Комбат Найтов

Жернова Победы: Антиблокада. Дробь! Не наблюдать!. Гнилое дерево: сборник

Серия «Коллекция. Военная фантастика»

Выпуск 16

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

Антиблокада

Внезапно наступила темнота, тело абсолютно меня не слушалось, было непонятно, что произошло, где я нахожусь и почему раздаются пулеметные очереди. Какой-то шум справа, но я не могу повернуть голову, она меня не слушается. Чьи-то руки коснулись меня и попытались разжать пальцы.

– Этот еще дышит! – послышался шепот. – Винтовку не отдает и веревку.

– Режь! – Меня перевернули на спину и потащили по земле небольшими рывками. Скорее всего, они ползут. Боль пронизывала все тело, но пошевелиться мне не удавалось. Длилось это довольно долго, затем, не очень аккуратно, меня втащили, скорее всего, в окоп, потому что на лицо упали небольшие комья земли.

– Товарищ комбриг! Группа погибла! Обнаружили одного живого и «языка». «Язык» ранен, но жив.

– Всех проверили?

– Да, всех. Восемь человек. Шестеро прикрывали отход двух человек с «языком». Дышал только этот. Но он без сознания. Немец – штурмбанфюрер.

– Посвети! Это лейтенант Иволгин, снайпер группы. А что за веревка в руке?

– Он немца на ней тащил.

– Еще дышит?

– Дышит, и пульс есть. Вот только руку не разжать.

– Несите так. А эсэсовца ко мне. Выполняйте, Миронов.

Два человека подхватили плащ-палатку и потащили меня по ходам сообщения. Затем переложили на носилки и довольно долго несли. Несколько раз ставили их на землю, отдыхали, неторопливо переговариваясь между собой. Покурив, продолжали свой путь. Погрузили на машину и около часа куда-то везли.

– Принимайте, товарищ лейтенант! Разведчик из осназ, из Москвы, лейтенант Иволгин.

– А документы?

– Какие документы, он с выхода. Все, что передали!

– Винтовку не отдает!

– Да, лейтенант наш, который его с нейтралки вытащил, тоже пытался ее забрать, но руку разжать не сумел. Комбриг из округа сказал, так несите.

– На стол! Ранений нет, опухоль чуть ниже затылка, видимо контузия. Кровь из левого уха – видимо, повреждена перепонка. Наденька, морфин!

Я почувствовал укол в левое предплечье, затем звуки стали отдаляться, перед глазами поплыли цветные пятна и полосы, сознание отключилось.

Очнулся от звуков взрывов, удалось открыть глаза. Чужое тело плохо слушалось, команды не проходили. Невысокий деревянный потолок, металлическая койка, резкий запах карболки, гноя и крови. Лежу на спине, во рту противная сухость, очень хочется пить. Сильно болит голова. Попробовал пошевелить пальцами рук и ног. Вроде получилось. Сильно затекли мышцы. Взрывы слышались все ближе и ближе, надо было приподняться, так как обстрел продолжался. Рядом кто-то сильно стонал. Удалось скинуть ноги с кровати и сесть. Неожиданно сильно закружилась голова, и я почувствовал рвотный позыв. Видимо, вчера чем-то сильно приложило.

– Ранбольной! Лежите! – послышался женский голос. У меня перед глазами появился белый халат, чьи-то руки положили меня обратно. Я что-то прохрипел, голоса не было совсем. Но, видимо, до женщины дошло, что я хочу пить, и она спустя несколько минут принесла эмалированную кружку с водой.

– Спасибо! – сказал я хриплым низким голосом, после того как выпил всю воду. – Еще, пожалуйста!

После этого я уснул, несмотря на продолжающийся вялый обстрел. Меня разбудили уже к обеду. Напротив, на табуретке сидел командир в форме РККА, с одиноким ромбом на петлицах.

– Как себя чувствуешь, лейтенант?

– Пить хочу.

– На тумбочке. – Он смотрел, как я пью, затем помог поставить кружку обратно.

– «Язык» ваш ценный, но сведения дал плохие. Я за тобой, здесь оставаться не стоит. Одевайся. Я пойду и оформлю бумаги, сейчас вернусь.

Я оделся, хотя мотало меня крепко, медсестра помогла надеть маскировочный костюм. Вернулся полковник с винтовкой СВТ, он расстегнул командирскую сумку и вытащил из нее пачку документов, перелистал, нашел какой-то и протянул мне.

– Положи в карман. До машины дойдешь?

– Не знаю.

– Сестренка, помогите ему.

Меня довели до машины, на заднем сиденье были старший лейтенант и эсэсовец. Меня посадили рядом с немцем. Машина тронулась. На выезде успел прочитать название деревни: Огонек. Через четыре километра въехали в Нарву. Значит, сорок первый год. За Кингисеппом свернули на Волосово. Несколько раз останавливались, пережидая появляющиеся немецкие самолеты. Через три часа приехали в Ленинград на Дворцовую. За время поездки нас трижды останавливали для проверки документов, и я успел заглянуть в командирскую книжку. Зовут теперь меня Иволгин Максим Петрович. Отдельная разведрота Ленинградского военного округа. Специальность: снайпер. Сегодня 5 августа 1941 года. Немца группа взяла под Раквере. Танкист. Все, что удалось услышать.

– Отвези лейтенанта в школу и возвращайся! – приказал комбриг водителю. Меня отвезли на Петровский остров, возле Большого Петровского моста в парке располагалась разведшкола ГРУ РККА. Водитель довел меня до медсанчасти, опять сделали какой-то укол, и я уснул. Разбудили ночью и попытались получить от меня сведения. Пришлось признаться, что ничего не помню. Что в голове осталась одна цифра: 08:00 07.08.1941. Дата и время начала наступления на участке Выру-Лаеквере. И что фашист ценный, надо обязательно довести. Группа осталась прикрывать отход. Письменные показания дать пока не могу, руки слушаются плохо.

– Ладно, Максим, отдыхай, лечись, – сказал незнакомый командир. Сон, несмотря на уколы, не шел. Ситуация паршивая: никакой остаточной памяти Максима Иволгина не наблюдается. Люди все незнакомые, ни имен, ни фамилий, никаких сведений. Утром меня повезли в город на улицу Маяковского и показывали какому-то профессору. Он стучал мне молоточком по ногам, заставлял следить за ним, рассматривал глаза через зеркало с дырочкой. Ему было много лет, вокруг него с придыханием крутилось множество ассистентов. Вердикт: ЧМТ, сотрясение мозга, амнезия, ограниченно годен в военное время.

– Товарищ профессор, рвота у меня закончилась, еще ночью. Пока ехали сюда, меня ни разу не тошнило. Пальцы на руках начали слушаться. Изображение в глазах больше не двоится. О каком ограничении идет речь? Я из разведки, у нас просто санаторий: постоянно чистый воздух, много солнца, много движений. Зарастет все, как на собаке. А память? Я помню все, что было в последние два дня, даже по часам. Рановато меня списывать.

– Вот что, ранбольной! С такими травмами не живут, как вы на ногах стоите – для меня это большой вопрос. Есть подозрение, что это посттравматический синдром. Как только он закончится, вы умрете.

– Ну, похоронят, если смогут. Сейчас не всем места в могилах хватает. Все чаще просто в воронках.

– Идите, молодой человек, вы просто не понимаете, что говорите.

– Напрасно, товарищ профессор, вы меня списываете. Я выкарабкался.

– Идите-идите, вы напрасно отнимаете у меня время.

Капитан, который меня сопровождал, вошел в кабинет нейрохирурга. Он пробыл там около десяти минут и вышел с пакетом каких-то бумаг.

– Поехали!

Привезли опять на Петровский, в медсанчасть. В обед приехал тот самый комбриг.

– Говорят, что ты все забыл и не придуриваешься?

– Да, товарищ комбриг.

– И меня не помнишь? Мы же с тобой с Финской знакомы.

– Нет, не помню. Но уже знаю, что вы Петр Петрович, вас так старший лейтенант в машине назвал. А водитель сказал вашу фамилию: Евстигнеев. Оперативная память у меня присутствует – с момента, как очнулся на нейтралке. – И я слово в слово передал все, что происходило.

– Ладно, Максим. Раз говоришь, что оклемаешься, остаешься в штате. Тем более что людей у нас почти не осталось. Стрелять не разучился?

– Не знаю, но пока громкие звуки вызывают боль в ухе. Не зажило еще.

– Хорошо, приводи себя в порядок, но больше недели дать не могу. Домой съезди.

– Я не помню, где это.

– Михайлов отвезет.

Меня привезли «домой» – это на «Ваське», на Декабристов, совсем рядом со школой. Дверь открыла соседка, она же дала ключи от комнаты. Все жители города выехали под Лугу и сейчас строят линию обороны, которой завтра не станет. Я просмотрел фотографии в альбоме, «свои» тетрадки, нашел дневник, который обрывался на поступлении в разведшколу РККА в 1938 году. Не очень много информации. Этого дома на острове Декабристов в нашем времени не существует. Не сохранился, не пережил войну. Там сейчас «сталинка» послевоенной постройки. Оставил письмо «родителям» через соседку: пожилую даму с замысловатой прической. Объяснил, что сильно контужен, поэтому изменился почерк. Я пешком пошел обратно в школу. С утра решил входить в обычный режим: подъем в 06:00, два часа физподготовки, дальше по расписанию школы. Через пять дней взял винтовку и пошел в тир. После выстрела немного отдавало болью в ушах. Тем не менее пристрелял винтовку, затем начал занятия по маскировке. Приехавший через семь дней после разговора Евстигнеев принял мой рапорт.

– Возьмешь группу курсантов, сформируй боеспособную группу для действий на участке новой госграницы. Положение в районе Выборга очень нестабильное. Авиацией прижимаем финнов к земле, но немцы вот-вот ее выбьют полностью. Тогда удержать границу не получится. Времени совсем нет, через три дня доложить о готовности.

И увез чертеж МОН-50, 90, 100 и 200 для немедленного внедрения в производство.

В группе десять пацанов 22-го года рождения. В армии с июня 41-го года. Готовил их лейтенант Никонов, который не вернулся с выхода две недели назад. Проверил физподготовку, отсеял двух человек, проверил огневую – еще одного. Один оказался неплохим радистом. Всех усадил шить «лешаки», готовить оружие, проверил минно-саперную подготовку. Вот и все, что успел сделать. Основное время уделил сигналам, умению тихо передвигаться в лесу.

Наградили меня медалью «За отвагу». Херня все это! Мне надо за линию идти, а не с кем! Бои идут на Сайменском канале: от 134-го километра вправо. У Иматры мы перешли ночью линию фронта. Леса здесь стриженые: разбиты на небольшие участки, с которых полностью вырублен подлесок. Более неудачного места для выброски хрен придумаешь! Шюцкор везде, сочувствие населения – минус бесконечность. Ночи светлые, все как на ладони. На острове Рапасало, в озере Иматра, минируем и взрываем шестнадцать «Юнкерсов-88», затем отходим через Рантамяки, вынося одного раненого – Васю Хромина, который нарвался на выстрел «кукушки». Пробито легкое слева, чуть выше сердца. Васек без сознания, мы отходим баронскими лесами. Здесь леса принадлежат самому Маннергейму, поэтому подлесок не убран на топливо, как в остальных местах. Плюс прошло несколько летних гроз, собаки сбились со следа. У 12-й заставы Выборгского погранотряда на восточном берегу озера Пукалюсярви мы вышли к своим. Восемьдесят километров по вражеским тылам, один из самых успешных рейдов: «двухсотых» нет, один «трехсотый». Все хорошо, но финны заняли Ляскеля. Одна из железных дорог до Петрозаводска уже обрезана! Евстигнеев перебросил группу туда. В районе Ляскеля бои идут за переправы через одноименную речку, текущую от озера Вяртсиля и одноименной погранзаставы к Ладоге. Здесь оборону держат пограничники и народные ополченцы из Сортавалы и других финских городов. Они знают, что их не пощадят.

– Лейтенант, пока жив хотя бы один красногвардеец, белофинны не пройдут! – заявил начальник обороны поселка Ляскеля Лехконнен. – Патронов дай!

Выделили ему один ДШК и восемь ящиков патронов к «трехлинейкам». Белобрысые ополченцы, взвалив ящики на плечо, степенно удалились в лес.

Короткий выход на разведку выявил слабое место финнов: имея качественно подготовленных пехотинцев-егерей, они оторвались от баз. Местность здесь горно-лесистая, самая настоящая тайга. Единственная дорога от границы. Мы рубанули по этой ниточке. Финны продержались два дня и начали отходить к Вяртсиля. У них стали кончаться боеприпасы. Но 22 августа нас перебрасывают под Тосно, с несвойственным разведке заданием: оседлать дорогу Москва – Ленинград и не пропустить танки через реку Тосно, взаимодействуя с 1-й дивизией НКВД и 5-й дивизией народного ополчения. Непосредственно в Тосно стояла 5-я ДНО – слабо обученная, плохо экипированная, но героическая дивизия. Плохо, что воевать не умела. Мы подорвали мосты, расположили в траншеях бронебойщиков и метателей «коктейля Молотова». Три «сорокопятки» распределили между МТС «Ушаки» и Тосно. Обратный скат дороги успели немного заминировать противопехотками. Немцы появились утром, двигаясь по шоссе. На мотоциклах подъехали к взорванному мосту. Я и мои ребята сняли их из СВТ. Вадим Коршунов забрал МГ из коляски. Через некоторое время взвод танков и до роты пехоты на бронетранспортерах SdKfz 251 появилось на опушке леса. Немцы остановились и вели наблюдение. Большое расстояние не позволяло нам открыть огонь. Один из танков решил спровоцировать наш огонь и ударил из орудия по домам в деревне Ушаки. Но огня наши не открывали. Больше всего немцев смущала небольшая рощица у дороги, сразу за околицей деревни. Они обрушили на нее огонь из танков и пулеметов. Под этот шумок я несколько раз выстрелил по офицерам и пулеметчикам из ПРТ S18-1100, некоторое количество которых, с оптическими прицелами, мы «реквизировали» у финнов. Один из бронетранспортеров загорелся. Солдаты попытались залечь на обратном скате, но взрыв «монки» оставил большую часть их на дороге. Откуда-то издалека ударила немецкая артиллерия, и огонь обрушился опять на пустую рощу. Взвод оттянулся назад, появились саперы, которые занялись дорогой и обратным скатом. Но мины мы выставляли на неизвлекаемость, поэтому повозиться немцам пришлось долго, плюс, как только они приблизились на дистанцию эффективного огня, по ним открыли огонь снайперы из трехлинеек. Лишь к середине дня немцы решились все-таки атаковать танками и мотопехотой наши порядки. Потеряв под огнем шесть машин и примерно роту солдат, они вскрыли наши позиции и начали методично обстреливать их артиллерией и из танков. Однако правофланговое орудие продолжало расстреливать появляющиеся немецкие танки, которые из леса выходили бортом к нему. Затем немцы прекратили атаку, и мы услышали бой левее, в районе Шапок. Там стояли пограничники 1-й дивизии НКВД. Мы произвели частичную перегруппировку, перебросив одно орудие и два ПТР на левый фланг, к Заречью. Но в тот день пограничники удержали Шапки. А по нам, абсолютно безнаказанно, начала работать немецкая авиация. Ни одной зенитки у нас не было. Но, выполняя совершенно несвойственную нам задачу, мы обеспечили связь между нами и штабом фронта. Женя Васильев постоянно отправлял и получал радиограммы. Мы расположили его в не совсем достроенном доте, вывели наружу антенну, и он обеспечивал связь.

Уже вечером подошел Ижорский батальон народного ополчения, подтянулись подразделения 61-й стрелковой дивизии, выведенной с Карельского перешейка, прибыло шестнадцать КВ-1, часть из которых ушла в Шапки через Ивановское. Ночью к нам приехал Ворошилов.

– Ну что, сынки, держимся?

– Нужно авиационное прикрытие, товарищ маршал. С утра нас выбомбят, 37-й танковый корпус зажат нами на дороге от Тосно до Любани. Требуется авиация.

– Показывай!

Я развернул карту и показал отметки по докладам командиров 1-й и 5-й дивизий.

– А здесь кто держит фронт, кто «Иволга»?

– Мы, товарищ маршал. Штаба 5-й ДНО уже нет. Здесь раненый командир 1-го полка этой дивизии, командир Ижорского батальона народного ополчения и я, командир разведгруппы отдельной разведроты округа лейтенант Иволгин. «Иволга» – это мой позывной. Правее нас штаб 61-й дивизии, левее – штаб 1-й дивизии НКВД. Но радиосвязь только у нас, поэтому все радиограммы отправляю от своего имени комбригу Евстигнееву. Мною предприняты следующие меры по обороне данного участка… – и я показал на карте всю дислокацию сил и средств. – Испытываем недостаток в артиллерии, зенитной артиллерии и авиационной поддержке.

– Пойдем, покажешь на месте.

Мы вышли из дота, и я повел его на наблюдательный пункт, показывая по дороге вкопанные танки, траншеи. Везде доносился звон лопат: «ижорцы» и танкисты зарывались в землю.

– Меня, товарищ маршал, беспокоит левый фланг – Шапки и Мга. И надо срочно занять Синявинские высоты. Причем крепко, с артиллерией и хорошей связью. А немцы сейчас рванут по рокадке к Киришам. Надо бы их у Тигоды задержать.

– Понял, давай обратно. Связь нужна! Где-то я тебя видел, лейтенант!

– Не знаю, товарищ маршал, может быть на Финской, но после контузии я этого не помню.

На КП маршал что-то долго диктовал своему шифровальщику, затем отправляли РДО и ждали квитанции. Мы пропустили сеанс связи из-за этого. Ворошилов поел из общего котла 5-й дивизии, поговорил с бойцами. В принципе, он политрук, а не командующий, но что есть, то есть. Спустя несколько часов он со своим кортежем уехал, а мы остались стоять у речки Тосно и напряженно прислушивались к бою на левом фланге, который не утихал, несмотря на ночь. Уже утром стало известно, что наши КВ-1 дали ночной бой 37-му танковому корпусу, подбили и повредили более сорока танков противника на повороте шоссе в Шапках. Утром 37-я бригада морской пехоты и отдельный артиллерийский полк заняли Синявинские высоты, но Волховская группа войск нашего фронта пропустила немцев через реку Тигоду, бои идут под Киришами. Из Волхова перебрасывается танковая бригада, но ни тяжелых, ни средних танков у нее нет. У немцев появилась возможность обойти с фланга 1-ю дивизию НКВД, уже основательно потрепанную в боях. От Кириш ко Мге ведут две дороги: шоссейная и узкоколейка. Я передал в штаб фронта информацию о критическом положении под Киришами. В этот момент наша авиация все-таки нанесла удар по шоссе в районе Георгиевской, Рябово и Шапок. На отходе наших бомбардировщиков основательно поклевали «мессеры». Около десяти машин было сбито. Затем последовала артподготовка по нашим позициям, и начался бой между нами и 37-м корпусом в районе Тосно. Я потерял еще трех человек из группы. В середине дня «СБ» нанесли удар в районе Кириш. Подоспевшая танковая бригада сумела вынудить немцев отойти за Тигоду. После этого бы взорван мост через нее. Образовался Любаньский выступ – любимая мозоль на Ленинградском фронте как немцев, так и наших. Обе стороны пытались использовать его в своих целях, однако тоненький ручеек Ижоры стал для них непреодолимым препятствием. Тяжелее всего приходилось в лесах у Форносово, куда немцы бросили 5-ю горнострелковую дивизию. Но и там к сентябрю ситуация стабилизировалась. Противники зарывались в землю, готовясь к штурму и обороне. К сожалению, в связи с острой потребностью в живой силе и технике, наши войска без особых боев оставили Карельский перешеек. Финны были остановлены в районе старого Карельского УР, в пяти – пятнадцати километрах от старой границы.

В начале сентября у немцев наметился успех в районе Кипени, и Кюхлер перебросил войска туда. Защищавшая Гостилицы 3-я ДНО не выдержала концентрированного удара немцев, и был сдан Петродворец. Немцы вышли к берегу Невской губы. В ночь на 6 сентября приказали оставить Васильева в распоряжении сводной группы, а самим прибыть в разведотдел фронта. «Самих» осталось четверо: сержанты Коршунов, Любимов, младший сержант Овечкин и я. Добирались на перекладных, хорошо, что до Обуховского завода шла машина. Оттуда за два часа дошли до Дворцовой. В городе полно патрулей, все доты и дзоты обитаемы, город готовится к штурму. Несмотря на ночь, множество людей работает, возводя опорные пункты обороны: разгружают мешки с песком и укладывают их вокруг огневых точек. На крышах много народу на случай воздушной тревоги. На месте нас доукомплектовали еще четырьмя курсантами школы, сообщили, что разведотдел переезжает в Смольный. Нас отправили в Урицк, теперешнее Лигово. Немцы атакуют Стрельну и Урицк. Задача: поддержать пехоту снайперским огнем, доставить радиста в штаб 3-й дивизии Народного ополчения. Машину, правда, выделили, но до места нас водитель не довез – проткнул скат, и мы бегом отправились на звуки выстрелов. Нашли полковника Котельникова, который отправил нас на восточную окраину Стрельны, к Орловскому пруду – требовалось взорвать железнодорожный и два автомобильных моста через Стрелку, помочь организовать оборону 2-му полку дивизии. Он придал нам взвод саперов для выполнения задачи. Мы погрузили взрывчатку на корму БТ-7 и двинулись к мосту на Петергофском шоссе. К утру закончили минирование мостов, оставили там по три сапера, сами разбежались по траншеям в поисках удобных позиций. Меня беспокоил левый фланг: Красносельское шоссе было не прикрыто, оттуда в любую минуту можно было ожидать флангового удара. Так оно и случилось. Немцы в лоб не пошли, а ударили от Горбунков и Горелова. Второй полк выстоял два часа, затем начал отход под давлением немецкого армейского корпуса. Мосты мы успели подорвать, нас прикрыли огнем из дзотов и двух капониров, и мы отошли к железной дороге. Там на насыпи держались шесть суток. Я в основном занимался отработкой взаимодействия снайперской группы, куда входили мои семь бойцов и шесть снайперов 2-го полка. У нас был очень сложный участок: поселок Володарского. Прямо напротив старинный особняк, который заняли немцы. Целых домов в поселке почти не осталось, но многочисленные подвалы немцы использовали как блиндажи. Здесь немцы могли накопиться и внезапно атаковать нас, поэтому мы создали несколько хорошо замаскированных позиций снайперов с пересекающимися секторами обстрела и отрепетировали очередность стрельбы по целям. Пока у немцев здесь был пехотный полк, было относительно спокойно. Несколько раз они нарывались на нашу работу, успокоились и больше не атаковали, но 18 сентября их сменили эсэсовцы из дивизии «Полицай». Мы обратили внимание на то, что изменился ритм «дежурных очередей». Я поднял бойцов, несмотря на то что рассвет еще не наступил. Снайпера расползлись по позициям. Расстояние до противника минимальное – сто пятьдесят – двести метров. Чтобы поддержать атаку, они поставили несколько пулеметов на крышу двухэтажного особняка. Дом основательно выгорел, как они там смогли поместиться – это загадка, но вояки они опытные. По свистку немцы открыли шквальный огонь в направлении наших позиций, но их пулеметы были сразу подавлены выстрелами с разных мест. Огонь полка уложил атакующих немцев в грязь, а мы начали работать: каждый выстрел шел с разных направлений. Самозарядных СВТ было десять, и четыре «мосинки». Через полторы минуты бой затих. Раздались свистки, обозначающие отход, но никто не двинулся с места. Зато раздались еще четыре выстрела с нашей стороны на звук по свисткам. Командир 3-го батальона вызвал артиллерию, и гаубицы нанесли несколько ударов по особняку. Ситуация под Урицком выравнялась: нас очень хорошо поддерживала артиллерия – каждый батальон имел две, а то и три батареи поддержки. Стоило немцам начать накапливаться для атаки, немедленно открывался артиллерийский огонь. Корректировщики находились в непосредственной близости от позиций немцев, и огонь был точен.

Фон Кюхлер, убедившись, что с ходу взять Ленинград с юго-запада он уже не сможет, перенес удары в район Пулково. Пятидесятый корпус генерала Линдемана двумя дивизиями (251-я и 253-я) попытался атаковать в том районе, но с помощью корабельной артиллерии был остановлен и там. Фронт остановился. Имеющихся у немцев сил и средств на дальнейшие действия по штурму города уже не хватало. Но основные бои развернулись в районе Киришей. Немцы начали перегруппировку, в этот момент о существовании роты разведки вспомнил Ворошилов. Нас собрали полностью, всех, кто еще остался. Получилось не так много, как хотелось бы – семнадцать человек, из них довоенного состава только трое. Но нам сказали, что еще восемь человек живы и работают в тылу у немцев и финнов, а двенадцать находятся в госпиталях. Поделились впечатлениями о последних боях, о том, что началась «большая снайперская война»: и у нас, и у немцев довольно большое количество снайперов, но по-разному организованных. Немцы используют снайперские команды, не подчиненные подразделениям, держащим оборону участка. Это у них вроде спорта. А у нас, с нашей легкой руки, в батальонах образованы снайперские группы, а в полках – антиснайперские. Такая организация позволяет успешно работать и подавлять активность снайперов противника. Как только на участке батальона появляются немецкие охотники, так батальонные группы усиливаются полковой группой, возглавляемой офицером, прошедшим подготовку на командира снайперской группы. В тридцатых годах такие курсы были весьма популярны среди красных командиров. Не все, конечно, могли стать выдающимися мастерами, для снайпинга талант требуется, но грамотно подготовить позиции, обучить хорошего стрелка искусству маскировки, правильным приемам и действиям в составе снайперской группы, после окончания таких курсов, было вполне по силам. Так что снайперское движение росло и ширилось, помогая нашим войскам удерживать позиции под Ленинградом. Но нам уже ставили другие задачи, основной стал «язык», причем «длинный». Однако штабные офицеры немцев довольно редко появлялись в пределах действий полковых разведчиков. Требовался глубокий поиск.

Нас разбили на две группы, одна ушла под Чудово, а моя пошла под Гатчину. Напрямую не пройти, пришлось переходить линию фронта у Тосно, а там, лесами и болотами, выдвинуться к железной дороге, ведущей в Псков. По агентурным данным, фон Лееб использовал железнодорожный транспорт для доставки донесений в штаб фон Кюхлера. Процедуру отправки такого курьера описал один из наших железнодорожников Псковского узла. Немцы гоняли небольшой состав: две платформы впереди с зенитками и пулеметами, паровоз, два пассажирских вагона и две платформы с зенитками сзади. Единственное место для засады – чуть южнее Химози. Мы вышли к месту засады, разминировали подходы к железной дороге, заложили мины, развесили на деревьях шесть МОН-200. Тем не менее диверсия не удалась. Лес западнее засады оказался набит немецкими войсками. Там находился большой склад боеприпасов, вокруг немцы наставили палаток, и здесь находился на переформировании полк эсэсовцев. По времени мы не успевали зачистить подорванный поезд. К тому же времени и возможности ждать его тоже не было. Вокруг постоянно ходили пешие патрули. Поэтому, оставив там двух подрывников, мы отошли на восточную опушку леса и ожидали их там. Взрывы прозвучали через полчаса, затем появились Дорохов и Кулаев. Они подорвали паровоз и разрядили монки по пассажирским и грузовым вагонам для перевозки личного состава.

Пройдя мимо Пустошки, мы углубились в лес, оттуда сообщили по радио о складе и дали его точные координаты. По дороге назад нашли еще два крупных склада и откорректировали огонь артиллерии по ним. Несмотря на относительную неудачу, настроение начальства было хорошим. Группа нанесла приличные потери противнику. Такие рейды я предпринимал в 1995–96 годах в Сербской Краине. Там у нас тоже было недостаточно сил для ведения полномасштабной войны, не было авиаприкрытия, как и здесь, не было нормальной связи, а подготовленные немцами и арабами наемники у «хорей» и «маслюков» были экипированы по самое не хочу новейшими средствами связи, датчиками объема, отличными снайперками.

Немцы располагались под Ленинградом по-хозяйски: окопы полного профиля, укрепленные деревом; строят много дотов и дзотов, активно минируют подходы к своим позициям. А у Ленфронта недостаток сил и средств, пополнение войск идет медленно, особенно мало авиации. Зато танки поступают прямо с трех заводов, правда, больше легкие Т-60 и Т-50, но и КВ поступают тоже. После сентябрьских боев на фронте относительное затишье. Все зарываются в землю, кипит работа у саперов и строителей. Самое лучшее время для разведки: ночью ведутся активные работы, поэтому шумно, противник сам себя обозначает. И вообще, немцы тихо себя вести не умеют: постоянно пускают ракеты, устраивают короткие перестрелки. Жаль, что хороших ночных оптических прицелов маловато – те несколько цейсовских прицелов, что сняли с противотанковых ружей, и еще пять немецких «маузеров», вытащенных нами с нейтралки. У них есть подсветка. Когда был в разведотделе фронта, то показал немецкий ночной прицел начарту:

– Там вот такая полуваттная лампочка, резистор и батарейка.

– У нас таких лампочек не выпускают, только двухваттные.

– Ну, пусть будет такая, уменьшить щель, чуть мощнее резистор. И выключатель на цевье. Нажал – осветил сетку, отпустил – погасил.

Но, несмотря на кажущуюся простоту, предложение не прошло, никто ничего делать не стал. Нам дали немного отдохнуть, я продолжал натаскивать группы захвата и прикрытия. После этого плотно запрягли на разведку в районе Киришей. Но у противника в этом районе не было танковых групп, поэтому через три выхода я сообщил Евстигнееву, что мы напрасно теряем здесь время, необходимо начинать поиск значительно восточнее.

– Почему, лейтенант?

– Фон Лееб не будет ломиться через плотную оборону, будет искать дыру. Мне кажется, что он нанесет удар в районе Тихвина, с задачей выйти на Свирь и соединиться с финнами. Удар надо ожидать в районе Малой и Большой Вишер. А вот откуда фон Лееб ударит – от Новгорода и Белой Горы или от Чудово – вот это и надо выяснить.

– Ну, пробуй. Погода стоит плохая, надежды на авиацию никакой нет. Седьмая армия отходит, оставлен Петрозаводск, финны идут к Повенцу. Отдельные отряды финнов вышли к Свири. Я предупрежу разведку 4-й и 52-й армий о том, что вы будете действовать в их расположении. Начинайте с Белой Горы. Найдите танки фон Лееба.

Два первых выхода ничего не дали: немецких танков у Новгорода не было. Успели сделать еще один выход в районе Чудово. Там танков тоже не было. Доложился в штаб фронта. Утром 16 ноября немцы удачно форсировали Волхов – чуть ниже Чудово в районе старого моста в Селищах. Были остановлены возле Большой Вишеры, но ударили во фланг позиций 52-й армии в районе Грузино, смяли 846-й стрелковый полк и силами двух дивизий заняли Грузино. Ударной танковой группы у немцев не оказалось. Действовали пехотные части при массированной поддержке авиацией. Используя шоссе Чудово – Тихвин, немцы попытались нанести стремительный удар, сконцентрировав большое количество пехоты на узком участке фронта. Однако фланговый удар 128-го отдельного танкового батальона на танках КВ-1 и Т-50, при поддержке резервного полка 4-й отдельной армии, задержал их наступление на Тихвин в районе Будогощи. Танкистам удалось отрезать тыловые части немецких дивизий и дать время на передислокацию частей 52-й армии в район боевых действий. Ранний снег и мороз задержали немецкую авиацию, поэтому ВВС Северо-Западного и Ленинградского фронтов успело нанести чувствительный удар по вытянутым вдоль дороги немецким дивизиям. Немцы начали отход, сил и средств у нашего фронта не хватило, чтобы полностью уничтожить эти две дивизии. Немцы отошли обратно за Волхов. Части 52-й армии сумели создать несколько плацдармов на левом берегу Волхова, но удержать три из них не смогли. Остался один – у поселка Водосье, всего в двух километрах от Чудово, в развалинах фарфорового завода.

По возвращении состоялся разговор с начальником разведки фронта, его интересовало, почему немцы предприняли такую глупую и неподготовленную операцию по захвату Тихвина.

– Они считают, что уже победили! Мы взяли немецкого майора, так он сидит связанный на снегу и пытается меня вербовать! Дескать, война уже проиграна, тебе зачтется, что ты меня выпустишь! Пришлось немного проредить ему зубы, чтобы осознал ситуацию, что это для него война кончилась, а у нас еще все впереди.

– Не убил?

– Нет, конечно! Но после этого он заговорил. Распелся, не остановить было. Так что списали нас немцы со счетов. И еще, товарищ генерал-майор, похоже, что служба охраны тыла мышей не ловит. У немцев были точные данные о наших частях на участке прорыва.

– Да там почти никого не осталось! Надо усиливать, но пока людей не дают, все резервы идут под Москву.

– Нам бы только ночь простоять да день продержаться…

– Вот и займитесь наведением порядка в ближайших тылах. Заодно отдохнете!

За счет «отдыха» потеряли трех человек. В районе Шапок обнаружили немецкую разведгруппу, которая сдаваться не собиралась, приняв ночной бой у Нестеровского озера. Они вызвали артподдержку, один из снарядов зацепил сразу троих наших. Их унтера взял сам. Здоровенный нахальный немец, получив «ура микадзуки гэри» по челюсти и пропустив «аси-барай» под правую ногу, тряс головой и требовал врача. Отвечать на вопросы он отказался. Но меня интересовала цель выхода, а не его настроение, поэтому пришлось слегка поработать с его пальцами. Этот козел потерял сознание. Нашатырь в нос – и снова вопрос, поигрывая ваткой перед его носом. Отказ! «Сетей-ути» одновременно и по глазам, и по носу, и по верхней губе. После того как очухался, он заговорил. Немцы готовят удар на Мгу. Группа послана разведать возможность обхода по нашему левому флангу. Он – «старый наци», лично знаком с Гитлером, Борманом, еще по «пивному путчу». Обещает после победы найти меня и лично поджарить на вертеле.

– Если не сдохнешь в лагере, заходи! В качестве груши ты мне понравился.

До начала наступления под Москвой оставалось десять дней, а там станет полегче. Нам бы только не упустить то преимущество – перед тем 41-м годом: не дать замкнуть кольцо блокады вокруг города. Здесь, на участке Тосно – Шапки – Кириши, в Любаньском выступе, решается судьба полутора миллионов человек. Пока две ветки железной дороги у нас в руках, угрозы голода нет. Генерал Евстигнеев постоянно напоминает Ворошилову о ситуации в районе Шапок и Киришей. Есть шанс удержать позиции. Закопались мы глубоко, на Синявинских высотах наша артиллерия, которая своим огнем господствует над местностью. Ворошилов и его зам Говоров освоились, перестали пороть горячку и целенаправленно укрепляют оборону города.

Немцы не успели начать возню у Шапок: первого декабря наши объявили о начале общего наступления под Москвой, на пять суток раньше, чем это было в той истории. По всей видимости, изменения в ситуации под Ленинградом оказывают такое воздействие. И еще отличие: до Ростова немцы не дошли. Они форсировали Миус, на четыре дня захватили часть Таганрога, но дальше Самбека не прошли, первого декабря первая танковая армия отошла за Миус. У нас тоже есть подвижки: ликвидировали плацдармы финнов на левом берегу Свири. Настроение в войсках поднялось, но причина успехов – распутица и резкое снижение активности авиации немцев – осталась за кадром. Плюс Ворошилов уехал в Москву, а оттуда на юг. В середине декабря нас сняли с фронта на переформировку.

Почему-то поселили не в разведшколе, а за городом, в Янино, причем разбросали по домам по пять человек, уплотнив колхозников. Старшина тут же стал самым популярным человеком: у него был керосин. Колхоз богатый: молочная ферма, много овощей, разносолов. Одно плохо – много картофельного и свекольного самогона. В первый же вечер, с подачи председателя, который собрал короткий митинг в клубе, сдвинули столы и устроили застолье в честь защитников Родины. Причем стервец утверждал, что выполняет ответственное партийное задание – обеспечивает отдых разведчиков Ленфронта! Ближе к ночи мои кобели разбрелись по всей деревне, хрен найдешь, кроме тех, кто упал в салат еще в клубе! Этих разбирали сами женщины и уводили к себе. Меня тоже попыталась прижать грудью какая-то девица, все старалась подлить мне самогон, ибо не бывает некрасивых женщин. Но что-то остановило меня, с ней идти я отказался и пошел в отведенную хату. Там хозяйка, пожилая женщина в кацавейке, постелила мне. Никто из командиров больше не появился. Я проверил взвод: троих не было, остальные были на месте, пьяные, но спали. А утром меня разбудили приехавшие Евстигнеев и новый командующий Говоров. Сыграли «тревогу». На построение выскочило только двадцать два человека из пятидесяти семи. Командира роты Захарченко вообще не нашли, его увезли ночевать в Новосергиевку. Командир он был условный, что-то вроде старшины, участия в разработке операций никогда не принимал, занимался нашим размещением, снабжением и кормежкой, но это он делал хорошо, в остальные вещи нос не совал, лишним кубиком не давил. Трусоват был, не без того, но не всем же быть героями. Свое дело он знал, никому в роте не мешал. Подвели его обещанная командованием расслабуха да горилка. Днем, когда он вернулся на розвальнях в Янино, его уже ждало три человека из комендантской роты комфронта. Больше мы его не видели. А на меня свалились его обязанности. Роту пополнили, но уже не курсантами разведшкол, а батальонными и полковыми разведчиками. Численность довели до штатной: сто двадцать шесть человек. Пришлось помотаться по складам, выбивая снаряжение, радиостанции, вооружение. Организовали обучение вновь прибывших. Вечерами, правда, продолжались мелкие пьянки, но не до поросячьего визга, как случилось в первый день. Счетовод, которая в первый день глаз на меня положила, добилась своего. Ко мне подошел председатель колхоза и сказал, что нашел помещение под штаб, которым «случайно» оказался ее дом. Мне выделили целую комнату: большой начальник! Девчонка оказалась довольно молоденькой, вышла замуж перед самой войной, лодка, на которой служил ее муж сигнальщиком, не вернулась из боевого похода в августе. Девушка окончила техникум перед войной, муж – старшина-сверхсрочник, жить бы да жить, а тут война. За ужином она все это выложила, а ночью забралась ко мне в кровать, вся дрожа от нетерпения.

– Я вдовая, мне можно! – сказала она, забирая все свое. – И я ребеночка хочу.

Оставшиеся пять ночей она использовала на всю катушку. Женщины тонко чувствовали, что после войны все будет по-другому. Старую жизнь и старые принципы сожрал огненный вихрь. При расставании сухо поцеловала в губы:

– Если вспомнишь и будешь жив, возвращайся. Адрес знаешь.

Мы погрузились в зеленые вагоны: сорок человек, шесть лошадей – и через белую снежную мглу медленно поползли к Будогощи. Оттуда пешим маршем через лес в Вишеру, там опять в поезд, потом автомашинами, оставляя по группе в каждой деревне от Крестцов до Бронницы, прибыли на стык Ленинградского и Северо-Западного фронтов. Задача: глубокая разведка восточного берега озера Ильмень до Ловати или Старой Руссы. Третий взвод ведет разведку в сторону Новгорода, от Мясного Бора влево. Знаменитые места! Сколько тут костей по лесам валяется! И мои кости, пожалуй, будут искать «черные следопыты» в далеких девяностых. Лакомый кусок: планшетка с картой, СВТ с немецким прицелом, самодел, новенький MG-42 с двумя новыми полными коробками, ТТ и «снежный лешак» – редкость, на вес золота. Три группы погибли на нейтралке в районе Мясного Бора, повел группу сам. Удачненько! Взяли толстого жирного подполковника, а на отходе маленький осколок немецкой мины пробил голень, зацепив какой-то нерв. Нога повисла плетью. В группе три человека, двоих не вытащить.

– Уходите, я прикрою.

– Командир, ну его нах этого немца!

– Я приказываю, уходите! Доставить живым!

Разорвал индпакет, сделал восьмерку, затянул жгутом ногу. Сзади, метрах в трехстах, немецкие траншеи, оттуда бьют три пулемета и минометная батарея. И около роты преследует нашу группу. Подвижности почти нет – опираясь на пулемет, допрыгал до небольшой канавы. Все, здесь. Даю две короткие по офицеру.

Туман. Вместе с дымом последнего боя

Туман над травой, что растет под тобою,

Туман застилает летящих коней,

В высоте, в небесах.

Туман. Может быть, это все только снится,

Но кони над домом твоим, будто птицы,

Летят, отражаясь в распахнутых в небо глазах[1].

Семь минут отыграл, но сейчас накроют минометами. Опять прыгаю с пулеметом вместо костыля. Успел отпрыгать метров на двадцать, скатился в старую ячейку. Переждал налет, и снова короткими по пулеметчикам в траншеях.

Ветер. Унесет твой голос

Ветер. К той, что лучше всех на свете,

К той, что ждет тебя давно.

Месяц. Над тобою светит

Месяц, и над нею тот же месяц

Улыбается в окно.

Туман. Вместе с дымом последнего боя

Туман над травой, что растет под тобою,

Туман застилает летящих коней,

В высоте, в небесах

Туман. Может быть, это все только снится,

Но кони над домом твоим, будто птицы,

Летят, отражаясь в распахнутых в небо глазах.

Еще одиннадцать минут удержал егерей, теперь мои успеют, но не повезло, зацепило еще раз. В глазах сплошные тени, а немцы начали наступать снова. Бью по теням короткими. Сейчас кончится вторая коробка.

А за спиной маленький худенький татарин Алиллюлин, забросив толстого борова-немца в траншею, не переведя дыхания, выскочил на бруствер:

– Мужики! Там наш командир, раненый, отход прикрывает! Батальон! За Родину! За Сталина! В атаку! Вперед!

И ведь поднял! Батальон кондовых замшелых сибиряков поднял в атаку своим тонким мальчишеским фальцетом. Выволокли меня из-под Мясного Бора. Тащили волоком на плащ-палатке, били головой о пеньки и неровности, но вытащили. Пришлось отдать в батальон здоровенную бутыль самогона из Янино.

До боли знакомая 2-я хирургия Первого ВМОЛГ, проспект Газа, д. 2. Я здесь уже лежал дважды, но в другом времени. Почти ничего не изменилось, только проводку наружную убрали и вместо пластмассовых коробок «Каштана» сейчас висят круглые громкоговорители с метрономом. Когда идет обстрел района, метроном начинает стучать чаще. Немцы стреляют по порту довольно часто. Кормят паршиво: манная каша, слегка подкрашенная консервированным молоком, рыбные котлеты с мерзлой картошкой. Мне не повезло, врачи в медсанбате не смогли извлечь осколок из голени, поэтому отправили меня сюда. В палате двенадцать человек, хорошо, что нет никого с ожогами и у всех легкие ранения. В соседней палате стоит такой стон, что у нас слышно. Здесь осколок удалили, но пока я «лежачий» из-за ноги. Вторая дырка сквозная в плечо, чуть в стороне от сердца. Там все в порядке, жизненно важные органы не задеты. К ноге стала возвращаться чувствительность, начал шевелить пальцами. Валяться скучно. Но еще недельку придется потерпеть, пока швы не снимут. У меня сегодня были гости из Янино, кто-то из наших, видимо, поддерживает связь с кем-то там. Приехали председатель колхоза Краев, счетовод Люба, у которой я жил в конце ноября, и еще какая-то женщина, я ее не помню – ни как зовут, ни кто такая. Они привезли продукты в госпиталь, и мне прихватили немного. Валентин Иванович втихаря сунул свой противный самогон, а Люба со второй женщиной оставили два больших кулька с пирожками с картошкой и с творогом. Все, взяли надо мной шефство. Что ни говори, в моем положении это приятно. Люба посетовала, что часто приезжать не сможет, но постарается забрать к себе на поправку, как переведут в выздоравливающие. Что-то не нравится мне такая забота! Но я промолчал, полагая, что война сама все расставит по местам. За внимание и заботу, конечно, поблагодарил. Свидания с ранеными здесь короткие, поэтому через пять-семь минут гостей вывели из комнаты медсестры. Разделили между теми, кому можно, пирожки, а молоко у нас отобрали кипятиться. Пускай сами теперь пьют эту гадость! Терпеть не могу кипяченое! Поэтому заставили всей палатой выпить мой стакан санитарку Фросю. Пайки в Ленинграде, хоть и нет блокады, совсем маленькие. Ну, а вечером, под большим секретом (полишинеля), распили председательский самогон, уже после отбоя. На десять человек получилось совсем по чуть-чуть. Двоим дали только понюхать, им совсем пока нельзя из-за ранений в живот. Через шесть дней сняли швы, я добрался до телефона и дозвонился Евстигнееву, попросил забрать меня отсюда, ибо от тоски сдохну. Через два дня меня выписали на долечивание при медсанчасти разведотдела. И я вернулся в роту.

Официальное положение «выздоравливающий» имело свои плюсы: впервые появилось немного времени только для себя. Ротой фактически командовали майор Карпов, начальник оперативного отдела разведуправления фронта, и лейтенант Любимов, окончивший разведшколу в прошлом году, один из трех, оставшихся в живых и в строю, членов моей первой группы. Еще пятеро живы, но в роту не вернулись: либо еще в госпиталях, либо попали в другие части после них. Живем в Родочах, километрах в двадцати от линии фронта. Маленькая деревушка в одну улицу, базируемся в церкви, переделанной под клуб. В леса и в деревни вокруг начали прибывать стрелковые части 2-й ударной, бывшей 26-й, армии Соколова в составе одной стрелковой дивизии, восьми стрелковых бригад, семи лыжных батальонов, двух артиллерийских полков и двух отдельных танковых батальонов.

На второй день неожиданно приехал Евстигнеев.

– Дай посмотрю! Живой? Двигаться можешь?

Мне заканчивала делать перевязку новая санинструктор роты Женечка Артемьева.

– Ходить? Да!

– А ехать?

– Далеко?

– В Фальково!

– Семьдесят километров? А зачем?

– Там штаб Соколова.

– Интересно! Армия здесь, а штаб там!

– Что-то ты больно разговорился! Поехали, у меня приказ Говорова обеспечить разведданными Соколова. Ты понадобишься.

– Есть!

– На, «шпалы», прикрути! Вот два приказа: старый, еще сентябрьский, и новый. Отдай писарю, пусть впишет, и побыстрее. Времени нет.

Писарь сидел в соседней комнате, а Женечка быстро заменила четыре кубика на две шпалы. Надел новенький, густо пахнущий овчиной, белый монгольский полушубок – старшина где-то надыбал взамен изуродованного ватника. Надел портупею с ТТ, командирскую сумку с ротными картами.

– Охрана будет, или своих взять? Машина есть.

– Бери!

Дежурный по роте поднял отделение бойцов, и мы тронулись. Ехали долго, генерал вначале что-то мне говорил, потом задремал. Сказывается постоянный недосып. На дороге потряхивало, разнылось плечо… В общем, в Фальково я приехал основательно заведенным. На таком расстоянии от участка боевых действий управление войсками будет однозначно потеряно в первые же минуты боя. Слава богу, ждать генерал-лейтенанта Соколова не пришлось, наоборот, он и генерал Визжилин ждали нас.

– Задерживаться изволите, Петр Петрович! – громогласно заявил Соколов. Затянутый в старую двухременную портупею устаревшего образца и с маузером на боку, он напоминал сошедшего с картинки начальника губернского ЧК. Коим и был на самом деле.

– Да вот, узнал, что капитан Иволгин, мои глаза и уши, вышел из госпиталя, поэтому заехал к нему, чтобы вас познакомить с общей картиной на той стороне Волхова.

Карты Визжилина еще не были подняты, а до начала наступления восемь суток. В Генеральном штабе им была поставлена задача форсировать Волхов, взять Чудово и Лугу, действуя совместно с частями 52-й и 59-й армий. Взаимодействие с армиями еще не налажено.

Я доставал из сумки карты и отчеты роты и диктовал трем штабным координаты разведанных целей, а генералы пили чай и о чем-то беседовали. Часа через три мы закончили подъем карт участка, и, совершенно неожиданно, меня попросил выйти генерал Соколов.

– Товарищ генерал!

– Я генерал-лейтенант! Обращайтесь по уставу!

– Товарищ генерал-лейтенант! Я – командир роты фронтовой разведки. Роте эти сведения обошлись в сорок восемь разведчиков убитыми и ранеными, а это не бойцы-первогодки, как у вас. С этой местностью вы незнакомы, это не Гульча и не Ош, это – Мясной Бор. Здесь на «ура» не возьмешь! Ваша армия концентрируется на участке, напротив которого сильнейшие оборонительные позиции немцев, и 38-й корпус резерва фон Лееба на левом фланге, о котором ваши штабные даже не спросили. Вас пустят вот в эти болота и там отрежут. Два батальона «тридцатьчетверок» вас не спасут.

Разъяренный генерал начал выхватывать маузер, но на его пути встал Петр Петрович.

– Убери! Я специально ездил за ним! Другой тебе этого не скажет, Гриша! Только этот. Он тут каждый кустик знает!

– Разрешите, я продолжу докладывать обстановку, товарищ генерал-лейтенант?

– Гульчу и Ош откуда знаешь? – переводя дух, спросил Соколов.

– Был знаком с сыном вашего предшественника там и с его вдовой. Так что мы знакомы заочно, Григорий Григорьевич.

– Ругала меня?

– Почему? Хвалила. Но говорила, что склонен принимать непродуманные и скоропалительные решения. И пренебрегает разведкой.

– А где сейчас Евгения Владимировна?

– Где-то в Питере, служит заряжающим зенитного орудия.

– Это как? Она же была начальником штаба погранокруга?

– Уволилась из органов в тридцать четвертом, почти сразу после гибели Василия Николаевича. Служит добровольцем.

– Хорошо, капитан, выйдите на минутку, продолжим через несколько минут.

– Есть! – Я повернулся и вышел из комнаты.

– Петр Петрович, вы его давно знаете?

– С Финской. Надежный мужик, думающий и удачливый. Не смотрите, что молодой. Ворошилов и Говоров его очень ценят. Пусть выскажется, решение все равно за вами.

– Капитан! Докладывайте!

Я разбил фронт армии на четыре участка: от Бронницы до Подберезья, от Подберезья до Мясного Бора, от Мясного Бора до Полисти, и до Чудово. Дал характеристику берегов Волхова и притоков, толщину льда, характеристику грунтов на местах возможных переправ, основные и запасные позиции немцев, сектора обстрела дзотов, и показал, что основной линией обороны является насыпь железной дороги, а не береговые укрепления. Но участок между двумя линиями обороны во многих местах минирован, в тылу у немцев находится рокадная дорога, по которой они могут быстро перебрасывать войска. На сегодняшний день у немцев значительное численное и качественное преимущество в авиации, хотя и ограниченное морозами. В войсках 2-й армии не созданы штурмовые и снайперские группы, при атаке в лоб возможны значительные потери, артиллерии явно недостаточно для прорыва эшелонированной и укрепленной линии обороны.

– Что предлагаешь?

– У нас в Краснофарфоровской плацдарм. Немцы отошли за Кересть и еще не достроили окончательно новую линию обороны. Оттуда до Чудова – два километра. За оставшиеся дни подвезти к плацдарму бревна, а оба танковых батальона сосредоточить в лесу за Грузино. Есть шесть немецких противотанковых ружей с ночными прицелами и довольно точное знание огневых точек немцев в этом районе. Предлагаю ударить ночью танковым десантом по кратчайшему расстоянию до Чудово и срезать первым ударом Любаньский выступ. С потерей Чудово вся ветка железной дороги станет немцам не нужна. А части возле Полисти будут демонстрировать готовность к форсированию и атаке, но начнут только тогда, когда будет обозначен успех у Чудово.

– А как же Луга?

– Дорога к ней идет от Сырково. Взять Новгород атакой через Волхов практически невозможно, у нас очень мало артиллерии. А действуя с двух сторон – и со стороны Чудова, и со стороны Волхова – мы последовательно возьмем все УРы, которые подготовили немцы. Смещаясь вправо, мы усилим группировку войсками 54-й армии и, может быть, усилим артподготовку за счет ее орудий. Это задача максимум, а минимумом будет полное или частичное блокирование частей 30-го корпуса на Любаньском выступе. И ликвидация угрозы захвата Мги. Пока все держится за счет стойкой обороны Шапок, Тосно и Тигоды. Но узел не в Любани, а в Чудово и Зуево. Уберем эти угрозы – удержим Шапки. Пока у нас преимущество в танках, его и надо использовать.

– А что, толково! Кое-что подправить, согласовать… И можно действовать, – высказал свое мнение начальник штаба генерал-майор Визжилин. – Сил и средств у нас маловато, фронт нам мало чем может помочь. А в этом случае наносим фланговые удары, где концентрации войск должно хватить.

– Товарищ генерал! Немцев в лесах за дорогой почти нет, только патрули. Сильно забирать в ту сторону нет надобности, как и отрываться от дороги на Новгород. Можете учесть при планировании. И, как только захватим Чудово, надо будет переместить гаубичный полк к Полисти. Оттуда можно будет поддерживать наших в Чудово и не давать перебрасывать подкрепления по двум дорогам. Примерно вот в эту точку! – и я показал на середину дороги от Грузино к Селищам.

Дальше разговор продолжил начштаба, выясняя для себя отдельные моменты по различным участкам. Часа через два они связались с Говоровым по ВЧ и передали ему свои предложения, запросив дополнительно артиллерийские снаряды и разрешение задействовать части 54-й армии, особенно ее артиллерии. Собственно, 2-я ударная и на корпус-то не набирала, а ей предстояло сражаться с двумя немецкими корпусами, которые еще и зарылись в землю по самое не хочу. Но вместо того чтобы свести все три прибывающие армии в один кулак, Ставка распорядилась по-другому. Жаль, что Говоров не смог настоять на этом.

Мы вышли из штаба армии вместе с Евстигнеевым. Прощаясь, он забрал у меня документы из сумки.

– Чем ты его так успокоил? Я думал, что сейчас стрельба начнется!

– Из-за него погиб комиссар ОГПУ под Ошом: он поверил ложному донесению, без команды поднял маневренный эскадрон, увел его в пустое ущелье, а комиссар был вынужден идти на встречу с агентом только с шестью верховыми. Басмачи всех восьмерых – комиссара, шесть пограничников и агента – разорвали лошадьми и разбросали по местности.

– Ну что ж! Значит, помнит и переживает! И это хорошо. А то ходит мнение его снять с армии. А так ты ему напомнил о вреде поспешности, будет действовать осторожнее и без бессмысленных кавалерийских наскоков.

– Петр Петрович! Вы бы порекомендовали Говорову заставить его поменять дислокацию штаба. Потеряют управление еще до боя.

– Да-да, конечно. Вот что, Максим, завтра проскочи по разведотделам 52-й и 59-й, посмотри там обстановку и проверь соответствие разведданных. Своих направь на правый фланг к Водосью, пусть обживаются и понаблюдают. Но без шума!

– Есть! Но меня в 59-й не знают.

– Я позвоню туда. Ну, бывай! Выздоравливай быстрее! Работы много. Первое наступление!

Назад возвращался в кабине грузовика, трясло еще больше, началось небольшое кровотечение из выходного отверстия. Женечка разверещалась, что требуется в санбат, а мужики обещали пригнать «хорьх».

«Инспекционная поездка» показала, что связь между армиями практически отсутствует, о чем и было доложено непосредственно Говорову, потому что Евстигнеев где-то отсутствовал. Пятьдесят девятая армия не успевала развернуться к моменту начала операции, а это была основная сила: шесть дивизий и шесть лыжных батальонов, два артиллерийских дивизиона и дивизион катюш, и еще два батальона танков. Штаб армии находился еще дальше от фронта. Дивизии были полнокровными, укомплектованными в Сибирских округах. Но бойцов буквально замордовали на земляных работах, на строительстве Череповецкого укрепрайона. Кто там бывал, наверняка помнит, какие там болота! И вот, с колес, им предстояло штурмовать добротные немецкие УРы. Я доложил о неготовности обеих армий к наступлению, как в Ленинград, так и в Москву, в ГРУ Генштаба. И, естественно, оказался самым виноватым из всех. Вызвали на совещание в Малую Вишеру, в штаб 52-й армии. Совещание проводил прилетевший Ворошилов. На совещании меня поддержал только генерал-лейтенант Клыков, это его армия удерживала этот рубеж в течение всей осени 41-го года. Его 111-я дивизия держала единственный плацдарм на том берегу Волхова. Остальные начали орать, что я дезинформировал ГРУ Генштаба, что у них все готово, и они с легкостью возьмут Новгород, Чудово и Лугу. Евстигнеева и Говорова не было, они задерживались. Тучи над моею головой сгущались. Я посмотрел на Ворошилова, тот делал вид, что не узнает меня, а может быть, и действительно не помнил. Генерал Галанин задал провокационный вопрос, кто поручил мне совать свой нос куда не следует.

– Вечером 29 декабря, после совещания во второй Ударной армии, это распоряжение мне отдано начальником разведки фронта генерал-майором Евстигнеевым, в чьем непосредственном подчинении я и нахожусь.

Тут встал Ворошилов и стукнул кулаком по столу:

– Вы понимаете, капитан, что Ставка дала указания начать операцию 5 января, что Красная Армия наступает по всему фронту, что товарищ Сталин объявил всему советскому народу, что 42-й год станет годом окончательной Победы над фашизмом?

– Да, товарищ маршал. Именно поэтому я и доложил то, что увидел.

– Вы паникер! Идите! В вашем особом мнении здесь не нуждаются!

– Есть! – я развернулся и в этот момент прозвучало: – Капитан! Вы ранены? – пришлось опять поворачиваться.

– Да, товарищ маршал, на разведвыходе, под Мясным Бором, двенадцать дней назад.

– Где я вас видел?

– Под Тосно, и на Финской.

– Садитесь, вы не паникер, я знаю. Докладывайте, почему пришли к таким выводам.

В этот момент появились генералы Говоров и Евстигнеев. Разговор вернулся в нормальное русло. Повезло, что промокла гимнастерка. Говоров, Петр Петрович и Клыков смогли убедить Ворошилова перенести начало операции на три дня – так, чтобы основная ударная сила успела сосредоточиться, осмотреться, отдохнуть, накопить боеприпасы. Атака с ходу на подготовленные позиции противника успеха бы не имела. Ворошилов согласился, что без захвата Чудово у нас ничего не получится. Правда, пришлось напомнить ему, что пока не вытащили на прямую наводку 152-мм орудия и не разрушили «Мильонный», у нас ничего не получалось. Немцы знают, что опыта штурма укрепленных районов у нас нет. Еще раз выслушал свои предложения по штурму Чудово, но уже из уст генерал-лейтенанта Говорова. Несколько раз давал уточняющие сведения по различным участкам фронта. Ворошилов связался с Москвой со Сталиным. Обстановку портил доклад Северо-Западного фронта о готовности начать наступление именно 5 января на всем фронте. Я, правда, несколько раз упомянул в своих докладах, что у фон Лееба только один корпус в резерве – 38-й, находящийся под Новгородом, а Северо-Западный фронт начнет операцию против сил фон Лееба. На Северо-Западном фронте долговременных сооружений у противника нет, фон Лееб вынужден считать, что наступление там для него более опасно, и начнет маневр резервом туда, и если мы дадим паузу, то так и произойдет. Нам выгодно начать на несколько дней позже. Возвратившийся от ВЧ Ворошилов сказал, что Верховный согласился перенести дату на 8 января.

После совещания меня отругал Говоров за то, что я зашел на совещание без них.

– Молодой, горячий! Расстреляли бы, как котенка!

– Я не заходил, стоял у штаба 52-й, оттуда вышел корпусной комиссар Диброва из 59-й и приказал войти на совещание.

– Услать бы тебя куда-нибудь! Если пойдет что-то не так, из тебя козла отпущения сделают! Ложись в госпиталь!

– Не поможет, товарищ генерал! Я лучше в роте.

– Что у тебя плечо-то кровит?

– Трясет по дороге, а кожа тонкая, рвется.

– Ладно, езжай к себе, не будем больше дергать. Все внимание правому флангу и плацдарму!

Дурацкая ситуация: вроде бы сделал все правильно, но меня фактически отстранили от работы – сиди в роте и лечись. Ходить и вправду больно, ездить – тоже тяжело. В роте почти никого нет, все в разных местах, работают, а я на связи. Веду бумажки, собираю отчеты, передаю сведения туда-сюда, принимаю пополнение. Новый год хотя бы провели без осложнений. С плацдарма приехал Костя Любимов, рассказал о том, что творится под Чудово.

– Как там немцы?

– Сидят тихонечко. В трех местах сделали еще НП, я их нанес на карту и передал в 54-ю. Возьмите себе тоже, товарищ капитан.

– А вот у Полисти они зашевелились… Вчера взорвали еще четыре котлована под дзоты. Ночью ведут какие-то работы, днем тихо.

Пятого ударил Северо-Западный фронт. Седьмого наблюдатели доложили о проходе в сторону Новгорода двух больших колонн автомашин, часть из которых тащила пушки. Я доложил Евстигнееву.

Попросил разрешения вечером выехать в район плацдарма.

– Неймется? Ну, хорошо, разрешаю!

Наступление назначено на четыре утра 8 января. От Дубцов дорога оказалась забитой техникой и войсками, в Мелехово оставил машину, дальше на лыжах. Идем ввосьмером, прижимаясь к кромке леса, примерно в трех километрах отсюда – немцы. К 02:30 добрались на плацдарм через Грузино. Только что на нейтралку пошли саперы. Группа Любимова уже на местах, я нашел только радиста группы. Сам с тремя бойцами занял позицию в развалинах завода. Радист шепотом дает целеуказания. Я знаками отвечаю, что вижу или не вижу цели. Пока у немцев тихо: равномерно пускают ракеты, иногда тарахтят пулеметы. Составляю карточку огня, расставляя веточки-ориентиры. Кто-то постучал по валенку, я отмахнулся: не мешай! Повторили постукивание. Пришлось оставить наблюдение и повернуться. Здесь Федюнинский и Соколов. Я пальцем показал, что «Тихо! Мешаете! Потом». Отстали. По шорохам понимаю, что они пристроились левее и тоже наблюдают. Командармы на передке! Совсем не дело. Начали возвращаться саперы. Сзади возник легкий шум: разбирают бревна. До начала семь минут. Я держу на прицеле пулеметчика. Далековато, правда. Ровно в четыре прозвучало шесть выстрелов залпом из бронебоек. «Моего» пулеметчика закрыло разрывом 20-мм снаряда, зато чуть левее ожил другой пулемет. Послал туда три пули – заткнулся, пошли саперы с бревнами, а за спиной раздался громкий вой моторов и лязганье гусениц. В этот момент ударила артиллерия. На довольно узком участке встали столбы разрывов. Ожил дзот слева, но по нему ударили из бронебоек. Мимо бегут саперы с бревнами: настилают ледовую переправу. Немцы пока не отвечают: все их батареи находятся под обстрелом. Слева заговорила еще одна наша батарея, но куда она бьет, мне не видно. Мимо пошли танки, артиллерия перенесла огонь влево и вправо. Теперь максимальное внимание. Открыл огонь по появившимся целям, рядом ведут огонь многие снайперы, поэтому кто и по кому бьет, совсем непонятно, но голова колонны уже на другом берегу. На танках десант, каждый танк тащит за собой волокуши. Пошли лыжные батальоны, где-то за береговой чертой начался сильный бой. Я встал и подошел к тому месту, где устроились Федюнинский и Соколов.

– Капитан Иволгин! Работу закончил! – прокричал на ухо Федюнинскому. Тот с размаху ударил меня по раненому плечу. – Е-П-РСТ!!!

– Что такое?

– У него там дырка! – послышался голос Соколова.

– Извини, капитан! Танки ворвались в Чудово! Я на радостях! – А у меня круги разноцветные перед глазами мелькают. Меня посадили на битый кирпич, дали глотнуть спирта. Малость полегчало.

– Вот донесение! Давай, капитан, дуй отсюда в Грузино, там Ворошилов и Говоров, передай им, – приказал Соколов.

Взял бойцов, лыжи, и мы побежали назад. На НП в Грузино передал записку полковнику Усманову, из комендантской роты, дальше меня не пустили, сумел пробиться к своему радисту и передал новость Евстигнееву. Пройти к оставленной машине не было никакой возможности: войска прямым потоком хлынули на переправу. Интересно было наблюдать за перемещением одного батальона: он, видимо, был составлен из курсантов какого-то училища или курсов. Несколько гармонистов лихо растягивали свои гармони, весь батальон громко пел строевую:

Калина, раз-два-три, малина,

Чернявая дивчина

В саду ягоды рвала!

Ехали они не на свадьбу, а под Чудово, и вернутся далеко не все, но демонстрировали полное пренебрежение к смерти, чем и сильна русская армия. Залихватский пересвист еще долго слышался в районе переправы.

Но взять Чудово и удержать его – это совершенно разные задачи! Утром завыли «лапотники»-пикировщики. Малочисленные зенитки и два звена «Яков» 522 ИАП, 2-й Ударной не смогли остановить первую волну «Ю-87»: на месте переправ вспухли бомбовые разрывы, в воздух полетели бревна, лед, вода. Но четыре танковых батальона двух армий и остатки танков 54-й армии были уже на том берегу Керести, а немцы не смогли договориться ни с Санкт-Николаусом, ни с Вайнахтсманном. Пришел только Румпкнехт, а с ним разговаривать бесполезно, он выпорол всех непослушных! Сам Санкт-Николаус, видимо, перебрал и отлеживался с больной головой. Везде господствовал наш дедушка Мороз: минус 27 днем и до минус 37 ночью, и восемь саперных батальонов четырех армий. Тут же вмораживались бревна, через полчаса после бомбежки переправы восстанавливались сами. На левый берег Волхова продолжали поступать войска и их снабжение. Плюс удалось договориться с Ворошиловым, к которому я все-таки попал, чтобы не снимали зенитные орудия, брошенные немцами в ночном бою до полного израсходования боеприпасов к ним, благо что немцы заготовили их много. В первый же день наши взяли Зуево, и части 30-го корпуса севернее Кировской дороги оказались в техническом окружении. Любань упорно держалась, а командование армиями начало разворачивать войска на юго-запад. Насколько я понял Говорова, это распоряжение Ворошилова, а не его. Нельзя ослаблять давление на Любань! Попытался найти Ворошилова, но его нет возле Грузино. Последний раз его видели в окружении командования 59-й армии. Скорее всего, они уволокли его к себе, в Неболчи, это почти в 170 километрах от фронта. Ну да, там не стреляют. Поехал к Соколову и Федюнинскому в Киришах, по дороге остановил танк подполковника Рудого из 122-й танковой бригады 54-й армии. Он получил приказание: переправиться в Чудово и «развивать наступление на Новгород». Порядок получения приказа был нарушен, вместо подписи Федюнинского или Говорова стоит «несуществующая» подпись Ворошилова. Радиограмма подписана им. Рудый знал меня лично, поэтому обещал, что после переправы уйдет на правый фланг, к Зуево, и там будет ждать указаний Говорова или Федюнинского. В Киришах было все командование Ленфронта, кроме Ворошилова. Я доложился, мне рукой показали, что все, жди указаний. Минут сорок вслушиваюсь в местный дурдом, в который превращается всякий штаб атакующей армии. А тут еще и фронтовые! Решался вопрос об ударе от Шапок силами 4-й армии, и разносили Новикова и Журавлева за их неспособность противостоять немецким бомбардировщикам. «Летуны» оправдывались, что недополучили технику и людей, а немцы усилили давление на Ленинград. Дескать, вынуждены держать основные силы истребительной авиации там. Если они и там так действуют – точно по часам барражируют на малой высоте, затем отходят по топливу, а в этот момент появляется противник. Наносит без помех удар и отходит. Тут вновь появляются наши истребители. Линию фронта они стараются не пересекать. Подъехал мой старшина с ночным уловом: привез донесения и отчеты групп, захваченные документы, протоколы допросов. У немцев сменился командующий группы армий. На повышение пошел фон Кюхлер, Лееб подал прошение об отставке. На участке по-прежнему действует 30-й армейский корпус, но зафиксировано появление танковой группы в Луге. Плохо, что Комарицкий прервал передачу из-под Луги.

– Передай Любимову, пусть переместит пару групп к шоссе Луга – Любань и минирует его противотанковыми минами. Держи расписку! Свободен.

Тронул за рукав Евстигнеева:

– Петр Петрович, свежие данные!

– Что там?

– Появились танки под Лугой, смещен фон Лееб.

– Это не наша заслуга: Северо-Западный фронт ворвался в Старую Руссу, окружив 2-й армейский корпус 16-й армии. Нет, конечно, потеря Чудово тоже не подарок, но нам здорово напортил Ворошилов: из разговора со Сталиным стало известно, что он давал еще неделю на подготовку удара. А сейчас Ворошилов требует повернуть на юг и силами трех армий двигаться на Новгород для соединения с войсками Северо-Западного фронта. Стой здесь, я доложу, – на ухо сказал мне Евстигнеев и пошел к командующему с донесениями. Через некоторое время Говоров знаком приказал мне подойти.

– Сведения верны?

– Да, но группа прервала передачу – видимо, обнаружена. Я приказал еще двум группам оседлать шоссе.

– Молодцы! Что там за история с «хорьхом»?

– Еще до наступления мои ребята припрятали для меня «хорьх» в лесу, чтобы рану не бередил по дороге. После того как освободили Чудово, сходили за ним и пригнали в Грузино, а там кто-то из Политотдела 59-й хотел его забрать. Повздорили и связали троих.

– Где машина?

– Здесь, я на ней приехал.

– Буржуй! Заживет плечо, мне отдашь! А пока – катайся. Это тебе за танки у Луги! Но предупреди бойцов, что в последний раз драки устраивали! Больше прикрывать не буду!

На самом деле не первый и, наверное, не последний раз Говоров прощает моим ухарям многое. За пьянку в Янино пострадал только ротный. Был бы на месте – и сам бы остался в роте. И про несдачу трофейного оружия знает, и о наличии у нас комплектов немецкого обмундирования, немецких радиостанций. И то, что у нас отрабатываются строевые приемы немецкой армии – все он знает. Машина Говорову не досталась: через две недели у Ям-Тесово ее опознают как машину похищенного оберст-лейтенанта фельджандармерии. Будет бой, в котором погибнет чудесный парень Костя Любимов.

Говоров, получив данные о танках, сосредоточил имеющиеся в его распоряжении танки на подступах к Любани, принял встречный бой, и, потеряв семь машин, танковая группа ворвалась в Любань. Наконец доукомплектовали и довооружили 59-ю армию, и она усилила уже потрепанные батальоны на Чудовском плацдарме. Двадцать пятого января перешла в наступление 4-я армия от Погостья и Жарка. Подрезанный до самой Болотницы Любаньский выступ создал большие трудности со снабжением 30-го АК немцев, и в ночь на двадцать восьмое корпус, бросив тяжелое вооружение, лесами начал отход за линию железной дороги Ленинград – Москва. На линию Лисино – Тарасово – Еглино – Спасская Полисть. Минимальное расстояние между фронтом и железкой было три километра. В этот момент появились люди Кагановича, восстановили мост через Волхов, и в газете «Правда» был опубликован репортаж из поезда «Красная стрела».

Я наконец избавился от ежедневных перевязок, и у моих бойцов закончился период относительного безделья. Начались обычные ежедневные занятия: бег, лыжи, стрельба, рукопашка, тактика, вождение нашей и немецкой техники, немецкий язык, строевая по двум уставам, диверсионное и радиодело. Качественно поменялся состав роты – людей, прошедших спецшколы, практически не осталось. Пополнение приходит очень слабо подготовленным, отощавшим, без наработанных навыков владения оружием. Это в кино «про войну» в разведку берут прямо из строев, а в период затишья разведчики специализируются на употреблении самогона и беготне по бабам. Фактически они отдыхают на выходах, а остальное время учатся, отрабатывают до автоматизма все приемы. Экзаменатор у них строгий – баба с косой. Поговорил на эту тему с Евстигнеевым.

– Товарищ генерал, очень слабое пополнение: курс молодого бойца, и все. И радисток-девчонок насовали целых шесть штук. Нагрузка на радиста на выходе больше, чем на бойца. Больше трех иметь в роте не могу, а комплектовать группы некем!

– Потерпи! Будет тебе пополнение! В первых числах марта делаем выпуск в школе. Пока обходись тем, что есть. То, что девчат много, это даже хорошо в свете выполнения нового задания. Северо-Западный просит поработать в районе Пскова. Оттуда немцы снабжают 2-й армейский корпус по воздуху. Требуется обеспечить диверсии на аэродромах противника и вскрыть расположение средств ПВО для наших ночных бомбардировщиков. Готовь роту. Заедешь в отдел, получишь задание.

Первой группой туда пошла группа Любимова, но машину мы подобрали неудачную. Несмотря на эсэсовскую форму и хорошо сделанные документы, группа была вынуждена принять бой у Ям-Тесово, потеряла машину и двух человек. К Пскову не дошла. Костя последнее время ухаживал за Женей Артемьевой, хотел жениться на ней. У меня спрашивал, не собираюсь ли я приударить за Женей. Женечка перевязывала меня каждый день. Я его заверил, что никаких намерений у меня нет, и он, счастливый, удалился. И вот теперь надо идти и говорить ей, что Кости больше нет. Женя улыбнулась моему приходу.

– Здравствуйте, товарищ капитан! Нужна перевязка?

– Нет, Женя. Костя погиб.

– Я знаю, уже прибегали девчонки из взвода связи. Очень жаль, хороший разведчик был. Но у нас ничего не было, товарищ капитан. И я не совсем понимаю, почему даже вы мне об этом говорите. То, что он иногда приходил в санчасть, и его было не выгнать? Это все, что нас связывало, товарищ капитан. Я ему говорила, что люблю другого человека, но он меня и слушать не хотел.

– Извините, Женечка! Не знал.

– Да, вы невнимательны. Это правда, что вся рота уходит на задание, а я остаюсь здесь?

– Да, правда. У вас нет выполненных прыжков с парашютом, поэтому вы останетесь в расположении.

– Это не так, товарищ капитан! У меня шесть прыжков, удостоверение лежит дома на Международном. Я пойду с ротой.

– Хорошо, тогда с сегодняшнего дня на занятия. Необходимо сдать бег на лыжах, стрельбу и полосу препятствий.

– Есть, товарищ капитан! Спасибо!

– Не за что. Выход очень тяжелый, особенно для первого раза.

– Я справлюсь!

– Хорошо, до свидания.

Через день приступили к укладке парашютов. Задание было очень сложным: произвести диверсию на аэродроме Псков-Южный, сжечь максимальное количество транспортных самолетов и обеспечить наведение авиации дальнего действия на этот аэродром. Ближайший партизанский отряд – в 80 км от аэродрома. Здесь, у нас на плацу, крутится секретарь Ленинградского обкома Никитин, он командир партизанского движения в области. Для него тоже укладываем почти пятьдесят грузовых парашютов и набиваем сотню мешков и грузовых контейнеров. По сравнению с современной техникой, есть очень существенные отличия: радистов хотят бросать отдельно от раций. Пришлось ругаться с начальником ПДС и показывать крепление радиостанций под парашютистом. Мне не хватало только потерять «Телефункены» и «Северки». Следующий день провели на морозе, на аэродроме в Крестцах. Вроде ничего не забыли, но люди замерзли. Наконец начали погрузку на С-47 и ДС-3. В самолетах тоже холодно, но хоть ветер не дует. Фронт пересекаем между Старой Руссой и Шимском. Через тридцать минут дали команду приготовиться. Судя по выражению лица военфельдшера Артемьевой, про шесть прыжков она соврала. Перестегнул ее последней. Но вышли все, никого не пришлось выбрасывать. Внизу темень, и только пять костров показывают площадку приземления. Развязал страховку МП-40, изготовился для стрельбы с воздуха. Приземление было мягким – много снега. Надо искать контейнеры с лыжами. Еще в воздухе нашел глазами парашют Жени, после приземления забросил свой парашют в сумку и пошел ей помочь. У нее разбита губа, ударилась при приземлении.

– Соврала, что шесть прыжков?

– Соврала, не успела я выполнить прыжки, война началась. А так училась в аэроклубе.

– Ноги целы?

– Вроде бы целы. Гудят только.

– Автомат к бою! И пошли.

«Десантник три минуты орел, а остальное время лошадь!» – гласит народная мудрость. Идем, сгибаясь под тяжестью парашютов и снаряжения, по рыхлому глубокому снегу. Где-то через четыреста метров раздалась команда: «Стой, ни с места! Пароль!»

– Выхухоль, отзыв!

– Бобер! Проходи!

Наконец-то розвальни и хоть какая-то тропа. По дороге подобрали еще восемь бойцов, подъехали к кострам.

– Где командир?

– А вы кто?

– Командир роты, позывной «Иволга».

– Здесь побудьте, – ответил возничий, встал и пошел к группе людей у центрального костра. Вернулся оттуда в сопровождении четырех человек. Один из них, невысокий человек в ушанке со скуластым лицом, запросил пароль.

– Куница, отзыв!

– Воробей. Здравствуйте! Капитан Герман, командир 3-й бригады.

– Капитан Иволгин, командир роты разведки.

– Вы к нам?

– Нет, товарищ капитан, у нас отдельное задание. Поможете собрать мешки и контейнеры? Там и вам гостинцы.

– Да, конечно, но с утра уже.

– Лучше сейчас, немцы с воздуха могут заметить парашюты.

– Немцев рядом нет, они сюда и не суются. Сейчас соберем ваших людей и то, что сможем, а с утра отправим людей на поиски остального. Так что поехали, капитан, в лагерь, здесь останутся люди встречать оставшихся.

– Одну минуту, найду кого-нибудь из своих командиров. Рота! Становись!

Белые маскхалаты зашевелились и быстро построились.

– Командирам взводов доложить о наличии людей. Первый взвод!

– Командира еще нет, в строю двадцать семь человек, отсутствуют девять, помкомвзвода старшина Силантьев!

– Есть! Второй взвод!

– Тридцать шесть по списку, тридцать шесть в строю, товарищ капитан. Комвзвода лейтенант Овечкин!

– Молодец, Саша. Третий взвод!

– По списку тридцать шесть, в строю тридцать пять, нет красноармейца Панфилова. Комвзвода старший лейтенант Коршунов.

– Взвод связи!

– По списку двадцать четыре, в строю восемнадцать, помкомвзвода сержант Андрейченко.

– Минометный взвод!

– По списку сорок два, в строю восемнадцать, товарищ командир. Командир взвода лейтенант Таланов.

– Ищите своих людей и технику. Василий! – сказал я подошедшему старшему политруку Сарову. – Остаешься за меня, собрать людей и грузы. Приступайте! Андреев! За мной! – приказал я своему ординарцу. Приданные десантники из 3-го воздушно-десантного корпуса задерживают роту, но без них наша операция невыполнима.

Вместе с Германом и еще двумя его людьми забираемся в розвальни, возничий щелкнул вожжами, лошадка довольно шустро зашевелила ногами. Минут через пятнадцать мы были возле землянок в лесу. В землянке хорошо натоплено, но после того как я снял «лешак», возникла легкая пауза. Под «лешаком» была форма немецкого танкиста: короткая меховая куртка, черного цвета галифе. Под курткой такого же цвета мундир с погонами гаупмана. Из куртки я достал письмо Никитина для Германа, тот разорвал конверт, отдал бумажку шифровальщику, а сам начал читать письмо.

– Приказано оказать вам всяческую помощь, товарищ капитан. Как вас зовут, кстати? Меня – Саша.

– Максим.

– Так куда вы собрались, Максим?

– Псков-Южный.

– Ни хрена себе! Одной ротой?

– Меньше, остальные прикрывают.

– Там такая охрана, за десять километров от аэродрома начинают проверять все.

– Здесь где-нибудь есть танковая часть немцев или ремонтные мастерские?

– В Черехе стоят, аэродром прикрывают, и на станции их много. И у немцев еще один аэродром, в Острове.

– Это не наша цель. Где-нибудь машина есть?

– Нет, нам без надобности.

– Плохо. Будем искать.

Где-то спустя час-полтора в землянку вошел политрук Саров и доложился, что рота собрана, погиб один человек – напоролся на горелое дерево. Двое получили переломы ног. В том числе командир первого взвода Мельник.

– Куда поместили людей?

– В трехстах метрах отсюда землянка в виде барака, все там. Раненые отдельно через две землянки.

– Саша, я пойду, посмотрю, что и как. И покормить людей надо. Не объедим?

– Нет, продовольствия много, мы отсюда через фронт обозы посылаем.

– Как попасть в Псков?

– Проще всего по железке из Порхова или Дна. Но как вы объясните, как вы попали туда? Гарнизоны там совсем маленькие, все друг друга знают. Железная дорога Дедовичи – Дно полностью принадлежит нам. Немцев в Дедовичах нет, мы их уничтожили. Но по периметру нашей партизанской республики усиленные гарнизоны немцев. Никого не пропускают. Вырваться из этого кольца довольно сложно, Максим.

– А это что за ручеек? – я показал на карте речку среди озер и болот.

– Приток Черехи. Немцев там нет, так как местность болотистая, безлюдная.

– А по дороге восточнее вас немцы ездят?

– Колоннами – да. Поодиночке – нет.

– А вот эта дорога?

– Заминирована и нами, и немцами.

– Отлично, а дорога Порхов – Остров?

– Активно используется. Много постов фельджандармов, через каждые четыреста метров и чаще, в пределах прямой видимости. Но ночью их снимают.

– То есть если дать вот такого круголя, то выйти в район аэродрома скрытно можно.

– Чисто теоретически, Максим, наверное, можно. Практически – не пробовали.

– Андреев, Павлик, позови Коршунова.

– Я мигом, товарищ капитан!

Он появился минуты через три вместе с Вадимом. Вадим тер заспанное лицо и поеживался от утреннего холода.

– Проснулся? Смотри сюда! Через два часа отправишь группу вместе с Рыбальченко привязать на карту Псков-Южный. Место базирования группы – Крестовский лес. Наблюдаете с деревьев, пусть захватят с собой и зеленые, и белые «лешаки». Из леса на связь не выходить, могут быть пеленгаторы. Вот такой вот маршрут движения. Местные говорят, что до шоссе можно двигаться и днем, от шоссе и далее только ночью и заметая следы. Кто пойдет с Рыбальченко?

– Федоскин, Андреев, Котин, Алиллюлин, Карасев и Мурзоев. Старшим – Гордей.

– Пусть возьмут запасную пару лыж и мази побольше. Кто радистом, и сколько их.

– Все умеют работать на ключе, шифровать могут трое.

– Поднимай людей! Будут готовы – позови.

Через два часа группа ушла к Пскову. Меня окликнула Артемьева:

– Товарищ капитан! У Мельника сложный оскольчатый перелом. Надо бы его отправить в госпиталь.

– Пока такой возможности нет. Я поговорю с командованием партизан об этом. Как он?

– Пока под наркозом, но я не уверена, что смогу в этих условиях сохранить ему ногу. Осколок я приложила к месту перелома, но…

– Что делать, Женечка.

– И еще, здесь много больных и раненых.

– Наши медикаменты не трать. Неизвестно, как все сложится.

Через трое суток получили первую РДО от группы Гордея. Они вышли в район, подтвердили, что проход возможен группами по тридцать – сорок человек. Занимаются наблюдением за объектом и устанавливают систему охраны аэродрома. Определились с местами дневок и местом сосредоточения.

– Все, Саша, мы готовы и сегодня уходим.

– Возьмите трех лошадей с санями, легче боеприпасы для минометов тащить. Если что, отходите сюда.

– Это вряд ли, Саша. Мы на хвосте карателей потащим. Сюда нам нельзя будет.

– Ты прав, но если оторветесь, выходите сюда. У нас есть коридор на нашу сторону. Твоих раненых ближайшим обозом отправим в тыл. Присядем!

Потом построили бригаду и роту, прочитали приказ, рота прошла перед строем бригады, встала на лыжи и углубилась в лес. Повзводно вышли к Кебскому лесу, остановившись на дневку в семи километрах от группы Гордея. День прошел относительно спокойно. Беспокоили только взлетающие самолеты с аэродрома. Нас в лесу ждала половина группы во главе с командиром. Укрывшись под разлапистой елью, мы разрабатывали операцию.

Немцы окружили аэродром двумя рядами колючей проволоки, между рядами ходят патрули с собаками. Гордей и Алиллюлин уже были на аэродроме с юго-западной стороны. Кое-где ветром снег выдуло, есть возможность пройти не оставляя следов, но присыпая полосу кайенской смесью. Имеющихся пяти арбалетов хватит, чтобы снять часовых у стоянок, складов с бомбами и топливохранилища. Самый большой склад расположен между двумя батареями МЗА, поэтому недоступен. Главное бензохранилище находится справа от Крестовского леса в одном километре. Начинать требуется с него. Иначе нас сомнут те части, которые находятся возле него. Двое радистов ушли назад и, перейдя шоссе, отработали со штабом фронта. Через полчаса там началась облава. Радистки назад к нам не возвращались, ушли лесами в сторону Порхова, уводя за собой облаву. Ночью рота построилась, сняв маскхалаты, и пешим строем прошла по грунтовой дороге к Крестовскому лесу. Там все надели «лешаки», подготовили площадки для восьми БМ-37, а группы минирования ушли на юг. Время тянулось просто немыслимо долго, наконец раздался условный щелчок на связи. Все готово к началу. Дал ответный щелчок. Пока тихо. Через полчаса завыли сирены воздушной тревоги, а радист доложил о приеме двойного щелчка от обеих групп, они отходят. В момент, когда зажглись прожекторы и заработали немецкие зенитки, минометчики двумя стволами начали обстреливать бензохранилище, а остальные ударили по стоянкам самолетов. Раздался мощный взрыв, и вспыхнули оба бензохранилища, затем загремели мощные взрывы бомб – очень сильный первый взрыв и потом большая серия мелких. И одновременно с этим раздались взрывы бомб, сброшенных с самолетов. За пять минут мы расстреляли весь запас мин, подорвали минометы и начали отход. Третий взвод оставил два заслона, а остальные рванули к кромке спасительного леса. Самолеты АДД заходили на огонь и продолжали сбрасывать бомбы различного калибра. Рота втянулась в лес, пересекла Кебь и начала забирать севернее. Я остановил часть второго взвода, чтобы дождаться группу подрывников. Прошло двадцать минут, мы услышали звуки боя в районе деревни севернее Крестовского леса. Бил МГ-34, видимо, кто-то прикрывал группы. Еще через десять минут подбежали двадцать пять человек подрывников и бойцов третьего взвода.

– Мурзоев остался прикрывать, товарищ капитан. Его зацепило осколком.

– Вперед! Догоняем роту!

Догнали роту, я дал команду остановиться.

– Командиры взводов ко мне!

Подъехали все.

– На север нам нельзя, на шоссе нас ждут, туда ушли наши девушки. Двигаемся вдоль Черехи. Двигаться с максимальной скоростью. Старшина Дементьев! Вы – замыкающий, возьмите себе пулеметчика из 3-го взвода. Все, вперед, привал через два часа!

За два часа прошли двадцать восемь километров. Ребята вырезали два полицейских пункта. Здесь уже не до сантиментов. Дорогу форсировали без осложнений. Отошли от нее еще восемь километров, легли на привал и дневку, так как начали летать «шторьхи». Оторвались от берега Черехи, залегли вдоль шоссе в трех километрах. Шесть человек послали замести лыжню. В восьми километрах от нас хороший густой лес, но туда днем не дойти. Потом шоссе Остров – Порхов. Зарылись в снег, мерзнем, но лежим. Через пять часов выдвинул разведку к бору. Там немцы. Много. Пошли назад на юго-запад. Западнее Островки удалось форсировать шоссе. Лесами вошли в Партизанский край. Еще сорок километров, и мы у Германа! Но утром нас обнаруживает «шторьх». Мы его сбиваем, но поздно. Связались с Евстигнеевым, а он со штабом партизанского движения. Дали волну Германа. Его отряд в тридцать пяти километрах, а наш арьегард уже сдерживает эсэсовцев. Двадцать добровольцев остаются на заслоне, а мы рванули к озерам полным ходом. Сзади наших штурмуют «мессеры» и «лапотники». Два часа слышались звуки выстрелов. Потом все стихло. Вроде оторвались, дал людям возможность поесть. Много обмороженных. Скорость движения упала до восьми километров в час. Наконец ночью раздается:

– Стой, кто идет! Пароль!

Вышли!

– Максим! Здравствуй! Потери большие?

– Привет, Саша! Огромные! Тридцать один человек.

– Двадцать три, Максим. Пятеро в первой бригаде у Литвинова, девчонки во второй. Возможности отдохнуть нет. У меня обоз уходит на ту сторону. Уходите вместе с ним. Командование передало благодарность: двадцать две тысячи тонн бензина, шестьдесят шесть «юнкерсов» сожжено на аэродроме. Будешь в наших краях, заглядывай, Максим! Всегда будем рады!

Про себя подумал: «Будете у нас на Колыме…»

– В общем, так, капитан! Приказано оставить четырех радисток и четыре станции у меня, остальным выходить вместе с обозом. Заодно избавишь меня от его охраны. Начальник обоза Игнатьев, он постоянно ходит туда-сюда. Слушай его. У него десять ходок. Давай, успехов! И на посошок и легкий ход ноги. Вздрогнули, разведка!

Как единственная девушка в роте все восемь суток Женечка Артемьева ехала в розвальнях вместе со мной и Игнатьевым. Спала со мной под одним полушубком. Смешно морщила носик, когда ее будили. Разговаривала со мной во сне. Самое смешное случилось после выхода. Уже в Родочах она пришла доложить об обмороженных. Я принял доклад, а потом приобнял ее, спросив, почему она такая серьезная. Она скинула мою руку и совершенно серьезным голосом заявила:

– Товарищ капитан! Так себя ведут с совершенно близким человеком. Я повода для такой фамильярности не давала! Хотите, чтобы я стала вашей женой? Я – согласна. А в ППЖ я не гожусь! Этого не будет! – и подобрала нижнюю губу.

Я смотрел на нее и понимал, что от моего ответа сейчас зависит все.

– А сельсовет открыт?

Женя покраснела до ушей. Ответа у нее не было.

– Вы – согласны?

– Ищи председателя.

– Хорошо, сейчас найду. – Она повернулась к выходу.

– Постой, Женя, мне помнится, что ты говорила что-то о каком-то любимом тобой человеке, из-за которого ты отказала Косте.

– Говорила! – ответила она, повернув голову. – Есть такой! И он только что согласился стать моим мужем. Пошла искать председателя, а то вдруг передумает! Ищите свидетелей, товарищ капитан! – улыбнулась она.

Сельсовет был открыт, но председателя не было, его жена через полчаса задала мне сакраментальный вопрос: хочу ли я взять в жены гражданку Артемьеву, Евгению Николаевну. Объяснять что-то пожилой женщине, только что заметившей, что последнее время она регистрирует только смерти, поэтому долго искавшей бланк свидетельства о браке, было довольно глупо. Я посмотрел на Женечку и увидел, как она напряглась. Мой личный опыт в браке был довольно неудачным: мы развелись с бывшей спустя три года. Больше на эти эксперименты я не шел. Но это было в другом мире, где совместить службу в ГРУ с нормальными условиями жизни жены было невозможно. В конце концов она уехала домой, в Питер, а я уехал «за речку». В этой жизни человек не согласился оставаться в относительной безопасности и уюте, предпочел пойти вместе до конца. И я ответил: «Да!» Вместо того чтобы поцеловаться, Женечка уткнулась мне в плечо и заплакала.

– Женечка, ты что?

– Я до последнего момента была уверена, что что-нибудь произойдет, и это останется только в моих мечтах. Ты же никогда не обращал на меня внимания.

– Я не мог злоупотреблять своим служебным положением.

– Дурачок! Всю меня измучил!

На свадьбе, которую замутили наши и сельские, занимался самым глупым для жениха делом: рассматривал невесту. Она права, я – невнимательный. Рослая, где-то 176–178 – это очень высокая по местным меркам. Несмотря на то что у нее на ногах обычные офицерские хромовые сапоги, почти без каблуков, она на голову или больше выше всех женщин в Родочах. Для меня это нормально, я из другого времени, у нас женщины выше. Здесь средний рост чуть больше 155. Мужиков таких тоже не много: средний рост где-то 168–170. У нас в роте довольно много высоких и крупных парней, но сюда их отбирают. Волосы русые, прямые. Лицо крупное, характерное для жительниц Псковской и Новгородской областей. Пробор посередине превращает лицо в правильный овал. Правильный ровный и красивый нос, и довольно крупные, чуть припухшие губы. Крупные голубые глаза с длинными ресницами. Очень длинные ноги и длинные тонкие пальцы на руках. Они запомнились еще тогда, когда она делала перевязки. Прикосновения были мягкими и осторожными. Боль старалась не причинять. Отмачивала присохшие повязки перекисью. Слегка округлый подбородок. Остальное скрыто х/б, и мало чего можно разглядеть. Только, что бюст довольно большой. Взгляд слегка влажный, теплый, выражение глаз доброе. Наметилась и первая проблема: жить нам негде. Рота живет в церкви. Для «девочек» занавесили несколько коек с правой стороны. Радисты заняли единственную келью. «Начальство», семь человек, живет за занавесками слева. Остальные спят на двухъярусных койках, стоящих в четыре ряда, повзводно. На входе – тумбочка дневального и несколько тумбочек для сапожных щеток и ваксы. Запах стоит соответствующий. Свадьбу мы справляли в «клубе», бывшем коровнике, куда из церкви перетащили кинопроектор. Там жена Ивана «Стакановича», вечно пьяного председателя колхоза, обратила его внимание на то обстоятельство, что спать молодым негде. Он промычал что-то несуразное, что его жена перевела на русский язык:

– Я сейчас пришлю сани, пусть ваши люди выгрузят из дома за церковью весь архив и помогут разгрузить его в кладовую клуба. Дом маленький, там наш поп жил, пока в Эстонию не сбежал. Он холостой был, поэтому не строился. Дом много лет не отапливался, придется несколько дней его протапливать, потом можно будет жить.

Я взглянул на Евгению и получил утверждающий кивок, после этого сказал, что все сделают. Старшина, который сидел недалеко и прислушивался к разговору, тут же взял Настасью Андреевну в оборот, и через некоторое время мы услышали шум разгрузки на входе в клуб. Когда еда и питье кончились, гости начали расползаться по домам, мы вышли из «клуба» и двинулись в сторону центра села. Зашли в поповский домик. Там было дымно, сильно пахло плесенью и бумажками. Внутри сидел Павлик Андреев и шурудил кочергой в печке.

– Дымит пока, товарищ капитан. Плохо разгорается, хотя трубу я дважды чистил. Так что сегодня никак!

Чуть привстав на цыпочки, к моему уху потянулась Женя:

– Максимушка, а нас могут отпустить в Ленинград сегодня? «Кукушки» бегают каждый час из Вишеры.

– Тебя отпустить нет вопроса: хоть сейчас заполню увольнительную и пропуск. Что касается меня, то надо звонить Евстигнееву.

– Позвони!

Мы зашли в расположение, и я связался с Петром Петровичем. Он хохотнул над причиной:

– Что? Охомутали? Поздравляю! Да, сутки даю! Завтра в это же время на связь!

Ротная машина отвезла нас в Малую Вишеру, оттуда ходила «кукушка» в Питер. Вначале ехали, прижатые к друг другу в тамбуре. В вагоне было тесно и очень много народа. Было не поговорить. На меня смотрели глаза влюбленной женщины, которую я толком не знал, ее тонкие пальцы беспокойно трогали мою руку. Но переброситься словом по делу не удавалось.

Потом послышалось:

– «Иволга»! Это ты, капитан? Давай сюда!

– Я не один!

– Что-то мы твоих не видим! Где Костя!

Ехала 111-я дивизия. Просили показать Костю Любимова.

– Нет его, мужики.

– Капитан! Пробивайся сюда! И своих тащи! Всем места хватит!

Мы начали расталкивать бойцов. Не всем это нравилось, но место все-таки уступали. Сто одиннадцатая дивизия пользовалась уважением. Нам ребята уступили место.

– А это кто?

– Санос роты и моя жена.

– Поздравляем, товарищ капитан! Что с Костей?

– Погиб три недели назад под Лугой.

Мужики налили из фляжек поминальную.

– Хороший мужик был, товарищ капитан.

Они вышли в Любани, а мы поехали дальше. Женя не выпускала из рук мою ладонь. Через два часа выскочили на 5-м километре. Прошли через КПП, документы разведупра фронта там «играют»: комендатура встает по стойке смирно при виде таких документов. Пропустили нас быстро.

– Максим! Можно пешком, можно подождать попутку. Тут километров семь. Я живу на Международном.

– Не семь, а пять, пошли пешком, до комендантского еще полтора часа.

– Я хочу тебя с моими родителями познакомить. Только ты не сильно удивляйся, они у меня своеобразные. Я сама их иногда не понимаю. Папа – медик, его дедушка – тоже. Мама никогда нигде не работала.

– Я могу у тебя спросить?

– Да, конечно! Спрашивай.

– Что будем делать, если я им не понравлюсь? Могут посчитать, что это я принудил их дочь к необдуманному поступку. Плюс специальность у меня специфичная: снайпер и разведчик-диверсант. В мирное время самая ненужная специальность. Да и с выживаемостью у нас проблемы.

– Я уже все давно решила для себя. Еще когда в первый раз тебя перевязывала. С такими ранениями спокойнейшим образом лежат в госпитале в тылу, бегают по танцам и женщинам месяца два-три, а ты вернулся на фронт. И очень уважительно ко мне относился. Все командиры старались привлечь к себе внимание, прикоснуться. Некоторые откровенно намекали, что в их постели будет безопаснее. Меня ведь в роту разведки из госпиталя списали за несговорчивость, хоть я там и была операционной сестрой. Я же с четвертого курса в армию ушла. А когда назад ехали от Германа, ты меня будил пожевать, а я просыпаться не хотела. Так ты мне по щеке провел тыльной стороной ладони. Нежно так! «Женечка, вставай!» Тогда я и поняла, что сил сопротивляться у меня нет, и надо кардинально решать проблему.

Мы подошли к «генеральскому дому» на Международном, пройдя вдоль большого пустыря и карьеров. Здесь будет Парк Победы, а пока здесь кирпичный завод и городской крематорий. Невысокий шестиэтажный квадратный дом, башни еще нет, часть дома повреждена, немцы дотягиваются сюда крупным калибром, третий этаж. Женечка крутит дореволюционный дверной звонок, его модно было иметь. Говорит: «Это я, мама!», нам открывает крупная ухоженная женщина, похожая на Женю. На ней довольно дорогой халат и бигуди. Обнимая дочь, с интересом смотрит на меня.

– А это твой товарищ?

– Мама, это мой муж.

– В-о-от как! Я же тебя предупреждала! Ты беременна?

– Нет, мама. Мы сегодня поженились. Может быть, ты разрешишь нам войти?

– Да-да, куда деваться! Маленькие детки – маленькие бедки. Проходите, капитан.

Я снял шинель, сапоги, помог раздеться Жене. Визит мне начинал не нравиться, я уже пожалел, что согласился на эту поездку. Мадам куда-то исчезла, Женя взяла меня за руку, провела по коридору, толкнула рукой дверь в комнату, нажав на бронзовую ручку.

– Это моя комната.

Я с интересом осмотрелся, пытаясь воссоздать образ человека, здесь жившего, его привычки, наклонности. Довольно много книг, в основном по медицине, но есть и художественные. Рисунки на стенах, начиная с детских, кончая довольно неплохими портретами и пейзажами. У окна письменный стол, там она занималась. На окне висит светомаскировка из черной бумаги. Неширокая кровать, пианино, безделушки, два кресла. Я приземлился в одно из них. Поманил к себе Женю.

– Я хочу помыться и переодеться, Максим. Посиди, я посмотрю, что с ванной. – Она вышла из комнаты. Я взял в руки журнал «Огонек», лежавший на столике. Старый, прошлогодний, еще довоенный. Дифирамбы непобедимой Красной Армии и великому вождю всех народов. Небольшое эссе Толстого, вернувшегося из Германии. Мир, дружба, жвачка. Полистав немного, отбросил его в сторону. Макулатура. Встал, поправил гимнастерку. Очень хочется снять портупею и надоевшую тяжесть пистолета, но приходится держать марку. Вернулась Женя.

– Горячей воды нет, я поставила греться воду, ванны не будет, а я так мечтала! Отвернись, я переоденусь.

– Это обязательно? По-моему, тебе нечего стесняться.

– Еще непривычно.

– Тогда давай я помогу тебе переодеться.

– Нет, сначала мыться! Я ведь врач, хоть и недоучившийся. Я вся пропахла казармой, а хочется пахнуть духами и очаровывать тебя запахами и чистым бельем. Ведь этот день никогда больше не повторится.

– Это да, несмотря на свадьбу, ни одного цветка мы так и не увидели.

Она стащила гимнастерку, накинула халат, взяла что-то из шкафа и вышла. Вернулась минут через пятнадцать в тапочках на босу ногу, энергично суша волосы махровым полотенцем. По-хозяйски развязала мой вещмешок, достала оттуда мое сменное белье.

– Пойдем, покажу, что и как.

В ванной поперек стояла широкая доска с тазом на ней.

– Вот полотенце. – Чмокнула меня в щеку. – Скоро придет папа, будем ужинать. Хочешь ужинать?

– Нет.

– Я тоже. Мойся! Я парадную гимнастерку прихватила. Сейчас принесу.

Спустя несколько минут появилась ее рука, которая повесила на крючок чистую гимнастерку. Пришлось повозиться, перевешивая с полевой медали и «Большой концертный зал» за январские бои. Пока возился, хлопнула дверь, и в коридоре послышался мужской голос. Я вышел из ванной.

– Здравствуйте, капитан! Военврач второго ранга Артемьев, Николай Александрович, отец этой непослушной дочери. За Финскую? – спросил он, показывая на две медали и орден.

– Одна за Финскую, остальные за Ленфронт. Капитан Иволгин, Максим Петрович. Муж и командир вашей дочери.

– Да-да, припоминаю! Читал сегодня передовицу в «За Родину» про налет на аэродром в Пскове и доставку продовольствия в Ленинград. Поздравляю! Это за это?

– Нет, это за освобождение Чудово и ликвидацию Любаньского выступа. А поздравлять надо вашу дочь. У нее был первый боевой выход, боевое крещение.

– Да ну тебя! Какое боевое крещение, ни разу не выстрелила.

– Врачи и не должны стрелять, Женечка.

За разговорами помог снять пальто Веронике Федоровне, которая всех пригласила в зал ужинать. Стол был красиво сервирован: столовое серебро, старинные фужеры, немецкий сервиз. И продукты вовсе не из продовольственного пайка. Наши трофейные сардины и копченые колбаски скромно притулились в углу стола. Единственное, что вызвало шумное одобрение, так это трофейный французский коньяк. Отец у Евгении довольно шумный, но говорит сплошными лозунгами и прописными истинами, явно стараясь скрыть свои собственные мысли и сомнительные делишки. На зарплату подполковника медслужбы так не живут. Он посетовал на то, что Женя бросила учебу и ушла служить в армию, и там у нее не заладилось, и вместо госпиталя при академии оказалась во фронтовой разведке. А так бы и работала, и училась, и в этом году уже бы ушла в ординатуру.

– Повлияйте на нее, Максим! Пора уже понять, что рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше!

– Я пока, Николай Александрович, имею меньшее влияние на нее, чем вы.

Тещу волновали только вероятные пеленки-распашонки, особенно в свете того, что дочь выбрала совсем неблагополучного мужа, и ей постоянно будет грозить вдовство. В общем, ужин прошел в теплой и дружеской обстановке. Мы друг другу не понравились. Ноги моей больше не будет в этом доме.

После ужина Женя, в комнате, едва сдерживая смех, сказала, что я разделил их семью на две неравные части: маме и ей я нравлюсь, папе – нет! Мама заявила, что я – воспитанный молодой человек, хорошо владеющий столовыми приборами. Она ожидала, что я стану чавкать за столом и все есть столовой ложкой. А папе я не понравился из-за того, что «выскочка».

– Не обращай внимания, Максим. Папа трусоват, я давно это знаю. Плюс мама всегда говорила, что он цепляется к любой юбке, поэтому мужчины, которые нравятся женщинам, для него враги. Все!

– Жень! Давай не будем об этом! Хорошо? Просто промолчим.

– Так будет даже многозначительнее! – улыбнулась Женя. – Помоги расстегнуть платье!

– С удовольствием!

– Снимайте гимнастерку, товарищ капитан! У меня есть возможность сделать то, что хотела целых полтора месяца! – она поцеловала оба шрама на левом плече. – Это было просто наваждением каким-то. Перевязываю, и хочу поцеловать твои раны. А ты смотришь куда-то в сторону и молчишь, что бы я ни спросила. Помнишь? Приходилось по нескольку раз переспрашивать.

– Нет, не помню. Я старался отключиться от этого, не думать и не слышать ничего. Нет, больно ты не делала. В госпитале и когда – пару раз – перевязывали другие, было много больнее.

– Я сейчас, ложись. – Она выскочила из комнаты. Немного глупое положение: у меня есть жена, которую я не знаю, есть какие-то обязательства, которые я выполнить, наверное, не смогу. Впереди еще много дней войны, но хочется, чтобы у нее было все хорошо. Как совместить это несовместимое, я не знаю. С точки зрения обывателей, я, действительно, не очень подхожу девушке из такой семьи. Она идет наперекор «общественному» мнению, доказывая, видимо, самой себе, что вправе принимать самостоятельные решения, хотя по-прежнему остается в окружении этих людей, доказывая все, в первую очередь, им. И если она ошибется, они не преминут вытереть об нее ноги. Объект нуждается в опеке.

Она щелкнула светом, не входя в комнату, закрыла дверь на защелку и скользнула в постель, напряженно дыша носом. Попыталась что-то сказать, у нее не получилось, слишком напряжена. Я стал гладить ее, стараясь успокоить, целуя ее в щеку и мочку уха. Через некоторое время ее дыхание стало тише и ровнее.

– Максим, я правда люблю тебя и хочу стать твоей женой!

– Ты уже жена, Женечка, просто я хочу, чтобы тебе все понравилось. Сними эту рубашку!

– Тогда помоги, она длинная!

Я целовал ей бедра, помогая снять «свадебный подарок». У нее очень плотная ровная кожа, даже не ущипнуть.

– Я тебе нравлюсь?

– Да, ты очень красивая. У тебя красивая фигура, мне нравится твоя грудь, ты самая желанная и красивая девушка на свете, правда! – продолжая ее целовать везде.

Через некоторое время она прошептала, что больше ждать не может. Чуть ойкнула и обхватила меня ногами.

Утро было замечательным и солнечным. Меня разбудила Женя, разглаживающая мои усы.

– Все ушли! Мне хочется повторить то, что произошло ночью!

– Будет чуточку больно!

– Плевать! Ты мой! А я – твоя!

Потом мы лежали, полностью расслабившись, затем Женя встала, зажгла свет, красиво потянулась, демонстрируя высокую красивую грудь с чуть расплывшимися после бурной ночи крупными рельефными сосками.

– Я тебе нравлюсь?

– Да!

– Есть хочу ужасно! И мы перепачкали все! Надо стираться! Подъем, товарищ капитан!

У Артемьевых есть даже телефон, поэтому после завтрака связываюсь с Евстигнеевым.

– А-а, молодожен! Хорошо, что позвонил. Ты еще в Ленинграде? Леонид Александрович о тебе спрашивал. Он сейчас на КП в Ленсовете. Ты где?

– На Международном.

– Давай туда и жди меня. Я через час буду. Оттуда поедем обещанное пополнение принимать.

– Есть!

Я положил трубку и прошел на кухню. Женечка в легком халатике убирала вымытую посуду после завтрака, обернулась ко мне:

– Что? Медовый месяц закончился?

– Угу! Через час надо быть на КП фронта.

Она подошла ко мне и поцеловала в губы. Слегка потянулась, опираясь руками мне на плечи.

– Жаль, конечно, что это было так коротко! Через пять минут буду готова!

Уже закрывая дверь, увидели поднимающуюся Веронику Федоровну.

– Вы куда?

– Все, отпуск кончился! Нас вызывает комфронта. Спасибо за все! Был рад знакомству! Мы побежали!

– Мама, возьми мои ключи!

– Господи! Все бегом, все бегом! Евгения! Возвращайся в госпиталь! Папа поговорит с кем надо!

– Нет, мамочка! Я с Максимом! И я счастлива! – прокричала Женечка, сбегая по лестнице. Мы повернули на Международный и двинулись в сторону Ленсовета. Очень много патрулей, постоянно проверяют документы. Ленсовет перекрыт колючей проволокой и спиралями Бруно. Кругом амбразуры дотов, на КПП очередь. Входим через ворота во внутренний двор, там останавливаемся и ожидаем Евстигнеева. К нам подошел щеголеватый подтянутый командир из комендатуры и попросил еще раз предъявить документы.

– Цель вашего появления?

– Получил указание генерал-майора Евстигнеева прибыть сюда и ожидать его.

– Пройдите вон туда, товарищ капитан, и располагайтесь внутри комнаты ожидания. Здесь находиться сегодня запрещено, – откозырял он.

Прошли в битком набитую комнату. Шумно, постоянно говорят по нескольким телефонам, висящим на стенке. Окликнули от дверей, пробились к нам. Майор Карпов из оперативного отдела.

– Вон Петрович, зовет!

Подбежал к генерал-майору.

– Товарищ генерал, капитан Иволгин прибыл по вашему приказанию!

– Здравствуй, Максим. Здравствуйте, товарищ Иволгина! Пойдемте!

– Что тут за столпотворение, как в Вавилоне!

– Сейчас узнаешь!

Мы прошли коридорами и оказались в актовом зале. Он немного поврежден, во многих местах осыпалась штукатурка от обстрелов. Довольно много народа. В президиуме Жданов, Ворошилов, Говоров, Курочкин, Попков и Никитин. Нас провели на первый ряд на места слева, причем генерал освободил три места и сел рядом. Выступал корпусной комиссар Богаткин и рассказывал, как они освобождали районы Новгородской и Калининской областей. Успешно действовали части фронта на многих участках, в том числе окружили 2-й АК немцев, усиленный моторизованной дивизией СС «Мертвая голова». Три дня назад немцы оставили Демянск, пробили коридор и, в основном бросив тяжелую технику, отступили к реке Ловать на заранее подготовленные позиции. Но понесли значительные потери при отходе. В общем, мешок порвался. Это, конечно, лучше, чем в том 42-м, тем более что Старая Русса пока удерживается войсками Северо-Западного фронта.

Выступал он долго и нудно. Становилось непонятно, зачем Евстигнеев приволок меня на это заседалище. Выяснилось это только в конце: вручили еще один БКЗ. Лишь после этого Говоров знаком пригласил нас с Евстигнеевым следовать за ним.

– Здравствуйте, капитан! Пятьдесят девятая топчется у Полисти, взять не могут, а Ставка требует от нас решительных действий.

– Там без крупнокалиберных орудий не пройти, товарищ генерал. По последним данным, немцы значительно укрепили оборону, поставив еще четыре фланкирующих дота и разместив там 105- и 88-мм батареи. Они понимают, что Полисть – следующая.

– Что предлагаешь?

– Использовать 14-дюймовые железнодорожные орудия. Качественную корректировку обеспечим.

– Они все задействованы на контрбатарейной борьбе.

– Тогда не получится, товарищ генерал. Не подобраться к дотам: снег уже хрустящий, были оттепели. Ночью не пройти. – Я начертил схему секторов обстрела прямо на карте. – Требуется подползти, с очень тяжелым ПТР, вот сюда. А эта точка простреливается с четырех дотов. И не обойти: и в Полисти, и в Мясном Бору стоят немецкие гаубицы. Только «чемоданами» можно расковырять. Танки не помогут, 105-я и 88-я бьют даже КВ.

– М-да! Будем думать… Время уходит! Пока лед, неплохо было бы переправиться через Волхов.

– Сами в мешок залезем, если сунемся в Мясной Бор, не покончив с Полистью. А что, если на КВ поставить 152-мм МЛ-20. Но как самоходное орудие, а не как КВ-2. Двух зайцев убьем! Но перебросить сюда железнодорожные орудия быстрее.

– Ладно, понял. Ступай! Будь на связи, понадобишься в ближайшее время на том участке. Пусть там твои поработают, присмотрятся, может, что и накопают.

– А что армейские?

– Кроме потерь, никакого толка! Посмотрите, что можно сделать! Ворошилов завернул обратно наше представление на звание Героя для тебя за Псков. Сказал, что потерь мало.

– Ну да, надо было всю роту положить, чтобы он прослезился. Считаю потери недопустимо высокими для операций такого рода. Была бы авиаподдержка…

– Прекрати! Была бы авиаподдержка, мы бы снесли бомбами Полисть и пошли бы дальше. Нет авиации. И когда будет – неизвестно.

Евстигнеев привез меня в новую школу ГРУ. Старую немцы разбомбили. Эта находится на Выборгской стороне. Посмотрели на пополнение, их тренировки. Это уже бойцы. Большая часть имеет боевой опыт и добровольно пошли учиться в школу. Отобрали шестьдесят четыре человека, чтобы заменить часть бойцов, не подходящих для дальнейшей службы у нас. Евстигнеев сделал «свадебный подарок»: во-первых, подарил «опель-капитан», во-вторых, где-то достал и преподнес Женечке три нежно-розовые розы: «Что свадьба без цветов – пьянка, да и все!» Пополнение начало собираться, а мы с Женей поехали самостоятельно домой, готовить прием пополнения на месте. Женя все время держала цветы на руках.

– Какой замечательный подарок! Где он умудрился их достать?

– В Ботаническом саду, наверное. Я слышал, что он никуда не эвакуировался.

В Металлострое пришлось пережидать артналет. Ехали довольно долго, и только к утру добрались в Родочи: на дорогах большое движение. Подготовил все бумаги, сверили списки. Распределили людей по взводам, хотя они еще не прибыли. Лишь к вечеру колонна подошла к церкви. Добрались все, потерь не имеют. Трое из отчисляемых уперлись: дескать, все сделаем для того, чтобы подтянуть физподготовку и имеющиеся провалы по предметам. Остальные спокойно собрались. Двоих оставил – у них с немецким нормально, а третьему сказал, что ничем ему помочь не могу. Он отчислен по единодушному решению, как командира группы, так и остальных командиров. И будет продолжать службу в линейной части. Машины тронулись, а новые бойцы занимали свои новые места.

Вызвал нового командира первого взвода, а сам просматриваю его документы. По ним выходит, что мы учились с ним вместе. Так оно и оказалось. Но после выпуска он служил в Приморье. Я его, естественно, не помню, но мне удалось рассеять его удивление.

– Не обращайте внимания, старлей. Контузия, Миша, иногда дает непредсказуемый результат. Сейчас готовятся группы к работе в районе Полисти, пару раз сходите в одной группе с Овечкиным, Коршуновым и Макарычевым. По результатам получите допуск к самостоятельным выходам. Обживайтесь! Чем занимались в Приморье?

– В основном разведка, без диверсий. Привязка секторов обстрелов УРов.

– Схожая работа, но у нас плюс корректировка артогня, захват, допрос «языков» и уничтожение важных целей. И вообще есть много специфики. Так что не обижайся, что придется начинать сначала и учиться у младших.

– Не вопрос, товарищ капитан. Все понятно. Меня и в школе, и генерал-майор Евстигнеев предупреждали, что у вас тут просто академия разведки. Кстати, я могу показать японские и китайские приемы боевых искусств.

– Часть из них мы используем, но это хорошо, если вы поставите у себя во взводе и в роте этот вопрос. Подойдите к Коршунову, скажите, что будете готовиться к выходу вместе с ним.

Дела разгреб, пошел смотреть «келью». Ну, совсем другое дело! Павлик с ребятами отмыли стены, побелили все. Запахи ушли, хотя известкой пахнет, еще не выветрилось. Женечка развесила занавески и светомаскировку, от церкви протащили проводку, есть две лампочки: на кухне и в комнате. Печка аж ревет! Натаскали посуды. Оказывается, у попа была канализация, ее прочистили, и она работает. Водопровода, правда, нет, но стоит ручная помпа, можно закачивать воду в верхний бак. Павел его вскрыл и почистил. В общем, это уже напоминает нормальный дом! Женька довольна и готовит что-то вкусное.

– Что это?

– Ребята беляка принесли. Так что у нас рагу из зайца в белом соусе!

Запахло домом и уютом! Обнял и поцеловал Евгению, сообщил ей, что она – самая лучшая на свете. Но после ужина огорчил, что мне надо на левый берег, провожать группу Овечкина.

– Когда вернешься?

– Как пройдут…

Возле дома прогуливается часовой, откозыряли ему. Группа уже в машине, я сажусь в «опель» вместе с Сашей. Саша, когда нервничает, всегда много шутит. Вот и сейчас едем под неумолчные его анекдоты. Через час прибыли на место, группа выгрузилась. Саша проверил экипировку и доложил, что группа к выходу на передовую готова.

– Вперед!

Иду замыкающим, у опушки леса видим условный сигнал. Нас встречает начальник разведки 59-й армии Сергеев. С двумя его разведчиками идем дальше лесом к передку вдоль Керести. Вот и наблюдательный пункт. Прохожу в блиндаж.

– Командир 3-го батальона старший лейтенант Воропаев!

– Капитан Иволгин, разведка.

– Здравствуй, Максим! Все готово, тихо, режим освещения обычный, смена произошла полчаса назад. Проход открыли.

– Саша! Все готово. Отход – красная «трехзвездка». Накрываем цели 6, 7, 9, снайпера на местах. В канаве осторожнее, могли мин наставить. Присядем!

– Ну, мы пошли, Максим!

– Давай, прикрываю.

Я положил ствол на бруствер, каждого уходящего хлопаю по ноге – традиция. Затем приступил к составлению карточки, иногда переспрашивая старшину Антипенко о целях. Прошло тридцать минут. Тихо. Прошел час, тоже тихо. Время от времени тарахтит МГ.

– Есть щелчок от ОВ! Прошли!

Отрываюсь от прицела, приседая, забираю винтовку и ухожу в блиндаж.

– Чисто сработали твои! Как всегда! Тени, а не парни!

– Тьфу, тьфу, тьфу! И постучи по дереву! Вот так! – стучу себя по лбу. За мной этот жест повторяют все, потом стучим по бревнам стенок.

– Ну что? Будешь ждать? Сейчас место сообразим.

– Нет, они не на один день. И выходить будут не у вас. Антипенко, пошли, проводишь!

Тем же маршрутом возвращаюсь к машине. Там сидит Сергеев.

– Прошли?

– Да.

– А мои уже шесть раз срывают проход.

– Тут же как повезет!

– Подбрось до Киришей!

– А вы что – один?

– Да!

– Ну, вы, товарищ подполковник, даете! Павлик, садись назад! Нас минимум всегда двое и рация. У фон Кюхлера – отличная разведка! Не ходите один! Такой «язык» – начальник разведки армии!

– Типун тебе на язык, капитан. Тьфу, тьфу, тьфу!

В четыре вернулись домой. Женька не спит, читает какой-то учебник по хирургии.

– Кушать будешь? Все чисто?

– Да, буду.

Я ел под неотрывным взглядом жены.

– Устал?

– Изнервничался. Иногда кажется, что легче самому пройти, чем посылать ребят.

– Водки налить?

– Нет, не хочу. Пока не вернутся, пить не буду. Только вместе с Сашкой!

Через полтора дня Саша вышел на связь. Расстояние небольшое, поэтому работает в телефонии на немецком языке.

– Герр гаупман! Есть дырка! В этом секторе только один дзот, мы его подготовили.

– Отлично, но что это даст? Кроме вас, там никого нет.

– Яволь, герр гаупман! Но мы можем посетить две батареи, а последнюю – возьмем на себя, из непростреливаемого сектора. Капониры 3 и 8 имеют мертвый сектор, который держат только те две батареи, посещение которых возможно. То есть можно атаковать огнеметными танками без пехоты, ее пустить после прохождения ориентира два. Перед четвертым – минное поле двести метров. Начало в 07:00, до завтрака и смены! Готовьтесь, герр гаупман!

– Вы авантюрист, герр обер-лейтенант! Как обеспечить ваш отход?

– Вариант три в случае неудачи. И вариант ноль как основной.

«Вот же стратег! В случае малейшего срыва группа не вернется. Третий вариант – это выход через Форносово. Там сплошные минные поля. Он предлагает, что он возьмет на себя три батареи, огнеметные танки выжгут доты из непростреливаемого для артиллерийских капониров сектора и обеспечат прорыв пехоты в УР. Смысла не лишено, но как пойдет?» Снимаю ВЧ и звоню Говорову. Сообщил предложение Овечкина.

– Через два часа жду тебя у Сокурова, капитан!

– Есть!

НП 386-й дивизии находился в Трегубово, в шести километрах от центра УР Спасская Полисть. Я прибыл раньше командования и осмотрел открывшуюся передо мной картину: довольно узкое поле, ограниченное полосками леса. Снег усеян следами разрывов, остовами двенадцати сожженных танков, неубранными трупами. Вдоль поля извилистая канава речки Полисть, ее перечеркивает приток Полисти и ряд траншей. Немцы ведут беспокоящий огонь из 105-мм пушек-гаубиц. Все цели пристреляны, несколько раз снаряды встряхивают накат НП. За шиворот сыплется земля.

Прибыло начальство. Показал, что предлагает Саша. Начальники штабов делают расчет движения. Саша предупредил, чтобы начинали без артподготовки, только танками и до рассвета. До ориентира два пехоте десять минут хода. На этом рубеже немцы открывали кинжальный пулеметный огонь по пехоте. Огнеметные танки без прикрытия подходят к нему и начинают работать по дотам и дзотам, а группа Овечкина обеспечивает подавление огня трех батарей. Две должны быть уничтожены взрывами, а третью они будут давить снайперским огнем и пулеметами. Расписали действия пехоты, танкистов и саперов уже внутри УРа.

– Максим Петрович! Как вы лично считаете: получится или нет? – спросил Говоров.

– Мое мнение, товарищ генерал, я докладывал вам четыре дня назад. Риск и для группы, и для частей 386-й дивизии очень велик. Я придерживаюсь прежней точки зрения, что решать проблему надо при помощи артиллерии. Днем группе будет не оторваться от преследования. Требуется авиационная поддержка отхода группы. Все поставлено на успех. Так планировать нельзя.

– Но командир группы сам это предложил! – послышался голос из темного угла НП. Голос незнакомый. Внимательно присматриваюсь к говорящему. Боже мой! Какие люди, и не под арестом! Генерал-лейтенант Власов! В длинной кавалерийской шинели, c некрасивыми роговыми очками.

– Да, командир группы предложил вариант штурма, иначе бы и обсуждать было нечего. Это один из лучших разведчиков фронта. В его компетентности я не сомневаюсь, но вероятность успеха зависит от того, насколько точно он определил все цели на своем участке, насколько быстро выдвинутся пехотинцы, насколько много немцев окажется в УРе. И насколько эффективно мы сможем поддержать его огонь артиллерией. Насколько я понимаю ситуацию, он хочет, чтобы немцы по тревоге выскочили к орудиям, и работать по наводчикам. В этот момент наша артиллерия должна нанести удар по третьей батарее немцев, и затем создать огневой вал перед атакующими пехотинцами, снести минное поле у дота 4, не дать противнику занять позиции в траншеях 2 и 3. Если артиллеристы справятся, то вероятность успеха есть. Если нет, мы потеряем и группу, и людей 386-й дивизии. Хочу обратить внимание на фланкирующий дот 7 на левом фланге. Подходить вплотную к нему огнеметные танки не могут, так как попадают под огонь из капониров 3 и 8. Вот здесь они должны остановиться и работать из пушки. Ненадежно это все, товарищи генералы. Используя крупнокалиберную артиллерию, добьемся большего, при меньших потерях.

«Блин, на хрена Сашка вылез с инициативой? А тут еще и этот козел появился!!! Теперь уломать Говорова не получится. Скверный сигнальчик! Сейчас Сталин сильно благоволит Власову, явно прислал с целью присмотреться к Говорову».

– Товарищ командующий! До начала операции необходимо усилить группу Овечкина снайперами, я боюсь, что создать необходимую плотность огня им шестью стволами не удастся.

– А почему вы сразу не послали соответствующую группу, а теперь всячески оттягиваете начало наступления? – задал вопрос Власов.

– А вы пройдите через линию фронта большой группой. Здесь, под Полистью! – Я снял шапку, отошел к дверям НП и выставил ее на стволе винтовки над накатами. Через тридцать секунд шапка закрутилась. Снайпера бдят! Передал шапку Власову. – Группа свое задание выполнила, товарищ генерал. Задачи штурмовать УР перед ней не стояло.

– Не кипятись, Максим! Пойдем, пройдемся! – сказал Леонид Александрович. Мы вышли из блиндажа и отошли метров на десять по траншее. – Что ты в бутылку лезешь? Не понимаешь, кто это?

– Понимаю, товарищ генерал! Как нельзя лучше. Глаза и уши выдают. Просто торчат. Бывший председатель Военного трибунала Киевского ОВО. Бывший советник Чан-Кай-Ши. Бабник и карьерист. А тут еще Сашка со своей инициативой выскочил. Мне нужны сутки!

– Нет у меня суток. К семи утра усиль группу. Сам не ходи! Это приказ!

– Разрешите выполнять?

– Да, иди!

От машины связался с Родочами, приказал подготовить и направить на усиление Овечкина четыре группы снайперов с разных участков. В группах по три снайпера и пулеметчику. Задача: к 06:30 соединиться с группой Овечкина. Напяливаю «лешак», Павлик тоже одевается. Работа немецких снайперов на участке мне не понравилась, 59-я действует по старинке. Нашел Сергеева, расспросил его о снайперских командах. Выяснилось, что они не созданы, дивизии несут довольно большие потери от снайперского огня немцев. Зашел на НП, там продолжалось обсуждение операции. Доложил командующему о предпринятых шагах.

– Начало в 07:00. Ждать никого не будем. Куда собрался?

– За шапку рассчитаться, товарищ генерал. У полковника Сокурова снайперских и антиснайперских команд до сих пор нет. Так что обучим товарищей.

– Хорошо, занимайся. К шести утра быть здесь.

С Сергеевым прошли в 451-ю роту дивизионной разведки. Накрутили хвоста командиру, хотя он и не совсем тут при чем, но может быть, подействует. В результате собрали восемь снайперов 775-го полка и двух ротных на занятия.

– Вот на этой опушке леса у немцев оборудованы снайперские позиции. Наша задача сейчас – определить дистанции и пристреляться по краю леса. Дистанция приблизительно 1650 метров, ветер справа два – четыре метра в секунду. Из амбразуры ствол не показывать.

Я воткнул в уши ватки, изготовился к стрельбе и отстрелялся по подножию крайнего дерева. Пощелкал прицелом. Еще три выстрела. Вытащил ватки, отошел глубже в блиндаж, после меня отстрелялся мой ординарец Павел Андреев. За ним отработали остальные.

– Все, пристрелку закончили, теперь распределяемся по укрытиям, а разведка будет изображать активность пехоты справа от нас в двухстах метрах. Порядок ведения огня: через одного, слева направо в первой серии, и через двоих во второй. Максимальное количество выстрелов с одной позиции – два. По местам.

Позиция у немцев выбрана грамотно! Все как на ладони, а сзади лес для отхода. Угу, есть один. Но он не снайпер, а корректировщик. Спуск! Повис на поясе, телефонная трубка болтается. Так, их двое, так как трубка начала подтягиваться. Спуск. Этому не повезло, упал с дерева. Сектор у меня узковатым получается. Зато блиндаж скрывает вспышку и звук. Внизу кто-то ползет, но кто-то из наших его уже уговорил этого не делать. После этого на участке установилась полная тишина. Немцы прекратили обстрел, даже дежурные очереди не гремят. Не хотят мешать работе снайперов. В антиснайпинге это важное условие. Немцы опытные, на «движение» разведчиков не реагируют. Ждут, когда нас осветит солнце, и мы «забликуем». Послал Павлика по траншее предупредить, чтобы по бликам не били – скорее всего, ловушки. Павел вернулся через двадцать минут. Я веду наблюдение через стереотрубу из блиндажа. Неожиданно вижу выстрел, отскочил от трубы, придерживая ее руками. Вот гад, хорошо бьет. Придется менять объектив и призму! Но теперь тебе не уйти, малыш! Вот ты где: за деревом спрятался. И ботинок торчит. Есть! А теперь насмерть! Все, уходим из блиндажа, сейчас чемоданами бросаться будут. И точно! Батарея «скрипачей» произвела налет на этот участок. К вечеру повезло еще одному нашему. После этого немцы открыли огонь – значит, только двое работали. Мы вернулись к машине. Павлик соорудил костерчик: подогреть «второй фронт». Последнее время начали выдавать американские консервы в сухом пайке. Подъехали наши из Родочей: десять бойцов и шесть санитаров во главе с Женей. Мимо нас прошагал Власов со свитой, не остановился, делает вид, что не узнает, ужинать пошел в Чудово. Интересно, где командующий? Прихватив двух бойцов, вернулся на НП. Там только Сокуров.

– Тащ полковник! Так что решили?

– Будем действовать, как предлагает твой Овечкин.

– Черт!

– И не говори. Танки я подтянул. Четыре огнеметных, восемь КВ и двенадцать Т-60. Больше не дали. Спасибо, что снайперов унял!

– Спасибо не булькает!

– Ты ел, капитан?

– Да, спасибо. Я подтянул сюда группу: шесть снайперов и четыре пулеметчика с оптическими прицелами. Ночью сходим на нейтралку, проверим опушку леса, там, похоже, не все так чисто. Нечто напоминающее «гадюку», я там видел.

– Сплюнь!

– Точно-точно! Там артбатарея, противотанковая.

– Давай привязку!

– Видел только два места: вот здесь и здесь. Где остальные зарылись, не знаю.

– Оттуда еще не били.

– Все течет, все изменяется. Кто из начальства будет?

– Да новый, как его?

– Власов?

– Да, сам напросился.

– Понятно!

Стемнело, я попрощался с Сокуровым, подошли бойцы, Женя. Я их отвел в блиндаж, из которого работал днем. Проверил снаряжение у бойцов. Отдал приказ. Трое идут в тыл впервые. Мы спустились на лед Полисти и двинулись в сторону нейтральной полосы ползком. Через триста метров ушли влево к опушке леса. До наших траншей еще метров сто, но за траншеями хорошо наблюдает противник. В лесу надеваем снегоступы и уходим в сторону болота. Там опять ползком. Лишь к полночи добрались до желаемой точки. Противник ведет дежурный огонь, поддерживая уверенность, что он не спит. Здесь стоит звонкая тишина, которая мне сильно не нравится. Есть! Горелым торфом пахнуло! Блиндаж или землянка! Послал группу захвата вперед, сами распределили сектора. Через шесть минут раздался волчий вой. Кого-то ведут.

– Офицер, командир, артиллерист, отходим, сейчас рванет.

Перебежками отходим обратно к болоту. Взрыв и подрывы снарядов застали нас уже на болоте. Лес ожил очередями. В ответ заработала наша артиллерия. Отходили быстро, на опушке леса напялили на пленного «лешак». Он в одном мундире, руки стянуты за спиной. Вышли на собственную дорожку следов, но теперь путь к нашим траншеям. Через пять минут соскользнули в окоп и бегом погнали пленного по ходам сообщения. На одном участке пришлось пережидать обстрел. На НП дивизии разговорил обер-лейтенанта. В лесу стоит его батарея новых 75-мм пушек. Ребята подорвали боезапас, но у пушек есть по шесть ящиков. Подходы со стороны наших позиций заминированы. Я снял трубку и соединился с Евстигнеевым. Меня хотел остановить Власов, но увидев мои бешеные глаза, стушевался и сник. Операцию отменили.

Командующий появился без пятнадцати четыре.

– Максим! Твои – сутки продержатся?

– Если попросить, то да! Три группы снайперов к ним уже пробились, четвертая на подходе, но к шести тридцати опаздывает. Будет в восемь вечера.

– Знакомься: капитан-лейтенант Тихонов, начальник артиллерийской разведки первого морского крупнокалиберного дивизиона. У него есть вопросы. К шести утра завтра орудия должны стоять, товарищи командиры. И ты, Максим, обещал качественную корректировку. Времени нет, приступайте.

Фронт перебросил одно 14-дюймовое и четыре 180-мм орудия на наш участок. Требовалось подготовить позиции для них так, чтобы замаскировать выстрелы. Пламя, вырывающееся из ствола, не должны видеть наблюдатели противника. Нужно за сутки построить дополнительные три разъезда с тремя путями. Двум орудиям дали место на станциях Чудово и Бабино. Там условия подходят. Корней Тихонов оказался тихим, но очень требовательным командиром. Свое дело он знал туго! Вместе с ним действовало два батальона саперов флота, которые быстро делали просеки, настилали железнодорожные пути и бетонировали опорные площадки. Больше всего времени потребовалось для установки ТМ-1-14: 356-мм орудия 11-й батареи Балтфлота. Ему предстояло взламывать оборону немцев при поддержке еще четырех орудий того же дивизиона. Тихонов ворчал, что установить на шкворень орудие не удастся, но горизонтальной наводки должно хватить. Снаряды у пушки были выше меня и в пару раз толще. Рядом в лесу выросла мачта для дальномера. В конце дня подъехали сами артиллеристы, пошла привязка к местности. Главную сложность представляла система расчетов. Батарея морская и пользовалась артиллерийскими кабельтовами, а мы привыкли обходиться тысячными и метрами. Артиллерийский кабельтов – это 182,88 м, одна «тысячная» — 0,06 градуса, равна 3,6 угловой минуты, т. е. 3 угловые минуты 36 угловых секунд. Вот и попробуйте их пересчитать, если под рукой нет Мореходных таблиц 36-го года. Пару часов убили на это. В 20:00 вышел на связь Саша, сообщил, что подошла четвертая группа, но места мало. Просил ускорить начало операции.

– Саш! Готовимся! Утром начнем.

– Тесно у нас, давайте быстрее! Спасибо за монки.

Где они расположились, неизвестно, вернуться – расспросим. А пока надо ждать. Ночью на болото левее новой батареи ушла еще одна группа. Приехал Вадим Коршунов и ушел с группой вдоль железнодорожного полотна к ориентиру номер два, набив вещмешки толом. В шесть утра пять пушек 1-го дивизиона начали обстрел УРа. Четырнадцатидюймовые снаряды выкорчевали лес на левом фланге. Саша дал условные щелчки, что начал операцию. Под шум артобстрела несколько раз рвануло у немцев в УРе.

– Начали, мы готовы!

Вперед пошли танки. Немецкие траншеи ощетинились огнем, но пехоты возле танков не было. Пехота и остальные танки пошли позже. В это время огнеметные КВ расправлялись уже с третьим дотом под насыпью. Один из танков остановился и бил из пушки куда-то влево, видимо, по доту 7. Накатилась пехота и пошла вперед, прикрывая танки. Пушки противника молчали, а крупнокалиберные пушки Балтфлота продолжали обстрел УРа, но 14-дюймовка перенесла огонь на Мясной Бор.

К рассвету бой утих. Спасская Полисть в руках 59-й армии. Женька обрабатывает раны шести нашим раненым и куче раненых пехотинцев. Подносят еще. Никто не заметил, как я удалился на триста метров вперед и прочел приговор 1946 года: «Именем Союза Советских Социалистических Республик… Приговор окончательный и обжалованию не подлежит». Весь Ленинград на следующий день хоронил заместителя командующего Ленинградским фронтом, павшего смертью храбрых при штурме Спасской Полисти. Пуля немецкого снайпера своими 7.92 мм выбила стекло в очках высокого замкомандующего, который не стал наклоняться к низкой стереотрубе, которую я опустил на несколько сантиметров.

Подошли «герои дня» – группа Овечкина. Победителей не судят, но выписать Сашке надо! Но не сейчас, и не при бойцах. Построил роту, объявил благодарность всем, кто принимал участие в операции.

– Служим Советскому Союзу!

От НП подошел Евстигнеев и объявил, что командование фронтом будет особо отмечать работу фронтовой разведки в этой операции.

– Готовьте дырочки, товарищи разведчики! Бой идет на подступах к Мясному Бору, и скорее всего, завершится в нашу пользу. Наш фронт перешел в решительное наступление на Новгород! Благодарю за службу!

– Служу Советскому Союзу!

– Вольно, разойдись!

– Погрузка через полчаса за Трегубово. Помочь перенести раненых. Вольно, разойдись! Капитан Иволгин, старлей Овечкин! Вас просят пройти на НП, – сказал в заключение Евстигнеев. Идем, перешагивая через раненых, ящики, отдыхающих бойцов в траншее. На НП полно народа.

– Иволгин, Овечкин! Сюда!

– Товарищ командующий! Прибыли по вашему приказанию!

– Командование фронта представляет вас обоих к званию Героя Советского Союза за взятие УР «Спасская Полисть» и систематическое образцовое выполнение заданий командования. Сработано как по нотам, товарищи! Хотя седых волос у меня поприбавилось, товарищ Овечкин! Считайте это авансом!

– Служим Советскому Союзу!

– Все, роте отдыхать три дня! Капитан, вам отдохнуть не удастся. Завтра ко мне!

Рука уже гудит от пожатий, а плечо от дружеских тычков со стороны штабных и командования 59-й армии. У выхода корпусной комиссар Диброва подловил Сашку и попросил его прибыть завтра на партактив армии. Понимает, что их разведка пропустила и дыру в обороне немцев, и засаду напротив ориентира два. Только бы Сашке голову не вскружили, зеленый ведь еще совсем.

Наконец, выбрались с НП и подошли к нашему транспорту. Жени уже нет, она увезла раненых. На двух машинах поместились все три группы, командиры у меня в машине. Колонна тронулась. Я вел машину и рассказывал, что происходило в Трегубово в эти дни.

– Так вот почему мне сказали про кучу седины!

– Да, Саша. Подставил ты всех крепко! Я, правда, не видел что-то нового замкомандующего сейчас, но думаю, что нам еще предстоит серьезно отвечать перед ним, почему задержали на сутки наступление. Он этого так не оставит.

– Не будет он к нам приставать, Максим. В конце боя его убил снайпер. Я видел, как его выносили! – ответил за Саньку Вася Саров.

– Вот как! Может быть, это и к лучшему. Василий! Будет три дня отдыха: дай ребятам возможность съездить в Ленинград, но только тем, кто хочет. Насильно никого не тащить! И проследи, чтобы количество водки было умеренным. Составьте список отличившихся… Воздух! К машине!

Мы выкатились из дверей «опеля», который я направил в придорожные кусты. Следом визжали тормоза ЗиСов, а бойцы спрыгивали на землю и скатывались в канаву. Немцы прошли над нами, но штурмовать не стали. Они нанесли удар чуть сзади нас. На фронте по-прежнему мало авиации, и она серьезно уступает немецкой. Подождав минут десять и убедившись, что немцы не возвращаются, мы продолжили свой путь. В Родочах первой подскочила Женечка и доложила, что четырех раненых принял 504-й медсанбат, остальные долечиваться будут здесь, разместила их в селе.

– Ну ты и грязный, Саша! Сегодня в роте банный день! Всем мыться! Вас, товарищ капитан, это тоже касается! На черта похожи!

Бани в Родочах славные! Их много, и разбросаны они по всему селу. Судя по дымам, Женька все село на уши поставила, чтобы бойцы могли помыться и отдохнуть. Но в первую очередь группы из Полисти повалились спать. А остальные под чутким руководством саноса и старшины Дементьева начали готовиться к бане!

«Забытые» в современной истории войска – банно-прачечные батальоны РККА. Самое большое количество женщин в РККА служило именно там, но об этом практически никто не вспоминает, кроме немцев. Они считали их передвижными «домами терпимости». На самом деле в годы Гражданской войны самыми значительными потерями в РККА были «санитарные». Вша и тиф убили больше красноармейцев, чем беляки. Поэтому были созданы и хорошо работали эти батальоны. Все отмечают, что санитарное состояние в РККА было много лучше, чем в гитлеровской армии, где единственным средством борьбы со вшами была дурнопахнущая присыпка. По расписанию роты и батальоны направлялись в баню, где была возможность вымыться, сменить белье и обмундирование, посидеть в парилке, попить холодного кваса. Бойцы менять обмундирование не любили, только нательное белье, но если гимнастерка или шинель приходили в негодность, то можно было получить свежевыстиранное обмундирование, полученное БПБ из госпиталей и медсанбатов. Базировались эти батальоны поблизости от медсанбата. Организационно входили в санитарную службу армии или корпуса. Поэтому среди любимых «медсестричек» в воспоминаниях многих фронтовиков у большинства была специальность «прачка». Но свой вклад в Победу, причем значительный, они сделали! Эпидемий тифа на фронтах Великой Отечественной войны отмечено не было.

Старшина с бойцами на ЗиСе сгоняли в Большую Вишеру, там базировались «медики» 52-й и 59-й армий. Получили там выстиранное белье, полотенца, простыни, наволочки, материал на подворотнички, чистые портянки, мыло, мочалки. Загрузили это в кузов и привезли обратно. Женя расписалась в журнале 52-й армии, что отдельная разведрота обслужена, помыта, обмундирование прошло спецобработку. Получила медикаменты, индпакеты и прочую «медицину», все погрузила в «опель» и прикатила обратно в Родочи. Старшина построил роту и распределил их по баням. Приказал выделить людей каждому отделению, чтобы получили все необходимое. Даже веники у него нашлись. Я наблюдал за их действиями из окошка поповского домика. Судя по нескольким отделившимся бойцам, они уже озадачились поиском горячительно-прохладительных напитков. Ну, и бог с ними.

Командиры отделений повели ребят мыться. Погода немного испортилась: небо затянуло, пошел крупный весенний снег. Густо повалил, вертикально. Зато налетов авиации не будет. Я вышел на крыльцо:

– Старшина! Дементьев!

– Я, товарищ капитан!

– Проследи, чтобы караул помылся, Степаныч!

– Они отдельно после развода со мной у Метелихи помоются, товарищ капитан! Павла ко мне пришлите!

Я прошелся вокруг дома, разминая плечи и дыша свежим воздухом: разбираю трофейные бумажки, документы, анализирую и сверяю данные по немецким частям и соединениям в Спасской Полисти. Поэтому неудержимо клонит в сон. Подхватил несколько полешек, подбросить в печку. Я сегодня на самообслуживании: Павел топит баню и сопровождает Женечку, у которой сегодня много работы – все бойцы должны быть осмотрены, все старое обмундирование и нательное белье тоже. Сегодня ротой командует она и старшина. В расположении идет большая приборка. Одеяла и матрацы проветриваются на улице. В 17:3 °Cтепаныч доложил, что основной состав из бани прибыл, замечаний нет, развод произведен, дежурный по роте – старший сержант Гордей.

– Где командиры?

– Ушли мыться к Настасье Андреевне.

– Ну, это надолго! Женя где?

– В расположении, заканчивает спецобработку помещения. Наверное, сейчас придет. Я тут вам пиво принес и кваса, – он поставил небольшой бочонок, который держал под мышкой, и большой пятилитровый бидон на стол.

– Вечером приходи, Степаныч. После отбоя.

– Хорошо, товарищ капитан. Тут Метелиха бок копченый предлагает.

– Что просит?

– Пятьсот.

– На! Возьми!

– Это много, товарищ капитан. Я тоже в доле! Да и командиры, наверное. Сотни хватит.

– Хорошо, давай иди мыться!

Женя доложила, по уставу, что санобработка роты произведена, замечаний нет. Я и старшина стояли на крыльце, я вышел вместе ним, а рядом на посту стоял красноармеец из первого взвода. Мы вошли в дом, я помог ей снять кацавейку.

– Молоко будешь?

– Да! – она взяла крынку и наполнила стакан на кухне. – Тебе?

– Я уже пил. Пошли мыться? Павлик уже раза три прибегал.

Раздался стук в дверь – Павлик, легок на помине!

– Все! Проветривай! Идем!

Встретив нас у бани, Павел вернулся метров на сто и присел на завалинке, положив ППШ на колени.

Женька в буденовке выглядела очень импозантно, хотя при свете плошки и двух коптилок мало чего разглядишь. Пар был сухой, остро пахло дубовым веником и каким-то настоем трав. Несколько раз выскакивали и падали в свежевыпавший снег. Напарились от души. Очень кстати пришелся холодный квас, который стоял на выходе в снегу. Увидев, что мы вышли с вещами, подошел Павлик и помог донести все до домика.

– Боец! Ко мне!

– Товарищ командир! Красноармеец Мельников! За время несения службы происшествий не случилось!

– Сейчас младший сержант Андреев и красноармеец Федоскин пойдут мыться. Займите позицию так, чтобы видеть и вход в дом, и баню.

– Есть, товарищ командир.

– Все, Павлик, спасибо! Там у дверей квас.

– Спасибо, пойду за Федоскиным.

Мы присели на завалинке слева от крыльца. В дом идти еще не хотелось, Женечка баловалась, ловя губами мягкий летящий снег.

– Пива хочешь? Старшина из Вишеры привез.

– Не видела! Точно не оттуда! Опять хитрован кого-то ограбил!

Пиво оказалось баварским, трофейным. Хорошо сделанный бочонок закрывался пробкой сверху, и в боковой стенке была специальная пробка под кран, который был привязан к верхней пробке в специальном мешочке. Кружки у попа были. Деревянные, из ясеня, огромные. Правда, Женя никак не могла приспособиться из нее пить. Она периодически проливала немного пива на себя и хохотала при этом. К десяти пришли гости. Последним явился Дементьев и приволок еще один бочонок и четыре хрустальных пивных кружки, отделанных серебром.

– Евгения Николаевна! Это вам! Свадебный подарок от фронтовых разведчиков!

– Ты лучше расскажи: где взял?

– В Полисти, возле штаба 215-й пехотной дивизии, за штабом такой аккуратный домик. В нем погребок. Там все это и стояло. Так что пока старший лейтенант Коршунов собирал бумажки уже несуществующей дивизии, я собирал ее имущество. А потом Полищука на пост поставил, пока волокуши искал для документов. Там еще вино коллекционное. Я пару коробок прихватил! Будет чем начальство угостить.

– Вот барахольщик! – со смехом комментировал рассказ Вадим.

– Должность у меня такая – старшина роты. Усе должно быть!

В одном бочонке пиво было светлым, во втором – темным. Светлое мы прикончили в тот же вечер, а темное, которое понравилось только мне, вечерами еще неделю украшало наши ужины с Евгенией. Обмыли кружки под тост, что донесем их до Мюнхена. Помянули всех, кого потеряли с июня 1941 года. Всех уже и не перечислить. Немного попели песен, аккомпанировала Женя, которая играла на всем, что может играть. Под конец вспомнили, что мне завтра в Ленинград, поэтому все куда-то переместились отдыхать далее, а мы, немного постояв на крыльце дома, ушли спать.

Утром получили телефонограмму прислать зампотеха и двенадцать водителей в Кириши. Зампотеха у нас не было по штату, его обязанности делили я и Саров со старшиной. С водителями проще, все в роте умеют водить любую технику. Женечка попросилась в Ленинград, в увольнительную. На двух машинах поехали через Кириши в Питер. Начальство нас решило побаловать: мы получаем два «доджа» 3/4, «виллис» МВ и десять «студеров». Все машины оборудованы зенитными пулеметами «Браунинг» 12.7 мм. На одном из «доджей» целых четыре браунинга. Подначив Васю, дескать, в бой с истребителями не вступать, довезти все до расположения, мы с Женей и Костиком двинулись дальше в сторону Ленинграда. Уже по-весеннему светит солнце, лепота! Только осматриваться надо часто при такой погоде. Всем хорош «Опель-капитан»: и подвеска хорошая, и мощность 55 лошадок, и скорость больше сотни. Но вот обзорность ну просто никакая, особенно сзади. Поэтому днем ездим только с пассажиром на заднем сиденье, который постоянно смотрит назад: не заходит ли мессер на штурмовку. После Чудово и Любани уже поспокойнее, да и дорога лесом, потом въезжаешь в зону ПВО Ленинграда, там уже можно не оглядываться. Хотел свернуть на Цимбалина, но Женя сказала, что ей в институт на Петроградку надо, поэтому поедет с нами до Смольного. Просила забрать ее обратно через три часа. Если задержимся, то она поедет домой. Мост через Обводный так и стоит, пропуская транспорт по одной стороне. Уже хотел двинуть в объезд, как регулировщик начал пропускать всех с нашей стороны. Потом на Воинова, но там нас не пропустили, пришлось высадить Женю на Чернышевского и возвращаться в Смольный. Возле разведуправления фронта оставил машину, через боковой вход прошел к главному входу. Поднялся на второй этаж в приемную. Там меня «порадовали», что ждать придется. У командующего Жданов. Я настроился на длительное ожидание. Однако спустя пять минут, отвечая на какой-то звонок, адъютант командующего капитан Романов ответил по телефону: «Да, он здесь, в приемной», – и сказал мне:

– Проходите, командующий вас ждет.

Вошел, доложился. Говоров – немногословный человек, чего не скажешь о генерале Жданове. Тот начал разговор издалека, поинтересовавшись настроениями бойцов роты и других подразделений в связи с начавшимся долгожданным наступлением.

– Наступаем мы давно, товарищ член Военного совета, с 8 января. Ликвидировали самую большую опасность для Ленинграда: возможность захвата Мги и полного окружения наших войск под Ленинградом. Бойцы понимают эту задачу и стараются. Но в условиях превосходства немецкой авиации на нашем участке, высокой мобильности немецких войск и хорошо налаженной системы связи у противника, немцы успевают предотвращать наши попытки двигаться в наступление более быстрыми темпами. Немцы закопались очень хорошо, а нашим войскам не хватает крупнокалиберной артиллерии и воздушной поддержки. И еще, товарищи командующий и член Военного совета: я сегодня проезжал через Чудово, там начат демонтаж оборонительных сооружений немцев. Население растаскивает бревна и балансы на дрова, так как эти сооружения не заняты войсками.

– Но, капитан, фронт ушел вперед.

– Ушел, товарищ член Военного совета, на двадцать один километр продвинулись за последние два дня. А у немцев в ближайшее время может освободиться целая армия.

– Это какая?

– Одиннадцатая, в Крыму: 203 800 человек при 1060 самолетах, 150 танках, 670 полевых и осадных орудиях, 655 противотанковых орудиях, 720 минометах. Из захваченной переписки это отчетливо видно. Вот письма немцев, после захвата Севастополя мы – следующие.

– Но это же предположения! Севастополь героически обороняется!

– Флотские запасы не бесконечны, товарищ генерал.

– Называйте меня «товарищ Жданов», так привычнее. Так тем более требуется разгромить фон Кюхлера как можно быстрее.

– Требуется. Нужна авиация и крупнокалиберная артиллерия. Требуются самоходные установки со 152-мм орудием. На базе танка КВ-1. Я уже говорил об этом командующему.

– Да, я слышал об этом, но как вы себе это представляете?

– Ни один дот или дзот не выдержит удара прямой наводкой 152-мм снаряда. Броня КВ держит большинство снарядов немецких противотанковых пушек. Башня не нужна, следует делать именно самоходное, тяжело бронированное орудие, с крупнокалиберным зенитным пулеметом. Прикрывать его танками и пехотой. И громить УРы. Их у нас много. И воюют немцы хорошо. Но такого «зверобоя» они не ждут. Город у нас промышленный, производство тяжелых танков восстановилось, нам бы еще средние запустить, потому как горят Т-50 и Т-60 хорошо.

– М-да, Леонид Александрович, вы как считаете?

– Свое мнение об этом я уже высказывал. А капитана Иволгина пригласил сегодня специально для этого разговора. Знаю его вторую войну. Он принимал участие в разработке и осуществлении штурмов Чудово и Полисти. Вам я об этом говорил. И это его рота уничтожила бензохранилище в Пскове. Так что, товарищ Жданов, я вас с ним познакомил, у него есть двое с половиной суток. Он в вашем распоряжении. Фронту нужны самоходные орудия, Андрей Александрович.

В общем, взяли меня в оборот: натравили политотдел, прессу. Очень обиделись фотографы, когда я сниматься отказался.

– Какой из меня разведчик, если каждая собака меня знать будет?

«Мюллер знал, что штандартенфюрер СС Штирлиц – советский разведчик…» – промелькнуло в голове. Кроме того, отвезли на два завода: 174-й танкоремонтный и на Кировский. Главный конструктор Гудков и директор Кон, 174-го завода, ели начальство глазами, делали вид, что невероятно горды тем обстоятельством, что именно им поручили такое ответственное и срочное дело, про себя проклиная и Жданова, и меня за этот визит. Я сделал наброски СУ-152, а у Жданова спросил:

– А вы можете подбросить на завод продуктов? Дела пойдут быстрее.

Танкоремонтный 174-й должен был переделать подбитый КВ-1 в СУ-152 и разработать документацию для серийного производства на Кировском заводе. Но и кировские конструкторы не захотели сидеть в стороне. У них было готово шасси нового танка «Объект 238», в дальнейшую разработку танк не пошел, вежливо говоря – не вовремя родился. Вот на базе этого нелюбимого дитя – ходовая КВ-1с, гусеницы Т-34, литой низ корпуса и лоб – они и решили сделать СУ-152. В месте перегиба корпуса вварить броневой лист, на который и установить орудие.

– По ходовым характеристикам эта машина много лучше, чем КВ. Если испытания пройдут успешно, то в пресс-форме изменим форму перехода на прямую, лист будет удобнее приваривать. Толщина брони в этом месте будет 120 мм. Это ни 88-е, ни 105-е не возьмут.

В общем, присутствие Жданова весьма положительно повлияло на директоров и инженерный корпус двух заводов. Видя хорошее настроение Андрея Александровича, я показал ему немецкий ночной снайперский прицел, тот самый, который неудачно демонстрировал начарту фронта. На ЛОМО мы не поехали, Жданов вызвал их в Смольный. Дальше разговор был простым, как в уставе.

– Вот образец, через неделю доложить о запуске в серию.

– Товарищ Жданов! Но…

– Вы задание получили? Снайперам фронта нужны ночные прицелы. И никаких «но»!

А что сделаешь! Тирания! Вот где раздолье для «дерьмократов» и «кривозатычников»! Впрочем, в то время они, кроме доносов в НКВД, ничего не писали. Максимум шептались на кухне. Лишь наиболее продвинутые создавали тайные общества – например, недавно расстрелянный «ЗИГЗАГ». В процессе общения со Ждановым я понял ход мыслей Говорова: для Жданова было важно, что инициатива идет снизу. Что он может показать директорам и инженерам заводов, что это не его прихоть, а требования фронтовиков. А уж после этого выжать из этих людей все, что можно. Но разнарядку на дополнительное питание для разработчиков СУ-152 он подписал и передал директорам. Оставшийся от отдыха день меня таскали по собраниям и митингам, а Женечка сдала «хирургию» за пятый курс. Николай Александрович, ее отец, действительно договорился в Первом Медицинском о том, что сессию она сдаст.

Через десять дней два внешне не похожих друг на друга СУ-152 прибыли на фронт к УР «Подберезье». Первое применение прошло по дзотам в районе деревень Вешки и Некохово. Части 2-й Ударной и 59-й армий совершали охват УР «Подберезье», второй целью была железная дорога Новгород – Ленинград, по которой шло снабжение немецких войск. Всего пяти выстрелов хватило, чтобы ликвидировать три дзота. Основную опасность для «сушек» представляла авиация противника, но лесистая местность позволяла достаточно уверенно маскировать их, плюс Говоров накрутил мне хвоста и сказал, что я и мои бойцы отвечают за ПВО объектов при испытаниях. Но усилил группу 37-мм батареей. Правда, их «ЗиСки» не справлялись с транспортировкой, поэтому цепляли мы их пушки к нашим «студерам», а на ЗиСах ехал боезапас. Когда и мы застревали в рыхлом снегу, нам помогали самоходчики и четыре приданных огнеметных КВ. Обойдя Подберезье, Соколов и Галанин ударили по Трубичино. Соколов действовал лихо: ночная танковая атака, поддержанная четырьмя лыжными батальонами и новыми «сушками». За Трубичино большой полевой аэродром немцев, где базировались «Ю-87», так «любимые» нашими войсками. Двадцать пять танков Т-50 раскатали гешвадер «лапотников», а мы, проламываясь через лес севернее аэродрома, вышли на прямую наводку с южного фаса УР. Дальше, к сожалению, все пошло через то место, через которое в нашей стране удаляют гланды. Галанин решил, что свою задачу его армия выполнила, и повернул на Лугу. До Новгорода пять километров, хрен с ним с УРом, за Волховом стоит Клыков, готовый форсировать его и ворваться в Новгород. Но Галанин проявляет инициативу и разворачивает свои дивизии. Немцы немедленно атакуют Соколова, пытаясь прорвать коридор из Подберезья в Новгород. Клыков, вместо того чтобы переправляться к нам в Трубичино без потерь и при полной нашей поддержке, рванул на Новгород. Стервецы! Наград им захотелось и славы! В общем, выбили нас из Трубичино, ближе к ночи мы были вынуждены прорываться в леса у 60-го километра. Отошли к Долгово, заняли круговую оборону. Немцы создают помехи на всем диапазоне, едва-едва удается связаться с Евстигнеевым и сообщить о бардаке, который здесь творится. Через полчаса пришел приказ: отходить к Мясному Бору, вывести всю группу. Особое внимание уделить СУ-152. Угу! Как же! Механик спалил правый фрикцион на той машине, которая была восстановлена из старого КВ. Один из огнеметных уже остался под Трубичино. Зенитная батарея потеряла одно орудие и пятнадцать человек личного состава. У нас тоже шесть «двухсотых». Нас атакуют эсэсовцы из «Полицая», но к ночи они успокоились. Собираю командиров, объявляю поставленную задачу.

– Фрикцион быстро не перебросить, поэтому предлагаю взять «сушку» на буксир двумя тросами сзади, – сказал командир танкового взвода Силантьев. – Оставить там наводчика, заряжающего и командира на ДШК. Механик заменит раненого механика на машине Кобзоева.

– Понял, хорошо. Готовьте тросы, но двигатели пока не пускать. Гаврилов!

– Здесь! – ответил командир батареи зенитчиков.

– Снимай орудия с позиций вручную, подкатывай к «студерам» и цепляй. На ЗиСах, Овечкин, поставь заряды и оставь по своему человечку. Если завязнут, то пропускать колонну и взрывать. Водил предупреди, чтобы осторожно. Запуск двигателей по моей команде, отходим к Осье. Вадим, выдвигай туда группу, немедленно. Определись до нашего подхода с целями. Времени будет мало. Прорываемся до просеки и уходим в Мясной Бор, как шли сюда. Вопросы есть?

– Вопросов нет, капитан.

– Начинаем!

Уже в Осье потеряли еще один КВ на мине. Пришлось подорвать. Но прорвались. Потери есть, но относительно небольшие. На месте получили указания следовать в Захарьино. Там оказалось куча начальства, в том числе Евстигнеев. Петр Петрович выслушал доклад и устало махнул рукой:

– Ты сегодня столько врагов нажил, Максим!

– Когда успел? Вроде только вышел из боя.

– Говоров собрал командующих и объявил, что фронтовая разведка и спецгруппа выложила им Подберезье и Новгород на блюдечке, а они все это проср…ли. В общем, он снял Галанина, объединил все три армии в группу, командует Мерецков – прислали из Москвы. Морду вымой, на черта похож. Ты зачем все время мажешься сажей перед боем?

– Чтоб лицо в ночном бою не блестело.

– Пошли, Мерецков вызывает, знакомиться хочет.

Протер лицо снегом, но только больше размазал грязь, плюнул и пошел так. Мерецков в блиндаже был не один, с ним находился капитан госбезопасности. Я представился:

– Капитан Иволгин, фронтовая разведка.

Тут же последовал наезд:

– Почему не выполнили приказ, капитан? Почему без приказа отошли?

– Какой приказ, товарищ генерал?

– Взять Подберезье!

Я развязал завязку на «лешаке» и ощупал петлицы: как было по одной шпале на каждой, так и осталось! А я уж, грешным делом, подумал…

– Что вы там копаетесь?

– Проверяю: не появились ли у меня звездочки или ромбы на петлицах! Моя рота не имела такого приказа, товарищ генерал. Единственный приказ, который я получал, вот! – я достал из командирской сумки расшифровку приказа: «Поддержать огнем и гусеницами атаку частей трех армий на южном фасе УР». – Атаки не последовало, последовала атака немцев со стороны Новгорода и УРа. Затем прикрывавшие нас лыжные и танковые батальоны легких танков получили приказ на отход и отошли за Волхов, соединившись с частями 52-й армии. Наша техника туда отойти не могла, мы отошли к Долгово и заняли там круговую оборону. Там получен второй приказ на отход к Мясному Бору. Вот он. Так что все приказы, полученные мной, я выполнил. Второй вопрос: я не понимаю, почему вы задаете мне эти вопросы. Я командир отдельной роты фронтовой разведки. Получал и исполнял приказы от своего непосредственного начальника – генерал-майора Евстигнеева, который находится здесь. Никаких претензий мне он не высказывал. Не было атаки! Пятьдесят вторая ударила на Новгород, 59-я пошла вправо на Лугу, а четырьмя танками и двумя самоходками атаковать позиции почти полнокровной дивизии – такого приказа мне никто не давал. Как и приказа атаковать Новгород.

– Что ж, капитан! Удобная позиция! У вас в Трубичино было четыре лыжных батальона и почти тридцать танков!

– У меня? – Я выдернул из-под «лешака» петлицы. – У меня было четыре танка, две экспериментальные самоходки, четыре зенитки и четырнадцать крупнокалиберных пулеметов. И никакого приказа атаковать УР я не получал. Вообще не было связи. Немцы из Новгорода глушили все белым шумом. Связаться удалось на запасной волне, немецкой. Я – капитан, а не генерал, я не мог командовать не приданными мне частями. У них свои командиры.

– Мне кажется, – вставил Петр Петрович, – что разговор уходит совсем не туда, товарищ генерал-лейтенант. Я не мог отдать такой приказ капитану Иволгину, я находился в Ленинграде, о том, что происходит здесь, узнал из сообщения Иволгина. В том, что управление боем было потеряно, капитан Иволгин не виноват. Виноваты совсем другие люди, и вы это прекрасно знаете.

– По-моему, я его где-то видел раньше, но не помню где! – сказал Мерецков.

– Конечно, видели, у «миллионного». Он давно у меня. Их всего восемь человек осталось. Личная гвардия, так сказать. Семеро на заданиях, а он здесь, ротой командует. И надо сказать, отлично командует! Представлен к званию Героя, второй раз, правда, уже. Первый раз завернули, дескать, потерь мало.

– Повторите, капитан, как вам удалось связаться с командованием?

– На выходе у нас всегда и немецкие, и наши станции. Когда приходится работать в телефонии, работаем на немецких волнах, так как наши станции активно пеленгуются противником, и, видимо, они ведут запись всех переговоров, а затем расшифровывают и переводят их. К таким выводам пришли еще в октябре месяце. Практически все, что говорится на русском языке, становится известно противнику. Поэтому, с разрешения комфронта, еще Ворошилова, не сдаем захваченные немецкие радиостанции. Почти все в роте владеют немецким, маскируемся под них. Так как генерал Евстигнеев находился далеко от нас, мы вышли на связь по телеграфу, но на немецкой волне, одна из станций в разведупре работает на прием на этой волне. Затем ушли на запасной канал и ждали ответа. Ответ получили в 20:00. Через полчаса после передачи.

– А почему раньше не связались?

– Отбивали атаку с двух сторон, думали, что идет задержка в связи с отсутствием связи. А когда батальоны начали отход через Волхов, было уже поздно связываться. И последнее: нам не были даны частоты лыжных батальонов, только канал танкистов. Он был забит шумом. Начиная с 06:00 они на связь ни разу не выходили. Запасных каналов также не было. Радисты сработали отвратительно.

– Вы считаете, что все сделали для того, чтобы обеспечить успех под Подберезьем?

– Поставленную задачу – вывести лыжников и спецгруппу на южный фас – мы выполнили. Были готовы поддержать мощным огнем атаку. Потери в боях и на отходе: два танка, одно зенитное орудие, двадцать семь человек, из них шестеро разведчиков. И около двадцати раненых. Для рейда по тылам противника протяженностью 62 километра и с такой насыщенностью войск не так плохо. Ну, а то, что не срослось, нашей вины нет.

– Идите, умойтесь и возвращайтесь!

Я вышел из землянки, но слышал вопрос Мерецкова:

– Он всегда такой ершистый?

– Всегда. Ничего, привыкнете, он толковый.

Расспросив Павлика о состоянии моего лица после помывки, вернулся в землянку.

– Вот теперь узнаю, действительно видел! – Маленькие голубые глазки Мерецкова изобразили подобие улыбки. – Как исправить ситуацию, капитан? Вы были там и, наверное, можете сказать, что можно предпринять.

– Обратно нам не пройти, товарищ генерал. Немцы не пустят, только пробивать кулаком. Надо вернуть танки, ушедшие за Волхов, и атаковать с двух сторон: от Волхова и отсюда. Но одно из орудий у нас в ремонте, меняют правый фрикцион. После этого сможем поддержать атаку от Мясного Бора. И заворачивать дивизии, ушедшие к Луге, иначе немцы их зажмут.

– А если им поставить задачу забрать Осью и Долгово обратно?

– У них мало танков и мало артиллерии. Немцы знают, что там у них дыра, поэтому уже пристрелялись по этим позициям. Еще ночью уже работала их артиллерия. Дивизиям лучше отходить сюда.

– По головке за это не погладят.

– Нет, конечно, но выхода реального нет. Котел нам не нужен.

– Так, показывайте, что видели в Трубичино!

Я стал наносить на карту обстановку в Трубичино, по состоянию на утро вчерашнего дня.

– Вот так примерно было, можно послать группу и уточнить.

– Нет, еще рано. Теперь Трубичино придется брать после Подберезья. Хорошо, капитан, свободны. Отдыхайте.

Разговор мне не шибко понравился, хотя я другого и не ожидал: начнешь мямлить – сожрут к чертовой бабушке! Сейчас все ищут самого виноватого, то есть стрелочника. Вышел от командующего, забрал совсем сонного Павлика, и пошагали к своим. Места нам, естественно, не нашлось! Ребята жгут костры, греются, как могут, а вечера в начале марта холодные! Но других условий не предвидится. Хорошо, что спустя полчаса зашел Евстигнеев и разрешил ехать в Спасскую Полисть, поискать там место. Нашлись! Правда, вшивые и загаженные немцами, но это мелочь по сравнению с морозом и ветром. Поели и поспали, тем более что Дементьев привез горячую пищу, которую не получали четверо суток. Утром на «додже» поехал в Мясной Бор: посмотреть, что делается с самоходкой. Удалось, наконец, рассмотреть то чудо, что собрали наши Левши. На кировской машине стояла Б-34Е, морская 152,4/50 пушка Обуховского завода, без противовеса, картузного заряжания, но картузы не морские, не шелковые, а береговые, картонные. А на «изделии» 174-го завода МЛ-20 тоже раздельного заряжания, но с гильзой. Вот только вертикальный наводчик и командир были в одном лице. У обоих орудий – одинаковые дульные тормоза от МЛ-20. Из-за того, что пушка на «238-й» больше сдвинута назад, разница в длине ствола не сильно заметна. Но прямой выстрел из Б-34 – пять тысяч метров, а у МЛ-20 только четыре. Хотя «238-я» заметно тяжелее, но у КВ явно перегружены передние катки. Рядом с машинами довольно много людей, говорят о чем-то специфичном, не всегда понятном. Наконец, увидел двух конструкторов, с которыми общался на заводах. Они оживленно разговаривали между собой. Подошел к ним.

– Здравствуйте!

– Ой, здравствуйте, товарищ Иволгин! Ну как? Понравились наши «игрушки»?

– Ну, как сказать! Одну едва выволокли из-под Новгорода.

– Что сказать, товарищ капитан, ахиллесова пята танка КВ. Стоит чуть газануть и недостаточно резко отпустить рычаг фрикциона – хана феродо. Уже пять дисков стоит, все равно летят!

– А как наша?

– Шла лучше, чем все КВ, хоть и тяжелее. Вот только с пушкой какие-то непонятки: почему картузы, а не гильзы?

– Это временно. На сейчас. Будем использовать гильзы, но сразу этого не сделать, у нас заряд больше, чем у МЛ-20, и замок без ударника. Но задача поставлена и решается. Обещают в течение месяца вопрос решить. Есть гильзы от пушки Кане, и у нее близкий по конструкции затвор. Но пока так. Установка же не серийная. А для установки МЛ-20 там надо полностью менять конструкцию, убирать второго наводчика, делать раму – в общем, в отведенное время мы не укладывались, пошли по этому пути, но прорабатываем и этот вариант. Главная проблема – балансировка установки – у нас выполнена лучше: нагрузка распределена между тремя катками, а у 174-го все падает на передний.

– Хорошо, посмотрим. Когда закончите ремонт и промеры?

– Через два часа.

– Добро. Павлик! Свяжись с нашими и Евстигнеевым. Сообщи, что через два часа – готовность.

Иду на НП. Немцы ведут беспокоящий. Приходится прислушиваться к звукам. На НП не пробиться, народу больше, чем людей. Что за стиль управления? Впрочем, значит, приказ будет общим, без деталировки. И полная – почти – свобода для действий. Для порядка постоял минут двадцать на пронизывающем ветру, потом пошел к своим. Пока шел, мои получили приказ, повторяющий вчерашний, но «с северного фаса». Собираю командиров. Танкисты получили подкрепление, теперь танков восемь, два взвода, но сборная солянка: шесть КВ и два Т-50. На лбу одного из них раскладываю схему УРа, прижимая ее комьями земли.

– Товарищи командиры! Нам предстоит поддержать огнем и маневром атаку на укрепленный район «Подберезье». Имеющиеся силы и средства: два 152-мм самоходных орудия – разрушителей дотов. Шесть танков КВ и два Т-50 охраняют и поддерживают основную группу. Пять зенитных автоматов 37-мм обеспечивают ПВО группы и огневую поддержку пехоте, тринадцать вездеходных автомобилей и семнадцать крупнокалиберных пулеметов обеспечивают ПВО и работают по небронированным целям и пехоте. Шесть станковых пулеметов с оптическими прицелами, сорок восемь снайперов, восемьдесят шесть автоматчиков и пулеметчиков. Предлагаю следующее расположение по основным позициям… Противник, силами до трех усиленных полков, размещается в следующих местах: УР «Подберезье» и УР «Теремец». Задача: не вступая в непосредственное соприкосновение с силами и средствами противника, за счет маневра и скрытного передвижения по рокадной просеке, выдвинуться в район УР «Теремец». Первому взводу обеспечить разведку местности и проводку четырех единиц бронетехники к опушке леса северо-восточнее Теремца. Третьему взводу: очистить западную опушку леса от возможных засад гитлеровцев. Обоим взводам взять «языка». Самоходам: уничтожить четыре береговых дзота с тыла и отходить. Экипажам Т-50 обеспечить наблюдение и огневую поддержку самоходам. После выполнения отходим к основной позиции. Вопросы?

– Ручей?

– Бревна уже в машинах.

– Вопросов нет.

– Становись! Группа! Равняйсь! Смирно! Слушай боевой приказ!..

Начали движение. Первый взвод на лыжах рванул вперед. Через некоторое время раздались сначала четыре, а спустя пять минут целая серия одиночных выстрелов, потом все звуки скрыла начавшаяся огневая подготовка. Два взвода лихорадочно настилают гать через ручей, наконец первый Т-50 осторожно переползает через замерзший ручей, за ним прошла 238-я, потом СУ-152 и второй Т-50. Там сейчас командует Миша Михайлов. Это его первый бой. Сдает экзамен на командира. Звонкие залпы «Бэшки» и чуть глуховатые МЛ20, всего шесть. Показалась первая самоходка, за ней идет вторая, а Т-50 пятятся задом, иногда бьют из пушек куда-то. Отходят разведчики, без стрельбы, но кого-то волокут на плащ-палатке. Блин, потери в таком простом деле! Танки развернулись и начали догонять «Сушки». И вот «238-я» уже на нашем берегу, ожидаем отходящую пехоту и третий взвод с правого фланга. Подбежал на лыжах Михайлов:

– Товарищ капитан! Дзоты уничтожены, танкисты расстреляли батарею 105-миллиметровок, потерь не имеем, есть «язык»! Этот гад – русский!

– Давай сюда! А почему тащили? Ранен?

– Нет. Но идти отказался. Кричал, падал, требовал, чтоб пристрелили.

Поднесли пленного, вытащили кляп изо рта, и оттуда полилось:

– Большевистские гниды! Убейте меня, я вас ненавижу!

Несильный тычок в ямку, хрип, выпученные глаза. Очухался и прохрипел, что «все равно вы меня убьете, ничего не скажу».

– Да, все равно убьем, но состояние вашего бренного тела будет совершенно иным.

– Да хоть иголки под ногти, вошь краснопузая.

– Это примитивно, – ответил я, ломая ключицу «белопузому». – А теперь буду поднимать и опускать твою левую руку. Пока тебе не надоест молчать и ругаться.

Мои ребята отвернулись, не привыкли к интенсивному допросу.

– Меня не интересует ни твое имя, ни имена твоих родственников. Меня интересует расположение минных полей. Это не твое, это – немецкое. Отвечай, – говорил я тихим и спокойным голосом.

– Сад… Ой!!!!

– Где минные поля?

– Четыре, с каждой стороны дороги.

– Умница! Рисуй. Офицер?

– Лейб-гвардии Семеновского полка.

– Вот и хорошо, значит, справишься. Нарисовал? Молодец. Дайте ему водки! Женя, сделай обезболивающее. Саша, передай в 52-ю сведения. Все, по машинам, Коршунова ждать не можем!

Начали движение, через несколько минут навстречу нам появился третий взвод. Вадим показал, что чисто, и развернулся на 180 градусов. В кузов «студера» забросили пленного и два пулемета. На небольшой остановке в «додж» ввалился Коршунов:

– Командир! Вдоль опушки леса было два пулеметных гнезда. На противоположной стороне есть такие же. Вот координаты. Немец все слил.

– Саша, передавай сразу!

У НП опять столпотворение. Первая атака на Подберезье немцами отбита. На просеке дымно чадят три танка. Заскочил в блиндаж, увидел Мерецкова и Евстигнеева.

– Товарищ генерал-лейтенант, разрешите обратиться к генерал-майору Евстигнееву.

– Где вы были, капитан! Обращайтесь!

– Части 52-й армии ведут рукопашный бой в УР «Теремец». Группой уничтожены четыре дзота, два орудия, два взвода пехоты, сняты фланкирующие пулеметы противника на западной опушке леса. Получена карта минных полей. Клыкову требуются минные тралы для продолжения атаки. Группа прибыла на исходные. Требуется артподдержка гвардейскими минометами.

– Что задумал?

– Сейчас САУ займутся тремя капонирами: 4-м, 11-м и 12-м. Требуется, чтобы немцы выскочили на позиции, и потом их накрыть. В общем, нужен корректировщик дивизиона.

– Клыков не докладывал, что закрепился! – послышался фальцет Мерецкова.

– Запросите. Его части ворвались в УР. Больше мы ничего не видели, отошли на исходные.

– Почему?

– Разведданные важнее, и мои машины требуются сейчас здесь.

– А почему сразу здесь не остались?

– Клыков бы не прорвался, и вместо тех трех Т-60 горели бы мои машины. Где корректировщик «катюш»?

– Я здесь!

– За мной! Разрешите идти!

– Давай, Максим, быстрее! Заткни эти три капонира!

Я расчертил схему огня немецких артиллерийских дотов, постучал по броне «238-й», вызвал командира.

– Смотри сюда! Идешь, прикрываясь подбитым танком от «четверки», соствариваешь второй танк и вон ту сосну: стоп! Доворачиваешь и бьешь из-за танка по четверке, пока не попадешь, затем таким же макаром блокируешь огонь 11-го. Вот здесь стоп и огонь. Двенадцатый не трогай! Его уже в атаке будем делать. По следам возвращаешься обратно. Все понял? И быть на связи! Ситуация может измениться, поэтому быть готовым к отходу по команде. Вопросы есть?

Командир помотал головой. Ему было страшно. Одна машина и куча вражеских стволов. Малейшая оплошность – и будешь коптить небо.

– По машинам! Не дрейфь! Прикрываем!

– Есть!

Вместе с ним я прошел в створ танка и капонира 4, он довернулся и застыл на опушке леса.

– Механик ориентиры видит?

– Видит!

– К бою, вперед!

Самоходка двинулась вперед, а я уставился на немецкие траншеи. Немцев в траншеях не было. УР молчал, наблюдая за одинокой машиной. Немцы не ощущали опасности. Рявкнула 75-миллиметровка, снег вздыбился в стороне от «238-й». Мимо! Еще выстрел! Попали в горящий танк.

Дибью! – звонко рявкнула «Дэшка».

Дибью! – и раздался продолжительный разрыв, вспучивший капонир изнутри.

В траншеях стали появляться немцы. САУ довернула и пошла в сектор 11-го дота, затявкали 37-мм противотанковые пушки немцев.

– Огонь! – прокричал я корректировщику. Восемь «катюш» выбросили длинные дымные следы, и на позициях немцев загрохотали ярко-красные взрывы.

Дибью! дибью! дибью!

Капонир осел, и заговорила наша артиллерия, прикрывая отход САУ и производя артподготовку перед атакой; «238-й» пятился, я запросил его.

– «238-й» на связи!

– Развернись и уходи, ты вне зоны обстрела.

– Корму подставлять не буду!

– Хорошо, доверни вправо, на восток. Зажми правый фрикцион. Стоп, прямо! Прибавляй!

Через три минуты из САУ выбрался весь экипаж и кинулся осматривать ее.

– Как по нам били! Все просто гудело!

– Во! Пальцы менять надо! Три штуки! Как только гусеницу не порвали! Чудом ушли! – прокричали они из-за продолжающейся артподготовки.

– Тащи стяжку и инструменты!

Ребята занялись ремонтом левой гусеницы, а остальные машины пошли в атаку. Несмотря на потери, немцы упорно сопротивлялись, заливались пулеметы, тявкали противотанковые пушки. Мы прикрыли наши «студеры» броней и ударили из крупнокалиберных браунингов по позициям немцев, поверх голов наступающей пехоты. Бой кончился полнейшей неожиданностью: с правого фланга появились лыжники, и послышалось нарастающее «ура»: лыжные батальоны 59-й армии ворвались в УР, так как немцы сняли из-за потерь оттуда пехоту. Участия 59-й армии сценарием не предусматривалось, но тот самый «противный» корпусной комиссар Диброва оказался совсем не робкого десятка! Он возглавил марш-бросок шести лыжных батальонов армии и сам повел их в атаку с ходу.

Диброва рассказал, что никого понукать на марше не пришлось: один из батальонов обнаружил массовое захоронение ленинградцев, строивших Лужский рубеж. Ему бинтовали голову – осколком зацепило, он отплевывался кровью на снег – выбило несколько зубов, и рассказывал о том, что его бойцы поклялись над могилой – огромным противотанковым рвом, наполненном телами, что ни один немец не уйдет живым с нашей земли. Пленных у лыжников 59-й не было. Домой возвращались по новой ледовой переправе. Тридцать пять км, и дома! Похоронили ребят. Отзвучали выстрелы салюта. Бабы ревут. Прошли в «келью», помянули всех. Вася напомнил, что у нас двое пленных и надо вызвать особый отдел.

– Скажи дежурному, чтобы вызвал. Что там лейб-гвардеец?

– Последнее время плакал. Себя жалеет.

– Скорее, от бессилья. Вражина тот еще! Пусть приведут.

– Максим, а разве можно так обращаться с человеком? – задала вопрос Женя.

– Хитрый вопрос, Женя! С человеком – нельзя. С врагом можно, когда сведения нужны. Ты можешь не понять, хотя ты врач и знаешь, что иногда требуется сделать человеку больно, чтобы он выжил. Здесь речь шла только о тех сведениях, благодаря которым на минах не погибли наши люди. Речь шла об их жизнях. Могу сказать только одно: удовольствия мне это не доставляет, но иногда приходится идти на это, когда язык один, упрямится, а сведения нужны срочно.

– Не знаю, Максим, я бы не смогла.

– И не нужно, чтобы ты это могла. Война не женское дело, Женечка.

Привели пленного. Рука на перевязи, медицинская помощь оказана. Стоит, поджав губы, всем своим видом выражая презрение к нам, быдлу, по его мнению.

– Мы вызвали особый отдел армии и передадим вас туда.

– В ЧеКа?

– Вы плохо понимаете по-русски?

– Я хорошо понимаю по-русски, и говорю тоже.

– У вас немецкий акцент.

– Я давно живу в Германии, большевики лишили меня родины.

– Родины вы лишили себя сами. Большевики лишили вас привилегий. Ну да! «Конфетки-бараночки, ах, вы, лебеди-саночки!» А потом:

Нас уже не хватает в шеренгах по восемь,

И героям наскучил солдатский жаргон,

И кресты вышивает последняя осень

По истертому золоту наших погон.

Интересно, почему вы, считающий себя русским, служили фашистам?

– Я обязан отвечать на этот вопрос?

– Да нет. Вы на него честно ответить не сможете.

– А зачем отвечать честно быдлу?

– Мужики, выйдите на минутку!

– Максим! Не делай этого!

– Да успокойтесь, ничего я ему не сделаю. Идите, на несколько минут!

Я подождал, пока все выйдут, но видел, как сжался лейб-гвардеец, стараясь сохранить присутствие духа.

– Когда твои родственники пасли коров на Тамани, мои – правили Россией. В моей семье две московские царицы. Рюриковичи мы. Были воинами, и воинами умрем. А ты, правнук шлюхи из Заксен-Ангальта, будешь повешен, как предатель. Все понял, «граф»? Иди!

Он повернулся, сделал два шага.

– Застрелите меня, князь!

– Не достоин. Так умирают воины, а ты – предатель.

Подъехавшие через полчаса особисты забрали обоих пленных, их документы. Через день начальник особого отдела 52-й армии приехал и поблагодарил Михайлова и весь первый взвод за захват важного «языка», который оказался одним из руководителей школы абвера в Таллине.

У меня спросили только:

– Вы допрашивали его?

– Да, меня интересовали минные поля между УР «Теремец» и УР «Подберезье». После того как он дал исчерпывающие показания, я допрос прекратил. О том, что он из абвера, он не говорил. Я, правда, и не спрашивал. Это выходит за уровень моих интересов.

– Он жалуется, что ключицу ему сломали после пленения.

– Да, он отказывался сотрудничать. Допрос происходил в поле, на выходе, в присутствии моих подчиненных. У него была истерика. После получения данных ему была оказана медицинская помощь.

– Я вас понял. Сейчас он охотно дает показания. Очень интересуется вашей фамилией.

– Она ему ни к чему. Видимо, рассчитывает на то, что ему удастся передать информацию обо мне немцам. Общее впечатление от допроса: махровый белогвардеец, идейный враг СССР. Впрочем, трудно ожидать иного от абверовца. Мы же в некотором смысле коллеги, но стоящие по разную сторону линии фронта.

– Да-да, конечно. Я все понимаю, товарищ капитан. Еще раз спасибо! Ценного гуся поймали!

– Я здесь ни при чем, товарищ полковник. Это мой первый взвод расстарался.

Фронт начал бои за овладение Новгородом, а нас переключили на межозерье, между Ладогой и Онежским озером. Очень сложный регион: очень много озер и болот, труднопроходимые леса. И очень сложный противник – финны. Роту разделили, первый взвод остался у Свирицы, второй – возле Свирьстроя, третий оказался у Мозолино, возле Вознесения, взвод связи поотделенно усилил все взводы. Сам я расположился в деревеньке Тененичи. Рядом находился медсанбат 7-й армии. После поражения немцев под Москвой финны притихли и полным ходом вели строительство Олонецкого, Никольского, Ивинского и Яннаволоцкого УРов. В отличие от немцев, все укрепления строили «на века» – бетонные, с канализацией, отоплением, подземными ходами сообщений, вентиляционными шахтами, приспособленными даже к химической войне. Большая насыщенность пулеметами, полученными из Германии, много минных полей с лихвой компенсировали техническую отсталость финской армии в области танковых войск и авиации. Здесь действовала одна немецкая, 163-я пехотная, и три финских дивизии. Преимущество и в технике, и в количестве войск было на стороне 7-й армии, но… Качество ее войск заметно уступало противнику. Ее разбили еще в сентябре, разрезали на две части, одна отступила к Повенцу и была там остановлена 32-й армией, вторая откатилась к Свири, сдав и Свирскую ГЭС, и строительную площадку Верхнесвирской электростанции, пропустив противника на левый берег. Причем железнодорожный мост через Свирь взяли всего десять человек финских разведчиков. Целехоньким! Плотину Нижнесвирской станции наши успели взорвать, но вторая и третья очереди Волховского алюминиевого завода теперь задыхались от недостатка электричества. Командующий поставил задачу произвести разведку на всем участке – так, чтобы к апрелю месяцу активизировать участок фронта и провести операцию по освобождению Петрозаводска. Легко сказать! Особенно если против кучи не умеющих бегать на лыжах моряков Каспийской флотилии, которые составляли почти половину армии, будут действовать почти профессиональные лыжники Финской Карельской армии. В первую же ночь я проснулся оттого, что кто-то пытался откинуть крючок на двери финкой. Разбудил Женю, положив ей на губы палец. Мы скользнули вниз, вошли в непросматриваемый из окон закуток комнаты, и я дал очередь через дверь из МГ. Павлик, который спал в проходной, слетел с кровати и чуть не получил пулю через окно. Отделался царапиной. Часовой у избы был убит брошенной финкой. Шюцманы действуют. Бил я по ногам, поэтому один труп – а не фиг наклоняться! – и два раненых. Зато противник определился: Четвертый отдельный разведывательный батальон Финской Карельской армии. Погоня, посланная по горячим следам, ничего, кроме еще одного трупа, не дала. Ушли они. У них ход больше. Отрываться от группы я не решился. Надо подтягивать лыжную подготовку бойцов. Менять крепления для лыж. Кроме того, требуется подключить особый отдел армии. Кто-то ведь сообщил, что наша рота прибыла на участок. Евстигнеев, приехавший на следующий день, отчитал меня, что я расслабился и отвык действовать против подготовленного противника. Это он о финнах. Реально генерал Аладар Паасонен, начальник разведки финской армии, это очень подготовленный и опасный противник. Нас, выпускников школы ГРУ, которые принимали участие в первой войне, он знал наизусть. Были наши фотографии, сделанные, кстати, в Ленинграде. Он рекомендовал отселить из оккупированных мест все население. Привлек к работе с населением большую группу недовольных Советской властью и ликвидировал подполье почти во всех городах и поселках. Расправлялся жестоко: расстрел без каких-либо проблем. Финские диверсанты ходили аж до Архангельска. Постоянно устраивали диверсии на железной дороге от Сегежи до Архангельска и постоянно убивали наших солдат, захваченных в плен. В общем, белым и пушистым он не выглядел. Умным – да! Он первым предложил не тонуть вместе с Германией в конце 1942 года, разделив финский парламент на две неравные части. Надо отдать должное финскому разведчику: враг, страшный и подготовленный, но он действовал так, как умел, и для него судьба маленькой Финляндии была небезразлична. Честь имею! Нам же от этого не было проще. Приходилось учитывать, что эти ребята хорошо обучены, прекрасно экипированы, смелы и отважны, но их надо было уничтожать. Батальон много больше, чем рота. Надо брать выучкой, новыми приемами боя, желанием победить и… удачей! Пусть она нам улыбнется.

Поговорив с Евстигнеевым, направили аэросанный батальон на Валаам: пусть выжгут школу шюцманов в Никоновской бухте. Спустя три дня пришло сообщение, что разведшкола полностью уничтожена. В первую очередь перебрасываем сюда 1-ю дивизию НКВД. Пусть займется тылом и охраной тыла. Они – пограничники и милиционеры. Им и флаг в руки. Первый взвод, попав в «райские условия» плацдарма на правом берегу, начал активные действия против финских строителей, за пять дней уничтожив более двадцати строящихся броневых колпаков и дотов Олонецкого УР. Мы с Сашей Овечкиным вплотную занялись Свирьстроем, несколько дней высматривая позиции напротив ревущего пролома Свирской ГЭС. Саша пошел западнее, по льду Свири. Назад прорывался с боем: за него уцепился охранный 78-й батальон. Саша выносил семь человек – трое пленных и четыре раненых. Третья бригада морской пехоты выручила: в момент перехода линии фронта пошла в атаку и прикрыла Сашу на отходе. Самое неустойчивое положение у Яннаволока и Свирьлага, там финны имеют плацдармы на левом берегу, мосты и большое количество цемента и других стройматериалов, предназначавшихся для строительства Верхнесвирсой ГЭС. Если вы думаете, что финны тратили на создание рубежей обороны собственный цемент, то вы ошибаетесь. Наш использовали.

В Тихвине Евстигнеев и я встретились с Гореленко.

– Здорово, Филипп Данилович! – протянул руку Петр Петрович низенькому полному человеку в бекеше и папахе.

– Здорово, коли не шутишь, Петр Петрович. Приехал мне плешь проедать? Давай-давай! Мало мне, наверное, днями у Говорова досталось. Нечем у меня наступать. Нечем!

– Вопрос о передаче тебе 368-й дивизии решен. И 185-й отдельный батальон погранвойск НКВД получишь, и 1-ю дивизию НКВД на твой участок перебрасываем, но не в твое распоряжение, а для наведения порядка в тылу фронта. Бардак тут у тебя творится: финны как у себя дома разгуливают, дезертиры по лесам шатаются.

– Не дезертиры они, а беглые уголовники. А то, что шинельки с трупов поснимали, так это не делает их красноармейцами.

– Вот и займемся. А что ты нас на улице держишь? Собрался куда, что ли?

– С вами соберешься! Хотел в Вытегру съездить, посмотреть, в каком состоянии дивизию передают.

– В плохом состоянии, тяжелого вооружения у дивизии нет. Дивизион ф-22, остальное – сорокапятки. Танков нет, несколько бронемашин. Временно передадим тебе 122-ю танковую бригаду из 54-й. Она начала марш от Сертолово сюда. И две батареи самоходных пушек 152-мм.

– И все?

– Чем богаты! Под Новгородом упорные бои.

– Слышал-слышал.

– Ну и вот, моя рота разведки здесь у тебя поработает. Знакомьтесь: капитан Иволгин.

– Да мы знакомы, еще по той войне. Здравствуй, капитан.

– Здравия желаю, товарищ генерал, – откозырял я.

– Ну, рассказывай, что хорошего увидел.

– На участке 163-й дивизии немцев не обнаружено. Ее куда-то перевели или держат в резерве.

– Петр Петрович, давай свой полушубок, раздевайся, капитан. Пойдемте к карте. Мне, понятное дело, главное – захватить обратно мост и Свирьлаг. Положение на правом фланге меня не очень беспокоит. Сил и средств у противника маловато, чтобы что-то организовать в направлении Вытегры. Однако дивизия подходит оттуда. Длительный марш на состоянии дивизии отразится плачевно. Само собой, напрашивается решение использовать ее на правом фланге, у Вознесенья. Транспорта для переброски на центральный участок нет.

– Приехали! Тогда я собираю роту в кулак на правом фланге и совместно с танкистами и самоходками готовлю наступление там.

– Говоров тебе голову отвернет, Максим. Была установка активизировать действия на всем участке фронта, – высказал мнение Евстигнеев.

– Провели разведку на левом фланге, уничтожили несколько дотов и бронеколпаков. Провели разведку на центральном участке в районе Лодейного Поля. Везде противник укрепился и подготовил долговременную оборону. Дополнительно фронт предоставил одну дивизию и одну танковую бригаду. Можем создать неприятности финнам в одном месте. Генерал Гореленко совершенно верно решил действовать на правом фланге, так как перебросить дивизию пешим строем еще на сто двадцать километров влево возможности нет. Думаю, что генерал Гореленко понимает, что у него лично сил и средств действовать наступательно на всем участке фронта просто нет. Тяжелого вооружения в армии кот наплакал. А перед нами инженерные сооружения. В 122-й бригаде тралы есть?

– Были.

– Вот и начнем с Ошты. Ликвидируем хотя бы один плацдарм.

Генералы переглянулись.

– Да не смотри ты так на меня, Петр Петрович. Нет у меня сил и средств. И ты сам говорил, что дивизия идет без тяжелого оружия. Много ты тут сорокапяткой навоюешь? Давай, капитан, собирай роту. Вот тут в Родионово школа, там и селись. Хотя постой, бомбили ее недавно. Здесь правее есть дивизионный узел. Выгоняй оттуда Горобца, ему следовать в Кузру. Располагайся. Школу тоже можешь использовать. Собственно, деревня вся пустая. Жители ушли. Разберешься на месте.

Я выглянул на улицу и позвал Павла, передал ему все. Вернулся в комнату. Там командарм «7-й отдельной» ругался по ВЧ с Говоровым, а адъютант накрывал на стол.

– Ну что?

– Передал, вечером все будут в Родионово.

– Ну, давайте пообедаем, чем бог послал, да поедем смотреть воинство великое, – потирая руки и хитро улыбаясь, сказал Гореленко. – Уломал я его!

Бог послал вкусный жирный вчерашний борщ с пампушками и свиную поджарку под приличное количество водки. Вкусно поесть командующий любил. После обеда на улице он довольно долго рассматривал наши «доджи» и «виллис», увешанные пулеметами.

– Богато у тебя разведчики живут, Петр Петрович! Балуешь ты их!

– А ты видел, сколько у него на груди навешено? Думаешь, за красивые глаза? Вот и «балую»!

Впереди колонны пошел БТ-7, потом бронемашина, затем наш «додж», полноприводная «эмка» командующего, такая же «эмка» Евстигнеева, а замыкали колонну «виллис» и «додж». В последнем сидели мы с Женечкой. Погода ветреная, низкая облачность. Что-то вроде снега сыплется с небес, зато озираться не требуется. Ехали долго, скорость чуть больше сорока километров в час. Лишь к вечеру добрались до Патракеевки, где и встретили первую колонну 368-й дивизии. Усталые бойцы в валенках, с заметенными снегом шинелями тяжело несли вооружение и боеприпасы. Скорость два – три километра в час. А им еще шагать и шагать. Взгляды недобрые: ишь, встали, начальнички, обходи их теперь.

– Стой! – раздалась команда. – Нале-ево! Товарищ командующий, 1226-й полк вверенной вам 368-й стрелковой дивизии совершает марш к деревне Челекса. Командир полка майор Алексеев!

– Здравствуйте, товарищи! – Нестройный хор голосов в ответ. – Поздравляю вас с прибытием в Седьмую отдельную армию Ленинградского фронта! – прокричал командарм. Криков «ура» практически не последовало. Полк идет уже вторые сутки, пройдено 62 километра. Осталось девять. Я подошел после команды «вольно» к Алексееву.

– Капитан Иволгин. Фронтовая разведка. Тяжелые есть?

– Да, восемь человек с обморожениями.

– Грузите в два «доджа».

Носилки закрепили на штатные места. Получив разрешение Евстигнеева, мы выехали в сторону Челексы. Уже стемнело, снег превратился в низовую метель. В Челексе приемный пункт медсанбата армии, туда и поместили раненых, сами вернулись к колонне: забрать своих разведчиков. Оттуда тронулись в сторону Родионово. Неожиданно Павел затормозил:

– Товарищ капитан! Финны! Вон!

– К бою!

Шесть тяжелых пулеметов ударили по цепочке лыжников в маскхалатах. Оттуда недолго отвечали винтовки. Затем смолкли. Васенков с тремя бойцами на лыжах отправился туда. Через час они вернулись.

– Живых нет. Вот планшетка, два автомата и четыре пистолета. Восемь медальонов. Пистолеты хорошие: Р-38. Глазастый ты, Андреев! Как определил, что финны?

– По бегу! Наши так не бегают. Они не учли фон леса. Мы же ниже. Все как на картинке.

Через два часа приехали в Родионово. Майор Горобец, командир дивизиона артиллеристов, не шибко обрадовался перспективе менять место положения и отдавать нам хорошо сделанные землянки. Он уже позвонил в 227-ю дивизию и попытался отбрехаться от передислокации в Кузру, мотивируя тем, что его «Комсомольцы» через саму Кузру не переправятся. Что он тут делает с целым дивизионом, вообще непонятно! Финны оставили левобережный Вязостров, но закрепились на одноименном острове. Отсюда он даже по Нимпельде не дотягивается. Но отчетливо понимает, что в Кузре будут дуэли. А не хочется. Я передал ему приказ командующего армией. Он выругался, но нехотя отдал приказание: готовиться к маршу. Я взял Вадима и несколько бойцов его взвода и пошел осматривать брошенную деревню. Спустя несколько минут сзади послышался бег нескольких человек: подбежал Павлик с двадцатью бойцами.

– Товарищ капитан! Радисты говорят, что где-то рядом финн на ключе работает. Василий Иванович прислал на подмогу.

В результате осмотра деревни обнаружили по следам мальчишку. Зовут Кузя. Тот и показал место, где базируются финские разведчики. В результате боя имеем трех раненых и шесть трупов финнов. Трое из них приняли яд. В плен не сдаются.

Усилил охранение, используем капониры, вырытые артиллеристами для «студеров» и «доджей». В них дежурят пулеметчики. Эх, объемники бы! Женя натопила баню и моет Кузю. На нем толстый слой копоти – жил в подполе сгоревшего дома, там была картошка. По его словам, в деревне больше никого нет, сам он не местный, пришел из-за Свири, с того берега. Он из Муромли. Удрал из колонны выселенных этнических русских – финны отправили их в концлагеря под Петрозаводском. Так они обеспечивают безопасность тыла. Остальное население докладывает ежедневно финскому комиссару о замеченных следах и незнакомых людях. Фактически население превращено в глаза и уши Карельской армии. Поэтому такие низкие успехи у армейской разведки. У нас привыкли доверять населению. Раненые разведчики, захваченные в Тененичах, из-за тяжести ранений слишком быстро ушли из наших рук. А взять живым пока никого не удается. Просто морг какой-то. Вадим оставил у землянки, которую использовали финны, засаду. Может быть, кто и попадется. Завтра направлю на передок своих людей. Надо определить, где «финики» рвут линию. Вадим несколько раз показал группе захвата то место, где у финнов зашита ампула. Удача улыбнулась на третий день! Из четверых финнов взяли двоих, в том числе одного офицера! Финн попался упертый. Молчит. Судя по тому, что взять его удалось только после того, как он, как щенка, отбросил огромного Корнея, это профессиональный разведчик. Миша успел послать его в рауш, проведя со стороны сокуто гэри. На стоящего чуть в стороне Михайлова у финна не хватило внимания.

Одинокая розочка в петлице – майор. Документов нет. Но фамилию я уже установил: Tikkanen, начальник штаба 4-го батальона глубинной разведки. Второй диверсант оказался сговорчивее.

– Hei, herre Tikkanen! Olen iloinen tapasimme!

– Говоритьте по-русски! У ваас ужаастный акцент!

– Хорошо, майор. Итак, меня интересуют ближайшие планы штаба вашего отдельного батальона. Как начальник этого штаба вы должны быть в курсе событий.

– Вы ошибаетесь, капитан Иволгин, я вовсе не начальник штаба.

– Вас повысили? Поздравляю!

– Нет, я не имею отношения ни к какому батальону. Я – врач. Сюда шел помочь раненому.

– При этом знаете мою фамилию. Ай-ай-ай, майор. Ваши ребята после допроса обычно добивают пленных. Это воинское преступление, не правда ли? Ваша страна подписала Женевские соглашения, но открыто нарушает их. Особенно отличается этим ваш батальон.

– Я не имею…

– Имеешь! Тебя уже слили. Просто ты не видел, что захвачены еще люди из группы. Кроме того, могу показать еще двадцать трупов твоих подчиненных и трех живых. Не стоит отпираться, майор. Допрашивать я умею. Заговоришь, сердце у тебя здоровое. Заговоришь. Но какой в этом смысл? Для вас война кончилась. Вы – выживете. Зачем становиться инвалидом, коли повезло уцелеть? Ведь ты думал, что уйдешь, и не ожидал удара по челюсти с такого расстояния. Или успел бы съесть ампулу. Не получилось. Ты живой, и у тебя выбор: остаться живым и здоровым и после войны вернуться домой, или стать инвалидом на всю жизнь. Долгую и мучительную. Убивать тебя никто не собирается. Германия вляпалась в войну на два фронта. А Финляндия, решившая урвать кусочек от русских территорий, с ней в одной упряжке. Англия и США уже объявили вам войну. И что? Есть хоть малейшая надежда ее выиграть?

– Я требую гарантий от вашего руководства, капитан.

– Пока обойдетесь моими гарантиями. Тем более что вы меня знаете.

– Да, знаю, вы – командир отдельной роты фронтовой разведки Ленфронта. Не ожидал вас здесь увидеть. По моим данным, вы квартируетесь западнее, у Свирьстроя.

– Командование корпуса в курсе моего появления?

– Конечно. Но я ожидал, что здесь вы появитесь позднее. Наличие групп хорошо подготовленных разведчиков мы ощутили только на левом фланге и в центре. Здесь было тихо. Более того, три дня назад отсюда пришло сообщение, что все по-прежнему, артиллерия стоит на месте и есть возможность провести крупную диверсию.

– То есть следует ожидать появления здесь вашего подразделения?

– Нет, уже нет. Я ведь не вышел на связь. Моей задачей было подготовить операцию на месте. Уход со связи однозначно ставит точку в этом вопросе.

– А если…

– В этом случае мне некуда будет возвращаться после войны. У генерала Паасонена чувство юмора полностью отсутствует. Он этого не простит моей семье.

– Печально. Судя по всему, у вас есть место, где можно легко перейти линию фронта.

– Да, у Остречино. Там непросматриваемый участок, и еще у Янручья, но там что-то случилось с группой трое суток назад.

– Она уничтожена. Все погибли. Вот их медальоны.

– Быстро вы работаете! А я не верил фрегаттен-капитану Келлеру, что вы чрезвычайно опасны.

– Что, Бюро Целлариуса заинтересовалось скромным капитаном Ленфронта?

– Да, задача вас уничтожить уже поставлена. Нам, к сожалению, этого не удалось в Тененичах.

Так вот чем занимался Бобринский в «Теремцах»! Его задачей была засылка групп в Родочи! Там требуется поставить засаду.

Остальная часть допроса касалась положения на различных участках фронта и местах базирования их батальона. Хотя сменить расположение проще всего. Но противник еще не в курсе, что Лайон Тикканен жив. Подъехавшему Евстигнееву я передал протоколы допроса и самого майора. Вместе с ним подъехали полковник Трубачев, командир 1-й дивизии НКВД, майор Гарькавый и их пограничники.

– А где Семен Иванович?

– В Москву отозвали.

– Ну и славно, что живой. Василий Алексеевич, здравствуйте, давненько не виделись!

– Здравствуй, «Иволга». Действительно, давненько не встречались. Мы-то все больше по северам, а вы на юге действовали. Вот, знакомьтесь, Максим Петрович, майор Гарькавый, командир 2-го полка, и старший лейтенант Шаповалов, командир дивизионной роты разведки. Они будут взаимодействовать с вами на этом участке.

– Старший лейтенант Шаповалов, товарищ капитан. Прибыл в ваше распоряжение для усиления и охранения. Помните меня? Я бывший начальник заставы Вяртсиля. В августе 41-го вы в нашем районе работали, под Ляскеля.

– Да, Дима, здравствуй. Рад видеть живым и здоровым.

Первая дивизия – чемпион фронта по количеству уничтоженных немцев снайперским огнем: в дивизии 478 снайперов, два Героя Советского Союза – снайперов, уничтоживших по сто пятьдесят гитлеровцев на момент представления. Вместе с моими – более пятисот стволов. Солидная сила. Решаем использовать этот козырь на всю катушку. Мечтал Гореленко о Свирьлаге? Местность там своеобразная. Сам Свирьлаг находится в котловине. Финны укрепились на холмах вокруг лагеря. Сашины ребята исползали весь передок. У финнов плохо с противотанковым вооружением, 46-я танковая бригада вооружена в основном Т-26. Для них финские «пукалки» опасны. Мы обнаружили двадцать четыре 75-мм «гадюки», все в капонирах, сектора обстрелов нанесли на карту участка. Такой же работой занимались третий и первый взводы в районе Вознесенья, но там мы старались вести наблюдение как можно тише, а в районе Свирьлага – наоборот, достаточно активно, с беспокойством для противника. А сами готовили снайперские площадки, в том числе для крупнокалиберных ПТР Симонова и немецких S18-1100. Мы получили новые прицелы с ЛОМО и готовили большую партию переделок: устанавливали прицелы, обучали с ними работать, пристреливали оружие, отбирая самое точное. Мы торопились, до начала наступления всего несколько дней.

Части 368-й дивизии не стали замещать 272-ю в районе Ошры, встали чуть сзади и соблюдали маскировку. Первая дивизия блокировала дороги, за несколько дней было пять боестолкновений с разведгруппами финнов на различных участках, выловлено три банды бывших уголовников и большое число одиночек – уклоняющихся от призыва и беглых. Порядок в тылах армии был наведен решительно и быстро. Сказывается опыт большинства бойцов и командиров дивизии. В ночь на 4 апреля снайпера фронта собрались в Возрождении. Короткая постановка задачи. С командирами мы работали все эти дни. Цели были распределены. Началась операция «Тишина». Танкоопасных направлений всего три, как считали финны, а к пехотной атаке они считали себя готовыми. Через четыре часа командиры доложили по радио о готовности на всем участке от Шеменичей до деревни Подпорожье. Вышли на связь танкисты 122-й бригады с правого фланга, пять САУ «238» готовы в центре и 46-я бригада сосредоточилась у Яндебы. Короткую артподготовку провели только у Шеменичей, сразу после восхода солнца. Моряки 69-й и 3-й бригад морской пехоты и стрелки 272-й дивизии поднялись в атаку, поддерживаемую танками. А снайпера работали по всем целям, находясь впереди атакующих. Такого плотного и точного огня финны не ожидали. Большинство немецких орудий было повреждено, а САУ расстреливали с безопасных дистанций доты и пулеметные точки. Тяжелые КВ с противоминными тралами и волокушами с пехотой ворвались в Шеменичи, оттуда пехота растеклась по укрепрайону на высотах вокруг Свирьлага. К одиннадцати часам снайпера начали менять позиции, охватывая Свирьлаг. Огонь по поселку и предмостью был таким, что поселок казался вымершим. Подошедшие танки и САУ расстреливали все внизу. К трем часам над одним из бункеров затрепетал белый флаг. Однако вышедшие парламентеры, как финские, так и наши, были обстреляны с финского берега. В этот момент финны попытались взорвать мост через Свирь. Но сработал только один заряд на их берегу. Схему минирования моста нам сдал Тикконен. Мост был поврежден, но не упал. И по нему рванулась наша пехота и средние танки. Командующий осуществил свою мечту: у него плацдарм на правом берегу и почти целенький мост.

Мы наблюдали финский берег, когда подъехали Гореленко и Евстигнеев. Через стереотрубу было видно, как удирают финны от морских пехотинцев. Пытающиеся огрызнуться пулеметы получали свою порцию свинца и разрыв снаряда под станком или сошками. Капраз Верховский, как последний боцман, крыл матюгами, выражая восхищение работой снайперов, а татарин Фадых Гарипович, командир 272-й СД, орал по телефону, подтягивая артиллерию на сопки.

Дело сделано! Горячий ствол я опустил на бруствер и устало откинулся на него.

– Спать. Спать хочу!

– «Иволхха»! Иди сюда, стервец! – с хохляцким акцентом раздалось неподалеку. Коротышка Филипп Данилович пер на меня, распахнув широко руки. – Дай я тебя, голуба, расцелую!

Песец! Как хохол, так «Леонид Ильич»! Облобызал он меня, троекратно. Всю морду обслюнявил. Но было приятно. Дело сделано!

– Товарищ генерал! Его еще удержать надо этот хренов плацдарм. Артиллерия нужна!

– Заткнись! Если взяли, то уже удержим! Не сорок первый! Лично тебя награждать не буду, иначе наверху остальное зажмут! Алексей Николаевич! Забери у него списки роты! Всем командирам по «Звездочке», а красноармейцам по «Отваге». Оформляй. Это в наших силах. Учитесь, стервецы, как воевать надо! – сказал он, сжав кулак и проведя им возле лиц своих командиров. – Ну, и тебе, полковник, низкий поклон! Не дал мужиков положить! – сказал он рослому командиру 1-й дивизии НКВД.

– А плакался-то, плакался как: «Товарищ начальник разведки фронта! Наступать мне некем и нечем!» – хохотал Евстигнеев.

– Отвяжись, Петр Петрович! Вечно ты со своими подначками! Верховский! Передай своим: следить за флангами и засекать минометные батареи. Как связь?

– Вон нитку тянут, пока через разведчиков работаем. Через пять минут будет связь с правым берегом.

– Вечно у тебя так: через пять минут! Дай команду разведке отходить! «Иволга»! Продублируй своим!

– Есть!

– Дайте мне штаб фронта! – несмотря на маленький рост, бас Гореленко с его «гхэ», доминировал на НП. Говорил он громко и требовательно. Ему передали трубку, тут голос изменился под стиль «ты начальник, я дурак»: – Леонид Александрович! Мои на правом берегу! Мост цел! Есть повреждения на правом предмостье, но стоит. Ведем наступление на Важины и Челму. Мне б еще дивизию, для развития успеха… Хорошо, товарищ первый!.. Понимаю, товарищ второй, – и, прикрыв трубку рукой: – Жданов на проводе! Поздравляет! Вас понял, товарищ второй. Обратим особое внимание!.. Нет, наступать в том направлении не можем. Требуются дополнительные силы, и авиация… Передам через Петра Петровича, он здесь. Дальше действуем согласно утвержденным планам. Да, этот удар не был включен в план, воспользовались сложившейся ситуацией во время подходов резервов фронта. Начало запланированного удара согласно плана. Сроки не изменились. Потери незначительны. Там дополнительных сил и средств не потребуется. А вот сюда необходимо перебросить резервы… Понимаю, что их из кармана не вытащить, но обстановка диктует усиление нажима в этой части участка. И товарищ второй говорит об этом же… Да, товарищ первый, постараемся. Но ситуация с транспортом не изменилась, поэтому возможности перебросить «картошку» сюда не имеем… Я вас понял, товарищ первый… Есть! До свидания, товарищ первый.

Доложив Говорову, Гореленко вытер пот со лба, хотя было прохладно.

– Ну, не отругали! Но темп наступления считают низким.

– Начальство для того и предназначено, чтобы подгонять! – заметил подполковник Булатов.

– Тем не менее, подполковник. Обеспечь разгрузку 111-го, 119-го, 120-го, 189-го, 190-го, 191-го, 192-го отдельных лыжных батальонов как можно ближе к Свирьлагу. Четыре будут приданы тебе, а три отправь на правый фланг в помощь 368-й дивизии. Их из-под Новгорода перебрасывают для развития успеха. Основное направление удара для тебя – влево, к Свирьстрою. Иволгин! Ты устроился в Родионово?

– Да, товарищ генерал.

– Мне место найдется?

– Конечно.

– Тогда поехали. Охранение там есть?

– Два взвода разведроты первой дивизии, товарищ генерал.

– Собирай людей, через десять минут едем. Вы с нами, Петр Петрович?

– Да, конечно.

Через пятнадцать минут, наконец, тронулись на восьми машинах. Командующий поселился в пустующей школе, но рядом с ней саперы начали рыть бомбоубежище. Не лишняя деталюшка в условиях превосходства немецкой авиации. Нашими «хоромами» он решил не пользоваться: «Сырость не люблю!» Вслед за ним подъехал оперативный отдел штаба с бумажками, начали подготовку операции по ликвидации финского плацдарма на левом берегу. Самая больная мозоль – Кургино. Там финны сильно укрепились и ждали фронтального удара со стороны Ошты. Требовалось скрытно, лесными дорогами, перебросить финнам в тыл танковую бригаду и три лыжных батальона. От нас до Кургино всего двадцать три километра, но в трех местах дорога просматривается с финской стороны, и надежды на то, что танкисты быстро и без аварий доберутся до места, маловато. Требовалось тихо убрать наблюдателей финнов в ночь наступления. Я высказал предположение, что это нам не удастся, поэтому предложил провести марш не по дороге, а левее, по просеке высоковольтной линии. Требовалось срочно провести инженерную разведку на предмет завалов и минных полей, которые могла установить финская разведка. Хотя Тикконен и говорил, что задач минирования перед их батальоном не ставилось, но памятуя о той войне, финны частенько минировали дороги, создавали заторы, а потом «просачивающимися» лыжными батальонами атаковали скученные войска, действуя решительно и наступательно. Восемнадцатый отдельный инженерно-саперный батальон вышел в ночь на разведку. Мы поставили задачу 1-й дивизии полностью блокировать возможность просачивания с севера на юг в районе Вознесения. Особое внимание уделить Янручью, Ровскому, рекам Святухе и Шимаксе. На ночь наши вездеходы выезжали к берегу Юксовского озера и контролировали его. Поздно вечером на следующий день прибыли танки к деревне Перекресток. Пятьдесят семь машин из шестидесяти трех по штату. Первыми пустили два КВ-1 с тралами. Восемнадцатый ОИБ доложил, что просека проверена, мин нет, но «береженого и бог бережет!» За ними двинулись остальные танки. Часть танков Т-34 были 174-го завода. У них катки были обрезинены, довоенные, но другие были Сталинградского тракторного завода: глушителей и обрезиненных катков у них не было. Они составили вторую очередь: четырнадцать машин, которые пойдут с ходу к моменту атаки, по шоссе и не маскируясь. Урча двигателями, КВ и Т-34 двинулись в ночь. Следом за ними по шоссе пошли наши «студеры», глядя браунингами в темноту ночи. В этот раз характер местности не позволил применить тактику, которой пользовались у Свирьлага: лес проходит довольно далеко от позиций финнов, много минированных завалов, с ними должна разбираться артиллерия и САУ. Последними в первой группе ушли двенадцать «238-х» машин. Еще при мне Гореленко подал команду 368-й дивизии выдвигаться на исходные. Я шел предпоследним в нашей колонне. Танкам речушка Вожерокса преподнесла сюрприз: один из них провалился под лед. Глубина небольшая, его даже не затопило, но достаточного количества бревен у танкистов не оказалось. Выручили саперы, но три машины остались берегу речки и в ней. Со второй колонной отправили пару тягачей, чтобы вытащить машины. К началу артподготовки в строю не было семнадцати машин. САУ начали «разбирать» 152-мм снарядами завал на выходе из леса. Звездануло так, что образовалась шестиметровая воронка! Финны закопали там тонную бомбу. Мост через Вожероксу рванул также, одновременно с подрывом завала! А саперы там работали! Опять требуются бревна. Хорошо, что подошел мосто-понтонный парк, и переправу навели быстро. Гореленко этот фокус финнов предусмотрел. Последовала танковая и пехотная атака с двух сторон. Задержка с началом была около пятнадцати минут. Во сколько это обошлось 368-й дивизии, не знаю, но восемь танков и одна САУ застыли на поле под Кургино. Вечная память! Благо что большая часть танков шла не по минированному шоссе, а по просеке.

Взятие Кургино решительно изменило ситуацию на участке фронта: у нас появилась рокадная дорога. В тот же день 1228-й полк занял позиции у Вязострова и совместно с двумя приданными лыжными батальонами выбил противника с одноименного острова; 354-й отдельный пушечный артиллерийский дивизион приступил к методическому разрушению финских позиций у Нимпельды, Яннаволока и Красного Бора. Цемент мы у них отобрали, финны перестали строить большинство дотов из бетона, начали переделывать их на деревянно-земляные. Все артиллеристам меньше работы. Десятого апреля у нас произошел смешной случай: Саша возвращался из рейда и по дороге нашел почти полностью замерзшего финна. Тот был без сознания, но дышал. Видимо, был наблюдателем или снайпером, упал с дерева, потерял сознание и основательно обморозился. Рейд был неудачным, захватить «языка» не сумели, несли двоих раненых. Взяли на плащпалатку и этого. Понесли его отогревать и приводить в порядок, тут выяснилось, что это не финн, а финка. Саша всех выпроводил из блиндажа, позвал Женю, а сам раздел девушку и растирает ее водкой. Финка без сознания, Сашка, по доброте душевной, по трубочке залил ей около стакана водки. Пришла Женя, сделала ей укол, дала понюхать нашатырь. Та очнулась, и первое, что сделала, ухватилась за трусы. Потом увидела, что они на месте, лифчик тоже, а Саша ей пальцы на ноге растирает. Она как заверещит! Насилу Женя ее успокоила. Влитая водка развязала язык бедной девице, и она начала говорить много глупостей. Оказывается, все ей говорили, что первое, что с ней сделают русские, это изнасилуют, с извращениями. Правда, при этом сразу же предлагали себя в качестве реальной альтернативы. Для тренировки и обмена опытом. Она была дико удивлена, что этого не случилось, наоборот, оказывают ей помощь, потому что она уже простилась с жизнью и говорила, что видела какой-то свет впереди. Ее одели, намазали гусиным жиром все обмороженные места. У нее вывих голеностопного сустава, разбито плечо и голова. Сама из Хельсинки, православная и член «Лотта Свярд». Авиационный наблюдатель. Говорила она много, часто бессвязно, затем уснула.

– Ну, пусть спит! Жалко девчонку! – сказал Санька. Мы с Женечкой улыбнулись, Толик, Сашин посыльный, недовольно пробурчал что-то, но достал еще одну шинель и накрыл девушку. Сам расположился у выхода из блиндажа. Уходя, я предупредил часового, что пленный внутри и не связан.

– Да не беспокойся, Максим. Она еще пару недель на ногу встать не сможет, – сказала Женя.

Санька подружился с Хуун. Выносил ее погреться на солнышко, которое начало по-весеннему пригревать. Когда спали опухоли на носу и щеках, Хуун оказалась симпатичной, чуточку веснушчатой девицей с очень красивыми волосами. Длинные, почти до колен, густые, соломенного цвета. Общались они на финском, который Сашка хорошо знал, а с нами – с Женей и со мной – она общалась на немецком. Было видно, что между Сашей и Хуун что-то возникло, но… Вообще-то она – пленная. Но молодость разве остановишь! Спустя некоторое время Женя сообщила, что видела Сашу и Хуун целующимися в лесу. Я вызвал Сашу в штаб.

– Саш, ты сознаешь, что ты делаешь? Хуун – прекрасная девушка, но она военнопленная.

– Я посмотрел внимательно ее документы, командир. У нее нет воинского звания. Она вольнонаемная, а не военнослужащая. Я тут рапорт написал, – он протянул мне рапорт.

Все понятно! «Товарищ командир! Хочу жениться!» Чтоб его! Этого нам только не хватало!

– Я доложу по команде. Сам такого разрешения дать не могу. Не обижайся.

– Я не в обиде! Я сделал предложение Хуун, она согласна. Приглашаем вас с Евгенией Николаевной к нам на помолвку. На свадьбу тоже обязательно пригласим.

– Все обдумал? Неприятности могут быть серьезные. И знакомы вы две недели.

– Война, командир. Черт его знает, что завтра будет.

Послал Женю к Хуун поговорить. Жалко пацана, могут быть серьезные неприятности, и не посмотрят, что герой-разведчик. Женька вернулась через три часа. Мордашка серьезная.

– Я поговорила с ней. Она дочка профессора Хельсинкского университета. Бывшая студентка. Вступление в «Лотта Свярд» – добровольно-принудительное. Иначе из университета могли вышибить. Плюс папа подначивал. На фронт попала четыре месяца назад. Пережила пять попыток изнасилования от своих же. Озлобилась: все мужики сволочи и, кроме дырки между ногами, им от нас ничего не нужно. Ну и чтобы убирала, стирала, гладила. А тут она нашла человека, который в ней личность увидел, а не промежность. Имел все возможности все сделать, но не сделал. Носил на руках. С того света вернул. Любит она его. Сильно любит. Переживает, что любимый человек нашелся не в Финляндии, а в Красной Армии. И по статусу – враг. Говорит: я себя уговаривала, что враг он, что его ненавидеть надо. А случайно носом ткнулись, когда он ее поднимал, чтобы вынести на солнце, и не удержались оба. В общем, беда. Пойдем, они нас ждут.

– Хорошо. Павлик! – позвал я Павла. – Возьми пакет, доставь Евстигнееву. Получи сводки за вчера. Сопровождение возьми в первом взводе. На «виллисе» езжай.

Зашли в блиндаж к Саше. Там все командиры и пять сержантов второго взвода. Нас посадили рядом с Сашей и Хуун. Немного грустная получилась помолвка. Все понимали, что может все не сложиться. В 23 часа в дверь постучал замкомвзвода связи Андрейченко:

– Товарищ капитан! РДО от Евстигнеева! Разрешите вас и старшего лейтенанта Овечкина поздравить: вам присвоены звания Героев Советского Союза. Приказано послезавтра прибыть в Москву на вручение наград. Евстигнеев приказывает немедленно прибыть к нему.

Саша, как мог, объяснил все Хуун. И про то, что он награжден высшей наградой СССР, и про то, что ему необходимо срочно уехать. Хуун расплакалась. Утешать ее осталась Женя. Потом они вдвоем вышли проводить нас в Ленинград.

– Выпороть бы вас обоих! – сказал Петр Петрович. – Ты что, Саша, нашу бабу найти не мог? Вернетесь, будем разбираться. Через час самолет. Поехали.

– Вы с нами?

– Да, меня тоже вызывают, но по другому поводу. Из-за Тикконена.

Гонка по ночному городу на Комендантский аэродром. Там новенький С-47 командующего фронтом, который летит тоже в Москву. Сидим в самом хвосте как младшие по званиям. Потряхивает. Сашка совсем пригорюнился, понимает, что вляпался.

– Командир! Из роты не выгоняй! Хоть рядовым.

– Пошел ты! Как будто это от меня зависит! Вот угораздило! Сиди. Если меня спросят, я выскажу свое мнение. Чем бы это ни грозило. Больше ничего не могу.

Сели в Москве, на Центральном, нас бросили начальники на аэродроме, а сами куда-то уехали. Пошли к коменданту и попытались устроиться. Тот отказал, выписал нам пропуска по Москве, рекомендовал зайти в наградной отдел наркомата обороны и доложиться, что прибыли. Пошли пешком на Арбат. Там все оказалось просто: нам заказаны номера в гостинице «Москва». Зашли туда, нас сразу поселили. Но не успели мы кости бросить на кровати, как в дверь постучали:

– Капитан Иволгин? Старший лейтенант Овечкин? Приказано вас доставить.

Везут обратно в наркомат обороны. Посадили возле кабинета, приказали ждать. Сидим час. Сидим второй. Задница уже начала опухать. Наконец, дверь открылась и послышалось:

– Капитан Иволгин, пройдите!

Вошел, приемная. Немолодой подполковник показывает на дверь без таблички:

– Проходите.

– Кто там?

– Вперед!

Вхожу. Сидит Евстигнеев, три полковника, один комиссар ГБ 3-го ранга и во главе стола – генерал-майор, танкист. Наверное, Панфилов. Он имел это звание.

– Товарищ генерал-майор! Капитан Иволгин прибыл по вашему приказанию!

– Капитан! Почему не доложили, что вашими людьми захвачена дочь Карла Хенрика Рамсая?

Обалдело смотрю на Панфилова. По моим глазам он понял, что я этого не знаю.

– Вы не знаете, что она дочь замминистра иностранных дел Финляндии?

– Я знаю, что ее отец – профессор Хельсинкского университета по международному праву. О том, кем он еще работает, мы не спрашивали.

– Где сейчас девушка?

– В 23:00 была в расположении роты в Родионово.

– С ней все в порядке?

– Так точно!

– Никаких эксцессов не было?

– Никак нет, товарищ генерал. Хорошая девушка. Была сильно обморожена, были повреждены правый голеностоп, плечо и голова из-за падения с наблюдательного пункта на дереве. Медицинская помощь оказана, все в порядке.

– Хорошо. А что там за история со свадьбой?

– Свадьбы не было. Была помолвка между ней и старшим лейтенантом Овечкиным, командиром второго взвода, который ее и вытащил с той стороны.

– Лейтенант ее не того, не обрюхатил часом?

– Не знаю, судя по всему, нет. Он здесь, можно задать вопрос ему.

– Задам, задам. Сейчас я вас об этом спрашиваю. Разболтались вы там у меня. Никакой дисциплины! В общем, вы говорите, что отношения между девушкой и лейтенантом хорошие и развиваются в нужную для нас сторону, так?

– Именно так, товарищ генерал.

– Садитесь, капитан. Вы можете дать развернутую характеристику на лейтенанта Овечкина?

– Конечно, товарищ генерал. Я знаю его с августа 1941 года, – и я начал давать полную развернутую характеристику на Сашку.

– Считаете, что самостоятельно он вполне может работать?

– Думаю, да.

– Что можете сказать по девушке?

Я передал характеристику, данную Хуун Евгенией.

– Отлично, капитан. Ставкой нам поручено провести стратегическую операцию по выводу Финляндии из войны. Будут задействованы в том числе и два ваших «клиента» – Тикконен и Хуун Рамсай. У вас есть, кому передать вашу роту?

– Старший лейтенант Коршунов, командир 3-го взвода, или старший лейтенант Михайлов, командир 1-го взвода. Именно в таком порядке.

– Ваше мнение, Петр Петрович?

– Совсем Иволгина от нас не забирайте!

– Нет, не заберем. Он будет находиться в Ленинграде, но работать непосредственно в Управлении. Можете его использовать для нужд фронта, но помните, пожалуйста, что у него отдельная задача.

Совещание длилось еще два часа, а Сашка мучился в коридоре, не зная, что их судьба уже решена, и он остается в кадрах ГРУ. Мне же удалось вставить в разговор тему Барвенково, увязав ее с реакцией финнов на наши предложения.

– А там что не так? При чем тут юг?

– Судя по всему, самое крупное наступление немцев планируется на юге, товарищ генерал. Там скрытно сосредоточилась 6-я армия немцев, которой раньше командовал фон Рейхенау. Сейчас командует Фридрих Паулюс. Вот письмо генерал-лейтенанта фон Хартманна из 51-го армейского корпуса генерал-майору Курту Вегеру из 18-й армии, из которого видно, что их корпус располагается под Харьковом и им ограничили передвижение. Вот здесь вот о гениальном замысле фюрера.

– Ну-ка, ну-ка! Откуда это?

– Капитан активно работает и анализирует захваченную почту противника, включая личную переписку, прежде чем отправить письма в политотдел фронта. Он уже установил, что 11-я армия будет переброшена к нам, под Ленинград, как только закончит под Севастополем, – ответил за меня Евстигнеев.

– Поэтому, товарищ генерал, на юге следует готовиться к обороне, а не к наступлению. Резервная армия – это не баран начхал.

– А это не может быть дезой?

– Конечно! Ради этого они Спасскую Полисть и Подберезье нам и сдали! – улыбнулся я.

– Максим! Не ершись! – сделал мне замечание Евстигнеев.

– Так, минуту! – Панфилов взял телефон, с минуту постоял с трубкой в руке, затем назвал позывной, с кем соединить. Судя по имени-отчеству – Борис Михайлович, – разговаривал он с начальником Генштаба маршалом Шапошниковым.

– Сведения только что поступили, товарищ маршал, и с другого участка фронта. Из Ленинграда. Источник надежен. Зато прежний источник попадает под серьезное подозрение. А вот сообщение Изотова, которое вызвало столько споров, подтверждается. Немцы готовят удар не на Калининском фронте, как нас пытались уверить многие источники, а под Харьковом. Выгрузка 14-го танкового корпуса под Ржевом не более чем мистификация. Его офицеры пишут из-под Харькова. В армии шесть или семь корпусов.

Он надолго замолчал, слушая ответ или ожидая ответа, и неторопливо прохаживался вдоль стола. Прижав ладонь к трубке, сказал:

– Плохие новости ты принес, капитан! Но вовремя!

Их разговор длился еще около часа, но минут через двадцать нам сделали знак рукой и попросили выйти. Там в коридоре я и успокоил Сашу. После этого совещание продолжилось, но обсуждали уже рекомендательные аспекты, а не предписывающие. Через десять минут нас всех отпустили. И мы вернулись в гостиницу.

Оказавшись в мягких постелях в номере на двоих, мы продрыхли почти до двенадцати. Разбудил нас посыльный, принесший пропуска в Кремль. Сходили позавтракать в ресторан. Дорого, но половину стоимости с нас взяли талонами на питание. После этого приводили в порядок парадную форму. Сашка никак не мог успокоиться и все расспрашивал подробности о совещании, касающиеся их.

– Слушай, прекрати! У стен тоже уши имеются! Поговорим, успеем.

– Нет, ну ты мне все сказал?

– Конечно, нет. Я тебе сказал, что руководство не возражает против вашего брака, и ты остаешься в кадрах. Пока этого достаточно! Все, закончили разговоры, иначе ты форму сожжешь!

Он и вправду чуть не сжег галифе, это отвлекло его на некоторое время. Ну, а потом мы начали собираться в темпе вальса. К 16:00 были у Никитских ворот. Прошли в Георгиевский зал. Но нам медали и ордена вручали не со всеми, а на закрытом заседании, без присутствия прессы, без фотографирования. Все прошло сухо и быстро. Выступили только Шапошников и Меркулов, поблагодарив собравшихся в зале восемь человек: шестерых гражданских и нас. Выходили мы не через парадный, а через боковой выход. Уже в дверях я услышал:

– Капитан! Подойдите сюда! – маршал Шапошников подавал мне знак рукой. Я подошел и доложился. – Вы собрали те письма, которые мне вчера передали?

– Про юг?

– Да.

– Я, товарищ маршал.

– Насколько я понимаю, вы не докладывали наверх, так как это много выше вашего уровня?

– Все, что касалось нашего фронта, я передал и обратил особое внимание на то обстоятельство, что разбирать немецкие укрепления не надо – наоборот, занять и усилить.

– Все правильно, капитан, вас так учили. Стратегические вопросы на уровне роты не решаются. Тем не менее вы работали на уровне фронта, так что вы вправе были рассматривать и эти вопросы. Я объявил вам выговор, а Евстигнеева предупредил о неполном служебном соответствии за задержку сведений стратегического характера. Впредь подобную информацию не задерживать, а передавать немедленно начальнику ГРУ или непосредственно начальнику Генштаба. Соответствующий приказ я издал.

– Без подобного приказа ни я, ни генерал Евстигнеев не имели права заниматься такого рода деятельностью и готовить такого рода справки. Наше дело было собрать письма и почему-то передать их в Политическое, а не в Разведывательное, управление. Наказание не совсем обосновано, товарищ маршал.

– Вы хороший аналитик, капитан Иволгин. Я отменю наказания, буду ходатайствовать о награждении. Свободны!

– Есть! – я отдал честь и отошел от начальника Генштаба. Сидеть ему на этой должности оставалось совсем немного, чуть больше десяти дней. Крымский фронт ему не простят. Хотя без авиации на юге делать нечего.

– Что говорил? – спросил Сашка.

– Что инициатива может быть наказуема!

– А ты что, не знал? Подальше от начальства, поближе к кухне! Что делать будем?

– Сейчас зайдем в ГРУ, узнаем, где начальство. Если его нет, то будем брать билеты на «Стрелу».

– У нас же приглашение на торжественный вечер в Кремлевском дворце!

– Забудь! Ты – разведка! Скажу тебе больше, Саша: со вчерашнего дня ты – индивидуал. Вопрос уже решен.

– И куда же?

– Сам не догадываешься?

– А почему меня ни о чем не спросили?

– Ты подписку при поступлении в школу давал?

– Конечно.

– После этого за нас думает начальство. Попасть в разведку трудно, а выйти из нее практически невозможно, Саша. Ты чуть не вылетел, решив жениться на иностранке, но иностранка ценная оказалась.

– Кто? Хуун???

– Да. Ее отец в разработке. Ты им и займешься. Все, пришли. Сейчас все узнаем.

Евстигнеева в ГРУ не оказалось, он был в Генштабе. Нам вручили сначала портфели для перевозки секретных документов, затем начали наполнять их бумажками. Набралась приличная куча совсекретных документов. Замучился расписываться. Выделили двух фельдъегерей для охраны и сопровождения, доставили нас к поезду. Евстигнеев оказался в том же вагоне. Как у генерала у него отдельное купе, куда он нас и пригласил. Поставил на столик бутылку «Арарата», нашел лимон и шоколадку, у нас были бутерброды с американской тушенкой, шпиг немецкий, авиационный. И еще бутылка водки. Положили ордена на дно, звездочки повесили на краю, чтобы не замочить ленточки.

– За то, чтобы не последние и не посмертные, ребятишки вы мои! За вас, и за Победу! – Выпили до дна, прикрутили все на места.

– Вчера Шапошников…

– Я в курсе, товарищ генерал, разговаривал сегодня с ним. Он обещал отменить! Или обещал только?

– Отменил. Написал представление на тебя к ордену Суворова. Новый орден, только ввели. За стратегические операции. Обещал пробить. Как командир роты ты в статус «не лезешь».

– Да бог с ним, с орденом. Что с югом?

– Отменили наступление, усиливают оборону на флангах выступа. Решено ликвидировать последовательно вначале танковую группу Клейста, а уж затем начинать бои за расширение плацдарма у Барвенково. Но все это упирается в 11-ю армию Манштейна. Танков у нее нет, но пехоты, авиации и артиллерии с избытком. А Крымский фронт, похоже, доживает последние дни. Немцы его выбомбили. Но хватит об этом, вернемся к нашим баранам. Майор Иволгин назначен начальником второго отдела ГРУ при фронте. Поздравляю, Максим. Вы, старший лейтенант Овечкин, переходите в его распоряжение. Ваш брак с гражданкой Финляндии Хуун Рамсай разрешен. Поселитесь на Кировском проспекте. В том же доме будет находиться и 2-й разведотдел. В левом крыле здания. Задача отдела: проведение операций по выводу Финляндии из войны. Майор, как вы видите ваши действия в этом направлении?

– Во-первых, создать ударный кулак по штурму укрепленных районов финнов в составе 1-й дивизии НКВД, преобразованной в штурмовую дивизию, отдельной снайперской группы, дивизиона тяжелых САУ-152, бригады тяжелых танков, двух-трех полков пикирующих бомбардировщиков, соответствующего истребительного прикрытия и дивизиона артиллерии особой мощности. Ну, и отдельной разведроты. Во-вторых, установить нелегальную связь с начальником разведки финской армии по имеющимся каналам, произвести слепую вербовку господина Рамсая, с целью изменить соотношение сил в правительстве и парламенте Финляндии. Выйти в результате на прямую связь с генералом Паасоненом. Лицо он влиятельное. Главная наша задача сейчас – доказать уязвимость построенных финнами УРов, нанести максимально возможные и неотвратимые потери в условиях начинающегося лета так, чтобы у противника не было иллюзий, что мы можем действовать только зимой. Есть такие настроения в немецкой и финской армиях. И провести первый тур сепаратных переговоров. После этого подтягивать основные силы переговорщиков.

– Примерно совпадает с тем, что говорилось в Генштабе, но аппетиты умерь, Максим.

– Петр Петрович, это необходимый минимум. Меньшими силами можем увязнуть в боях и не достигнуть необходимого эффекта. Имея номер указания Ставки, в условиях оборонительных боев на большинстве театров военных действий, мы можем получить разрешение на формирование такой группы, а потом использовать ее и при штурме Нарвы и при работе в Восточной Пруссии. Плюс к этому в Шлиссельбурге необходимо заказать серию вот таких вот самоходных двухвинтовых десантных барж: с бронированной носовой аппарелью и выхлопом в воду, грузоподъемностью пятьдесят – шестьдесят тонн, двигатели – 3Д6 с реверс-редуктором. Это даст возможность десантировать танки через водные преграды и безопасно доставлять пехоту через них. А на Балтийском заводе заказать кирасы для всего личного состава 1-й дивизии. Образец – кавалерийская кираса русской армии. Под нее ватник, в десантно-штурмовой роте все вооружение должно быть автоматическим и только калибра 7,62х54, кроме тяжелых пулеметов. Всех красноармейцев обучить использовать тол для подрыва инженерных сооружений. В качестве площадки для обучения использовать УР «Свирьлаг» и «Кургино».

– Сам возьмешься?

– Конечно! Я придумал, мне и отвечать, товарищ генерал.

Под разговоры, обе бутылки опустели, генерал заказал у проводника чай. Мы разбирали детали операции до утра. Саша тоже подключился, хотя было понятно, что у него теперь совсем другая задача. Много сложнее и более поливариантная.

На Московском вокзале разъехались: Сашка поехал на Комендантский, за машиной и бойцами, а мы – в Смольный, докладывать командующему. Выслушал поздравления от всех, знакомых и незнакомых. Мои предложения неожиданно были поддержаны Ждановым. Ему была поставлена задача добиться освобождения Свирьстроя и начать восстановление Нижнесвирской ГЭС, а создание ударно-штурмовой группы на основе уже проверенной в боях дивизии могло приблизить выполнение этой стратегической задачи. С десантными средствами тоже больших проблем не возникло: соответствующий проект десантной самоходной баржи «Северянка» существовал и требовал только незначительных изменений, в основном в части бронирования и пропульсивно-рулевого устройства. Строительных мощностей в Питере хватало. Памятуя о том, что фронт добился довольно значительных успехов после реализации части моих предложений, Жданов обещал развернуть кипучую деятельность, нацеливая парторганизации предприятий на скорейшее выполнение этих задач. Упирались только «летуны», у которых отбирали три полка новеньких Пе-2. В итоге сошлись на двух, а третий забрали у флота.

Сашка ждал у разведупра, там он уже получил приказы на занятие квартир в доме на Кировском, 26. Мы выехали в сторону Родионово. Неожиданно в районе Отрадного Сашка сказал:

– Хуун! Хуун куда-то повезли! – показывая на проехавший мимо грузовик. Я скомандовал Павлу разворачиваться. «Додж» быстрее ЗиСа, мы обогнали грузовик и знаками показали ему остановиться, сами тоже начали останавливаться. Тот нас объехал и прибавил скорость. Мы рванули за ним.

– К пулемету! Если не остановится, бей по скатам! – скомандовал я.

Грузовик попытался не дать нам его обогнать, но наведенное на него оружие подействовало. В кабине сидел лейтенантик из особого отдела 54-й армии. Он предъявил документы.

– У меня приказ доставить военнопленную в лагерь для военнопленных в Славянке.

– Гражданка Рамсай не военнопленная, а гражданское лицо, и находится в моем подчинении. Я – начальник 2-го отдела Главного разведуправления Генерального штаба при Ленинградском фронте майор Иволгин. Вот документы на служащую Рамсай.

Пришлось ехать в особый отдел армии. Там все быстро решилось. Хуун прыгнула на шею Сашке, он зацеловал ее, потом посадил на сиденье в «додж», и они долго говорили о чем-то по-фински. Мы повернули обратно и к вечеру добрались до роты. Построили роту, я объявил, что ею теперь командует старший лейтенант Коршунов, вторым взводом – старший сержант Корней, санинструктором роты становится военфельдшер Макаров. Но с ротой я не прощаюсь, она будет находиться в моем оперативном подчинении как начальника 2-го отдела ГРУ фронта. Поблагодарил всех за службу. В ответ услышал неуставное: «Поздравляем, товарищ майор!», а уже потом: «Служу Советскому Союзу!»

– Вольно, разойдись!

Бойцы подошли к нам, стоящим в середине фронта.

– Покажите звездочку, товарищ майор! А Сталина видели? А мы тут ротный знак придумали! – протягивают мне нашивку с вышитой золотом и чернью птицей. – Иволга! Ваш позывной, товарищ командир.

– Я попросил Политуправление разрешить роте носить этот знак! – сказал Василий Иванович. – Нам разрешили!

– Демаскирует!

– Зато дисциплинирует и обязывает. А этот знак вам, Максим Петрович. Его на Гознаке лично мать Аллилюлина сделала.

– От него – возьму! Спасибо, Салават. Передай матери спасибо от всей роты.

Коротко обмыли награды и тронулись в обратный путь. Машины придется вернуть в роту, а самим выбивать что-то из тылов фронта. Ночью подняли коменданта дома – была такая должность, выборная, кстати, из жильцов дома. Низенькая пожилая женщина в пуховом платке внимательно рассмотрела предписания, открыла небольшой сейф и выдала нам три ключа.

– Вот этот от левого подъезда, дверь должна быть постоянно закрытой, товарищи! В подъезде никто не живет, по предписанию весь он отводится какому-то 2-му отделу, старший – майор Иволгин.

– Это я.

– Предъявите документы, товарищ майор!

– Пожалуйста!

– А этот от 67-й квартиры, она в том подъезде на третьем этаже. Единственная с мебелью. Остальные пустые. Всего двенадцать квартир. Ключи в тумбочке в правой квартире на первом этаже.

– Мы возьмем все под охрану, там будет постоянный пост на входе.

– Да уж, товарищи военные. Имущество народное, попрошу не безобразить и мусор выносить своевременно. А это ваш ключ, товарищ старший лейтенант. Сейчас черкну записку Фросе, чтобы пустила. Сколько вас?

– Двое: я и товарищ Рамсай.

– Документы покажите! А это что? Почему у гражданки такие документы? Я сообщу куда следует!

– Конечно! Но это мои сотрудники. У товарища Рамсай пока других документов нет. Будут. Вот ее финский паспорт, она из Финляндии. По-русски не говорит.

Тетка подозрительно посмотрела на всех, отметила все в карточке, переспросила фамилии новых жильцов. Поворчала, что ходют тут разные по ночам… На этом все было завершено. Мы вышли во двор. Из «доджа», «виллиса» и «опеля» вышли Павел и шесть бойцов, сопровождавших нас.

– Становись!

– Товарищ майор, отделение сопровождения построено, старший – сержант Андреев, – доложил Павел.

– Ключ от подъезда, выходишь и направо. Осмотреть подъезд, подвал, чердак. После осмотра установить пост на первом этаже. Квартиру справа использовать как караульное помещение. Взять подъезд под охрану. В роту поедете, когда появится смена. Начальник караула: сержант Андреев. Охрименко! Развернуть радиостанцию в квартире на шестом этаже и установить связь с ротой и разведупром. В роту передай, чтобы с утра выслали сюда отделение Князева. Станцию ставить с возможностью подзарядки или стационарно.

Хлопнул по руке Сашке, покачал пальцами руки Хуун. Она не отрывается от Саши ни на секунду. Видимо, напугана событиями. На ухо Сашке сказал об этом:

– Ничем больше не пугай, дай человеку успокоиться и во всем ей потакай. Понял? Продукты есть?

– Немного есть.

– Все, давай! Утром ко мне.

Подбежал Павлик, доложил, что дом осмотрен, в подвале обнаружен человек, его отправили в комендатуру. Лаз, через который он попадал в подвал, обнаружен, его забивают. По документам – беженец, а может быть, и не только.

– Оружия не было?

– Нет, но утром еще раз внимательно проверим подвал.

– Хорошо! Женечка, пойдем!

Мы вошли в квартиру, обставленную мебелью прошлого века. Кругом картины, дорогой хрусталь, ковры – музей, да и только.

– Вот это да! – вырвалось у Жени. – Это – наша квартира?

– На время проведения операции – да.

– Какой операции?

– Ты проявляешь ненужное любопытство!

– Ну, я же женщина!

– Шпионской! С погонями и стрельбой, шампанским и фруктами!

– А красивые шпионки будут тебя охмурять? Не позволю!

– Я им тоже не позволю этого делать! У меня же есть ты, моя фея! Ваше высокопревосходительство! Позвольте проводить вас в спальню! Так! Не сюда! И это не то! Да где же здесь спальня? А, вот! Пришли! Надо запомнить! Тут заплутать – дважды два!

– Господи! Какая огромная! – сказала Женя, указывая на кровать. Она подошла и упала на нее. – Господи! А пыли!!! Здесь со времен революции никто не убирался!

Она вскочила с кровати и начала отряхиваться. Вместо сна состоялась большая приборка, как я ни уговаривал. Я же примостился на кожаном диванчике в соседней комнате и добирал то, что недобрал за вчера и позавчера. Под утро меня разбудили и повели мыться в ванную. Размеры ванной меня впечатлили, и, несмотря на бурные возражения, что Женя уже мылась, ее раздели, расцеловали и усадили рядом, говоря о том, что она недостаточно хорошо вымыла шейку, спинку и ножки. И особенно грудку. Женьке понравилось, и она с удовольствием подставляла под мочалку и руки все. Когда ее вытерли, набросили халат и понесли в спальню, она нежно обнимала мою шею и говорила какие-то нежности. Там в спальне она вынесла приговор:

– Я хочу ребенка. Возражения не принимаются, товарищ майор. Мы уже не на фронте.

Она не преминула похвастаться родителям, которых привезла через день на личном «Опель-капитане».

Женя оказалась в отделе не потому, что она моя жена, а потому, что у нее был контакт с Хуун, так как она была единственной женщиной в роте и медработником, который выхаживал ее. Ей Хуун доверяла не меньше, чем Саше, если не больше. Все-таки Саша – мужчина, а у Хуун – комплекс против мужчин. Сложности у них начались почти сразу: Хуун попросила Сашу повенчаться в церкви, а Сашка хоть и крещеный, но атеист, причем активный. Он обалдело сообщил мне об этом и сказал, что это невыполнимое условие. Нам с Евстигнеевым пришлось приказать ему согласиться с условиями Хуун. Женя нашла свадебное платье, вместе с Хуун они переделали и перешили его. Та попросила Женю быть воспреемницей на свадьбе. Женю я предупредил заранее, чтобы не препятствовала Хуун, хотя Женя тоже была неверующей. Но «шпионский роман» уже захватил Евгению, она все мерила через него. Пока ход романа ее устраивал, несмотря на то что приходилось подолгу вести разговоры с Хуун, а потом подробно переписывать их в протоколах. Выяснилось, что по-английски Хуун говорит, как по-фински, свободно, отец из семьи английских дипломатов, но родился и вырос в Гельсингфорсе. Мать – православная финка, заставившая мужа перед браком поменять вероисповедание. Убежденная, строго соблюдающая посты и таинства. Она так же воспитала и дочь. Поэтому Сашке приходилось подстраиваться под требования Хуун. Основную роль в их семье играла мать, поэтому было принято решение в первую очередь работать через нее. У дочери был ранее плотный контакт с матерью. Отец, несмотря на довольно долгий брак, по словам Хуун, всегда прислушивался к матери и считал ее чрезвычайно умной и обладающей даром предвидения женщиной. Венчались молодые в Никольской церкви. Саша был в парадной форме со Звездой Героя на груди, пятью орденами и тремя медалями. Несмотря на то что церковь не приветствовала съемки во время таинства, после переговоров, отец Питирим разрешил снимать внутри церкви. Снимки нам были нужны для давления на Рамсая: он возглавлял в правительстве и парламенте «партию войны», и публикация таких снимков могла серьезно повредить его карьере. Это наш козырный туз в рукаве.

Свадьбу отмечали в квартире у Овечкиных. Она меньше нашей, четырехкомнатная, и сами комнаты поменьше, но обставлена очень хорошо, в едином стиле – под барокко. Хуун сидела очень серьезная, немного напряженная. По-русски она понимала еще плохо, поэтому вылавливала знакомые слова и просила переводить то Сашу, то сидящую рядом Женю. Но охотно танцевала со всеми. Во время танца она и сказала мне заветную фразу: «Как бы я хотела, чтобы здесь и сейчас были мои родители. Такой счастливый день для меня, а их рядом нет!» Клиент созрел для контакта!

– Напиши матери обо всем, что с тобой произошло. Я постараюсь, чтобы письмо попало по адресу через Швецию.

– Правда? Можно?

– Я когда-нибудь тебе врал? Пусть это будет моим свадебным подарком тебе.

– Нет, вы всегда говорите только правду, какой бы горькой она ни была. У вас такая особенность, Максим. Саша вас очень любит и уважает. И вам всегда будут рады в нашем доме.

А вот тост мой, в котором я пожелал Саше и Хуун долгой и счастливой жизни, не сбылся, но тогда я этого не знал.

Подъезд, который занял второй отдел, наполнялся мебелью, радиостанциями, телефонами, людьми первого отдельного ударно-штурмового корпуса. Курсанты школы ГРУ, в количестве пятидесяти шести человек, несли охрану помещений, пугая по утрам дворников на пробежке. Самыми шумными оказались «летуны»: у них вечно что-то шипело, громко работала радиосвязь, они больше всех бегали по подъезду. К сожалению, толку от них было мало. Пришлось собирать специальное совещание, посвященное именно им. Мужики обиделись и надулись. Но командир корпуса генерал-майор Трубачев, Василий Алексеевич, у которого появилась возможность свести счеты с «летунами», быстренько их построил и заставил задуматься о потерях, которые несет или может понести корпус при плохой работе летчиков. В итоге была ликвидирована главная проблема: бомбардировщики входили в корпус, а полки сопровождения находились в воздушной армии. Нам их передали. Порядка стало больше. С Василием Алексеевичем отношения сразу же сложились: мы знакомы еще по 41-му году, он был замом у полковника Донскова во время боев под Тосно и Шапками, и мы с ним виделись чаще, чем с Семеном Ивановичем. Он возил донесения от 1-й дивизии ко мне в Тосно. То, что я был лейтенантом, а он подполковником, его не смущало. У него свой участок, у меня свой, связь у меня, боеприпасы у меня, начальство тоже чаще у меня. Когда требовалась помощь, никто друг другу не отказывал, одеяло на себя не рвал. Самой дивизией командовал теперь генерал-майор Козик. Ничего плохого или хорошего о нем сказать не могу. Хороший хозяйственник из него бы вышел… Главное, что его интересовало, чтобы было снабжение. Дивизия при нем всегда была накормлена, имела полуторный запас патронов и снарядов, лучшее на фронте обмундирование и экипировку. А разве этого мало? И людей своих никогда не обижал и не обделял. А то, что инициатива отсутствовала… Зато приказы выполнялись от «А» до «Я». Со страшным скрипом, но отдал снайперов в отдельную группу. Хоть и без оружия. И начал готовить новых. Молодец!

У нас тоже новость: через пару недель после приезда, захожу ночью в спальню. Стоит моя Женечка возле кровати и движением снизу-вверх приподнимает свою грудь. Она у нее где-то четвертого-пятого размера. Не маленькая.

– Жень! Что случилось?

– Снайпер ты окаянный! Пятый день задержка, и обе груди болят. Скорее всего, я беременна.

– Если будет такая же красивая, как и ты, девица, то я не возражаю.

– Мне казалось, что ты захочешь мальчишку.

– Нет. Дочку! Пожалуйста. Впрочем, не принципиально.

– Все хорошо, я вообще-то ждала этого и рада. Но все лифчики стали малы. Надо на Невский ехать. И еще я бы хотела съездить домой к родителям.

– Попугать маму?

– Мама уже задавала глупые вопросы: почему я не беременна до сих пор. Мне кажется, что она готовится стать бабушкой. Обижается на тебя, почему не приезжаешь.

– Они же были у нас недавно?

– Ждут ответного визита.

– Не сейчас! Мне пока некогда заниматься этой ерундой.

– Ну, Максим! Нет надобности так резко реагировать. У них свое представление о том, чем ты занимаешься. Они следят только за внешними атрибутами. Очень удивляются, что в газетах о тебе почти ничего нет.

– Есть одно слово, которое очень точно их характеризует…

– Прекрати, Максим! У каждого свой крест и свой уровень.

– Ну, хорошо, я молчу! Иди сюда! Где больная грудка? Дай я ее поцелую!

– Такое странное ощущение, Максим, но мне нравится.

– Кстати, не забудь, что у Хуун тоже может быть такое…

– Максим! Можно дома о делах не говорить! И так приходится отвечать на ее глупые вопросы. Весьма многочисленные. Мне иногда кажется, что она считала, что все дети в мире были найдены в капусте. А то, что от этого можно получить удовольствие, для нее было просто настоящим открытием. И она долго обсуждала, что ее очень тянет к мужу, а не грешно ли это? Ведь по заповедям брак предназначен только для воспроизводства.

– Не развращай малолетнюю!

– Она старше меня на три месяца! И вообще, у них все в порядке. Она спрашивает, не пришел ли ответ на ее письмо.

– Нет еще. И даже само письмо пока не доставлено. Ей не говори. Есть сложности.

– Конечно, не скажу. А вот про беременность похвастаюсь!

– Зачем?

– Хочу посмотреть ее реакцию.

– Не доверяешь ей?

– Вовсе нет. Просто, кроме тебя, мамы и Хуун, мне не с кем поделиться радостью. А я очень рада этому обстоятельству. – Она поцеловала меня в ухо.

В конце мая не выдержала сама Хуун, которая остановила меня возле машины. Я возвращался с учений штурмовиков. Был грязный, потный и уставший.

– Максим, нам надо поговорить.

– Хорошо, я зайду к вам вечером, если будет время.

Забежав домой переодеться и помыться, позвал Женечку.

– Женя, зажги титан, мне надо помыться. И где моя форма?

– Полевая?

– Нет, повседневная.

– В стирке, еще не высохла, надень второго срока, она в шкафчике у ванной на третьей полке. Я грею тебе ужин!

– Угу, нашел! Что за вопросы у Хуун? Она просила с ней поговорить.

– Ее интересует, почему с ней возятся. Задала вопрос мне, почему я не на службе, ведь раньше я много времени ей уделить не могла, было много другой работы.

– Да, здесь мы немного прокололись. Но спишем на беременность. Сашка где?

– В основном в школе, готовится, сдает зачеты и экзамены.

– Что у них нового?

– Те же самые радости, что и у нас. Хуун, похоже, тоже беременна. Вчера расспрашивала меня о симптомах.

– Сашка знает?

– Пока, наверное, нет. Срок у нее меньше, чем у меня.

– А у тебя как самочувствие?

– Отличное! Грудь болеть перестала, правда, плотная и тяжелая. Не тошнит. Все хорошо. Ожидала худшего. Иди, мойся! У меня все готово. Я тебя жду!

Я вышел из-под душа, прошел в столовую. Женя сидела у стола и читала какие-то бумаги.

– Мне кажется, что Хуун интересует связь между нашим отделом и будущим Финляндии.

– С чего ты взяла?

– Вот несколько вопросов, которые задавала она в течение этой недели. Смотри! – На пяти страницах были подчеркнуты эти вопросы.

– Молодец, что анализируешь записи!

– Это как история болезни. Много общего. Кстати, можешь меня поздравить: у меня остался один экзамен, и я стану врачом.

– Поздравляю! Как только получишь диплом, я подпишу аттестацию на звание лейтенанта. А у нас начинается самое главное, ради чего все это и делалось. Вкусная запеканка! Спасибо! Балуешь ты меня! Я к Трубачеву, оттуда зайду к Овечкиным, – сказал я, надевая портупею.

Поднялся выше этажом, но Василия Алексеевича на месте не оказалось, он уехал в Шлиссельбург. Я вышел на улицу и пошел в сторону подъезда Овечкиных. Хуун открыла дверь, Саши еще не было. Она пригласила меня в зал, налила кофе.

– Максим, я хотела вас спросить: что будет с Финляндией после войны? Я не случайно задаю этот вопрос. Я уже научилась понимать по-русски. Церковно-славянский немного похож на русский, поэтому мне довольно хорошо дается русский язык. Я несколько раз слышала фразы: «финский отдел», «начальник финского отдела». Это про вас. Мне не безразлична судьба моей страны, также я понимаю, что связана навеки с русским офицером, который служит в разведке. Это слово я тоже уже выучила. Еще в Родионово. И у нас будет ребенок. Теперь у меня две родины – Финляндия и Россия. Я спрашивала об этом Сашу, он сказал, что это будет зависеть от самой Финляндии.

– Условия Финляндии поставлены и давно. Мы, и наши союзники, требуем вернуться в границы 1940 года и отвести войска с незаконно занимаемых территорий. И вывести войска Германии с финской территории. Все. Никаких дополнительных условий нет. Но правительство Финляндии нам не отвечает, а с нашими союзниками ведет ни к чему не обязывающую переписку. Пишут то о границах 1938 года, то о принадлежности всей Карелии Финляндии. В общем, ведут себя неразумно. Выжидают, чем закончится наша война с Германией. Активных боевых действий на финско-советском фронте нет: весной мы освободили полностью левый берег Свири и захватили плацдарм на правом берегу, где тебя Саша и нашел. Сейчас затишье, которое вот-вот кончится. Финские войска перекрыли важнейшие транспортные магистрали – и речную, и железнодорожную. Нам поставлена задача: добиться выхода Финляндии из войны. Поэтому мы и называемся иногда финским отделом.

– Я могу помочь вам и моей родине?

– Можешь. Ведь твой отец – министр финского Правительства.

– Нет, он замминистра.

– Сейчас он министр снабжения Финляндии.

– А мое письмо маме пришло?

– Да, но без обратного адреса. Она знает, что ты жива.

– У меня есть подруга в Стокгольме. Мама может написать туда.

– Давай адрес или имя. Мама ее адрес знает?

– Да, конечно. Мы с Ванессой постоянно переписывались, в моей комнате много ее писем.

– Кто такая Ванесса и чем она занимается в Стокгольме?

– Она замужем за шведским ученым-психоаналитиком. У него небольшая клиника в Стокгольме. Его фамилия Рудберг. Франк Йохим Рудберг. Клиника «Ван Берг».

– Плохая идея! Этот человек связан с абвером.

– Да??? А вообще, вы правы, Максим, Франк учился в Германии. Тогда Ева Ларсен! Ее папа – член парламента Швеции, лейборист, и он работает на почте.

– Это интереснее! Давай их адрес!

Она написала адрес, я передал его в разработку. Свен Ларсен оказался тем человеком, который помог нам установить переписку с семьей Рамсай.

Наши попытки установить связь с Паасоненом были также безрезультатными. Генерал не отвечал. Череду неудач прервал Вадим, захвативший штабную машину 6-го корпуса. В донесениях в штаб армии говорилось о панических настроениях в войсках из-за массового применения нашими войсками крупнокалиберных снайперских винтовок. Пули 14,5 мм шансов выжить не оставляли. Снайперские пары находились за пределами эффективного огня пехоты и были неуязвимы. Пули с металлокерамическим сердечником пробивали шторки дотов и дзотов, повреждали пулеметы, калечили личный состав. Большое количество оптических приборов было выведено из строя. Назначение в наблюдатели считалось серьезным наказанием в войсках. Солдаты предпочитали просто показывать активность, демонстрируя оптические приборы из амбразур, но укрываясь ниже. После того, как снайпер разбивал прибор, наблюдение прекращалось вообще. Потери снайперов и артиллерийских наблюдателей не позволяют вести полноценный огонь по русским позициям.

30 мая нам был устроен строевой смотр, так как мы доложили о готовности корпуса. Приехали Говоров и Жданов, который принял активное участие в формировании корпуса, его комплектации вооружением. Много ленинградских добровольцев были включены в состав частей корпуса. Особую гордость ленинградцев вызывали новейшие САУ-152 двух модификаций и десантный дивизион из тридцати «Северянок». Еще двадцать четыре обещали спустить по Волго-Балту из Горького. Жданов произнес речь, и они с Говоровым приняли парад корпуса. Механизация корпуса была стопроцентной. Нас перебросили в Свирьлаг. Там, на берегах Важинки, захлебнулось весеннее наступление.

Своим ходом и скрытно десантные средства подойти в район не могли: финны просматривали с правого берега всю Свирь, кроме трех участков. Поэтому «Северянки» мы доставили на четырехосных платформах в Свирьлаг, а потом стаскивали их на воду. Но корпуса позволяли их катить по бревнам. Шестого июня ближе к нулю часов началась погрузка. Ночи короткие и довольно светлые. Снайперские пары держали финнов в обычном режиме: не высунуться. Порыкивали моторы танков и автомобилей двух понтонно-мостовых парков, было довольно шумно, поэтому наблюдатели финнов обнаружили сплавляющиеся на малом газу десантные баржи только тогда, когда загремели цепи аппарелей и на берег начал высаживаться 7-й штурмовой полк, поддержанный восьмью танками, на нашем берегу на прямую наводку выскочили шестнадцать САУ, и 152-мм снаряды начали срывать маскировку с дотов. Десантные баржи развернулись и подошли к нашему берегу, началась посадка второй волны. Все было сделано быстро и согласованно. Важины были взяты штурмом за час тридцать. Попытки удержать Куйтежи, теперешнее Михайловское, ни к чему не привели. Мы зависли над правым недостроенным флангом Олонецкого УР и начали подтягивать резервы.

Егеря финнов попытались создать неприятности на левом фланге: там болота, и наши танки туда сунуться не могли, но у нас там действовала рота разведки и около двухсот групп снайперов, которых поддерживало два дивизиона 122-мм гаубиц. Силы были слишком не равными. Потеряв около двухсот человек, финны отошли к Олонецкому УР.

В этот момент ожила волна, зарезервированная для генерала Паасонена. Он проявил интерес к контакту. Меня новость застала в Михайловском, где я перебирал захваченные документы 4-й дивизии. Евстигнеев приказал срочно прибыть в Ленинград. Два «доджа» поглощали километры, когда раздалась команда «воздух»: подловили нас у Чаплино. Местность открытая, один из «доджей» без вооружения, а четыре тупорылых «кертисса» разворачивались для атаки. Влипли! Оба водителя остались в машинах. Три МГ, два ДП и браунинг изготовлены к бою. Пулеметчики открыли огонь, а водители пытались развернуть машины под углом к атаке. Саша бесполезно кричал по рации, вызывая прикрытие. Больше всего пробоин насчитали потом в ротном «додже». У нас трое убитых и пять раненых. Самолеты провели три атаки и преспокойнейшим образом удалились. Двигатель одного из «доджей» выведен из строя, пришлось брать на буксир. На место прибыли только к утру. Черт возьми! Если над полем боя нам удается создать прикрытие, то все дороги – это просто полигон для немецкой и финской авиации. Самая тяжелая потеря – Павлик Андреев. Он сидел за рулем «доджа».

Уже в корпусе я поднялся к «летунам».

– Что с вами, майор? Ранены?

– Нет, но ординарца моего убили. Какой полк финнов имеет «кертиссы» в районе Олонца?

– Авиаполк LeR 1.

– Где базируются?

– В Салми.

– Проштурмовать можем?

– Можем. Но они растаскивают машины по капонирам, которые находятся довольно далеко от ВПП. Точных данных у нас нет.

– Вояки! – Ночи светлые, высадить группу в районе Салми сейчас не удастся. – Вышлите туда разведку, найдите чертов аэродром.

– Есть, товарищ майор! Запишите в журнал заявку и распишитесь, – дежурный протянул мне книгу.

Я пересел в «виллис» и поехал в разведупр. Евстигнеев спал в комнате за кабинетом. Пока его будили, я успел выпить полграфина воды у него со стола.

– Ты почему так поздно и весь в крови?

– Развели нас, товарищ генерал! Как детей малых, развели. У меня восемь раненых и убитых из двенадцати. Атаковали под Чаплино четыре «кертисса». За нами шла колонна, не шибко уж и прикрытая. Цель гораздо более жирная. Эти четыре борта висели в стороне и никаких действий не предпринимали, пока мы не оказались на дороге, где укрыться негде. Там и подловили. Я заходил к летунам. По журналу, за пять минут до этого восьмерка «кертиссов» связала боем дежурную восьмерку 555-го полка. Помощь нам они оказать не могли. У нас один крупняк, а остальное – пехотные пулеметы. Павлика убили!

– Андреева?

– Да! Это этот сука, Паасонен, придумал. Знали «финики», что я в Михайловском. Слушают и вас, Петр Петрович, и нас. Надо чаще волну менять. Но не сейчас. К «летунам» я заходил, на них надежды никакой. Я два часа назад отправил Сашку обратно в Михайловское. Через час, как рассветет, устроим «концерт», что я не приехал, что вы меня ждете в управлении срочно, а я задерживаюсь. Саша доложит, что ждали утра, так как не безопасно, что в соседней части потери двух машин. Дескать, выезжаем в пять утра на двух «доджах». Пойдут четыре машины. Две уже вышли, ждут остальных в Подпорожье. У всех машин сзади прицеплены четырехствольные зенитные пулеметы. И по четыре пулемета на каждой. Пойдут растянутой колонной: один впереди, один сзади и два в центре плотной колонной. Встретим сволочей.

– Считаешь, необходимо?

– Иначе мы этого стервеца не выхватим. Он считает нас глупее себя.

– Сашка в курсе?

– Абсолютно! Все обсудили!

И началось! Сценарий составил Сашка. Он – радист-коротковолновик. Переговоры шли на сленге радистов. Один другого предупреждал, что его и его начальника отымеют за то, что его начальник – «666» – не прибыл на доклад. Ответ: он не мог прибыть, так как – «76» – поддал, а потом – «88» – бабу нашел. Сейчас – «0000» – спит в обнимку с бабой, но есть возможность сообщить ему об этом – «111», – так как есть чем опохмелиться – «1!» Через некоторое время второй радист сообщил первому, что выезжают на двух машинах в пять тридцать. Самое смешное было уже после войны: запись с расшифровкой этого сеанса связи я нашел у себя в личном деле!

– Ты считаешь, что они купятся на эту ерунду?

– Еще как, товарищ генерал! Они нас всех пьяницами считают.

«Кертиссы» атаковали колонну под Рассошками. На этот раз их ждало четыре четырехствольных зенитных автомата с профессиональными зенитными расчетами и шестнадцать лучших пулеметчиков отдельной роты. Пули, величиной с палец, разорвали тонкий дюраль американских машин. Из пике вышел только один, сильно дымя. Его добили ЛаГГи 555-го полка. Это слабое утешение! Павла уже не вернуть. Но на его могиле лежит дюраль трех недоделанных «тандерболдов».

На следующий день пришло письмо из Швеции для Хуун. Мать писала, что не поверила в ее гибель и ожидала чуда. Но то, что это будет связано с русскими, она не ожидала. Свою уверенность она связывала только с церковью и богом. В общем, обычный бред глубоко верующего человека. Особо ее интересовало теперешнее положение дочери. По опыту самой Финляндии, она ожидала, что Хуун интернируют, не дадут отправлять культ, ушлют в далекую и страшную Сибирь. Весь набор стереотипов присутствовал. Удивлялась, что Хуун позволили заключить брак по христианским обычаям, в Финляндии изменение статуса церкви в СССР в конце 41-го года осталось незамеченным и не озвучивалось. Мать интересовал муж дочери и его окружение. Не является ли Саша белой вороной среди русских, и действительно ли русские не испытывают ненависти к финнам. Писала, что настроение в Финляндии к войне резко меняется из-за большого количества потерь на фронте и продолжающихся сложностей с продуктами питания. Писала, что отца направили на самую сложную работу: обеспечение снабжением армии и населения. Но вера в победу тает, так как даже немцы последнее время особыми успехами похвастаться не могут. Пока инициатива находится в руках русской армии, которая одержала ряд значительных побед. Письмо было написано еще до начала операций под Важинами.

Паасонену я, за своей подписью, отправил сообщение открытым текстом, что по его милости капитан и два луутенанта похоронены в братской могиле под Рассошками, а еще один луутенант похоронен под Совозером. Их гибель находится на его совести.

Неожиданно пришел ответ, написанный личным кодом Тикконена, которым шифровалось первое обращение к Паасонену. Тем не менее обращался он ко мне.

«Недооценка противника иногда дорого обходится, господин Иволгин. То, что вы серьезный противник, мы имели возможность убедиться. Какова цель вашего обращения ко мне?» Подписи не стояло. Тикконен сказал, что, по почерку, отвечал сам Паасонен.

Короткое сообщение вызвало длительное обсуждение ответа, как в Ленинграде, так и в Москве.

Остановились на следующем варианте, который предусматривал возможность продолжения переговоров, даже если генерал сочтет неприемлемыми условия Ставки ВГК, которые уже излагались правительству Финляндии через посредников и через союзников:

«Как руководитель разведки Финляндии вы понимаете, что блицкриг Германии сорван, а длительную войну не выдержит экономика Германии. Дальнейшее продолжение войны поставит Финляндию на грань катастрофы. Само существование Финляндии как независимого государства поставлено на карту. Правительство СССР, предоставившее независимость одной из провинций России, в условиях военного поражения стран Оси, может по-иному решить вопрос о самостоятельности Финляндии, нежели это записано в договоре от 1940 года. Однако в случае выхода вашей страны из войны, выполнение основных положений вышеуказанного договора вернет ей возможность избежать позора поражения. В первые дни войны Красная Армия уверенно держала оборону на вашем участке фронта, и лишь угроза глубокого прорыва нашей обороны немцами и возможность окружения города Ленинграда вынудила наше командование снять войска с этого участка. Сейчас ситуация под Ленинградом стабилизировалась. Войска Ленинградского фронта теснят как немецкие, так и финские войска. За последние месяцы мы нанесли чувствительные удары по вашим войскам в Карелии. Наши войска хорошо подготовлены к прорыву долговременных укреплений противника на обоих флангах фронта. Мы понимаем, что одного вашего желания выйти из войны недостаточно, но надеемся, что вы сумеете довести до сведения вашего правительства всю бессмысленность и опасность дальнейшего продолжения войны. Я уполномочен Ставкой Верховного Главнокомандования подготовить возможность проведения полноценных переговоров с финской стороной о заключении перемирия, в случае согласия на отвод ваших войск на линию границ 1940 года. Майор Иволгин, начальник 2-го отдела ГРУ ГШ при Ленинградском фронте».

Сообщение ушло, а Хуун принесла мне письмо, которое она написала матери и отцу.

– Я бы хотела, чтобы вы прочли это, и мы вместе обсудили: правильно ли я расставила акценты, Максим. Насколько я понимаю ситуацию, вы надеетесь убедить именно моего отца помочь Финляндии принять решение о мире с Россией. Это так?

– Да, Хуун. Если это будет возможно. Ведь он придерживается совершенно противоположного мнения.

– Читайте!

Письмо было эмоциональным, полным экспрессии, ссылок на какие-то ранние разговоры, но проглядывалось и мнение Саши и Евгении о том, что существуют реальные различия в подходах русских и финнов к войне 40-го года. Что русские были всерьез обеспокоены возможностью нацификации Финляндии и присоединения ее к странам Оси. Если бы не угроза войны с Гитлером, то никакой войны с Финляндией не было бы.

– Вы ведь участник той войны, Максим?

– Да, я воевал на Карельском перешейке.

– Я правильно поняла Сашу и Евгению?

– В общем, да, правильно. Единственное, что меня беспокоит: сама ты действительно изменила свое мнение о той войне? И поверят ли твои родители, что письмо написано не под диктовку?

– Я написала, как думаю, Максим. Я хочу, чтобы наш с Сашей сын мог бывать в гостях у бабушки.

– Ты думаешь, что будет сын? – улыбнулся я.

– Я почему-то уверена. И пишу об этом матери. И хочу, чтобы он был таким же добрым и великодушным, как те люди, которые меня сейчас окружают. Которых не озлобила война, кровь, гибель друзей. Я видела вас утром три дня назад и знаю, что погиб Пауль. Он всегда приносил мне еду, когда Саши не было рядом. Я не хочу войны и пишу об этом отцу. Я не хочу, чтобы убили моего Сашу, – она расплакалась.

– Все, не плачь! Я отправлю письмо, как оно есть. А там посмотрим.

От Паасонена ответ пришел быстро:

«Со своей стороны, я удовлетворен тем обстоятельством, что условия не изменились, что существует канал связи и есть уполномоченная персона для проведения предварительных переговоров. Однако существует вероятность оккупации Финляндии войсками Гитлера, так как на юге у него может освободиться целая армия. Такое развитие обстановки противоречит нашим общим устремлениям. С уважением, генерал пехоты Паасонен.

P.S. Я отменил некоторые свои, известные вам, распоряжения».

– Сволочь! – прокомментировал послание Евстигнеев. – Рисковать он не хочет!

– А что у нас на юге происходит? Сводки оттуда очень короткие: тяжелые бои, уничтожено столько-то и столько-то. Я запросил ГРУ, они молчат.

– Идут встречные танковые бои. Войска с Барвенковского выступа убраны. Отошли к Северному Донцу и Осколу. Буденный на юге нащупал 1-ю танковую армию, пытается ее разгромить. Видимо, не все получается, но Миусс он форсировал, и сводки оттуда более радужные, чем из-под Изюма. Четвертая армия немцев начала наступление под Курском. Похоже, что наши позиции на юге пытаются раздергать: бьют то справа, то слева. Особых успехов нет ни у кого. Где-то паритет.

– Петр Петрович! Мне кажется, что в этих условиях Гитлер не станет перебрасывать Манштейна на Север. Попытается использовать его на юге для прорыва нашей обороны.

– И что?

– Вместо нашего корпуса надо перебросить к Михайловскому части 7-й армии, а нам перебираться к Новгороду. И брать его! Надо сделать все для того, чтобы Гитлер перебросил Манштейна сюда.

– То есть предлагаешь Олонец не брать? Мы же в двадцати трех километрах от него!

– Может быть, с Говоровым поговорить?

– Пошли!

Мы показали Леониду Александровичу переписку с Паасоненом, обсудили все с ним, после этого он позвонил Жданову, и опять обсуждали ситуацию на юге и у нас. Жданов сидел за столом прямой, как струна. Было видно, как у него подергивается левый глаз. Он был готов сорваться на крик, но держался.

– Товарищи! Вы понимаете, что вынудив Гитлера перебросить сюда войска, мы ухудшим положение наших войск?

– Отчетливо, товарищ Жданов! – ответил Говоров. – Но Ленинграду помогала вся страна. И мы держались. Теперь наша очередь, Андрей Александрович.

– Звонить самому?

– Самое время, – сказал командующий и протянул трубку Жданову. Тот, подумав несколько секунд, взял трубку и ровным голосом произнес: – Товарища Иванова! Здравствуйте, товарищ Сталин!.. Есть такое предложение: перебросить Отдельный Ударно-штурмовой корпус из-под Олонца и взять Новгород. Командование фронта говорит, что Новгород мы возьмем. Удержим или не удержим потом, гарантий они дать не могут, но их целью является вынудить командование вермахта перебросить сюда 11-ю армию Манштейна и уничтожить ее тут. Не дать немцам усилить группировку на юге за счет этих войск.

Жданов замолчал. Он слушал Сталина, иногда демонстрируя, что находится на связи.

– Да, товарищ Сталин. Финны ответ дали, но увязывают его с вероятной возможностью оккупации Финляндии гитлеровскими войсками… – Он опять замолчал. – Понял, товарищ Сталин! Скрытно перебрасываем корпус и ждем приезда представителя Ставки… Думаю, что корпус мы перебросим быстрее, товарищ Сталин… Значит, завтра?.. Ждем… До свидания, товарищ Сталин!

Представителем Ставки оказался Борис Михайлович Шапошников. Его не сняли с должности, но он прилетел вместе с Василевским, который ни на шаг от него не отходит. Дышит в затылок или перенимает опыт. Я участия в переговорах в первый день не принимал, составлял графики движения и рассчитывал сроки. Отправил Паасонену сообщение, что получил его послание. С целью ликвидации угрозы, изложенной в предыдущем сообщении, и для демонстрации серьезности намерений финской стороны прошу беспрепятственно пропустить двадцать четыре десантные баржи по Свири, от Вознесения до Олонца. В этом случае я сниму с участка снайперские группы. Паасонен ответил, что это равноценный обмен. Я приехал в разведупр фронта с этим сообщением. Там и узнал, что меня вызывают к командующему. Василевского вижу впервые. Генерал-полковник с лихим чубчиком. Шапошников выглядел плохо, лицо землистого цвета – видимо, печень совсем отказывает, одышка. Но меня узнал.

– А, майор! Здравствуй!

– Здравия желаю, товарищ маршал!

– Да какое там здравие. Саша, Славика моего позови! Слава, принеси Суворова. Вот! Обещал. Носи! Первую степень не дали, ну, совсем ты своим званием и должностью не соответствуешь. Третьей мало. Уговорил на вторую. И на дату посмотри: 18 мая. В тот день Паулюс попытался срезать Барвенковский выступ. Верховный сразу и подписал, когда первую волну остановили. Что новенького в почте нашел?

– Генерал Паасонен обещает пропустить наши десантные средства на Волхов, товарищ маршал.

– Обломали-таки! Молодцы! А ты так ротой и командуешь, что ли?

– Нет, товарищ маршал. Я сейчас начальник 2-го отдела ГРУ ГШ при Ленфронте.

– Это что за должность?

– Финский отдел, занимается разведкой и операциями на финском участке фронта, – ответил за меня Говоров. – Принимал участие в формировании и обучении того самого Ударно-штурмового корпуса, который смотреть едем.

– Время даром не теряет? Талантливый командир, а вы его на десятых ролях держите!

– Ничего подобного, Борис Михайлович! Используем его на всю катушку. Его идея перебросить корпус под Новгород, и наверняка что-то уже придумал, как Новгород взять попроще, раз десантные баржи за собой тянет.

– Ладно, поехали смотреть, что вы там придумали!

Эх! Показуха-показуха! Но в армии без нее никак! Слава богу, траву красить не надо. Начальников ГШ привезли к УР Подберезье, он максимально похож на те укрепления, которые предстояло брать в Новгороде. Там показали десантно-штурмовой батальон: рослых мужиков в кирасах, поголовно вооруженных ДП и автоматическими винтовками, с удобными ранцами за спиной, сшитыми по типу РД. Две батареи САУ-152 и две роты КВ. И снайперскую группу, вооруженных ПТРС. Второй номер имел АВС или СВТ. Показали штурм УР, который, естественно, прошел как по маслу. Но САУ стреляли холостыми, а вместо тола использовались имитационные шашки ШИРАС-122. Начальство посмотрело на кирасы, которые были украшены вмятинами и царапинами от настоящих пуль, с уважением. Поговорило с бойцами, за спиной которых уже было три финских «укрепа», и с интересом рассматривало звездочки и домики на стволах орудий САУ.

– Это что за цирк?

– Звезда – танк или противотанковое орудие. Домик – капонир или дот.

Посмотрели на вмятины на лобовой броне. Василевский что-то писал в блокноте. Генерал-майоров Козика и Трубачева забросали вопросами по каждому элементу экипировки: для чего и как.

– Сколько у вас таких корпусов? – спросили у Говорова.

– Один.

Познакомились со структурой и управлением. Причмокнули, что механизация корпуса – сто процентов. За два дня корпус переместился на 220 километров на восемьдесят процентов, остальное вооружение и снабжение переместится в течение суток.

– Расчетная подвижность у нас выше, чем у немецкого корпуса. Немного сдерживают летчики. Им требуется вдвое больше времени, чем механизированным соединениям. Но выделить дополнительные батальоны аэродромного обслуживания фронт пока не может.

– Хорошая задумка, товарищ генерал-лейтенант!

– Товарищ Жданов очень помогал, ну а придумал все Иволгин, мы только оформили соответствующими приказами и решили организационные вопросы. Кроме всего, в корпус входит десантно-транспортный дивизион самоходных десантных барж. Экипажи набраны из морской пехоты Ленфронта.

– Я ж вам и говорю, что вы и десятой части его способностей не используете! Двигайте! Двигайте наверх! Иначе заберем!

Начальство проехалось по позициям, которые начал занимать корпус, заглянули и в роту Коршунова. Бойцы ели глазами маршальские звезды, а Василевский отмечал в блокнотике отличия в экипировке и вооружении роты. Пробежались даже по закромам Дементьева.

– А почему наши пулеметы мало используете?

– Из-за дискового питания занимают больше места, товарищ маршал. Если бы у ДП была неразрывная лента на 150–250 патронов, цены бы ему не было. А так приходится использовать МГ-34, ну, а лучше всех: МГ-42, но их у нас мало, пока. Там есть планка для оптического прицела и станок. Таких у нас шестнадцать штук. Используем при прикрытии проходов групп и при их встрече на возврате.

– Все бойцы умеют пользоваться немецким оружием?

– Да, любым. И финским, и шведским, и союзным. Изучаем все. И могут водить любую технику. Все – парашютисты. В общем, отряд особого назначения.

– Как компенсируете потери?

– За счет школы ГРУ в Ленинграде. Пополнение идет только оттуда. Практику приема пополнения из маршевых рот и из разведрот фронта прекратили с марта месяца, когда состоялся первый военный выпуск в школе. Ну и следим за тем, чтобы из госпиталей не направляли в другие подразделения. Первый взвод показал приемы захвата и удержания противника, рукопашный бой. Рота находилась в немецких блиндажах в Подберезье, было видно, что Шапошников и Василевский впервые находятся в хорошо построенном и грамотно продуманном укрепрайоне.

– Добротно сделано, даже придраться не к чему! А там что за работы?

– Восстанавливаем поврежденный при штурме капонир, и приходится немного расширять его под ЗиС-3.

– То есть укрепрайон готовите к боям?

– Да, товарищ маршал. – ответил Говоров. – Готовимся встретить Манштейна на всех участках фронта.

– Срок готовности операции по освобождению Новгорода?

– Зависит от прохода СДБ по Свири. Пока караван движется беспрепятственно. Подходит к Свирьлагу, Верхнюю Свирь прошли без происшествий. СДБ из-под Важин вошли в Волхов, проходят шлюзование на Волховской ГЭС в Волховстрое. К вечеру подойдут сюда к Теремцам. Сама операция разбита на три этапа. Первый: захват Трубичино. Немцы уже привыкли, что мы пытаемся взять его с севера – там, где зимой мы его первый раз взяли. Мы высадим десант в авиагородке, предварительно выведя на прямую наводку дивизион САУ под Новониколаевской. Вот сюда, на опушку леса. Отсюда авиагородок как на ладони. Удара с двух сторон немцы не любят, это их тактикой не предусмотрено. Начинают на севере, а мы под шумок. Дальше перебрасываем танки на остров у Новой Деревни. Качественной противотанковой обороны у немцев там нет, только по берегу. И последний удар – по аэродрому в районе Юрьево, он больше всего мешает взять Новгород.

– Протока не судоходная!

– Тем не менее есть лоцман, который говорит, что суда с осадкой до 1,8 там пройдут, а посадку пехоты и танков можно организовать уже на острове на переправе у Волотово.

Части корпуса начали движение на исходные. Сутки присматривались к обороне противника, ожидая подход судов. В ночь на 20 июня произвели высадку под Трубичино. Шесть дзотов расстреляли САУ, пошел десант. Батарея «ахт-ахтов», попав под обстрел прямой наводкой с противоположного берега, пропустила танковую атаку из-за домов авиагородка. Штурмовые роты ворвались в укрепрайон, а 7-й полк майора Гарькавого высадился на остров у Новониколаевского и расширял плацдарм. Десантные баржи крутились между берегами, перебрасывая танки и самоходки к Новой Деревне. Кроме нашего корпуса активно переправлялся и наводил переправу Клыков. Я встретил его у переправы. Он опять простужен, сильно кашляет. Но сидеть на НП не в его привычках.

– А, «Иволга»! И ты здесь? Ты ж 59-й придан!

– Все решится на этом берегу, Николай Кузьмич. Выйдем на берег к Кремлю, они побегут, зная, что у нас нормальные средства для переправы.

Откашлявшись, Николай Кузьмич помотал головой в знак согласия.

– Дойти бы! Мы уже дважды здесь были! Пять дотов у Новой Деревни.

– А у меня две батареи САУ-152. Двенадцать стволов. Что мне их пулеметики!

К двенадцати часам мы с ним увидели стены Кремля. Затем расстались, я поехал на броне к Волотову. Начинался последний этап. Звук боя на севере не затихал. Были слышны разрывы крупнокалиберных снарядов наших 203-миллиметровок, проламывающих оборону противника. До Волотова добрались только двенадцать барж, но мы начали посадку десанта, затем подошли еще шесть. Где остальные, я так и не выяснил. Пожилой лоцман, Варфоломей Иванович, отказался высаживаться на берег.

– Там еще шесть мелей, надо провести, дорогой начальник!

– Там нет места, чтобы вас высадить!

– Где наша ни пропадала, товарищ начальник. Вы потом вот сюда выходите, там причалим и грузиться будем, – он показал точку на берегу Сиверсова канала.

Появление наших войск на аэродроме Юрьево было последней каплей. Лишившись авиаподдержки, противник поспешил оставить позиции и начать отход к Шимску и Луге. Над Кремлем взметнулся красный флаг 1-й ударно-штурмовой дивизии НКВД.

Я лежал на траве на берегу Волхова и смотрел на заходящее солнце, садившееся в Ильмень-озеро. Красиво! Красноватое солнце не было округлым, его исказили облака, водяные пары разорвали его на сегменты. В воздухе сильно пахло тротилом и сгоревшим порохом, но выстрелы уже не звучали более часа. Ноги лежали в вяло протекающей воде реки, пара окушков пыталась их ущипнуть. Мои сапоги стояли рядом, обернутые портянками. Я полностью расслабился, старался ни о чем не думать. Где-то невдалеке стрекотал кузнечик. Было тихо, и только звук и дым пожара на противоположном берегу выдавали то обстоятельство, что бой только что закончился, идет война, 1942 год. Послезавтра минует год, как она началась. Но сейчас мне было все равно, что происходит вокруг. Это, конечно, не Индийский океан, а всего лишь исток Волхова. Но мы моем в нем ноги вечером 20 июня 1942 года. Новгород мы взяли.

– Товарищ майор! Штаб фронта передал сообщение: полковнику Иволгину срочно прибыть на НП-59. Вы такого знаете? Я не помню, чтобы у вас был однофамилец, – сказал командир взвода связи лейтенант Макарычев.

– Слава, я такого тоже не знаю, но догадываюсь, кого просят прибыть на НП.

Я подтянул к себе сапоги и начал обуваться. Встал, поднимая одновременно СВТ, и направился к СДБ, которая, откинув аппарель, стояла чуть ниже по течению.

– Поздравляю, товарищ полковник! – послышалось сзади.

Поднялся на борт, прошел к ходовой рубке. Пока поднимался по трапу, из рубки высунулось лицо краснофлотца:

– Товарищ майор, командир на берегу!

– Зови, мне на тот берег надо, к Теремцу.

– Я мигом!

Я вошел в рубку и вызвал на связь «Кармен», как обозвали связистов 59-й армии.

– Кармен, я Иволга!

– Иволга – Кармен! Сообщите, где находитесь. Вас вызывает первый.

– Напротив Кремля, у Сиверсова канала.

– Вас просили прибыть в Кремль к собору. Первый там.

– Вас понял! Исполняю. До связи!

– Поздравляем, товарищ полковник!

– Спасибо!

По берегу бежали два человека в морской форме, один из них крутанул рукой над головой. Запустились двигатели СДБ. Командир в черном кителе поднимался по трапу, а вахтенный крутил ручку лебедки, поднимая аппарель.

– Извините, товарищ майор! Был на СДБ-35, там заклинило аппарель неразорвавшимся снарядом. Пытались вытащить. Какие будут приказания?

– К Кремлю, на тот берег вызывают.

Взвыл ревун, давая сигнал отхода. Обе машины назад, медленно сползаем с мели. Затем один из двигателей пущен вперед, нас подхватило течение, баржа торопливо пересекает стрежень, отрабатывает машинами назад, сбрасывая ход, и утыкается в песчаный пляж западнее Кремля. Гремит откинутая аппарель. Мы, с новым ординарцем Костей Макаровым, высаживаемся на левом берегу и идем к главным воротам. За стенами Кремля довольно много народа. Вече! Не иначе! Господин Великий Новгород ликует! Идет митинг, который проводит политотдел фронта. На крыльце храма маршал Шапошников, генералы Василевский, Говоров, Мерецков, Клыков, кто-то из политотдела. Кто-то кричит в толпу лозунги. К крыльцу не пробиться. Придется ждать конца митинга. Я пристроился на какой-то коновязи и смотрел на ликующих людей. Это, видимо, надолго! Выступает Кузнецов, второй секретарь обкома, поздравляет новгородцев с освобождением. Рядом со мной пристроились бойцы, слушают. Там у коновязи меня и нашел генерал Трубачев.

– А ты чего здесь? Тебе туда надо! – он показал рукой на крыльцо. – Командующий звал.

– Не пойду! Устал. Трое суток на ногах. Такой вечер на реке! Ухи хочется!

– Насчет ухи ты здорово придумал! Вечерком в Теремце соберемся, с тебя причитается. Шапошников тебе полковника присвоил.

– Хорошо, Василий Алексеевич. Что-нибудь сообразим.

– Что-то ты сегодня кислый какой-то. Пойдем к начальству, оно тебе настроение поднимет. Радоваться должен, а ты куксишься.

– Я ж говорю: устал и спать хочу.

Митинг, наконец, закончился, я доложился о прибытии. Выслушал приказ и поздравления, затем все тронулись в Ленинград. В Теремец мы с Трубачевым не попали. Уха пролетела мимо, а меня уволокли в Смольный. Женю вызвали туда. Там состоялся весьма интересный разговор с Мерецковым, который, подвыпив, сказал:

– Держись подальше от всего этого, полковник. Власть над людьми развращает страшно! Ты ж совсем молодой, и не совсем понимаешь, чем это может для тебя обернуться. – Тут к нему подошел его «телохранитель», и он замолчал, делая вид, что ничего мне не говорил. Капитан ГБ покрутился возле него, потом отошел в сторону.

– Пойдем, выпьем, здесь поговорить не дадут. Я ведь понимаю, для чего взят Новгород.

– Он должен послужить красной тряпкой для бычка.

– Только он? – спросил Мерецков, усаживаясь за стол и разливая водку в рюмки. – Закусывать надо плотнее, подвинь сюда мясо и салаты, – попросил он.

– Нет, вся 18-я армия Линдерманна.

– А почему тогда не преследовали отходящие войска?

– У Старой Руссы болтается 38-й корпус, он первый в очереди. Мы делаем вид, что сил и средств у нас маловато. Создаем иллюзию возможности нас выбить.

– Сил, действительно, маловато.

– Для обороны города достаточно: у вас три армии.

– Они уже потрепаны.

– Пополняйте!

– Нет резервов, все на юге!

– Не случайно здесь и Шапошников, и Василевский. Верховный в курсе событий, так что резервы будут.

– Задам глупый вопрос: тебе это зачем нужно? Вот какой у тебя свой интерес в этом вопросе? Ведь все было хорошо: медленно, но верно, отбирали свое. Сейчас проявили активность, и за нас возьмутся, причем всерьез.

– Задача стратегическая, а не фронтовая. Требуется помочь нашим на юге, чтобы Гитлер не нарастил силы там, и освободить пять армий из семи на Карельском участке.

– Ого, замахнулся! А Маннергейм знает?

– Догадывается. СБД видели?

– Ну, видел.

– Часть из них сделана на Волге. Пришли сюда своим ходом.

– Вот тебе, и майор из финского отдела! Корпус заберут?

– Только на переформировку и пополнение. И на Лугу.

– В общем, наступая, готовиться к жесткой обороне, правильно понимаю?

– Да, зарывайтесь по самые уши. Все немецкое восстановить и развернуть на запад. Бои будут тяжелыми. Если все удастся, сюда придет армия, штурмовавшая Севастополь. Уйти отсюда она не должна. Вот такую вот задачу поставил нам Верховный.

– Я повторюсь, ты осторожнее наверху! Сейчас очень многие захотят подставить тебе ножку, Иволга. Я ведь тоже не сразу понял, почему с тобой Говоров, Жданов и Евстигнеев носятся. А сейчас Шапошников и Василевский подключились. Голова у тебя светлая, и воевать ты умеешь. Но рискуешь постоянно. Вечно со всеми ссоришься. Итогом будут «закладные записки». Твои, вон, «птичку» неуставную таскают. Кончится это «участием в военно-фашистском заговоре»! А там так бьют, так ломают! По себе знаю! Ладно, давай за тебя, за выполнение приказа Верховного и за маленькие потери!

Результатом небольшой пьянки в Смольном стало решение формировать второй ударно-штурмовой корпус на базе 8-й армии, базирующейся на Ораниенбаумском пятачке. Василевский обещал помочь с артиллерией особой мощности, людьми и снаряжением. Расставаясь, многозначительно сказал, что не прощается.

– Буду отслеживать ваши дела, товарищ полковник. Очень нужная и своевременная инициатива.

– Через пару недель посмотрим, насколько хорошо мы напугали фон Кюхлера, – сказал Говоров.

– Не ослабляйте давления вправо. К августу закончить формирование второго корпуса! Автомашины и авиацию для него мы подбросим.

Проводив представителей Ставки, все разъехались отдыхать, кроме тех, кому предстояло работать на юге. Мы с Женей вернулись домой. Женя пожаловалась, что не слишком хорошо себя чувствует, похоже, что начинается токсикоз, а через неделю первый гос. Она пошла спать, а я поднялся наверх и попросил сводку по потерям и свежие РДО. Больше всего интересовало, как прошла высадка Саши Овечкина в Ботническом заливе. Д-3 докладывала, что высадка произведена чисто. Саша должен был легализироваться в Швеции и подготовить место для проведения переговоров и вербовки Рамсая. Документы ему сделали на имя финского луутенанта, который дезертировал из Финмаркена, так как поссорился с гестапо. Такие истории контрразведка Швеции пока кушала. Не выдавала таких людей ни финнам, ни немцам. Документы подлинные, разведка Северного флота выхватила этого бедолагу несколько недель назад под Неллимелти. Он и рассказал о своей ссоре с гестапо. Теперь Сашке предстояло пройти через фильтр шведских разведслужб и получить статус беженца. Женя сказала, что Хуун скучает и плачет по ночам. Но днем держится на уровне. Помогает с переводами финских и немецких документов, приглашала нас к себе, как только будет время. Из Финляндии пришло два письма для нее: одно от матери, а второе от отца. Карл Хенрик Вольтер Рамсай все-таки не выдержал: написал младшей дочери, своей любимице. Письмо было довольно сухим, в нем говорилось о великих страданиях, выпавших на долю маленькой Финляндии, оказавшейся заложницей битвы великих держав. В укоризну дочери ставилось, что она не понимает исторического предназначения этой войны для восстановления Великой Финляндии от Ботники до Белого моря. Что, поддавшись обаянию молодого человека, она променяла великую идею на удел домохозяйки.

Хуун ответила: «Великая идея заморозила меня под русскими Важинами, а отогрели меня и вылечили люди, которых ты называешь врагами. Что-то не так в твоей теории, папа. Что-то не так было и есть в той и этой войне. Нам говорили, что мужество и героизм финского солдата почти принесли нам победу, но нас предали великие державы. Сооружения у Важин называли более сильными, чем линия Маннергейма на Карельском перешейке. Я хорошо помню тот приезд делегации правительства. Нас уверили в этом, но они пали в один день. В один день пал Свирьлаг, такая же участь была у Куйтежей и Кургино. А ведь их защищали мужественные и героические финские воины, которых больше нет. Одни замерзли, как я, другие убиты. Я разговаривала с теми, кто остался жив и попал в плен. Они говорят, что паек в лагере больше, чем на позиции, и, главное, нет "молотов Молотова" – русских крупнокалиберных снайперских винтовок, спасения от которых нет. Стоит высунуться, и конец. Задумайся об этом, папа. Великая идея постоянно требует жизни наших людей, а их совсем не много. В Ленинграде проживает больше людей, чем во всей Финляндии. Русские не хотят этой войны и дают нам шанс выжить. Другого шанса у нас не будет».

Письмо ушло в Швецию, и я подумал, что преодолеть упертость господина Рамсая нам не удастся.

Двенадцатого июля стало известно, что 11-я армия получила приказ передислоцироваться в Псков. Бои шли на подступах к Луге, а Северо-Западный фронт взял Шимск. Четвертая армия прорвала немецкую оборону под Еглино, а 2-я Ударная перерезала дорогу на Лугу от Любани. Тридцатый корпус опять начал испытывать сложности со снабжением. Восемнадцатая армия Линдемана, как могла, помогала ему держаться, но у немцев в тот момент было мало авиации под Ленинградом. Немцам авиация требовалась на юге, где шли основные бои, поэтому наши летчики смогли захватить господство в воздухе. Все снабжение немцы могли доставлять только ночью, а ночи летом совсем короткие. Разгром 38-го корпуса двумя фронтами окончательно убедил фон Кюхлера в необходимости срочного получения подкреплений. Все пленные говорили, что подход подкреплений вот-вот состоится. А мы усилили разведку и диверсии на железной дороге. Вовремя полученные вести из Крыма были следующее: 8-й авиакорпус Рихтгофена остался на юге, 11-я армия ускоренно грузится в вагоны, одна дивизия точно получила назначение во Францию. Офицеры дивизии устроили большую оргию в Симферополе. Румынские дивизии остаются в Крыму. Остальные отбывают в неизвестном направлении. Три поезда оформили как литерные, идут вместе. Назначение – Псков. Собственно, все понятно. Хорошо, что армия идет не в полном составе и без авиации. Озадачили через ГРУ нашу разведку литерными поездами. Если идут вместе, значит, есть возможность собрать их на одной станции. А у нас уже шесть полков пикирующих бомбардировщиков Пе-2 и пять полков истребителей: два на «Аэрокобрах», два на «Киттихавках» и один на Як-7. Пятнадцатого июля 1-й корпус сосредоточился у Тарасово и в ночном бою взял его, продолжив наступать на Лисино. Там находилась последняя железная дорога, снабжавшая 30-й корпус немцев. Наступать в том направлении было очень тяжело. Немцы здорово оборудовали позиции, учли недостатки более старых УРов на Волхове. В целом немецкая оборона представляла собой позиционную оборону, с широко развитой системой опорных пунктов, составлявших узлы обороны. Основным элементом фортификационного оборудования опорных пунктов, узлов обороны и промежутков между ними являлись траншеи и хода сообщений, с открытыми площадками для пехотного оружия, деревоземляными сооружениями (преимущественно противоосколочного типа) и железобетонными огневыми точками («универсального» типа) с открытой площадкой и убежищем для расчета. На основных направлениях железобетонные сооружения являлись костяком опорных пунктов и узлов обороны. «Универсальные» сооружения усиленного, а иногда и тяжелого типов были расположены главным образом в глубине обороны, в 800–3000 м от переднего края.

В ряде случаев немцы приспосабливали к обороне жилые дома и другие постройки, но основные огневые позиции устраивали вне зданий, на улицах или даже вне населенных пунктов. Опорные пункты, как правило, обносились проволочными заграждениями в один или несколько рядов. Наиболее характерным для большинства участков в районе Пулково являлся следующий порядок постановки проволочных заграждений: первый ряд – рогатки, второй – проволочная сеть на низких кольях, третий – спираль Бруно, четвертый – усиленный забор или рогатки, пятый – проволочная сеть на низких кольях. Глубина проволочных заграждений на наиболее ответственных участках достигала 100 м, причем промежутки между рядами минировались. Громадное количество «ежей» и контрэскарпов значительно затрудняли использование танков и самоходных установок. Приходилось каждую атаку готовить в инженерном отношении: проделывать проходы, минировать «ежи» и надолбы. Обеспечить внезапную атаку в этих условиях было невозможно. Мы пользовались тактикой огневого воздействия: снайперская группа брала под плотный огонь участок, и начинали действовать саперы. Немцы обычно сразу пытались вызвать огонь артиллерии, и начиналась артиллерийская дуэль. Наши 122-мм гаубицы обычно выигрывали ее. Плюс помогали самоходчики. Если саперам удавалось подготовить проходы и расположить активно применявшиеся нами шнуровые заряды, в игру вступала корпусная и фронтовая артиллерия. Следовала артподготовка, и, прикрываясь огневым валом, вперед шли танки с тралами, самоходки и штурмовые батальоны. Дважды или трижды делался перерыв в артподготовке, и САУ «контролировали» действенность артогня, уничтожая прямой наводкой ожившие цели. Скорость наступления была низкой, три – пять километров в день. Но глубина обороны на основных направлениях достигала двадцати пяти – тридцати километров. Особенно упорно сопротивляющиеся опорные пункты уничтожались полностью и огнем артиллерии, и авиацией, и пехотой. Система многослойного огня, на которую уповали немцы, в этом случае давала сбой. А малое количество авиации позволяла с не очень большими потерями активно применять пикирующие бомбардировщики. На пятые сутки боев мы перерезали железную дорогу в Лисино, и немцы начали покидать позиции под Тосно и отходить к Вырице и Сиверской. Довольно большой участок Ленобласти был полностью освобожден от немцев. Линия фронта теперь проходила от Урицка до Пушкина, потом Павловска – мимо Форносово к Сусанино и Вырице, затем Дружная горка, Дивенская, Мшинская и Луга.

Двадцать первого июля корпус сменили части переформированной 55-й армии генерала Свиридова, и его перебросили в Шушары. Корпус спешно пополнялся, но личный состав пополнения месяц гоняли на полигонах на Свири. Все бойцы имели фронтовой опыт и были обстреляны. Заканчивал формирование 2-й УШК в Ораниенбауме. Коршунов нашел слабое место в немецкой обороне: участок между Горелово и Пушкиным. По каким-то причинам, видимо связанным с тем, что участок почти полностью открытый и хорошо простреливается как нашей, так и немецкой крупнокалиберной артиллерией, там, кроме нескольких рот и трех батарей противотанковых Pak-40, больше ничего не было. Довольно обширные минные поля в трех местах перекрывали открытые участки. Два опорных пункта в районе теперешнего Волхонского шоссе имели большое количество 105-мм гаубиц. Грунт слабый, немецкие танки и машины в нем вязли, но для наших танков местность была проходима. Плюс установившаяся жаркая погода подсушила землю, а недостаток личного состава в войсках Линдемана начинал существенно влиять на все. Второй корпус спешно передислоцировали в порт, тем более что большая часть автотехники находилась еще в Ленинграде. И мы ударили! Прорвав с ходу оборону, часть 2-го корпуса ударила на Красное Село и захватила Дудергоф, а остальные пошли на Форносово и соединились с частями 4-й и 55-й армий. Две пехотные дивизии, одна моторизованная и много артиллерии оказалось в мешке под Пушкином. Говоров ввел в прорыв войска восьмой армии: четыре гвардейских и три стрелковых дивизии, которые были его резервом. И 122-ю тяжелую танковую бригаду 52-й армии на танках КВ-1С Кировского завода. Завязались бои за Красногвардейск, сегодняшнюю Гатчину. В Тайцах были захвачены какие-то странные установки, оказавшиеся крупнокалиберным железнодорожным орудием. Говоров активно расширял прорыв, стремясь отрезать Петергофскую группировку немцев. Но каждое село немцы превратили в опорный пункт, а бойцы Коршунова уже приволокли немца с «Крымским Щитом» на мундире. Вывезти орудие в Ленинград не получалось: дорога была перерезана у Горелово, взять которое не удавалось. И тогда Говоров развернул вторую штурмовую, приказав во что бы то ни стало обеспечить работу этой ветки. На хрена ему эта «дура-дора»? Штурмовые батальоны пошли на ночной штурм Горелово, а со стороны Ленинграда ударила 44-я, бывшая 3-я ДНО, стрелковая дивизия от поселка Володарского. Ценой больших потерь этот «бесценный» – в смысле не имеющий цены и нафиг никому не нужный – трофей несколько десятков лет загромождал пути сначала на Варшавском вокзале, а потом под Лебяжьим. Но, естественно, этот эпизод раздули до небес! Командир батальона 8-й армии, обнаружившего это сооружение в Тайцах, получил звание Героя и славу «спасителя Ленинграда». В общем, все как по нотам. Для того чтобы она больше никогда не стреляла, было достаточно двух-трех 500-килограммовых бомб, подложенных в нужные места. А положили больше роты «штурмовиков» и батальон 44-й дивизии. Но сейчас главное не это! А вовремя перейти к обороне. Манштейн прибыл, а вместо крепкой обороны у нас слоеный пирог из плохо промешанного теста. Несколько длинных языков-выступов с не подавленными очагами сопротивления. Однако авиация работает, флот активно помогает. На всем фронте движение, ежедневно отмечаем освобожденные города и деревни. После взятия Ропшы у Говорова все-таки сработал инстинкт самосохранения. Он приказал перейти к обороне, используя остатки УРов немцев, а сам вплотную занялся Пушкиным. Из Ставки сообщили, что в наш адрес направлена 20-я армия, снятая с резервов Калининского фронта. Это еще восемь дивизий и танковый корпус. Только бы успела, хотя тут совсем рядом. По железной дороге меньше суток.

Лучшего стратега Германии подвела привычка к масштабности действий. Железная дорога от Пскова к Гатчине нами была перерезана в нескольких местах. Вместо того чтобы в обход перебросить войска через Нарву к Волосову, где еще сидели немцы, он решил сделать все одним ударом! Выгрузившись в Плюссе, он совершил фланговый маневр в семьдесят пять километров, сосредоточил приданный ему 2-й танковый корпус СС, прибывший из Франции, в районе Турской Горки на стыке двух наших фронтов. Наша авиа- и агентурная разведка сразу установила это. Двадцатая армия выгрузилась в Подберезье, создав Мерецкову второй эшелон. Манштейн с ходу форсировал Лугу, потеряв при этом около пятидесяти танков и посчитал, что вырвался на оперативный простор. Но уткнулся сначала в УР «Батецкий», сманеврировал вправо, а там болото! Оставил в нем с десяток танков, пошел влево и попал в огненный мешок между Малой Удрей, Городней, Антипово и Батецким. Эсэсовцы дрались отчаянно, но жидкий грунт не давал возможности «тройкам» и «четверкам» уверенно маневрировать, а количество противотанковых средств в войсках Мерецкова было очень большим. Ценой больших потерь Манштейн взял Антипово и Городню. Батецкий УР не дал ему возможности повернуть вправо на Новгород, и он пошел на Оредеж. Мерецков пропустил его второй эшелон мимо Батецкого, лишь слегка потрепав его на переходе, а затем вторая ударная армия забрала обратно и Антипово, и Городню, обороной которых Манштейн не озаботился. Он был уверен, что его «крымские ветераны, прошедшие дым, крым и рым», все сделают. Там, у Оредежа, их сбросили с дороги в лес направо. В этом болоте и покоятся ныне «ветераны Крыма». Нумизматическая «Мекка»! Достать «Крымский Щит» можно только там! Оставшиеся 12436 значков единственной уцелевшей, выведенной во Францию дивизии 11-й армии уже давно находятся в коллекциях. Они сопротивлялись два месяца! Лично фюрер обещал им помощь и деблокаду. Но я конца этой трагикомедии на Ленфронте не дождался, так как улетел в Швецию на начавшиеся переговоры с Паасоненом и… Рамсаем!!! Вытащить Манштейна из мешка никто не смог. Присылали даже вертолет, но безуспешно. Он сдался сам, в сентябре. Потом активно работал в Комитете «Свободная Германия». Был приговорен Гитлером к повешению, но пережил великого фюрера.

Новость о том, что в новой радиограмме Паасонен передал информацию о том, что он выступил в парламенте с анализом обстановки на фронтах, так как Гитлер потребовал от финских войск проявить активность на своем участке и хоть как-то помочь окруженной 11-й армии, застала меня в Оредеже. Шли упорные бои с эсэсовцами 2-го танкового корпуса, которые пытались вырваться из мешка и выйти на относительно плотную дорогу, которая казалась им спасением. Я готовил управляемые «сюрпризы» вдоль дороги, как делали в Афгане «духи», на случай прорыва немцев. Но войска 2-й ударной стойко отражали атаки еще сытых немцев. Передав дела Василию Сарову, я поехал в штаб корпуса и домой. Там ждала еще одна новость. О ней можно было не спрашивать: ликующие глаза Хуун все выдали. Саша прислал сообщение о том, что прошел фильтровку и легализировался в пригороде Уппсалы, ну, и прислал письмо Хуун по известному каналу. Вернется – получит выговор! Саша пристроился работать сторожем яхтклуба в Уппсале и подрабатывает в ресторане «Скархольмен» официантом. Я передал всю информацию в Москву, и в тот же день мне приказали прибыть в ГРУ. Основной новостью было то обстоятельство, что доклад Паасонена нашел поддержку у главы парламентского большинства Рамсая. То есть слепая вербовка удалась, получилось изменить мнение действующего министра Финляндии, и это обстоятельство серьезно может повлиять на дальнейший ход событий на Карельском участке нашего и соседнего Карельского фронтов. Маятник истории пришел в движение.

Панфилов принял меня в том же кабинете. Глаза усталые, красные от бессонницы.

– Отставить! – приказал он, отменив мою попытку доложиться по-уставному. – Проходите, садитесь, Максим Петрович, разговор у нас долгий! Зовут меня Алексей Павлович. Пришло время познакомиться по-настоящему, полковник. Расскажите о себе!

– Часть моих воспоминаний, Алексей Павлович, стерта немцами в июле сорок первого.

– Я знаю. Так и не вспомнили ничего?

– Узнал о себе много, от других людей, а память – нет, память не восстановилась. Матери и отца в городе нет, в дом попала бомба. Зацепиться не за что. Отдельные разговоры с сослуживцами по школе ничего не дают. Не помню ничего. Так что все, что происходило до 4 июля 1941 года, знаю только по анкете и автобиографии.

– Ничего страшного, люди, вас знавшие в тот период, характеризуют вас положительно, хотя отмечают, что некоторыми навыками, которыми вы сейчас свободно владеете, вы не обладали. Ну, например, никто не помнит, чтобы вы владели английским языком, но при этом в совершенстве знали финский. Сейчас положение строго наоборот: немного владеете финским, но свободно говорите на английском и немецком. Тем не менее отпечатки пальцев совпадают идеально, роговица тоже, но в ней есть изменения, связанные с контузией. Ряд радужек потемнел. Однако все врачи, которых мы привлекали к этому исследованию, однозначно определяют вас как Иволгина Максима Петровича. Но, собственно, я не об этом. Пусть это удивляет врачей и психологов, мы будем пользоваться этим феноменом. Как вы считаете, вы готовы работать в Швеции?

– Нелегально?

– Да.

– Нет, не готов. И, если честно, не хочу уходить с фронта. Мне кажется, что я нужнее на своем месте: фронтовая разведка, проведение фронтовых операций – чем при сборе информации по вероятному противнику, тем более в нейтральной стране.

– Честный ответ, Максим Петрович. Но то, что вам удалось сделать по Финляндии, необходимо развивать. Сейчас в нее вцепятся спецслужбы всех стран и будут тащить ее в свой лагерь. Не будем забывать о том, что наш союз с Великобританией и Америкой носит сугубо временный характер. А требуется сделать из Финляндии нейтральное государство с дружественным нам режимом. Так, чтобы в дальнейшем не возвращаться к этому вопросу. Двух войн достаточно. Есть мнение поручить вам это направление. Для этого вам надлежит выйти на непосредственный контакт с теми людьми, которых вы привлекли к этому процессу. Так что в Швецию придется лететь. И нелегально.

– Там же работает Овечкин?

– Уровень не тот. Просто командир взвода. Силовик. Боюсь, что переиграет его Паасонен, или сдаст, либо шведам, либо немцам. А вас он сдавать не будет. Он знает, кто вы, и несмотря на вашу молодость, вы – начальник финского отдела. От вас во многом зависит его дальнейшая судьба в послевоенной Финляндии. Он эту ставку уже сделал. Теперь наш ход.

– Наш, но почему нелегально?

– Потому, что быстро перебросить вас туда невозможно. Есть только один ход! Наша резидентура в Швеции ведет одного коммерсанта из Португалии. Есть мнение, что он работает на абвер, но работает аккуратно и еще не попадался. Произведем его подмену. В случае, если переговоры будут удачны, вы и Овечкин уходите морем.

– Мне откровенно не нравится эта идея. Вариант отхода примитивен. Лодка может не дойти, либо туда, либо обратно. Проще приехать в Швецию легально, хоть в составе делегации, хоть на работу в торгпредство или посольство, а там уйти, и возвращаться легально, через посольство. А Сашку возвращать через Финляндию после завершения войны с ней.

– Не хотелось бы мне раскрывать тебя в шведском посольстве…

– Делаем документы на другое имя. И слегка меняем внешность, форму снимем.

– Хорошо. – Он снял трубку и куда-то позвонил. Через полчаса я был перекрашен, на мой нос нацепили очки, сбрили усы, сфотографировали это безобразие и начали готовить документы на представителя «Главстанкоимпорта».

Если англичане выдали визу в тот же день, то нейтральная Швеция тянула с ответом, как могла. Товарооборот со Швецией у нас упал настолько, что приезд нового представителя в Торгпредство выглядел уж больно подозрительно. В общем, начальник был прав, требовалось лететь нелегально, но вот возврат был очень затруднителен, почему Панфилов и склонял меня к работе в Швеции надолго. Если шведы будут тянуть и дальше, то у него лопнет терпение, и все пойдет по его варианту. Меня выручил Паасонен, с которым продолжалась постоянная работа. Узнав, что шведы не дают визу, он сказал, что документами и визой обеспечит он. Фотография у него есть. Пришлось возвращать волосам естественный цвет. А усов в школе у меня не было по уставу.

Одинокий Пе-8 на предельной высоте ночью пересек Финляндию и с приглушенными моторами спланировал вниз. Меня выбросили на парашюте в лесном массиве восточнее деревеньки Андерсби не очень далеко от Уппсалы. У меня были какие-то документы на имя какого-то шведа, а Саша получил от Паасонена швейцарский паспорт на имя Макса Ориоля с моей фотографией, многочисленными штампами о пересечении границ и шведской постоянной визой. Саша должен был ждать моего сообщения, а затем подобрать меня на машине на лесной дороге у озера Растъен. Приземление потребовало от меня много усилий: пришлось сдергивать зацепившийся парашют с сосны. Упаковав его в сумку, я благополучно утопил ее в озере, послав предварительно условный сигнал, что приземлился. Рация утонула вместе с парашютом после получения квитанции от центра. Углубился в лес и стал ждать утра в восьми километрах от места приземления. След старательно обработал кайенской смесью. Тем не менее в лесу было тихо, самолеты над ним не крутились – видимо, выброска прошла чисто. Посмотрим. Около девяти утра послышался звук мотора. Черный «Мерседес 500» прошел по лесной дороге и остановился у отметки лесничества, затем развернулся в обратную сторону. Двигатель не останавливает. Все, как условлено. Но расположился я далековато. Осторожно двинулся вперед, дослав патрон в патронник браунинга. Метров с трехсот я в бинокль узнал Сашку. Увидев меня, он открыл дверь «мерса». Мы обнялись возле машины.

– Садись за руль. Я снял для тебя квартиру, и эта машина на твое имя. Я покажу. Осторожно, здесь левостороннее движение. Только переоденься. Все в сумке.

– У меня свое!

– Не надо. Я взял все то, что нужно. Здесь так одеваются люди твоего уровня.

Я зашел в лес, чтобы случайные люди не увидели, и переоделся в костюм, который привез Сашка. Галстук-бабочка, клетчатый пиджак, неудобная рубашка со стоячим воротником, кепи. В кармане пиджака нашел документы. Чистая работа! Интересно, откуда у Паасонена эта фотография? Надо будет покопаться! Хотел закопать комбинезон, но подошел Сашка и забрал его.

– Мне на работе пригодится. Я же бывший военный по легенде, – и он засунул комбинезон отдельно к себе в сумку. Мы тронулись в сторону Уппсалы.

– Как живешь, Саша?

– Домой хочу. Очень скучаю и хочу в роту. Как там?

– У жены все в порядке. Сначала много плакала, пока весточку от тебя не получила. Кстати, зачем рисковал, отсылая письмо?

– Командир, проехали. Для пользы дела! Поддержать Хуун. Сработало?

– Получается, что да. Рамсай поддержал доклад Паасонена. Вполне вероятно, что мы будем встречаться с обоими.

– Вот видишь! Я чуточку лучше знаю, что ей требуется.

«Мерседес» шел удивительно мягко и быстро. Сашка дважды предупреждал, чтобы я не нарушал скоростной режим.

– Здесь за этим следят. Больше девяноста не держи. Сейчас налево, в центр не езжай, так быстрее. Теперь сбрасывай скорость, на следующем повороте направо. Пропусти грузовик и направо. Теперь налево. Видишь, городок, Суннерста называется. Вот карта, нам сюда. Запомнил?

– Да.

– Сейчас направо до колонки и гаражей, там направо и приехали. Улица Свеггваген, 15. Вот ключи от дома. Зайди в сегодня же в херргард и отметься. Ты же иностранец.

– Понял. Какой язык они лучше понимают?

– Немецкий. Поворачивай. Видеться будем в ресторане в клубе. Стой, я выйду. Хвоста не было, я следил.

– Я тоже. Вечером в ресторане клуба. Отправь сообщение, что я прибыл. Давай! – я пожал ему руку, он закрыл дверь, и я тронулся к дому. Достал из багажника вещи, открыл калитку дома. Двухэтажный, довольно старый. Я пронес вещи к крыльцу, потом вернулся к машине и переставил ее на стоянку возле дома. Я уже обратил внимание, что так делают тут все. Машин не очень много, но они есть. Этот «Мерседес» довольно сильно выделялся своими большими размерами. Проверил комнаты на жучки на всякий случай. Может быть, они и есть, но замаскированы хорошо. Сашка предупредил, чтобы напрасно оружие не таскал. Здесь оно под запретом, а иностранца могут проверить. Посмотрел на карте, где находится херргард – недалеко, можно сходить пешком, но положение обязывает! Сел в машину и через пять минут подал документы человеку в штатском, сидевшему за небольшим барьером. Тот равнодушно раскрыл паспорт.

– Цель вашего приезда, господин Ориоль?

– Отдых, хочу покататься по местным фьордам под парусом. И присмотреться к местному яхтклубу.

– А говорите: отдых. Так и пишем: коммерция.

– Ну, хорошо, уговорили.

– Постоянно проживаете где?

– Шульцштрассе, 8, Тун, Швейцария. Владелец яхтклуба. Вот моя визитная карточка.

– Спасибо, не надо. Мне это не по карману, господин Ориоль. Благодарю за визит, что поделаешь, кругом война, и только наши две страны как острова в этом пламени. Желаю приятно и с пользой провести время! – он слегка приподнялся за столом.

– Благодарю вас, господин…

– Свенссон.

– До свидания, господин Свенссон.

Тем не менее краем глаза я видел, что он все-таки посмотрел, на чем я приехал. Я неспешным шагом вышел к машине. Ощущения наблюдения не было. Вернувшись в дом, я включил приемник в 14 часов, настроился на нужную волну и принял шифрограмму. Центр передавал Краузе, что клиент выехал к месту встречи, ожидайте.

В три часа позвонили в дверь, пришла девушка, которая будет помогать по хозяйству и готовить еду. Она разогрела что-то на кухне и накрыла в столовой. Немного погремела посудой после обеда, пробежалась везде тряпкой, сделала книксен и убежала, получив на чай полкроны. Вечером я забросил маленький вальтер в кобуру под плечом, проверил, как я выгляжу в черном смокинге, надел шляпу и поехал в ресторан яхтклуба. Надо стать завсегдатаем этого ресторанчика. У ресторана довольно много машин, я припарковал свою, но в самом ресторане народу было не так много. Саша сказал, за какие столики садиться, когда ехали в машине, поэтому я отказался от приглашения метрдотеля и показал рукой на свободный столик у окна, выходящего на фьорд. Сел так, чтобы видеть весь зал, но делал вид, что рассматриваю причалы клуба. Саша принес меню и показал рукой слова: отправил и получил. Он принял заказ: норвежская семга, лобстер, морской салат и белое вино. Кроме заказа он принес пачку сигарет. Я вообще-то не курю, и Саша это знает, но видимо, придется отойти от правила. Поужинав, немного посидел у стойки и поболтал с барменом о клубе, смакуя чудесный старый «Хеннесси». В дом попал как раз к сеансу связи. Центр передавал Краузе, что клиент прибыл, будет завтра в 18:30 в ресторане яхтклуба. Расшифровал сообщение Саши, что у него все готово, я должен подойти к 19:00 и сесть за тот же столик. И условные сигналы об опасности.

Днем я подъехал в клуб и побродил по причалам, определяя места возможных засад, секторов обстрела, варианты отхода. Со стороны казалось, что я рассматриваю сооружения и яхты. Ко мне подошел пожилой человек в довольно дорогой одежде и поинтересовался, что меня так заинтересовало. Суннерста – маленький поселок, а язык у Свенссона длинный. Это хозяин клуба, господин Стэмберг, Хуго Стэмберг, и он не хочет продавать семейный бизнес. Я вынул из кармана фотографии причалов в Туне, и мы около часа обсуждали, чьи же идеи лучше, где причальных линий требуется меньше, как и за счет чего увеличить стоянку для автомобилей. И прочую ерунду, которая меня не очень интересовала, но требовалось и подкрепить легенду, и посмотреть те места, которые я еще не посмотрел. Расстались мы в ресторанчике, где пропустили по кружечке противного шведского пива местного разлива, похлопывая друг друга по плечу и обращаясь друг к другу по имени, несмотря на разницу в возрасте. Коллеги, черт возьми! И старые яхтсмены.

В 14:00 центр передал Краузе только условную фразу, что отмен нет. В 17:30 я подъехал на улицу Сеглаваген, поставил машину так, чтобы видеть площадку перед рестораном. «Хорьх» с Паасоненом подъехал в 18:20, кроме водителя, в машине никого не было. Номера – шведские. Ни людей, ни машин за ним не приехало. Я понаблюдал, затем развернулся и проехал мимо улицы Скарнольм. Наблюдения я не обнаружил. Объехав по кругу, поставил машину на стоянку на противоположной стороне от машины финна. Медленно вошел в полутьму ресторана. На столике Саши стоял сигнал: «Чисто». Интересно, что придумал старый Паасонен? Я прошел к своему столику, но увидел приглашающий жест генерала. Он показывал мне на стул напротив себя:

– Составьте мне компанию, молодой человек! Иногда бывает интересно послушать, что думают молодые о судьбе мира!

– Здравствуйте, господин генерал! По всей видимости, то же, что и пожилые люди!

– Присаживайтесь, господин полковник. Не скажите! Если бы не война, разве бы вы имели сейчас звание полковника? Как это по-русски, «или грудь в крестах, или голова в кустах».

– У вас отличное произношение!

– Академия Генштаба его императорского величества!

– Серьезная рекомендация, господин генерал.

– У вас школа ГРУ, насколько я понимаю. Не хотите стать настоящим военным?

– Просто пока некогда.

– Нет, у вас блестящая карьера, можно позавидовать!

В этот момент подошел Саша, и мы отвлеклись, заказывая еду и напитки. Судя по всему, генерал не знал Сашу, потому что внимания на него не обратил, хотя гусь он тертый, мог и классно сыграть. Посмотрим по ходу пьесы.

Паасонен разлил по рюмкам водку и предложил тост за звание полковника и за скорейший разгром армии Манштейна.

– Честно говоря, я не ожидал от вас такого. Мне казалось, что это непреодолимое препятствие для начала переговоров. Это была серьезная угроза. Его считают одним из лучших стратегов у Гитлера, а вы заманили его в простейшую ловушку, выдвинув вперед небольшие силы и хорошо спрятав основные оборонительные сооружения. Я смотрел аэрофотоснимки Батецкого, там были видны разрушения при штурме, вывороченные доты и дзоты, и никаких следов восстановительных работ. Наши аналитики также пришли к выводу, что кроме узкой оборонительной полосы вдоль берега Луги, там ничего нет. Дыра в обороне. А справа, у Новгорода, вовсю восстанавливаются и строятся укрепления. Когда Манштейн ударил в том месте, казалось, что он в шаге от полного успеха.

– Да, мы маскировали обломками восстановленные УРы в районе Батецкого, – улыбнулся я.

– Вы, господин полковник, показали себя очень обязательным человеком. И последовательным. Так что с вами приятно вести переговоры – когда знаешь, что партнер надежен. Вторая проблема, которая стояла передо мной, это настроение в нашем обществе и нашей армии. Довольно большое число людей поддерживало реваншистские настроения. Делая доклад в парламенте, я даже не рассчитывал, что найду поддержку в правом крыле, которое на тот момент составляло большинство. Считал, что Рамсай выступит против завершения войны, тем более что Гитлер занял довольно значительные территории в западной части СССР и еще достаточно силен. Неожиданно, а он выступал сразу после меня, Рамсай сказал фактически то же самое: для ведения длительной войны у нас нет ни средств, ни ресурсов. Три дня назад парламент утвердил его кандидатуру на пост министра иностранных дел республики Финляндия и поручил ему начать переговоры с СССР о перемирии. Я был у него на аудиенции и доложил о наших с вами контактах. Я здесь с его разрешения и хотел бы вас познакомить лично. Если вы не возражаете и имеете полномочия на эту встречу. Единственное, он бы не хотел, чтобы на встрече кто-либо присутствовал, кроме него. В том числе и я. Меня уполномочили только договориться о встрече и обеспечить безопасность. Здесь, в Швеции, очень сильны позиции абвера. Надеюсь, что вы не будете возражать против присутствия моих людей, но только на улице.

– Я не считаю это необходимым, господин генерал. Достаточно обычной охраны министра. Место тут тихое.

– А вы предлагаете встретиться с ним здесь? Место не очень подходящее. Ресторанчик, конечно, уютный, но я не уверен, что министр согласится ехать в Уппсалу. Он планировал встретиться с вами в Стокгольме.

– Там обеспечить безопасность министра будет гораздо сложнее. Да и я нахожусь здесь легально, поэтому эта встреча может откровенно помешать мне. Ведь у владельца яхтклуба вряд ли есть общие интересы с министром иностранных дел. А так, привозите министра сюда, берете яхту, немного покатаетесь, затем обед или ужин, а я – завсегдатай этого ресторанчика. Случайная встреча. Подойду к нему взять автограф. Самое пустое время в ресторане – c 16 до 18 часов. Во всех остальных случаях мне придется сразу же уходить на нелегальное положение. Договорились?

– Да, в осторожности вам не откажешь, полковник!

Обговорив остальные детали, мы расстались, при этом я вышел первым из ресторана и сразу же уехал в Уппсалу. Вернулся через три часа поужинать и передать Саше шифровку для центра вместе с купюрами. От него получил отчет о посетителях после переговоров. Кроме шести человек – постоянных посетителей ресторана, никого не было. Вечером центр известил Краузе, что Паасонен вышел на связь, сообщил о контакте и назначил встречу с Рамсаем на 16 часов в ближайшую субботу. Почти три дня на подготовку. Я перенес время появления в ресторане на 15:45, поделившись в разговоре с барменом, что мне так удобнее и вообще не люблю скопление народа, разве что по вечерам. Сообщил в центр о подозрениях, что Паасонен пытался создать условия, чтобы отход происходил через него, так как после контакта с Рамсаем в Стокгольме уходить бы пришлось в Финляндию. Причина, почему он пытался прокачать меня, осталась неизвестна, может быть, просто проверял, действительно ли я являюсь руководителем направления и мою способность правильно и быстро проигрывать ситуацию. Плюс вполне вероятно, что он подсказывал мне вариант отхода на случай провала. Сам Аладар Паасонен мне понравился: человек явно знает себе цену и может оценивать других людей. Но, как у любого руководителя, у него выработалась привычка делать так, как ему удобно. То, что он приехал один, показывает то, что его позиции в Швеции достаточно сильные. То, что Рамсай, неожиданно для генерала, поддержал его, ему явно понравилось. Но быстрый переход Рамсая в министры иностранных дел говорит о том, пошла большая игра, в которую обязательно вмешается Британия.

Однако возможности Великобритании сейчас не слишком велики. Немцы плотно перекрыли проливы, остается только авиация, но Финляндия дальше от Германии, чем сам остров. Никуда Финляндия не денется. Ее прошлое и будущее слишком плотно связаны с нашей страной.

Гладко встретиться с Рамсаем не получилось: почти сразу за ним на улице Сегла появился неизвестный автомобиль, который занял ту же позицию, которую занимал я в день визита Паасонена. Я позвонил генералу по связному телефону.

– Нет, это не мои люди. И насколько я в курсе, шведы наблюдение за ним не ведут.

– Понял, спасибо.

Я надел клетчатый пиджак и прикрутил к браунингу глушитель. Министр ушел кататься на яхте, а я прогулялся пешочком на улицу Сегла. Прошел про улице Лиссна, там небольшое поле для гольфа, взял клюшки в прокат и занялся игрой в гольф, незаметно приближаясь к машине наблюдателей. Увидел, что в машине трое, все с биноклями и в широкополых шляпах и кожаных плащах. Типичные «пастухи». Зашел в мертвую зону зеркал заднего обзора и «промахнулся» мячом в ближайшие кусты. Оттуда трижды выстрелил. Подошел к машине и убедился, что контрольных не требуется. В машине была рация. Встречу в ресторане надо отменять. Я прошел в ресторан, меня встретил Сашка.

– Отбой, Рамсай притащил хвост. Отпросись в клуб на второй причал.

После этого я подошел к Хуго и арендовал у него яхту.

– Один не справишься, Макс! Возьми кого-нибудь. Ну, вон, хотя бы Кейлви. Кейлви! Иди сюда! – позвал он Сашку. Тот нехотя подошел.

– Сходи с господином Максом рулевым!

– Я же в ресторане сейчас.

– Ничего, там управятся, все равно никого нет!

– А сколько? – спросил Сашка уже у меня.

– Что он говорит?

– Спрашивает, сколько он получит. Больше десятки не давайте!

– Хорошо! Скажите ему: восемь крон.

– Просит десять!

– Тогда возьму другого. Переведите!

– Он согласен, Макс!

– Спасибо. Отдать кормовой! – сказал я, сразу как запыхтел маленький «мариндизель». Отбросил корму на шпринге.

– Отдать носовой! – и дал реверс. Яхта отошла от причала, я среверсировал двигатель, и она послушно стала набирать ход.

– Саша! На руль! Держи вон на тот парус.

Я передал Сашке румпель, а сам пошел ставить паруса. Закрепил шкоты, перебрался на корму. Заглушил двигатель, сложил лопасти винта. Сел рядом с Сашкой и привел яхту к ветру.

– Что случилось?

– Немцы. Три человека вели наблюдение за Рамсаем. Убрал. Мне лучше в Суннерста не возвращаться. Я брал клюшки для гольфа и яхту. То есть мог проходить мимо их машины. Хотя клюшки я сдал, и все видели, что я уехал в город. И появился в клубе через полчаса.

– Если ты уйдешь, то может быть хуже. По-моему, в тебе сидит война. А здесь – мир. Максимум вызовут в херргард. Отдашь мне оружие, на случай обыска. У меня есть тайник в клубе. И откручивайся. Ты не наследил?

– Мог оставить следы, когда подходил к машине. Хотя вряд ли. Я вроде бы все полностью замел и присыпал. Гильзы все здесь. Сейчас выброшу. – Я выбросил стреляные гильзы за борт.

– Яхта Рамсая развернулась!

– Бери под корму!

Через двадцать минут я скомандовал к повороту. Старинный прием – «забрать ветер». Мы прикрыли яхту Рамсая от ветра, она чуть сбросила ход. Рамсай сидел возле мачты. Охрана немного нервничала.

– Что вы делаете? Отойдите дальше!

– Господин Рамсай! Разрешите ваш автограф! – прокричал я по-английски.

Рамсай удивленно посмотрел на меня. Затем показал рукой, что мы можем подойти к борту. Мы вывалили кранцы и подали носовой. Срубили такелаж, и обе яхты легли в дрейф.

– Прошу вас, господин министр! – и я показал на кают-компанию на своем борту. – Обстоятельства изменились, господин министр. У вас на хвосте сидели немцы.

– Мы никого не видели!

– Значит, им было известно, куда вы едете.

Рамсай перешел к нам на борт.

– Кейлви, поставь кливер и возьми три рифа. Прошу вас, господин министр.

Мы спустились в каюту.

– Полковник Иволгин, начальник 2-го отдела ГРУ ГШ при Ленинградском фронте. Вы хотели со мной встретиться.

– Да, господин полковник. Есть несколько вопросов, один из которых личный. Начну с него, потому что от него зависят все остальные. У вас в плену находится моя дочь. – Я усмехнулся, услышав его фразу.

– Господин министр, у вас несколько преувеличенное впечатление о положении вашей дочери в СССР. Она замужем за одним из моих сотрудников. Проживает в Ленинграде, в отдельной квартире, и работает у меня в отделе. А пленные в городе не живут. Они помещены в лагерях за городом. Вот фотография одного из таких лагерей. А это снято в квартире вашей дочери.

Министр рассматривал фотографию Хуун в столовой за столом.

– Это ее квартира?

– Да.

– Она пишет, что ожидает ребенка.

– Да, ребенок должен появиться на свет в конце января – начале февраля будущего года. Она довольна этим обстоятельством. И она в курсе того, что мы с вами должны встретиться.

– Да, я получил день назад ее письмо, в котором она желает успехов на переговорах, иносказательно, правда. Там есть странная фраза, что ее судьба находится в моих руках. Это угроза?

– Нет, это констатация факта. Судьба ее мужа в ваших руках, – я показал фотографию Хуун и Сашки на свадьбе.

– Матрос, который управляет яхтой?

– Да, Герой Советского Союза старший лейтенант Овечкин управляет этой яхтой.

– Я могу забрать эти две фотографии?

– Да. Из-за встречи с вами у нас могут быть сложности, господин министр. Трое агентов абвера, следивших за вами, убиты. У нас не было другого выхода.

– Я вызову сюда генерала Паасонена. Одну минуту! Я сейчас вернусь.

Я поднялся вместе с ним и показал Сашке, чтобы он не препятствовал министру. Тот перешел на свой борт и сказал несколько слов кому-то из своих людей, после этого прошел обратно и подошел к Сашке. Несколько минут рассматривал его. Тот воспринял это спокойно, улыбнулся. Рамсай повернулся и спустился в каюту.

– Интересное лицо. – Я понял, что он уже принял какое-то решение. – Вам обоим не следует немедленно возвращаться в Суннерста, господин полковник. Как лицо, уполномоченное парламентом республики, я беру вас под охрану как участников переговоров от СССР. Вашу яхту отгонят на стоянку мои люди. Генерал Паасонен возьмет на свою службу убийство трех агентов. Его позиции в Швеции незыблемы. Вы и Александр вернетесь туда после того, как будут улажены все нюансы между нами и шведами. Если в этом возникнет надобность, господин полковник. Еще один вопрос: насколько обеспечена моя дочь в СССР? В первую очередь меня интересует квартирный вопрос. Я знаю, что он стоит очень остро в СССР. Это ведь служебная квартира. Могу ли я выкупить ее в пользу дочери и ее будущего ребенка?

– Для иностранных граждан такая возможность предусмотрена, но жестко связана с военным положением между нашими странами. В данный момент вы сделать этого не сможете. Только после заключения мирного договора между нашими странами.

– Вопрос о перемирии нами уже решен в парламенте. Осталось только сесть за стол переговоров, и если требования СССР не изменились, то наша делегация, которую возглавляю я, готова подписать этот договор.

– Требуется отвести войска от Свирьстроя прежде, чем переговоры начнутся, господин министр. Я задержал войсковое решение этого вопроса уже на полтора месяца. Больше времени нам не дадут. У нас тоже сроки!

– Здесь присутствует генерал Эш, я могу его пригласить?

– Нет. Это вы решаете без меня. Для ваших людей я – швейцарский подданный, связанный с советской разведкой.

В тот же день на стол командующего Ленфронтом легла записка о том, что финны начали отвод войск от Свирьстроя к Олонцу. Он доложил об этом Жданову и Сталину. Сталин вызвал Панфилова:

– Доложите ситуацию по переговорам в Швеции.

– Там работают два моих сотрудника: полковник Иволгин и старший лейтенант Овечкин. Они провели встречу с начальником разведки Финляндии генералом Паасоненом, разработку которого начали еще в апреле месяце. С целью создания условий для проведения предварительных переговоров, в Швецию был заброшен старший лейтенант Овечкин, зять теперешнего министра иностранных дел Финляндии Карла Хенрика Вольтера Рамсая. Тот также в разработке с апреля месяца. Удалось воздействовать на него через его дочь, захваченную на Ленфронте под Важинами разведчиками полковника Иволгина. Она сумела убедить отца в бессмысленности продолжения войны. В ходе проведения операции воздействие на противника производилось как психологическими, так и военными методами. С этой целью на Ленинградском фронте был создан первый отдельный ударно-штурмовой корпус, с помощью которого брались сильно укрепленные районы обороны финнов. Кроме того, два таких корпуса успешно применялись и в операциях против немецкой армии. В ходе операции финнами было поставлено одно предварительное условие: не допустить оккупации Финляндии войсками 11-й армии Гитлера. Для этого Ленфронт активизировал боевые действия на Новгородском направлении, взял Новгород и вынудил противника перебросить 11-ю армию под Ленинград. Нами, полковником ГРУ Иволгиным и командованием Ленфронта, был подготовлен участок фронта, на котором были созданы замаскированные укрепрайоны, и подготовлен огневой мешок для армии Манштейна. Измотав противника в наступательных боях, войска фронта пропустили его во второй подготовленный мешок, и после того как Манштейн подтянул туда второй эшелон, захлопнули этот проход ударами 2-й Ударной армии и второго ударно-штурмового корпуса. Как только Манштейн оказался в мешке, поступило предложение Паасонена о личной встрече. Мы организовали переброску полковника Иволгина в Швецию, при этом финская сторона взяла на себя его легализацию в Швеции, так как шведы отказали ему в визе. Ранее финны брали на себя некоторые обязательства и неукоснительно выполняли их. Так, например, пропустили наши десантные корабли по Свири в Волхов в ходе освобождения Новгорода.

На данный момент проведена встреча с министром Рамсаем, который приехал в Швецию и заявил, что уполномочен парламентом республики начать переговоры о перемирии на условиях СССР: отвод войск на линию границ 1940 года, отказ Финляндии от союзных отношений с Гитлером и вывод немецких войск с финской территории. То есть, товарищ Сталин, ваше указание: в кратчайшие сроки вывести Финляндию из войны и освободить Волго-Балтийский водный путь и Кировскую железную дорогу путем создания условий для мирных переговоров с финнами – Главное разведывательное управление Генштаба выполнило. Дело за дипломатами.

Сталин во время доклада неторопливо ходил по кабинету и курил.

– Из вашего доклада, товарищ Панфилов, следует, что все события на Ленинградском фронте в течение марта-августа были частью операции ГРУ. Это так?

– Точно так, товарищ Сталин.

– Товарищ Василевский! Ваше мнение?

– Да, товарищ Сталин. Так или иначе во всех событиях на Ленфронте активнейшее участие принимал 2-й отдел ГРУ ГША, и лично его начальник полковник Иволгин.

– А как вы считаете, товарищ Панфилов, мы могли получить больше от финнов на этом этапе? Например, повернуть их оружие против немцев.

– На этом этапе это было невозможно. Это цель следующего этапа операции.

– Товарищ Василевский?

– У меня аналогичное мнение.

– Товарищ Молотов! Дайте распоряжение товарищу Коллонтай принять делегацию Финляндии. Товарищ Панфилов, передайте эту информацию по своим каналам финской делегации. Подготовьте награждение людей, принимавших участие в операции. Иволгин, Иволгин… – Сталин открыл блокнот и начал просматривать его назад.

– Это тот капитан, командир роты разведки Ленфронта, который вскрыл направление немецкого удара, – напомнил Сталину Василевский.

– Да-да! Шапошников просил ему Суворова первой степени, а я подписал вторую. Припоминаю. Исправим ошибку. Товарищ Василевский, подготовьте приказ о передислокации освобождающихся армий на харьковское направление. В первую очередь – 7-ю воздушную армию. Это срочно!

– Есть, товарищ Сталин.

– Все свободны. Товарищ Панфилов! Как у вас дела с армией Андерса?

– Генерал Андерс колеблется и постоянно придумывает отговорки, как только речь заходит об отправлении на фронт. Мне кажется, товарищ Сталин, что его необходимо отстранить от командования.

– Его кандидатура согласована с правительством Польши и британскими союзниками.

– Британцы пытались помешать Иволгину встретиться с Рамсаем, товарищ Сталин. Иволгин в день встречи с Рамсаем обнаружил наблюдение за Рамсаем и уничтожил трех агентов. Он считал, что это немцы. Сейчас выяснилось, что это были сотрудники британского посольства. Англичане требуют от шведов выдать им убийц «британских дипломатов». Убийство взял на себя генерал Паасонен, так как он отвечает за безопасность переговоров. Но Рамсай и Паасонен в курсе, что ликвидацию провел Иволгин. Как они себя поведут в этой ситуации неизвестно. Рамсай по национальности англичанин. Но, товарищ Сталин, возможности вывезти Иволгина из Швеции у нас нет. Я передал приказ нашему резиденту в Стокгольме ввести в действие запасной вариант легализации Иволгина. Но удастся ли ему уйти от Паасонена и получить другие документы – неизвестно.

– Какие еще методы вы можете задействовать?

– Затрудняюсь вам сказать, товарищ Сталин. Будем надеяться на то, что разведчик Иволгин опытный и с Паасоненом работает уже полгода. Может быть, объявить о нашем успехе союзникам? В конце концов, извиниться, сославшись на то, что переговоры были секретными, и Иволгин имел приказ обеспечить безопасность переговоров любым способом.

– Вы считаете, что Рамсай может сдать Иволгина англичанам? Он же понимает, что Иволгин – ключевая фигура. Дайте указания Иволгину и второму разведчику выходить из операции немедленно.

Я получил указания из центра, в которых говорилось о том, что товарищ Коллонтай назначена руководителем советской делегации на переговорах с финнами, а нам было приказано выходить из операции. Мы жили в каком-то доме под охраной финнов. Фактически это был арест. Замять дело у Паасонена не получалось. Агенты оказались сотрудниками британского посольства. Союзники, так сказать. Шведы выкручивались между финнами и англичанами, англичане настаивали выдать им финнов, которые были здесь совсем ни при чем. Я позвонил Паасонену по связному телефону и попросил его приехать по срочному делу. Генерал приехал через три часа. Посетовал, что находился далеко. Я передал ему информацию о том, что госпожа посол Коллонтай готова принять финскую делегацию.

– Отлично, господин полковник! Именно этого мне и не хватало для того, чтобы окончательно урегулировать вопрос со шведами. Ведь официально мы находимся в состоянии войны с Великобританией. Когда вопрос о начале переговоров решен, я могу известить английскую сторону о досадном недоразумении. Что их агентов приняли за немецких.

– Нам дано указание уходить, обоим. Мне нужна моя машина.

– И куда вы?

– На север, ближе к линии фронта, оттуда домой.

– У меня есть другое предложение: обоим выехать в Финляндию. Там я создам вам коридор. Отходить через Север опаснее для вас, полковник. И еще маленький совет на будущее. Оставьте этот паспорт на территории Финляндии в сейфе «Финнишбэнка». Вы провели блестящую операцию, практически безошибочную. Маленькая Финляндия никогда этого не забудет. Но я стар, Рамсай тоже не мальчик, мы скоро уйдем. Работа у нас, разведчиков, такая: сегодня повезло, а завтра тебя могут переиграть. Вы меня переиграли, я бы должен бы обидеться, но моя страна от этого выиграла. Мне есть, куда уйти, если кто-то скажет, что я проиграл и должен уйти. Вам уходить некуда. Я хочу дать вам шанс. Меня никто никогда не переигрывал, кроме вас. Так что воспользуйтесь советом старого тертого разведчика. У вас большое будущее, но для этого нужно быть живым. И положите туда вот этот чек. Мы с Рамсаем так решили.

– Генерал! Вы же понимаете, что я не могу взять деньги у вас.

– Не можете! Это немедленно будет использовано против вас. Чек выписан господином Рамсаем. Он состоятельный человек и предложил отблагодарить вас за спасение его дочери.

– Я здесь при чем? Ее спас ее муж.

– Вы – командир разведки Ленфронта. Если бы вы скомандовали: «В лагерь!», через пять минут ее бы не было в подразделении. И не говорите мне, что это не так!

– Ну, да. Где-то так.

– Вот за это Карл Рамсай и благодарит вас. От меня – пять тысяч фунтов из внебюджетного премиального фонда. Я переведу эту сумму Рамсаю. Всего двадцать пять тысяч фунтов. Смотри! На чеке есть надпись: «С благодарностью за спасение дочери!» – и подпись. Чек бессрочный. В общем, если понадобится уйти и начать все снова. Мы обсудили с Карлом все, прежде чем предложить это вам.

«Да-да! Хорошими делами прославиться нельзя!» – мелькнуло в голове. Демонстративно натянул перчатку и забрал чек. Действительно выписан Рамсаем, в «Финнишбэнк» – один из старейших банков Европы, бессрочный. Спасательный круг, который бросили мне два седовласых финна. На всякий случай! Учитывая мою потрясающую способность ссориться со всеми.

– Передайте спасибо господину министру, господин генерал. Как попасть в Финляндию?

– Вы находитесь на восточной окраине Халлставика. Завтра ночью вас отвезут в Симпнас. Оттуда торпедным катером вас обоих доставят в Турку. Оттуда в Хельсинки. Там вас обоих ждет госпожа Рамсай. Я буду в Хельсинки в понедельник утром. Переходить будете у Куйвози, в районе Лемболово.

Я посмотрел на Паасонена: он был спокоен, только в уголках глаз застыла легкая улыбка.

– Не волнуйтесь так, полковник! Я тоже умею работать!

– Нет сомнения, генерал. Значит, завтра ночью?

– Вечером. Туда пару часов ехать.

Время томительно тянулось. Мы с Сашей лежали на кроватях и пили «Хейнекен», которого в холодильнике было много. Изредка перебрасывались фразами. Вариант аварийного отхода мы оговорили и распределили, кто и что делает. Довольно сложно: финнов на вилле довольно много. Вооружение минимальное: по две обоймы к трем пистолетам, из них только один, который можно использовать издалека. Два других – браунинги, 6,5 мм, для скрытого ношения. Негусто. У финнов четыре пулемета. Но надежда на то, что можно успеть пробиться за забор, была. Ближе к 21 часу подъехал Паасонен. Я видел, как он разговаривал с охраной через окно. Паасонен вошел в нашу комнату и поздоровался.

– Полковник! Обер-лейтенант! Катера отошли из Турку. Все вопросы со шведами решены. Дело по поводу убийства английских дипломатов закрыто по настоянию британской стороны. Одевайтесь. На улице сильный ветер, на переходе будет штормить.

– Что по переговорам?

– Госпожа Коллонтай приняла вчера нашу парламентскую делегацию. Ваша страна не изменила требований. Вполне вероятно, что сегодня мы перестанем быть врагами, господин полковник. Дело только за ратификацией договора. Вы готовы?

– Так точно.

Мы вышли из дома, дул сильный порывистый западный ветер. Возле машины Паасонен пожал нам руки.

– До понедельника, господин полковник! Приятного отдыха в Хельсинки!

Машина выскочила из ворот, повернула направо и выехала на пустую проселочную дорогу. Сзади никого не было. На переднем сиденье было два финна. Они не разговаривали друг с другом и практически не разговаривали с нами. Лишь в Симпнасе один из них сказал другому, что если бы не приказ генерала… Фразу он не закончил. Далеко не все приветствовали выход Финляндии из войны. Слишком многим тыловикам и шюцкоровцам казалось, что победа, как никогда, близка. При пересадке и на катере разговаривал в основном Сашка. Он говорит по-фински свободно и без акцента. Катер шел средним ходом. Изредка потряхивало и хорошо кренило. Затем вошли в шхеры и резко увеличили ход. Броняшки были закрыты, поэтому, куда идем, мы не видели. Да и ночь на дворе. Наконец, скорость сброшена, раздаются отрывистые команды, катер швартуется.

– Доброй ночи! Кто из вас господин Ориоль?

– К вашим услугам!

– Доброй ночи! Нам приказано доставить вас и господина Валтонена в дом господина министра Рамсая. Прошу следовать за нами.

Мы шли за двумя финнами по сумрачным причалам Турку. Каждый сжимал рукоятки пистолетов в карманах кожаных летных курток. На КПП порта меня пропустили быстро, а шведский паспорт Сашки рассматривали пристально. В конце концов один из агентов подошел к жандарму и что-то сказал ему. Тот удивленно посмотрел на агента, но закрыл паспорт и протянул его Сашке. Посадили в машину на заднее сиденье, сзади ехала еще одна машина. Сто десять километров до Хельсинки ехали быстро. Один из сопровождающих сказал другому, что вчера Финляндия вышла из войны. Они довольно активно спорили друг с другом, правильно или неправильно поступило их правительство. Спор закончил шофер, который сказал:

– Шрам на моей голове видел?

– Да.

– Это «молот Молотова»! Прошел по касательной, три месяца в госпиталях задницу дырявили. Хочешь попробовать, пишись в СС в Таллине. Мне – достаточно!

Мы с Сашкой переглянулись. В доме в Хельсинки нас встретила пожилая женщина в белом фартучке на синем платье. Она провела нас в комнаты, где мы и расположились. Она не представилась – судя по всему, прислуга. Я с удовольствием расположился в широкой и мягкой постели. Разбудили днем, часа в два по-местному. Молоденькая девица проводила в столовую, где был сварен отличный кофе и было много бутербродов. Через минуту туда же заявился Сашка. Мы перебрасывались фразами о впечатлениях, когда в столовой появилась довольно высокая женщина с седыми волосами.

– Здравствуйте, господа!

– Здравствуйте, мадам!

– Меня зовут Хенриикка Тиина Рамсай. Я мать Хуун. Через час приземлится самолет и приедет господин Рамсай. Я надеюсь, что вы успели немного отдохнуть от вашего путешествия? Кто из вас Александр?

– Я, госпожа Хенриикка.

– А вы, следовательно, полковник Иволгин?

– Да, Максим Иволгин.

– Приятно с вами познакомиться, с обоими.

Она присела за стол, тут же появилась девушка в переднике, которая налила госпоже кофе.

– Я составлю вам компанию. Вы слышали, что вчера ночью было объявлено, что подписано соглашение о перемирии и отводе наших войск на новую границу?

– Само сообщение мы не слышали, но люди, которые нас везли сюда, обсуждали это событие. Один ругал правительство, другой хвалил.

– Да, общество разделилось: те, кто жил между новой и старой границей, мечтали вернуться домой за счет Гитлера и остальных финнов. Кто-то мечтал о великой Финляндии от моря до моря. Для остальных эти войны обернулись горем и голодом. Сегодня объявил о своей отставке президент Рюти. Он не согласен с парламентом и против заключения мира. Сейчас подъедет муж, расскажет подробнее. А мне бы хотелось узнать, как живет Хуун.

Я передал фотографии Сашке, и они углубились в обсуждение семейных вопросов. Я же допил кофе, поблагодарил хозяйку и ушел в комнату. Не буду мешать Саше устанавливать взаимоотношения с тещей. Я настроил приемник и прослушал сводку Информбюро. В ней говорилось об освобождении Повенца и начавшемся отводе финских войск на Карельском перешейке. Черт возьми! Домой хочу! А тут сиди и выслушивай Сашкину тещу! Связи нет. Паасонен еще в Швеции. Приехал Рамсай, пошутил, что больше он не министр, так как вместе с президентом уходит в отставку все правительство, поэтому может себе позволить отдохнуть. Пообедали, Сашу продолжала терроризировать теща. К ней присоединился тесть, а меня снабдили хорошим коньяком, и я ждал вечернего сеанса связи с центром. Центр еще не знает, что мы в Хельсинки. Шифровка содержала поздравления с успешным окончанием операции и сообщала о награждении меня орденом Суворова первой степени, Сашу наградили Знаменем, Хуун – орденом Ленина, Красная Звезда досталась Жене. Панфилов и Евстигнеев стали Героями Советского Союза и получили генерал-лейтенантов. Центр просил сообщить, где находимся. Я спустился в холл, где «пытали» Сашу, и сообщил обо всем. Саша спросил у Хенриикки, где находится ближайший телеграф. Сходил и отправил телеграмму в Швецию. Теперь центр в курсе, что мы живы и находимся в Хельсинки. В контрольное время новая шифровка: ожидать прилета военно-политической делегации в Хельсинки. Блин! Опять ждать! Когда она прилетит – одному богу известно. Вышел побродить по старому русскому Гельсингфорсу, дошел до Южной гавани, повернул обратно. Включили освещение, патрулей мало. Людей тоже немного. Район порта бомбили: несколько зданий повреждено, у причала – полузатонувший транспорт. Моей довольно деятельной натуре невыносимо скучно ходить и изображать туриста. Вернулся к Рамсаям. У них – гости. Какой-то светский раут. В одном из гостей узнаю самого маршала Маннергейма. Сашки не видно, видимо, его спрятали от «гостей». Я хотел подняться наверх, но меня остановил Карл Рамсай.

– Господин Ориоль! С вами хотят познакомиться! – Я остановился на лестнице и повернулся. Рамсай указывал на Маннергейма. Я спустился со ступенек и подошел к будущему президенту Финляндии.

– Разрешите представить, господин маршал! Начальник финского отдела Главного разведывательного управления Генштаба полковник Иволгин. Здесь проездом из Швеции, где принимал участие в переговорах о перемирии. Отвечал с русской стороны за их организацию.

– Маршал Маннергейм, Густав Карлович, главнокомандующий финской армии и бывший министр обороны Финляндии, – по-русски представился Маннергейм.

– Здравствуйте! Полковник Иволгин, Максим Петрович, начальник 2-го отдела ГРУ ГШ при Ленинградском фронте.

– Немцы выдвинули ультиматум и требуют сдать им остров Готланд, который подлежит передаче вашим войскам. Мотивируют тем, что там начинается противолодочное заграждение в Финском заливе. Фактически это не так. Заграждение начинается на финском берегу, проходит через Готланд и идет к Нарве. Сил удержать остров у нас достаточно, но мы испытываем нехватку в истребительной авиации. В районе Силламяэ у немцев сосредоточена авиационная дивизия. Зенитных средств на острове немного. Может ли Ленинградский фронт помочь нам защитить остров? Неподалеку, на острове Мощный, есть несколько ваших аэродромов. И ускорить переброску ваших частей на Готланд.

– Мне нужна связь, господин маршал.

Маннергейм подозвал одного из гостей и что-то сказал ему на ухо. Через полчаса я связался с Евстигнеевым и передал ему информацию для Говорова и Трибуца. Сообщил, что нахожусь на связи. Шифровка пришла через полчаса. Финнам давали частоту и позывные для работы с авиацией Балтфлота. С «Мощного» готовы выслать торпедный катер с авианаводчиком на борту. Евстигнеев запрашивал возможность прислать за нами самолет. Я спустился в холл и сообщил информацию Маннергейму. Передал ему записанные каналы связи. Маннергейм быстро диктовал по-фински информацию своему адъютанту.

– Отлично, Максим Петрович! Очень хорошо, что вы здесь оказались. Тем более в такое сложное для Финляндии время. Господин Рюти поставил не на ту лошадь, а военные вынуждены это расхлебывать! – Маршал бессовестно врал. В начале войны он был инициатором присоединения к странам Оси, он отказывался выводить войска по требованию Объединенных Наций. Его люди атаковали нас задолго до «бомбардировок 25 июня».

– Господин маршал! Я не избиратель, я – разведчик.

– Да-да, вы правы! Финляндия поставила не на ту лошадь… Так будет точнее. Пойдемте к столу, полковник! Чертовски приятно поговорить по-русски. Вы лошадей любите?

Лошадей я не любил, но пришлось говорить о лошадях и скачках. Маннергейм вспоминал прежнюю петербургскую жизнь, неожиданно выяснилось, что жил он в том же доме, где сейчас расположен 2-й отдел. Я, правда, не стал выяснять, в какой квартире, дабы не дразнить гусей. А вдруг мы живем в его квартире! Светский раут оказался весьма интересным: здесь был сформирован кабинет министров Финляндии, и было решено, что новым президентом станет Маннергейм. До окончания войны. Впоследствии он собирался передать власть гражданскому правительству.

Маршал в конце вечера попросил слова и провозгласил тост за дружбу между нашими странами, так как неверная оценка ситуации 1939 года привела к двум войнам и экономическому краху Финляндии. После тоста он обратился ко мне:

– Господин полковник! Насколько вероятен вариант транзита продовольственных товаров в Финляндию через территорию С ССР?

– В зависимости от стран-экспортеров.

– США и Великобритания.

– Такой вопрос поднимался на совещаниях. Мы в курсе продовольственной зависимости Финляндии от внешних поставок. Нам пока неизвестно состояние Кировской дороги. А все зависит от этого. Предполагаю, что невоенные грузы будут разрешены к транзиту.

– А если начнется война с Германией?

– Я не уполномочен вести такие переговоры. Мне приказано ожидать военно-политическую делегацию в Хельсинки. Я думаю, что сразу после формирования нового правительства последует запрос на приезд такой делегации. Но мне бы хотелось получить разрешение на прилет в Хельсинки самолета, который заберет меня отсюда. Мне кажется, что скорее всего, меня включат в состав делегации. Генерал Евстигнеев просил меня урегулировать с властями Финляндии этот вопрос.

– Как главнокомандующий, я могу разрешить прилет такого самолета. Сообщите в Петербург об этом. Пусть сообщат время вылета и количество машин сопровождения. Пока вы здесь, вы можете использовать эту радиостанцию для своих целей, полковник.

Через день мы с Сашкой были, наконец, дома! В квартиру, правда, попал только через шесть часов после прилета: отчеты, доклады, куча писанины в разведупре фронта. Наконец, Евстигнеев вспомнил, что я больше месяца не был дома.

– Ладно, Максим, об остальном поговорим завтра! Езжай домой! Возьми дежурную машину. Или вызови свою.

– На дежурной быстрее.

– Давай!

Бегом спускаюсь, пока он не вспомнил что-нибудь еще! И через двенадцать минут принимаю рапорт дежурного по отделу.

– Товарищ полковник! За время моего дежурства происшествий не случилось! За исключением…

– Отставить! Вольно! Все завтра. Я пока не принял командование. В 08:00 буду на разводе.

– С возвращением, товарищ полковник.

– Спасибо!

Позвонил Жене по телефону, ключей не было. Сонный голос:

– Лейтенант Иволгина у телефона.

– Полковник Иволгин, у дверей!

– Максимка! Бегу открывать!

Сильно Женьку не обнять! Животик стал довольно заметным! Слегка опухшее лицо. Видимо, не совсем хорошо себя чувствует.

– Да что я, ты о себе рассказывай, Женечка! – прервал я ее расспросы. – У меня все в порядке!

– У меня тоже все в порядке. Шевелится. Тяжелый стал. Ходить надо больше, а я все время на службе.

– Как это?

– Я в госпитале, практикую. Тяжелые бои были под Оредежем, попросили помочь. Второй день как кончились.

– Бедолажка! Устала?

– Ужасно! По одиннадцать часов у стола.

– Смотри, что я привез! – я показал Женьке конвертики и распашонки, которые подарила мне и Сашке мать Хуун.

– Ну, что ты торопишься! Не надо было до рождения ничего брать!

– Это подарки матери Хуун. Другого случая у нее не будет. Отказываться было неудобно.

– Ну, если подарки, то ладно. Что-то я суеверная стала.

– Жень, завязывай ты с этим вопросом. Бои кончились, сиди в отделе и больше гуляй. Смотри, лицо опухшее.

– Воды много пью, вот и опухла. Ладно, ты вернулся, можно и отказаться от дежурств. Просто слух прошел, что ты можешь надолго застрять, а отдел в этом случае расформировали бы. Ну и куда мне? И так вся на нервах. Все же молчат!

– Ты в курсе, что тебя орденом наградили?

– Меня? За что?

– Орден Красной Звезды за участие в операции по выводу Финляндии из войны. Что, не объявляли?

– Нет! Здесь командовал майор Карпов из разведупра. Меня он что-то невзлюбил. Постоянно придирался по мелочам. Хотел в квартиру кого-то подселить. Хорошо, что Евстигнеев заехал, я ему об этом и сказала.

– Ладно, завтра разберусь, что и как. Все! Мыться и спать!

Все как обычно! Стоит исчезнуть ненадолго, как появляется новая метла и начинает мести по-новому! С Карповым надо будет разобраться. Ему, конечно, обидно: он работает в разведупре давно, но все сидит на одной и той же должности начальника оперативного отдела, а его работу делаем я и Евстигнеев. Сам он только ведет документацию, а в разработке операций участия не принимает. Наш отдел полностью подменил его. Естественно, он был бы рад, если бы мой отдел прекратил свое существование. С этими мыслями я и уснул. Звонок прозвучал почти мгновенно, четыре часа пролетели, как миг. Позавтракал и вышел на развод. Принял доклады, просмотрел оперативный журнал, прошел к радистам, посмотрел радиограммы от групп. Наконец, появился Карпов.

– Здравствуйте, майор.

– Здравствуйте, товарищ полковник.

– Я просмотрел книгу приказов. Объясните, за что объявлен выговор капитану Коршунову?

– За невыполнение моего распоряжения сдать трофейное вооружение на склад и снять неуставной значок.

– Вы решили разоружить роту?

– Я выполнял приказ, обязательный для всех подразделений. Я не хотел получать подобный выговор при первой же проверке.

– Я думаю, что вы больше не будете никогда исполнять мои обязанности, майор. Этот вопрос я сегодня же урегулирую с Евстигнеевым.

– Посмотрим! Евстигнеев готовится сдавать дела. Он получил повышение. А кто будет вместо него, пока неизвестно. Финский отдел в связи с выходом Финляндии из войны будет ликвидирован. Соответствующий приказ уже получен, но почему-то все ждали чего-то. Вас вроде бы обещали с фронта забрать. Так что рота Коршунова переходит под мое оперативное управление.

– Хорошо, майор. Мы вернемся к этому разговору через несколько часов. Пишите отчет по текущему планированию, я в разведупр. Скоро буду.

Блин! Что там начальство замутило – непонятно. Почему Евстигнеев вчера ни слова об этом не сказал?

– Петр Петрович у себя?

– Да, Максим Петрович, проходите! Сказал пропустить вас, как приедете.

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант.

– Проходи-проходи, Максим.

– Что там за дела какие-то странные? Говорят о том, что отдел будет расформирован.

– Да, принято такое решение. Вот, читай! – он протянул мне бумагу, жирно уляпанную значками «Совершенно секретно», «количество экземпляров – 2». Подписано генералом Панфиловым. Сверху резолюция Василевского и росчерк «Ст.»: «Считать работу 2-го отдела ГРУ ГШ успешно завершенной. Отдел расформировать. Полковника Иволгина направить в распоряжение кадров ГРУ».

– Приговор окончательный и обжалованию не подлежит! Мавр сделал свое дело, мавр может идти. И куда меня?

– Не знаю.

– А почему вчера не сказали?

– Знал, что расстроишься, поэтому и промолчал.

– Черт возьми, у меня жена на сносях, а тут такое.

– За это не беспокойся. Вот, возьми, – он протянул мне ордер на квартиру. – Панфилов распорядился оставить за тобой.

– А вы куда?

– На Калининский фронт, командующим 1-й Ударной.

– А кто вместо вас?

– Пока никого не прислали. Темнят что-то. Так что возвращайся домой, бери жену, Хуун и Сашку с собой, и в путь. Вот проездные документы. Вас всех вызывают в Москву. Меня – нет. Готовлюсь сдавать дела. Действуй!

Расстроился, просто слов нет. Заехал на вокзал, взял билеты. Ехать никуда не хотелось. Вся проделанная работа пошла коту под хвост. Заехал домой, позвонил Сашке, сказал, чтобы собирались. Вечером выехали на вокзал. Отпустил водителя, сели в вагон. Вдруг слышу мерный топот, какое-то подразделение идет на посадку.

– Рота! Стой! Напра-аво! Равняйсь! Смирно!

Глянул в окно: стоят мои орлы! Пять взводов, даже управление! Мы вышли на перрон.

– Для встречи справа! На кра-аул! Товарищ полковник! Вверенная вам отдельная разведывательная рота Ленинградского фронта прибыла для прощания с вами! Командир роты капитан Коршунов!

– Здравствуйте, товарищи бойцы!

– Здравия желаем, товарищ полковник!

– Спасибо, ребята. Невыносимо жалко расставаться с вами. Но враг будет разбит, победа будет за нами!

– Ура!!! – кричат мои орелики, у большинства на груди неуставная птичка-иволга. Не сняли.

– А почему не у всех ротный знак?

– «Иволгу» вручают после пяти выходов, товарищ полковник. Так рота решила, – ответил за всех лейтенант Корней. – Возвращайтесь, товарищ полковник! Донесем мы «Иволгу» до Берлина.

Я распустил строй. Нас обступили со всех сторон, и до самого отхода поезда жали руки и подбадривали. Поезд тронулся… Девчонки ревели навзрыд, у нас обоих глаза были тоже мокрые. Столько времени мы были все вместе, и вот – расстаемся. Утром на Ленвокзале шел дождь, мы прошли в метро и поехали в центр. Вышли на библиотеке Ленина, прошли на Арбат в НКО. Хуун во все глаза рассматривала Москву. Она здесь впервые. Кроме меня, в наркомат никого не пустили. Саша увел девочек в ближайшую подворотню, спрятав их от дождя. Я прошел в кабинет Панфилова, доложился о прибытии. Адъютант показал мне на стул в приемной, но ничего никому не передал. Через полчаса дверь открылась, из кабинета вышел, вытирая пот, какой-то подполковник.

– Проходите, товарищ полковник.

– Товарищ генерал, полковник Иволгин прибыл по вашему приказанию.

– Проходите, Максим Петрович! А где остальные?

– Не пустили. Пропуск только у меня. Напротив, в арке стоят.

– Безобразие. Иванов! Почему не заказаны пропуска?

– Не было известно, когда будут, товарищ генерал-лейтенант. Сейчас выпишу!

– Они под аркой стоят, сначала сбегай за ними!

– Есть! – капитан шустренько побежал по коридору.

– Ну, полковник, рассказывай!

Я начал свой рассказ с выброски. Прервался, только когда в кабинет вошли Саша, Женя и Хуун, а Алексей Павлович вышел из-за стола их встретить. Продолжили после того, как Панфилов вручил Саше и Жене ордена, поблагодарил за службу. Жены вышли в приемную, и помощник адъютанта повез их в гостиницу, а мы с Сашей продолжили рассказ обо всем, что происходило на той стороне. И это несмотря на то, что несколько дней писали отчеты. Алексей Павлович внимательно слушал и задавал множество вопросов. Где-то к двум часам отчет закончился, и я перешел к тому, что происходит сейчас на Ленфронте.

– Я в курсе, Максим Петрович. Карпов будет переведен в линейную часть: как начальник оперативного отдела он не справляется, пусть идет батальоном командовать. А вот роту мы решили переформировать. Создать на ее основе разведбригаду особого назначения, как вы мне и предлагали в прошлый раз. Костяк у вас подготовлен, а остальное нарастим. Подчиняться бригада будет не фронту, а непосредственно ГРУ, и будет использоваться на всех участках советско-германского фронта по необходимости. Так что, товарищ Овечкин, принимайте первый батальон. Жду от вас такой же продуктивной работы, как и в роте. Что касается вас, полковник, я планировал вас на должность командира этой бригады, но… Ставка имеет на вас другие виды. Назначение не удовлетворили. Сейчас вы и Хуун Овечкина поедете в Кремль, в наградной отдел, а оттуда в Ставку. Там получите назначение. Верховный очень заинтересовался вашим контактом с президентом Финляндии. Вчера парламент Финляндии привел к присяге маршала Маннергейма. Он теперь президент Финляндии.

Товарищ Сталин считает, что вам необходимо быть там. По некоторым данным, Финляндия почти на грани гражданской войны. Положение с продовольствием резко ухудшилось, так как Гитлер прекратил поставки продовольствия полностью. Принято решение направить туда продовольственную помощь. Вашей задачей будет координация действий Ленинградского и Карельского фронтов с действиями финской армии.

Ордена вручал в наградном отделе Шверник. Внешне все обыденно. Хуун, скорее всего, и не поняла, что получила высший орден СССР. Спросила только:

– А у Саши ведь есть такой?

– Есть, его вместе со званием Героя Советского Союза вручают.

Вышли из дворца, я показал ей куда идти, а мне в другую сторону. Молодой командир НКВД мельком взглянул на документы.

– Вас проводят, товарищ полковник. Оружие сдайте, пожалуйста.

Я вытащил свой «Браунинг НР», взамен получил номерок, который вложил в кобуру.

Поднялся за другим командиром на третий этаж.

– Ожидайте! – сказал Поскребышев. – Можете курить.

Прошло более двух часов. Несколько раз в кабинет входили и выходили разные люди. Несколько раз пришлось вставать, приветствовать старших по званию. Наконец из кабинета вышел Василевский, поправляя свой чуб.

– А, полковник! Здравствуйте! Проходите!

– Здравия желаю, товарищ генерал.

Он пропустил меня в кабинет, сам вошел следом.

– Полковник Иволгин, товарищ Сталин. Прибыл по вашему приказанию.

– Здравствуйте, товарищ Иволгин, – сказал Сталин, взял с края стола какие-то бумаги и подошел к нам. Василевский стоял рядом со мной.

– Получили ваш отчет о проведении операции. Что вы можете сказать о новом правительстве Финляндии? Вы же были при его формировании.

– Рамсай и Маннергейм убрали из него всех, кто хотел продолжить войну с СССР. Много говорилось о дружбе с СССР и об изменении политики в отношении СССР.

– Как далеко собираются идти финны в обострении отношений с Германией?

– С помощью авиации Балтфлота они отбили немецкий десант на Гогланд, товарищ Сталин. И начали передачу острова нашим частям. На Севере войска пока придерживаются нейтралитета, но усиливаются за счет выводимых из Карелии частей и соединений.

– А не воспользуются они этим, чтобы взять Мурманск?

– Это плохо согласуется с проводимой политикой.

– Принято решение о восстановлении дипломатических отношений с Финляндской республикой. Есть мнение назначить вас военным атташе в Финляндии. От вас требуется установить плотные отношения с командованием Финской армии и предотвратить возможный переход финнов на сторону немцев. В случае возникновения военного конфликта между немецкой и финской армиями оказать помощь в координации действий финнов и войск Ленинградского и Карельского фронтов. Продолжать контакты с президентом Финляндии и особенно с министром иностранных дел Рамсаем. Особое внимание обратите на морские перевозки и полное отсутствие транзита немецких войск через территорию Финляндии. Соответствующую помощь со стороны нашей политической разведки вы получите. Обратите особое внимание на таких политических деятелей, как Паасикиви и Кекконен. Больше контактов со старофиннами, товарищ Иволгин. Наша глобальная задача – привести внешнюю политику Финляндии в соответствие с их взглядами. И не забывайте, что сам Маннергейм и его окружение люто ненавидят Советскую власть и готовы в очередной раз предать нас, как только представится возможность. Назначая вас на эту должность, мы рассчитываем на то, как вы умеете пользоваться кнутом и пряником, что и доказали во время проведения операции «Второй отдел». И не случайно вам сегодня вручили высший полководческий орден СССР. Мы довольны итогами проведенной операции, но рассчитываем получить еще одного союзника в лице Финляндии. Во многом это будет зависеть и от вашей работы, товарищ Иволгин.

Он протянул мне документы, которые держал в руке. Аудиенция окончена. Моего мнения по поводу назначения никто не спрашивал.

– Разрешите идти, товарищ Сталин?

– Идите!

На выходе меня задержал Поскребышев, который передал мне пропуска в наркоминдел на меня и Евгению.

– Немедленно зайдите туда и оформляйте дипломатические паспорта. Не позднее послезавтра вам надлежит быть в Хельсинки, товарищ полковник. Приказ самого! Вот здесь предписание. До свидания!

– До свидания, товарищ Поскребышев.

В этот момент вышел Василевский.

– Не убегайте, полковник. Мне в Генштаб, я вас подвезу. Там выделим вам машину. Пойдемте.

Мы спустились.

– Верховный очень доволен вами. Генштаб подготовил для вас необходимые документы. Вам надлежит в кратчайшее время создать в Хельсинки полноценный пункт связи. В вашем подчинении будет находиться персонал узла связи и шестеро командиров, представителей родов войск. Функции охраны возложены на сотрудников 1-го отдела НКВД. В условиях почти военного времени общее количество охраны – усиленная рота. Это согласовано с финнами. Кроме того, решен вопрос о Порккало-Уддском укрепрайоне и развертывании там военно-морской базы Балтфлота. Это в тридцати километрах от Хельсинки. Планируется, что там пока будет находиться усиленный корпус, переброска которого начнется в течение двух недель. Присутствие наших войск предусмотрено договором о перемирии, для предотвращения провокаций со стороны Германии. В настоящее время туда уже переброшено двенадцать шхерных бронекатеров и шесть тральщиков. Готовятся к переходу подводные лодки. По окончании войны там останется не более одной дивизии морской пехоты. В настоящее время в Москве находится господин Паасикиви. Он подготавливает приезд правительственной делегации Финляндии для заключения мирного договора, взамен соглашения о перемирии. В дальнейшем предусмотрена прокладка подводного кабеля связи между Порккала-Удд и Кронштадтом. Но весь период развертывания главным узлом связи будет ваш. Особое внимание обратите на соблюдение секретности радиопереговоров.

В таком духе Василевский вводил меня в курс дела в течение всей поездки и еще час в самом Генштабе. Наконец, инструктаж закончен, документы получены, два фельдъегеря и машина довезли меня сначала до гостиницы Москва, затем нас с Женей завезли в наркоминдел, и потом доставили на вокзал. Усадили в двухместное купе, сами егеря расположились в купе по соседству. Хотя просмотренные мной документы реальной секретностью не обладали. Ну, разве что проект мирного договора и полный текст соглашения о перемирии с приложениями. Однако секрет государственный, на некоторых документах стоял штамп «Особой важности». Вляпался я по самое не хочу!

Женя, с которой мы не успели переброситься и парой слов, вначале не понимала, что происходит, зачем ее фотографируют, снимают отпечатки пальцев, фотографируют радужки глаз. При этом она в основном была без меня, потому что я проходил инструктаж в других местах и с другими людьми. Наконец, уже в поезде она спросила:

– Что происходит?

– Вторая серия «Операции «Святой Януарий»…

– Не поняла!

Конечно, не поняла! Сериалов еще не снимают.

– Операция продолжается, мы завтра вылетаем в Хельсинки и некоторое время будем жить там.

– Ой, за границей? А что я там буду делать?

– Ну, что делают шпионки в романах? Добывать секреты для любимого государства!

– Я не шпионка! Это у них шпионы, а у нас – разведчики!

– Ну, хорошо, что понимаешь разницу! На самом деле ты будешь исполнять свои прямые обязанности: быть моей женой. Женой военного дипломата. Я – военный атташе СССР в Финляндии. Так что необходимо быть обаятельной и привлекательной, посещать вместе со мной различные рауты и приемы, отвлекать внимание от моей деятельности и сообщать мне о всех контактах.

– Интересно! Никогда не была за границей! И надолго мы туда?

– Не знаю. Может быть, и не на один год. Поэтому вместе и едем. Это не командировка, это работа такая. Достаточно важная, раз меня с фронта сняли. В принципе, для разведчика попасть в легальные разведчики – большой плюс. Одна из высших должностей в разведке.

– Максим! По приезде найди время, чтобы вместе сходить к моим родителям. Пожалуйста! И мне поможешь мои гражданские вещи забрать. Там они понадобятся. Договорились?

– Договорились. Но вряд ли довоенные тряпки нынче в моде. Все придется покупать на месте и в Швеции.

– А мы и в Швецию попадем?

– Скорее всего.

Мы наскоро перекусили, и Женя легла. С утра много работы, надо, чтобы отдохнула. Я почитал еще документы, и тоже уснул. Ночью долго стояли в Вишере, ремонтировали мост, поврежденный при налете авиации, потом летели, как сумасшедшие, но все равно опоздали на полтора часа. «Додж» и «виллис» из отдела ждали нас на Московском вокзале. Женя поехала домой, а я в Смольный. Доложился Говорову, вместе с ним прошли к Жданову.

– Андрей Александрович, разрешите?

– Проходите, Леонид Александрович. Здравствуйте, Максим Петрович! С чем пожаловали?

– Да вот, забирают от нас Иволгина.

– Знаю, знаю! Мне звонил товарищ Сталин по этому поводу. Вот здесь вот, товарищ Иволгин, то, в чем в первую очередь нуждается Ленинград. Товарищ Сталин сказал, что вас можно загрузить и этими вопросами. Аналогичное письмо получит и полпред Деревянский. Мы вчера начали заполнение Нижнесвирского водохранилища. Необходимо срочно ремонтировать саму ГЭС. Собственно, город помогал вам, Максим Петрович, для этого. Нам, как воздух, нужна энергия для Волховского алюминиевого. Сами понимаете, это самолеты, которых так не хватает на фронте. Ну, и от себя лично хочу поблагодарить вас за вашу службу на Ленинградском фронте. Надеюсь, что мы еще увидимся здесь. Я на вас глаз положил, Максим Петрович. Война кончится, я вас жду у себя. До свидания, товарищ Иволгин.

– Служу Советскому Союзу, товарищ Жданов. До свидания, товарищ генерал-лейтенант!

Мы вышли из кабинета Жданова, я попрощался с генерал-полковником Говоровым – он недавно получил это звание за успехи Ленинградского фронта.

– Все имущество отдела передать в бригаду особого назначения, пока полковому комиссару бригады Сарову. Комбрига еще не прислали. Или Коршунову, но у него дел и так полно. Я даже не знаю на месте ли он. Должен был улететь в Кыштым за пополнением. Все, не буду задерживать, Максим Петрович. Всегда очень тяжело расставаться с тем, с кем сработался. Я просил тебя оставить начальником оперативного отдела фронта, не получилось. А жаль! Генеральская должность!

– Мне тоже жаль, что меня забрали из действующей армии. Но у меня даже не спрашивали о моих желаниях.

– Ну, загадывать не будем, надеюсь, еще поработаем вместе. Удачи тебе, «Иволга».

– К черту, товарищ генерал-полковник! – я откозырял и сбежал по лестнице Смольного к машине.

Вася Саров, с новыми петлицами, выглядел смущенным.

– Как же так, командир? Все сделали вы, а бригаду отдают какому-то «варягу»!

– Решение принимал не Панфилов, не Жданов, не Говоров и не Василевский. Верховный хочет, чтобы я был в Хельсинки. Угораздило меня познакомиться с Маннергеймом. Вот уж точно: знал бы, где упаду, соломки бы подстелил. Ладно, Василий! Все будет нормально! Комбатами остаются наши люди, их опыт востребован. Ну, и ты тоже не пальцем деланный. С самого начала в роте! Справитесь. А я, похоже, должность комбрига пропущу. Ну, только если проколюсь где-нибудь.

– Тьфу-тьфу-тьфу, типун тебе на язык, Максим! Все равно, в роте все ждут твоего возвращения.

– Роты больше нет. Давай, расписывайся. Я сдал, ты принял.

Мы обнялись, и я пошел домой. Женя собирала вещи. Я помог ей уложиться. Чемоданов явно не хватало.

– Я позвонила родителям, нас ждут через два часа. Парадная форма висит в холле на плечиках.

– Я что, еще и в орденах должен ехать?

– А как же! Здесь все. Поедем на двух машинах, «опель» оставим у родителей.

– Я все машины сдал Василию.

– Что ты ерунду говоришь! Или мне сходить и попросить у него машину? Нам, кстати, она еще и завтра понадобится, и с водителем. На аэродром тоже надо добираться. Так что иди, возьми «додж» и путевки: на сегодня и на завтра. Все-таки ты у меня бестолковый, когда речь идет о самом себе. Даже меня хотел отдать Костику, а что бы ты без меня делал!

Я подошел и поцеловал Женьку. Яблоко от яблони недалеко падает. Если в ее семье не разделяли государственный и собственный карман, то в нашей семье всегда делали наоборот. Одного «опеля», в принципе, хватило бы, а потом кто-нибудь из друзей перегнал бы машину родителям. Но судя по количеству чемоданов, «додж» больше подходит. Ладно, схожу еще раз к Ваське.

Через час мы выехали на Международный, и вскоре Женя крутила звонок в родительскую квартиру. Выслушав дифирамбы по поводу новых наград, званий и назначения, я помог Жене упаковать ее вещи. Посидел за столом, лишь пригубив что-то из напитков: «Я за рулем!» Женя сказала, чтобы я расслабился и не сидел букой. Машину поведет она, тем более что спиртное ей нельзя. Но пить не хотелось, поэтому так досидел до конца ужина, еще раз выслушал всякие пожелания, и забыл о них.

В Хельсинки нас встречали представители командования финской армии, секретарь министерства иностранных дел и временный поверенный в делах СССР в Финляндии господин Сууркюль из шведского посольства. Он довез нас до здания бывшего полпредства в Хельсинки, вместе с нами дождался полицейских и судебного пристава. Под наблюдением секретаря МИДа, мы открыли входную дверь в полпредство, сорвав печати.

– Господин военный атташе! Требуется поставить вашу подпись, что здание и печати на дверях в целости и сохранности.

– Для этого мне нужно обойти здание.

– Да, пожалуйста.

– Женя, посиди в машине. А мы обойдем здание.

После осмотра я записал выявленные недостатки: выбитые окна, сгоревшую и залитую пожарными комнату, две или три выбитые двери. И другие мелочи. Поставил свою подпись. После этого полицейский сходил в подвал и включил рубильник на освещение.

– Рота охраны будет примерно через час, господин атташе.

– Значит, все сидим и ждем мою охрану. Пока ее роль должны выполнять ваши полицейские.

Полицейским это не шибко понравилось, но требования были законными. Действительно, через сорок две минуты появились «Студебеккеры» и два американских бронетранспортера с охраной. Ее командир подбежал ко мне и доложился.

– Почему задержались?

– Нам позвонили ровно час назад и сообщили, что вы приняли здание полпредства. А здесь – тридцать шесть километров. Мы прибыли морем в Порккала-Удд.

Сууркюль передал связку ключей капитану Гаврилову, мы отпустили всех, ротная колонна втянулась во внутренний дворик.

– Капитан! Финны явно хотели устроить какую-то провокацию.

– Видимо, да. В нескольких кварталах отсюда мы видели скопление людей. В основном мужчин.

– Связисты где?

– Алексеев!

– Товарищ полковник! Командир взвода связи лейтенант Алексеев!

– На четвертом этаже есть комната связи. Она с металлической дверью. Аппаратуру туда. И сколько минимально времени вам понадобится для того, чтобы у меня была связь?

– Радиосвязь – через несколько минут, товарищ полковник, а ВЧ – через восемь часов.

– Отправьте вот эту шифровку. – Все, приказ прибыть не позднее послезавтра я выполнил! У Жени на лице состояние легкого шока. Она не ожидала такого «за границей». Все здание пропахло горелым, везде мышиный помет, запах тлена. После вылизанной ею нашей квартиры, здесь просто «Содом и Гоморра».

– Женечка! Сюда с 24 июня 1941 года не ступала нога человека. Пойдем, найдем помещение, где можно остановиться.

Осмотр жилых помещений показал еще более страшную картину. Бывшие жильцы покидали здание в спешке, жгли какие-то бумаги, оставили множество вещей, которые покрылись плесенью и пылью. Наконец, мы обнаружили квартирку из трех комнат, где был относительный порядок. Видимо, в этой комнате никто не жил в 1941 году. Туда мы и принесли свои вещи. Я начал растапливать камин, а выделенный мне ординарец выметал комнаты и мыл пол, а Женя протирала от пыли мебель и раскладывала вещи по полочкам.

– Максим! Интересно, а что мы будем есть? Уже хочется.

– Сейчас! Ты в Ленинграде думала о предстоящих раутах и приемах, а я – о хлебе насущном! Вот, здесь семь суточных пайков, – я вытащил из одного из чемоданов РД с продуктами. – Что б ты без меня делала, дорогая!

– Ну, уел, уел! Ты здесь был, а я-то впервые. Даже не подумала об этом!

– Да нет, малыш. Жили бы в другом месте, просто бы сходили в кафе или ресторан. А из полпредства просто так не выйдешь. Можно нарваться на неприятности. Здесь существует политическая полиция, которая регулярно устраивала в старые времена провокации против совслужащих и полпредства. Тебя же инструктировали.

– Да я слушала вполуха. Ребятенок беспокоился и пинался, я больше им занималась. Может быть, мне лучше было дома остаться?

– Потом значительно труднее было бы выехать. Замучилась бы по инстанциям бегать. Так что выехали и выехали. Если будут большие проблемы, то уедешь в отпуск. А так виза есть, отметка в паспорте есть. Уже никаких вопросов на границе. Говоров говорил, что скоро южный берег очистят от немцев, и появится возможность ездить на машине домой. Тут всего четыреста километров.

– У меня готово, садись обедать.

Обед состоял из каши с мясом, бутерброда с колбасным фаршем типа «второй фронт» и чая с плавающим внутри пакетиком. В конце обеда в комнату постучали:

– Войдите!

– Товарищ полковник! Вас к телефону! Иностранец какой-то.

– Что за доклад, сержант! В наряд на телефон назначать только тех, кто знает язык.

– У нас их всего трое!

– Значит, только их!

Мы дошли до телефона. Звонил Рамсай. Приглашает с женой на прием в МИД к 16:00, а потом к нему домой, познакомить Женю и Хенриикку. Ответил согласием, вызвал Гаврилова.

– Гараж осмотрели?

– Да, товарищ полковник. Одна машина на ходу: бронированный «Паккард» посла. Остальные рухлядь, в основном вышли из строя аккумуляторы и резина.

– К 15:30 подготовьте «Паккард», водителя и двух человек в гражданской форме, с оружием. Андреев, установите в квартире, в которой я живу, телефон через коммутатор. Прямой не нужен.

– Есть!

Вернувшись в квартиру, сообщил Жене, чтобы готовилась к поездке. Она была сильно удивлена.

– Привыкай, Женя! Будем некоторое время жить как на вулкане. Пока мы с тобой единственные «дипломаты». Ничего, через неделю появятся «хозяйственники», затем подъедут остальные.

– У меня всего час времени на все про все.

– Поторапливайся!

В поездке машину сопровождал бронетранспортер. Слабое утешение. Надо быстрее предпринимать что-то с населением, иначе это плохо кончится. Геббельс заливается по поводу того, что благодаря «предательской политике» финского правительства, страдает весь народ Финляндии. Первый ход уже сделан: сегодня границу пересечет эшелон с хлебом и консервами. Но необходимо сейчас решить вопрос о поставке с МИД и командованием «Раяяаакари», которая уже вернулась на границы. Собственно, именно для этого я и согласился приехать в МИД. Фактически я не должен вручать верительные грамоты, я – техническое обеспечение посла в военных вопросах, но пока посла нет, вынужден исполнять его обязанности. Бронетранспортер остановился, не доезжая до бывшего Флотского Экипажа, где сейчас расположилось Министерство иностранных дел Финляндии. КПП, но шлагбаум поднят заранее. На охране полицейские. Машина остановилась напротив парадного входа, мы вышли из нее и направились к входу. Довольно длинная широкая лестница, характерная для петербургских зданий ХIХ века. Наверху на площадке стоит уже знакомый секретарь МИД Пааво Юхо Хюннинен, который церемонно нас приветствует и провожает по длинным анфиладам. Довольно просторный зал с эстрадой. Когда-то здесь гремели польки, вальсы и мазурки для офицеров Балтийского флота. Сейчас здесь собрался «дипломатический бомонд» послевоенной Финляндии. Фраки, мундиры с аксельбантами, дамы в вечерних платьях. Евгения поняла, что ее наряд сильно проигрывает остальным.

– Что ж ты не сказал, что требуется вечерний туалет?

– А он у тебя есть?

– Нет, но мое синее платье больше бы подошло!

– Не обращай внимания! В следующий раз наденешь. И я боюсь, что ты в него не влезешь.

– Заканчивай говорить колкости! Ты имеешь к этому такое же отношение, как и я!

– Главное, не забывай мило улыбаться, дорогая!

К нам навстречу вышел министр Рамсай.

– Уважаемые господа! Мы рады приветствовать в этих стенах первого представителя дипкорпуса СССР в Финляндии: военного атташе Советского Союза господина полковника Иволгина. И его очаровательную супругу. Их появление в этих стенах дает возможность говорить, что настали новые времена в отношениях между нашими странами! Господин полковник!

Текст выступления мне передали еще в Москве.

– Господин министр! Уважаемые господа! Господин старшина! От лица Советского Союза я так же рад приветствовать всех вас! Наша страна, памятуя о почти трехсотлетней истории добрососедских отношений с Финляндией, которая некогда входила в состав России, преодолела бремя разногласий и разного видения проблем в наших отношениях и предложила покончить с полуторалетней войной путем переговоров. В Стокгольме был найден компромисс и новый путь для нашего сотрудничества. Я уполномочен заявить, что в настоящее время все препятствия на пути к миру решены, и наши страны твердо встали на путь мирного сотрудничества, уважения территориальной целостности и независимости на основе договора 1940 года, – эту фразу я заучил, поэтому далась она мне легко.

Подходили многие дипломаты из разных стран, кроме воюющих с нами – тех в зале не было, как не было и британцев, и американцев. Они пока не прореагировали на заключение перемирия и находились в состоянии войны с Финляндией. Был француз, но он представлял Виши, а не «Свободную Францию». Стремительность, с которой действовали мы с Рамсаем, Сталин и Маннергейм, застала врасплох не только Германию, но и союзников. Пока только президент Рузвельт поздравил Сталина с большим стратегическим успехом. Британцы, которым все это не понравилось, тем более что было сопряжено с убийством трех агентов, пока медлили с признанием Финляндии невоюющей страной и медлили возвращать посольство. Они считали, что большинство финнов воспротивятся такому решению правительства и сменят его. Интересы Британии представлял здесь старшина дипломатического корпуса посол Швеции Карл Хейнстрем. До него старшиной был, естественно, немецкий посол в Финляндии фон Блюхер, который уже покинул страну, за день до моего приезда. Часть немецкого посольства еще находилось в Хельсинки, но упаковывала чемоданы. Интересы Германии, как ни странно, представлял все тот же посол Швеции. Удобная позиция! Такой канал утечки информации! Нас церемонно представили и ему. Я на первой же встрече высказал удивление по поводу совмещения этих обязанностей.

– Швеции давно пора определиться, на чьей она стороне: Объединенных Наций или Оси.

– Но, господин атташе, вы же контактируете с послом Японии! А он находится в состоянии войны с Великобританией и США. Если обе страны доверяют мне, то почему я должен отказывать им? Швеция – нейтральная страна. Мы на своей стороне.

– Мы уважаем ваш нейтралитет, но он какой-то однобокий. Германии вы разрешаете значительно больше, чем нам и нашим союзникам. Ну, вот, например, мне требуется виза вашей страны. По состоянию дел мне придется часто ездить или летать в Стокгольм.

– Министерство иностранных дел непременно рассмотрит этот вопрос, но заранее я не могу ничего пообещать.

– Второй момент – это транзит через Швецию немецких войск.

– Этот вопрос зафиксирован договором с Германией 1940 года для снабжения группировки войск, обороняющих бывшую Норвегию. Германия – крупнейший партнер Швеции во внешнеэкономических вопросах. Не думаете же вы, что в тот момент, когда войска Гитлера оккупируют большую часть европейской территории СССР, вы можете диктовать нейтральной стране, что она должна делать, а что нет, полковник!

Вот наглая шведская морда!

– Некогда войска Карла Двенадцатого были в тех же местах, что и Гитлер сейчас. Не припоминаете, чем это кончилось для него? Честь имею, господин посол!

Возле «шведского стола» ко мне подошел Рамсай и предложил пройти в его кабинет. Там я задал вопрос о готовом эшелоне с зерном и консервами.

– Требуется определить маршрут движения по степени готовности путей и сообщить об этом президенту.

Рамсай снял трубку телефона и позвонил в министерство транспорта. Затем довольно долго разговаривал с Маннергеймом. На Карельском перешейке сейчас странная ситуация: войска перемешались. Во многих местах финны оставили линию обороны, но еще не успели вывести войска за нашу границу. Вся финская армия находится в движении. Железнодорожные пути забиты воинскими эшелонами, но хлеб важнее. В первую очередь, для социал-демократического правительства Паасикиви.

– Господин президент передает вам привет и наилучшие пожелания вашей супруге. Эшелон можно пустить через Виипури – Выборг, по-вашему. Пограничной страже будут немедленно отданы приказания. Как только он пересечет границу, мы сделаем важное правительственное сообщение об этом по радио.

– Лучше завтра в газетах, а не по радио. Немцы могут воспользоваться информацией о нем.

– Скорее всего, они узнают об этом немедленно, в стране слишком много людей, с ними сотрудничающих.

– Господин министр! Меня уполномочили согласовать с вами вопрос о сроках прохода 1-го отдельного ударно-штурмового корпуса в Порккала-Удд. Корпус выводится из боев под Кингисеппом, будет пополнен и через две недели будет готов для переброски сюда. По имеющейся у нас информации, фон Кюхлер начал стягивать к Таллину плавсредства. Больших резервов у него нет, но есть вероятность переброски в Таллин войск из Западной Европы. Наши тральщики работают круглосуточно, но немцы активизировали минные постановки в Финском заливе. Они обоснованно беспокоятся, что Балтийский флот может выдвинуться к Таллину и решить судьбу 18-й армии под Нарвой.

– Я думаю, господин полковник, что нам с этими вопросами требуется ехать в Президентский дворец. Я, конечно, попробую еще раз поговорить с Карлом Густавом, но… – он опять снял трубку и стал повторять мои вопросы президенту. В этот момент вошел секретарь министра и положил на стол бумагу. Тот вцепился в нее глазами, но продолжал говорить с Маннергеймом. Прикрыв трубку рукой, сказал мне, чтобы я шел в зал и забирал жену, сейчас поедем к президенту. Хочет выпроводить меня из кабинета. Я вышел. Мы с Женей ждали его на лестнице еще минут двадцать. Наконец, он появился уже одетым.

– Великобритания объявила о присоединении к перемирию и восстановлению дипломатических отношений на уровне постоянного представителя. Они запрашивают о возможности принять самолет с посланником. Маннергейм ответил положительно на их просьбу.

Засуетились, союзнички! Сейчас начнут вставлять палки в колеса! А Рамсай здорово обрадовался этому. Министр предложил завезти Женю к нему домой, познакомить ее с женой и оставить их там. А самим съездить к Маннергейму. Так и поступили. Госпожа Хенриикка приобняла Евгению за талию и повела ее на белую кушетку. Им есть, о чем поговорить! Мы поехали на дальнюю дачу Маннергейма, где он находился.

Дачей этот дворец назвать ну очень тяжело! Маннергейм, основные имения которого находились в Финляндии, практически не пострадал в результате революции и жил на довольно широкую ногу, как привык еще в Санкт-Петербурге. Охрана открыла ворота, и мы проехали к имению. Нас встретил адъютант, помог снять верхнюю одежду. Я поправил прическу, и мы двинулись в левое крыло здания в кабинет маршала.

– Господин президент! К вам министр Рамсай и военный атташе СССР полковник Иволгин! – доложил при открытой двери адъютант.

– Пусть войдут!

– Господин президент, – поприветствовали мы его.

– Полковник! Вам очень к лицу военная форма! Господи! Сколько наград! – маршал с интересом рассматривал ордена. – А Героя за что получил?

– За взятие Спасской Полисти.

– Суворов? У вас чтут его?

– Да, господин маршал. Чтут всех, кто приносил славу и победы России: Александра Невского, Михаила Кутузова, адмиралов Ушакова и Нахимова и, конечно, Суворова. Это высший полководческий орден в СССР. У него три степени. Этот – второй, а этот – первой степени.

– За что дали?

– Второй степени – за вскрытие направления главного удара немцев весной 1942 года. А первой за освобождение Новгорода, разгром Манштейна и вывод Финляндии из войны.

Глаза Маннергейма сузились, превратившись в щелочки, он решительно повернулся к своему столу. Прошел туда, открыл ящик и достал две коробочки. Вернулся ко мне.

– Господин полковник! Как президент и главнокомандующий Финской армии награждаю вас за это Командорским крестом I класса ордена Белой розы Финляндии, с мечами. – Он повесил мне на шею орден на синей ленте и показал нагрудный знак, немного напоминающий орден Суворова.

– Этот орден некоторое время назад мы хотели вручить Йохиму фон Риббентропу, но после срыва наступления под Харьковом я положил его в этот стол. Он по праву ваш, полковник!

– Служу Советскому Союзу!

– Я, конечно, знаю, что это соответствует вашему уставу, господин полковник. По мне было бы приятнее услышать: «Рад стараться», но… Вы действительно служите ему. С чем приехали?

– У нас появились сведения, что немцы стягивают к Таллину плавсредства. Сведений о подводе фон Кюхлеру дополнительных войск нет, но это дело нескольких недель. Ближайшая цель от Таллина – Хельсинки. Начальник Генерального штаба генерал Василевский, с которым перед вылетом сюда я имел беседу, сообщил, что к переброске на базу в Порккала-Удд готовится Первый отдельный ударно-штурмовой корпус Ленинградского фронта. Меня просили согласовать с командованием Финской армии кратчайшие сроки пропуска корпуса в места расположения. В корпус входят: 1-я ударно-штурмовая дивизия НКВД, 3-я десантно-штурмовая дивизия морской пехоты, отдельный снайперский полк, 12-я тяжелая танковая дивизия прорыва, 127-й отдельный артиллерийский дивизион особой мощности, три противотанковых и гаубичных дивизиона и пятая смешанная авиадивизия, в составе шесть полков и дивизион быстроходных десантных кораблей. Корпус выводится из-под Кингисеппа, будет пополнен и переброшен сюда, как только мы согласуем с вами сроки. Единственное, что осталось за рамками предварительных переговоров, это размещение авиационных полков. Мест для базирования в Порккала-Удд авиадивизии недостаточно.

– Авиадивизия в составе корпуса? Нам об этом не говорили! Корпус всегда имеет такой состав?

– Нет, мы уменьшили количество истребительных полков, обычно их шесть, но сюда придут только три: немцы довольно далеко, на той стороне Финского залива, и у вас есть своя авиация. Поэтому было решено часть авиации оставить на Ленфронте.

– Судя по составу, вы готовитесь наступать, а не обороняться. Такого не оговаривалось ранее.

– Мы исходили из гипотетической вероятности того, что имеющие в Финляндии разветвленную разведсеть, немцы смогут захватить участок побережья или высадиться в Хельсинки без больших потерь. Сумеют привлечь часть населения на свою сторону и успеют создать с их помощью укрепленные районы. Для их взятия и подобрано соединение. Именно этот корпус брал Свирьлаг, Важины, Куйтежи и Новгород. Десантных средств у корпуса хватает, чтобы высадиться на любом участке побережья, при условии поддержки флотом.

– Вы решили использовать Финляндию как плацдарм, полковник! Немцы достаточно сильны, чтобы воспрепятствовать этому.

– В основном сейчас корпус будет решать оборонительные задачи, но если Гитлер попытается использовать против вас десант, он получит десант в Таллин. Флот открытого моря у Германии находится далеко, мы имеем достаточно авиации, чтобы прикрыть собственный флот, дружим с вами – и кто нам может помешать успешно высадиться в Таллине уже в этом году, маршал?

– Только погода, полковник. Ход ваших мыслей мне определенно нравится, но… По опыту Зимней войны, я знаю, что Красная Армия очень мало подвижна, передислокация сюда одного корпуса растянется на месяцы. За это время вся ситуация может измениться.

– Мне требуется только согласовать с вами дату пересечения границы нашим корпусом и места базирования двух авиаполков, желательно недалеко от самой базы.

– Валлет и Порккала-Сундет. И можете начинать переброску через Виипури уведомительным порядком. У вас есть еще вопросы, полковник?

– Нет.

– Подождите господина министра, адъютант вас проводит в комнату для ожидания.

Совсем не кислый бар в этой комнате отдыха. И очень натренированный бармен приготовил мне «Гордонс» со льдом и индиан-тоником. Я снял с шеи ленту с орденом и повесил нагрудный знак ордена рядом с Суворовыми. Крепится быстро, но ненадежно: просто на двух булавках. В общем, парадный, а не боевой орден. Быстрее бы новую форму вводили! Можно будет носить колодку вместо орденов, а сами ордена надевать по праздникам. Но жест Маннергейма и его ссылочка на Риббентропа мне понравились. Надо будет отразить это в отчетах. Плюс про уверенность финнов в том, что имеют дело с малоподвижными частями и соединениями. Не будем спорить! Что-то долговато Рамсай с Маннергеймом разговаривают. Интересно, о чем? Скорее всего, как усидеть на двух стульях. Не понимают, что ширины зада может не хватить. Ладно, своего я добился, и принят уведомительный характер пересечения войсками госграницы. Позвонил в посольство и передал Андрееву поручение срочно сообщить Василевскому и Жданову, что все вопросы урегулированы. Маршрут номер один. Первый может выдвигаться в любое время.

А вот и Рамсай. Довольный и улыбающийся. Я предложил присесть и пропустить по рюмочке. Надо разговорить его. Бармен принес заказанный Рамсаем коньяк.

– Как настроение у президента? Я не сильно расстроил его?

– Он звонил Паасонену, тот подтвердил вашу информацию о плавсредствах в Таллине. Президент приказал усилить траление Финского залива и передать вам карты минных полей. Очень беспокоится, успеете ли вы развернуть свой корпус. Наша армия почти в полном составе еще на территории Карелии и в Лапландии. Юг прикрыт незначительными силами. И Гитлер об этом знает.

О таком подарке можно было только мечтать – все минные постановки в Финском заливе!

– Очень своевременное решение президента! Оно, конечно, не снимает минную опасность, но сильно облегчит работу нашему флоту. Я закажу самолет для этого.

– Запросите ваш МИД, господин полковник, о визе для моей супруги. Она хочет увидеться с дочерью. А где сейчас ее муж?

– Под Ленинградом, командует батальоном.

– Ну что, едем? Нас заждались, наверное.

– Да, конечно.

Ужинали у Рамсаев довольно долго, отвечая на многочисленные вопросы его жены, весьма словоохотливой женщины. Она расспрашивала нас о поездке ее дочери в Москву, заодно я узнал о планируемых сроках вывода финской армии на всех участках. В общем, время я потратил не зря. Вернувшись в посольство, увидел обложенные мешками с песком танки у КПП: кто-то обстрелял из пулемета наряд возле входа и окна верхнего этажа. Ноту в МИД уже написали. Я ее подписал и приказал с утра доставить в МИД. Вышел на связь с Василевским по ВЧ, сообщил подробности переговоров с Маннергеймом. Тот передал, что корпус готов к движению и ждали только меня.

– Я же передал информацию, что первый может выдвигаться!

– Верховный приказал дождаться вашего звонка по ВЧ. Утром 5-я САД начнет переброску своих БАО в Порккала-Удд. Генерал Трубачев, командир корпуса, свяжется с вами от границы. Первым же бортом отправьте карты Трибуцу.

– Мне их еще не передали. Только обещали.

– Понимаю, но ускорьте максимально этот вопрос.

– Есть.

В трубке послышался голос, просивший Василевского освободить линию. Ни фига себе! Кто это? Мы повесили трубки, раздался звонок, и послышался характерный голос Сталина:

– Товарища Петрова, товарищ Иванов.

– Я у телефона, товарищ Иванов.

– Как Маннергейм прореагировал на сообщение, что у него будет базироваться ударный корпус?

– Довольно настороженно, но я объяснил ему, что существует угроза немецкого десанта прямо в Хельсинки, он перезвонил, по словам Рамсая, начальнику разведки, и тот подтвердил нашу информацию. После этого мне пообещали передать карту минных постановок в Финском заливе.

– Вы понимаете всю меру ответственности, товарищ Петров? Карта может оказаться фальшивкой!

– Конечно, товарищ Иванов. Она нуждается в доскональной проверке. Но оба броненосца береговой обороны у финнов находятся в Ботнике из-за угрозы авиации. Отражать десант пока у них нечем, а немцы славятся своей мобильностью. Поддержка нашим флотом и переброска сюда целой авиадивизии решает вопрос безопасности их столицы. Поэтому Маннергейм распорядился выделить дополнительные аэродромы на полуострове Порккала. Немецкие агенты очень активны здесь. Сегодня было обстреляно здание полпредства, товарищ Иванов. Маннергейм понимает, что его силой попытаются загнать обратно в союзники. Плюс в его армии далеко не все хотят союза с нами. Ему нужен флот на рейде Хельсинки.

– Хорошо, товарищ Петров. Вы хорошо начали работу. Ускорьте получение этих карт.

– Есть!

Ох! Из огня да в полымя. Хорошо еще, что по шапке не получил, что задержался с докладом на два часа. Сижу, пишу отчет. Надо бы ремингтон какой-нибудь завести, замучаюсь писать отчеты! Как хорошо было в тринадцатом году! Набрал текст, закодировал и отправил. А тут мучайся с этим «Паркером»! Женька уснула, ей сегодня тоже тяжело было. Но хоть отчеты писать не надо.

Утром разбудили довольно рано: пришло сообщение, что корпус сосредоточился в лесах под Выборгом, как стемнеет, пересечет границу. Опять охрана, опять старенький «Паккард», МИД, передал секретарю ноту протеста, сообщил Рамсаю, что вечером 1-й корпус пересечет границу, а самолеты корпуса сегодня начнут перелет в Порккала-Удд. Около 14 часов в небе над Хельсинки появились «Киттихауки», «Кобры» и «Пешки». Позвонил телефон, на проводе адъютант президента. Просит урегулировать вопрос об установке прямого телефона с дачей Маннергейма. Дескать, постоянно возникают вопросы у Маннергейма, а связи нет. Я связался с Москвой и получил добро на установку такого телефона. Финские связисты протянули связь. Маннергейм зря надеется, что к этой линии никто не подключится. Хотя связь высокочастотная, с модуляцией. Почти как наша ВЧ. В 18:00 генерал Трубачев сообщил, что начал движение. Почти сразу раздался звонок по новому телефону.

– Наша погранстража доложила о том, что ваш корпус начал переход границы одновременно в двух точках перехода.

– Я получил сообщение об этом, господин маршал.

– Утром подъезжайте ко мне, полковник, – и Маннергейм повесил трубку.

Около трех ночи меня разбудил Трубачев и его команда. Они обошли город и следуют в Порккала-Удд, а он заехал выйти на связь с Верховным.

– Товарищ Иванов! Первый отдельный УШК совершил марш и прибыл к месту назначения. Потерь не имеем, колонны сопровождали финские мотоциклисты. Вдоль дорог были установлены регулировщики. Инцидентов не было. Командир корпуса генерал-майор Трубачев.

– Поздравляю вас, генерал-лейтенант! Что с тылами?

– Служу Советскому Союзу! Пока не прибыл только десантный дивизион. По докладам, прошел Котку. Имеет одну потерю на мине.

– Где товарищ Петров?

– Здесь. Передаю трубку.

– Займитесь размещением заказа на постройку быстроходных десантных кораблей на финских верфях для возмещения потерь в них. Документацию вам передадут из Ленинграда завтра, товарищ Петров.

– Товарищ Иванов, Маннергейм, видимо, хочет посетить корпус.

– Не возражаю, – ответил Сталин и повесил трубку.

– Василий Алексеевич, скорее всего, завтра корпус посетит Маннергейм.

– Вот, воевали-воевали мы с тобой, Максим Петрович, с ним и воевали, а теперь его принимать надо и почести воинские оказывать!

– Вон, видите, орден мне собственноручно повесил. Дипломатия!

– А ничего, красивый орден. Ладно, встретим, как положено! Раз сам не возражает. Ну, а куда готовимся? Не здесь же отсиживаться будем.

– Таллин. Но пока молчок и полная тишина. Обеспечиваем оборону побережья Финляндии от возможного вторжения фашистской Германии. И накапливаем боеприпасы. Как только флот вырвется из Маркизовой лужи, так и начнем.

– Ну, давай, Максим Петрович! И не такое с тобой обделывали! Поеду, посплю.

Я тоже добрал немножко, затем поехал на дальнюю дачу. Маннергейм с утра занимается стипль-чезом – несмотря на возраст, каждый день километров пятнадцать в бешеном аллюре. Затем завтрак, на который меня и пригласили. Яичница с беконом, овсянка на молоке, горячие тосты и черный кофе. Никаких излишеств, бережет свое здоровье. Разговор ни о чем, в основном о лошадях. Затем, после завтрака, с места в карьер:

– Я могу посмотреть на прибывшие войска? Ведь вы говорили, что именно эти люди брали все наши укрепления на Свири. Или требуется специальное разрешение?

– Можете, я запрашивал разрешение на это. Товарищ Сталин не возражает.

– Тогда поехали.

Впереди шел мой бронетранспортер, за ним шел «хорьх» Маннергейма, ну, а сзади, я. Дорога довольно извилистая, почти постоянно лесом. Наконец, слева показалось поле, на котором должны были находиться наши самолеты. Хорьх начал тормозить, я тоже остановился. БТР сдал назад и встал. Маршал вылез из машины и задал вопрос:

– Максим Петрович, где самолеты? Не прибыли?

Но стоило ему сойти с дороги в сторону аэродрома, как раздался оклик:

– Стой! Ни с места! Стрелять буду! – говорящего не было видно. Секрет.

– Боец, вызови разводящего! Я – полковник Иволгин, военный атташе Советского Союза в Финляндии.

– Ожидайте, товарищ полковник.

Минут через пять появилось три человека, разводящий проверил мои документы.

– А это кто?

– Маршал Маннергейм, президент Финляндии. Мы направляемся в штаб корпуса. Здесь должны находиться наши самолеты. Маршал интересуется, где они.

– А можно сказать, товарищ полковник?

– Да, конечно.

– Товарищ маршал, здесь они, просто замаскированы.

– Спасибо, солдатик! – ответил маршал.

– Ой, по-русски говорит!

– Маршал долго жил в России.

Мы продолжили свой путь, но естественно, телефонное ухо гораздо длиннее, поэтому возле штаба уже был выстроен почетный караул, и пошла сплошная показуха. Но маршал любил это дело! Он с удовольствием смотрел, как маршируют солдаты, посмотрел ротные учения с боевой стрельбой, потрогал кирасу, даже прикинул ее на вес.

– Чуть тяжелее, чем у кирасиров. Примерно как у лейб-гвардейцев.

– С нее и делали. Зачем изобретать велосипед?

А вот у танка ИС-85 Кировского завода он остановился как вкопанный. Сделанный на базе «Объекта 238», танк был хорош, по-настоящему красив. Длинное орудие очень гармонично было вписано в силуэт. Пошли вопросы по ТТХ. Ему показали танк и САУ-152 на ходу и со стрельбой. А достаточно длинные ряды звездочек и домиков на стволах красноречиво говорили об эффективности оружия.

За обедом в штабе корпуса Маннергейм задумчиво сказал:

– То, что я сегодня увидел, совершенно не похоже на то, что было зимой тридцать девятого. Совершенно другая армия. Мне кажется, что господин Сталин – большой любитель рыбалки.

– Это почему? – недоуменно спросил корпусной комиссар Воронин.

– Зимой тридцать девятого он запустил к нам «воблер», на который клюнули все!!! Понимаете? Все великие державы!

Разговор никто не поддержал, не потому что не могли поддержать его, а потому, что за столом сидел бывший враг. Жестокий и умный, один из тех, кого удалось обмануть, на ком оттачивалась наша тактика. На действиях которого мы учились воевать. Весь этот обобщенный опыт воплотился сейчас в этом корпусе, который продемонстрировал способность молниеносно перемещаться на большие расстояния, поражать любые цели, преодолевать любые водные препятствия. Бывший враг понял, что очень вовремя он вышел из войны. Противопоставить ему было нечего.

Вечером этого дня стало известно, что Маннергейм наградил Аладара Паасонена орденом Белой розы, без мечей, и был издан указ, навсегда убравший этот атрибут из статуса ордена. Маннергейм приблизил к себе Паасонена, который позднее даже редактировал его воспоминания. До этого дня их отношения были достаточно натянутыми. Маннергейм считал Паасонена пацифистом, случайно оказавшимся в разведке. Мы встретились с ним через пару дней после награждения. Генерал, улыбаясь, поздравил меня с получением высшей награды Финляндии и показал на синюю колодку такого же ордена у себя на груди.

– Президент, вернувшись из Порккала-Удд, вызвал меня к себе и предложил работать у него в секретариате.

– Уходите из разведки?

– Нет, я буду продолжать курировать ее, но уже в должности государственного секретаря. Довольно неожиданное повышение. После моего выступления в парламенте маршал был очень недоволен мной, ведь я не согласовал с ним этот вопрос. После посещения вашего корпуса он наградил меня. Этим он показал, что не считает ошибкой выход из войны. Авторитет у Маннергейма в стране и армии очень велик. Можно не опасаться более прихода к власти сторонников войны.

Естественно, содержание этого разговора было немедленно передано в Ставку, а оттуда пришло сообщение, что флот заканчивает контрольное траление, и просили ускорить подготовку высадки. Из разговоров с Паасоненом стало ясно, что гарнизон в Таллине невелик, обороной побережья, считавшегося глубоким тылом, тоже никто не занимался. Взорванные при отходе наши батареи на островах немцы не восстанавливали. Несколько агентов ГРУ, работавшие там, давали схожую информацию. Переданные нам карты минных полей «Насхорн» (между Порккала-Удд и островом Найсаар, всего 1915 мин) и «Зееигель» (восточнее Гогланда, всего 5779 мин, 1450 минных защитников, 200 подрывных шашек) оказались достаточно точными. Всего весной – летом 1942 года немцами в Финском заливе выставлено 12873 мины. Вместе с минами, которые были выставлены в прошлом году, их количество в Финском заливе превышало двадцать одну тысячу. Но существовало несколько фарватеров, позволяющих поддерживать относительно безопасное движение кораблей. Самым безопасным оказался северный фарватер, идущий вплотную к финскому берегу. Центральный фарватер был полностью перекрыт многочисленными минными постановками. Самое обидное, что большинство мин были нашими. Арсеналы в Таллине не были эвакуированы в 41-м году. И сейчас флот не смог выделить нам для прикрытия практически ничего. Последовали отговорки, опасения, что как только корабли оторвутся от причалов в Кронштадте и Ленинграде, так немедленно попадут под удар немецкой авиации. На ходу оказались один линкор, один крейсер, три эсминца и три десятка мелких шхерных бронекатеров.

В ночь на первое ноября «Киров», «Гордый», «Грозящий», «Стерегущий» под командованием контр-адмирала Дрозда шхерный дивизион под командованием капитан 3-го ранга Лазо, и канонерская лодка «Красное Знамя», под командованием капитана 2-го ранга Арсеньева, вышли из Кронштадта в Хельсинки. Все, что смог собрать некогда сильнейший флот СССР. Длинная ночь позволила скрытно пройти и встать на якоря и к причалам в Порккала. Финнов в этот момент на полуострове вообще не было. Их переселили. Радиолокаторы не показывали никаких целей. С появлением здесь наших истребителей, немцы редко отваживались залетать в этот район. Вечером бригада начала погрузку, а шесть наших тральщиков и четыре финских ушли проверять фарватер. В первой волне пошли сто двадцать БДБ. Тральщики обозначали все точки поворотов извилистого фарватера. На остров Аегна была высажена разведгруппа, которой было поручено уничтожить наблюдательный пост немцев. Минные постановки у немцев были сделаны так, чтобы все суда проходили почти вплотную к этому посту. После получения сигнала, что пост захвачен, десант пошел вперед. Рейдовый сторожевик был захвачен разведкой морской пехоты. В 01:00 третьего ноября 1942 года на причалы Таллина хлынула морская пехота и штурмовые роты 7-го полка. Их поддерживало шестнадцать танков. Десантные корабли сразу же разворачивались и уходили в Порккала за следующей группой десанта. Часть десанта сразу же высадилась на Палиассаре, где находилось множество зенитных батарей. Ночной бой страшен своей непредсказуемостью, и у атакующей стороны огромная фора. Артиллерия кораблей пока молчала, в порт проскользнули только шхерные катера и канонерка, они пошли к Пирите и открыли огонь по скоплению конфискованных плавсредств. В течение ночи было выброшено три волны десанта. Организованной обороны немцам нигде создать не удалось. Сказывалось отсутствие тяжелого вооружения. А пистолетиком особо не навоюешь. Главная цель рейда – Таллинский замок, где располагалось Бюро Целлариуса – был взят в 02:30. Там были первые потери. В третьей волне к Таллину ушел Трубачев, а я сидел на узле связи и проклинал тот день и час, когда меня сделали «дипломатом». А на рейде Хельсинки уже ждали своей очереди на высадку части 32-й армии, переброшенной в Ленинград из-под Архангельска. Утром они начали выгрузку в Таллинском порту. Удерживать Таллин будут они, а корпус двинулся к Нарве по непуганым тылам немцев. Днем взяли Раквере. Оказавшись зажатыми с двух сторон, немцы 18-й армии продолжали упорно сопротивляться. Отходить им было некуда, а сзади накатывал новый вал 32-й армии. Четвертая армия взяла Сланцы, полностью отрезав немцев от Пскова. Взять Ыхви не получалось, поэтому Трубачев сманеврировал вправо и обошел городок, обрезав последнюю дорогу. Подтянутый дивизион особой мощности снес немецкие позиции. Получив подкрепление в виде танковой дивизии на Т-34, корпус двинулся вперед и подошел к Нарве с тыла. А 32-я армия вышла к истоку Нарвы. Бои в Нарве шли за каждый дом. Немцы сдаваться не хотели. Только 20 ноября удалось полностью подавить сопротивление противника. Корпус вывели на переформирование. Армии Линдемана более не существовало.

Не менее упорные бои шли на юге. Перегруппировавшись после выхода из войны Финляндии, наши войска начали Харьковскую операцию. Южнее Буденный освободил Мариуполь. Сформированные танковые армии и ударно-штурмовые корпуса, в условиях степной равнины удачно дополняли друг друга, а постепенное наполнение частей и соединений средствами связи и транспортом по ленд-лизу изменило мобильность армии настолько, что немцы не успевали реагировать на появление крупных сил то на одном, то на другом фланге. Евстигнеев, наконец, с первыми морозами, разрубил Ржевский выступ. Ему здорово помог ленинградский опыт и новая техника: ИСы и САУ. Я ношусь между МИДом Финляндии и их заводами. Несмотря на то, что появился гражданский контингент посольства, многое спускают непосредственно на меня. Женьке вот-вот рожать. Чувствует себя очень хорошо, не так, как в середине беременности. Несколько раз пытался отпроситься у Сталина на фронт, но мне запретили даже говорить об этом. На Севере началась Лапландская война. Немцы не захотели уходить из Финляндии, приходится выжимать их силой. Действуем смешанными силами: пехота финская, танки наши, авиацией и артиллерией помогаем. Двадцать второго ноября Паасонен сказал, что на станции Валга выгружается танковая дивизия, прибывшая из Франции.

– Откуда известно?

– Да есть у меня связь с этой станцией. Можешь не перепроверять, сведения точные. Шестая танковая дивизия, командир Эрхард Раус, генерал-лейтенант. Сто шестьдесят танков PZ-IV и сорок два штурмовых орудия. С 6 октября перебрасывается на Восточный фронт. Сегодня подошел первый эшелон.

– Спасибо, генерал! Извините, надо вернуться в полпредство.

Я сообщил Василевскому об этом. Наши штурмовики начали регулярно работать по этой станции. И 32-я армия начала готовится к отражению удара, а со стороны Нарвы, навстречу немцам вышел танковый корпус генерал-лейтенанта Мишулина. Фон Кюхлер решил исправить все: отбить Таллин и забрать Нарву. Сильных морозов пока нет, снег только выпал. Если фронтальные атаки на Псков Кюхлер еще отражал, то в Эстонии события разворачивались вовсе не в его пользу. Именно поэтому он решил усилить четыре пехотные дивизии танковой. Это наши старые знакомые: 38-й армейский корпус. Реально, Кюхлер не понимает, что не на то он тратит свои силы! Эта дивизия нужнее всего ему под Великими Луками. Тем лучше! Пусть Мишулин потренируется! Он как раз только получил новые ИС-85. У него сто двадцать ИСов и шестьдесят Су-85. Когда наконец закончится это бесполезное сидение в Хельсинки? Но этот паршивец Паасонен регулярно подбрасывает довольно важную инфу. В этих условиях сидеть мне не пересидеть. Пока мы воюем в Прибалтике – точно!

Шестеро помощников разъехались по округам, но каждые две недели у них ротация. Успевают и в Хельсинки пожить, и в других городах. Все какое-то разнообразие. Те, кто работает в Лапландии, фактически воюют. На них лежит взаимодействие между нашими и финскими войсками. Один даже ранен был легко. Мне же никуда не вырваться, как привязанный здесь. Максимально – в Порккала-Удд или в Турку на полдня. Там строится серия судов для нас.

Однако фон Кюхлер повел себя странно. Обычно немцы, как только создают временный перевес в силах, стараются немедленно ударить. В этот раз мы, действительно, отметили появление длинноствольных Т-4 под Тарту, но атаки не последовало: либо немцы продолжали наращивать силы, либо это часть отвлекающего маневра. У меня участились звонки из Москвы. Общая ситуация была такова: север Эстонии до Тарту включительно у нас, за Псковским озером наступаем на Псков, бои идут в тридцати пяти километрах от Пскова, освобожден Порхов, Дедовичи, взят Холм, Торопец. Части Северо-Западного и Калининского фронтов взяли Вязьму и Ржев, освободили Юхнов, идут бои под Ярцево. Инициатива у нас, а не у Кюхлера. Затем идет длинный выступ, удерживаемый группой армий «Центр» от Ярцево до Козельска к Орлу. Дальше начинается Курский выступ: Курск, Льгов, Белгород у нас, в полуокружении Харьков, наши вышли к Днепру у Днепропетровска. Штурмуют Запорожье и Мелитополь. Понятно, что самое неустойчивое положение сейчас на юге. Что предпримут немцы – непонятно, и послезнание уже никакой роли не играет. Это другая война и совершенно другие операции. Немцы уже привыкли к тому, что зимой наша армия активнее, чем летом. Это обстоятельство, во многом, вынужденное: слаба инженерно-саперная часть армии. Средств для переправ маловато. Исправляем. В том числе и через Финляндию. Здесь я разместил заказы на самоходные мелкосидящие паромы и понтоны, катера и баржи, чем меня озадачил Верховный еще осенью. Где ударит Гитлер? Силенок у него еще много!

Судя по легкому затишью у Северо-Западного фронта и смене командующего – Курочкина сменил Тимошенко, фронт перегруппировывается, поэтому и медлит Кюхлер. Теперь все зависит от взаимодействия фронтов. Были бы на месте Курочкин – он с Говоровым давно сработался – и Ватутин, можно было бы не волноваться. Но вместе с Тимошенко всегда приезжает генерал Злобин. Он больше теоретик, чем практик, и не умеет настаивать на своем. А Кюхлер – вояка опытный! Ему палец в рот не клади.

Начал Пуркаев 25 ноября силами 3-й ударной армии – ударил с юго-востока по Великим Лукам. Прорвав фронт 83-й пехотной дивизии южнее города, 3-я ударная уперлась в хорошо подготовленные позиции 3-го горнострелкового корпуса немцев. Пуркаев усилил 3-ю ударную 8-м эстонским корпусом и двумя свежими дивизиями и окружил Великие Луки, но гарнизон держался, а фронт проходил всего в двенадцати километрах от города. Кюхлер перебрасывает из Восточной Пруссии 59-й пехотный корпус генерала Курта фон дер Шевалери, усиливает его 8-й танковой и отдельными частями 6-й танковой дивизий, но снять полностью 6-ю танковую из-под Тарту он не решился, так как там сосредотачивался танковый корпус Мишулина, а большую часть танкового резерва Пуркаева составляли легкие танки Т-60 и Т-70, семечки для длинноствольных Т-IV 8-й дивизии немцев. Сосредоточив пять дивизий под Ловно, немцы ударили на Великие Луки. Командиру 83-й дивизии фюрер пообещал переименовать город в его честь. Ударили ровно через месяц на узком фронте шириной всего пять километров, рассчитывая проломить с ходу оборону 3-й ударной. К этому времени гарнизон Великих Лук был разрезан частями 360-й дивизии на два отдельных очага обороны и доживал последние дни. Часть гарнизона сидела в цитадели старой крепости, а вторая пряталась по подвалам в городе. Остальные наши фронты держали паузу. Командование решило дать возможность немцам сконцентрировать усилия в районе Великих Лук. Тем более что резервы у Пуркаева были. Ленинградский фронт перебросил оба ударно-штурмовых корпуса в Эстонию.

Немцы наступали по пятьсот метров в день. Все пятнадцать километров до Великих Лук Пуркаев превратил в сплошные ряды траншей и постоянно чувствительно бил по флангам группировки. Казалось, что остановить немцев все-таки не удастся, им оставалось пройти всего три километра, и в этот момент ударили Тимошенко и Говоров. Морозы сковали болота Псковщины и Эстонии, и 29 декабря оба фронта ударили в направлении Пскова, Острова и Локни. Части 32-й армии взяли станцию Валга с помощью 2-го ударно-штурмового корпуса и развивали наступление на Ригу, 8-я армия, усиленная 1-м УШ корпусом, двигалась на Печоры, Тимошенко развивал наступление на Остров, двигаясь по шоссе от Дедовичей; 52-я армия шла туда же от Порхова. А все резервы фон Кюхлера были южнее, у Великих Лук. В составе 6-й танковой дивизии немцев оказался взвод новых танков PZ-VI. Он не входил в состав дивизии, а принадлежал 502-му батальону тяжелых танков. Два танка были захвачены: один немцы сожгли, а второй был почти целым, сгорел только двигатель.

Под Великими Луками все кончилось уже после Нового года. Пятнадцатого января немцы начали отход. Остатки гарнизона капитулировали еще 10 января. Кюхлер оставил Псков и перебрался в Двинск. Там его сменил генерал-полковник Вальтер Модель, а генерал-полковник Георг Карл Фридрих Вильгельм фон Кюхлер стал пенсионером.

А у нас 13 декабря, в самый разгар этих событий, появилась дочь. Назвали Сашенькой. А из далекого Saariselkд привезли письмо от Сашки, Вадима и остальных. Первая бригада СпН прибыла туда. Новый год я отмечал в Москве: вызвали туда двадцать девятого, пока долетел, прибыл в Ставку утром тридцать первого. Василевский появился в одиннадцать. Я доложился, передал отчеты и сразу же задал вопрос, сколько мне еще сидеть в Хельсинки.

– Люди воюют, такие дела на фронте, а я…

– Собственно, я вас не вызывал, полковник. Знаю, что жалобы на вас идут сплошным потоком из полпредства. Вас вызвали в Ставку, а не ко мне. Сам появляется где-то в 14–14:30. Я доложу, что вы прибыли. А пока давайте поговорим о ситуации в Лапландии.

Я достал карты, схемы и списки, и мы часа три подробно рассматривали ситуацию с 20-й горной армией генерала Дитца. После выхода Финляндии из войны, немцы усилили группировку на Севере, перебросив туда целый корпус, и продолжают наращивать группировку. Известно, что тренировку проходят еще два армейских корпуса южнее, в районе Тронхейма. Финское командование обеспокоено этим вопросом. Паасонен и Маннергейм постоянно говорят со мной о том, что финская армия может не выдержать удара пяти немецких корпусов. В 14:00 Василевский засобирался в Кремль.

– Сидите здесь, я позвоню.

И я остался у него в приемной.

Все верно, отношения с «гражданской» частью дипкорпуса у меня не слишком складывались. Во-первых, мы решаем разные задачи, во-вторых, в самой Финляндии реальная власть принадлежит Маннергейму и военным, а гражданское правительство лишь изображает демократию и служит пароотводной трубкой. Плюс приехал я на два месяца раньше, чем остальные, поэтому сами финны предпочитают решать вопросы через меня, а не через посла Деревянского. Который и правда соответствует своей фамилии. Плюс к этому появился второй секретарь посольства, который явно связан с НКГБ, а я работаю на ГРУ – другая контора. И агентуры у меня побольше, да и крупнее она. Тот как-то пытался устроить «рюмочку чаю» и «поговорить за жисть», но остался ни с чем. Дружбы и любви у нас не получилось, тем более никакого «раздела имущества»: «У меня свои информаторы, а ты нарабатываешь своих».

Но предаваться воспоминаниям долго не пришлось. Адъютант Василевского сказал, что меня внизу ждет машина начштаба. Через пятнадцать минут я был в уже знакомом кабинете Поскребышева. На этот раз долго ждать не пришлось, секретарь Сталина доложил по телефону и сказал, чтобы я проходил в кабинет.

– Товарищ Сталин, полковник Иволгин, военный атташе СССР в Финляндии, прибыл по вашему приказанию.

– Проходите, товарищ Иволгин. Мы внимательно следили за вашей работой в Финляндии. Поставленную вам задачу вы выполнили: Финляндия стала нашим союзником. Они оттянули на себя три немецких корпуса, дали нам возможность освободить Советскую Эстонию, с их помощью мы сейчас выбиваем немцев из Пскова. В этих условиях Ставка пришла к мнению о необходимости шире развернуть освободительное движение в Норвегии. Карельский фронт будет усилен двумя общевойсковыми, одной танковой и одной воздушной армиями. Получено предварительное согласие президента Маннергейма на размещение этого контингента на территории Лапландской провинции.

У меня широко раскрылись глаза. Маннергейм этого не говорил! Мне, по крайней мере. Заметив мое удивление, Верховный уточнил:

– Вы были уже в пути сюда. Маннергейм поставил условие: представителем Ставки на этом участке фронта должны быть назначены вы. Поэтому вам присваивается внеочередное звание генерал-лейтенанта, и вы назначаетесь представителем Ставки ВГК на Карельском фронте. Задача фронта: взаимодействуя с частями и соединениями Северного флота и Финской армии в Лапландии, разгромить 20-ю горную армию Вермахта.

– Есть, товарищ Верховный Главнокомандующий! Благодарю за доверие!

– Знаю я, знаю, что на фронт рветесь, товарищ Иволгин, но должность военного атташе в Финляндии с вас не снимается. Принято решение о замене посла Деревянского. Его сменит советник 2-го ранга Орлов. Нам тут пришлось разбирать кучу бумажек по вашему поводу. Вместо того чтобы включиться в работу, товарищ Деревянский ударился в дрязги. Ничего, на фронте научится работать. А вам сегодня же переодеться в новую форму, утвержденную приказом НКО. И в первую очередь эта форма будет направлена в войска Карельского фронта и Северного флота. Вы там с представителями союзников работаете, все должно быть на самом высоком уровне, товарищи! Товарищ Иволгин! Проследите за этим.

– Есть!

– На усиление нами туда направлен генерал-полковник Мерецков. Вы с ним знакомы. Все остальное получите у товарища Василевского. Сейчас – переодеваться. К вечеру быть готовым!

На выходе получил пропуск в Кремль на празднование Нового года. Вот судьба-индейка! Опять все с ног на голову. Василевский написал какую-то бумажку и велел показать его адъютанту.

Из Генштаба в мастерские при НКО. Там очередь, но три звезды в петлице открывают много дверей. Плюс помощник адъютанта начгенштаба оказался шустрым и пробивным евреем, который всех знал. Пока меня обмеряли и подгоняли форму, обдумал назначение. Впервые, как появился здесь, доволен, как кот возле крынки со сметаной. Пустили козла в огород или лису в курятник – поуправлять! Я учился воевать на Тянь-Шане, Памире и Гиндукуше. Аллах акбар, господин генерал-полковник Дитль! Эта тактика в ваше время еще не изобретена. Познакомитесь, обещаю! Бригада спецназа у меня есть.

Кремлевский Новый год в 1943 был не похож на «Голубой огонек» или Новогоднее выступление Президента России. Совсем другая обстановка. Зал в Большом Кремлевском дворце, елка на сцене, оркестр на антресоли, столы вдоль стен в несколько рядов, не очень много свободного места в центре зала. Никакого Дедушки Мороза и Снегурочки. Вернее, они были на сцене несколько минут, поздравили присутствующих после полуночи и благополучно исчезли, а не развлекали присутствующих. Роль тамады чаще всего исполнял Ворошилов, иногда его заменял Микоян. Они произносили тосты и здравицы или предлагали выступить другим. Незадолго до Нового года слово предоставили Сталину. Голос у него не громкий. Он не трибун, но в зале стояла мертвая тишина, поэтому все слышали, что он говорит. Он сказал, что обещание, что в 1942 году мы очистим нашу землю от фашистских захватчиков, осталось невыполненным. Большая территория на западе СССР остается оккупированной врагом – Белоруссия, Молдавия, Литва, большая часть Украины и Латвии, несколько областей РСФСР. Враг находится всего в трехстах километрах от Москвы. Но в течение прошедшего года наши войска уничтожили около половины войск противника, примерно 75 дивизий из 200, напавших на нас в 1941 году. Мы наконец перехватили инициативу у противника и начали освобождать наши земли. Больших успехов в этом году добились войска Ленинградского, Карельского, Юго-Западного и Южного фронтов, продолжавших наступать в течение всего 1942 года. Нам удалось создать антигитлеровскую коалицию в составе СССР, Великобритании, США и начать получать необходимые для войны материалы и вооружения по программе ленд-лиза. Есть предпосылки, что к ним присоединятся и другие страны. Но враг сумел сорвать часть поставок по кратчайшему Северному маршруту, сумел утопить в Северной Атлантике вооружений и снаряжения на целую армию. Транспортировка по другим маршрутам сопряжена тоже с большими сложностями, но ленд-лиз поступает, что уже начинает оказывать положительное воздействие на состояние наших войск. Новый 1943 год наша армия встречает, проводя решительное наступление на войска группы армий Север. Окончательно освобождена Эстония, наши части ворвались в Латвию, ведут активное наступление на Псков и Ригу. Противник ничего не может поделать с новым видом наших соединений, способным действовать в условиях глубокого прорыва обороны противника. На острие прорывов находятся наши ударно-штурмовые корпуса, танковые армии и кавалерийские корпуса. Враг будет разбит! Победа будет за нами! С Новым годом, товарищи.

Вера в победу у этого поколения была огромной. Я – ладно, я точно знал, что так и будет. А они верили в нее. Те, кто не верил, метнулись на ту сторону. Участь их будет печальной. Наш народ предателей не любит и не прощает. Потуги отдельных личностей подать Власова и Краснова в упаковке «борцы за свободу против большевизма» с треском провалилась.

Я смотрел на окружающих меня людей: часть из них я помнил по истории СССР, большая часть была мне незнакома. Тем не менее их объединяло то, что каждый из них что-то сделал для страны. Около часа ночи меня осторожно тронули за плечо. Офицер в парадной форме НКВД, старший лейтенант.

– Товарищ генерал-лейтенант! Вас просят пройти в соседний зал, извините. Следуйте за мной, пожалуйста.

Ребята в такой форме сегодня были почти везде. Это первое управление, у них на рукавах повязки. Я встал и пошел за ним. Рядом со сценой небольшая дверь за занавеской, потом довольно узкий, но хорошо освещенный коридор, и еще одна дверь. Здесь зал поменьше, но тихо играет струнный оркестр, довольно шумно, слышна громкая английская речь, столы стоят по-другому: двойной ряд посередине. Старший лейтенант остановился и показал кивком на наркома Молотова и сидящего рядом с ним незнакомого человека.

– Вас спрашивал нарком Молотов. Подойдите к нему, пожалуйста. Его зовут…

– Вячеслав Михайлович.

– Да-да! Извините, товарищ генерал-лейтенант. Если будете возвращаться, то таким же путем. Разрешите идти?

– Да, конечно.

Я обошел стол и подошел к наркому.

– Здравствуйте, Вячеслав Михайлович. С Новым годом.

– Здравствуйте, Максим Петрович, вас также! Я сожалею, но пришлось вас оторвать от празднования. Одну минуту.

Он подал кому-то знак, к нему подошел молодой человек в строгом темно-синем костюме. Почему-то все в НКИД носили такие, как униформу.

– С вами хотят познакомиться, Максим Петрович. Так как мне сказали, что уже завтра вы вылетаете обратно в Хельсинки, я решил побеспокоить вас. Возьмите бокал в руки и пройдемте! – он указал рукой направление, куда ушел молодой человек. Он подвел меня к группе иностранцев, которая собралась несколько в стороне от стола.

– Господа, – произнес Молотов, – разрешите вам представить: военный атташе СССР в Финляндии, генерал-лейтенант Иволгин!

Вслед за ним эту же фразу на английском произнес тот самый молодой человек, оказавшийся переводчиком. Последовало церемонное представление всех присутствующих, среди которых оказались посол Великобритании Криппс, спецпредставитель Президента США Гарриман, посол США в СССР адмирал Уильям Стэндли, посол Финляндии в СССР Кай Сундстрем и военные атташе стран-союзниц. Церемония продолжалась довольно долго, так как рекомендовали каждого в отдельности, приходилось откланиваться каждому из… довольно большой своры. Причина мне совершенно понятна. Собственно, все началось в Хельсинки с прилетом британского представителя. Совершенно невзрачная личность, Дэвид Прингл, мы с ним пару раз пересекались, но никаких общих дел у нас не было и быть не могло. Я – военный атташе, а не посол и не посланник, а он не военный атташе. Поэтому я его тихо-мирно игнорировал. Раскланивался и разговаривал о погоде, о его самочувствии, человек он был пожилой, но как только следовал какой-нибудь вопрос, перефутболивал его к послу, который еще не приехал, и когда Деревянский появился, то и посол был не в курсе того, чем я занимаюсь. Его попытки надавить на меня через нашего посла кончились тем, что посол вынужден будет укладывать чемодан. Теперь они решили надавить на меня при помощи Молотова! Идиоты! Это же «господин Нет»! По окончании церемонии взаимного представления, Криппс взял быка за рога:

– Господин генерал, наш посланник в Хельсинки докладывает, что вы не стремитесь контактировать с ним? Вы не могли бы объяснить нам причину такого вашего поведения?

– Вы не правы, господин посол! Не далее как шестого декабря мы обсуждали с ним историю независимости Финляндии.

Глаза Криппса начали наливаться кровью.

– Кроме исторических вопросов, вы более ничем в Финляндии не занимаетесь?

– Занимаюсь, господин посол, но посланник Прингл – не военный, а гражданский человек. Ему эти вопросы не интересны. Плюс на все контакты, на которые я иду по долгу службы, я предварительно получаю разрешение моего руководства в Ставке Верховного Главнокомандования и в Генеральном штабе РККА. Среди этих лиц посланник Прингл не числится, господин посол. У вас есть другие вопросы ко мне? – «Ну, что? Обломился?» Тут подключился Стэндли.

– Вы, конечно, правы, генерал, но мы же союзники! Мы делаем общее дело, и нам весьма интересны те вопросы, которыми вы занимаетесь в Финляндии. Я ведь человек военный!

– Господин посол, как человек военный вы прекрасно понимаете, что я из военной разведки. Это вам точно известно. То, чем вы сейчас занимаетесь, называется «вербовка». Я не мог сказать это дипломату Криппсу, я бы не стал говорить это дипломату Стэндли, но адмиралу Стендли я могу сказать это с полным откровением. Я сожалею, господа, но я вынужден покинуть ваше общество. Честь имею!

Я отошел от этой группы людей, хотел идти в другой зал, но меня остановил переводчик:

– Товарищ генерал, Вячеслав Михайлович просил вас подождать его на выходе.

Молотов подошел через минуту-другую.

– Ну, ты молодец! Отбрил паршивцев! Я думал, расшаркиваться начнешь! Пойдем!

Мы перешли в «мой» зал, нарком подошел к Сталину, сел рядом с ним и что-то стал рассказывать, время от времени кивая в мою сторону. Затем Сталин подозвал меня, сделав движение левой рукой.

– Вы поступили совершенно правильно, товарищ Иволгин, но когда будете контактировать с непосредственными исполнителями от союзников на Севере, будьте предельно корректны. Север мы удерживаем в значительной мере благодаря эскадре Фрейзера. Вы меня поняли?

– Так точно, товарищ Сталин!

– Но наши секреты – это наши секреты. И необходимо не подпускать союзников к нашим взаимоотношениям с Финляндией. Они хотят расположить там свои войска. Не допустите этого, товарищ Иволгин. Именно поэтому вы и будете занимать две должности: и военного атташе, и представителя Ставки. Там на Севере далеко не все это хорошо понимают. Придет время, будем разбираться и с этим. Регион там очень сложный, но у вас есть необходимый опыт еще по Ленфронту. Ленинградцев туда и направляем. Действуйте так же, как вы действовали на Ленфронте. Обдуманно, грамотно, не порите горячку. Но до весны надо успеть, до распутицы.

– Мне потребуется доукомплектовать некоторые части необходимым снаряжением и вооружением. Особенно трофейным.

– Это не вопрос, товарищ Иволгин. Комплектуйте всем необходимым. А теперь отдыхайте! – Сталин налил в бокалы какого-то вина и предложил выпить за успехи на Севере.

Возвращался я через Ленинград. Теперь как у представителя Ставки у меня был собственный Си-47 и восемь «Кобр» в качестве прикрытия. Поэтому до Хельсинки добрались быстро. Женю и Сашеньку я отправил в Ленинград, так спокойнее. Женька не протестовала: пока меня не было, ей в уши такого надули, что она была готова разреветься, когда увидела меня в новой форме и с погонами генерал-лейтенанта. Орлов еще не прибыл, а Деревянский собирался в Москву. Гражданские смотрели на меня, как на привидение. Посол был уверен, что меня сотрут в порошок (в лагерную пыль?) в Москве. Я позвонил Маннергейму и спросил у его адъютанта, могу ли я увидеться с господином президентом, так как прибыл из Москвы с письмом от Сталина для него. Спустя несколько минут адъютант сообщил, что мне назначено на 14:00. Оставалось больше часа, поэтому я поехал к Рамсаю. Ему я тоже привез письмо. Мы встретились через двадцать минут.

– Господин министр, вам письмо от товарища Сталина!

– Что там?

– Я не знаю, мне просто передали его без каких-либо объяснений. Но мне назначено на 14:00 у Маннергейма.

– Я знаю, Маннергейм пригласил и меня на это же время. С вашего разрешения, я прочту.

Он углубился в чтение письма. Через некоторое время послышалось его покашливание.

– Я вас поздравляю с новым званием и новой должностью, господин генерал! Мы встретимся у президента. До встречи.

Обсуждать письмо со мной он не стал. Значит, он против происходящих событий. По-своему он прав: Финляндия вышла из войны для того, чтобы не терять людей. Лапландская война им не нужна. Они хотят, чтобы все за них сделали мы. Напирать будет на то, что могут поссориться с соседями и Англией. Основная баталия будет сегодня у Маннергейма. Я заехал в кафе в Уустиима на улице Маннергейма, там варят хороший кофе, затем выехал на его дачу. Там собрался весь генералитет: Эш, Хейнрихс, Талвела, Сииласвуо, Эстерман, Айро и Хейсканен, кроме того премьер-министр Паасикиви и Рамсай. Хорошенькая компания! Трое из собравшихся имеют звание группенфюрер СС, один – обер-группенфюрер. Представляли меня по-немецки, двое из присутствующих по-русски не говорят. Самый старый из них, Сииласвуо (Стремберг), группенфюрер, решил, что я по-фински не понимаю, поэтому спросил у Маннергейма:

– А менее сопливого Москва прислать не могла?

Маннергейм поморщился и ответил:

– На этот вопрос, генерал, вам ответят херри Эш и Паасонен. Они хорошо знакомы с генералом Иволгиным. Они отвечали за Олонец. Вы же с ним не сталкивались, были на другом фронте.

– А почему у него на груди висит золотая птичка? Это знак элитных частей Ленинградского фронта, – спросил Эш, обер-группенфюрер СС.

Ответил Паасонен:

– Потому что он создал эти войска и командовал ими, генерал. Потому что фрегаттен-капитан Келлер приказал мне уничтожить этого человека, но он уничтожил двадцать моих разведчиков, а четверых взял в плен. В том числе и майора Тикконена. Да и сам Келлер сейчас отдыхает от фронта под Рыбинском. Ориоль достал его в Таллине. Это «капитан Ориоль». Кстати, он довольно хорошо понимает по-фински.

– С вашего позволения, господа генералы! – медленно проговорил Маннергейм. – Это я просил господина Сталина закрепить за данным фронтом этого человека. Вы в курсе, господа, что звание фельдмаршал в германской армии присваивается за взятие крепости, так?

– Яволь! – кивнули все.

– Генерал Иволгин взял Чудово, Спасскую Полисть, Мясной Бор, Теремец, Подберезье, Свирьлаг, Важины, Куйтежи, Новгород, Батецкий, Городню, Антипово, Малую Удрю и Таллин. Я ничего не забыл из вашего послужного списка, господин генерал?

– Только Лисино, Форносово, Дудергоф, Красное Село, Горелово, Оредеж и Красногвардейск.

– У вас есть носовой платок, господин генерал-лейтенант?

– Конечно, я же – сопливый!

– Передайте его генералу Сииласвуо.

– Который группенфюрер СС?

– Да-да, ему. Не обижайтесь, господин генерал. Это лучший специалист в России по взятию укрепрайонов. Суньте его носовой платок в карман. Каждому бы из нас такой послужной список.

– Извините, генерал. Меня ввела в заблуждение ваша молодость.

– Этот недостаток сам собой проходит – со временем, господин генерал, – улыбнулся я в ответ.

Начал совещание Маннергейм.

– Итак, господа, 20-я армия категорически не хочет покидать нашу территорию. Наших сил и средств изгнать бывшего союзника с нашей земли недостаточно, тем более что Германия серьезно укрепила 20-ю армию и ввела на территорию Норвегии один горнострелковый и два армейских корпуса. Сейчас группировка насчитывает примерно 285000 человек, 3500 орудий и минометов, около 300 самолетов. Немцы занимают почти треть страны от Ботники до Баренцева моря. По имеющимся у нас сведениям, с наступлением светового дня в Лапландию будут переброшены 70-й и 71-й армейские корпуса, которые сейчас базируются в Тронхейме. Один 19-й корпус удерживает район Петсамо, 36-й корпус находится в Лапландии со штабом в Рованиеми, 18-й имеет штаб в городе Альт в Норвегии. Согласно Стокгольмским договоренностям, подписанным вами, господин Рамсай, мы обязались самостоятельно изгнать войска Гитлера с наших территорий. Мы надеялись, что немецкое командование поступит с нами согласно букве договора между нами от 1940 года. Однако этого не произошло. Наоборот, немцы усиливают подготовку к вторжению во внутреннюю Финляндию. С помощью Ленинградского фронта, удалось ликвидировать угрозу вторжения через Финский залив, после этого Гитлер начал перебрасывать войска на север. Предварительные расчеты, проведенные генералами Талвела и Эстерманом, показали, что в случае реализации планов немецкого командования, четырех армейских корпусов немцев достаточно для полной оккупации Финляндии. В этих условиях я обратился к господину Сталину с просьбой оказать нам помощь в реализации условий перемирия. Сталин предложил перебросить в Лапландию две общевойсковых и одну воздушную армию. Я дал предварительное согласие на ввод русских войск, обставив это дополнительными условиями. Господин Сталин выполнил все мои предварительные условия. Сегодня мы должны дать окончательный ответ СССР и разрешить, или запретить, переброску войск Карельского фронта. Как вы сами понимаете, я за разрешение войскам русских помочь нам изгнать немцев из Лапландии. Ваше мнение, господа! Господин премьер-министр?

Паасикиви усиленно протирал очки в течение всего выступления Маннергейма.

– А у нас действительно есть выбор, господин президент?

– Наша армия не способна противостоять пяти немецким корпусам. Внутренняя часть страны не имеет развитой системы обороны, такой, какой она была в Зимнюю войну. Немцы превосходят нас в подвижности и авиации. Вслед за ними сюда войдут и русские, только, с другой стороны. Вся наша территория станет ареной борьбы двух гигантов. Можете себе представить, во что она превратится.

– В таком случае я за ввод русских подразделений.

– Господин Рамсай?

– Я бы хотел предварительно выслушать остальных участников совещания. Со своей стороны, задам вам предварительный вопрос: а почему вы отвергаете возможность ввода сюда на территорию Лапландии английского или американского контингента?

– Покажите, как это можно сделать, и я буду только за! – улыбнулся маршал. – Единственный гипотетический вариант – это высадка в Петсамо, но его контролируют немцы. Швеция через себя англичан не пропустит, так как сверху нависают два корпуса немцев. Не стройте воздушных замков.

– И тем не менее я выскажусь позже, господин маршал.

– Хорошо, господин министр. Генерал Эш?

– Из двух зол выбирают меньшее. Если мы нарушим условия перемирия, нас оккупируют, и бумажками из Стокгольма можно будет… В общем, вы поняли. Я – за!

– Разрешите, господин маршал? – спросил Хейсканен.

– Говорите.

– Господин Паасонен, вы первым начали пораженческие разговоры, причем не внутри армейских кругов, а сразу в парламенте. Вы учитывали такой сценарий развития ситуации?

– Да, учитывал. Я на сто процентов был уверен в том, что Гитлер не выполнит союзного договора. Рудники в Петсамо и Киркинесе для него слишком важны. Поэтому я проверял русских на порядочность и умение держать свое слово. Взятые на себя обязательства они выполняют.

– Я не люблю русских и ненавижу коммунизм, маршал. Но это единственная возможность сохранить Финляндию. Я – за! – закончил Хейсканен.

– Я воздержусь, – сказал Сииласвуо, – на той стороне у меня много друзей.

– Которые предлагают провести военный переворот и самому встать у власти, – заметил я.

– Да, предлагают! И тем не менее я присутствую здесь и остаюсь верным присяге! – довольно громко ответил Стремберг.

– Не беспокойтесь, господин Иволгин. Генерал доложил мне об этом предложении немцев, – заметил Маннергейм. – Считаю, что все армейское руководство оценивает ситуацию примерно одинаково. Риск велик, но другого выхода нет. Так, господа?

Присутствующие генералы утвердительно качнули головами.

– В таком случае я принимаю сторону большинства, – сказал Рамсай.

– Готовьте ответ господину Сталину, господин Рамсай. Передать сегодня же! Господин премьер, господин министр, я вас больше не задерживаю. Сейчас мы перейдем к чисто военным вопросам. До свидания, господа!

Церемонно раскланявшись, оба министра вышли из кабинета маршала. Наступила тишина. Меня продолжали рассматривать генералы. Только Паасонен и Маннергейм до этого момента видели меня.

– Господин генерал-лейтенант, вы участвовали в той войне? – спросил Эш.

– Да, на перешейке, под Выборгом. Армейская разведка 7-й армии, потом фронтовая, – я показал на самую старую медаль «За отвагу». – Это с той войны.

– У вас ввели погоны? – задал вопрос Маннергейм.

– Да, господин маршал, это новая форма. В течение весны вся армия переоденется.

– У Сталина хватает сил и средств даже на это… Ну что ж, господа, продолжим. Генерал, вы имели аудиенцию у господина Сталина. Что он предлагает конкретно?

– На Карельский фронт будут переброшены 2-я ударная и 7-я отдельная армии Ленинградского фронта. Кроме того, 3-я танковая армия резерва Ставки ВГК и 17-я воздушная армия. Семнадцатая армия выбрана из-за того, что в ее составе много летчиков-ночников. Три ночных бомбардировочных корпуса. И здесь уже действует бригада специального назначения.

– Еще не действует, но прибывает. Какое-то странное подразделение, – заметил Хейсканен. Я не прореагировал на его замечание.

– Седьмую армию мы знаем. Она держала фронт на Свири. Ее командующий Гореленко нам хорошо знаком. А вторая Ударная?

– Командарм Соколов, отличились под Чудово и блокировали Манштейна под Батецким. Я обе армии хорошо знаю. Третья танковая имеет в своем составе два танковых корпуса и одну отдельную танковую бригаду прорыва. И две стрелковые дивизии. Командует ею генерал Рыбалко. Отличилась на Западном фронте и в последних боях под Харьковом. Была отведена в резерв Ставки, пополнена новыми танками и сейчас перебрасывается в Карелию. Командующим фронтом назначен генерал-полковник Мерецков, бывший командарм 7-й армии в Зимнюю войну. Командовал группой армий Ленинградского фронта в 42-м году. Эта группа армий разгромила Манштейна. Ну, и 14-я армия, пока она имеет переменный состав и пополняется.

– Ее мы хорошо знаем! – ответил за всех Сииласвуо.

– Мне даны указания доукомплектовать армии для действий на Севере. Время нам отведено – до начала полярного дня. Принципиально сил и средств достаточно, чтобы решить главную проблему – разгромить Дитля.

– Мы планируем использовать три армейских корпуса в Лапландии. Все корпуса имеют боевой опыт, но у нас недостаточно артиллерии и артиллерийских снарядов для полномасштабной войны. Последнее время снабжение армии резко ухудшилось из-за появления слухов о возможном выходе из войны. Есть проблемы с продовольствием и обмундированием. Требуется большое количество зимних маскировочных костюмов.

– Может быть, использовать такой же принцип формирования, который вы имели с немцами – смешанные корпуса?

– Это было бы нежелательно. Хотя по боеприпасам мы больше совместимы с вами, чем с немцами.

– Хорошо, попробуем так. Пишите заявки на боеприпасы и приобретение продовольствия. Я планирую после совещания вылететь в Петрозаводск, оттуда в Мурманск, затем вернусь в Лапландию к месту базирования 1-й ОБрСпН. Сегодня я пришлю связистов, для того чтобы решить вопросы со связью. Здесь в полпредстве есть все необходимое для этого. Но требуется дополнительно иметь прямые линии с вашим Генштабом и с задействованными корпусами. Что у вас есть по противнику в Лапландии? Хотелось бы получить максимально точную информацию для ускорения работы.

В течение нескольких часов разбирали дислокацию противника, затем определяли районы расположения для наших частей и соединений. Собрав интересующие меня сведения, я хотел попрощаться с Маннергеймом, но тот предложил поужинать всем вместе. Это не входило в мои планы, но отказываться было неудобно. Несколько напряженная обстановка в начале совещания к его концу разрядилась, но все по-прежнему не слишком доверяли друг другу. Необходимо было ломать лед недоверия. Начал сам Маннергейм, который предложил тост:

– Господа! Я понимаю, что мы привыкли смотреть друг на друга через прицел – две войны наложили такой отпечаток на наши отношения. Но я предлагаю посмотреть на отношения генералов Паасонена и Иволгина со стороны. Еще совсем недавно – два непримиримых врага, но нашли точки соприкосновения и нормально работают. У них разные взгляды, они совершенно разные по возрасту, разные цели и задачи, но это не мешает им. Цель у них общая: закончить войну. Если смотреть с этой точки зрения, то и у остальных та же цель. Россия и Финляндия – соседи. Соседи иногда ссорятся, недопонимая друг друга, потому что интересы у всех разные. Мы пришли к миру между нашими странами, но пришла пора проверить эту дружбу огнем. За взаимодействие наших армий, господа! За победу!

Выпили все. Сииласвуо после тоста сказал:

– Несмотря на то, что мне действительно тяжело дался этот выбор – со многими командирами 36-го и 18-го корпусов я довольно близко знаком, – генерал, это мой участок, и нам требуется наладить нормальный контакт. Со своей стороны, сделаю все возможное, чтобы его наладить. Мы, как говорил недавно господин маршал, сделали ошибку: поверили Гитлеру, что с его помощью нам удастся победить Россию и вернуть потерянные территории. Мы считали это продолжением той войны. Реально, это совсем другая война. Оказалось, что эта война не была нужна ни вам, ни нам.

– Впрочем, как и первая, – добавил Маннергейм. – Последнее время мне все чаще кажется, что та война была ловушкой для Гитлера. Хорошо расставленной ловушкой. Показав слабую армию и неумелые действия, слабую выучку войск, Сталин как бы пригласил Гитлера: приди и возьми. Жаль, конечно, что пострадали наши люди. Но ловушка сработала. Оправившись после первого удара, русская армия перешла в наступление. Теперь ее не остановить.

Си-47, звеня моторами, набрал высоту. Две четверки истребителей с подвесными баками пристроились сзади. Иногда они проскакивали вперед, но затем возвращались, выписывая виражи. Под крылом бесконечный лес, изредка пересекаемый просеками и дорогами. Стрелки крутятся на турелях, осматривая горизонт. Мы уже над Карелией, лечу в освобожденный Петрозаводск. Там создается узел связи. Основные события будут происходить значительно севернее, но Мерецков пока расположился здесь. Хоть какая-то цивилизация! Сели в Песках, на северной окраине. На аэродроме базируются истребители ПВО, охраняющие город. Мерецков прислал машину и охранение. Мельком успел посмотреть город. Штаб фронта находился в гостинице «Северной» на улице Ленина. Сам командующий жил напротив, через улицу, в доме 22а, где позднее находился «Экспортлес». Мы прилетели рано утром, Мерецкова в штабе не было. Его адъютант сказал, где он, и что он просил сразу зайти к нему. На улице мороз, много кристально-чистого снега. С неба сыплется легкая изморозь. Красота! Перешел через улицу, часовой недоуменно уставился на погоны на куртке – еще не видел. Но скорее всего, меня знал лично, так как взял «на караул» и пропустил в здание. Довольно темный подъезд, с потолка свисают длинные шнуры с лампочками. Горят только две. Подскочил со стула Росщупкин, ординарец командующего.

– Товарищ Иволгин! Как о вас доложить?

– Генерал-лейтенант Иволгин, представитель Ставки на Карельском фронте.

– А что, теперь все будут погоны носить? Как в царской армии?

– Да, Росщупкин. Ты теперь офицер РККА.

– Мы слышали, что приказ опубликован, но газеты придут только сегодня. Все, иду докладывать!

Он проскользнул в комнату, там послышался недовольный фальцет Мерецкова, затем дверь распахнулась, и вышел сам Кирилл Афанасьевич, с заспанным лицом, а сзади слышался голос Евдокии Петровны, что она «сейчас!».

– Ну, кто, кроме Максима, может заявиться в такую рань! Проходи-проходи, дорогой! Дай на тебя посмотреть. Красавец! В новой форме, и генерал! Дуся! Смотри! Максима генералом сделали!

– Пора! Давно пора! Максимушка! Дай я тебя поцелую. Поздравляю! Я сейчас чай приготовлю.

– Петровна, какой чай! Мы ни его, ни мои погоны с ним не обмыли! Привез?

– Конечно! Из Москвы вышел курьерский для всего фронта. Сам сказал, что мы переодеваемся первыми.

– Петровна! Смотри! Хорош? Ну, а я как с погонами?

– Козел ты старый! Гимнастерку сними, пришью! Все! Все за стол! Сначала чай, остальное потом!

Переругиваясь в шутку с женой, Мерецков провел меня в комнату, где Евдокия Петровна накрыла стол. Я вытащил из рюкзака шведский бальзам и бутылку «Polar Wodka» из Хельсинки.

– Максим, утро ведь на дворе!

– Я через пару часов улечу в Мурманск, а оттуда в Лапландию. И мы не виделись с августа. Разрешите поздравить с генерал-полковником?

– Ты обратил внимание, что Николаева больше нет?

– Да. Где он?

– На Южном фронте, начальником СМЕРШ. Честно говоря, не самый поганый мужик, но его присутствие сильно давило.

– А что было, когда я улетел, под Оредежем?

– А пробился 2-й танковый корпус. Вышел на шоссе на Любань и попал в три твоих ловушки. Потерял два батальона танков и вернулся обратно. Там и добили. После этого меня вызвали в Москву. Сам принял, причем один на один. Я жаловаться не стал, доложил, как есть. Кстати, и тебя помянул, и не раз. Он мне генерал-полковника и присвоил. После этого Николаева и послали на юг. Но и тебе, я вижу, перепало!

– Я получил только 31 декабря, вместе с должностью представителя Ставки. И задачей разгромить 20-ю горную армию!

– О делах ни слова! Все потом. Даша! Грибочки где?

– Вот.

– В общем, так, Максим Петрович! Задачу выполним! За тебя, за новое звание, дай бог не последнее!

После завтрака перешли в штаб, там состоялось совещание. Меня интересовали сроки развертывания, я передал информацию по финнам и по местам дислокации в Лапландии. Попросил обеспечить доставку и пошив амуниции с верблюжьей шерстью для войск первой линии и бригады СН. Запросили Алма-Ату по этому поводу. Обещали поставить. Сама шерсть есть. Начальнику тыла приказали собрать трофейные «Бюсинги» и полугусеничные SdKfz 251 для 1-й бригады.

Через три часа я вылетел в Мурманск. Там командовал генерал-майор Щербаков. Наш, питерский, бывший командующий 8-й армией, которая дралась на Ораниенбаумском пятачке. Принял его доклад о переформировании армии, посмотрел поставленную союзниками технику: амфибии, на базе которых в армии создавались шесть отдельных моторизованных батальонов особого назначения. Обратил внимание на поставки из Ленинграда и Горького быстроходных десантных кораблей. Встретился с представителем командования союзников: адмиралом Фрейзером, и с руководителем направления «PQ» поставок по ленд-лизу полковником армии США Робертсоном. Попросил срочно поставить нейлоновые веревки диаметром 16 мм, шнуровые заряды для прорыва проволочных заграждений и каталитические бензиновые грелки, которые используют стрелки американских бомбардировщиков. Тот удивленно пожал плечами, но сказал, что все это может быть поставлено уже в конце января. Необходимые мне счетверенные браунинги были на складах в Мурманске в большом количестве.

Четырнадцатая армия пополнялась шестью отдельными дивизионами САУ-152 и двумя бригадами огнеметных ИСов. Посмотрел я на тренировки роты фронтовой разведки, сделал замечания по экипировке, приказал исправить. Осмотрел разворачивающийся ударно-штурмовой корпус. Генерал Щербаков имел опыт такого развертывания: на базе его армии создавался 2-й ударно-штурмовой. Четверо суток пролетели очень быстро, теперь в Лапландию. Я уточнил, где расположен транспортный полк бригады, оказалось, что он базируется в Куусамо, почти у самой границы с СССР. Вылетел туда. Возле Куусамо «Кобры» сопровождения вступили в короткий, но жаркий бой с «мессерами». Стрелки «Дугласа» тоже били куда-то. Сам самолет поврежден не был, но пришлось его перекрашивать в белый цвет уже на финском аэродроме. У немцев в Раваниеми хороший аэродром, и туда переброшена группа 5-го флота – около ста самолетов. У финнов очень мало истребителей, и все они уступают BF-109G. В Куусамо встретил Сииласвуо. Коротко поздоровались, я спросил его, где находится первая бригада.

– Везде, и нигде. Что делают – не понятно. Мне ни о чем не докладывают. Партизаны какие-то. Последнее сообщение: захватили Посио, разгромили штаб 307-го пехотного полка, отошли в неизвестном направлении. Воздушная разведка установить направление отхода не смогла. Да и погода испортилась.

– Чем вы так раздражены?

– Из-за этого над Куусамо постоянные воздушные бои. Немцы думают, что этот удар нанес 4-й батальон глубинной разведки. Начались подвижки у немцев, 169-я дивизия начала переброску 392-го пехотного полка и двух батарей 230-го артиллерийского полка от Ивало на юг. Здесь с утра стояли транспортные самолеты русских – извините, ваши самолеты, – они куда-то улетели. Немцы явно нацелились выбить нас отсюда. Никаких русских соединений пока не подходило. Сил удержать Куусамо у меня маловато.

– Должны были поставить заказанные вами снаряды для 76-мм орудий, патроны к 7.62-мм и 20-мм «эрликонам».

– Это все прибыло, спасибо. И продовольствие тоже, причем по вашим нормам.

– На перелете я видел несколько колонн войск, явно наших. Кто-нибудь из русских сейчас здесь есть?

Сииласвуо переспросил это у своего офицера.

– Да, на аэродроме есть несколько офицеров и около роты солдат. В южной части летного поля, в лесу. Метров семьсот отсюда.

Я взял сопровождение и пошел в том направлении. Чуточку подумав, Сииласвуо тоже пошел за мной. Не доходя леса были остановлены окриком: «Стой, кто идет!», и тут же раздался радостный крик: «Товарищ полковник! С возвращением!» Из-под снега выскочил Федоскин, отбрасывая вьюжную маску.

– Товарищ полковник! Третье отделение первой роты ведет охранение западных подходов к КП бригады. Комод младший сержант Федоскин!

– Генерал-лейтенант, товарищ Федоскин. Вольно.

Тот повернулся к лесу и прокричал:

– Командир вернулся! – и повернулся ко мне: – Я вас провожу. Это с вами?

– Да, пропустите.

Мы пошли за сержантом по тропинке, несколько раз он останавливался и показывал места, через которые нужно переступать. Наконец, подошли к нескольким землянкам и одному домику. Отдав честь, Федоскин доложил:

– Штаб бригады, товарищ генерал.

Мы вошли в двери, поприветствовав часового. В первой комнате сидело несколько человек, все они были мне не знакомы. Подошел какой-то офицер:

– Разрешите узнать цель вашего прибытия!

– Я – генерал-лейтенант Иволгин, представитель Ставки ВГК на Карельском фронте. Доложите командиру.

– Разрешите ваши документы?

В этот момент открылась дверь внутренней комнаты, и оттуда вылетел Коршунов!

– Товарищ генерал-лейтенант! Вверенная вам 1-я отдельная бригада спецназ находится на задании! Заместитель командира бригады майор Коршунов. Здравствуйте, товарищ командир!

– Здорово, Вадим! – Мы обнялись.

В дверях показался полковник. Он откозырял и представился:

– Полковник Дьяконов, командир 1-й бригады спецназ!

– Генерал-лейтенант Иволгин, представитель Ставки ВГК на Карельском фронте.

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант. Прошу! – он пригласил нас войти в комнату штаба.

– Знакомьтесь, полковник: генерал-лейтенант финской армии Сииласвуо, командующий сводной группой корпусов Финской армии в Лапландии.

– Здравия желаю, господин генерал.

– Доложите обстановку, полковник.

– Товарищ генерал! В настоящее время совершаем подбор первого батальона из района Посио и перебрасываем его под Саариселлка, там нами подготовлен огневой мешок для перебрасываемых на юг частей 169-й дивизии немцев. Через два часа предположительно, в районе деревни Саариселлка, в пяти километрах южнее, мы атакуем дивизионную артиллерию немцев. Там создан огневой мешок, и там же находятся три роты танков и две батареи 122-мм гаубиц. Полковая колонна 392-го полка будет остановлена у моста через реку Алоламполо. Мост разрушать не будем, но немцы долго через него будут переходить.

При въезде на мост под головной машиной 392-го полка раздался взрыв. С противоположного берега ударили крупнокалиберные пулеметы. Полк начал спешиваться, а на простреливаемой части дороги разгорались немецкие «бюсинги». В этот момент заревели сирены воздушной тревоги: в воздухе появились русские «швейные машинки». Вниз полетели мелкие осколочные бомбы. Втянувшаяся на мост пехотная рота была выметена взрывом МОН-200. Гитлеровцы залегли на берегу и начали окапываться. Противоположный берег молчал. Четыре часа ремонтировали сгоревший пролет моста, делали подрывы установленных на неизвлекаемость мин на мосту. А в это время танки давили уцелевшие после серии подрывов вдоль дороги 152-мм снарядов пушки противника, а пулеметы выбирали выжившую прислугу. Полярная ночь скрыла отход первой бригады. Несколько «шторьхов», посланных обследовать район, ничего не обнаружили. В отместку немцы полночи вели интенсивный огонь по известным им позициям финнов. К нулю часов на участок фронта прибыл отдельный снайперский полк 2-го ударно-штурмового корпуса. Надо отметить, что его появление вызвало неоднозначную реакцию в финских частях: слишком многие знали, что такое «молот Молотова». Сииласвуо осмотрел полк, попробовал на вес 23-килограммовое ружье с оптическим прицелом.

– Прицельная дальность?

– Полторы тысячи метров, сохраняет убойную силу на расстоянии 6 км. Прицел четырехкратный. На полутора километрах пробивает 20-мм заслонку или щит орудия. Действует в группе снайперов из трех человек: выдвинутый вперед снайпер-наблюдатель и основной расчет. Связь по радио при помощи вот таких радиостанций SCR-536.

– Собственно, генерал, что вы сейчас собираетесь предпринять? Почему сюда прибыла разведывательная бригада и снайперский полк? Где остальные части?

– Считаю, что ключевая позиция – это два железнодорожных моста в Посио. Проведенная разведка показала, что позиции немцев уязвимы. Захваченные документы дали схему минирования мостов. Сегодня или завтра подойдет трофейная техника, начнем готовить операцию. Потребуются и ваши люди. Сразу после захвата мостов необходимо быстро выдвинуться в Посио. Танки и артиллерия бригады вам помогут. Захват Посио ставит 163-ю дивизию в совершенно невыгодное положение. Рованиеми в этом случае немцам не удержать. Сплошной линии обороны у них нет: местность не позволяет, 307-й полк основательно потрепан, подкреплений не получил. Позиции поменять его артиллерия не успела: мороз, быстро сменить позиции сложно. Снайпера выведут из строя орудия и займутся огневыми точками во время вашей атаки.

– Вот теперь более понятно. А почему базируетесь здесь, а атаку проводите на правом фланге?

– Вы же сами говорили мне, что у вас «там» много друзей. Но ведь друзья имеются не только у вас, генерал. Поэтому транспортный полк бригады работает с полной отдачей. А внешне это выглядит как несколько солдат на краю аэродрома. Поэтому распоряжения в части, которые будут атаковать Посио, вы передадите позже, после начала нашей операции. На всякий случай.

Зажглись посадочные огни, и на посадку стали заходить самолеты транспортного полка бригады. После посадки они заруливали как можно ближе к лесу, где находился штаб бригады. Я попрощался с Сииласвуо и пошел в сторону прилетевших самолетов. Там шла погрузка первого батальона снайперского полка. Их перебрасывают на подкрепление 1-й бригаде, которая обложила 307-й полк немцев. Дьяконов доложил, что танковая группа и первый батальон вышли к своим в районе Саллы и движутся в район Куусамо. Потерь не имеют. Бомбардировщики АДД из Бесовца работают по остановленному 392-му пехотному полку. Ближе к утру прибыл Сашка со своим батальоном и подошла колонна трофейной техники: четыре танка Т-IV, двадцать полугусеничных SdKfz 251 и пятнадцать «бюсингов». Две роты переоделись в немецкую форму и колонной ушли к озеру Или-Китка, где был финским 4-м разведбатом создан коридор на ту сторону. Форсировав по льду озеро, колонна вышла на лесную дорогу, оттуда двинулись в сторону Посио. Самый сложный участок – пост фельджандармов у Лехто, но на руках был подлинный приказ командира 36-го корпуса по передислокации в Посио. Запасной вариант: захват дамбы в Моурусалми и артиллерийских позиций на западном берегу озера Луонселка. Подпись Вайзенбергера подействовала! Колонна беспрепятственно прибыла в Посио и взяла под охрану штаб 307-го полка. В прямом смысле этого слова! Этим ротам поручили охранять основательно потрепанный штаб полка. Получив сообщение об этом, мы – Дьяконов, Сииласвуо и я – переглянулись, подмигнули друг другу и начали операцию. В результате почти без потерь 5-й корпус финнов занял Посио, продвинувшись за день на 65 км, перекрыв рокадную дорогу. И начал уверенно продвигаться к Рованиеми и Кемиярви. Пытаясь ликвидировать прорыв, Вайзенбергер снял войска с южного фланга, и тогда Сииласвуо ударил там, поддержанный танками подошедшей бригады прорыва 3-й танковой армии. А 1-я бригада снова занялась мостами, теперь в Кемиярви. Вторая ударная взяла Салли и с боями двинулась вдоль железной дороги Костомукша – Рованиеми. Сил и средств у Вайзенбергера в резерве не было. Один корпус в составе двух дивизий на участке в 400 км против трех корпусов финнов и 2-й Ударной армии, усиленной 2-м ударно-штурмовым корпусом. Первая бригада успешно отбила у немцев мосты в Кемиярви, и после этого Вайзенбергер начал отход в сторону Альты. Однако это не входило в наши планы! Вторая ударная, взяв Кемиярви, повернула на Соданкиля, пустив вперед танки 15-го корпуса генерала Копцова. Оседлав главную рокадную дорогу, генерал Копцов захватил Киттилу и вышел к шведской границе – и 163-я дивизия немцев оказалась в окружении. Добивали ее финны. А мы перегруппировывались для наступления на Альту.

Подбор сил и средств был удачным: наши танки на широких гусеницах свободно передвигались по заснеженной тундре и помогали пехоте, когда их техника застревала в снегу. Как такового фронта здесь не было. У немцев все было привязано к дорогам – отдельные опорные пункты, неплохо оборудованные и дающие хорошее укрытие от огня 76-мм полковых пушек. Противотанковой обороны здесь практически не было. Корпуса считались горными, и большая часть артиллерии была горными пушками. Немецкий артиллерийский полк имел четыре дивизиона по восемь 75-мм горных орудий «Gebirgsgeschьtz 36» в каждом, один дивизион из восьми 105-мм орудий и один дивизион из восьми 150-мм орудий. Противотанковый дивизион включал двадцать четыре орудия калибра 37 мм и был усилен двумя полковыми противотанковыми ротами. Большая часть танков 3-й армии были тяжелыми ИСами и КВ-1с Кировского завода, а самоходные установки САУ-152. Так что немцам ничего не оставалось делать, как снимать с позиций 88-мм «флаки». А они высокие, и замаскировать их сложно, да и по бездорожью они идут плохо: тяжелые. Плюс полярная ночь. Превосходство в оптике, конечно, давало какой-то шанс немцам, но силы были слишком не равны. У нас впереди действовала 1-я бригада, которая вела активную разведку. Снайперы бригады выводили из строя немецкие орудия еще до того, как появлялись танки. Восемнадцатый и остатки 36-го корпуса пытались оказать сопротивление у Енонтекио, но отсутствие противотанковых средств не позволило выполнить это. Второй ударный корпус прорвал оборону противника, и танки 3-й армии вышли на оперативный простор.

Началось освобождение Норвегии. Норвежцы и лапландцы приветствовали появление наших войск и помогали нам. Через четырнадцать дней наши части ворвались в Альту, и начались уличные бои. Немцев поддерживал огнем линкор «Тирпиц», стоявший без хода на ремонте в Альтен-фьорде. Под кормой у него был заведен понтон. Дивизион особой мощности генерал Соколов подтянул в район Комсанойден, прикрылся скалой и открыл огонь по линкору 203-мм бетонобойными снарядами. А палуба у линкора почти не бронирована: 50—120 мм. Уходить ему было некуда! Фрейзер подтянул в этот район свою эскадру. Мы рассчитались за утопленный «Петропавловск».

Части 19-го корпуса оказались в техническом окружении. Подхода советских войск с юга никто не ждал. Корпус был нацелен на восток, все сооружения имели эти сектора стрельбы. А тут в мягкое подбрюшье бьют, да со всего маху. Идут по глубоким тылам. Увидев успех, Мерецков перебросил дополнительные силы 8-й армии и ударил на Карасьек с юга. После взятия «Карасика» немцы начали отступать из Ивори, а их теснили финны и восьмая армия. Получив мощный фланговый удар, немцы покатились на Север. Основные бои шли вдоль дорог на Киркинес.

Пятнадцатого февраля войска 8-й армии заняли его. Оставалось освободить Печенгу. Но впереди были укрепления нашей границы, которые заняли немцы в 1941 году. Зажатые с двух сторон горные стрелки сопротивлялись два месяца. Их снабжали по воздуху и с моря. Они держались до тех пор, пока десант не высадился в Лиинахамари и в коротком бою не уничтожил береговые батареи противника. После этого немцы сдались. Были освобождены города и поселки Норвегии: Хаммерфест, Альта, Киркинес, Овдальдасварри, Бухольмен, Бьерневанн, Виерлунн, Воктерболиг, Крофтфетербукт, Лангфьордботн, Лаксельф, Мункельвен, Нейден, Саннес, Сванвик, Стурбукт, Тарнет, Трангсунд, Фоссторд. Немцам удалось остановить наше наступление на юг Норвегии в самом узком месте – у Линденфьорда.

Мерецков остановился и начал переформирование. А меня еще в начале февраля отослал в Хельсинки и Стокгольм: требовалось договориться со шведами о пропуске наших войск через территорию Швеции.

Шведы разволновались не на шутку: они терпели Гитлера, были бы согласны, если бы Норвегию освобождали бы «наглы», а тут у них под боком, на самой их границе появилась танковая армия, с которой и Гитлер справиться не может, и две общевойсковые армии. Сталин и пресса СССР были полны единодушия: «Народ Норвегии стонет под гитлеровским игом, и никто, кроме нас, его спасти не может! А проклятые капиталисты и фашисты в Швеции не дают войскам возможности обойти сопротивляющиеся части 71-го корпуса немцев. Пособники Гитлера!» Мы с Паасоненом от души похохотали над шведами и поехали на прием к Маннергейму. Сталин по ВЧ проинструктировал меня, что необходимо сказать ему и шведам. Опять дальняя дача, адъютант в парадной форме приветствует меня, Рамсая и Паасонена.

– Господин президент ожидает вас!

Входим, поприветствовали его, у него в кабинете сидит посол Швеции в Финляндии Карл Хейнстрем, с которым мы погавкались еще в сентябре. Поздоровались и с ним. Посол заметно нервничает. Особенно его беспокоит мое присутствие на переговорах. Вначале шли общие слова, говорил в основном Маннергейм, рассказывал об успехах финской и русской армий по освобождению Лапландии и Финнмарка. Финны не остановились на своих границах. Такая попытка была ими предпринята, но после переговоров со Сталиным возникшая пауза в их действиях была ликвидирована. Последнее время и у нас, и в самой Финляндии на фоне «маленькой победоносной войны» все чаще звучали требования к правительству присоединиться к Объединенным Нациям в отместку за оккупацию Лапландии. Маннергейм говорил о скандинавской солидарности, единой политике отторжения фашизма. О страданиях несчастного норвежского населения под пятой немецких захватчиков. О том, что территорию Норвегии бомбят и союзники, и мы. А бывшая метрополия не хочет помочь несчастному соседу. Я сидел и слушал. Маннергейм со свойственной ему прямотой задал вопрос о возможности провести переговоры с королем Швеции Густавом V и представителями военного командования Финляндии и СССР.

– Поймите! У нацистов в южной части Норвегии всего два корпуса, а у нас четыре наших и три армии русских, которые в состоянии быстро и эффективно освободить Норвегию.

– Чтобы она стала частью Советского Союза? Никогда!

– Речь идет только об освобождении Норвегии, господин Хейнстрем! – заметил я.

– Помилуйте, господин посол! У нас на территории Финляндии уже два месяца русские войска, но мы управляем нашей страной, никто коммунизм у нас не устанавливает. Никаких колхозов никто не устраивает. Русские очень корректно ведут себя и у нас, и в Норвегии. В Финнмарке восстановлено норвежское управление. Никаких привилегий для членов Компартии не делается. Даже квислинговцами занимаются сами норвежцы, а не мы и не русские. Вот, пожалуйста, читайте, это приказ по нашим и русским войскам в Норвегии.

– А что будет после войны, господин президент?

– У нас готов мирный договор с СССР, но заключить его мешают войска Гитлера в Норвегии. Мной и господином Сталиным подписаны Протоколы о намерениях. Моей стране требуется как можно быстрее завершить эту войну, которая тяжким бременем висит на ногах нашего государства.

– А что вы скажете, господин военный атташе?

– Чисто с военной точки зрения нашим войскам требуется покончить с оставшимися гитлеровскими войсками. Любым способом. Но уважая нейтралитет Швеции, установленный в 1809 году после последней войны с Россией, мы бы хотели получить разрешение на транзит наших и финских войск через вашу территорию. И, если вы не забыли наш давнишний разговор, мы бы хотели, чтобы этого транзита были лишены страны Оси. Швеции пора определиться, с кем она. Прошло шесть месяцев со времени нашего последнего разговора. Много воды утекло, господин посол. Ситуация на Скандинавском полуострове в корне изменилась. Гитлер сейчас не в состоянии угрожать вам вторжением. У него не хватит сил на открытие еще одного фронта. Его попытка сосредоточить войска на Севере ликвидирована нами. Но два корпуса немцев оказались в Норвегии транзитом через вашу страну, господин посол. А это – прямое пособничество агрессору.

– Мы не пропускали войска Гитлера.

– А военно-морской разведкой Соединенного Королевства не был зафиксирован проход по Северному морю крупного конвоя немцев. А 70-й и 71-й корпуса были расквартированы на территории Франции.

– Вот если бы в составе войск находились бы английские и американские войска, то, может быть, этот вариант был бы возможен.

– Наземных войск Соединенного Королевства здесь нет, и требуется весьма длительное время для того, чтобы они здесь появились. Товарищ Сталин очень бы хотел, чтобы о наших просьбах был бы извещен король Густав Пятый и его правительство, и нам был бы дан официальный ответ шведской стороны. В кратчайшие сроки. До наступления светового дня в Северной Норвегии.

В телеграмме, отправленной в Стокгольм после встречи, посол Хейнстрем написал, что русские проявляют нетерпение и настаивают на переговорах непосредственно с королем Швеции. По всей видимости, настроены они серьезно. Пограничная охрана, переведенная на северную границу, отметила активное наблюдение со стороны русских и финских войск. Но действий фронтовой разведки пока не отмечалось. Через два дня мне позвонили из шведского посольства и сообщили, что готовы предоставить мне шведскую визу. Просили подвезти паспорт. Окончательное решение о проведении переговоров было принято королем Густавом V после того, как посол Германии в Швеции Томпсон потребовал немедленно пропустить три немецкие дивизии в Нарвик. Поняв, что русские и финны в этом случае наплюют на нейтралитет, король Густав V решил принять военную делегацию СССР и Финляндии. Мы вылетели на моем самолете в сопровождении приданных мне истребителей. На борту были маршал Маннергейм, начальник Генерального штаба финской армии генерал пехоты Айро, командующий группой корпусов Лапландского фронта генерал-лейтенант Сииласвуо, начальник Генштаба РККА генерал армии Василевский и я. Присутствие Маннергейма, главы соседнего государства, придавало особое значение этикету. Нас встречал главнокомандующий шведской армии генерал Тернелль и почетный караул королевских гвардейцев. Были исполнены гимны Швеции, Финляндии и «Интернационал». Королевская гвардия промаршировала под «Прощание славянки». Маннергейм смахнул слезу. С аэродрома нас повезли в центр Стокгольма в Королевский дворец. Провезли мимо памятника Густаву Третьему, к Королю Швеции Оскару Густаву V Адольфу фон Бернадоту. К тому самому Густаву Пятому, который еще 28 октября 1941 года поздравил своего тезку с разгромом большевизма. Поторопился, королек! Обмишурился! Теперь вынужден принимать нас у себя Kungliga slottet.

Отдаем честь часовому у входа во дворец. На улице толпа народа, выражают неудовольствие нашим присутствием на Королевской площади. Шведы решили продемонстрировать, что народ Швеции против! Король тоже против. Но куда ему деваться?

Вошли в каре зданий дворца. Здесь тоже королевские гвардейцы в голубых мундирах, несмотря на довольно прохладную погоду. Конногвардейцы, лейб-гвардии королевский эскадрон. Состоялось представление, что-то вроде парада. Парад принимал сам король – высокий худощавый старик с аксельбантами, увешанный орденами по самое не хочу. Прям Леонид Ильич! Мы в шинелях и куртках, нам все равно, а король может простудиться. И опять весь прогрессивный мир будет обвинять нас в азиатском коварстве! Справа от короля стояла небольшая группа людей в британской и американской форме. Ну, куда деваться! Без союзников никак. Этот вариант нами тоже предусмотрен. Слева группа в гражданской одежде, среди которых пожилая женщина небольшого роста. Я спросил у Василевского:

– Это Коллонтай?

– Да, помолчи.

Через полчаса парад завершился, и мы прошли внутрь. Там нам помогли раздеться, и по довольно широкой лестнице, на каждой ступеньке которой стояло по два гвардейца, нас провели в Тронный зал. Там все мы были представлены королю. Я с интересом рассматривал богато украшенный зал, пока представляли других. Наклонил голову, услышав свое имя. Затем генерал Василевский передал письмо Сталина королю. Его принял какой-то генерал, вскрыл, и два листа бумаги были переданы с поклонами Густаву Пятому. Воцарилась тишина. Король молча отложил бумагу и встал.

– Господа, прошу военные делегации пройти в зал заседаний, – церемонно сказал шведский генерал, который помогал королю. От короля я еще не услышал ни одного слова. Молчит. Второй зал украшен скромнее: длинный стол кольцом. Нас с финнами разделили британцы, американцы и шведы. Продуманный ход! Но тоже оговаривался с финнами. Сел король, за ним остальные.

– Господа, мы собрались в непростое время по очень непростому вопросу, – сказал Густав. Голос у него высокий, чуть с хрипотцой. – С 1809 года наша страна придерживается нейтралитета в Европе. И даже сейчас, когда вся Европа охвачена безумной по своей жестокости войной, мы придерживаемся полного и абсолютного нейтралитета. Но так сложились обстоятельства – наша страна оказалась на пути трех воюющих армий. С одной стороны Германия предъявила нам ультимативное требование пропустить подкрепления в Норвегию, с другой стороны господа Маннергейм и Сталин просят пропустить через нашу территорию их войска. Мы, Густав Пятый, король Швеции, желаем сохранить свой нейтралитет. Поэтому мы говорим «нет» обеим сторонам!

Один из британских генералов, начальник Генерального штаба фельдмаршал Брук, приподнял палец правой руки. Король кивнул, разрешая задать ему вопрос.

– Ваше величество, но вы позволили Германии перебросить в Южную Норвегию два пехотных корпуса! Если бы вы этого не сделали, Норвегия бы уже была освобождена от гитлеровских войск!

«Неожиданная поддержка! Я думал, что британцы удовлетворенно промолчат!» – написал я свои мысли на листке бумаги Василевскому. Тот коротко кивнул. Король выразительно посмотрел на генерала Тернелля. Тот встал и начал оправдываться, что Германия многократно превосходит по своим силам шведскую армию, она может подтянуть флот к берегам Швеции и оккупировать ее. Требование пропустить войска было ультимативным, а помочь Швеции было некому: Британия воюет в Африке, США еще только накапливают войска для вторжения в Европу. Ждать помощи им было не откуда.

– Ваше величество! – попросил слова Маннергейм.

– Да, господин маршал?

– У меня вопрос к генералу Тернеллю. Генерал, вы знали, что эти войска предназначены для оккупации Финляндии? Я вам об этом писал еще в ноябре! Помощи у нас вы не просили, хотя мои войска имеют необходимую подготовку и опыт действий в обороне.

– Да, вы мне писали об этом. И господин Паасонен тоже.

– После того как на Севере оказались эти войска, нам пришлось принять предложение СССР о взаимопомощи и совместной обороне. Другого выхода у нас не оставалось. Моя страна помнит о той помощи, которую нам оказывала Швеция в Зимнюю войну, но и тогда вы не пропустили через свою территорию англо-французские войска, оставив нас один на один с СССР. Сейчас, когда мы вышли из войны и поменяли политику с СССР на добрососедскую, вы вторично не даете нам закончить эту никому не нужную войну. Финляндия устала воевать! У меня треть населения стоит под ружьем! Огромные невосполнимые потери, как финансовые, так и людские. Пока на Севере Европы находятся войска Гитлера и им доставляется снабжение и боеприпасы, моя страна вынуждена продолжать войну!

– Но ваш союзник не вызывает у нас доверия, – заметил король.

– Пока только у него получается бить немцев, – сказал довольно громко по-шведски Стремберг.

– Что вы сказали? – переспросил Густав Пятый.

– То, что финская армия действует рука об руку с Красной Армией, ваше величество. Мы пользуемся ее боеприпасами. Ее авиация, артиллерия и танки нас постоянно поддерживают. Все наши действия согласовываются с русским командованием. Операции разрабатываются совместно, причем главная роль у них. Наших сил и средств недостаточно, чтобы самостоятельно разгромить группировку Дитля. Ведь я больше чем уверен, что если бы мы попросили вас о транзите, то нам бы не отказали. Но я повторю: без помощи русских мы увязнем в горах Норвегии.

– А что делать нам, если Гитлер все-таки решится высадиться?

– Купите у русских оружие. Или попросите их защитить ваше побережье, как это сделали мы, – ответил Маннергейм. – Смею вас заверить, ваше величество, после того как была ликвидирована угроза десанта через Залив, русские сократили контингент на базе в Порккала-Удд немедленно. Им войска нужны в других местах. Это уже тыл.

– А почему молчат русские? – спросил король.

– Ждем, когда вы придете к единственно правильному решению, – ответил Василевский.

– Вы считаете, что это единственное решение?

– Да! Для освобождения Норвегии столько танков, сколько мы применяли в тундрах Лапландии и Финнмарка, не требуется. Один корпус может послужить гарантией того, что Гитлер не решится нарушить вашу границу.

– Я бы рекомендовал, – добавил Маннергейм, – попросить у Сталина не только танковый, но и ударно-штурмовой корпус. Очень эффективные войска. И немцы их по-настоящему боятся.

– Сталин помогает решить Европе вопросы безопасности? Да это в кошмарном сне не может присниться! – почти прокричал король.

– И тем не менее. У него сейчас самая сильная армия, – ответил Маннергейм. – Его войска сейчас берут Альту, а британский флот не выпускает «Тирпица» из Альтенфьорда. Сначала русские воткнули ему две торпеды, а сейчас расстреливают из орудий с берега.

– Господин генерал армии, каковы наши гарантии, что по окончании войны вам не захочется остаться в Швеции? – спросил король Василевского.

– Товарищ Сталин, отправляя меня в эту поездку, просил напомнить вам о том факте, что страны Объединенных Наций планируют создать взамен Лиги Наций более совершенную организацию – Организацию Объединенных Наций. Как видите, все союзники, которые находятся в этом зале, единодушны: необходимо как можно быстрее разгромить гитлеровскую Германию. Прошу заметить, что в наших договорах закреплено, что сама Германия как государство сохранится. Мы боремся с фашизмом, нацизмом, а не с германским народом. Это и есть ваши гарантии. Норвегия будет освобождена и восстановлена как суверенное государство. Как королевство Норвегия. Власть на территории освобожденной Норвегии уже сейчас принадлежит королю.

– Это так, ваше величество! Могу это подтвердить, как командующий группой корпусов в Финнмарке, – добавил Сииласвуо.

– Нам необходимо подумать, – подвел итог король и встал. Совещание закончилось.

На выходе к Маннергейму подошел кто-то из свиты короля и что-то сказал ему на ухо. Маннергейм подозвал меня:

– Король Густав приглашает меня на переговоры. Действую, как договорились, – и он ушел вслед за шведом, а нас с Василевским перехватил Алан Бруук и пригласил в Британскую военную миссию на обед. Василевский согласился. Мы подошли к Александре Михайловне Коллонтай, сообщили ей о результатах переговоров и попросили сообщить о них в Москву, а сами поехали с англичанами на улицу Карлаваген, где традиционно находились в то время почти все посольства. Кроме англичан присутствовали и американцы: генерал Уолтер Смит, секретарь Объединенного штаба, и военный атташе в Швеции полковник Рэйенс. Со стороны англичан были генерал Бруук и полковник Годефрей, военный атташе в Швеции. Годефрей достаточно свободно говорил по-русски и по-фински. Он давно работает в Балтийском регионе, был атташе в Эстонии и Финляндии еще до войны. Седьмым человеком был переводчик Василевского Соколов. Он был в гражданской форме. Мы расселись за столом в небольшом кабинете, два стюарда быстро обслужили нас и так же быстро исчезли. Разговор, видимо, предстоял серьезный. Василевский поблагодарил Бруука за приглашение и за помощь на переговорах.

– А как же иначе, сэр! Мы союзники! К тому же мы не политики, а военные. Я предлагаю выпить за ваши успехи на фронте. Что особенно ценно, так это то, что вы уничтожили «кошмар Севера»!

После этого заговорил генерал Смит:

– Освобождение Норвегии, если оно состоится, развязывает нам руки в Северной Атлантике, поэтому, господин генерал армии, мы будем настаивать на предоставлении вам коридора в Южную Норвегию. Но Густав здорово испугался! Нельзя так пугать королей! – со смехом закончил он.

– Он испугается еще больше, если сделает неправильный выбор, – резюмировал Бруук. – О каких войсках шла речь в рекомендации Маннергейма?

– Об отдельных ударно-штурмовых корпусах. При каждой армии, начиная с прошлого года, мы формируем один такой корпус. Такие корпуса начали формироваться на Ленинградском фронте. Генерал-лейтенант Иволгин инициировал их создание весной прошлого года и успешно применил их против немцев и финнов. Помимо всего прочего, корпус снабжен собственным десантно-транспортным дивизионом для форсирования крупных водных преград. Такой корпус в прошлом году взял Таллин. Если шведы пропустят на их территорию такой корпус, то это будет хорошей страшилкой для Гитлера в Дании.

– Сколько войск у вас сейчас на Севере, господин Василевский?

– Примерно 110000 в 14-й армии, и 320000 во Второй и в Восьмой армиях, плюс шестьсот пятьдесят танков и 40000 мотопехоты в 3-й танковой армии.

– Это же почти полмиллиона человек! Однако! – Начальники штабов союзников переглянулись. – А авиации?

– Семнадцатая воздушная армия и 7-я воздушные армии, примерно 1500 самолетов.

– А если все это двинуть в район Гетеборга, Гельсингборга и Мальме?

– И никакого толка не будет, – заметил я. – В обеих армиях только два УШК, двести сорок быстроходных десантных корабля. Требуются десантные средства. А их нет.

– Что собой представляют эти корабли?

– Шестидесятитонные, на один танк, мелкосидящие, на основе десантной самоходной баржи «Северянка».

– Для проливов вполне сойдет! Плюс мы, если вам удастся освободить Норвегию, поставим десантные средства и другое вооружение. Надо урегулировать вопрос с руководством и давить на нейтралов. Это же такой шанс!

«Размечтались! Оно ему, руководству, надо? Руководство спит и видит, как подольше затянуть эту войну!» – подумал я. Видимо, та же мысль пришла в голову и Василевскому, потому как он заулыбался.

– Я вижу, что вы оба нам не верите! Мы же начальники Объединенного штаба! Этот шанс упускать нельзя. За победу! – все дружно выпили, и Бруук со Смитом оставили нас. Пошли звонить руководству.

Все как в песне: «Она меня не дождалась! Но я прощаю, ее прощаю!» Мы не дождались обоих, затем распрощались и пошли в наше посольство, благо недалеко. Там Василевский приказал взять охрану, машину и ехать к финнам.

– Нужны сведения о переговорах Маннергейма с королем. Кровь из носу!

– Гораздо важнее начать переброску десантных средств к Линденфьорду и обеспечить им охранение на переходе и в местах базирования, а всю «лишнюю» авиацию начать перебрасывать к шведской границе. Вне зависимости от исходов переговоров необходимо быть готовым к тому, что Гитлер ударит авиацией по Швеции за отказ пропустить его войска в Норвегию, как раньше.

– Вы правы, Максим Петрович. Но финны за вами!

Переехал в финское посольство. Там меня ждали. Паасонен предупредил о том, что немцы подозрительно завозились в Дании. И посол Германии находится в Kungliga slottet. Но король его не принимает. Немцы сидят в МИДе Швеции, между МИДом и посольством все время снуют машины.

Через три часа зазвонил телефон, Маннергейм пригласил к телефону Айро. Айро изредка отвечал: «Йяаа, йяаа». Мы с ним мало сталкивались, он не очень мне доверяет, а я ему.

Наконец, он ответил Маннергейму:

– Да, он здесь! – и протянул трубку мне.

– Максим Петрович, вместе с Василевским срочно подъезжайте в Комитет обороны риксдага, это сразу за королевским дворцом. Немцы бомбят Гельсингборг!

Шведские ВВС имели примерно восемьсот самолетов различных типов. Истребителей было катастрофически мало: два полка итальянских Re2000, полк Р-35 и полк ранних «Спитфайров». Все они уступали и «Мессершмиттам 109G», и «Фокке-вульфам 190».

– Господин президент! Генералу Василевскому лучше оставаться на связи в посольстве. Так будет быстрее.

– Хорошо, Максим Петрович. Захватите с собой Айро и подъезжайте!

Я позвонил Василевскому, передал информацию. Он согласился с тем, что будет ждать звонка из рикстага. Минут через пять мы вошли в здание рикстага, поднялись на третий этаж. Здесь довольно много людей в штатском и в форме, довольно шумно в коридорах. Нас встретил молодой офицер и проводил нас в зал, где находились Густав V, Маннергейм, Олаф Тернелль и другие высшие руководители шведского командования. Король начал с упреков, но я прервал его:

– Авиация СССР никаких ударов по Гельсингборгу не наносила. Упреки следует высказывать не мне!

– Сколько вы можете перебросить сюда истребителей? И в какое время? И еще: у нас крайне мало топлива на складах, – взяв себя в руки, сказал Густав Пятый.

– Без ослабления давления на немцев в районе Линденфьорда, мы можем перебросить сюда два истребительных и один смешанный авиакорпус, примерно восемьсот самолетов. Требуется двадцать семь полевых аэродромов. Первые машины могут прибыть сегодня, остальные – по мере подвоза топлива из Турку, если финское командование нам поможет с переброской запасов из Порккала-Удд. Но требуется официальное соглашение между СССР и Швецией об оказании ей военной помощи как страны, подвергшейся нападению агрессора.

– Что ответили англичане? – спросил король.

– Могут перебросить одно крыло, но не могут перебросить топливо.

– Без бензина эти самолеты нам не нужны! – раздраженно ответил король. – Вызовите госпожу чрезвычайного и полномочного посла СССР и господ послов Соединенных Штатов и Великобритании. Я хочу сделать чрезвычайное заявление.

Реально Швеция была готова к войне с Германией процентов на тридцать пять – сорок. Шведы неплохо подготовили береговую оборону, развернули и отмобилизовали армию в составе 650 000 человек. Большая часть армии была моторизирована. Пехота передвигалась на трехтонных автомобилях Volvo. Знакомая фирма. Она же поставляла полугусеничные тягачи для артиллерии шведской армии. Пехота была полностью вооружена автоматическими винтовками калибра 6,5 мм. Единственная армия в мире на то время! Начиная с 1938 года, Генштаб Швеции готовился к войне именно с Германией. А начиная с 43-го года – к войне с СССР. Но это в нашем мире! Здесь же было видно, что население Швеции не готово к войне. Тотальной, на уничтожение. Они неплохо устроились, продавая руду и вооружения в Германию, получали обратно золото, зачастую выдранное изо рта заключенных. Патриотическими лозунгами заставить их умирать несколько затруднительно. Многие из них побывали в соседней оккупированной Дании, где все было в порядке. Полный орднунг. Стопроцентная занятость населения. Конечно, по сравнению со Швецией, там наблюдался некоторый дефицит продуктов питания и была карточная система, но и в самой Швеции тоже карточки и распределение продовольствия. Война есть война. Торговля довольно сильно подрезана боевыми действиями на море. Сейчас генералы бойко докладывают о множестве сбитых немецких бомбардировщиков, но судя по многочисленным звонкам, дела под Гельсингборгом идут не шибко… Конечно, Гитлер не мог бросить орду «лапотников», как в первые дни войны: их обломки густо усеяли наши поля и леса. Но и имеющегося количества вполне хватило, чтобы устроить «маленькую Валгаллу» в общем-то небольшому городу. Временами я отвечал на вопросы генералитета, иногда задавал вопросы король. В основном они касались скорости перемещения наших войск. Было видно, что решение уже принято. Гитлер рассчитывал напугать шведов, фактически он их только разозлил. Во всяком случае, тех, которые находились в этой комнате. Посол Коллонтай подъехала быстрее, чем послы Англии и Штатов. Сразу после доклада о ее приезде, король, премьер-министр эсдек П. А. Ханссон, генерал Тернелль, все финны и я пошли в королевский дворец. Туда мы прошли через задний вход и сразу разделились: король пошел налево, а нас повели к парадной лестнице дворца. Затем все поднялись в тронный зал. Церемониалмейстер громко объявлял о каждом, входившем в зал. Рядом с королем появилась его жена в парадной мантии. Мне уже до смерти надоело смотреть на этот театр. Все благочинно раскланивались, о чем-то перешептывались между собой. Было довольно шумно. Наконец, прибыли послы – сначала Англии, затем США. Генерал, стоявший слева от короля, подал тому лист бумаги, видимо с тронной речью. Король, не вставая с места, объявил, что Германия неспровоцированно напала на Швецию, бомбит и обстреливает важный порт Гельсингборг, повторяя налеты каждые полчаса («вертушку» устроили, все как обычно!). В этих условиях Швеция считает себя в состоянии войны с Германией и решила присоединиться к странам антигитлеровской коалиции. Предоставляет странам Объединенных Наций исключительное право использования территории, водного и воздушного пространства королевства вооруженными силами стран коалиции. Просит страны, участниц коалиции, оказать всемерную помощь Швеции в отражении атак агрессора. И просит послов великих держав донести это заявление до глав правительств. Король надеется на снятие эмбарго на торговлю со Швецией и поставку современной военной техники: в первую очередь авиации, средних и тяжелых танков, современных радиолокаторов, и так далее. Им уже даны указания пропустить на территорию страны финские и русские подразделения, стоящие на северо-восточной границе, как для следования в Норвегию, так и на юг Швеции. Просьба господ Сталина и Маннергейма о пропуске войск им удовлетворена (козел! Не мог сразу объявить об этом в риксдаге!!! Три часа потеряли!).

У Коллонтай было уже с собой заявление Советского Правительства о том, что оно приветствует присоединение Швеции к странам антигитлеровской коалиции. Что отныне шведское направление находится в секторе действий бывшего Карельского, ныне Северного фронта. И что представителю Ставки Верховного Главнокомандования генералу Иволгину даны указания скоординировать усилия шведской, финской и советской стороны (без меня меня женили! Впрочем, это было очевидно, еще в Москве). Я вышел на шаг вперед и кивком обозначил свое присутствие. У послов Англии и Штатов такого заявления на руках не оказалось. Послы высказались, что они немедленно донесут до сведения глав правительств эту информацию. Как и ожидалось по разговорам с их военными, их руководство не знает, что делать: оказать действенную помощь Швеции они могут только через нас. Юг Норвегии в руках немцев, так же, как и Дания. Проливы нафаршированы минами, немецкая авиация еще очень сильна в районе проливов и, видимо, еще и усилена. Наконец, церемония закончена, и появилась возможность все сообщить Василевскому. Последовало приказание срочно прибыть в наше посольство.

Василевский собирался в Москву, сборы были немного нервными. Неожиданный ход Гитлера заставил его поволноваться.

– Максим Петрович, необходимо в кратчайшие сроки взять Нарвик, Бодо и Тронхейм. Особое внимание уделить Лофотенским островам и аэродромам на них. Я, в свою очередь, попытаюсь ускорить ликвидацию 19-го корпуса немцев под Мурманском. К вам на усиление направим 1-ю горнострелковую дивизию, кроме того, подготовим к переброске 9-ю горнострелковую с южного фронта и пару кавалерийских корпусов. Займитесь проработкой вопроса поставок танков в армию Швеции. Если Гитлер сумеет захватить плацдарм на юге Швеции, то он непременно перебросит сюда 1-й танковый корпус СС. Он базируется в Дании сейчас. Или его часть. Там может быть до тысячи танков. Новых!!! Какие-то «пантеры».

– Все понятно! ЗиС-2 выпускать начали? Я ведь докладывал о новом танке Pz-VI.

– Да, его обстреляли на полигонах, решение о восстановлении производства ЗиС-2 и Д-2 принято. Кроме того, новый танк ИС-2 вооружен 122-мм пушкой Д-25. Их уже сделали 250 штук. Может поражать «Тигры» на дистанции более 2500 метров. Вся первая партия пойдет к Рыбалко.

– Это хорошо, но мы опаздываем! Нам еще 1600 км преодолеть.

– В Кируне началась погрузка 2-й ударной армии. Шведы подали вагоны. В Тормио поданы вагоны, погрузка начнется буквально через несколько минут. С организацией у них хорошо. Пока вы были во дворце, сюда провели ВЧ-связь со штабом шведской армии. Мне позвонил генерал-лейтенант Ивар Хольмквист. Он – начальник Генштаба шведской армии. В Швеции объявлена мобилизация. Три пехотных дивизии пересекли границу с Норвегией и движутся к Нарвику.

– Тремя дивизиями? Там две дивизии немцев, 71-й корпус!

– Сам понимаешь, не битые они еще. Наступают на Нарвик, в расчете, что рядом наши войска, а немцы начали движение от Тронхейма. Поэтому я дал указания Мерецкову и Соболевскому, командиру 2-го УШК, следовать к Остерзунду. Основные события на Севере будут там. А 2-ю ударную и 3-ю танковую гоним на юг. Ставка решила перебросить сюда несколько кавкорпусов. Но ты и не надейся, что они быстро придут. Пока реальна только переброска из-под Риги 1-й горнострелковой дивизии. Ее отводят в Таллин, оттуда через Финляндию сюда. Одно плохо: скорее всего, немцы ночью выбросят десант в Гельсингборге и попытаются захватить причалы. Будь готов принять командование Северным фронтом. Впрочем, пока, кроме «летунов», командовать тебе некем, Максим Петрович.

– Первую бригаду спецназ мне сюда перебросьте.

– Уже перебрасываю. Два батальона в воздухе, танковые роты на погрузке. К утру бригада будет здесь, в Стокгольме. Не забывай, что все пути в Швеции двухколейные. Пропускная способность высокая.

– Мосты почти не защищены, а немцы – опытные диверсанты.

– Ну, все, я готов, доберусь до Ленинграда – верну твой самолет.

– Вас проводить?

– Нет, займись организацией связи.

– Да, конечно. До свидания, товарищ генерал-полковник.

Я созвонился с Мерецковым, он повторил то, что сказал Василевский, добавив, что начал движение 8-й армией в сторону Нарвика, но посетовал, что шведы поторопились, отправив туда необстрелянные войска. Только пути забили. Семнадцатая воздушная начала перебазироваться полностью. Шведы выделили для нее тридцать четыре площадки, цистерны с топливом Судец отправили в сторону Стокгольма. Я попросил Мерецкова спустить директиву службе охраны тыла немедленно взять под охрану мосты.

Мы опаздывали минимум на две недели. Опять «нам бы только день простоять, да ночь продержаться». Помещение посольства маленькое, рядом немецкое и японское посольства. Здесь делать КП невозможно. Поэтому поехал в Генштаб, на Штремгатен, решить этот вопрос со шведами. На улицах большое оживление: устанавливаются зенитные орудия, прожектора, кругом толпа зевак, считающих, что это просто декорации. Расположение всех органов управления на совсем маленькой площади в центре столицы делало управление очень уязвимым для воздушного удара. Генерал Хольмквист согласился меня принять. Два полка смешанного авиакорпуса Аладинского уже перелетели на Ладугардсский аэродром и сели на королевский аэродром в Бромме. Свое обещание мы сдержали. Прилетели пока только «Киттихауки» и «Кобры», чей радиус позволял без посадки дойти до Стокгольма. Остальная часть армии сделала промежуточные посадки и направлялась в Южную Швецию.

Я попросил генерала найти место для военной миссии СССР, так как маленький дом посольства не позволял развернуть командный пункт и узел связи. Недоуменный взгляд генерала подсказывал мне, что решения у него нет и, скорее всего, не будет.

– Насколько я в курсе, в Бромме будет базироваться транспортный полк 1-й бригады СН. Если возможно, то я бы хотел иметь командный пункт неподалеку от места базирования этой бригады.

Уцепившись за эту мысль, Ивар Хольмквист позвонил в штаб ВВС Швеции и переложил на них эту проблему. Его больше интересовало, как удовлетворить любопытство короля, который решил посмотреть на прибывающие войска.

– Через тридцать минут самолеты начнут совершать посадку, поезд с техникой бригады вышел шесть часов назад из Кируны. К утру бригада будет собрана. Так что завтра король сможет посетить бригаду.

На столе у генерала постоянно звонили телефоны. Ему было некогда. Уточнив, с кем связаться в штабе ВВС, я перешел в правое крыло здания, где сидели летчики. Там, наконец, решили вопрос с размещением, и я выехал в Бромме. Место подобрали довольно удачное: чуть в стороне от аэродрома было здание армейской казармы и уже оставленной армейской радиостанции. Там в Бромме я и встретил прилетевший первый и второй батальоны бригады. Обнялись с Сашкой, который почти сразу похвастался, что Хуун родила мальчика. Назвали Максимом. Батальоны взяли под охрану аэродром и будущий командный пункт, транспорта пока не было, поэтому все пехом и на двух мотоциклах. Радисты начали разворачивать станции. Пошла обычная армейская суета. Прибыл третий батальон и рота управления. Начали работать на перехват немецких радиостанций. Одно из перехваченных сообщений было довольно странным: немцы передавали какую-то условную фразу: «Рассвет над Швецией». Как только стемнело, над островом Дроттнингхольм появились «юнкерсы-52», и из них посыпались парашютисты. Там находился Королевский дворец и проживал Густав Пятый. Я поднял по тревоге всех. От Бромме до дворца – 3 км.

Снайпера вынесли два расчета пулеметчиков, которые уже захватили дворцовый мост. В парке гремят очереди, с крыши дворца работает зенитка, левое крыло здания горит, там идет рукопашный бой. Первая рота ныряет в дым, оттуда донесся мат, очереди ППС, взрывы «эфок». Вторая рота зачищает Линк и Кринг, небольшой поселок, где живет обслуживающий персонал дворца. Остальная часть бойцов устремилась в парк. А с неба продолжают сыпаться парашютисты, поэтому поднимаюсь на верх дворца с группой пулеметчиков. Там в бешеном темпе работает расчет «Бофорса»! Три других стоят без расчетов. Всех немцы положили. Мои ребята включились в работу. Загремели еще три «Бофорса». Остальные расстреливают парашютистов в воздухе, поджигают их парашюты. Посыльный от первой роты:

– Левое крыло зачищено. Здесь какой-то старик, говорит, что он – король.

– Его, и тех, кто с ним, в подвал и охранять, как зеницу ока! Исполняйте!

Спустя тридцать минут со стороны города появились машины с пехотой и несколько легких танков. Бой к тому времени стал затихать. Шведские принцессы с ходу выучили русский язык. Он состоял в основном из двух слов: «Твою мать», предваряемых каким-то странным артиклем: «Ё». Слова принцессы выяснили по словарю, смысл артикля остался им непонятен.

В парке, у остова сгоревшего «Шторьха», несколько трупов, среди которых я увидел человека со шрамом – обер-штурмбанфюрер Отто Скорцени. Имеем потери, в основном на мосту, из-за атаки с ходу. Но тянуть было нельзя. Немцы рассчитали все точно, и те люди, которые разрабатывали операцию, бывали у Бернадоттов во дворце: атаковали именно то крыло замка, где жил король. Немногочисленные гвардейцы оказывали сопротивление, но они щенки против волкодавов Скорцени.

Спускаюсь в подвал. Ищу Карасева, он присылал связного. Вот он, белый маскхалат забрызган кровью.

– Ранен?

– Нет, чужая, у меня шесть «трехсотых».

– Где король?

– Вон там, – он показал рукой, продолжая вытирать лицо и руки от крови. – Воронов, открывай.

– Бой закончен. Вы в безопасности. Наверху ваши гвардейцы.

Король посмотрел на Карасева, тот представился:

– Командир первой роты старший лейтенант Карасев.

– Генерал, как вы и ваши люди здесь оказались?

– Расквартированы на аэродроме Бромме, увидели десант.

Король наклонился над трупом эсэсовца, развязал маскировочный комбинезон, там форма СС.

– Так войны не ведут. Какой в этом смысл?

– Почему, довольно удачный ход. Самолет для вас сел в парке, если бы мы случайно оказались чуть дальше, вас бы вывезли в Германию и заставили бы сказать, что сопротивление бессмысленно. Кстати: рикстаг, министерство обороны и главный штаб находятся практически в одном месте и слабо защищены с воздуха. Одной эскадрильи пикировщиков хватит, чтобы лишить всю страну управления. Войну вы начали, но меры защиты у вас не разработаны. И немцы об этом знают.

– Постройте своих солдат, я хочу поблагодарить их. Вы правы, генерал, нам еще многому придется научиться. Почему вы все время обращаетесь ко мне обезличенно, генерал? Трудно произнести «ваше величество»?

– Хорошо помню татуировку на руке вашего прадеда и 28 октября 1941 года.

– «Смерть королям!»?

– Да.

– Поддерживаете этот лозунг?

– В общем, нет, но… Я не считаю, что величие может быть обеспечено самим фактом рождения в определенной семье.

– В общем, вы правы, генерал. Но это не для прессы. А откуда знаете о письме?

– Я – генерал Главного разведывательного управления Генерального штаба РККА.

– Понятно. Тем не менее вам отдельное спасибо, что никто из моей семьи не пострадал.

– Зато у меня тридцать восемь безвозвратных.

– Надеюсь, что я смогу компенсировать их семьям эту утрату, генерал.

Мы поднялись из подвала. Наверху назревал скандал, который был остановлен мной и королем: шведы пытались прорваться вниз к королю, а их не пускали.

– Ваше величество! С вами все в порядке? – спросил Густава офицер в форме лейб-гвардии.

– Да, Леннарт, не волнуйся, никто не пострадал. Но вы сильно опоздали.

– В двух местах шел ремонт мостов, пришлось объезжать.

– Вы арестовали ремонтников? – спросил я.

– Нет, за что?

– Это немцы! Вас направили в объезд, чтобы успеть вывезти короля.

– Я сейчас отдам распоряжение!

– Не спешите. Их уже нет. Свое задание они выполнили.

Дьяконов построил бригаду и принял рапорты командиров батальонов. Подошел ко мне и доложил:

– Товарищ генерал! Первый, второй и третий батальоны 1-й бригады уничтожили вражеский воздушный десант в районе Дроттнингхольма. Уничтожено триста двадцать парашютистов, четыре транспортных самолета, двенадцать пленных. Потери: тридцать восемь человек убитыми, сорок пять раненными, шесть человек тяжело. Командир 1-й бригады полковник Дьяконов.

Я перевел рапорт королю. Король поблагодарил солдат и офицеров бригады и сказал, что завтра состоятся торжественные похороны погибших. Бригада рявкнула:

– Служу Советскому Союзу!

Поротно прошла перед королем и пошла на мост в расположение.

– Очень много пулеметов и снайперских винтовок, – заметил король. – А почему нет техники?

– Техника еще не прибыла. Ожидаем ночью. Здесь только аэромобильные части бригады. Техника следует эшелонами из Кируны. Мне генерал Хольмквист говорил, что вы хотите посмотреть войска, так что приглашаю вас завтра на смотр.

– Я имею звание адмирала русского флота, господин генерал. Можете ко мне обращаться так.

– Вас понял, господин адмирал флота.

– В 10:00 завтра мы похороним ваших солдат со всеми воинскими почестями. Никогда бы не подумал, что такое может произойти: стою, разговариваю с большевиком, которому, может быть, обязан жизнью. До завтра, господин генерал.

– До свидания, господин адмирал флота.

По сводкам, шведам удалось отбить попытку высадиться в Гельсингборге. Идет артиллерийская дуэль между береговыми батареями немцев и шведов. Шведы пока держатся, но силы неравны. У немцев береговая артиллерия мощнее. Кроме непосредственно немецких орудий у них вся береговая система датчан задействована. Сколько смогут продержаться шведы, неизвестно. Подгонять наши силы не приходится, но все равно очень и очень медленно. Плохо быть генералом без армии! Пока у меня, кроме спецназа и трех авиаполков, ничего нет. Отслеживаем график движения. Гитлер сработал на опережение. Грамотно, ничего не скажешь! А у короля не все ладно в семействе! Скорее всего, кто-то из наследников играет за немцев. Похоже на то! Я почему-то не видел во дворце Дроттнингхольм Густава Адольфа, любимца Геринга. Сигнал, видимо, передавали ему. Но пусть это пока останется на его совести. Штаб Северного фронта пока далеко, только что прошли Умео. Еще часов десять добираться! В три ночи доложили, что эшелоны из Кируны прибыли, бригада в полном составе. Срыв переворота в Швеции серьезно осложнил задачу гитлеровцев. Связался со шведским штабом. Там, кроме дежурного, никого нет. Вот бездельники! Доиграются!

Мерецков сообщил, что атака шведов на Нарвик отбита немцами с большими потерями у шведов. Он переместил 7-й УШК 7-й армии Гореленко к Нарвику и будет утром его брать. Вместе со шведами.

– Мог бы еще вчера атаковать, так шведы своих вперед пустили! Ладно, бог не выдаст – свинья не съест. Через четыре часа начну! Гореленко докладывает, что треть погрузил, но есть большие проблемы с платформами: они у шведов короче наших, а эшелон с европарами еще только прошел Петрозаводск. Не раньше утра будет в Хапаранде! Гоним курьерским. Так что танки ИС-2 будут у тебя только послезавтра, не раньше. Держись!

– Нечем. Только зубами за воздух.

– Ничего, и хуже бывало! Шведы вроде держатся на юге!

– Держатся… Связь кончаю, удачи!

– К черту!

Утром построили бригаду, подъехали шведы, привезли красивые гробы для бойцов, пушечные лафеты, запряженные шестерками красивых коней, и через весь Стокгольм бригада шла под звуки своего и королевского оркестров на Галерное кладбище на восточной окраине Стокгольма. Там под звуки артиллерийского салюта были торжественно погребены павшие в ночном бою бойцы бригады. Речь перед похоронами сказал командующий Шведской армией генерал Тернелль, который от имени короля поблагодарил павших. Сам король на похоронах не был. Как мне сказали, ему запретили появляться в публичных местах в целях безопасности. Однако после похорон он появился в бригаде уже на аэродроме Бромме. Там он объявил, что всем погибшим установлена государственная пенсия по потере кормильца, и попросил прощения у бригады, что не смог присутствовать на похоронах по причинам безопасности. Речь длилась долго, так как требовался перевод на русский язык. В этот момент мне принесли донесение, что немцы высадились в районе деревни Глумлев между Ландскуной и Гельсингборгом. На острове Туна капитулировал шведский гарнизон. Вторжение началось. Я передал содержание донесения королю. Густав поджал губы:

– Он еще пожалеет об этом! Вы бы не могли подъехать сейчас в штаб, генерал?

– Да, конечно.

Мы выехали на Штремгатен. По дороге король сказал, что увиденное им сильно отличается от кинохроник «Deutsche Wochenschau». Бригада произвела на него сильное впечатление.

– У нас нет таких войск. Они прекрасно экипированы и очень хорошо обучены. Бой внутри дворца они выиграли без потерь.

– Не совсем так, господин адмирал флота, было шесть раненых.

– Что такое шесть раненых, если убитых немцев более сорока?

– Бригада обучена вести бой в зданиях по специальной методике. Противник оказался очень хорошо подготовленным.

– Геббельс показывал только истощенных, плохо обмундированных и сдающихся в плен русских.

– Это пропаганда, господин адмирал флота. Так и должно быть, если хочешь выиграть войну.

– Мировая общественность этого не примет. Репортажи с поля боя должны быть честными.

– Через неделю увидим жалких, трясущихся от страха шведов. Можете не сомневаться.

– Я и не сомневаюсь – теперь.

Однако король достаточно крут и хорошо знает военное дело! Он мастерски отчитал командарма Тернелля, заставил того отвечать на неприятные вопросы, а затем перешел к тому, что ждет шведскую армию в случае успеха немцев под Гельсингборгом.

– Генерал Иволгин! Вы воюете с немцами почти два года. Что необходимо предпринять срочно, чтобы остановить вторжение?

– Мне бы хотелось знать, какими силами мы располагаем, ваше величество.

По знаку короля генерал Хольмквист разложил карты на столе и дал рекогносцировку сил и средств шведской армии. После доклада я взял карандаш и провел овал по карте, связав пункты Норчеппинг, Мутала, Мариенстад, Ванерсборг и Стенунгсунд.

– Вот здесь вот готовить противотанковые рубежи. Силами шести дивизий сдерживать противника и не давать ему развить стремительное наступление. Первая бригада спецназ будет готовить огневые мешки и ловушки для войск противника. Узких мест много, особенно если учесть, что главным для немцев будет направление на Осло. Это конечная цель немцев.

– А если встать ниже, на линии Йенчеппинг – Гетеборг?

– Сомнут. Имеющихся сил и средств не хватит. Против нас будет действовать 1-й танковый корпус СС. Довольно серьезный противник. В вашей армии средств противодействия новейшим танкам противника нет. Вся надежда на подход 3-й танковой, седьмой отдельной и второй ударной армий. А это еще неделя минимум. И это расчет до Норчеппинга. И не забываем о начавшемся наступлении немцев от Тронхейма. Там всего две дивизии, но это тоже требует сил и средств. Ну, и в заключение хорошая новость: 7-й ударно-штурмовой корпус взял Нарвик и Бейс-фьорд, 71-й корпус немцев нам более не грозит. Принято решение заменить его вашими и финскими войсками и перебрасывать его на юг.

– В этих условиях, господа, согласно нашей Конституции, вся полнота власти переходит ко мне! – сказал король. – Действия всех партий заморожены. Действия риксдага ограничены. В стране вводится военное положение.

Старик-король произнес это с гордо поднятой головой и положив руку на эфес шпаги Карла XII. Он принял командование шведской армией. Хорошо это или плохо, пока не знаю. Начальником штаба остался генерал Хольмквист, который бросил в бой «резерв Ставки ВГК» – дивизию лейб-гвардии, усилив ее финской дивизией, танковыми ротами и артиллерийским дивизионом 1-й СН. Две роты первого батальона остались в Стокгольме охранять короля вместо лейб-гвардейцев. Король переехал в старинный замок со всей семьей. Дивизия лейб-гвардии совершила невозможное, как вратарь сборной Швеции Лейф Хольмквист на чемпионате мира по хоккею: они выбили эсэсовцев с плацдарма под Гельсингборгом, не дав захватить причалы в порту. А через четыре дня прибыла 2-я ударная и начала прибывать третья танковая армии. Рыбалко долго и витиевато матерился, что шведские платформы не давали возможности погрузить тяжелые КВ-1С. Пришлось снимать гусеницы, а потом снова их ставить.

Пришел приказ принять Северный фронт под свое командование. У Мерецкова остался только Мурманский фронт в составе одной 14-й армии. Но штаб фронта прибыл, расположился в казармах шведской армии на аэродроме Бромме. Два корпуса УШ прибыли к Гетеборгу и к Норчеппингу. Казалось, что можно вздохнуть спокойно. Был подписан контракт на поставку танков из Ленинграда в Швецию. Однако немцы 16 марта ночью захватили причалы на Редарегатан и высадили почти дивизию за ночь, а 4-я дивизия шведов подняла мятеж и сдала свои позиции немцам. В порту шла выгрузка 1-го корпуса СС, а армия Рыбалко находилась почти в ста пятидесяти километрах севернее. Чтобы затормозить события, Судец поднял в воздух все и нанес пикировщиками и штурмовиками удар по порту и выполнил многочисленные минные постановки. Наши штурмовики открыли охоту за паромами. Представитель союзного командования американский генерал Бромберг организовал бомбежку порта силами 8-й воздушной армии. Противник понес потери, но удержал порт, несмотря на атаку шведов. Воевали хорошо нам знакомые по Ленинградскому фронту парашютисты 7-й воздушно-десантной дивизии генерала Хайдриха. А в порту высаживалась 5-я дивизия «Викинг». Геббельс призывал шведов записываться в войска СС и обещал освободить Швецию от «красной заразы». Мы же основные усилия сосредоточили у Остерзунда, где домолачивали 70-й корпус немцев. Соболевский выбил немцев из Оре, пересек границу с Норвегией. Горно-лесистая местность и многочисленные дзоты помогали немцам обороняться, но войска 2-го ударно-штурмового имели хороший опыт и подходящую технику. А гитлеровцы надеялись, что вот-вот с юга к ним придет помощь. Они же тоже слушали Геббельса. Прибывшую из Финляндии 1-ю горнострелковую дивизию мы направили на помощь Соболевскому. Темп наступления увеличился. Ставка поставила задачу взять Тронхейм в марте. Продвижение немцев на Север мы остановили под Ангелхольмом, где шведами были созданы неплохие укрепления. Войска 2-й ударной заняли этот район и успешно отражали атаки немцев. Поля под городом заполнились сгоревшими танками. Ставка на новую технику провалилась: наши крупнокалиберные Д-2 и пушки ИСов пробивали броню «кошек» на большой дистанции. Поняв, что дальше не пройти, а ситуация в Норвегии критическая, немцы прекратили атаки на Ангелхольм и ударили правее вдоль шоссе на Хускварну, но там занял позиции Гореленко, успевший перебросить войска из-под Норчеппинга. К нам пришли еще ИСы, и мы постепенно начали собирать кулак вокруг Гельсингборга. Постоянные бомбежки района порта дали свои плоды, плюс сработали несколько диверсий на электростанциях и сетях города. Порт был выведен из строя. Выгрузка танков почти прекратилась.

Двадцатого марта из-под Нарвика прибыл 7-й ударно-штурмовой. Ставка дала добро на проведение операции по зачистке юга. Начал генерал Голованов от Ландскруны. Его корпус ночью при поддержке 3-й танковой прорвал фронт и ворвался в Гельсингборг. Активно используя дивизион особой мощности и САУ-152, за неделю боев город они взяли. Разрушения в городе огромные: сначала немцы его обстреливали почти неделю, потом бомбила наша, шведская и американская авиация, а потом неделя уличных боев за каждый дом. Немцы прекратили операцию, но не потому, что мы их выбили из Гельсингборга, а потому, что далеко на востоке загрохотала артиллерия. Войска трех фронтов начали Смоленскую операцию, с двух сторон подрезая фон Клюге. Поняв, что помощи не будет, начали сдаваться один за другим корпуса в Норвегии. Первым капитулировал 19-й корпус в Печенге, затем 71-й в Тромсе. Шестого апреля был освобожден Осло, а остатки 70-го корпуса начали эвакуироваться из Бергена. Но флот союзников активно топил их суда. Немцев подвело отсутствие большого количества десантных средств с горизонтальной погрузкой-выгрузкой, невозможность выгрузки без причала, не оправдавшиеся надежды на смену режима в Швеции, хотя такие попытки они предпринимали в течение всей операции. Неожиданно высокий авторитет короля и его решительность плюс стойкие действия в обороне шведской армии позволили четырнадцать суток не давать противнику закрепиться в порту. Ну, и те самые пышные похороны, изменившие отношение шведов к нам, к Красной Армии. С того момента нам стали активно помогать.

С Норвегией все складывалось не так хорошо, как со Швецией. В первую очередь, из-за позиции ее правительства в изгнании: «Мы маленькие, и не надо нас освобождать!» Притом, что во фьордах находился почти весь флот Германии, который топил транспорты, идущие к нам! «Заставьте капитулировать Германию, и после капитуляции мы интернируем войска Гитлера!» А сами уже подписали бумагу, что передадут все порты союзникам, а не нам.

Первого апреля началось наступление на Осло, и у меня в штабе появился в сопровождении полковника Годефрея, британского атташе, какой-то высокий военный в незнакомой форме. Его представили, как главнокомандующего армией Норвегии, кронпринца Александра.

– Главнокомандующий – это хорошо, а армия ваша где?

Тот что-то попытался ответить, дескать, на острове и в Соединенных Штатах.

– Без армии вы мне будете только мешать! Продолжайте сидеть на острове! Свободны! И, полковник, прекратите таскать в штаб фронта кого попало, кто не имеет никакого отношения к боевым действиям.

– Но, генерал! Я получил прямое указание из Лондона познакомить вас с кронпринцем.

– Ну, не в момент же начала наступления! После окончания операции в Стокгольме или в Осло. Идите!

Принц, фыркнув, вышел. На следующий день позвонил Сталин.

– Товарищ Петров! Что там у вас происходит с норвежским принцем?

– Его представили как главнокомандующего армией Норвегии, а он приехал один. Хоть бы батальон для отмазки прихватил, товарищ Иванов! Я его и послал… за армией. Ушел, но думаю, что вернется не скоро, уже после освобождения.

– Из Лондона в Стокгольм вылетел король Норвегии Хокон VII. Примите у себя в штабе. И вежливо! Все поняли, товарищ Петров? Мы признаем правительство Норвегии в изгнании. Он – премьер-министр и король.

– Есть, товарищ Иванов!

– Как дела с наступлением?

– Все по плану, темп даже выше, чем планировали. Сильного сопротивления нет. Похоже, что у них кончаются боеприпасы. Пока немцы штурмовали Гельсингборг, эти были активны, стреляли много, а сейчас притихли.

– Молодцы! Что на юге?

– Восстанавливаем береговую оборону в районе проливов.

– Хорошо. Закончите в Норвегии, вылетайте в Москву.

– А кому фронт передать?

– Никому. Вы неплохо справляетесь. Речь пойдет об операции «Юпитер», которую предлагают союзники.

Через два дня после разговора, Хокон VII и его сынишка снова оказались на аэродроме Бромме. Шел обычный «рабочий» фронтовой день, Хокон решил подстраховаться и прибыл вместе с Густавом V, с которым у нас сложились нормальные деловые отношения. В тот день мы сделали две выброски первой бригады для захвата стратегических мостов на дорогах. Несмотря на довольно большие сложности с десантированием, мы старались как можно шире использовать такие заброски для сохранения мостов. Несмотря на потери, практически неизбежные при таких операциях, мосты были гораздо важнее, они позволяли не терять темпа наступления. В момент боя под Аскимом появляются два короля и принц. Каменный мост Фоссум имел стратегическое значение и был подготовлен гитлеровцами к взрыву. Это последний водный рубеж перед Осло. Оборона моста продумана и весьма серьезна: четыре полукапонира и двенадцать бронеколпаков, вырубленных в скале норвежцами, не немцами, еще перед началом войны. В той войне его взяли без боя парашютисты 1-й воздушно-десантной дивизии немцев. Сейчас 1-я бригада захватила его ночью и удерживала до подхода основных сил, а 127-й легкий горнострелковый корпус 7-й армии увяз в шести километрах, в боях на окраине Аскима, наткнувшись на невскрытую разведкой оборонительную полосу немцев. Гореленко божился, что сейчас выйдет к мосту, что уже соединился со вторым батальоном на ГЭС в Киккельсруде, что сейчас обойдет немцев, а немцы наседали и наседали на группу Гордея на мосту. Густав V уже привык к тому, что в нашем штабе никто не бегает его встречать и рапортовать, только во время совместных операций с его армией ему докладывают обстановку. Поэтому, войдя на КП, спокойно ждал, когда я отойду от ВЧ с Гореленко. А принц начал бухтеть, что прибыло два короля, а на них внимания никто не обращает. Очень хотелось его еще раз выпереть с КП, но я сдержался. Дав указания срочно оказать артподдержку группе Гордея, я подошел к прибывшим.

– Здравия желаю, господин адмирал флота!

– Здравствуйте, генерал! Знакомьтесь: его величество король и премьер-министр Норвегии Хокон Седьмой и его сын принц Александр.

– Командующий Северным фронтом генерал-лейтенант Иволгин.

Король поинтересовался, почему Красная Армия не согласовывает с ним свои действия.

– Извините, я занимаюсь освобождением Норвегии с середины января этого года. Сейчас апрель. За неполных четыре месяца большая часть Норвегии освобождена. Но, кроме нескольких представителей Сопротивления в Финнмарке, ни одного вашего представителя у себя в штабе я не видел. По всей видимости, наши усилия по освобождению вашей страны не были должным образом оценены вашим правительством. Сейчас, когда операция близится к завершению, я, наконец, познакомился с вами. Как недавно выяснилось, оказывается, у вас сохранилась армия, вернее, ее главнокомандующий. Но ни один из этих солдат почему-то сейчас не наступает на Осло. Вот его величество король Швеции, главнокомандующий шведской армии, регулярно бывает здесь, и его солдаты сейчас поддерживают порядок и добивают немцев под Буде.

Я все-таки не сдержался! «Жаль, Верховный за это по головке не погладит!» – мелькнуло в голове.

– События развивались слишком стремительно, молодой человек! Никто не думал, что все обернется именно так. Наши аналитики считали, что Гитлеру удастся захватить Южную Швецию и сохранить контроль на Норвегией, – ответил Хокон VII.

– Нас с вами, ваше величество, – сказал я Густаву Пятому, – в Лондоне уже списали! У вас плохие аналитики, господин король! Которые не могут оценить героизм шведского и русского солдата, – было видно, что Густаву понравилось это высказывание.

– Карл! Все когда-то ошибаются! Я предлагаю, чтобы генерал Иволгин познакомил нас с ситуацией на фронте, а после этого мы все поедем ко мне и решим, как нам устранить последствия этих ошибок. Думаю, что господин командующий не откажется от приглашения?

Мы прошли к карте, и я показал, что происходит на всех направлениях.

– Ваше мнение, генерал?

– Считаю, что через два-три дня мы будем в Осло. Если противник не сумеет доставить боеприпасы 70-му корпусу, а завеса наших и британских лодок довольно плотная, то участь последних двух дивизий немцев предрешена. Сейчас решается вопрос со стратегическим мостом Фоссум. Мост в наших руках, он цел. Горные стрелки Гореленко готовят атаку, чтобы соединиться с десантом на мосту. Через час-полтора все станет ясно.

Отдав распоряжения немедленно доложить об изменениях ситуации, выехал вместе с эскортом королей в Грипсхольмский замок, где жил в это время король. Расположенный на небольшом острове озера Маларен, после того как его обследовал и укрепил Карасев, ставший любимцем королевской семьи, замок представлял собой вполне серьезный опорный пункт. Многочисленные зенитные установки и 150-мм орудия позволяли отразить любой десант. Внутреннюю охрану несли две роты 1-го батальона. Король, как и я, понял, что основная опасность идет изнутри, поэтому отдалил от себя старшего внука – принца Густава Адольфа, и заменил охрану. Как люди в прежние времена умудрялись жить в таких замках, я не знаю. Жутко неудобное для проживания строение! Но огромные подвалы представляли собой вполне солидное бомбоубежище. Да и цель небольшая. Рядом аэродром Странгнас, на котором базировались летчики ПВО.

Густав старше Хокона по возрасту, и, видимо, они давно и хорошо знакомы. Перед выездом в Грипсхольм пришлось переодеться в парадную форму. Оба короля любят надевать военную форму. Густав – ладно, он старик решительный, и главнокомандующий из него хороший получился. А Хокона я еще совсем не знаю. Упремся – разберемся. Откидывается подъемный мост, мы проезжаем мимо постов охраны во внутренний двор замка. Начальник караула отдает рапорт королю и мне. Хокон удивленно смотрит на сие действо.

– Они подчиняются генералу Иволгину, Карл! Это его люди, – сказал Густав Пятый.

– Ты под арестом, Густав?

– Ты с ума сошел! Я попросил генерала временно сменить мне охрану. Нас охраняют люди, которые нас спасли, когда немцы выбросили десант в Дроттнингхольм. Я попросил именно этих людей. Генерал! Расстегнитесь!

Я распахнул летную куртку.

– Видишь! – Густав показал на «Иволгу» у меня на груди, а потом перевел палец на такой же значок на груди у лейтенанта Котина, стоящего рядом с нами после доклада. – Это их знак, что-то вроде ордена, для того чтобы его получить, надо пять раз сходить к немцам в тыл и вернуться. Завтра увидишь, как они утром тренируются. Это ниндзя! У меня лучшая в мире охрана!

Эти короли, как дети! Один другому хвалится, что его охрана в сто, нет, в тысячу раз лучше, чем у другого. Где-то я это уже видел. Ах да! Людовик, в исполнении кота Матроскина!

Хокона больше всего интересовало, как Густав докатился до такой жизни, что стал дружить с большевиками.

– А не было другого выхода! Гитлеру следовало уступить Финляндии, вывести войска из Лапландии, как было записано в их договоре. Блицкриг сорвался, а на продолжительную войну не была настроена экономика. Русские стали давить, и сильно. Маннергейм, а он все-таки прорусски настроен, что ни говори, сумел отстоять свою независимость, вывернулся из пренеприятнейшей ситуации, заручился поддержкой русских, и выбил 36-й корпус немцев из Лапландии. И у меня на северной границе повисла танковая армия русских. Причем с такими танками, что возможности их остановить у меня не было. Все противотанковое оружие: 20 и 37 мм! А воевать генерал Иволгин умеет! Если пустить на свою территорию немцев, то русские и спрашивать бы нас не стали: можно или нельзя их бить на нашей территории. Плюс Великобритания определенно дала понять, что ситуация патовая: либо – либо. Что требуется принимать чью-то сторону. Я выбрал Объединенные Нации. И не проиграл! Через Мурманск, Ленинград и Турку пошли вооружения, топливо и продовольствие. Все то, что требуется. Перевооружаюсь на русские танки, в обмен поставляем качественную броню, легированные стали, алюминий, электрооборудование и подшипники. Владельцы рудников поворчали: контракт с Германией по руде был для них выгоден – но приутихли, когда удалось удержать побережье и русские армии развернулись на юге. Сейчас русские переключили на себя строительство подводных лодок, которые заказывал Гитлер. Так что экономически мы пострадали не так уж и сильно. Конечно, оставаться нейтральным было бы значительно выгоднее, но Гитлер не смог справиться с Россией. А вовремя примкнуть к победителю всегда выгодно. Генерал, ничего, что я так откровенно? Большая политика – вещь беспринципная!

– Но, дорогой Густав, вдруг русские не захотят уходить отсюда? Устроят тут какой-нибудь интернационал?

– Ты забываешь, дорогой Карл, что мы теперь союзники! Как только закончится операция в Норвегии, сюда придут войска и Англии, и США, и дополнительные войска из России. И мы готовим свою армию к вторжению на континент. Так что я не думаю, что у Сталина хватит духу встать на место Гитлера. Нет, Карл, это нереально. Просто рождается новая Европа, и ключ к ней лежит в Швеции и России!

– А большевики?

– Один из них сидит за этим столом, Карл! А у дверей еще четверо. Сталин показал, что он честный политик. Конечно, он своего не упустит, как и все мы, но договариваться с ним можно. Мы долго говорили на эту тему с Маннергеймом. К сожалению, я допустил ошибку: на переговорах с ним присутствовал мой внук, и их результаты стали известны немцам. Немцы сделали первый ход. Если бы у Гитлера хватило терпения, ситуация была бы совершенно иной: Швеция осталась бы нейтральной, в самом выгодном положении, а твоя Норвегия стала бы свободной. Но Гитлер предпочел войну. Это его выбор. Ведь речь шла только о пропуске войск в Норвегию! Ну, и меня разозлила его выходка с попыткой моего похищения. Я король, а он – ефрейтор! Сейчас страсти в обществе поутихли, тон в прессе сменился, часть газет, правда, пришлось закрыть в связи с военным положением. А тебе, Карл, надо находить общий язык со Сталиным. Надо ехать в Москву. На твоей территории русские войска, англичане напрямую тебе сейчас помогать не будут. На фоне неудачных боев под Эль-Аламейном, наши победы на Севере, наступление под Смоленском показывают, кто в Европе сейчас хозяин! Мы и русские.

Господи! Ну, все! Кровь маршала Бернадотта взыграла! Ладно, пусть покрасуется перед королем-неудачником. Хокон VII тоже понимал действительное положение вещей, поэтому переключился больше на еду и закуски, стараясь выиграть время для обдумывания своего положения. Кронпринц Александр помалкивал, видимо, получил втык от отца по дороге сюда.

– Господин генерал, – обратился ко мне Хокон, – какие у вас планы на ближайшее будущее в Норвегии?

– Зачистка побережья, приведение опорных пунктов обороны побережья в порядок на случай непредвиденных обстоятельств. Ввод 14-й армии и Северного флота для охраны побережья.

– У нас в Шотландии два эскадренных миноносца, девять сторожевых корабля и два судна охраны рыболовства.

– Больше нужны тральщики. И еще несколько моментов: нами пока не обнаружены три крупных корабля немцев: «Шарнхорст», «Хиппер» и «Лютцов». Может быть, они ушли в Германию, а может быть, находятся на северном театре. Задача Северного флота – обнаружить их и навести на них авиацию и эскадру адмирала Фрейзера. Если хотите присоединиться к поискам немецкого флота, то пожалуйста.

Ну, это вряд ли! Каштаны из огня таскать должны другие – типичный «приболт»!

– Мы считали, что этот вопрос уже решен!

– Тогда бы все газеты Великобритании кричали о грандиозном успехе Хоумфлита, а этого нет! Боюсь, что скоро эти корабли мы увидим на Балтике. Англичане их опять пропустят, как недавно. Видимо, нам самим придется бороться с ними. Некоторые шаги для этого нами уже предприняты.

– Это какие?

– Скоро узнаете.

– У нас есть шесть бригад легких горных стрелков, и мы можем объявить мобилизацию по Швеции и освобожденным районам Норвегии. По нашим оценкам, мы сможем создать армию численностью до шестидесяти пяти тысяч человек. И примерно 12-тысячный полицейский корпус, который позволит разобраться с теми, кто поддерживал оккупантов.

– Есть несколько укрепленных пунктов в различных районах, в основном на островах, которые продолжают удерживать немцы. Основные гарнизоны разгромлены, но мелкие пока продолжают держаться. Можете ими заняться. Мы не возражаем. И необходимо ускорить передачу управления от военных комендатур гражданским органам управления. Восстанавливать мирную жизнь и экономические связи.

– То есть, господин генерал, вы не настаиваете на установлении режима оккупационной власти?

– Нет, но ключевые места обороны побережья пока мы будем удерживать. Их передача вашей армии будет постепенной. Вероятность того, что немцы могут решиться на повторный десант, еще существует.

– Чем вы можете объяснить такой успех ваших войск? – задал вопрос кронпринц Александр.

– Общей неготовностью немцев противостоять танкам и тяжелым самоходным установкам. Они не думали, что тяжелые танки можно использовать в горах. Их артиллерия не справилась с ними. Плюс у нас было большое количество тяжелых огнеметных танков, предназначенных для уничтожения укрепрайонов и долговременных сооружений. Против нас немцы смогли выставить только шесть дивизионов тяжелых пушек, три из них находились под Петсамо. Ваши устаревшие орудия береговой обороны немцы восстанавливали очень медленно, сказывался недостаток снарядов и отсутствие на северном театре целей для них. С обороной побережья хорошо справлялись флот и авиация. Противотанковая оборона отсутствовала. Мы же их выбивали артиллерийским кулаком, а потом гусеницами. Пехота была вспомогательным родом войск. У немцев – строго наоборот. Пехота и ее укрепления. Зенитные пушки против танков. Ну, и – мы использовали здесь войска, прошедшие школу боев под Ленинградом, где они действовали против укрепрайонов. Это хороший опыт. А главное, немецкие офицеры – все – заканчивали саперные училища в Дессау-Росслау или в Бевершау. Там в учебниках даны стандартные нормы на строительство различных укреплений. Они получают снабжение по нормам и по приказам в точности по этим учебникам. А там все расчеты выполнены в расчете на применение 76-мм полкового орудия. А мы уже год с лишним применяем для вскрытия укрепрайонов САУ-152 – в несколько раз более мощное орудие, хорошо бронированное и позволяющее вести огонь прямой наводкой на расстоянии до 5 км. Им требуется найти средство борьбы с этими установками. А их прикрывают танки и пехота. Вот и не получается. Проламываем любые укрепления. А если противник сопротивляется упорно, то подтягиваем еще более мощные 203-мм пушки-гаубицы и решаем проблему.

– Я лично наблюдал за штурмом Гельсингборга: сначала работают САУ-152 и создают коридор, туда врываются танки и бронепехота с пулеметами, при прорыве все жестко контролируется артиллерией на прямой наводке и снайперами с тяжелыми снайперскими винтовками. Совершенно неотвратимый удар. И маленькие потери. А дальше в городе идет штурм с применением артиллерии особой мощности на прямой наводке и специальной методики боя в закрытых помещениях. Во время штурма Дроттнингхольма я был очень удивлен, что немцы потеряли сорок человек во дворце, а у Алексея было всего шесть раненых. Я ж говорю, что специально попросил таких специалистов себе в охрану, – сказал Густав V.

– Но Гитлер говорит о каком-то новом супероружии!

– Танки «Пантера» и «Тигр», с 75- и 88-мм орудиями, а мы вооружаемся 85-мм и 122-мм танками! – гордо ответил шведский король. – Мы готовы! У меня уже две дивизии таких танков. А у Северного фронта целая танковая армия. Немцы пробить нашу оборону под Ангелхольмом не смогли! Вклинились на два километра и выдохлись. Мы предложили русским новые приборы наблюдения и новые прицелы для их танков и собираемся начать производство таких танков у себя в компании Volvo.

– Я понял тебя, Густав. В общем, ты рекомендуешь мне съездить в Москву и оговорить там условия, так?

– Да, Карл, пойми, так будет проще для всех. И необходимо принять участие в разгроме Германии. Без этого никак.

– Но мы – маленькая страна!

– Финляндия, по населению, тоже маленькая, но нашла свое место в Новой Европе, дорогой Карл. Главное – решимость руководства. Плюс ты же сумел вывести из страны почти весь тоннаж и неплохо заработал на перевозках по ленд-лизу.

– Да, но пока, кроме кредитных обязательств, почти ничего не получил.

– Перезаложи обязательства. Я дам стрелковое и зенитное вооружение, Сталин – артиллерию и танки, США не откажут тебе во флоте и авиации.

– Но ведь потребуются какие-то уступки!

– Финляндия решила эти проблемы, переуступив часть территории для двух баз в Финском заливе, и Сталин выкупил у нее район Петсамо, который уступил по Юрьевскому договору еще в 20-м. Несомненно, что это не бесплатно, но Сталин освободил тебе всю страну.

Карл вытащил из кармана трубку, Густав раскрыл коробку с сигаретами, один я должен мучиться и вдыхать этот дым за компанию.

– Как ведут себя русские на твоей территории, Густав?

– Особых проблем нет, дисциплина в войсках генерала Иволгина на высоте. По девкам, конечно, бегают, но и девицы отнюдь не прочь немного развлечься. Вон, моя Шарлотта ни на шаг от Алексея не отходит, – он со смехом показал на принцессу Шарлотту, разговаривающую с Лешкой Карасевым.

Я старался не вмешиваться в разговор двух королей: во-первых, больше узнаю, во-вторых, они гораздо старше меня, и советовать им что-либо просто невежливо. Ход переговоров меня устраивал: Густав, поняв, что ему и его стране ничего не грозит со стороны СССР, на всю катушку выстраивал новые отношения с нашей страной, Норвегией и Финляндией, подготавливая почву для нового оборонительного союза.

Вскоре после разговора я оказался сначала дома, а потом в Москве. Дома все нормально, слегка потеплело, появилось солнышко, сошел снег, Женя и Хуун с колясками гуляют в скверике. Времени было совсем мало, даже поговорить толком не успели. И сразу в Москву. Главная новость, что фон Клюге отходит, «выравнивая линию фронта», без тяжелого вооружения, которое ему пришлось бросить. Немалой части войск вырваться из-под Смоленска не удалось. Части трех фронтов домолачивают остатки группы армий «Центр». Южнее наши вышли к Днепру, но кроме двух плацдармов, пока ничего нет. Два Южных фронта ведут освобождение правобережной Украины и вышли на линию Николаев – Кировоград – Черкасы, за зиму продвинувшись на триста километров. Прибалтийский, бывший Ленинградский, фронт вышел на границу с Пруссией. Модель продолжал удерживать Либаву, Клайпеду и Вентспилс. Мы же нависли над Германией с севера, и Гитлер отчетливо понимал, что главная опасность исходит оттуда. В Ставке проиграли несколько вариантов развития ситуации, общего плана выработать им не удалось, слишком много неизвестных величин. Главное, выделить большое количество войск для самостоятельных действий не получалось. Генштаб комбинировал и так, и этак, но все сходились во мнении, что операцию необходимо разбивать на несколько этапов. И придется задействовать союзников. Второй момент: желающих оказаться на моем месте оказалось много, особенно членов Военных советов. Мне по наследству членом Военного совета фронта достался Геннадий Николаевич Куприянов, скромный и тихий генерал-майор, бывший первый секретарь Карельского обкома. Дело свое знал, занимался в основном личным составом, а не проведением в массы иностранных трудящихся линии партии. Меня он целиком и полностью устраивал. Я впервые принимал участие в совещаниях в Ставке, поэтому сидел тихонечко и больше слушал, чем говорил. Мое молчание Сталин оценил по-своему.

– А вы почему молчите, товарищ Иволгин?

– Честно говоря, не знаю, что сказать. Все что-то обсуждают, а реальное положение вещей никого не интересует. Вон, товарищ Хрущев говорит, что мы не проводим политическую работу с местным населением. И не понимает, что население Швеции относится к нам не очень хорошо. Мы им сорвали удобную и сытую жизнь, заставили воевать. До этого топили их суда, которыми они доставляли продукцию в Германию. Более или менее удалось повернуть настроение общества в нашу сторону по случайному стечению обстоятельств: спасли их короля. Поэтому с Куприяновым мы обсудили это и пришли к выводу, что никакой агитации вне войск мы проводить не будем. Я об этом докладывал вам, и есть соответствующее решение Ставки. Сейчас обсуждается вопрос о каких-то карах в отношении генерал-майора Куприянова. Но он реально знает положение вещей и прошел через Финляндию, Финнмарк, Швецию и Южную Норвегию. Сумел добиться расположения местных жителей и держит на очень высоком уровне дисциплину в войсках. Это наш главный козырь сейчас. Никакой необходимости его менять я не вижу, наоборот, я привез заявку на представление его к ордену Отечественной войны 1-й степени за проведенную работу. Перед фронтом стоят чисто технические проблемы, товарищ Сталин, но об этом ни одного слова не было сказано. На той стороне проливов – Атлантический вал, фортификационные инженерные сооружения особой мощности. А все напирают на якобы допущенные мной ошибки и на мою молодость. Дескать, не справится. Как разворачивать фронт длиной 1680 километров, так не маленький, справится, а сейчас, когда все сделано, то молодой, зеленый, не агитирует население.

Сталин усмехнулся, прикуривая трубку.

– Я тоже считаю, что генерал Иволгин хорошо справился с поставленной задачей. Действуя в очень непростой ситуации. Отлично взаимодействуя с частями двух иностранных армий, – сказал Василевский. – А то, что развертывание он провел в два этапа, а не кидал с колес армии в бой, показывает, что он имеет достаточный оперативный опыт. И это не ошибка и не задержка, как считает товарищ Жуков, а предусмотрительность и ответственность. В его ситуации ошибаться было нельзя. Выиграв оборонительное сражение, он сразу ударил во фланг немцам и сбросил их в море. А при освобождении Южной Норвегии вообще продемонстрировано блестящее взаимодействие всех сил и средств, применение и горизонтального, и вертикального охвата противника.

– Вы зря волнуетесь, товарищ Иволгин! Никто снимать вас или Куприянова с фронта не станет. Не за что. За три с половиной месяца войска Карельского и Северного фронта продвинулись почти на 1800 километров, выйдя фактически в тыл к немцам. Но, товарищ Иволгин, послушать критику всегда бывает полезно, – сказал Сталин. – Сейчас мы вырабатываем не конкретную операцию, а стратегию наших действий. Те предложения, которые передали нам союзники, не могут быть воплощены в жизнь. Столько сил и средств мы не имеем. Необходимо разбить на части операцию. Вот как бы вы сами действовали? Чего фронту не хватает, чтобы максимально оттянуть на себя войска противника с других фронтов?

– На первом этапе, первого морского крупнокалиберного дивизиона в полном составе, товарищ Сталин. И трех ударно-штурмовых корпусов со штатными десантными средствами, дополнительно к имеющимся. Ну, и артиллерии РВГК. Переходить к обороне в Швеции нам нельзя. И ждать союзников тоже опасно.

– Что вы предлагаете?

– Перегруппироваться, дождаться подхода вышеперечисленных сил, и высадиться на острове Зеландия. Тем самым мы смещаем вероятную высадку союзников вправо на полуостров Ютландия, мотивируя тем, что от острова до Ютландии ближе и не нужно делать промежуточную высадку в Швеции. Чем сохраняем статус кво, когда на территории скандинавских стран находятся только наши войска и войска скандинавов. Действуем на опережение союзников. Остров небольшой, но хорошо укрепленный. Место первой высадки мной уже подобрано: Егерсборгский лес. Там закрепляемся и накапливаемся.

– Чем обусловлен выбор этого места?

– Находится в непростреливаемом секторе восьми стационарных береговых башенных батарей. Чтобы нас оттуда выбить, немцам потребуется использовать свои линкоры, и они войдут в бухту Кеге.

– Поэтому вам и понадобился крупнокалиберный дивизион?

– Да, товарищ Сталин. И здесь нужно будет сработать вместе с американцами и англичанами, и добить немецкие корабли авиацией.

– Немцы днем могут не подойти к берегу, работать ночью.

– У шведов очень приличные английские артиллерийские локаторы. Плюс я считаю необходимым сразу согласовать эту операцию с союзниками. Так будет надежнее. И летние ночи очень короткие!

– А если не получится?

– Высаживать будем один УШК, но одной волной! Транспортных средств шести корпусов достаточно, чтобы в случае провала операции так же быстро снять корпус. А если расправимся с имеющимися кораблями Гитлера, то у нас есть один линкор, четыре броненосца береговой обороны и достаточно сильная авиация, учитывая и авиацию союзников, – чтобы Балтийское море стало нашим. И тогда уже высаживаемся по всей программе.

– Вы считаете, что все корабли немцев ушли с севера?

– Испариться они не могли. Скорее всего, прошли Кильским каналом в Балтику. И все надежды Гитлер связывает с ними.

– Ловля крупной рыбы на живца… Ну, что ж, товарищ Иволгин, может и получиться! Принимаем, в качестве первого этапа. Уделите особое внимание взаимодействию с союзниками. На этом этапе это необходимое условие.

– Через шведов необходимо получить радиолокационные взрыватели к 127-мм зенитным орудиям из США и новые радиолокационные ПУАЗО.

– Не возражаю, товарищ Иволгин. К вам в помощь будет направлен товарищ Кузнецов, пусть возьмет на себя военно-морскую составляющую, но командуете вы! Через него подключайте морскую авиацию в необходимом количестве. – После этого Сталин объявил об окончании совещания. Было видно, что не всем такой «конец фильма» понравился, но со Сталиным никто спорить не стал. Я вышел одним из первых как самый молодой и имевший самое маленькое звание. К тому же сидел «на шкентеле», в самом конце стола, куда обычно сажают тех, кого прямо с совещания выгоняют. А тут не срослось. То, что многие мечтали меня куда-нибудь задвинуть, чувствовалось в течение всего совещания. Я тут лишний.

С такими невеселыми мыслями я спускался с третьего этажа. В отличие от остальных, у меня и машины-то не было в Москве. Получил оружие, надел куртку и услышал, что меня кто-то зовет. Я обернулся: маршал Буденный, представитель Ставки на Южном фронте, недавно им командовал. Рядом с ним Василевский. Подхожу, представился.

– Что букой смотришь? Радуйся, что на месте остался! – улыбнулся в усы Буденный. – Однако лихо ты фронт развернул! Не зря тебя Борис Михайлович хвалил! Вот что, генерал-полковник, у меня день рождения сегодня, Борис Михайлович просил и тебя пригласить. Едем отмечать в НКО. Пора тебе познакомиться со всеми.

– А почему «генерал-полковник»? Я генерал-лейтенант.

– Не знает! – хохотнул Буденный, толкнув локтем Василевского.

– Приказ о присвоении вам этого звания подписан. Кроме вас повышены Куприянов, Мерецков и я. Остальное объявят завтра. Там, – он показал большим пальцем наверх, – решается вопрос, что и кому. Операция признана очень удачной и стратегической. Хозяин очень доволен.

– А на то, что некоторые завидуют, внимания не обращай, парень! – закончил Семен Михайлович. – Под меня всю войну копают, и ничего. А ты что, безлошадный? Ну, садись, подвезу! Направь с фронта солдатиков и машины в гараж НКО. Носиться туда-сюда придется часто! Эх, молодо-зелено. И вздрючь адъютанта, да с патефонными иголками! Это его задача.

– А у меня его нет. Он на Карельском фронте остался, мы улетали на переговоры в Швецию, вся комендантская рота осталась в Петрозаводске, а назначение я в Стокгольме получил. С Карельского приехала только половина штаба фронта. До этого был представителем Ставки, а им адъютанты из 6-го управления назначаются.

– Да-да! Эх, разогнать бы всех по фронтам, глядишь, еще бы армия набралась! А то в Москве куда ни плюнь, попадешь в военного! – громко хохотнул Буденный. – В Гражданскую такого не было! «Райком закрыт, все ушли на фронт!»

Мне было не совсем понятно, почему ко мне такое внимание, да и день рождения у Буденного еще через несколько дней, но назвался груздем, полезай в кузов! На месте, правда, выяснилось, что завтра присутствующие в основном разъезжаются. Обмывали звание маршала у Василевского, звезду Героя Буденного, мою третью звездочку и назначение Шапошникова, который вышел из госпиталя начальником Академии Генштаба. В круг приглашенных в основном входили генералы Генштаба. Там я заново познакомился с новым начальником ГРУ, генерал-лейтенантом Ильичевым, бывшим начальником политотдела ГРУ. Мы, конечно, были знакомы, его отдел был последней инстанцией при любых назначениях и перемещениях внутри ГРУ, но он занял место Панфилова, который стал командующим 5-й танковой армии, сменив там запойного Попова в феврале этого года. Панфилов, танкист по образованию, рвался на командную должность, и работа начальником ГРУ ему не нравилась. Должность командующего армией – это повышение.

Четыре маршала сидели во главе стола, главным тамадой был Ворошилов. На этот раз он не делал вид, что меня забыл. Я тоже хорошо помню совещание в Малой Вишере! Скользкий вы товарищ, Ворошилов. Сидит в Генштабе, командует партизанским движением. На фронт его больше не пускают. Оно и правильно! Он, правда, за время вечера несколько раз подъезжал к Буденному, чтобы тот забрал его к себе, каждый раз напоминая Семену Михайловичу про Первую Конную. Но тот ссылался, что он теперь представитель Ставки, а не комфронта, поэтому не может этого сделать. После этого последовала такая же просьба ко мне. Вот для чего пригласили!

– Генерал Куприянов владеет финским и шведским языками, товарищ маршал. А ему постоянно приходится контактировать с различными слоями общества, с прессой, разбирать претензии и происшествия, контактировать с представителями союзников. Плюс, решением Ставки, мы стараемся связывать свое присутствие там с необходимостью разгрома Гитлера, а вы – олицетворение революции, живая легенда. Шведы и норвеги опасаются троцкистского «экспорта революции». Всерьез опасаются. Не думаю, что товарищ Сталин поддержит эту идею. Ну, и как буду выглядеть я в его глазах? Только что хвалил Куприянова, а завтра приду и скажу ему: давайте все-таки поменяем его на Ворошилова! А почему не на Хрущева? Или кого-то еще? Нет, я сработался с Куприяновым, свои обязанности он выполняет отлично. Я все понимаю, товарищ Ворошилов, но командующий я молодой, только назначен, ко мне еще присматриваются. Прыжков в сторону никто не поймет.

– Далеко пойдет! Умеет отказывать, не обижая. Ладно, буду продолжать гонять немцев в их тылах, – сказал он и маханул полстакана водки.

Чуть осоловелый Буденный подсел ко мне:

– Молодец! Он подмазываться и примазываться любит! Он тоже просил пригласить тебя сюда, видимо, не нравится ему быть на вторых ролях. Это правда, что ударно-штурмовые корпуса ты придумал?

– Да, первый корпус формировался и обучался мной. Состав и тактику применения разрабатывал тоже я.

– У меня четыре армии и три таких корпуса, одна из армий – танковая. На юге очень удачно получается, особенно, если подкрепить группу прорыва конным корпусом.

– У меня три армии и пока три корпуса, передают еще одну армию и три корпуса.

– А справа-слева никого, только противник. Тяжелый случай!

– Да, поэтому пока будем прикрываться морем.

– Я тоже левый фланг прикрываю морем, но справа у меня Тимошенко – все-таки взаимодействие. А Академию ты кончал?

– Нет, я войну начал лейтенантом. Когда был капитаном, то Климент Ефремович хотел меня расстрелять, в декабре 41-го, я тогда доложил в Москву, что наступление под Волховом не готово. Потом он меня пожалел, потому что я свои обязанности командира роты фронтовой разведки исполнял с двумя ранениями.

– Такое не забывают, эт точно! Ты из казаков будешь?

– Из служащих, я из Ленинграда.

– А я думал, что ты нашенский! Хватка похожа!

– Я из разведки, товарищ маршал.

– Хорошо сказал! За разведку! За наши глаза и уши!

Пьянка закончилась к утру. Я вернулся в гостиницу «Москва», немного поспал, но к 11:00 был в Генштабе. У Василевского была готова калька операции «Роса». С его помощником, генералом Антоновым, мы занимались расчетами потребных средств и логистикой, заодно узнал, где находятся обещанные кавкорпуса, и определились с УШК. Один из них сформирован в Сибири, два других воевали под Воронежем, находятся на пополнении в Орловской области. Василевский появился и сразу исчез, мы работали с Антоновым до вечера. Вроде закончили, никаких ценных указаний дополнительно не поступало. Было непонятно, что делать: ждать указивок или лететь к себе. Антонов тоже ничего сказать не мог. Василевский был в Кремле. Мы сходили в столовую, после этого я переместился в ГРУ и там занялся обработкой данных по противнику в районе Дании. Сведений было катастрофически мало.

– Вы продвинулись слишком быстро и слишком далеко. Ни Панфилов, ни я этими районами не занимались. Пока нам помочь вам нечем. Готовим переброску туда нашей агентуры, но быстро этого не сделать. В общем, вам придется решать эти вопросы на фронтовом уровне. Пока оставим вам 1-ю бригаду, – сказал генерал Ильичев.

В 20 часов раздался звонок Василевского, меня просили подъехать в Ставку. Взял дежурную машину, поднялся в приемную. Там был и нарком флота Кузнецов. На меня он внимания не обратил, разговаривая с худощавым подтянутым адмиралом. Через несколько минут нас всех пригласили в кабинет Сталина. Удивленно посмотрев на меня, адмиралы вошли к Сталину. Сталин поприветствовал всех вошедших. В кабинете находился Василевский.

– Товарищи адмиралы! Знакомьтесь: генерал-полковник Иволгин, командующий Северным фронтом.

Старший по возрасту из адмиралов просканировал меня взглядом и представился:

– Адмирал Гальдер, заместитель наркома флота по строительству и пополнению флота.

– Адмирал Кузнецов, нарком флота.

– Товарищи! Северный фронт готовится форсировать Датские проливы. Задача сложная, имеющая огромное военно-политическое значение. Мы уделяем ей особое внимание. Карельским фронтом потоплен крупнейший линкор Гитлера «Тирпиц», но остальным кораблям Германии удалось улизнуть из Норвегии. Наши союзники, как обычно, пропустили их. Генерал Иволгин считает, что они все находятся в балтийских портах. Нами разработана операция «Роса», и мы начинаем подготовку к ней. Генерал Иволгин! Доложите обстановку, познакомьте товарищей с планом операции.

Я разложил кальку «Росы» и рассказал о планах фронта.

– Что скажете, товарищи адмиралы, и чем наш Военно-морской флот может помочь Северному фронту? В каком состоянии находятся наши строящиеся и ремонтируемые корабли? Сколько сил и средств вы, товарищ нарком, сможете выделить для проведения этой операции? Слушаем вас!

– В первую очередь, товарищ Сталин, я бы хотел предоставить слово адмиралу Галлеру. Он отвечает за ремонт и восстановление кораблей флота. В октябре 42-го года вами была поставлена задача всеми средствами восстановить боеспособность флота.

– Хорошо, давайте послушаем адмирала Галлера.

– Товарищ Сталин! В ноябре 1942 года мы поставили в сухие доки оба линкора типа «Севастополь». Ремонт линкора «Марат» осуществляет фирма «Вяртсиля» в Хельсинки. Линкору «Марат», он теперь «Петропавловск», восстанавливается носовая часть. Используем носовую часть линкора «Михаил Фрунзе», его башни и его орудия. Одно орудие предоставили финны. Срок окончания работ – июнь этого года. «Октябрьская Революция» вышла из дока в Кронштадте в апреле, идет плановая модернизация вооружения: устанавливаются 37-мм автоматические установки 46-К и меняются 76-мм башни на башни Марк 21 с орудиями 127 мм. Крейсера «Киров», «Максим Горький» на ходу, модернизированы: установлены 37-мм автоматические установки 66-К. Тяжелый крейсер «Таллин» на ходу, вышел на ходовые испытания, но много недоделок. Нет гарантии того, что успеет к началу операции, но прилагаем все усилия для этого. У него самая сложная ситуация: вместо штатных башен 2 и 3 пришлось ставить имеющиеся МК-3-180 с независимой подвеской стволов. Англичане предоставили радиолокационные приборы управления стрельбой. Устанавливаем на всех башнях всех имеющихся кораблей. Оборудование поставлено по ленд-лизу. С выходом Северного фронта к проливам, союзники сняли ограничения по поставкам военно-морской техники. Поступают эсминцы типа «Флетчер», с последним конвоем пришло шестнадцать штук, два из них сейчас они проходят на Балтику Беломоро-Балтийским каналом. Если пройдут, то пойдут и остальные. Один из них встанет на замену вооружения: вместо одноствольных башен 127 мм будем устанавливать двухствольные Mark 31. Восемь экипажей подготовлено в Америке, в основном механики, электрики и акустики. На заводах в Ленинграде нами освоен выпуск унитарных 127-мм снарядов к этим универсальным пушкам. По собственным эсминцам: на Балтике сохранились и на ходу три бывших «лидера» и одиннадцать эсминцев различных проектов, от «Новика» до «7-бис». Но состояние ПВО и ПЛО на них неудовлетворительное. Могут действовать исключительно в составе эскадры. К сожалению, поставок по ленд-лизу тральщиков с неконтактными тралами сильно ограничено. Необходимое количество: не менее сорока кораблей. Имеем шестнадцать.

Сталин, видимо, сверял цифры со своими записями, потому что постоянно заглядывал в блокнот. Лицо у него было недовольное. Кузнецов видел это и хмурился. Галлер, наоборот, довольно свободно чувствовал себя. В заключение он сказал, на мой взгляд, ключевую фразу:

– Что успеем, то и соберем, товарищ Сталин. Как единственный адмирал, имеющий реальный опыт морских сражений, прошу назначить меня командующим эскадрой.

Сталин внимательно посмотрел на него, пыхтя трубкой.

– Лев Юлий Александр Филипп фон Галлер против Карла Дёница. В этом что-то есть, Лев Михайлович. Мы подумаем над этим.

– Хотелось бы обратить внимание комфронта на завоевание господства в воздухе, товарищ Сталин, – вставил адмирал Кузнецов. – Без этого мы просто утопим в проливах наши корабли.

– Вас и пригласили для этого, товарищ Кузнецов, чтобы заранее оговорить все этапы подготовки. Требуется провести согласованную операцию, а не повторять переход из Таллина в Ленинград по заминированным фарватерам и на две недели позже необходимого срока, – сказал Сталин, ткнув Кузнецова в старую ошибку. – Товарищ Галлер! Насколько укомплектованы экипажами вышеперечисленные корабли?

– Чуть более шестидесяти процентов, товарищ Сталин. Мы с сентября 1941 года держали на кораблях половину экипажа. Остальные воевали в морской пехоте. Есть необходимость вернуть их обратно.

– Хорошо, – ответил Сталин, сделав пометку в блокноте. – Тогда так и решим, товарищи. Вы, товарищ Галлер, принимаете командование эскадрой и лично отвечаете за ее комплектацию и боеспособность. Вы, товарищ Кузнецов, выезжаете на Северный фронт. Ваша задача: оценить на месте обстановку. Выбрать наиболее безопасные пути подхода, найти и согласовать со шведами места базирования, создать необходимые запасы для действий эскадры. Но прошу вас помнить, товарищи, что вы обеспечиваете Северный фронт, а не решаете отдельную задачу! Это ваша главная задача. Все, товарищи! Приступайте.

Мы вышли из кабинета. Кузнецов остановился в приемной:

– Давайте знакомиться! Меня зовут Николай Герасимович.

– Максим Петрович.

– Ну, а меня уже товарищ Сталин представил, но можно проще: Лев Михайлович.

– Максим Петрович, вы сколько еще пробудете в Москве? – спросил Кузнецов.

– Сейчас еду на аэродром.

– Где расположен штаб фронта?

– В Стокгольме, на аэродроме Бромме.

– Мне требуется два-три дня, и я прилечу к вам. До встречи!

– До свидания, товарищи адмиралы.

Я сел в Ленинграде и забрал с собой Женю и Сашеньку. Четыре часа до Стокгольма, и мы сели в Бромме. Принял доклад генерала Стельмаха, начальника штаба фронта, о том, что происходило в последние четверо суток. Главная новость: начали прибывать кавалерийские корпуса. На юге Швеции идут тяжелые воздушные бои. Немцы перебросили значительное количество авиации в Данию. Против двух наших воздушных армий семьсот истребителей плюс триста двадцать истребителей шведов, немцы выставили три авиакорпуса IV флота Рихтгофена. Задержка развертывания вызвана тем обстоятельством, что четвертый флот был снят с Восточного фронта, из полосы Южного и Юго-Западного фронтов. Я доложил об этом Сталину.

– Отлично, товарищ Иволгин. Это хорошее известие! Самолеты мы вам направим дополнительно. Нажимайте на союзников, пусть и они направят свои.

В составе обеих армий больше всего было американских и английских самолетов, несколько полков имели на вооружении новейшие Ла-5фн, но большая часть из них скорее соответствовала Ла-7 и Ла-9, чем привычным нам деревянным Ла-5. Уже год, как на полную мощность работал Волховский алюминиевый завод. Дюраля хватало и на истребители.

Соколов и Судец вызов приняли! И в первую очередь нанесли несколько мощных ударов по аэродромам немцев. Я требовал не обороняться, а наступать. Очень помогли американцы, совершившие пять массовых налетов на некогда тихую Данию. Переговоры с союзниками, которые кроме меня, вел и король Густав V, привели к тому, что шведская армия перевооружилась на «Мустанги» и «Спитфайры IХ». Семьдесят два «мустанга» серии С и Д поступили на вооружение 7-й и 17-й армий для восполнения потерь в «Киттихауках», которые не выдерживали столкновений с Ме-109G6 и использовались только как торпедоносцы. Второй театр военных действий был над островом Готланд, который пытались захватить немцы, чтобы использовать его в качестве непотопляемого авианосца. Немецкий флот появился в первую очередь там. Шведы давно готовились к обороне Готланда, поэтому появившиеся немецкие корабли встретила авиация и крупнокалиберная артиллерия. Прижатый Говоровым и Вершининым к земле 1-й воздушный флот немцев не смог выделить значительные средства для авиаподдержки Деница. Флот был вынужден отойти. С помощью английских «Спитфайров PR XI» было установлено их место базирования: Готенхафен, в генерал-губернаторстве. Англичане и американцы нанесли по порту мощный удар, но корабли вышли из порта и потерь не имели. Полтора месяца мы отражали удары Рихтгофена и наносили свои, в конце концов у него кончились бомбардировщики, и наступила передышка. За это время на фронт прибыло два кавалерийских и три ударно-штурмовых корпуса, три артиллерийских дивизии Резерва ВГК и морской крупнокалиберный дивизион Балтфлота в составе 11-й (356 мм), 7-й (305 мм), которую вернули финны, 12-й, 17-й, 18-й и 19-й (180 мм) батареями. Всем орудиям были подготовлены площадки для стрельбы в любом направлении и по три-четыре запасных позиции. Особое внимание уделили ПВО. Занимался этим в основном адмирал Кузнецов. Он приехал не через три дня, как обещал, а через две недели, вместе с первым орудием ТМ-1-14. Вместе с ним мы нанесли визит королю Густаву V, которого Сталин наградил орденом Победы. Такой же орден достался и мне. Кузнецов рассказал, что его не выпускали из Москвы из-за этих орденов. Номер первый у меня, номер второй у Густава, а номер три у самого Сталина.

Густав V принял нас в тронном зале. Опять последовала длительная церемония. После того как представили наркома флота Кузнецова, тот и зачитал указ Президиума Верховного Совета СССР. После вручения награды, наркому повесили орден Серафимов, такой же орден с цепью и лентой был передан Сталину. Вежливость королей! Я, как обычно, под статут ордена не подходил. Рылом не вышел, проще говоря.

Семнадцатого июля Балтийский флот в составе сорока восьми вымпелов прошел траверз Порккала-Удд и вышел в открытое море. В ночь на 18 июля первый ударно-штурмовой корпус начал погрузку на суда в шести портопунктах. Нас прикрывал шведский флот. Густав потребовал, чтобы в первой волне было три батальона королевской морской пехоты. Транспортов хватало, поэтому возражать я не стал. Надо отметить, что подготовка у морпехов Швеции была на высоте, хоть они и не были толком обстреляны. Лишними они не оказались. Ночью десантники высадились у Егерсборгского леса. Перед этим 1-й бригадой спецназ были захвачены две радиолокационные станции противника. Броненосец береговой обороны «Густав V» подавил три дота на берегу. Высадка прошла достаточно организованно и быстро. Я находился на ЗКП фронта в Ландскроне. Кузнецов был в Карлскроне, куда шел флот, принявший на борт шведских лоцманов. Вместе со мной на ЗКП находился Густав, Тернелль, присутствовал Хокон VII и его сын Александр. Официально Норвегия находилась в состоянии войны с Германией и формировала свои дивизии, но в бой они еще не вступали. Норвежское сопротивление, возглавляемое Компартией, предоставило две роты опытных бойцов-диверсантов, которые, после консультаций с Москвой, нам разрешили использовать, и они ушли в тыл к немцам на остров Зеландия. Оттуда шла качественная информация о действиях немецких войск. Кроме норвегов присутствовали генералы Эш, Сииласвуо и Хейнрикс – финский Добровольческий пехотный корпус продолжал воевать в составе нашего фронта. Комплектовался только добровольцами. От союзников был генерал Монтгомери, американцы прислали генерала Карла Спаатса, командующего авиацией США на острове. Первая бригада создала несколько пунктов наблюдения за противником, в местах вероятного появления немецкого флота.

Быстро и без потерь сломив сопротивление частей береговой обороны, корпус генерал-лейтенанта Трубачева вышел на опушку леса и начал зарываться в землю на левом фланге, готовить противотанковый рубеж. В Наеруме захвачены первые ценные языки. Василий Алексеевич сообщил, что здесь находится 5-я дивизия СС «Викинг», части 1-го корпуса СС и части 7-й армии вермахта. Больше всего эсэсовцев. Танки 1-го корпуса находятся в лесу у озера Эзрум, в тридцати километрах от места высадки, около четырехсот машин. Больше на острове войск нет. Всего восемь неполных дивизий, которые размазаны по опорным пунктам в противодесантной обороне. Кулак составляют только эсэсовские части, потрепанные еще в Швеции. Свежих войск нет, на полуострове Ютландия формируется еще одна моторизованная дивизия Нордланд. Подход дополнительных войск ожидается в течение месяца. Фон Рундштедт, скорее всего, имел точные данные о том, что англичане и американцы не прибыли в Швецию, и не был знаком с возможностями наших УШК. И я изменил ход операции. На возвращающиеся БДК началась погрузка второй очереди десанта: 3-й танковой армии и второго ударно-штурмового корпуса Соколовского. Спаатс тут же предложил нанести бомбовый удар по танковому корпусу.

– Нет надобности, генерал. Ваши бомбардировщики не приспособлены для ударов по танкам. Они понадобятся, когда обнаружим корабли противника. С рассветом ударят наши штурмовики.

В течение ночи провели три волны высадки, переправив полностью третью армию, 2-й УШК и две дивизии 7-го УШК. Превосходство в силах и средствах создано. На южном фланге войска дошли до озера Фуресо, а северный фланг пошел вперед, рассчитывая войти в соприкосновение с противником на марше. В отличие от СС наши штурмовые части хорошо обучены ночному бою. Немцев обработали ночники Судеца в момент формирования полковых колонн частей, поднятых по тревоге. И подсветили их ФОТАБами. Руденко ударил с ходу, разворотив несколько колонн с пехотой. В создавшейся неразберихе немцы смогли создать один узел сопротивления – в районе Грибсковского леса. А в Хиллероде начались уличные бои. Командовал немцами бригаденфюрер фон Шольц. Следует отметить, что местные жители, которым немцы резко ужесточили режим оккупации, в основном помогали нам, сказывалось и то обстоятельство, что высадка была смешанная: были шведские и финские войска. Но форты и артиллерийские батареи Хельсингора начали создавать огневую поддержку немецким войскам. С рассветом состоялся массовый бомбоштурмовой удар по позициям танкового корпуса немцев. Немцы начали отходить к Хельсинду, а Соколовский ворвался в Хельсингор. Упорное сопротивление оказывали крепость Миккельборг и форты в Ниве. Было много работы у штурмовых самоходных орудий. Но вся система обороны была построена во времена, когда у противника не было таких средств для штурма, и не была настроена на отражение фланговых и тыловых ударов. Ленинградские корпуса выполняли привычную для них работу, а войска 7-й немецкой армии опыта оборонительных боев не имели. Фон Шольц провел атаку на позиции 1-го корпуса со стороны Копенгагена, был отбит. Наша авиация висела над районом переправы и срывала попытки Рихтгофена помешать высадке частей фронта и шведской армии. К вечеру первого дня удалось создать трехкратное превосходство над немцами. Корабли противника пока не появились. Несколько раз звонили Кузнецов и Сталин. Ловушка пока не сработала. Рунштедт еще надеется, что его части смогут отразить удар и сбросить нас в море. Авиация ведет разведку, высокая активность только в районе Аархуса, куда немцы стягивают части 11-й дивизии СС. Соколов попытался нанести там удар, но неудачно. А вот Спаатс там отметился! Район порта превратился в развалины. Мы усилили давление в районе Хельсингора, к штурму подключился 7-й УШК и три дивизиона артиллерии особой мощности. К исходу второго дня город полностью наш. Сразу же начали протягивать туда две нитки бензопровода для танков и автомашин 3-й танковой армии. Густав Пятый, убедившись, что все идет хорошо, выехал в Стокгольм, туда же уехал и Хокон Седьмой. Мы же ночью начали перегруппировку, завершив ликвидацию войск на севере острова. Там мы вышли на берега Роскильдефьорда. К утру, проведя артподготовку, начали охватывать Копенгаген. В этот момент у меня на ЗКП появились два датчанина в военно-морской форме. Они представились: старшего зовут Кристиан Девятый, он – король Дании, а тот, который помладше – его сын принц Фредерик. Их сопровождали несколько человек, одного из них опознал начальник контрразведки фронта как генерал-майора Ханса Остера, одного из руководителей абвера, хотя он предъявил документы на другое имя. На мой вопрос: «Действительно ли вы являетесь генерал-майором Остером?», он ответил положительно.

– Я и мои люди освободили короля из-под домашнего ареста и захватили катер в порту Копенгаген, обеспечив его эвакуацию в Швецию. Остальные члены семьи короля переправлены нами в надежное место.

– Захвачены в заложники?

– Нет, господин генерал. Переданы в руки датского Сопротивления. Кроме того, мы сообщили о возможных арестах в составе групп сопротивления.

– В чем заключается ваша миссия?

– Я представляю немецкое антифашистское Сопротивление, состоящее в основном из военных. Наша задача: ликвидировать Адольфа Гитлера и закончить эту войну на приемлемых для всех условиях.

– Вы – генерал абвера.

– В отставке! Меня уволили три месяца назад. Но я занимаюсь этим вопросом более трех лет. Среди участников заговора весьма влиятельные люди в вермахте.

– Почему вы приехали именно сюда, а не остались в Германии?

– Вы генерал ГРУ и активно занимаетесь путями установления мира в Европе. Многие правители европейских стран активно сотрудничают с вами. Мы обсудили этот вопрос с руководством и пришли к мнению, что с вами необходимо установить контакт.

– Хорошо, генерал. Я сообщу в Москву об этом.

– Я не рекомендовал бы этого делать, господин генерал. Вальтер Шелленберг из РСХА регулярно получает информацию из вашего Генерального штаба. Источник мне не известен, но несколько копий его сообщений у меня с собой. Прошу вас передать эти документы только в Управление контрразведки СМЕРШ.

Я передал Остера вместе с бумагами генералу Котельникову, который его и опознал, и вышел из комнаты, где происходил допрос. Вернулся к датчанам. Те просят не разрушать город.

– Это колыбель европейской цивилизации, господин генерал! Там много местных жителей.

– И правительство Торвальда Стаунинга, который призывает всех взять в руки оружие и вышвырнуть нас с датской земли.

– Я могу обратиться к нации, если мне будет предоставлена возможность это сделать.

– Да, конечно, вам будет предоставлена эта возможность. Попросите местных жителей покинуть город, а мужчин взять в руки оружие и помогать нам. В этом случае разрушений будет намного меньше.

Эсэсовцы продолжали сопротивляться. Особенно упорные бои развернулись под Баллерупом, где бились за каждый дом и каждый подвал. Погода стояла солнечная, и благодаря этому обстоятельству немецкий флот у берегов Зеландии не появлялся. В условиях захваченного нами господства в воздухе, Дёниц не решился использовать корабли против нашего десанта. Однако британские «либерейторы» установили, что между Кольбергом и Бронхольмом установлена двойная завеса из подводных лодок. Вылеты туда противолодочной авиации стали регулярными. Была обнаружена база подводных лодок на острове Кристианс, и Соколов очень удачно накрыл там четыре лодки. Шведские и наши сторожевики активно включились в поиск подлодок противника, расчищая проход между Борнхольмом и Швецией. Сталин был недоволен мной и Кузнецовым, это чувствовалось по его тону, что мы пассивно используем флот, в отличие от шведов. Но спустя неделю ему пришлось изменить свое мнение. Всего пара немецких самолетов До-217 прорвалась к Мальме и поразили два шведских броненосца полуторатонными радиоуправляемыми бомбами. Оба корабля остались на плаву, но ремонт им предстоял серьезнейший. Мы еще усилили воздушное охранение района Карлскроне, перебросив туда две эскадрильи высотных «тандерболтов». Блокировав Копенгаген, наши части пошли на юг, уже почти не встречая сопротивления противника. Штурмовать пришлось только крепость в Калундборге, и долго сопротивлялась четырехбашенная батарея в Корсоре. Разведка установила, что на остров Лолланд перебрасывается свежая дивизия и немцы усиленно окапываются на острове Фальстер. Части 7-й армии немцев отошли туда и готовятся к обороне.

Мы продолжали давить очаги сопротивления на острове и готовиться к штурму Копенгагена. Обращение короля прозвучало, записываться в СС никто не спешил, впрочем, как и вступать в открытое столкновение с ним. Гитлер провозгласил Копенгаген «крепостью» и велел защищать его до последнего солдата. Я с ним согласился и оставил город в блокаде. Пополнив 1-й, 2-й и 7-й корпуса, высадил их на островах Ман, Фальстер и Лолланд.

Пятнадцатого августа 203-мм орудие 1-го ударно-штурмового корпуса сделало первый выстрел по территории Германии! Целью был паромный причал в Фемарне. Гитлер объявил о начале тотальной войны! И объявил мобилизацию всего населения Германии на строительство нового Балтийского вала. В отместку 1-я бригада захватила последний аэродром на острове Амагер, и туда же высадился 11-й «сибирский» ударно-штурмовой корпус.

– Что вы там возитесь с Копенгагеном? – это был первый вопрос нового представителя Ставки маршала Жукова. – И почему флот до сих пор не задействован? Что он прохлаждается вдали от фронта!

– У флота другая задача – не допустить работу немецкого флота, и он ее выполнил, товарищ Жуков. А город – берем. Каждую ночь забираем один-два квартала. Потери в войсках минимальные, мне город не мешает, я веду подготовку к вторжению на остров Фюн. Перебросили сюда крупнокалиберный дивизион.

– А почему дивизион не сделал ни одного выстрела?

– Как это не сделал? Работал по батареям противника в районе Хельсингора и по Миккельборгу. Он же подавил батарею в Корсоре. Так что используем его, но аккуратно.

– А они аккуратно у нас работали?

– Это не Германия, товарищ маршал, это – Дания. Меня просили не разрушать Копенгаген. Там, где требуется, я использую всю мощь корпусов, можете съездить в Хельсингборг и Хельсингор. А сейчас задача выполнена. Первая бригада спецназ занимается тем, что уничтожает продовольственные склады у немцев в городе. Еще немного, и всех голубей и ворон сожрут. Зачем гробить людей там, где голодом можно достигнуть большего?

– Сколько там немцев?

– Около трех дивизий, но сборная солянка из разных частей. Порт очень солидно укреплен и прикрыт четырьмя крепостями и восемью фортами. Три мы уже взяли.

– Мне приказано поторопить тебя.

– А почему Верховный сам мне этого не высказывает? Я же ему доложил план и ход операции. Мне он ничего не сказал. Кто просил меня поторопить?

– Главное политуправление!

– В таком случае, я действую по утвержденному Верховным Главнокомандующим плану. О самоуправстве ГПУ доложу непосредственно ему. Сносить тяжелой артиллерией город я не буду. Обещал королю Густаву и Кристиану и получил добро товарища Сталина действовать именно таким образом.

– Ну, как знаешь, генерал. Хочешь с ними поссориться – ссорься. Я их просьбу тебе передал. Отвечать будешь сам. Давай, рассказывай о делах предстоящих. Бог с ним, с Копенгагеном.

Мы подошли к карте, я показал расположение войск.

– Чем войска у тебя заняты?

– Готовим аэродромы: Голованов перебрасывает своих орлов сюда. Мы помогаем. Идет восполнение потерь в обеих армиях, подвозим боеприпасы. Забрались далеко, есть определенные сложности со снабжением. И начал перемещать сюда 14-ю армию из Норвегии.

– Сколько всего у тебя людей?

– Около 800 000, если флот не считать. Восемьсот пятьдесят танков плюс две шведские танковые дивизии, еще триста машин. Финский Добровольческий – 60 000, и два шведских корпуса 120 000. Что-то около миллиона штыков. Были значительные потери в авиации, но пополняемся быстро. Прибыла 113-я Краснознаменная Ленинградская ОБАД резерва Верховного Главнокомандования на Ту-2ДБ с 2М-82-фн, и у нас есть семьдесят два дальних истребителя. Так что начнем трепать немцам нервы. В двух воздушных армиях почти восемьсот бомбардировщиков. А у немцев здесь самолетов очень мало. И необходимо найти немецкие корабли. Они где-то рядом.

– Что делается для этого?

– Ведем разведку, как воздушную, так и радио, направили несколько групп агентурной разведки, но пока неудачно. Две группы на связь не вышли. Гестапо у немцев хорошо работает. Такую же работу выполняют шведы, но и там результатов пока нет. Меня беспокоит тот факт, что Рундштедт не перебрасывает войска на север. Мы говорили с Монтгомери о том, что если фон Рундштедт снимет дивизии с южного участка, то они начнут высадку.

– А почему ты решил взять еще один остров, а не высаживаешься в Германии? Ведь можешь!

– Нет, не могу. Нет прикрытия флотского. Скрытно не накопить БДК. На той стороне Бельта немцы, у них локаторы, как только обнаружат БДК, вызовут флот. Поэтому и стоит задача взять остров Фюн. Тогда можно будет скрытно накопить десантные средства или высаживаться на Ютландский полуостров.

– Ты же хотел, чтобы туда союзники высадились.

– Хотел, но это не входит в их планы. Во всяком случае, их командующий не видит себя в Дании. Темнят, как обычно. Когда здесь были начальники штабов, то разговор был другим. Все понимают, что это мягкое подбрюшье, но Хоум-флит они в проливы совать не хотят. А так мы их вынудим пройти проливами в Балтику.

– Да не пойдут они. Это им совсем не нужно. Сам понимаешь. Все это выгодно нам. Вон, 4-й флот немцы сюда перебросили, так Буденный и Тимошенко сразу зашевелились, вышли на границу с Румынией. Ладно, уговорил, пойдем вправо. А что с флотом?

– Пусть пока стоит, прикрывает мне левый фланг, он у меня открыт.

– Да, справа – слева никого! Не позавидуешь!

Он прошел к ВЧ и доложил Верховному, что прибыл, просмотрел планирование, собирается проинспектировать войска. Войска фронта проводят операции согласно планам, замечаний нет.

Плохо, когда политическая необходимость начинает преобладать над военной целесообразностью! Новую авиадивизию в категорической форме приказали послать на Берлин. За проведением операции следил сам. Несколько раз звонил и настойчиво говорил о том, что это даст необходимый политический эффект. От нас до Берлина, в общем, недалеко, чуть больше 350 километров. Рассчитали так, чтобы утром, с рассветом, отбомбиться. Но у нас всего сто «тушек», в масштабе гигантского города с мощной ПВО это был булавочный укол. Меня больше интересовал Бремен, Росток и Киль, но попытка уговорить Сталина успеха не имела. Дивизия нанесла дневной бомбовый удар по Берлину в районе рейхсканцелярии тонными бомбами. Расстояние небольшое, поэтому все бомбардировщики шли с трехтонной нагрузкой. Американцы были единственными, кто поздравил Сталина с этим налетом, а мы недосчитались пятнадцати машин. Гораздо эффективнее действовали морские летчики 56-й дивизии Балтфлота. На своих Бостонах с «Гнейсами» они активно искали немецкие корабли, и в один из вылетов обнаружили место стоянки крупного военного корабля. Он стоял накрытый сетями в Ивендорфе. Мы сразу же послали туда большое количество пикировщиков, прикрыв их истребителями. К моменту подлета группы, корабля на месте уже не было, но Б-20 обнаружили его на переходе в Херенинзель. Сброшенные торпеды не сработали: мала глубина, бомб крупного калибра было мало, но несколько Пе-2 сумели попасть пятисотками по корме. Корабль рыскнул и сел на мель – 250-кг бомбы не пробивали палубу, но своими разрывами вывели из строя орудия ПВО линкора. Моряки определили его как «Шарнхорст». Наконец, две двухтонные бомбы с Ту-2 пробили палубу, и на корабле начался сильный пожар, который закончился довольно сильным взрывом. Мы потеряли одиннадцать самолетов, и в первом налете моряки потеряли шесть Б-20. С ликвидацией «Шарнхорста» можно было отказываться от высадки в Фюн. Флот вышел из Карлскроне, мы перебросили БДК в бухту Нюстед и начали погрузку десанта. В час ночи 6 сентября под прикрытием более шестидесяти кораблей десант пошел к немецкому берегу в район Кюлунгсборна и Варнемюнде. Там в лесополосах уже находились 5-я и восьмая роты 1-й бригады, которые обеспечивали высадку.

Высадка прошла не совсем гладко: потеряли пять БДК на минах в районе пляжа у Ортсамта. Но она состоялась, а на Варнемюнде обрушился с кораблей ураган снарядов с надписью: «За Ленинград». Я с удовольствием слушал комменты по радио, которыми два «самых стреляющих в мире» линкора сопровождали каждый залп своих двадцати четырех двенадцатидюймовых орудий:

«Адольф! Это тебе за Ваську!»

«Это за Кронштадт!»

«Осколочно-фугасным! За Ленинград!»

«Это от шестой дивизии морской пехоты! За Рамбов!»

«Это за 23 сентября! Кушай, сволочь!»

БЧ-2 оттягивались! Шутка ли, бьют по логову врага! К концу артподготовки корпуса вышли на исходные и ворвались в город. Бои на восточном берегу были ожесточенными, но с малыми потерями: там, кроме моряков, никого не было, а на западном берегу пришлось буквально проламываться. У противника много подготовленных огневых точек, и опытные солдаты. Но 152-мм и 203-мм в городе на прямой наводке творят чудеса! Отлично проявили себя и новые самоходки Су-76 М. Маленькие и верткие, они проскальзывали везде и поддерживали штурмовиков, совершенно не отставая от них. Через шесть дней боев пришло известие о том, что Рундштедт снял две дивизии 20-й армии и начал передислокацию их на север. Монтгомери молчал, пока эшелоны с немецкими войсками не достигли Лилля. После этого он объявил Дэй «Ди». Высаживались они в 450 км от нас, нехорошие редиски! Под Дьеппом. Нет чтобы поближе, но что делается, то и делается. Сразу после этого я ограничил продвижение 2-го корпуса на восточном берегу Варнова, удовлетворившись тем, что вся инфраструктура военного порта была ликвидирована, запасы мин, снарядов и пороха подорваны. И направил его в район Митте, где находились основные мосты Ростока. Захватив мосты, которые оказались не заминированными вообще, второй корпус соединился с первым. На севере Ростока захватили завод «Мариене», который являлся центральным (муттерверке) сборочным заводом компании Heinkel Flugzeugwerke и серийно выпускал бомбардировщики Heinkel He 111, дальний бомбардировщик Heinkel He 177, ночной бомбардировщик Heinkel He 219 Uhu, комплектующие для ракет «ФАУ», опытные образцы новейшей авиационной техники, разрабатываемой под руководством Хейнкеля. В лагерях под городом освободили более трех тысяч наших военнопленных и угнанных в Германию рабочих Харьковского авиазавода. Флот усиленно чистил фарватер в Варнемюнде, а я начал расширять плацдарм вправо, в направлении Висмара. Пятнадцатый танковый корпус генерала Филиппа Рудкина перерезал в двух местах самый северный автобан 20.

На четырнадцатый день боев флот вошел в бухту Варнен. Глубокой обороны гитлеровцы не имели. Войск было явно недостаточно для отражения атаки: 7-я армия была разбита, двадцатая находилась во Франции, а остальные были на Восточном фронте. Подмывало бросить войска вперед на 200 км. Там находился Берлин. Три часа на танках по автобану – национальный вид спорта СССР. Первая бригада уже побывала там: идет раздача оружия населению, собирают фольксштурм, совсем как у нас в Ленинграде в сорок первом. Стягивают орудия ПВО на северную окраину. Орудий много, так что марш на танках отменяется. В городе создают баррикады, готовятся к штурму. Разворошили мы осиное гнездо. Из Баварии прибыло два эшелона с танками. Часть из них французские, часть новенькие чешские Pz-IV, длинностволы. Мы пока действуем быстрыми короткими выпадами в различных направлениях, создавая незабериху и шум в разных местах. Подошедший танкер с топливом снял режим экономии топлива. Успели. Но флотские докладывают, что в море вышло более десятка подводных лодок. Надо быстрее захватывать Фемарн. Часть БДК у нас приспособлены под транспортировку горючего, но береженого, и бог бережет. Танковый десант «посетил» гигантский аэродром в Лааге, стало много спокойнее: лучшее ПВО – это танки на аэродромах противника. Всеми своими действиями демонстрируем, что наступать будем на Берлин, но 2-й Ударной поставлена задача разворачиваться вправо, на Висмар и Любек. Четырнадцатая армия сменила части 7-й под Копенгагеном, войска седьмой начали перемещаться к Нюйстеду, к переправе.

У союзников дела идут, в общем, неплохо! Удалось захватить плацдарм и полное господство в воздухе. У них что-то около восьми тысяч самолетов. Так что пока погода летная – они на коне! Выбросили не очень удачно воздушный десант, две дивизии. Теперь пытаются собрать их в кучку. Морской десант пробил чахлую оборону немцев, и они пытаются расширить плацдарм. Прислали своих наблюдателей. Ими стали генералы Александер, Бредли и Катру. Они дважды «отважно» побывали на земле Германии, остальное время отирались в штабе фронта в Нюкебинге. Впрочем, должность у них такая. Самым полезным был один из помощников Бредли: генерал-лейтенант авиации Арнольд. В отличие от остальных, он не устраивал «инспекционные поездки на фронт», а неотлучно находился на КП авиации фронта. Перебросил в Данию несколько самолетов разведчиков, согласовывал с нашими летунами удары по противнику и очень удивлялся нашей тактике: вместо ковровых бомбардировок – точечные удары. Много времени он проводил в полках АДД, которые перебазировались в Данию и Швецию еще летом и активно работали по ночам.

Гитлер, испытывая огромные потребности в живой силе, начал эвакуацию своих войск из Крыма и Югославии. Это привело только к тому, что Румыния перешла на сторону Объединенных Наций и начала боевые действия против немцев. И открыла фронт войскам Малиновского. Болгария не стала сражаться с СССР, поэтому дивизии из Крыма были утоплены в Черном море. Наконец, стало известно от англичан, что Гитлер решил оставить Югославию и Грецию и начал переброску на север группы армий «Е» и «F» и войска второй танковой армии генерала Рандулича. Командует группой армий генерал-фельдмаршал фон Вайкс. Сталин основное внимание уделил именно югу! Войскам Малиновского и Тимошенко было приказано не отрываться от противника, не дать тому уйти в Германию. Тито и его босая армия двинулись вслед за отходящими немцами. Четыре наших воздушных армии и 8-я американская начали активно работать по путям сообщения между севером и югом. Освобождение южной Европы шло невиданными темпами. В итоге лишь часть группы армий попала в Германию, остальные были вынуждены уйти на север Италии, в том числе и часть 2-й танковой армии осталась там, усилив войска Кессельринга.

Мы взяли Любек, второй крупный город в Германии, причем впервые за время операции комендант Любека сдал город! У него был только охранный батальон и полк ПВО! Мы расширяли плацдарм довольно приличными темпами, часть авиации уже перелетела на аэродромы в Германии. Фольксштурм воевать не сильно умел: очень мало автоматического оружия, слаба противотанковая оборона. Шведы высадились на острове Фюн, форсировав большой Бельт, и довольно быстро его освобождали. Наконец, 20 сентября мы вошли в соприкосновение с 11-й дивизией СС, которая вышла из Дании, и была укомплектована на половину датчанами. Первый серьезный противник на территории Германии. Но, подгоняемый Гитлером, оберштурмбанфюрер Крюгель, командир 24-го панцергренадерского полка «Даннмарк», попытался устроить встречный бой с танкистами Рыбалко и первого УШК у небольшого городка Курау. Он торопился защищать уже павший Любек. Колонна в двести танков была обнаружена с воздуха и хорошо обработана «Илами». Рыбалко и Трубачев немедленно извещены об обнаружении колонны танков противника. Их колонны развернулись и продолжали наступать уже строем фронт. Немцы своевременно и организованно развернулись. Вояки старые! Дрались у нас на юге. В момент развертывания над полем вновь появляются «Илы» и атакуют танки с фланга, засыпая их кумулятивными бомбами. А САУ корпуса с расстояния в 5 км начинают работать по орудиям ПВО противника, бронемашинам и артиллерийским установкам. Тем не менее часть танков и мотопехота противника идет в атаку, так как полностью не видит, что перед ними уже развернутые позиции УШК и 15-го танкового корпуса, так как наши танки остановились за небольшими, но плотными зарослями кустарника. Выделив наиболее опасную группу «Тигров» как отдельную цель для тяжелой артиллерии и сманеврировав самоходками вправо, Рудкин дал команду «к бою вперед». Тяжелые ИСы и САУ-152 двинулись навстречу немцам. Громкие и звонкие выстрелы «Бэшек» срывали башни «Пантер» еще тогда, когда немцы и стрелять не могли. Немцы прибавили ход и оторвались от своей пехоты. В этот момент штурмовики нанесли третий удар по танкам. Этого удара немцы не выдержали, так как группа «Тигров» уже горела, а у нас было всего три подбитых машины с разбитыми гусеницами. Немцы остановились, и уцелевшие машины начали пятиться к своей пехоте. Наши остановились и, как на полигоне, расстреливали отходящих немцев. Доработанные шведами прицелы на наших танках были не хуже немецких, а орудия мощнее и дальнобойнее. Потеряв за два часа боя почти все танки, под постоянными атаками с воздуха, немцы отходили к Арентсбеку. Оттуда, прикрываясь домами, из засад они еще что-то могли сделать, а в чистом поле все преимущества были у нас. Плюс, по приказу по фронту, мы не устраивали разрушений в немецких городках, если не было сопротивления, но в случае если кто-то открывал огонь, тогда пощады не было. Германия – страна маленькая! Слух об этой нашей особенности быстро распространился. После потери 24-го панцергренадерского, 11-й дивизии СС ничего не оставалось, кроме как остаться в Киле. А седьмая армия начала высадку в Фемарне и на полуострове Вагриен. Ее целью был Гамбург. Шведы и финны переправились Ютландский полуостров и, практически не встречая сопротивления, растекались по нему под восторженные крики датчан. Эсэсовская 11-я дивизия ушла оттуда, местные войска, сохранившиеся даже при оккупации, поддержали короля Кристиана IX и переходили на сторону наших войск. Пятому УШК тоже доставались цветы и поцелуи датчанок. Он устремился к Килю с северо-запада.

Второй этап операции близился к завершению: мы прикрыли правый фланг морем, и как только соединились войска под Килем, Жуков немедленно сообщил об этом Сталину. Однако развалины Киля активно сопротивлялись, брали мы их почти неделю! Очень много дотов с невероятно толстыми стенами. Даже 203-мм орудие не всегда сразу пробивала этих уродцев. Но основной контингент гарнизона – моряки и зенитчики. Эсэсовцы отошли в Гамбург, на переформирование. Они умело выскочили из почти захлопнувшегося кольца. Матерые товарищи.

Наконец у нас появились представители еще пяти армий. После ликвидации 2-го Украинского фронта, все его пять армий были направлены к нам. Они еще очень далеко, но требуется подготовить для них все, чтобы они сразу включились в боевую работу. Сейчас фронт растянулся почти на двести километров, и только нехватка войск у Гитлера позволяет нам пока успешно действовать. Сталин не забывает о нашем самом далеком фронте. Он не потребовал от нас невозможного – пойти и взять Берлин. С пониманием отнесся к тому, что необходимо прикрыть фланги и не вытягиваться стрелами вперед, чтобы не подрезали. Жуков сначала немного хмыкал – до того, как я сказал ему, что те же кавкорпуса ехали сюда два месяца. Пополнение идет медленно, поэтому людей необходимо беречь, технику тоже. А вот снарядов и патронов не жалеем! Я не мог ему сказать, что так мы действовали в Афганистане. Здесь же те же кавкорпуса мы использовали для разведки и создания впечатления у противника, что мы везде. В отдельные дни наша разведка добегала до Магдебурга и Ганновера, 1-я бригада устраивала диверсии на железных дорогах, минные ловушки на автобанах.

И вот 25 сентября из Москвы прибыл Ильичев.

– Здравствуйте, Максим Петрович. Есть данные, что через три дня на дороге между Алленштейном и Рустенбергом пройдет поезд с Гитлером.

Я начал откручивать ордена с гимнастерки.

– Костя! Лешак! Готовь оружие! Идем на выход!

– Максим Петрович! Вы же комфронта! – изумленно сказал Ильичев.

– Бывших разведчиков не бывает. Я – генерал ГРУ! Брать будем на плотине Эльблонского канала, высадка и подбор у Островина, запасная площадка Томазина. Он мне живым нужен, поэтому пойду сам.

– У вас все готово? Откуда знаете?

– Ну, вы же сказали вести разведку фронтовыми методами! Не было только даты, когда проедет. Место подобрано давно, третья рота там все уже подготовила. Овечкин туда ходил. Данные по длине поезда, охране, месте нахождения вагонов Гитлера, уровень бронирования – все известно. Требуется только установить, какой стороной пойдет. Вагон может быть пятым или четвертым – в зависимости от направления движения. Группа наблюдения у нас в Берлине есть.

– Это не совпадает с планом, разработанным в Москве. Требуется его согласовать. Это всего в семи километрах от Оструды, а там довольно сильный гарнизон. Нами предлагается другое место для засады: у села Натерки, с отходом в Мозырские леса.

– В Алленштейне у немцев аэродром. Там весь лес выкорчуют, и не дадут его вывезти, плюс бригаду сложно скрытно высадить, плюс фронт ближе, могут быстро перебросить хоть дивизию. И еще. В остальных местах сложно завалить все вагоны: насыпи низкие, а на плотине – высокие.

Вызвали Сашку, проработали оба варианта, затем я связался с Верховным. Утвердили мой вариант, так как в нем предусматривалась быстрая эвакуация пленников. Сталин сказал:

– Мы надеемся, что все пройдет, как задумано, товарищ Петров. Но зная вас, я категорически запрещаю вам отлучаться с фронта! Наверняка уже собрались!

– Да, товарищ Сталин, считаю, что руководить операцией должен человек не ниже уровня командующего фронтом. Предстоит принять капитуляцию Верховного командования Германии и вермахта.

– Вот и руководите! Из командного пункта фронта. Категорически запрещаю лично участвовать в операции. Вам все понятно?

– Так точно.

– Кто будет командовать – решайте сами, дайте мне товарища Константинова. – И он повторил свое приказание ему. Все, повязали! Скрутили «Иволгу»!

Мы построили бригаду. Вот они, мои братишки! Слушают боевой приказ: взять живьем Адольфа Гитлера и его свору. Распределены роли и средства. Выступили Жуков и Куприянов. Вадим Коршунов назначен командиром операции, группой захвата командует Овечкин. Общее руководство возложено на меня.

– По машинам!

Бригада убыла на аэродром. В три сорок комбриг генерал-майор Дьяконов доложил, что Коршунов высадился на обеих площадках. Высадка прошла чисто. Самолеты вернулись без потерь. Просчитали время подлета, летчики доложили: площадки пригодны не только для транспортников, но и для истребителей. Утром, в 10:50, Ильичев получил сигнал, что Гитлер выехал из Берлина. Наши наблюдатели отчитались, что спецпоезд проследовал, спецвагонов – четыре. Первый спецвагон идет четвертым. Это требовалось для распредения очередности подрывов так, чтобы уложить весь поезд направо. И не возиться с охраной поезда. Прошли контрольные сеансы, от бригады раздался щелчок-подтверждение. Весь день провел на КП, слушая радиостанции, рядом сидел Жуков. Тоже нервничает, в сердцах бросает:

– Все-таки на фронте легче! Никаких нервов не хватает! – и пошел разносить кого-то по радио, заодно отчитал начштаба фронта генерала Дмитрия Николаевича Гусева за какую-то помарку на карте. Оттянулся!

Вошел Ильичев:

– Максим Петрович! Поезд прошел Бромберг! Я сообщил об этом Коршунову.

– Отлично! Таким темпом будет на месте около двадцати трех часов. Идут с таким расчетом, чтобы прибыть на место ночью.

Скорость движения у поезда получалась чуть больше 35 км в час.

– Почему он так медленно едет? – спросил подошедший Жуков.

– Кто его знает! – ответил Ильичев. – Может быть, устраивает какие-нибудь митинги, хотя вряд ли. Максим Петрович, смогут твои положить поезд на таком маленьком ходу?

– На плотине – да, в других местах нет. – Я взглянул на часы: еще четыре часа тридцать минут ждать! Пойду поем, всегда есть хочется, когда нервничаю.

Плотину с южной и северной стороны охраняло четыре дота и восемь бронеколпаков. Охрана – фольксштурм из железнодорожных войск. Старые, но очень бдительные солдаты. Но охрана стояла метрах в двухстах от будущего места диверсии и охраняла довольно длинный туннель, через который проходили суда по каналу. Сама плотина оставалась неохраняемой. Это и позволило Сашке заложить заряды там почти за две недели. Но сейчас предстояло убрать охрану, для того чтобы иметь возможность отходить в любую сторону на юго-восток. Ребята подготовили «химоту» для этого, часовых и «лучших друзей разведчика» предстояло снять непосредственно перед самым проходом поезда. Контрольные группы находились на местах и должны были передавать время прохода поезда через них. Наибольшую опасность представляли казармы Андерса – крестообразное здание, где располагалось до роты солдат железнодорожных войск. Они находились на южной стороне и могли помешать отходу, поэтому бригада заняла позиции на окраине леса и взяла в полукольцо казарму.

В 22:10 получили сигнал о проходе поезда через Илаву и подняли самолеты в сторону двух посадочных площадок.

В 22:45 поезд подошел к станции Остероде, сделал короткую остановку, послав вперед паровоз с тремя платформами, загруженными мешками с песком и с установленными орудиями на них. Сразу после его прохода бригада начала операцию по снятию часовых и собак. Состав дошел до разъезда Бисал, после этого тронулся поезд Гитлера.

Поезд приближался, слабенько подсвечивая себе дорогу. Последний поворот, головная платформа поровнялась с дотом, и прозвучал длинный раскатистый взрыв тридцати восьми зарядов. Поезд, под которым осело полотно дороги, свалился набок. Одновременно начался штурм поезда и казарм. По вагонам охраны ударили крупнокалиберные пулеметы и тяжелые снайперские винтовки. Группа захвата через окна, разбитые выстрелом из ПТРС в упор, влетела во все четыре спецвагона, контуженная охрана практически не оказывала сопротивления! Гитлер оказался прижат собственными вещами, у него сильно повреждена правая рука, адъютант Гитлера генерал-лейтенант Шмундт сильно порезался стеклом. Их извлекли из вагона первыми. В остальных купе этого вагона была только охрана. Трое или четверо попытались открыть огонь из шмайсеров, но были убиты на месте. В трех остальных вагонах были Геринг, Гиммлер, Борман и Геббельс. Геббельсу не повезло. Он сломал шею и скончался на месте. Остальных взяли на плащ-палатки и начали отходить к первой площадке, затем разделились: двоих направили на вторую площадку, а Гитлера и Геринга на первую. На всю операцию ушло всего двенадцать минут тридцать секунд.

Поезд охраны, который шел впереди, назад пойти не смог: стрелку подорвали одновременно с подрывом основного поезда, кроме того, был взорван небольшой мост на окраине Остероде. Через пятнадцать минут два транспортных самолета оторвались от земли, увозя фюрера Германии и его преемника в Нюкебинг, в штаб Северного фронта. Еще через тридцать минут бригада начала эвакуацию с первой площадки, а через три часа со второй. Общие потери составили сорок пять человек, из них пятнадцать в сбитом зенитками самолете.

Самолеты с пленными прошли побережье, там им изменили маршрут, направив в Карлскроне, мы с Жуковым тоже вылетели туда. Там же находился нарком Кузнецов. А у меня в штабе сидели союзники, которым еще рановато знать об изменениях в Германии. Приземлившись на авиабазе Роннеби, мы встретились с Кузнецовым, и минут через пятнадцать в воздухе послышался гул моторов С-47. А на земле прогревали моторы два Б-20 56-й дивизии Балтфлота и свора истребителей. Из первого борта выпрыгнул Сашка Овечкин, он помог сойти на землю Гитлеру, у которого правая рука была примотана к корпусу. Адольфа положили на носилки, и при свете фар врачи стали накладывать ему гипс. Сашка обратился к Жукову и спросил разрешения обратиться ко мне, доложил о выполнении задания.

– Кто взял Адольфа?

– Старший сержант Федоскин и ефрейтор Котенко. Адольф ладно! Геринга через окно вытащить было значительно сложнее! Только Корней и Иващенко справились, а снизу его еще двое подталкивало.

– А где Геринг?

– На другом борту, сейчас сядут.

Там старшим был старший лейтенант Корней, громадный мускулистый парень с грубым лицом скандинавского типа. Он доложил о прибытии. Там же на борту кроме Геринга был адъютант Гитлера, которому тоже требовалась медицинская помощь. Его осмотрели и перевезли на линкор «Петропавловск»: требовалось удалить осколки стекла. В «подвалы Лубянки» он попадет позже.

– Георгий Константинович! Вам лететь! Мне приказано с фронта ни ногой.

– Черт! На бомбардировщике? Всю душу вымотает!

– Зато в какой компании! Николай Герасимович, скоро прибудут еще борта с пленными, если улечу раньше, то проследите за их отправкой, пожалуйста!

– Договорились, Максим Петрович! Поздравляю! Отлично сработано! Как вам так это удалось?

– «Крот» немецкий сработал. А остальное – дело техники!

Врачи закончили возиться с Гитлером и помогли ему подняться. Его подвели к нам. Он молчал.

– Как вы себя чувствуете, рейхсканцлер? – спросил я.

– Отвратительно! Меня предали! Кто вы?

– Я – нарком Военно-морского флота СССР адмирал флота Кузнецов, это – маршал Жуков, представитель Ставки Верховного Главнокомандования на Северном фронте, а это – командующий Северным фронтом генерал-полковник Иволгин, войска которого вас и захватили, – представил всех Кузнецов.

– Что со мной будет?

– Сейчас вас отправят в Москву. Вы нарушили международный договор, действовавший между нашими странами, нарушили законы ведения войны: напали на нас без объявления войны, отдавали приказы, нарушавшие Женевские соглашения. Вашу участь будет решать суд. Прошу следовать на борт.

Геринг, которого тоже подвели к нам, все слышал и понуро пошел в сторону самолетов. Расспросив Сашку, все ли достали из вагонов и где бумаги, подошел к самолетам и поблагодарил летчиков.

– Заправляйтесь, и в Москву, через Ленинград. Саша! Выдели людей для охраны и сопровождения документов. Кляп изо рта Гиммлера не вынимать! У него может быть ампула с ядом. Он – истерик.

Попрощавшись со всеми, пошел к своему самолету, проводив глазами взлетевший борт с Гитлером и Жуковым на борту. Гитлеры приходят и уходят, а воевать все равно надо!

Утро началось необычно: в положенный час не заработала Deutscher Rundfunk, выпуска новостей в шесть утра не было. Самолеты 1-й бригады приземлились, вышел на связь Вадим Коршунов, я приказал ему прибыть на КП фронта и доложить о ходе операции. ВЧ молчит, что происходит в Москве – непонятно. Англичане передают об упорных боях в районе Дьеппа, у нас идут бои в районе Гамбурга: заняли Вандсбек и вышли к Эльбе в районе Бланкенезе.

В 10:0 °Cовинформбюро передало сообщение, что в результате специальной войсковой операции войсками Северного фронта под командованием генерал-полковника Иволгина захвачено руководство Третьего рейха, которое переправлено в Москву. В числе пленных рейхсканцлер Германии Адольф Гитлер, рейхсмаршал Герман Геринг, рейхфюрер СС Генрих Гиммлер, рейхсминистр и личный секретарь рейхсканцлера Мартин Борман, более сорока пяти высокопоставленных генералов и адмиралов вермахта, кригсмарине и ваффен СС, составляющих Ставку Гитлера. Рейхсканцлер и главнокомандующий германской армии Гитлер капитулировал сегодня, 28 сентября 1943 года, в Москве, в 11:00 по московскому времени, в здании Ставки Верховного Главнокомандующего маршала Сталина, и в присутствии президента Финляндии, королей Швеции, Дании и Норвегии подписал акт о капитуляции Германии перед СССР. Великая Отечественная война, которую вел советский народ, победоносно завершена!

Почти по Дюма: «Двадцать лет спустя». В сентябре 1963 года в Ленинграде, в новом здании штаба Ленинградского военного округа, возле Финляндского вокзала, среди многочисленных писем я обнаружил письмо из Свято-Успенского Псково-Печерского мужского монастыря, подписанное иегуменом Алипием. Иегумен сообщал, что на мое имя у него есть святое письмо, что-то вроде завещания. Просил подъехать. Я собирался в Минск на учения, поэтому заехал по этому странному делу.

В Печорах довольно быстро меня пропустили во внутренний двор. После этого провели в келью с густым запахом воска, где в черном клобуке сидел монах и читал. Он протянул руку и представился:

– Иегумен Алипий, настоятель этого монастыря.

– Генерал Иволгин, командующий Ленинградским военным округом. Вы написали мне это письмо.

– Да! Я писал это письмо. С вами хочет встретиться отшельник Варсонофий. Он просил меня передать вам вот это, – он протянул мне «Иволгу». – И просил, чтобы вы приехали. Единственное «но»: отец Варсонофий девятнадцать лет назад дал обет молчания. Мы с ним общаемся с помощью записок. Но он неизлечимо болен и умирает. Прошу заранее меня извинить, но не выполнить его просьбу я не мог. И еще, он живет не в монастыре, а на мызе Нетсайя, это в семнадцати километрах отсюда.

– Этот значок, «Иволга», знак отдельной разведроты Ленинградского фронта, которой я командовал. Показывайте вашего отшельника.

Мы долго ехали по лесной дороге, наконец, остановились возле небольшой скалы, с щелью у подножия.

– Он живет здесь.

Я вошел в абсолютно темное убежище отшельника и зажег электрический фонарь. В нос ударило какими-то неприятными запахами. В одном из углов обнаружил топчан с тряпками, на нем какое-то тело.

– Максим? Ты пришел? – послышался донельзя знакомый голос.

– Повернись!

На меня уставился бородатый седой мужик, который попытался встать, но не сумел. Я ему помог. Прикрыл ладонью ему бороду. Боже мой! Подполковник Овечкин! Сашка! Дважды Герой Советского Союза. Легендарный разведчик. Пропал без вести в 1944 году в Эстонии, после того как убили его жену, точнее, распяли вместе с сыном и неродившейся дочерью под Пярну.

– Сашка!

– Я, Максим, я. Прости, что позвал, но я умираю: рак. А осталось два стервеца, которые убили Хуун, Максимку и дочку. Вот их координаты. Живут в Парагвае. Мне не дотянуться, а ты сможешь. Остальных я сжег, – и он, ногой, выдвинул из-под топчана ротный огнемёт. – Все остальные – вот в этом списке. Живых нет.

– Ты – «Огненный монах»? – спросил я, вспомнив историю борьбы с «лесными братьями».

– Да, Максим. За это меня и карают. Иди! Мне тяжело говорить. Обо мне не беспокойся! Я свое отмолил.

Дробь! Не наблюдать!

Ночная зимняя губа парила. На мелководье собирались «блины», которые обступали легкий корпус К-21, шуршали, продвигаясь в корму, пока портовый буксир выводил лодку из Оленьей губы. Она только что прибыла на Северный флот, и это был ее третий поход в составе флота. Собственно, это еще не был «флот» в привычном понимании этого вопроса. Несколько кораблей и несколько подводных лодок легли в основу будущего мощнейшего флота СССР. Наконец, буксирный конец отдан, застучали 9ДКР всеми восемью тысячами лошадей, выхлоп которых вспенивал воду с обоих бортов. Лодка уходила в сторону Печенги, которая носила сейчас название Петсамо и принадлежала Финляндии. А сейчас там были немцы.

Лодка была новая: года не прошло, как она была принята в состав Балтийского флота. Таким же холодным февральским днем 41-го года у флотского экипажа на улице Карла Маркса, между Итальянским прудом и каналом Амазонка, был построен экипаж: 40 человек из 67 членов экипажа. Командир, капитан-лейтенант Жуков, доложил командиру бригады контр-адмиралу Заостровцеву, что личный состав подводной лодки К-21 построен. Адмирал зачитал приказ о зачислении корабля в учебную бригаду подводных лодок Краснознаменного Балтийского флота. Краснофлотцы прокричали «ура». Время ввода лодки в строй не самое удачное: Маркизова Лужа во льдах до самого Таллина. Так что застынет она у причала до самого мая, подключенная к паропроводу, линии электропередач, водопроводу и прочим «земным» радостям… Больше всего проблем было с «дедом»: он с «гражданки», заканчивал «корабелку» и курсы комсостава. На флоте не служил, знаний хватало, а вот навыков не было. Флот рос быстро, людей катастрофически не хватало. Приближалась война: одна только что закончилась, вторая надвигалась. Все понимали, что войны с Германией не избежать. Пол-Европы уже под Гитлером. Его сухопутная армия показывает чудеса взаимодействия, а люфтваффе раскатывает в блин всех, кто попал под ее молот. Поэтому прошел приказ привлечь к флоту всех, кто может исполнять обязанности командиров, механиков, штурманов. Из этой плеяды выйдут лучшие командиры кораблей и лодок, отличные «деды»-стармехи, но это будет позже… Чтобы стать ими, предстоит пройти через 1941 год. А сейчас «дед» К-21 браво заломил мичманку, несмотря на мороз и на то, что сильно примораживает уши. Выглядит браво. Он – инженер, и с «какой-то лодкой» справится. «Жаль, что не линкор!»

Лодка большая: десять торпедных аппаратов, минный постановщик на двадцать мин, две «сотки», две «сорокапятки» и два зенитных «максима». Жуков, которого приписали к лодке с момента спуска на воду на Адмиралтейских верфях, был в курсе всей достройки. Он опробовал все механизмы, вводимые по общему плану, принимал экипаж лодки: каждого человека в отдельности. Лодка комплектовалась, достраивалась, на борту появлялись необходимые пособия, литература, наставления. Владимир Николаевич ездил на совещания, где передавался опыт использования этого проекта на основе проб и ошибок экипажей предыдущих лодок этого проекта. На основе этих «опытов» менялись узлы и механизмы, дорабатывался сам проект, изменялись наставления, приказы, инструкции. Работы по приемке лодки хватало. Но где-то восемь месяцев назад капитан-лейтенанту начали сниться странные сны. Вначале они очень заинтересовали его, особенно после того, как он проснулся и нажал ревун, объявив пожарную тревогу в четвертом отсеке. Там действительно произошло возгорание. Пожар удалось быстро локализовать, даже не успело разгореться. Потом эти сны стали раздражать своей навязчивостью и жестокостью. Они были о войне, все. О потерях, об атаках пикировщиков, о том, что флот выдвинут к границе, и через сутки противник сможет атаковать Либаву. Что двух «максимов» и двух «сорокапяток» не хватит, чтобы отбиться от атаки штаффеля Ю-87. О том, что предстоит переход на Север по Беломоро-Балтийскому каналу. Что Балтийский флот будет почти полностью уничтожен с воздуха, и понесет большие потери на минах при запоздалом уходе из Таллина. В этих снах у него появился постоянный оппонент: немолодой бородатый командир с нашивками капитана второго ранга, но с погонами, как в царское время. На кителе у него серебристый силуэт подводной лодки типа «C» со звездочкой. Странный командир говорил чуть хрипловатым голосом, знал о судьбе всех кораблей флота. Он же назвал день и час начала войны с Германией. Жуков не знал, что делать с этой информацией, а задать вопрос у него не получалось: как только он пытался что-то спросить, то автоматически просыпался, и «командир» исчезал. Докладывать начальству он не стал. А что тут доложишь? «Товарищ контр-адмирал! Мне снятся сны!» Даже не смешно. Окончательно он убедился в том, что «командир» знает о судьбе всех кораблей флота, когда 18 декабря 40-го года он сообщил, что при выходе на рейд в Кронштадте С-102 лишится винтов. Через пять часов именно это и произошло. Получив такое «подтверждение», Жуков старался запоминать «ночные кошмары», как он их назвал в разговоре с женой. Но постепенно он пришел к мысли о том, что нужно что-то с этой информацией делать. Например, высказывая предположения на совещаниях комсостава. Заодно необходимо усилить подготовку личного состава для действий в усложненных условиях. И постепенно начал «гонять» личный состав по всему заведованию.

Официально учебная бригада подчинялась адмиралу Галлеру, который заведовал пополнением флота, будучи заместителем наркома флота по кораблестроению и вооружению. Он непосредственно требовал от командиров постоянного анализа происшествий, предложений по доработке проектов, новых приемов действия кораблей флота. При этом постоянно упирал на то, что флоты должны быть сбалансированными, что требуется стремиться к тому, что каждая часть флота решает собственные задачи. На одном из заседаний Владимир попросил слова и привел расчеты огневой мощи подводной лодки типа «К» в бою против пикировщиков Ю-87. Вероятность поражения лодки составила более 90 процентов. При условии того, что лодка длинная и не особо маневренная, получалось, что обнаружение лодки воздушным противником однозначно ведет к ее потере. И поднял вопрос о перевооружении лодок типа «К» зенитными автоматами калибром 12,7 или 40 мм. Галлер внимательно выслушал его, попросил предоставить расчеты, а затем прогнал несколько лодок через испытания при помощи НИИ ВВС, где были немецкие самолеты. Испытания подтвердили правоту расчетов. Лев Михайлович поднял этот вопрос на заседании НКО в Москве. Заинтересовавшись молодым капитан-лейтенантом, Галлер встретился с ним на борту К-21, где Жуков и рассказал о «своем» видении проблем флота, особенно подчеркнув уязвимость Либавской базы подводных лодок. От Мемеля до Либавы чуть больше сорока километров. А армейская группировка находится на «зимних квартирах». Развернуться она просто не успеет. А немцы и японцы нападают без объявления войны. Зенитных батарей явно недостаточно, ПВО базы состоит из шести четырехорудийных зенитных батарей, авиационное прикрытие обеспечено на 15–20 процентов: один 148-й истребительный авиационный полк из состава 6-й смешанной авиадивизии – 63 самолета И-16. УР строится в 35 километрах от города. А в городе сейчас базируется отряд легких сил КБФ с двумя новейшими крейсерами. Галлер выразительно посмотрел на каплея и спросил:

– Но ведь необходимо пресечь возможность высадить десант в порту!

– Борьба с десантом не является целью для отряда легких сил, товарищ адмирал. Задача отряда: прикрыть действия минных постановщиков по блокированию входа в Финский и Рижский заливы, насколько я помню.

Галлер ничего не ответил, но гонял экипаж на проворачивании механизмов довольно долго. Затем вывез всех свободных от вахты в КУОПП имени С. М. Кирова, где провел учения по борьбе за живучесть и покидание лодки через торпедные аппараты. Экипаж замечаний почти не получил.

– Ну что ж, Владимир Николаевич. Людей вы готовите хорошо. Обратите внимание на взаимодействие боцманской команды и БЧ-V. Наблюдается запаздывание в исполнении команд в БЧ-V. Весной я приеду вновь на проверку. Есть замечания по ведению журнала боевой подготовки. Темы не всегда совпадают с курсом. Изволите самовольствовать, хотя, надо отметить, что весьма по делу. По вашим рапортам и докладным будет проверка. Решение сообщим чуточку позже.

Присутствовавший при этом командир бригады Заостровцев почти сиял: Лев Михайлович очень редко обходился без «фитиля», считал, что это норма проверки, иначе как поддерживать боеготовность и рвение комсостава. Алексей Тимофеевич расщедрился и дал три дня отдыха и увольнительных экипажу. Жуковы, постоянно проживавшие в Питере, пошли на концерт Шостаковича. Жена увлекалась классической музыкой, и Владимир предпочитал театр кухонным разговорам, тем более что говорить о причине проверки лодки Галлером жене он не хотел. Само всплывет, тогда и поговорим. Сидел и слушал 6-ю симфонию в исполнении оркестра под управлением Мравинского, особо не пытаясь понять смысл сложного и противоречивого произведения. Он просто отдыхал от потрескивания пара, грохота льда о легкий корпус, объявлений по «березке», повизгивания репитеров. Из филармонии пошли пешком домой по хрустящему под ногами весеннему снегу, прихваченному ночным морозцем. Жена увлеченно пересказывала ему содержание какой-то статьи о симфонии, он ей поддакивал, не забывая при этом приветствовать попадающихся военнослужащих. Шли они в двух шагах от знаменитой Ленинградской комендатуры, славящейся своей гауптвахтой и строгим начальством. Однако обошлось.

Прибыв через день на корабль, узнал, что его персоной заинтересовался комфлота Трибуц, однако официального «приглашения на ковер» он не получил. Зато на Арсенальном попался на глаза генерал-майору Дмитриеву, командующему береговой обороной КБФ, и получил трое суток ареста за нарушение формы одежды, выразившееся в неуставном шелковом шарфике. Как командир корабля, он «отдыхал» под арестом в собственной каюте.

15 апреля ледокол «Красин», бывший «Святогор», взломал лед, побуревший на солнце, и повел К-21 курсом 285° мимо маяка Толбухин. Старпом, обрадовавшись полученной краске и возможности помучить личный состав, закрасил всю пробку, которая должна впитывать конденсат, поэтому, при проходе через отсек, попадаешь под душ. В районе Таллина пару раз застряли во льду, «Красин» пробежал вдоль борта, у старпома аж челюсть свело: льдины сдирали краску с легкого корпуса, продавливали его, превращая борта лодки в гофру. Наконец, чистая вода! Прекратился скрежет в отсеках, ровно стучат дизеля, шесть человек в ограждении рубки, расчеты ПВО в готовности у новых счетверенных «бофорсов» и по два человека у спаренных ДШК. Прошли траверз Прангли Лууд, расчеты ПВО скользнули по поручням в прочный корпус, лодка перешла в позиционное положение. Вместе с Жуковым на мостике адмирал Галлер, он будет принимать зачеты у командира и подтверждать его право на управление лодкой.

– Дайте полный, Владимир Николаевич! – сказал Лев Михайлович, подходя с секундомером к пеленгатору на репитере гирокомпаса.

Глухо звякнул телеграф, переведенный на «самый полный вперед». Забурлила вода вокруг рубки, лодка довольно быстро набирала ход. 22 с половиной узла надводной скорости – это много для небольшого узкого корабля. Лодка шла внутри длинной волны, практически полностью спрятав рубку между волнами. Самый полный ход получился 22,4 узла. Практически расчетный, с учетом погрешностей. Удовлетворенно хмыкнув, адмирал закрыл пеленгатор и дал команду «К погружению!», первым соскользнув вниз. Жуков уходил последним, лодка уже шла на электромоторах.

– Боцман! Ныряй!

Зашумел воздух, вытесняемый водой. Главстаршина Алексеев работал на горизонтальных, стараясь уйти под воду «с шиком»: без дифферента.

– Перископная!

Каплей провернулся на 360°, осматривая горизонт.

– Ныряй на двадцать!

– Есть!

Появился дифферент на нос около 5°, лодка пошла вниз.

– Центральный – седьмому! Поступление воды в районе приводов горизонтальных рулей!

– Аварийная тревога! Ликвидировать поступление воды в седьмом отсеке. Боцман! Глубина десять.

«Первый блин комом! Черт побери!» – подумал Владимир Николаевич.

Через корпус донеслись удары кувалды в седьмом отсеке. А Галлер включил секундомер. Доклад из седьмого:

– Поступление воды ликвидировано! Поджат сальник, был посажен с перекосом.

– Принято! Отбой аварийной тревоги! Боцман! Глубина двадцать. Тишину в отсеках. Акустик!

– Чисто, товарищ командир!

– Курс две сотни, ровно, ход экономический. Свободным от вахты отдыхать!

Затем Жуков повернулся к адмиралу и спросил о замечаниях.

– Командиру БП-7 клизму с патефонными иголками, благодарность его аварийной команде. Быстро сработали. Но отсек перед погружением не проверили. Чайку сообразите, Владимир Николаевич, продрог, знаете ли.

Отдав распоряжения, Жуков прошел в свою каюту. В тесном «гробике» было не развернуться, но он снял «канадку» и повесил ее в рундук. Штатное погружение прошло довольно гладко, но успокаиваться рано, необходимо отработать «Срочное», где командира и стармеха подстерегает множество проблем. Через четыре часа пошли на всплытие, перешли на режим «винт-зарядка», следуем в район полигона № 8 у Либавы. Там состоится пробная постановка учебных мин, возле которых прыгали две недели, подготавливая их к постановке. «Командир» рассказывал о множестве недостатков и отказов системы, поэтому Жуков гонял «бычка II–III» как сидорову козу, чтобы все было притерто, смазано, проверено. Вся система подверглась ревизии, сняты крышки, регулярно заклинивающиеся, на стоянке было произведено более тридцати испытаний. Жуков получил уже несколько взысканий за это, но продолжал отстаивать свою точку зрения. Завтра предстоит все это доказать. Сзади идет К-3, с аналогичной задачей. Галлер решил поставить окончательную точку в затянувшемся споре.

– Командира просят подняться на мостик! – прозвучало по «березке».

Одеваясь на ходу, Владимир выскочил наверх.

– Товарищ командир! Справа тридцать – огни, четыре цели строем «правый пеленг».

– Запросите позывные! – И тут же защелкал ратьер.

– Эсминец «Стерегущий» под флагом вице-адмирала Дрозда, товарищ командир! Приветствует и поздравляет с первым выходом.

– Отвечай: ПЛ К-21, под флагом адмирала Галлера, прибыла в район учений.

Затем он взял микрофон «березки» и попросил подняться Льва Михайловича на мостик. Эсминцы шли самым малым, командир пошел на сближение. Звякнул рубочный люк, чуть кряхтя, на мостике появился адмирал Галлер.

– Быстренько дошли, командир! И точно, – сказал адмирал, открывая люк и снимая рупор. Лодка легла на циркуляцию, огибая ордер. Владимир сбросил ход, уравняв его с ходом «Стерегущего». Дрозд и Галлер с полчаса перекрикивались через рупор, оговаривая детали утреннего испытания. Затем К-21 взяла ближе к берегу и встала на якорь в надводном положении в трех милях от маяка Сорвесаари. Около трех утра его еще раз разбудили: подошла К-3. Поговорив с Малафеевым и Заостровцевым, который находился на борту «тройки», спустился вниз и позавтракал в кают-компании. Предстояло поставить минную банку в Ирбенском проливе из практических мин и дождаться их всплытия. Лев Михайлович, добив «адмирала», отдал команду:

– Ну что ж, товарищи! Приступайте!

– Есть! – ответил Жуков, и в микрофон полетела команда:

– По местам стоять, с якоря сниматься!

– Патер! Якорь встал!

Звякнул телеграф на самый малый вперед, боцманская команда закрепила якорь-цепь, Владимир прибавил обороты и встал на курс 180°. Он решил немного усложнить ход учений, дав команду: «Срочное погружение». Взревел ревун короткими, двигатели остановлены, командир задраил рубочный люк, слышен свист воздуха из всех балластных цистерн. С дифферентом 5° лодка ныряет, но что такое? Лодка проваливается, растет дифферент на нос, у боцмана носовые полностью на всплытие, а дифферент растет.

– Пузырь в нос! – резко ударило по ушам.

– Уравнительную! Продуть ЦБП! – Стрелка глубиномера остановилась, лодка начала выравниваться.

– Осмотреться в отсеках! Доложить обстановку!

Остановились на 65 метрах, подвсплыли на заданную. Деда посадил высчитывать причины провала по глубине. Через полчаса он доложил, что предположительно не сработал клапан в седьмом отсеке. Показав ему кулак, командир доложил об этом Галлеру.

– Продолжайте исполнение задачи, капитан-лейтенант.

Много работы у штурманенка Коли Моисеенко. Сейчас многое зависит от его точной работы. Свою прокладку ведет и сам командир, и адмирал Галлер. Но Галлер просто что-то пишет в блокноте. Спустя два часа штурман сообщил, что через две минуты выйдем в точку последнего поворота. Жуков подал команду «К минной постановке!» и включил секундомер.

– Курс сто шесть пять, самый малый вперед!

– Есть сто шесть пять! На румбе!

– БЧ-3, товсь! Пошел! – Взвыли электромоторы, послышалось лязганье цепи транспортера.

– Первая вышла.

– Товсь! Вторая! – Всё повторилось.

Выставив половину, дали циркуляцию влево и легли на обратный курс. После этого выставили оставшиеся десять мин. По приборам все в полном порядке. Жуков облегченно вздохнул и доложил адмиралу об исполнении упражнения. Галлер покивал головой. Подвсплыли на двадцать метров, затем под перископ. Жуков осмотрелся и дал команду всплывать.

Выскочивший на мостик штурманенок хватает пеленги на ориентиры и определяется по двум углам.

– Командир! Невязка полтора кабельтова!

«Попали!» – удовлетворенно подумал Жуков и доложил Галлеру. «Дед» отправился в корму обследовать балластный отсек. Изнутри трюмные проверяли работу не сработавшего клапана. Клапан продолжал заедать и срабатывать через раз. Галлер выговаривал что-то строителю Евгению Павловичу Корсаку, который тоже присутствовал на первом выходе лодки. Тот недоуменно разводил руками, говоря, что на ходовых этого не случалось. Владимир подключился к разговору:

– Евгений Павлович! Лодка впервые погружается по «Срочному»! Если вы помните, во время ходовых шла война, и мы дальше Лужской губы не ходили, а там глубины не позволяли провести «Срочное». А летом, из-за устранения заводом выявленных дефектов, мы в море не ходили. Так что исправляйте, выясняйте причину: почему клапан срабатывает не всегда.

– Требуется идти на завод!

– Нет, после учений встанем в Либаве, там, на «Тосмаре», и исправляйте. Составьте РДО на завод, вызывайте людей.

Немного поворчав, для порядка, Корсак написал текст и передал его Жукову.

Шесть часов ждали всплытия «своих» мин и результатов постановки К-3. Счет 18:2 в пользу К-21: у Малафеева 12 мин остались в корпусе, хотя приборы показали, что мины выставлены, шесть из восьми не всплыли, не отделились от якоря. Две мины из постановки К-21 тоже не всплыли. Галлер связался с Либавой и приказал поднять все практические мины для проверки причин отказа. Наладить выпуск надежных замков промышленность не могла. Жуков специально ездил в «Чумной форт» и отбраковал две трети мин именно по замкам. И все равно две мины не сработали. Уже в Молотовске стали известны результаты проверки мин: дефект хромирования пальцев замка и коррозия.

Четверо суток меняли клапан в Либаве, затем еще раз вышли в море и от души «поныряли» по «Срочному». Все прошло чисто, если не считать постоянно висевшего в небе немецкого разведчика BV-138. До начала войны оставалось 45 суток.

По возвращению в Кронштадт получили приказ: идти в разводку. Поэтому прошли Морским каналом и встали у причала родного завода № 196, чуть ниже моста лейтенанта Шмидта. На борт прибыл лоцман: пожилой командир Ладожской флотилии. Он шмыгал носом и много курил. В 01.25 лодка отвалила от причала и вышла на середину Невы, удерживаясь на месте двигателями. Разошлись пролеты моста, зажегся зеленый свет семафора. Урча двигателями, К-21 тронулась вверх по реке. Боцман Алексеев на руле. В 05.30 прошли Кривое колено и ошвартовались у причала в Понтонном. Чуть выше лодки стояли несколько понтонов. Через два дня лодку «одели» в понтоны, и два речных буксира, огласив отход гудками, потащили ее вверх по реке. На борту – две трети экипажа, остальные поехали поездом в Молотовск. Жуков поссорился с женой, которая ни в какую не соглашалась уезжать из Ленинграда, хотя какая разница, где преподавать музыку? «Командир» говорил Жукову о «блокаде», но убедить Виолетту Жуков не смог. Погода стояла хорошая, буксиры часто вставали на бункеровку, в этот момент экипаж увлеченно ловил рыбу, купался и загорал. 10 июня вошли в Повенец. Прошли Валозеро, потом долго стояли у восьмого шлюза. Известие о начале войны застало их в Выгозере на подходах к десятому шлюзу.

Жуков построил экипаж, объявил о событии. После него выступил старший политрук Лысов. С этого момента экипаж перешел на круглосуточное несение вахты у зенитных орудий, плюс четыре сигнальщика постоянно находились на мостике. Немецкие самолеты не замедлили появиться у Беломорканала. Лодка самостоятельно передвигаться не могла: мешали понтоны, отсутствовал твердый балласт и аккумуляторные батареи. Поэтому на стоянках лодку тщательно маскировали, чтобы не попасть под бомбежку. 23 июня немцы бомбили Повенец и повредили ворота шлюза. Но четыре лодки типа «К» уже прошли 1-й шлюз. Наконец, Сорока! Притопили понтоны, приняли балласт и своим ходом в Молотовск. Там очередь в док из трех лодок! Но, переговорив с начальством, Жуков перегнал лодку на «Красную Кузницу» и там встал в док. И до войны на флоте действовал порядок: давай-давай, в эти дни малейшая задержка расценивалась как чуть ли не дезертирство. Авралом грузили аккумуляторы и твердый балласт. Памятуя о рассказе «командира», Владимир Николаевич лично проверил расчеты Синякова и убедился, что учтена соленость воды в Баренцевом море. 21 июля Жуков сдал задачи по «Курсу подготовки подводных лодок» штабу Беломорской флотилии, первым из четырех пришедших лодок, и получил приказ на переход в Полярный. Причем в одиночку и днем. Перешли в Молотовск, встали под погрузку боеприпасов, продовольствия и топлива. 25 июля отдали концы, рявкнули ревуном и пошли к Горлу. На траверзе Холодной сыграли «срочное». Лодка «тяжеловата». «Дед» тут же предложил ее облегчить!

– Нет, Иван Семенович, оставь как есть: перейдем в Баренцево море, будет в самый раз. К всплытию!

Запустились дизеля, и лодка экономическим ходом двинулась на северо-запад. Не обошлось без «приключений»! Коснулись дна на одном из поворотов на Двинском фарватере, и на траверзе Териберки лодку атаковал Ме-110. Лодка огрызнулась двенадцатью стволами. Немец попался упертый, промахнувшись в первый раз, он решил повторить атаку. Но несколько снарядов «бофорса» воткнулись в крыло, у него остановился один из двигателей, и истребитель, дымя, отвалил в сторону берега. У Сетьнаволока лодку встречало два тральщика и сторожевик. В этот момент опять появились самолеты. Их было много: девятка Ю-87 и шесть Ме-110. Владимир скомандовал: «Срочное погружение». Первые взрывы бомб застали лодку на сорокаметровой глубине. Отвернув в море, идти к берегу, когда не знаешь фарватер и последние минные постановки, было бы самоубийством, и, выждав некоторое время, он получил по звукопроводке сигнал «К всплытию». Всплыл, осмотрелся, обнаружил один тральщик и горящий сторожевик. Получили приказ следовать за «тральцом». На сторожевике погасили пожар, и он двинулся вслед за лодкой. Тральщик вел лодку зигзагами, ориентируясь по малозаметным ориентирам на берегу. «Интересно! А если туман?» – подумал Жуков. Прошли траверз левого борта Большого Оленьего, выполнили еще несколько поворотов, затем тральщик поднял сигнал «Счастливого плавания» и отвалил в сторону. Жуков лег на курс 180, следуя на мыс Южный Боновый, у входа подал звуковой сигнал и ответил на запрос поста. Буксир развел сеть, лодка проскользнула в гавань Полярного. У второго причала ее встречали командир 1-й бригады кап-два Гаджиев и командующий флотом контр-адмирал Головко. Прижав корму на шпринге и дав отбой машине, Жуков неторопливым шагом спустился по трапу на причал и направился к командованию.

– Товарищ контр-адмирал! Подводная лодка К-21 закончила перебазирование на Северный флот и прибыла на место постоянной дислокации. На переходе дважды атакованы воздушным противником: у Териберки – одиночным Ме-110, самолет подбит, ушел в сторону берега, и в точке рандеву – группой самолетов. От боя уклонились, погрузившись. Экипаж 67 человек, больных, раненых нет. Торпед – 24, мин – 20, артснарядов 100-мм – комплект, требуется пополнить запас снарядов к «бофорсам» и патронов к ДШК. Командир К-21 капитан-лейтенант Жуков.

– Почему не поддержали огнем конвой? – спросил Головко.

– Крейсерская лодка не предназначена для отражения воздушных атак противника. С одиночным самолетом, без бомб, мы справиться можем, а для борьбы с пикирующими бомбардировщиками у нас недостаточно маневренности. Легкий корпус и балластные цистерны легко могут быть повреждены как пулеметно-артиллерийским огнем, так и взрывами бомб. Лодка может принять бой с воздушным противником исключительно в безвыходном положении, если нет возможности уйти на глубину.

– А для чего вы требовали установить себе вместо «сорокапяток» «бофорсы»?

– Для того, чтобы иметь возможность отбить первую внезапную атаку и погрузиться.

– Ну, хорошо, посмотрим, как это будет на практике. Почему на остальных лодках проект не изменили?

– По тому, что мне ответили из Главного штаба, проект изменен, и все лодки будут переоборудованы на ремонтах. Задержку в перебазировании делать не стали.

– Магомет Имадутдинович! Займитесь проверкой лодки. У вас, Владимир Николаевич, две недели на подготовку лодки к походу. Сдавайте задачи. И ожидайте проверки штабом флота. На вас множество нареканий от командования Балтфлотом.

– Но Либава еще держится, хоть и окружена, и из Таллина увели плавмастерские, дноуглубительные снаряды, вывезли мины, торпеды. Считаю, что генерал-майор Дмитриев достаточно много изменил в первоначальных планах. Все наши балтийские военно-морские базы защищены с берега. Его нелюбовь ко мне связана с моим выступлением на партконференции флота и докладной адмиралу Галлеру. На докладные мне дан положительный ответ наркомом флота, и объявлена благодарность, товарищ контр-адмирал.

Головко молча посмотрел на капитан-лейтенанта. Да, это не тот Жуков, командир Д-2, которого он отправлял в Ленинград на приемку. Повзрослел, за словом в карман не лезет. Попытку «разноса» остановил с ходу. В принципе, на рандеву он поступил грамотно. Понятно, что немцы шли рассчитаться с ним: их самолет упал недалеко от поста СНИС. Летчик и стрелок-радист захвачены в плен.

– В 17.00 ко мне, с полным докладом, товарищ капитан-лейтенант! И Синякова с Лысовым с собой возьмите. Здесь, у причала, держать постоянную вахту у орудий ПВО. – сказал Головко.

– Есть, товарищ адмирал! – ответил Жуков, подумав, что накрыть сетями лодку и причал было бы надежнее.

Гаджиев, имевший большой опыт «проверок», естественно, сразу нашел кучу замечаний. Всё понятно! Три года назад Жуков был «своим», проверенным, с опытом. Сейчас, после трехлетнего сидения на берегу, весь его опыт растворился в рутине приемки. За три года получилось чуть больше полутора месяцев плавательского ценза, все остальное – стоянка, не считая перехода на буксире из Ленинграда в Сороку. Экипаж в основном старослужащие, большей частью с его старой лодки Д-2, понятно, что он сам отдавал предпочтение им. Часть молодых специалистов, недавно окончивших морские училища. Опыта у них тоже не сильно много. Лодка – «новье», поэтому желающих послужить на ней хоть отбавляй. И это несмотря на то, что проект сырой, постоянно что-то отказывает, а вот «деда» – старшего механика, есть смысл заменить. Выслушав Гаджиева и взяв под козырек, Владимир начал собираться в штаб флота, который располагался в шахтной вырубке под скалой недалеко от второго причала. Командующий принимал всех по одному, начав со старшего политрука Лысова. Тот вышел от Головко через полчаса и старательно отводил глаза, найти общий язык за год совместной службы им не удалось, хотя Жуков имел меньше претензий с Лысову, чем к «деду», который чуть не сжег лодку год назад. Вышел от адмирала Синяков, махнул рукой и пошел в курилку. Старший лейтенант Банников пригласил Жукова в кабинет.

Речь адмирала была короткой:

– Вы не оправдали наших надежд, Владимир Николаевич. Вас посылали за новой лодкой, надеясь на то, что вы, образцовый командир первой лодки Северного флота, сможете в короткое время довести ее до боеспособного состояния. И что мы видим? Какой-то шабаш с вооружением, причем даже ваши сослуживцы не поддерживают замену орудий 45-мм на счетверенные автоматы, которые из-за коротких стволов не могут достать самолеты выше двух с половиной тысяч метров. Вы допустили утерю оружия военфельдшером Овчинниковым. Вы потакаете командиру штурманской группы Моисеенко, который сдал зачет по району плавания с третьего раза. Не приняли кардинального решения по пожару в четвертом отсеке, и старший механик Синяков до сих пор исполняет свои обязанности. Есть претензии по организации службы и к старшему помощнику Трофимову. В трюмах процветает панибратство. Практически вы распустили экипаж, капитан-лейтенант. Лодка небоеготовна.

– Это оценка Лысова?

– И не только его!

– Весь личный состав находится на погрузке продовольствия и боеприпасов, товарищ адмирал. В штабе флота только мы. Синяков меня действительно не устраивает. Но заменить его пока некем. Требуется сажать ему дублера, чтобы изучил заведование. Липатов и Сергеев на должность стармеха не тянут. Пусть пока группой движения покомандуют. Лодка готова к бою и походу.

– Штурман Моисеенко не сдал зачеты по норвежскому побережью, да и ваш зачет, капитан-лейтенант, здорово устарел.

– Лейтенант Моисеенко сдал зачет по всему району в Архангельске, товарищ адмирал. Я же по памяти помню это побережье и все курсы во внутренние порты Норвегии. Вот только входы туда преграждают минные заграждения. Так что, только если повезет пройти с кем-нибудь.

– С вами пойдет капитан второго ранга Гаджиев.

– Ну, с «нянькой», значит, с «нянькой». Главное, чтобы за ручки не дергал. Проект ХIV он не знает.

Картавый голос адмирала сорвался на крик:

– Вам не нравится то, вам не нравится сё! Ведете себя, как барышня.

– Мне было сказано, что срок готовности к выходу: две недели. Как и, главное, когда я буду заряжать батареи, товарищ адмирал? Полярный день продлится до начала сентября. В условиях, что флот не может обеспечить мне авиационное прикрытие, выход сейчас на позицию дальше полуострова Рыбачий весьма проблематичен, товарищ адмирал.

– Вы сами назвали место, куда пойдет лодка. Задача: прервать снабжение войск генерала Дитля через порт Петсамо. Топить всех!

В семь утра старпом Трофимов доложил, что все запасы приняты, корабль к бою и походу готов. Надев мичманку, Жуков обошел все отсеки, затем прошелся по верхней палубе. Чуть приподняв мичманку, почесал затылок и пошел в штаб флота. У Головко шло заседание Военного Совета. Адъютанту Банникову Владимир Николаевич соврал:

– Меня просили немедленно доложить о готовности!

Адъютант показал рукой ему на дверь. В ответ на недоуменные взгляды Головко, Кучерова, Николаева и Старостина, находившихся в бункере командующего, Владимир поднял руку к козырьку и доложил:

– Товарищ контр-адмирал! Крейсерская подводная лодка К-21 к бою и походу готова! Командир лодки капитан-лейтенант Жуков, – и добавил: – Вы просили немедленно доложить.

Тут дело подхватили Старостин и Николаев, Кучерова отправили писать приказ. Задействовали 78-й смешанный авиационный полк, чтобы прикрыть выход, установили УКВ-радиостанцию для связи с авианаводчиком. Подзаряжаться они должны были уходить к Рыбачьему и Среднему, где под прикрытием 23-го УРа могли теоретически это делать. В 14.00 тот же тральщик «Кильдин» повел лодку извилистым фарватером. Рядом с Жуковым на мостике стоял Гаджиев. Через два часа повернули у Цыпнаволока на курс 310 градусов и пошли вдоль берега Рыбачьего. У немцев решительное преимущество в авиации и большое количество аэродромов в Луостари, Киркенесе (Солдат-бухт), Лаксельве (Банак), Хейбуктене, Тромсё, Бардуфосе, Нарвике, Буде. Более трехсот машин против двух полков истребителей Северного флота и трех полков неполного состава 14-й армии. Над лодкой кружатся И-16 78-го «сафоновского» полка, вот только старший лейтенант Сафонов пока еще исполняющий обязанности командира 2-й эскадрильи. У Вайда-губы повернули влево на курс 207 градусов, держась мористее, поблагодарили летчиков и отпустили их. Лодка перешла в позиционное положение и увеличила ход. Сигнальщик Ерохин забрался на тумбу перископов и оттуда наблюдал за горизонтом. Видимость была миллион на миллион. На Айновых островах немцы частенько высаживали наблюдателей, поэтому через пять миль Жуков скомандовал: «К погружению». Лодка прошла еще немного и заняла позицию в пяти милях от выхода из Петсамо-вуоно. Здесь довольно глубоко, и грунт скалистый, поэтому лодка ходила самым малым ходом и слушала залив. На зарядку они отходили к батареям полуострова Рыбачий. Главную опасность представляли собой «юнкерсы», поэтому Владимир вначале осматривал горизонт и связывался на перископной с Рыбачьим, а уж потом всплывал в позиционное для зарядки и вентиляции отсеков. На десятые сутки удача улыбнулась ему. Через два часа после зарядки из фьорда выполз конвой: два мелких и один крупный транспортник под охраной пяти «шнельботов». Крупный транспортник тянул на шесть-семь тысяч тонн. Владимир увеличил скорость и пошел на перехват конвоя. Группа «Норд» немного подвирала самим себе: по докладам люфтваффе, флот в Мурманске уничтожен, более 155 пароходов отправлены на дно. На самом деле их отправили «капля по капле» в Архангельск и Молотовск, и оттуда они до конца войны ходили в Америку и обратно. Военный флот весь потоплен! На самом деле потопили ОДИН эсминец «Стремительный» и около двадцати мелких вооруженных кораблей. В основном мобилизованных траулеров, переделанных по стандартному проекту в сторожевики. Немного мешало отсутствие даже ветровых волн на зеркальной поверхности воды. Но и здесь повезло: вошли в довольно большую стаю полярных акул, которые вылезли погреться на солнышке. Жуков уравнял скорости движения с рыбами и медленно пошел на пересечение курса, время от времени выставляя перископ для определения ЭДЦ (элементов движения цели). В расчетной точке произвел пуск двух торпед по основной цели и по одной пустил в малые транспортники. К сожалению, только одна торпеда попала в цель: норвежский транспорт «Варде». Бурун перископа был обнаружен, а глубина больше двухсот метров не позволяла затаиться. Пять «ягерботов» забрасывали лодку глубинками целые сутки, потом два из них ушли, видимо, кончились глубинки. В лодке уже было «кисло дышать». В этот момент Владимир собрал в центральном посту командиров артиллерийских расчетов.

– Снарядить обоймы «бофорсов» осколочно-фугасными. Мы всплываем в позиционное с ходу и на электромоторах. Ваша задача вынести все расчеты с палуб «ягерботов». До них два-три кабельтова будет. Смотрите расстановку! Главному калибру вести огонь на поражение с максимальной скоростью. Пулеметчикам помогать отгонять прислугу от орудий.

Лысов подошел к Гаджиеву и что-то сказал ему на ухо, но Магомет Имадутдинович отмахнулся от него:

– Не мешай!

Люди стояли в проходах, висели на трапе, вытирая обильно выступающий пот и вытирая руки о робы. Они должны быть сухими и не скользить. Взревел ревун, откинута крышка люка, в первую очередь наверх рванулись наводчики «бофорсов» и заряжающие. Через восемь секунд раздались «пом-пом» счетверенных автоматов. Невдалеке от лодки прогремел взрыв 75-мм снаряда. Больше «шнельботы» ничего не успели: на одном сдетонировала глубинка, второй накренился и тонул, третий по корме получил два снаряда в нос и рубку и выкручивал циркуляцию. Синяков и Браман, его дублер, запустили все дизеля на зарядку и усиленно вентилировали отсеки. Прозвучала команда: «Дробь! Орудия на ноль! Чехлы одеть!» Лодка отходила на полном ходу к Рыбачьему. Жуков проклинал незаходящее солнце и с тревогой смотрел на юг, откуда могли появиться «люфты». Но появились истребители 72-го полка, с ними дошли до скал Рыбачьего, укрылись под ними и «набили» батареи. На следующий день сбили Ме-110, но он успел продырявить несколько балластных цистерн. После доклада Синякова, Гаджиев разрешил передать информацию в штаб флота, и поступила команда возвращаться на базу, хотя торпед израсходовали только четыре. Отход к Вайда-губе прошел без осложнений, а вот на подходе к Цыпнаволоку пришлось сначала открыть огонь по группе самолетов противника, которых пыталось перехватить наше прикрытие, а затем нырять на поврежденной лодке. Впрочем, бомб они не бросали, видимо, просто охотники и работали по прикрытию. Жуков прошел под водой около часа, затем всплыл на перископную. Прикрытия не было. Связь работала, обещали прислать воздушное охранение. Повернули к Сетьнаволоку, и через пять миль глазастый Ерохин, как обычно стоявший на самом верху рубки, прокричал:

– Слева тридцать, пятнадцать кабельтовых, перископ!

– Срочное погружение! – прокричал Жуков, и пока вахта сыпалась вниз, успел передать о лодке противника в квадрате ВВ22. С большим трудом сумели остановить лодку, стремительно падавшую на дно.

– Акустик!

– Шум торпед прекратился, товарищ командир. Шум винтов лодки на курсовом 125 левого борта.

– Боцман! На румбе?

– Сто полсотни пять, командир. Глубина 45.

– Командир! Шум винтов группы кораблей курсовой 10 левого.

– Включить звукопроводку!

«Надводники» заходили грамотно и прямо на них!

– Боцман! Ворочай вправо на двести тридцать! Перископная! Надо показать рубку и снова нырять!

Так и сделали! Показали рубку, прошли немного в позиционном, затем погрузились, сообщив авиаторам, где находится противник. Пошли по широкой дуге влево, заходя группе малых охотников в корму. Группа остановилась, слушают лодку. Наш акустик ее не слышит. Немцы легли на грунт.

– Отходите, Владимир Николаевич! Продолжайте отход с позиции. Мы здесь – лишние, – сказал Гаджиев.

Через пять миль подвсплыли, и тут же пришлось снова нырять! Лодку попытался атаковать И-16! Еще раз подвсплыли. «Ишак» покачал крыльями, извиняясь. Через час встретились с «Кильдином» и двумя МРТ у Сетьнаволока. Пошли за тральцом на базу. Жуков объявил по трансляции:

– Расчет бакового орудия! К бою! Заряд – холостой, беглым, четыре выстрела. Огонь по моей команде!

Прошли боновое заграждение и отсалютовали сами себе четырьмя холостыми выстрелами! По одному за каждого потопленного врага. На причале полно народу! Встречают. И «сам» здесь. Подошли чистенько. Концы передали без выброски. С ходу подан трап. Жуков вежливо показал рукой Гаджиеву, что тот должен идти первым.

– Володя! Командир – ты! Прошу! – и двинулся по трапу после него.

– Товарищ контр-адмирал! Подводная лодка К-21 возвратилась из похода. Потоплен один транспорт, шесть тысяч тонн, три стотонника, сбит один истребитель противника. Имеем повреждения балластных цистерн и легкого корпуса. Расход: 4 торпеды, 21 снаряд главного калибра, 240 снарядов 40 мм, 1200 патронов 12,7 мм. Раненых и больных нет. Нуждаемся в доковом ремонте. Командир К-21 капитан-лейтенант Жуков.

Головко опустил руку и протянул ее Жукову, а сам смотрит на Гаджиева.

– Наш человек, Арсений Григорьевич! Замечаний практически не имею!

Фактически у него было много замечаний: четыре полностью исписанных блокнота. Но в управление лодкой и в команды Жукова он не вмешивался. Просто наблюдал за тем, что происходит, и пытался понять, и посмотреть со стороны, что и как делает командир. Но на разборе скупо, но похвалил. Самым серьезным нарушением оказалось обращение к старшинам и командирам постов по имени-отчеству, как к командирам. «Он – франкмасон, он лицемерит! Он пьет одно, стаканом, красное вино!» И точно! В походе разбилась при бомбежке 20-литровая бутылка с водкой. Четвертый отсек был в умат пьяным от запаха. На разборе у командующего Жуков пожаловался на плохую работу индивидуальных машинок регенерации с патронами РВ-2, РВ-3 и РВМП с каустической содой. Шумные и бестолковые! Больше полутора суток под водой высидеть было невозможно, а если что-то с аккумуляторной батареей или пролилось что-то, то вообще хоть всех святых выноси.

– Я писал об этом Галлеру и наркому, но воз и ныне там, Арсений Григорьевич!

– Вот и не скажите! Тут вам целый вагон чего-то Галлер прислал. Но все опломбировано, а в сопроводительных документах числитесь только вы. Так что, получайте, хочется посмотреть, что там прислали. Кстати, вашу лодку перевели в разряд опытовых. Приказ по флоту пришел вчера, поэтому и было принято решение отозвать вас с позиции.

Разбор длился часа три, рассмотрели все каверзные и скользкие вопросы. Выявили ошибку Жукова: не подал команду уменьшить глубину хода на двух последних торпедах. Может быть, поэтому и промахнулся. Затем пошли на станцию, получать вагон.

Прибыло семь установок РУКТ-3 и 8000 патронов РВ-5-41 к ним, РДП-41 и чертежи по его установке, восемь удлиненных торпед 53-38У с усиленной боевой частью и неконтактными взрывателями, две торпеды ЭТ-80 с боевой частью 250 кг морской смеси, бесследные. И десять аппаратов беспузырной стрельбы с глубины до 85 метров. И куча документации по переоснащению. Двадцать бессонных ночей с адмиралом Галлером не прошли напрасно. Жуков довольно потирал руки, читая письмо Галлера: «ТАС-Л-41 придет через две недели, готовьтесь к установке!» Все, что говорил «командир», способное производиться промышленностью в 1940–1941 годах, вышло серийно или опытово. Все пойдет на флот. А там, глядишь, и самонаводящиеся в двух плоскостях торпеды подоспеют. Конструкцию ГСН Жуков передал Галлеру год назад. Но пока ГСН остается в мечтах, хотя простейшая электротехническая система. Ничего сверхсложного. Акустическая и кильватерная. Есть чисто технические сложности с гироскопами, но их прототипы уже выпускаются в Гатчине. Только бы немцы не дошли до нее!

Пришло письмо от Виолетты, что она выехала к его родителям в Вологодскую область. Владимир устало вздохнул, отложил письмо в ящик столы в каюте. Было бы проще, если бы жена приехала сюда в Полярный. Но по каким-то причинам она этого не делала. Лодка стояла в доке «Красного Горна», ее «раздели» от пятого отсека до задней части рубки, проводя выхлопной и всасывающий коллектора вспомогательного двигателя к системе РДП. Галлер принял второй вариант установки, когда лодка идет под электромоторами экономическим ходом, а через РДП работает «вспомогач» 400 лошадей, подающий напругу на два ГЭДа и аккумуляторную батарею. Главные двигатели не используются, и экономится топливо. ГД на XIV проекте прожорливые, и топливо кончалось быстрее всего в походе. Новая конструкция позволит полностью использовать весь срок автономности. Целый день ходил по лодке, смотря на выполняемые работы. Познакомился с интересной женщиной-строителем. Ее звали Варвара Лободенко. Работяги к ней относились очень уважительно. Материлась она знатно, но объясняла все толково. Работа спорилась. У нее красивые серые глаза, чуть припухшие от усталости и бессонницы. Она из Ленинграда, закончила «Корабелку» и работала на 194-м заводе под руководством капитана 2-го ранга Рудницкого. Лодки типа «К» знает от первичных чертежей проекта. Вдова, ее муж, дивизионный комиссар Лободенко, погиб в июле на «Стремительном». У строителя к командиру и у командира к строителю вечно куча вопросов, поэтому сорок дней докования они постоянно общались. Ругались и спорили, давили на подрядчиков и смежников. Воевали с проектным бюро и, неожиданно для себя, как-то утром проснулись в одной постели. Первой встала Варвара, но Владимир открыл глаза, обхватил ее за поясницу и притянул к себе. Она поцеловала его в нос и сказала:

– Володя! Все было замечательно! Я очень довольна. Но мне надо идти! Я не контролировала третью смену с двух часов!

– Не-а! Еще разик!

– Ну, если только один раз! – довольно потянулась Варвара и нырнула под одеяло узкой койки командира. Уходя она передала ему ключи и назвала адрес ДКС, в котором жила.

– Завтра у меня выходной. Приходи!

Жуков целый день был под впечатлением нечаянного приключения. Слышал голос Варвары, которая разносила сварщиков, вываривающих питьевую цистерну в уравнительной. Потом этот же голос раздался на верхней палубе, где варили выхлопной коллектор. Она была вездесуща! Чем и брала. Забежала под конец смены, сказала, что убегает на «Горн», на совещание, после этого едет в Ваенгу за электродами и флюсом. Освободится поздно.

– Утром приходи, завтра воскресенье. Аврала по лодке нет, – и слегка прикусила ему нижнюю губу.

Жуков съездил в Мурманск, смог купить на рынке цветы, подсоленную семгу, белое вино и картошку. Так не волновался он с момента, когда за Виолеттой ухаживал, еще в училище в 34-м. Чем-то зацепила его Варвара. Сам он уже не мальчик, тридцать восемь, детей у них с Виолеттой не было. Общих интересов, в общем, тоже не было. Его мало привлекала музыка, хотя медведь на ухо ему не наступал. С детьми просто не получилось: несколько раз Виолетта неудачно беременела, но именно неудачно. Последнее время и этого не случалось. Она стала избегать близости при первой возможности. В Полярный переезжать она тоже отказалась, дескать, ее пригласили в оркестр, который исполнял дебюты Прокофьева. Мать пишет, что Виолетта приехала в Топорню, побыла три дня и уехала в Куйбышев, куда эвакуировался оркестр. В принципе, брак распался сам собой. Но Владимир пока не знает, что принесут ему новые отношения. Все получилось совсем случайно. Ходили смотреть шестой торпедный аппарат, который менялся на беспузырный. Замерзли на ветру, Жуков и пригласил Варвару попить чаю в каюте. Ночью он ворочался на койке и был не в состоянии уснуть, затем уснул и проснулся к восьми часам. Проверил развод по работам, раздал ЦУ, собрал купленное вчера и пошел к ДКС-5, который красовался на горке, блестя перечеркнутыми крестом стеклами. «Интересно, а у Варвары дети есть?» – почему-то подумал Владимир. Детей не оказалось. Маленькая комната с общей кухней на этаже, удобства во дворе. Комната чистенькая, слоники на комоде, эмалированный чайник и очень красивая молодая женщина. Вот только руки обветренные, с короткими ровными ногтями. «Варвара-краса, длинная коса!» Коса у нее, действительно, была длинная и очень толстая. Сегодня она его стеснялась. Вдова она совсем недавно, женщины в подъезде могут сказать все что угодно, но то, что произошло на лодке, уже не изменить. Владимир ворвался в ее жизнь, он сильно отличался от бывшего мужа, который на двадцать пять лет был старше ее. Тот был серьезный и обстоятельный, все делал, предварительно просчитав все варианты. Он и ее выбрал как отличницу на курсе, предоставил ей работу в КБ 194-го завода, а когда его перевели на Север, то «устроил» ее сразу «строителем». Смерть его была большой случайностью. На «Стремительном» в тот день было партсобрание, разбирали чье-то персональное дело, а тут «юнкерсы» навалились. Ей было всего двадцать восемь, из них шесть лет она была замужем за членом Военного Совета сначала Балтийского, а потом Северного флота. Ночью она тоже не спала, осмысливала произошедшее, и нацелилась сегодня дать от ворот поворот капитан-лейтенанту. Но он вошел в комнату с цветами и какими-то свертками. Чисто выбритым, с чуточку смущенными глазами и с ласковой улыбкой на лице. Первое, что он сказал, было:

– Нам придется пойти в ДК флота в 16.00. Там состоится награждение членов экипажа за первый поход. И надо куда-то положить семгу! Вот она!

Ей ничего не оставалось делать, как показать его соседкам.

– Это Владимир Николаевич Жуков, командир К-21, которую я ремонтирую.

– Мы видели его на заводе и в штабе флота. Варенька, у тебя отличный вкус!

Варя покраснела, но ухватила Владимира за рукав.

– Мы слышали, товарищ капитан-лейтенант, что сегодня вас и членов экипажа вашей лодки будут чествовать в клубе! – продолжила разговор одна из соседок. – Вы останетесь на танцы?

– Не знаю! Это зависит не только от меня!

– Варенька! Повлияйте на капитан-лейтенанта! Иначе нам не удастся потанцевать с орденоносцем! Просим-просим!

Наконец семга водружена за окно, и Володя и Варя вернулись в комнату. Уши и щеки Варвары просто пылали. Владимир взял ее за руку и поцеловал в щеки и ушки.

– Ты хулиган! Они у меня просто горят. Такое впечатление, что соседки, все, держали вчера свечку! Я не знаю, что на меня нашло вчера, Володя, и мне бы хотелось все с тобой оговорить.

– Прямо сейчас? – спросил Жуков. – Или дождемся более мудрого времени? – он провел пальцами ей по нижней губе. – За мной еще вот это! – и он слегка прикусил ее за эту губу. Варвара обмякла в его руках.

– Ну что ты делаешь!

– То же, что ты делала вчера!

– Я не знаю, что на меня нашло вчера! Когда ты начал разогревать мне пальцы на руке, мне захотелось, чтобы ты их поцеловал, и ты вдруг это сделал. Потом мне хотелось все большего и большего, а ты как будто знал, что я хочу от тебя. Как будто читал мои мысли.

– Нет, я не умею читать мысли. Мне просто очень захотелось тебя. Ты очень красивая!

– Вовсе нет! Чай будешь?

– Нет! – сказал Володя и поцеловал ее в ложбинку между грудями. Она попыталась закрыть ее отворотами платья, но, потом решительно расстегнула его и развязала пояс.

– У меня нет сил сопротивляться этому! Будь, что будет!

Так началась их совместная жизнь. Жуков подал на развод. А еще через неделю Варвара вышла на пирс, проводить лодку в очередной поход.

В клубе было полно народу, экипаж «двадцать первой» посадили в первый ряд и по краям, и отдельно вызывали каждого. Жукова неприятно удивило то, что Лысов получил тоже «Красное Знамя», как и он, а комендорам вручили «Красную Звезду» – старшинам, а матросам «За отвагу». Лысов во время артбоя находился в центральном, и под огнем не был. Владимир недоуменно посмотрел на Гаджиева, которому орден не вручали. Тот развел руками.

– Я хотел спросить, Магомет Имадутдинович, а что говорил Лысов вам перед всплытием, – на ухо спросил Жуков.

– Тебе обязательно нужно это знать, Владимир Николаевич?

– Да, чтобы решить: списывать или нет Лысова.

– Списывай, я поддержу. Без мыла в … лезет! Браман достаточную практику получил?

– Нет, конечно, но опыт у него большой.

– Значит, и Синякова тоже подавай на перевод. На «Раскате» сейчас вакансия. К тебе придет старший политрук Иванов, Дмитрий Павлович, с К-2. Он помладше тебя, тебе проще будет найти с ним общий язык. А Лысова я из бригады уберу. М-да, вот и верь первому взгляду и чужим словам! Что говорит завод, когда из дока выходишь?

– Через семь дней, товарищ кап-два. – В этот момент закончилась торжественная часть, и краснофлотцы начали выносить ряды кресел из зала, готовя танцы. Магомет Имадутдинович пошел через зал к Головко. Они о чем-то долго говорили. Танцы открыл сам Головко, затем он ушел из клуба. Жуков пользовался популярностью и его постоянно приглашали. Большинство танцев были «белыми»: женщин в Полярном было много, со всех окрестных городков и деревень приехали, и из Мурманска, рыбопереработчицы тоже не упускали возможность приехать на танцы в клубе в воскресенье. Владимир только дважды сумел пригласить Варвару на танец. Но ближе к вечеру его вызвали в штаб флота. Головко, Николаев и Гаджиев сидели в кабинете комфлота. Головко и Николаев «пропесочили» и Жукова, и Гаджиева за то, что при разборе похода не было упомянуто о незначительной роли военкома Лысова в успехе лодки.

– Мы для чего проводим подробные разборы каждого похода? Для того, чтобы максимально повысить эффективность каждого боевого выхода! А вы что делаете? Покрываете трусов и карьеристов! В реальном успешном бою многое зависит в том числе и от моральной составляющей настроения экипажа, его готовности к самопожертвованию, поэтому мы считаем, что в равной степени этот успех делят и командир, и военком. Поэтому я и поддержал представление товарища Николаева, и подписал награждение. Вам, товарищ капитан 2-го ранга, впредь необходимо полностью раскрывать психологическую картину состояния каждого в бою, не глядя на должности и звания. Иначе потери флота будут возрастать, а не снижаться. А вы, товарищ Жуков, совершенно пассивны на разборах! С чем это связано?

– В большей мере с тем, что с момента прибытия в Полярный, мне постоянно требуется доказывать, что я не верблюд, товарищ командующий флотом. Выход в поход, на следующий день после прихода, обыкновенная защитная реакция человека, которого незаслуженно обвинили в развале экипажа корабля, панибратстве и не боеспособности лодки. Мне пришлось доказывать вам в первую очередь, товарищ адмирал, что это не так. Вы же поверили докладу Лысова, что все плохо, а я командовать разучился. Старшинами на моей лодке служат люди, которых я знаю шесть-семь лет. И на свадьбах у них гулял, и ко мне они идут со своими проблемами, а Лысов не сумел найти общий язык ни с кем из старослужащих. Он только вносил разлад в действия экипажа, противопоставляя старослужащих молодым и наоборот, вместо того чтобы сплачивать коллектив. Это мое мнение. Считаю, что есть необходимость заменить его в экипаже, тем более что «странное награждение» не осталось незамеченным остальными членами экипажа.

– Да, товарищ Жуков, решение об этом уже принято, но сейчас мы разбираем ваши ошибки. Я согласен с теми причинами, которые побудили вас занять пассивную позицию при обсуждении итогов выполнения боевой операции. Впредь требую: быть предельно откровенным на таких разборах и не забывать о цели, которой они служат: повышению боеготовности флота! У вас есть что сказать, товарищ дивизионный комиссар?

– Мне бы хотелось напомнить товарищу Жукову, что необходимо максимально для этого использовать влияние партийной и комсомольской ячеек в вашем коллективе. Я проинструктирую товарища Иванова по этому поводу, а сам буду внимательнейшим образом следить за тем, что вы, лично, поддерживаете это направление в воспитательной работе.

– Есть, товарищ дивизионный комиссар.

– И последнее, – продолжил Головко, – какое время вам понадобится для того, чтобы ввести в строй лодку после переоборудования?

– Через семь дней выход из дока, после балластировки, ходовых испытаний, размагничивания и уничтожения девиации потребуется три-четыре дня для погрузки боезапаса и снабжения. Считаю, что при успешном завершении работ, к 20 сентября будем готовы, товарищ контр-адмирал.

– Ставлю готовность к выходу на 23-е, – ответил Головко, сделав пометку в блокноте. – Все свободны!

Выход из дока состоялся на день раньше срока: Варвара перевыполнила план работ. Приняли топливо, двенадцать боевых, восемь практических торпед, 14 боевых и 6 практических мин, и вышли на ходовые в район Териберки, предварительно покрутившись на размагничивающем полигоне, затем им уничтожили девиацию. Ходовые во время войны – это тот же самый боевой выход. Необходимо постоянно наблюдать за воздухом, водой и прослушивать полигон. Вместе с нами шло четыре корабля, в том числе торпедолов «Краб». Предстояло опробовать торпедный автомат стрельбы ТАС-Л-41. Для этого с лодкой идет транспорт «Мудьюг», который будет исполнять роль цели, а буксир «Мощный» тащит за собой баржу-мишень, по которой Жуков будет стрелять боевыми с неконтактными взрывателями. На борту полно людей, одну вахту пришлось оставить на берегу. Первое погружение провели на траверзе Кильдина. Всплыли и провели «Срочное». Все работает, даже странно! Затем потек какой-то сальник в машине, несколько часов работяги и мотористы возились с ним, но испытания шли по плану. У ТАС оказалась довольно большая инструментальная ошибка, первая торпеда прошла почти в кабельтове от цели. Выполнили расчет, ввели поправку, теперь торпеда прошла впереди судна, наконец, с третьей попытки пристрелялись: точно под миделем! «Мудьюг» сменил курс и скорость, Жуков своевременно сманеврировал и пустил четвертую торпеду с другого расстояния. Тем не менее торпеда прошла под целью. Затем лодка погрузилась и провела атаку с перископной глубины. Отклонение составило около десяти метров. Приемлемо! Затем Жуков выполнил бесперископную атаку, используя только показания шумопеленгатора с глубины 20 метров. Автомат пустил две торпеды с двухсекундным интервалом. Одна прошла в районе 10-го шпангоута, вторая была зафиксирована в районе 63-го. Пузырей СКР-128 не зафиксировал. На всплытии произошел отказ одного из осушительных насосов, его заклинило, и была сорвана муфта. Назад лодка возвращалась, не выполнив последнюю стрельбу: торпеду с неконтактным взрывателем опробовать не удалось. Вернулись к «Красному Горну». Головко, который лично выходил в море на СКР-128 и следил за испытаниями, был просто в восторге, хотя осторожно спросил:

– А все автоматы стрельбы придется пристреливать? Это ж какой расход торпед!

Представитель завода 220 подтвердил, что да, все, плюс и каждый аппарат не помешало бы. Для этого завод выпускает специальную серию пристрелочных торпед. К сожалению, их испытания немного затянулись из-за эвакуации завода в Среднюю Азию.

Варвара, раскрасневшаяся из-за двух аварий, оправдывалась, что балластник не был в техзадании и в смете работ перед комфлота. Владимир Николаевич благодушно улыбался.

– Ну как, товарищ Жуков, усовершенствованная лодка? – спросил Головко.

– Понравилась, товарищ контр-адмирал. Нам бы еще навигационный и артиллерийский локатор!

– Губищу-то закатай! Или машинку подарить? – посмеялся Арсений Григорьевич. – Выгружайте практические мины, грузите боевые. Количество торпед у вас уменьшилось, берите на полную катушку. Как управитесь, докладывай, и вперед! Надо бы попасть в Альтен-фьорд, Владимир Николаевич.

– Одному сложно. Требуется поддержка из двух-трех лодок, со звукопроводной связью.

– К-2 и Д-3. Они будут готовы к выходу примерно в это же время.

На следующий день стало известно, что Жукову присвоено звание капитана третьего ранга. Варваре пришлось в швейную мастерскую идти и втачивать новую полоску на обоих рукавах кителя. Она уже освоилась с ситуацией, что Жуков – это неотъемлемая часть семьи, что его надо кормить, поить, обстирывать и использовать для собственных нужд. Они друг друга ждали с работы, соседки перестали удивляться, что он присутствует в доме, что в ночь, когда он присутствует, на утро у Варвары очень своеобразное выражение лица: что-то вроде кота, дорвавшегося до сметаны! Им прощали многое, им завидовали многие, но только до того момента, когда К-21, двумя короткими и продолжительным, не дала сигнал об отходе в очередной поход. В тот вечер соседки собрались у Варвары, достали купленную бутылку водки и долго пели заунывные песни, понимая, что лодка ушла в неизвестность.

Мерно пощелкивал лаг, так же мерно тарахтели три двигателя: два главных на среднем и вспомогательный. В ограждении рубки неслась ходовая вахта. Лодка шла к Хаммерфесту. «Командир» ночью сообщил Жукову, что из Нарвика в Петсамо вышел КОН-38 в составе госпитального судна «Berlin» (15286 брт), эскадренных миноносцев «Friedrich Eckold» и «Karl Galster», тральщиков M-30, M-22, M-18 и транспорта «Мюнхен», 12826 брт, с зимним обмундированием для 20-й армии. Он пройдет мимо Нордкина 27 сентября 41-го года в 18 часов. В бухте Гамвик, по сведениям «командира», минных постановок не производилось. Атаковать от берега. Топить всех. Три лодки: К-21, К-2 и Д-3 в позиционном положении шли к Гамвику. Командовал отрядом капитан третьего ранга Жуков. Он расставил лодки в полуторах милях друг от друга, установил звукопроводную связь. Ночи уже были довольно длинными, правда, погода не радовала: штормило, время от времени прорывались снежные заряды, а когда стихал ветер, то поднимался густой туман. Локаторов на лодках не было, поэтому изредка они давали сигналы ревуном. В общем, ситуация напоминала походы викингов: «ООООДИН!», и время от времени постреливали зажженной стрелой вперед. Впереди шла «двадцать первая». Владимир не спал уже третьи сутки. Поднявшийся на мостик Коля Моисеенко произнес магические слова:

– Через двадцать две минуты тридцать секунд – стоп!

Жуков передал эти слова лодкам, следовавшим за ним. В томительном ожидании прошло двадцать одна минута. Жуков перевел телеграф на самый малый и сообщил про это по УКВ на остальные лодки.

– Самый малый! – подтвердил Василий Уткин.

– Наконец-то! – сказал второй Виктор Котельников. Тут же выскочил на связь Иван Колышкин, пытаясь в чем-то упрекнуть Жукова. Тот передал: «Один, один, один!» (Соблюдать радиомолчание). В эфире стало тихо.

– Земля! – послышался голос Ерохина. – Шесть кабельтовых по носу!

Звякнул телеграф на самый малый назад.

– Боцман! Изготовиться к якорной стоянке на перископной!

Алексеев с краснофлотцами побежал на бак. Через две минуты он поднял руку: Готово!

– К погружению! Перископная!

Лодка ушла с поверхности, затем отдала якорь. Где-то вдалеке те же маневры выполнили еще две лодки. Связались по звукопроводке, уточнили местоположение. Якорная стоянка была в двух милях от устья реки Михамнельве. Оставалось около 8 часов до прохода КОН-38. Жуков напомнил о приливах и пошел в каюту. Сон был тревожный, несколько раз снился «командир», но он говорил о крупных кораблях немцев, а Владимир не мог переключиться от исполнения этой задачи. Все-таки впервые командует соединением. В два часа вылез на связь Колышкин и запросил:

– Почему стоим? Нам же в Хаммерфест и в Альтен-фьорд?

– Отдыхаем, Иван Александрович. Переход был тяжелый.

– Ну, есть такое дело! Три раза опреснитель отказывал. Штормит.

– В таких условиях лезть в Альтен-фьорд себе дороже. Отдохнем, исправим выявленные неисправности и начнем.

– Ну-ну!

Опять тишина, Владимир даже задремал.

Вновь Колышкин:

– Акустик доложил, что слышит шум конвоя. Шесть быстроходных и два транспорта. Есть вероятность, что семь быстроходных. Один транспорт, точно!

– Тишину соблюдайте, пожалуйста. Слышим мы, слышим.

– Вижу конвой! – через три часа сказал Уткин. – Впереди транспорт-десятка, потом шесть шнелльботов, или меньше, затем громадина, тысяч на двадцать. Вокруг бегают два эскаэма.

– Это наша цель, товарищи командиры. Котельников! На тебе транспорт! Уткин, берешь эсминцев, а я работаю по лайнеру. Друг друга подстраховываем! Рассчитать треугольники для всех! Поперед батьки не лезть! Сначала каждый свою цель обрабатывает.

– Снимаюсь с якоря! – ответил Котельников.

– Рано! Стоять на месте!

Прошло еще два часа. Конвой двигался в сторону лодок в засаде. Курса и скорости не менял, зигзагом не шел. Мишень!

– К-2, Д-3! С якоря сниматься! Выходить в атаку на свои цели! С перископом осторожнее! Начали!

– Д-3, снимаюсь!

– К-2, снимаюсь!

– К-21, я – Д-3! Закусило якорь! Сняться с якоря без всплытия не могу!

– Оставайтесь на месте! Выхожу на вашу позицию, успеваю!

Жуков прибавил оборотов и увалился вправо, перехватывая передний транспорт. Взяли ЭДЦ. Ввели координаты в ТАС. Все в порядке, успевают.

– Виктор!

– На связи!

– Будь готов всплыть и показать корпус и надстройку! Если подорвешь якорь, погружайся и иди к ордеру, заканчивать работу. Если нет, то трави до жвака-галса, рви и погружайся с той же задачей! Ни один уйти не должен.

– Понял, Володя! Жду команду! Мать ее! Всех подставил!

– Все нормально! Успеваем! Первый, второй! Товсь! Работаем по автомату!

– Первый! Пошла!

– Второй! Пошла!

– Эсминцы ворочают на нас!

– Д-3! Всплывай! К-2! Лови их! Я к последнему!

Эсминцы заметили Д-3 и рванули на нее! Уткин произвел два залпа по две торпеды. Взрыв под головным транспортом! Жуков попал! Два взрыва под последним эсминцем. Первый вышел из сектора. Первый эсминец понял, что его обманули, ворочает влево, рвется к ордеру.

– Третий, четвертый! Товсь!

– Готовы!

– Третий! Пошла!

– Четвертый! Торпеда не вышла!

– Четвертый! Товсь! Вручную!

– Готов!

– Пли!

– Торпеда пошла!

Взрыв! Эсминец получил свою торпеду. Потерял ход, но не тонет. Иван Александрович кричит:

– Он мой! Атакую!

Тяжелый взрыв ударил по всем: сработала усиленная 53-38У с неконтактным взрывателем. Лайнер переломился пополам, нос ушел под воду. Через тридцать секунд второй взрыв под кормой у лайнера, разваливший корму как розочку. Еще один взрыв у борта эсминца. К-2 вылетела на поверхность и работает всеми орудиями по тральцам. «Лихач, – подумал Жуков, но подал команду: «К всплытию! Артиллерийская атака!» Д-3 тоже выскочила на поверхность, и у ее бакового орудия зашевелились люди. 102-миллиметровка рявкнула. Перелет. Жуков оторвался от перископа и выскочил на мостик. Заливались пулеметы, лаяли «бофорсы», звонко били два орудия главного калибра. Наверху шел настоящий артиллерийский бой. Два тральщика горели, один усиленно маневрировал между столбами взрывов. Жуков перенес огонь на маневрирующий тральщик. Накрытие! Пусть и сорока миллиметрами. Еще, еще, взрыв «сотки»! Горит!

– Д-3, К-2! Выходим из боя! Погружение! К-2! Добей транспорт!

– Вас понял! – И над Норвежским морем раздался ревун срочного погружения. Через десять минут Жуков услышал взрыв.

– Попал! – завопил Уткин!

– Задача выполнена, отходим к Вайда-губе. В подводном! Экономическим!

Три лодки трехузловым ходом пошли к Рыбачьему.

Через четыре часа Д-3 стала отставать: падала плотность батарей. Пришлось всплывать и идти в режиме винт-зарядка. Ночь, штормит, волна попутная, а у Жукова довольно напряженно с метацентрической высотой после всех переделок. Даже увеличение на четыре тонны твердого балласта позволило увеличить метацентрическую высоту только на три сантиметра. Лодка получилась валкой, и попутный шторм вызывал сильный крен. Через час Браман доложил, что заклинило плунжерные пары на 7-м и 9-м цилиндрах правого двигателя, попросил уйти под воду. Передав командование Колышкину, Жуков нырнул на сорок метров. Здесь не качает. «Механикусы» меняют насосы и форсунку на правом движке. «Дед» высвистал Сергеева в центральный и раскатал его за воду в расходнике, тот виновато разводил руками, дескать, мотористы укачались. Получив выговор с предупреждением, понурый Сергеев отправился в пятый отсек, исправлять содеянное.

– Владимир Юльевич! Все правильно! Но что нам делать с недостаточной остойчивостью? Это у нас еще мины на борту!

– По мне, лучше бы их не было! И еще три ванны болтаются. Есть у меня предложение переместить часть твердого балласта в пятом, втором и четвертом отсеках, но мое мнение, что надо снять по два зенитных орудия с каждой установки, командир. Причем только на зимний период. Не забывай, что еще и обмерзать начнем. А «люфты» ночью не летают, так что столько стволов нам не нужно.

– Насколько сумеем в этом случае поднять высоту?

– Еще пять сантиметров гарантирую. И ванны разрезать и удалить, особенно в третьем. Во втором и четвертом их под провизионку используют, не мешают, да и стоят ниже, а эту использовать стесняются, да и мы ее с тобой не используем. Еще дополнительно твердый можно заложить в артпогреба, там место есть, в подзор минно-балластной. И выбросить шлюпку, только место занимает. Тут у союзников видел надувную лодку. Вот бы пару таких достать!

– Ну, хорошо, Владимир Юльевич. Объявляйте аврал, переносите балласт ниже. Сколько еще твердого заказать?

– Четыре тонны, командир.

Тут подошел начальник радиостанции и попросил всплыть через два часа для сеанса связи.

– А смысл раскрывать свое место противнику? Нас сейчас ищут! После такого немцы долго не успокоятся. Уткин и Котельников доложатся. Объявляйте аврал, Владимир Юльевич.

Началось «любимое силовое упражнение подводников»: перетаскивание свинцового балласта из одного места в другое. И попытка разместить его как можно ниже. Особенно досталось пятому отсеку. «Дед» пошел на то, чтобы под пайолы загнать максимальное количество свинца. Через четыре часа переноска балласта закончилась, и Жуков всплыл. Ветер немного подстих, волны стали длиннее и более гладкими. Дали средний ход, держа 18 узлов, чтобы догнать остальных. В разрывах облаков появилось мерцание мощного полярного сияния. Связались с Д-3. У них неприятности: разлив электролита во втором отсеке. Плотность батарей еще упала. Колышкин получил указание следовать на базу, вместо него идет Малафеев. Это его первый поход, идет с Гаджиевым. Так даже лучше! Все лодки в отряде одинаковые. Д-3 здорово тормозила соединение на ходу. Активных действий противника не наблюдается, можно возвращаться к Хаммерфесту. Жуков передал шифровку в штаб флота, получил квитанцию, оставалось ждать решения Головко. Через час поступила РДО «Действовать по обстановке». Жуков передал на К-2: следовать в район зарядки «4», что напротив острова Магерейя. В аналогичной РДО для К-3 он добавил поздравления Кузьме Ивановичу с первым боевым выходом.

Теперь волны и ветер шли навстречу. Лодка взбиралась на высокую волну, а затем скатывалась вниз немного под углом к фронту волны. Иногда заголялись винты, иногда нос лодки зарывался в волну. Ледяные брызги били по лицам вахты. Спустя четыре часа акустик передал, что слышит шум винтов «семерки». Немцы штормовали поблизости. Лодка догоняла «семерку», находясь в «мертвой зоне» ее акустической станции. Вот только как атаковать в такой шторм? Немного подумав, Жуков дал команду к погружению. Пришлось пройти на полном подводном около часа, затем атаковать немца по шумопеленгатору двумя торпедами. Слышали один взрыв. Всплыли, в этот момент рассвело. Обнаружили один труп в жилете и сфотографировали его. Больше ничего не нашли. Продолжили движение к району номер «4».

Семь часов ожидали подхода остальных лодок. Наконец, все собрались и двинулись к Хаммерфесту. На Квалеэне три радиолокационных станции со стационарными антеннами. На Иттрекарре – стационарная двухбашенная батарея. Но глубины во фьорде свыше 200 метров. Правда, куча скальных банок с глубинами 50 метров. «Командир» дал Жукову карту с корректурой 88-го года и указал места постановки мин и акустических станций. Вытянувшись в кильватерную колонну, лодки вошли в Альтен-фьорд. Жуков отправил всех к Корхавну, а сам зашел в Хаммерфест. Там, кроме небольшого транспорта у причала, никого не было. Он развернулся и пошел на выход. Две другие лодки ходили малыми ходами, прижимаясь к острову Сейланн.

Проход у Лиллехавн оказался перегорожен сетями: место узкое, но глубокое. Мин быть не должно. Владимир решил нырнуть на предельную, и на глубине 100 метров хотел пройти под сетями. Однако очень скоро в носу заскрежетало. Дали малый назад. По звукопроводу получили сообщение, что у немцев тревога, надо затаиться. Владимир вышел из пролива и пошел к заливу острова Руссехавн. Там во фьорде, под РДП, набил батарею. Узкий скалистый фьорд скрыл все три лодки. К-2 и К-3 всплыли ночью и зарядили батареи. Обсудили по радио ситуацию. Решили прорываться через пролив Суннесет. Погрузились и пошли туда. Пролив полностью перегорожен сетями. Не пройти! Оставив две лодки на позиции возле выхода из пролива, Владимир пошел обратно в Хаммерфест. Через семь часов он обнаружил боновое заграждение между островами Сейланн и Квалеэн в самом узком месте пролива Аккар. Развернулся и пошел вокруг острова Квалеэн. Там есть небольшой пролив Квальсунд, с очень интересными глубинами: в середине пролива узкая щель со стапятидесятиметровой глубиной, а по краям 15–30 метров. Сразу туда Володя не полез. Решил дождаться прилива. На приливном течении он, почти без хода, проскочил вовнутрь Альтен-фьорда. У Хаммернеса еще одна сеть. На побережье Квальсунда виден плохо замаскированный дот, в который и заходит трос сети. Там виден проход шириной метров десять. Израсходована половина заряда батареи. Здесь пройти можно, но требуется иметь на борту разведгруппу. Жуков развернулся, работая враздрай, и пошел на выход из пролива. Набив батареи под РДП в Клуббукт, вернулся на позицию у Сунненсета. Возник легкий скандал с Гаджиевым по звукопроводной связи.

– Товарищ комдив! Там одной лодкой делать нечего! Туда надо идти всем! Но требуется убрать боновое заграждение у Квальсунда. Немцы тут прячут что-то значительное, скорее всего, «Тирпица», «Шеера» и остальной флот открытого моря. Надо возвращаться в Полярный! Работать отсюда радиостанцией нельзя. Все раскроем.

– Хрен с тобой! Нам, действительно, не пройти, нет РДП, не подзарядиться. Хорошо, отходим! Но с тебя прорыв в бухту!

– Договорились!

Поставили три минные банки, но не в Альтен-фьорде, а в районе Хаммерфеста. На отходе ничего не произошло. Доложились из четвертого района, получили «добро» на отход в Полярный. Лодки встречали как героев: они сорвали сентябрьское наступление немцев. Два утопленных крупных транспорта, суммарным водоизмещением в 38 тысяч тонн, два утопленных эсминца и три тральщика упокоились в водах Норвежского моря, плюс немного спорная, но U-124, труп сигнальщика которой, был сфотографирован. И главное! На борту был Михаил Ромм и оператор Герман Лавров. Они сняли фильм о разгроме КОН-38. Лавров, получивший в щеку небольшой осколок, вообще выглядел героем и оператором-везунчиком. Ему завидовал весь «Мосфильм». Кадры с разорванным надвое «Берлином» обошли весь мир, как и встреча наших лодок в Полярном: с семью поросятами на противнях. Салют из орудий и поросенок за потопленного фашиста стали символом и легендой подплава. К-21 получила звание «гвардейской», вместе с первыми гвардейскими дивизиями под Смоленском. Такое же звание получила К-2, на счету которой стало четыре потопленных корабля противника. Обидно, но Д-3 ничего не засчитали, из-за аварий на борту. Все разделили между двумя лодками: К-2 и К-21, хотя и Жуков, и Уткин на разборах говорили, что всплытие Д-3 решило исход боя в нашу пользу. Но начальство решило иначе. Аккумуляторная батарея Д-3, пережившая 113 перезарядок и не замененная вовремя на ремонте, перечеркнула героические действия экипажа лодки. Судьба! Ничего не попишешь! Колышкин, будущий Герой Советского Союза, сам сказал об этом на разборе похода:

– Действия нашей лодки чуть не поставили на грань срыва всю операцию. Мы, чем могли, поддержали действия крейсеров, но в основном сковывали их. – Именно эти слова и легли в основу документов об операции «Кон-38».

«Везунчик», – сказали многие. «Операция была тщательно подготовлена и проведена безукоризненно. Даже при выходе из боя одной из подводных лодок командир соединения проявил выдержку и смекалку, заставил ошибиться противника…» – говорилось в более серьезных документах. «Многое, слишком многое пришло из другого времени, – знал непосредственный руководитель операции. – И кого благодарить, не знаю!» Лодку опять поставили в док. В первом отсеке вываривают механическую часть «Асдика-138»: гидролокационной станции 38-го года, позволяющей определить наличие впереди лодки других лодок, сетей, мин, надводных кораблей, и, в сочетании с другими средствами обнаружения, произвести бесперископную атаку противника на глубинах до 50 метров. Следом за ними в док встанут остальные лодки дивизиона «Ка». В первую очередь, они получат РДП, гидролокатор и ТАС-Л-41, удлиненные торпедные аппараты и такие же стеллажи для торпед в первом отсеке. Споры по поводу зенитных орудий не утихают. Пройти по палубе к «сотке» на К-21 можно только через барбет «бофорсов». По докладам разведки на трех минных банках немцы потеряли более 500 солдат и офицеров, семь транспортов и два конвойных корабля. Из плохих сообщений: немцы решили усилить противолодочную оборону северного участка фронта. И приступили к сплошному минированию всех малоглубинных банок в Баренцевом и Норвежском морях. Из Германии успешно прошел транспорт с пятью тысячами мин на борту.

К нам зачастили англичане, три лодки которых базируются у нас, эскадра адмирала Фрейзера периодически стоит в Ваенге. 78-й полк перевооружился на «харрикейны». «Дед» достал две американские резиновые лодки и подвесные двигатели «Меркурий» и списал спасательную шлюпку. Убрал ванные из отсеков, увеличил себе и Жукову каюты за счет ванной комнаты второго отсека. Выполнена дополнительная балластировка лодки. Ее «покачали», Жуков доказал Браману, что снятие четырех стволов практически ничего не дает, так как основной вес имеют сами барбеты. В доке загрузили дополнительный балласт в балластные танки, восстановив остойчивость почти до расчетной. Побегали в Кольской губе, провели пробные погружения. Много неприятностей доставляют крышки выхлопных коллекторов главных двигателей. Соль, выпадающая на нижних частях крышек, мешает их закрытию. Требуется постоянно проверять их состояние. И не переделать ничего. Отправили отчет о конструктивном недостатке в КБ 194-го завода, но оттуда пока ничего нет. Так что пока просто завели журнал проверок под роспись для групп движения.

В октябре эвакуировали Либавскую базу. Закончилась 124-суточная оборона города. Немцы потеряли там больше трех дивизий. Остатки гарнизона города переброшены на Гангут и Моозунд. Продолжается оборона Одессы, Гангута, Моозунда и Таллина. Флот подает пример стойкости в обороне всей стране. Здесь на Севере, после высадки трех десантов, немцы остановлены практически на границе. В нескольких местах они не смогли пересечь линию госграницы. Наши три дивизиона постоянно находятся в Варангер-фьорде, срывая немцам поставки снабжения для корпуса Дитля. «Командир» сообщил, что главные немецкие перевозки идут из Нарвика, и целесообразно использовать дивизион «Ка» на том участке, тем более что остальные лодки так далеко ходить не могут. Обсудили это с командиром дивизиона и с комфлота. Все – «за», но полностью готова только К-21, три лодки в доках, а две на позициях в Варангере. Сошлись на том, что Жуков должен «сбегать» к Нарвику и посмотреть там обстановку. Сроком на двадцать суток. Затем вернуться и идти уже в составе пяти лодок типа «К». Одна лодка останется в резерве, будет проходить переоборудование.

Флотский оркестр сыграл «Прощание славянки», расталкивая ледовые «блины», К-21 уходила в первое зимнее плавание. Относительно спокойная погода позволила впервые опробовать РДП на переходе в море. До этого Жуков пользовался им только в условиях фьордов. Большая нагрузка на вахтенного начальника: зенитный перископ один, поэтому в светлое время суток ему приходится постоянно, и одному, осматривать горизонт. Однако светлых часов почти не стало. Поэтому шли в основном на электроходу десятиузловым ходом, экономя топливо. Обогнув Лофотенские острова, Жуков вошел в Вест-фьорд и занялся разведкой. Необходимо было установить: где проходят здесь пути караванов немцев. Осмотрели остров Нурланн: там наблюдательный пост немцев. Движения судов практически нет. В качестве позиции для засады им был выбран шхерный район южнее острова Хинне. Войдя в Офот-фьорд, Жуков почувствовал себя неуютно. Весь фьорд просматривался с лесистых горушек, и определить, где находятся вражеские наблюдатели, было невозможно. Но ветровая волна была, ночь, поэтому удавалось спрятать перископ. Очень мешали течения. На борту находилась разведгруппа Северного флота, задачей которой были взрывы трех подстанций электрифицированной железной дороги Нарвик – Кируна. Группу следовало высадить в самой глубине Офот-фьорда, а затем дождаться ее. Поэтому Жуков оставил Нарвик справа и медленно двинулся к автомобильному мосту через залив. Глубины позволяли идти на десятиметровой глубине. В узкости, за мостом, стало мельче, чуть подвсплыли. У Квальвики высадили группу и легли на грунт. Забирать группу надо через сутки. Время тянулось очень медленно. Лишь в середине следующего дня прошел один катер, потом он вернулся. В 22.50 оторвались от грунта, вышли под перископ. Обнаружили сигнал группы и всплыли. Боцманская команда на резиновой лодке пошла к берегу, а расчеты изготовились к открытию огня. Шлюпка уже возвращалась, когда на шоссе появились огни каких-то автомашин. Артиллеристы взяли их на прицел, но, не доезжая Квалвики, машины свернули на верхнюю дорогу. Шлюпка ткнулась в борт в районе надстройки, одного человека в группе не было.

– Почему не все?

– А кто взрывать будет? – ответил главстаршина Леонов.

– А как его подбирать?

– А никак! – зло ответил бородатый разведчик. – Часовых механизмов было всего два. Дали какой-то адрес в Нарвике.

– К погружению!

Лодка аккуратно скользнула под воду, оставляя за кормой неизвестного героя. Это окончательно испортило настроение Владимиру, поэтому, на траверзе Нарвика, он вызвал Леонова в центральный. Главстаршина вошел, он понимал, что на ходу просто так в ЦП не зовут. Жуков скомандовал: «Влево десять, на курс 180!», послав лодку на вход в порт Нарвика.

– Главстаршина! Как зовут оставшегося?

– Айхо, старшина 2-й статьи Айхо Кирванен.

– По моей команде нажмешь вот эту кнопку. Торпедная атака! Носовые и кормовые аппараты – к выстрелу приготовить! 1-й, 2-й, 3-й, 4-й! Углубление один метр!

Леонов стоял возле ТАСа, положив палец на кнопку «Пуск». Жуков вошел в гавань. У южного причала борт о борт стояло несколько эсминцев и легкий крейсер типа «Нюрнберг». В 5-м и 6-м лежали усиленные торпеды с неконтактными взрывателями.

– 5-й, 6-й! Товсь! Леонов, давай!

– За Айхо! Прости, братишка!

– Пятый, вышла. Шестой, вышла!

– Лево на борт! Первый! Товсь!

Жуков напоминал лису в курятнике. Он крутился вокруг перископа, давал залпы то носовыми, то кормовыми аппаратами, не забыв всадить торпеду в сторожевик на рейде, расстреляв 10 торпед, развернулся на выход и несколько раз нажал на вмонтированный фотоаппарат перископа, фиксируя тот хаос, который он учудил в порту. Выходили из фьорда трое суток. На них было сброшено больше двух сотен бомб, чувствуя, что Вест-фьорд не выпустят, Жуков ушел в пролив Раммсуун, буквально проскребся под мостом по дну, используя прилив, прошел в Тьелзунд и оторвался от преследования. В штабе флота его «уже похоронили», он пропустил 8 сеансов связи. Оторвавшись от Анденеса на 150 миль, Владимир Николаевич вышел на связь и доложил об атаке Нарвика. В Полярном знали, что в Нарвике был сильный бой, немцы сваливали этот хаос на англичан, говорили, что потоплено много судов нейтральных стран. Понятно! Шведскую руду возят шведские рудовозы! Но в Германию! Что, защищая нейтральных купцов, героически погибли крейсер «Кельн» и четыре эсминца типа «Z».

Жукову дали команду возвращаться. Переход был очень тяжелый: постоянный шторм, сорвано несколько листов обшивки легкого корпуса. Появились трещины в сварке, за лодкой потянулся шлейф топлива. Затем пришлось долго уходить от преследования «волчьей стаи», которая уцепилась за него. Выручил РПД, но топливо из протекающей цистерны пришлось откачать за борт. Наконец, привычный уже «Кильдин» встретил лодку у Сетьнаволока и повел в порт. Последний поворот.

– Сколько залпов давать, командир?

– Черт его знает, давай десять, по числу торпед!

– Баковое! Беглым! Холостым, десять! Огонь!

Десять раз ударила «стомиллиметровка»! Боцманская команда отдает честь встречающим. Правая машина отрабатывает назад, гася инерцию и подталкивая корму к пирсу. Пришлось немного поработать на шпринге, разгоняя ледок между пирсом и корпусом. Всё! Последний раз звякнул телеграф, Жуков спустился вниз и прошел к трапу, отдал честь флагу, подошел к начальству.

– Товарищ контр-адмирал! Гвардейская крейсерская лодка К-21 прибыла на базу после похода. Разведгруппа высажена и подобрана. Атакованы суда и корабли в порту Нарвик. Расход восемь т-53-38 и две т-53-38у. Предположительно, потоплено у причалов свыше 10 судов и кораблей противника. На отходе подвергся бомбовой атаке, на лодку сброшено более 200 глубинных бомб. Отход вынуждены были совершать через мелководный пролив Раамсуун. Потеряны несколько листов обшивки, течет третья балластно-топливная цистерна. Лодке требуется доковый ремонт. Потери: один человек в разведгруппе, ранен один – гидроакустик Панов: повреждены барабанные перепонки. Командир лодки гвардии капитан третьего ранга Жуков.

Пожимая руки начальству, Жуков глазами искал Варвару в рядах встречающих, но не находил ее. Правда, в одном месте скопились женщины и оказывали кому-то помощь: кому-то стало плохо. Недоуменно пожав плечами, Владимир продолжил здороваться с представителями штаба флота и фронта. Наконец, он увидел бледную растрепанную Варвару, которая застегивала и поправляла пальто. Владимир спросил разрешения у Головко и пошел к ней.

– Жуков! Змей ты ядовитый! Мало того, что обрюхатил, так еще и неделями на связь не выходишь!

– Как это?

– Да вот, в обморок упала. Девчонки говорят, что верная примета: сын будет! С тебя поход в загс, Жуков!

– Завтра же!

– Никаких завтра, товарищ Жуков! Сегодня! Дай я тебя поцелую! Живой ведь!

Под хохот собравшихся на причале они зашлись в длительном счастливом поцелуе. На причале скандировали: «Горько!» Прямо с причала все прошли в поссовет. В качестве свидетелей расписались Головко и Вера Николаева, жена комиссара флота, соседка Варвары. Свадьбу отмечали в клубе флота, на столах красовались двенадцать поросят. Именно столько потопленных судов и кораблей обнаружила в Нарвике воздушная разведка англичан. Три судна были потоплены минами, выставленными Жуковым на выходе из порта, мелочь, меньше 1000 тонн, решили не засчитывать. Варвара, вытащившая из шкафа настоящее свадебное платье, выглядела идеально.

– Вот и пригодилось! – поддела она свидетельницу. – А ты говорила: «Зачем ты его хранишь? Все равно в него не влезешь!» Ничего! И влезла! И пригодилось!

– Завидую тебе, Варька! И мужа нашла, и ребеночек будет! А ведь сколько лет не было!

– Не каркай! Выносить бы! И чтобы Володька всегда возвращался! – обе заплакали, но ненадолго. Варвару опять подняли, скандируя «Горько! Горько!».

Свадьба и чествование экипажа лодки длились долго. Глубоко за полночь Жуковы попали домой. Утром Владимир побежал в штаб, а Варвара на плавмастерскую. Война выходных не предоставляет. Через пять часов, после разбора похода, лодка ушла в Мурманск на СРЗ в док. Плавдок в Полярном был занят. Десять дней докования, короткие ходовые, проверка установленного, наконец, «асдика», потом замена зенитных установок на счетверенные башенные установки 46-К, производства 8-го завода. Округлые и с более компактным расположением стволов, они экономили много места и почти две тонны веса. Завод делал их для линкоров «Советский Союз», серия которых была заложена в конце тридцатых. Браману откровенно не нравились угловатые и широкие «бофорсы», к тому же много гильз высыпалось за борт, а их требовалось сдавать. Плюс они «съедали» два узла полной подводной скорости. Поэтому Владимир Юльевич списался с 8-м заводом, установку 46-К доработали и облегчили за счет бронирования и заметного сужения базы. Общая скорострельность несколько упала: боковые магазины МКVII было удобнее обслуживать. Здесь же два орудия имели подачу сверху обоймами по шесть патронов, а два нижних – боковую, магазинами на 12 патронов. Смена магазина полуавтоматическая. В люльке могло находиться два магазина. Изрядно помучившись, артиллеристы научились ими нормально пользоваться, однако не раз вспоминали удобные «бофорсы», где не приходилось так толкаться, и подавать снаряды можно было по одному. Что матросы и делали: набирали кучу снарядов, охватив их правой рукой, а левой выдергивали их из охапки и клали в подаватель. Здесь так не побалуешься! Магазины должны быть заранее снаряжены, затем надо нагнуться (при качке!!!) и забросить магазин в приемник, и ждать, когда пушка чуть выдвинет работающий магазин, когда он опустеет. Его надо выдернуть, вложить в карман на башне, вытащить другой и дослать его в приемник Расчеты увеличились на трех человек. Но подводная скорость возросла на полтора узла. Вообще, Владимир Юльевич был вдумчивым и талантливым инженером. Он доработал крышки люков минного отсека, и они перестали подклинивать, наддувал минно-балластный отсек, когда там были мины, что заметно повысило надежность хранения мин. Если на остальных лодках частенько минные постановки срывались, то у К-21 не было ни одной не выставленной мины. «Бычок II–III» и «дед» довели работу механизмов до совершенства. Старлей Терехов не зря носит два «Боевых Красных Знамени». Свое заведование содержит в полном порядке: приучен командиром к тому, что в первую очередь именно его заведование подвергается самым частым и тщательным проверкам. Именно ему достаются самые горячие «плюшки», но он и его личный состав – самые орденоносные во всей бригаде. Но и они же – завсегдатаи гарнизонной гауптвахты. Если где-то с кем-то подрался в Полярном, можно с закрытыми глазами вызывать Витю Терехова и включать «электрорубанок» и «бензопилу». Его ответы можно не слушать: «Все исправит, всех накажет!», но воз так и останется на том же самом месте.

В начале ноября из Москвы пришла звезда Героя Советского Союза и орден Ленина за второй поход. В 41-м награждали высшими орденами слабовато. Сказывалось общее отступление Красной Армии и катастрофическое положение на всех фронтах, кроме самого северного. Головко активно награждал экипажи, отличившиеся в боях теми орденами, которые имел право вручить. Так и получилось, что «бычок» Терехов имел четыре ордена: по одному за каждый поход: две «Звезды», два «Знамени». Его награждал комфлотом, а Жуков, Браман и Иванов по одному «Знамени». Единственное, премии за потопленные судам и кораблям выплачивали в полном объеме и без задержек. Но с зачетом потопленных были проблемы. На снимках через перископ было отчетливо видно 15 потопленных судов и кораблей. На снимках, которые предоставили англичане, еще четыре транспорта подорвавшихся на минах. Должно быть девятнадцать.

– Нам никто не поверит! – заявил начПО Николаев.

– Ну, вот же фотографии.

– И куда я их засуну? Вы в курсе, Владимир Николаевич, что за подтвержденный потопленный транспорт положена премия, согласно приказу Верховного.

– Да, в курсе.

– Так вот! За девятнадцать судов, из которых один КРЛ, четыре эсминца и 14 транспортов, вам и экипажу надлежит выплатить один миллион рублей. Таких денег на счетах Севфлота нет. Давайте урезать расходы!

– Может быть, Верховному написать?

– Я те напишу! И так с тобой как с бабой со ступой носятся! А что ты сделал? На новой лодке с новым оборудованием три раза вышел в море? – зашелся в крике Николаев.

– Да нет, я так: развалил экипаж, панибратствую, списал с корабля военкома, который реально отражал ситуацию на корабле.

– Не ерничай, товарищ Жуков. Давай договариваться!

– Без Иванова – не буду! И Гаджиева пригласите. Да! Леонова не забудьте, товарищ дивизионный комиссар. Подстанции в Нарвике рвал он, я только обеспечивал высадку и подбор. Ну и уклонялся от атак в Офот-фьорде.

– У вас не было приказа атаковать порт в Нарвике!

– Не было. Ушли бы шведские рудовозы в Германию, товарищ комиссар. И появилась бы пара танковых дивизий на Восточном фронте. Вы к этому клоните?

– Нет, конечно, но у нас нет реальных доказательств, что вы утопили в Нарвике 11 транспортников.

– Запросите Регистр Ллойда. Наверняка все суда были зарегистрированы там.

– Все, Жуков! 12 судов и кораблей, 420 000 рублей на лодку. Остальное в фонд обороны СССР.

– Я должен посоветоваться с экипажем.

– Советуйся, только не забывай о том, что я тебе сейчас говорил. Я слов на ветер не бросаю, товарищ Жуков.

– Я вас понял, товарищ дивизионный комиссар.

Ситуацию разрулили Гаджиев и Головко. Лодке засчитали все, тем более что подтверждения были получены из первоисточника: Швеция прислала в Москву ноту протеста, а немецкое радио назвала Жукова и экипаж К-21 личными врагами великого фюрера Германии. Но затем, из-за начала наступления на Центральном фронте и крупных поражений немцев под Москвой, Ростовом и Ленинградом, события на далеком Севере перестали активно муссироваться. Лодка вышла из ремонта на СРЗ и вернулась в Полярный, однако в поход в составе соединения не попала, так как третью балластно-топливную цистерну пришлось переваривать. Она продолжала давать масляные пятна. Пришлось осушать, выпаривать и проводить новый ремонт уже в Полярном. Под Новый год с позиции у Нарвика досрочно вернулся Уткин: отказали носовые рули, погнутые штормом. И К-21 пошла к Нарвику. По дороге Жуков неудачно атаковал транспорт, примерно 5000 тонн. Торпеды из-за сильного шторма прошли мимо или не сработали взрыватели. Атаковать под перископом было невозможно. За Лофотенскими островами было поспокойнее. Однако немцы резко усилили противолодочную оборону в районе и вскрыли позиции дивизиона «Ка», оттеснив его из шхер острова Хинне, выставив там минное заграждение. Вход в Офот-фьорд был перегорожен противолодочной сетью, конвои выходили под сильным охранением, и с предварительной бомбежкой выхода. Тем не менее 8 транспортов было торпедировано. У соединения подходил к концу срок автономности, и через десять суток Жуков остался один на позиции. Попытался прорваться в Буде, но там оказалось много мин. Тогда он спустился южнее, обогнул остров Сандхорейя, пройдя узким и очень глубоким фьордом, и вышел к Буде с юга. От острова Страмойя обстрелял аэродром и торпедировал разгружающийся небольшой танкер, чуть больше тысячи тонн. Уклоняясь от атаки У-ботегерей, ушел в шхеры к острову Флейна, там всплыл под РДП и вышел в открытое море. После этого поднялся к Анденесу и там атаковал прибрежный аэродром немцев, на котором сидели «Фокке-вульфы-200»: разведчики. Урон, конечно, он нанес незначительный, но какие-то пожары на аэродроме были зафиксированы. А вот проход, которым он пользовался в прошлый раз, больше использовать Жуков не решился. Показалось странным отсутствие движения норвежских рыбаков по проливу. В прошлый раз их было много. Через 22 дня получил приказание срочно следовать к Нордкапу и оказать помощь «щуке» 3-го дивизиона, дрейфующей без хода в том районе. Опять попутный шторм, предельные крены, а приходилось идти почти полным ходом. К лодке он не успел. Туда быстрее подошла К-22 и передала топливо на Щ-421. Механики помогли запустить отказавшие двигатели, и Лунин пошел самым малым на базу. Жукову поменяли позицию, теперь он был у Нордкапа. Обнаружил «асдиком» и нанес на карту два минных поля, выставленных немцами. Затем, у Хаммерфеста, атаковал минный постановщик М-32, пытавшийся выставить минную банку на входе во фьорд. Немец уклонился от торпеды, вступать в артиллерийский бой на такой качке было бессмысленно, Жуков погрузился и отошел мористее. Нахальный немец потянулся за ним. Ему в помощь пришло еще два «стотонника», судя по звукам. Дождавшись, когда немцы остановятся, Жуков атаковал их в упор ЭТ-80. Подвсплыв, увидел, что два немца убегают в сторону Нордкапа, а корма постановщика находится на плаву. Подойдя ближе, увидел, что на корме стоят на рельсах две мины очень странного вида. Терехов и Алексеев на резиновой лодке с мотором подошли к постановщику, сфотографировали мину и прихватили от нее инструкции по изготовке. Это были противолодочные антенные донные мины. Новинка гитлеровского флота, с которой уже придется считаться. После доклада о находке лодка получила приказ возвращаться на базу.

Впервые после похода док не требовался. Жуковы после доклада посидели со всеми в клубе, потом пошли домой. Сыпал небольшой снежок, погода стояла тихая. После многодневной качки было приятно пройтись по твердой земле. Варвара уцепилась за левую руку и рассказывала о том, что происходило в гарнизоне и на заводе за последний месяц. От нее Жуков узнал, что не вернулась М-175. Первая потеря в бригаде. Мелкадзе ему не нравился, тот был ленив, заносчив, не любил и не хотел чему-либо учиться, но вместе с ним погибло еще 20 подводников. Еще летом лодке повезло, Мелкадзе не заметил две атаки U-бота, одна из торпед противника попала в лодку, но не взорвалась. Сейчас ему не повезло. У немцев не получилось ничего сделать с Северным флотом и Мурманском, и они будут усиливать давление на флот. «Надо идти в Альту, – подумал Владимир. – Там находится ключ к победе на море». Но собрать дивизион в кулак не получается. Лодок мало, они постоянно на ремонтах. Активность противника высокая, поэтому требуется постоянно находиться на позициях. А успехов не так много. Дивизион «Ка», конечно, доставил много неприятностей немцам у Нарвика, но ведь позиция оставлена, и там сейчас никого нет. Немцы воспользуются дырой и поставят руду в Германию. Действовать одинокой лодкой бессмысленно. «Командир» всячески подчеркивал, что именно эскадренные действия подплава максимально эффективны. Результаты тех же немцев сейчас примерно 50:1. Сейчас лучшее время для подводников: полярная ночь, авиация противника почти бездействует. Но одна лодка в походе, К-21 бункеруется, а четыре лодки ремонтируются. Варвара обратила внимание на то, что Володя задумался, и тоже замолчала. Потом спросила:

– Я много говорю?

– Нет, Варя, я задумался о своем. Как ты себя чувствуешь?

– Честно? Не очень. Тошнит часто, похудела.

– Куда тебе худеть!

– Ем я много и часто, но все не впрок. Хочется чего-нибудь такого…

– Типа персика?

– Хочу на юг, к морю.

– Там тоже война.

– Я знаю. Но я утащила из-за стола мандарины. Хочешь?

– Нет, ешь сама. Я их в походе наелся. Сейчас придем домой, я принес бутылочку «Киндзмараули». Вот и создадим иллюзию, что находимся на юге.

– Тогда сначала идем в сарай, за углем. Печку топить надо. Я сутки дома не была. Ремонтируем К-2. Очень много работы. Тут тебе письмо пришло из Москвы.

– От кого?

– Из штаба флота, а от кого не понятно, просто подпись.

– Это Галлер.

Растопив «голландку», Жуков сел читать письмо Галлера. Тот описывал испытания самонаводящихся торпед на озере Иссык-Куль. Испытания прошли успешно. Первая партия головок самонаведения изготовлена на заводе имени Фучика во Фрунзе и отправлена в Полярный. Требуется взять их на борт и провести войсковые испытания. Однако качество исполнения на новом месте, не в Ленинграде, довольно скверное. Еще хуже ситуация с ДагДизелем. Примерно 50 процентов торпед имеют серьезные дефекты двигателя. Поэтому все торпеды на испытаниях будут электрическими. Просил предупредить командиров лодок и командиров БЧ-3 о грядущем «торпедном кризисе», довоенные торпеды заканчиваются, а три новых завода пока гонят сплошной брак. Отложив письмо, он занялся столом, поставил несколько свечей, достал бокалы под вино и почистил мандарины, принесенные женой. Та вышла на кухню и вернулась с горячим чайником. Варвара забралась к нему на колени, и они довольно долго обсуждали всякие семейные мелочи, мечтали об отпуске в Крыму. Полярная ночь так действует.

Утром разбудил посыльный из штаба флота. Головко приглашал на совещание, посвященное предстоящим войсковым испытаниям торпед.

– А что ж вы не сказали нам, Владимир Николаевич, что являетесь изобретателем систем наведения этих изделий?

– Я не принимал участия в разработке, товарищ контр-адмирал, дал только общую схему, все остальное – это разработка КБ «МорФизПрибор». Я не знал, что они сохранили мое авторство. Это не совсем справедливо по отношению к ним.

– Это я настоял на этом. – сказал адмирал Галлер, приехавший на испытания и собиравшийся лично участвовать в боевом походе. – Для испытаний нами подобраны торпеды ЭТ-80, все выпуска конца сорокового года, довоенные. Скорость хода и дальность у них меньше, чем у 53–38. Поэтому от вас, Владимир Николаевич, требуется пересчитать поправки для ТАС и произвести пристрелку под ЭТ-80.

– В этом нет надобности, товарищ адмирал, мы уже использовали эти торпеды. Даже есть одно попадание. Сложности в другом, Лев Михайлович, аппараты 1 и 2 мы сможем зарядить только под водой из-за морозов. Так что придется брать на две торпеды меньше, и второе: наиболее вероятными целями сейчас будут подводные лодки противника. Поэтому наш выход в море надо привязать к проходу какого-нибудь конвоя и войти в его охранение. Либо QP, либо PQ. А можно «проводить» один и «встретить» другой.

– Дуэль подводных лодок? – спросил кап-раз Виноградов.

– Дуэлей не будет, товарищ капитан первого ранга, – ответил Галлер. – Идея определенно мне нравится, Владимир Николаевич. Арсений Григорьевич, давайте пригласим адмирала Эджертона, но я бы не хотел, чтобы он знал о самих изделиях хоть что-нибудь. Нам требуется официальный повод участвовать в конвое QP-10, не более того. Официально: лодка идет в Англию с дружественным визитом. Я – официальный глава комиссии по приемке флота. Заодно попробуем договориться об установке на К-21 радиолокатора. А насчет первого и второго ТА: поставьте лодку под борт «Кузни» и дайте пар на лодку. Боекомплект должен быть полным, Владимир Николаевич. Грузите только вторую серию, двухкоординатные.

Фактически погрузку торпед начали через трое суток, столько времени заняли переговоры с англичанами. Всему экипажу выдали новую форму одежды и удостоверения личности на двух языках. По лодке забегали особисты. Владимир проклинал задумку Галлера, но что-либо менять было невозможно. Наконец, 24 февраля 1942 года лодка выходит из Мурманска, присоединяется у Кильдина к конвою в составе 16 транспортов, крейсера «Эдинбург», трех фрегатов и трех сторожевиков англичан. До траверза Медвежьего конвой QP-10 сопровождают три наших эсминца. Началось муторное маневрирование, настройка каналов связи, условных знаков, чтобы союзники не пугались нас. Контр-адмирал Картер не хотел давать контрольные точки, его с трудом удалось убедить в том, что так будет безопасней и для лодки, и для конвоя. Наконец все улажено, Жуков уходит под РДП, отходит от конвоя, двигаясь собственным противолодочным зигзагом, внимательно прослушивая толщу воды впереди конвоя. Суммарная скорость конвоя оказалась чуть больше 8 узлов, удерживаться впереди него у Жукова получалось свободно.

На третьи сутки вышли из советской зоны ответственности. Картер забирал все далее и далее к северу, лодок противника, как назло, не было. Лишь на пятые сутки Дима Панов попросил командира подойти к нему в рубку.

– Есть шум винтов какой-то лодки. Сигнатура не ясна.

– К погружению! Самый малый вперед, глубина двадцать.

– Точно, лодка, товарищ командир. Следует в режиме винт-зарядка.

Включать «асдик» на передачу не стали. Пошли курсом на сближение. Лодка не маневрировала, просто шла вперед. Авиации и лодок противника не боялась. Скорее всего, немецкая, но не хорошо знакомая акустику «Семерка». Три часа лодки сходились. Вдруг немка прибавила оборотов и скорости, устремляясь к тому месту, где предположительно должен находиться конвой.

– Либо у него замечательный акустик, либо мы одну лодку из стаи пропустили! – заметил Жуков. – Торпедная атака! Торпедные аппараты 1, 2 к выстрелу приготовить!

Расчет выполнен ТАС, задана сторона отворота. Жуков дождался доклада о готовности.

– Первый! Товсь! – нажата кнопка первого аппарата. Через минуту чуть ударило по ушам воздухом.

– Первый! Вышла!

Томительно бегут секунды.

– Лодка выполняет уклонение от торпеды! – доложил Панов. И в этот момент прозвучал взрыв!

– Перископная!

Поднят перископ, Жуков переключил него на максимальное увеличение. Перед глазами немного странная лодка с плоской деревянной палубой, на рубке – немецкий флаг, корма быстро проваливалась. Рубка уже под водой, а нос торчит, как поплавок. Пузырь в носу держит лодку.

– К всплытию, артиллерийская атака!

– Близко не подходи, командир! – сказал «дед». – Там торпеды.

В этот момент что-то глухо ухнуло внутри немецкой лодки, и нос исчез.

– Дробь! Не наблюдать! Орудия на ноль! Чехлы одеть! – с облегчением выдохнул Жуков.

– Человек за бортом! И не один!

Немцы – народ дисциплинированный! Все на рубке были одеты в жилеты. Все, как один, оказались за бортом, когда торпеда рванула под винтами. Шесть человек в оранжевых жилетах лежали на воде в кабельтове от тонущей лодки. Впрочем, недисциплинированные «наши» точно знали, что подбирать будут трупы. В февральской воде выжить невозможно. Сердце остановится. Алексеев и его команда вытащила из надстройки багры. Надо установить по меньшей мере тип и номер лодки. Звук был незнаком акустику. И никто таких лодок в здешних местах не видел. Судя по всему, довольно крупная, и топлива очень много вылилось. Жуков остановил электромоторы и накатом двигался к группе утопленников. Алексеев и его ребята выхватили пять из шести. До одного не дотянулись. Неожиданно лейтенант Овчинников поднял руку и сказал:

– У этого еще бьется сердце. Капитан-лейтенант. Срочно вниз!

Остальные были мертвы. На жилетах написано: «U-125». Жуков посмотрел в каталоге Джейна: постройки 40-го года, тип IXC2, построена в Бременхафене, приписана ко 2-му подводному флоту Германии. 6 торпедных аппаратов, 22 торпеды и до 62 мин, выставляемых через торпедный аппарат. Серьезная штуковина. Вася растер немца холодной водой, а потом спиртом. Поставил капельницу. Спустя четыре часа пришел в ЦП и доложил:

– Товарищ адмирал! Немец пришел в себя.

Галлер и Жуков перешли в четвертый отсек, где находился медблок. На столе лежал пристегнутый к столу бородатый молодой человек, обложенный резиновыми грелками.

– Мне холодно! – пожаловался он. Галлер взял в руки его мокрые документы, пролистал их, а потом спросил капитан-лейтенанта:

– Ihr Name? Dienstort? Rangstufe? Antworten! – произношение было на хохдойч. Галлер, вообще-то, немец. И породистый.

– Капитан-лейтенант Ульрих Фелькерс, командир У-бот U-125, вторая флотилия подводных лодок, Лориан, господин адмирал, – четко ответил немец. Потом добавил, что он думал, что он уже в раю.

– Рай требуется заслужить, он просто так не дается! Тип лодки и задание?

– Я ответил на все вопросы, на которые имею право отвечать.

– Пытаетесь сохранить верность Адольфу? Он этого оценить не сможет!

– Я – нацист! Член СС!

– Вода в феврале очень холодная. Один раз повезло. Стоит ли испытывать судьбу? Ведь вы же знаете меня.

– Знаю. Вы адмирал фон Галлер. Заместитель командующего Кригсмарине СССР. И немец. Почему вы служите большевикам?

– Здесь вопросы задаю я, как старший по званию.

– Тип «девять», «дойная корова», обслуживание и снабжение топливом «волчьей стаи» номер одиннадцать, развернутой в этом районе. Ожидается проход каравана QP-10. Семь лодок типа «семь», недавно переброшены из Лориана. Обещали, что на один поход.

– Приблизительные координаты лодок? – Галлер освободил правую руку немцу и подсунул ему карандаш и карту. Тот отметил шесть зон, где находились лодки.

– Мне будет позволено одеться?

– Если разрешит доктор, но, судя по всему, «да».

Одежду немцу не вернули, она мокрая, одели его во второй срок и заперли в баталерке. Жуков и Галлер рассчитали переход в район лодки U-46, ближайшей от них.

– Судя по всему, Владимир Николаевич, вы поступили несколько опрометчиво, поддавшись на эмоции в прошлом заходе в Офот-фьорд. U-46 не числится во второй флотилии. Она работает в третьей, и должна находиться в районе Португалии. Немцы всерьез озаботились северными коммуникациями и подтягивают сюда все свободные лодки. Я не думаю, что Фелькерс сказал нам всю правду. Обратили внимание, что он сказал «семь лодок», а показал шесть районов. Он пытается вывести нас на еще одну лодку.

– Фашист – он и в Африке фашист. Дима, Костя и Арсен – хорошие акустики, товарищ адмирал. Будем работать, тем более что QP-10 идет в балласте.

– Не совсем, Владимир Николаевич. Требуется защитить конвой от избиения. Это сейчас главная задача.

Через два часа обнаружили еще одну лодку. Она попыталась нырнуть, так как шла в позиционном положении, но уклониться от кильватерной торпеды не смогла. Подошло время вечернего сеанса связи с конвоем. Картер сообщил, что атакован, и за конвоем идут не менее двух немецких лодок. Просил К-21 не приближаться к конвою, так как отдал приказ атаковать всех. Галлер хмыкнул в ответ на шифрограмму.

– Владимир Николаевич! Мы далековато оторвались от конвоя. Вся стая уже там. Только пассивного поиска недостаточно. Переходите на активный поиск противника.

И Жуков повернул на пересечение курсов с конвоем. Через четыре часа оказались севернее конвоя и впереди него на шесть миль. Погрузились, акустик сразу сказал, что в таком шуме работать очень трудно, но напряженно вслушивался в свистопляску шумов ордера.

– Есть! Лодка под дизелями, «семерка», идет еще севернее полным ходом. Курсовой 130 правого.

– Право на борт. Курс ноль.

«Асдик» ничего не показал. Лодка была дальше, чем он доставал. Выключили, чтобы не пугать противника. Источник шума приближался, наконец, Жуков засек бурун перед носом лодки и сыграл торпедную атаку. Однако акустическая торпеда, которую применил Жуков, не сработала. Немец сыграл срочное и погрузился, активно работая звукопроводкой. Владимир включил «асдик», обнаружил лодку противника и повторил атаку. В этот раз немцу не повезло. Он попытался уйти переменой глубины, но акустическая торпеда нашла его и уничтожила уже на глубине больше ста метров. Акустик зафиксировал звуки разрушения корпуса.

– Немцы ныряют глубже, чем мы проектируем свои лодки! – заметил вслух Галлер. – Поэтому легко уходят от бомбежек союзников.

Конвой прошел мимо позиции К-21, Жуков подвсплыл и перешел под РДП. Он доложил командующему конвоем об уничтожении трех лодок и пленении одного из командиров. Получил поздравление от Картера. Атаки на конвой прекратились: либо немцы его потеряли, либо поняли, что столкнулись с неизвестным оружием, и решили не рисковать. Картер прижался почти к ледовой кромке, скорость конвоя еще упала. Через шесть часов нырять пришлось уже Жукову! Акустик услышал пуск четырех торпед. Провалившись до глубины 65 метров, пошли в сторону, откуда был произведен пуск. «Асдик» показал отметку, немец маневрировал. Определив направление его маневров, произвели второй пуск акустической торпедой. На этот раз услышали взрыв.

– Поздравляю, Владимир Николаевич! Из подводного положения по маневрирующей лодке, находящейся тоже в подводном положении! Можно считать, что испытания прошли успешно.

– Очень не хватает хорошего локатора, Лев Михайлович, да и дальность «асдика» явно недостаточная. Дальше тридцати кабельтовых он не работает.

– Да, сто тридцать восьмой уже сильно устарел. Ну, что, всплываем?

– Еще послушаем.

Жуков описал довольно большую циркуляцию, двигаясь самым малым ходом. Сменил глубину и прослушал еще раз.

– Горизонт чист! – доложил акустик.

Но что-то настораживало Владимира.

– Есть какой-то звук, товарищ командир. Курсовой 30, левого.

– Боцман! Тридцать влево. Так держать. Самый малый!

– Лодка, в дрейфе!

– «Асдик»!

– Есть отметка! Немец дал ход!

– Торпедная атака. Пятый к выстрелу приготовить!

Немец врубил полный ход и попытался убежать от кильватерной торпеды. Бег длился 6 минут 41 секунду с момента пуска. Оглядев горизонт и не увидев ничего, кроме черноты ночи, Жуков продулся и всплыл, пытаясь найти хоть что-нибудь от двух противников. В одном месте обнаружили труп в жилете, вытряхнули его из жилета, во втором несколько всплывших газет на немецком. Как доказывать в штабе? Перешли на винт-зарядка, пошли в позиционном, противолодочным зигзагом, догоняя конвой. Доложились Картеру, что находятся севернее, следуют в надводном положении. Тот передал, что служба перехвата со Шпицбергена запеленговала длинную радиограмму из этого района, восточнее конвоя в 20 милях. И вторую передачу из того места, где сейчас находится К-21.

Немцы больше конвой не атаковали, через трое суток все суда и корабли вошли в Рейкьявик, там на К-21 приняли топливо и воду, Галлер перешел на крейсер «Тринидад», который пошел в Англию, а Жуков повернул назад, в расчете на то, что ему удастся обнаружить «Тирпиц» у Медвежьего. Второй момент, который его беспокоил, это недостаточный радиус приборов обнаружения, делавший его слепым и глухим. Он торопился в точку 72⁰35’ N, 10⁰50’ E, в место, где, по сведениям «командира», погиб лесовоз «Ижора». Возня с лодками противника и необходимость высадить Галлера в Исландии увела его лодку на 800 миль от этого места. Он не мог сказать Галлеру, что он знает место, где будет «Тирпиц» 7 марта 1942 года, поэтому он вынужден идти самым полным! Он опоздал на 8 часов и двадцать четыре минуты. «Ижора» приняла бой с эскадрой «Тирпица» и передала его координаты. Несмотря на попытку глушения, предпринятые Цилиаксом, «Ижору» услышали все. Координаты сместились к 73-му градусу, и «Ижора» была восточнее. Попытка Жукова перехватить эскадру на отходе успехом не увенчалась. На вход в Альтен-фьорд «Тирпиц» не пришел, а Жуков потратил много топлива на переходе и был вынужден уйти в Полярный, торпедировав по дороге еще одну лодку.

Сплошная писанина в течение трех суток. Хорошо еще, что с командующим постепенно сложились нормальные отношения. От прежних постоянных наездов не осталось и следа. Во многом благодаря Галлеру и Жукову Северный флот от обороны начал переходить к атакующим действиям, авторитет командующего в Москве резко возрос. Плюс союзники перестали наш флот считать грузом на ногах. В очередной радиограмме из Англии Галлер сообщал, что с конвоем PQ14 придет большая партия новейших радиолокаторов, в том числе и на лодки, новейшие «Асдики 1620», как для надводных, так и для подводных кораблей, реактивные бомбометы, крейсер ПВО и 15 тральщиков. Англичане хотят перебазировать в Мурманск еще четыре подводные лодки. В конце РДО было указание Головко обеспечить во взаимодействии с Беломорской флотилией срочное переоборудование кораблей флота и поговорить с Жуковым об операции в Альтен-фьорде.

Через несколько дней после возвращения уже успокоившегося Жукова вызвал Головко и показал ему часть РДО Галлера.

– Собственно, о чем идет речь, товарищ капитан третьего ранга?

– В походе мы с Львом Михайловичем обсуждали, как пройти в Альтен-фьорд. Есть предложение помимо лодок использовать разведку Северного флота. У Хаммернеса находятся два ряда противолодочных сетей. Максимальная глубина погружения не позволяет пройти под второй сетью. Под первой лодки проходят. Если разведке удастся взорвать трос со стороны Квальсунна, то лодки смогут проскользнуть во фьорд. Из допроса Фелькерса стало известно, что их лодки сейчас могут находиться в подводном положении 4,5 суток, пять – максимум. После переоборудования все «Катюши» имеют длительность погружения 15 суток. На этом и сыграть! Проскочить во фьорд и лечь на грунт на пять-шесть суток в Невер-фьорде. Там глубины и грунт позволяют лечь. Разведка отходит назад в Клуббукт ДО взрыва. Взрыв четко по времени. Лодки будут пережидать тревогу до тех пор, пока немцы не успокоятся. По беготне «охотников» это почувствуем. Когда успокоятся, пойдем дальше, наводить порядок в порту.

– А если у них не одна сеть? И в глубине фьорда есть еще?

– Но у нас же бонами все перегорожено, а внутри гавани все чисто: ни мин, ни заграждений.

– Так то у нас, и по бедности! Да и бухта небольшая.

– Вот именно, Арсений Григорьевич. Фьорд огромный, входы надежно перегорожены, со стороны Хаммернеса вообще бонов нет. Просто два ряда сетей. Закрыто судоходство.

– Ну, хорошо, прорвались, немцы успокоились и натянули назад сеть, и мин насыпали, и брандвахту выставили. Куда денетесь? И последнее, Владимир Николаевич, вы его ждали у входа в Альтен-фьорд, но он не пришел. Нет его там, а рисковать сразу тремя-пятью лучшими лодками не хочу и не буду.

– А одной лодке там делать нечего. Англичане, прежде чем потопить «Бисмарка» всадили ему 12 торпед и кучу снарядов. У меня в одном залпе шесть, и 50 минут перезарядки на каждый аппарат. Идти одному бессмысленно.

– Вот ты сам и сказал это слово! Бессмысленно это и бесполезно. С потерей «Тирпица» война не кончится. Вон ты залез в курятник, так немцы дополнительно сюда и корабли, и лодки перебросили. А мы расхлебываем теперь! Англичане за этот месяц только кораблей 12 штук потеряли.

– Так я Гитлеру причинное место отдавил, вот он и бесится!

Но дальше обсуждения дело не пошло. Галлер пришел обратно вместе с конвоем PQ14. Довольный, но в разговоре выяснилось, что ему с трудом удалось отбиться от союзников, которых очень заинтересовал разгром 11-й «волчьей стаи». Дело решила репутация Жукова и 28 судов и кораблей, нанесенных на рубку лодки К-21. Дескать, «в глаз белке влет бьет», лучший командир подводной лодки. В чем причина его успехов, неизвестно. Везет, постоянно срывает банк. Может быть, немного жульничает, но поймать на этом не удавалось. Допрос Фелькерса мало что дал миссии союзников. Фелькерсу доходчиво объяснили, что Колыма находится далеко от Германии, и добираться оттуда он будет долго, если вообще доберется когда-нибудь до родного Гамбурга. Он целомудренно промолчал, хотя и задал вопрос Галлеру, еще на лодке:

– Я обнаружил торпеду за три кабельтовых от лодки и абсолютно правильно выполнил маневр по уклонению. По прокладке на планшете, она должна была пройти мимо в двух кабельтовых. И тем не менее сижу на грязном белье в баталерке. Воняет.

– Лучше подумайте о судьбах тех, кто не стоял на мостике. Сколько вас было?

– Сорок шесть человек.

– Остался в живых один. Вам ведь всю жизнь отмаливать эту ошибку.

– Вы правы, господин адмирал. У вас не найдется библии?

– Я – атеист.

В мае не вернулась К-23, ходившая в Тромсё. Погибли Гаджиев и Ленька Потапов, с которым Жуков в одной группе учился. К-21 заканчивала доковый ремонт, куда ее поставил неугомонный Галлер. Установили новый «Асдик 1620», с дальностью 12 миль, РЛС «Декка», совмещавшую и навигационный, и артиллерийский локатор. Изменился силуэт лодки из-за переделки полностью блока выдвижных устройств: заменили оба перископа, РДП теперь работает и на вспомогач, и на главные. Перископы оказались очень удобными, с хорошим обзором, фотоаппаратом и кинокамерой, их сразу связали с гирокомпасом. Индикатор РЛС тоже связали с «Курсом-1» и «ГУ-1». Установили индукционный лаг. Лодка вышла на полигон за островом Кильдин, где она пристреляла главный калибр с корректировкой через «Декку». Работали английские инженеры и техники, быстро и качественно, хотя с изумлением смотрели на спартанские условия в центральном посту и устаревшее оборудование лодки. Жуков получил вторую звезду Героя, звание капитана второго ранга, и должность командира 1-го дивизиона подводных лодок. Но оставался командиром К-21. Пришли парогазовые торпеды завода ДагДизель Т-53-39УК, с усиленным зарядом, неконтактными взрывателями и кильватерными головками самонаведения. Остальные лодки дивизиона, оставшиеся четыре штуки, вышли из доков и прошли ходовые испытания. Жуков выходил на ходовые со всеми, чтобы изучить особенности каждой лодки. Они достаточно сильно различались между собой. У каждой – свой «характер», свои особенности. У К-1 плохо работают кормовые горизонтальные рули, тяжело изменить глубину погружения и угол дифферента, зато погружается быстрее всех, за 41 секунду. К-2 ходит под водой быстрее и дальше всех, но у нее единственной сохранились 45-мм орудия в качестве зениток. Нет РЛС, она раньше всех успела выйти из дока, сменить выдвижные устройства не сумели. К-3 – проблемы с минно-балластным отсеком. Выставить все мины у нее ни разу не получилось, зато самые большие аккумуляторные батареи: на две группы больше, чем у всех. Очень резко проваливается на глубину, но на «срочном» вечно «подвисает», очень неохотно уходит с поверхности, видимо под легким корпусом есть «карманы», где задерживается воздух. К-22 полностью аналогична К-21. Жуков уже шутил по этому поводу, что различает эти две лодки только по цвету краски в четвертом отсеке. Двадцать восьмого мая дивизион, прикрываемый с воздуха истребителями Северного флота, выдвинулся в район зарядки номер три у Нордкина. Переход совершен без аварий и происшествий, хотя прикрытию: истребителям «Киттихаук» 72-го полка, пришлось дважды вступать в бой. Из 3-го района дивизион выдвинули к Медвежьему, встречать большой конвой PQ16: 16 из 36 судов и более двадцати кораблей ВМС Англии и США. Пропустив конвой и расправившись с «волками Деница», преследовавшими его, лодки перешли в район зарядки 4. Жуков растянул дивизион, потому что целей оказалось мало. За две недели в этом районе не появилось ни одной цели. Сам Жуков находился напротив выхода из Альтен-фьорда, напротив порта Хаммерфест. Четвертого июля он приказал дивизиону спуститься к береговой черте, но не пересекать изобату 200 метров.

В 16.30 был обнаружен и классифицирован палубный самолет «Арадо», производящий разведку выхода из фьорда. Жуков погрузился и оставался на глубине 50 метров более трех часов. Затем всплыл и подал сигнал «Сбор» дивизиону. Лодки начали подтягиваться в квадрат, восточнее того, где находился Жуков. «Единичке» Жуков приказал находиться напротив второго выхода из Альта, севернее минной банки № 15. Сам же Владимир пошел ближе к берегу, но изобату «сто» не пересек. В семи милях от берега, под РПД, ближе к вечеру набил полностью батареи, контролируя пространство РЛС. Вторично самолет появился на следующее утро и обстрелял, но не топил, норвежский траулер, вынудив его развернуться и пойти к Хаммерфесту. Жуков на несколько секунд выставлял перископ, услышав звуки взрывов малокалиберных снарядов.

– Сейчас бы лечь! – посочувствовал себе Жуков, имея в виду всю лодку, а не самого себя. Тринадцать часов пролетело с того момента, как впервые увидели «палубник». В конце концов, он не выдержал и ушел каюту, предварительно посадив за наушники Диму Панова. В 15.20 Дима позвал его из каюты.

– Слышу шум многочисленных высокооборотных винтов. Идет соединение.

– Дождались! Перископная! Включить РЛС.

Быстро осмотревшись в зенитный перископ, перешел к командирскому. Затем включил, на один оборот, локатор, и сразу выключил его, и вращение антенны.

– Двенадцать целей! Пеленг 168, дистанция сто пятьдесят. Пять жирных, строем каре, и восемь – двойным пеленгом, слева от каре. Два самолета. Боцман, ныряй! Определить ЭДЦ по шумопеленгатору. Приборы на излучение не включать. Тишина в отсеках.

Лодка по-прежнему двигалась малым ходом вперед, со скоростью чуть больше двух узлов. Ордер шел коротким разновеликим противолодочным зигзагом. Доклад акустика:

– Цели следуют противолодочным зигзагом генеральным курсом 325 градусов на выход из Хаммерфеста. Скорость на галсе – 24 узла. Поворот – «все вдруг».

Перед глазами у Жукова стояла схема маневрирования отряда «Тирпица», через две мили последует поворот направо на курс 45, затем 6 миль этим курсом и поворот на курс 90. Изменив курс лодки, он пошел от берега, постоянно получая информацию от акустика. Ордер выполнил поворот на курс 45, Жуков прикинул, что успевает тютелька в тютельку, и сможет атаковать эскадру сразу после поворота на курс 90. Время тянется, как резина. Несколько раз доставал платок и вытирал лицо и руки. Ордер и лодка неумолимо сближались. Пошли команды в первый отсек, там начали готовить торпеды к выстрелу, устанавливать сторону отворота. Оставалось чуть более пяти минут до точки залпа.

– Взрыв, далекий, по пеленгу двести, дистанция большая, похоже на торпеду 53-38У. Еще один! И еще! Скорее всего, это Августинович!

Ордер выполнил разворот на курс 200, через некоторое время «все вдруг» повернули в Хаммерфест. Дав самый полный ход, Жуков попытался перехватить отходящую эскадру, но та отходила на скорости не менее тридцати узлов. К-1 обнаружила эсминец и два СКР, которые выскочили из фьорда, и атаковала их самонаводящимися торпедами. Августинович выпустил четыре торпеды и попал тремя. В руках у дивизиона оказалась маленькая синичка, а жирные гуси заскочили обратно в Альту.

Выругавшись на не вовремя подвернувшегося Трофимова, Жуков в сердцах бросил диск логарифмической линейки на штурманский стол.

– Надо было атаковать раньше! – подвякнул Иванов, и тут же получил от Жукова:

– Считать разучился? 15 миль раздели на 8,7 полного! Перехватить мы его могли только тут! Курс – ноль, отходим в район зарядки. Получить информацию по союзному конвою, доложить об отходе «Тирпица»!

Через полчаса радист доложил о приеме квитанции. Дивизион 10-узловым ходом отходил к четвертому району. Через два часа получена РДО командующего: оказать помощь конвою PQ17, которого, ЧЕТВЕРТОГО июля в 22.15 GRT, в 04.15 по Москве, по личному приказу адмирала Дадли Паунда, оставило прикрытие, и он уже 18 часов подвергается атакам с воздуха и из-под воды. «Тирпиц» вышел из Хаммерфеста через двенадцать часов!!! Жуков передал на остальные лодки: «Самый полный вперед!», усилил наблюдение за воздухом и включил локатор. Полученные координаты конвоя говорили только об одном: прикрыть растянувшийся на сто двадцать миль конвой пятью лодками не удастся. Из Мурманска выскочили надводники во главе с новым крейсером ПВО «Мурманск», но англичане бросили конвой много дальше нашей зоны ответственности. Лишь два боевых корабля остались с конвоем, они шли в Мурманск для передачи на Северный флот. Жуков хорошо помнил свой первый доклад командующему: «Крейсерская лодка не предназначена для отражения воздушных атак противника. С одиночным самолетом, без бомб, мы справиться можем, а для борьбы с пикирующими бомбардировщиками у нас недостаточно маневренности. Легкий корпус и балластные цистерны легко могут быть повреждены как пулеметно-артиллерийским огнем, так и взрывами бомб. Лодка может принять бой с воздушным противником исключительно в безвыходном положении, если нет возможности уйти на глубину». И вот это «безвыходное положение» и наступило. Оказавшись старшим по званию в конвое, принял командование на себя. В строю находилось 26 судов и два СКР. До нашей зоны ответственности еще 150 миль. Несколько судов не подчинились и, используя больший ход, рванули от конвоя. Затем раздались их «SSS». Первый, на самом деле шестой, налет отбили без потерь. Ю-88 работали только по транспортам с пологого пикирования. Удалось подбить «держащего контакт» «Кондора»: «22-я» отошла под водой от конвоя, всплыла и добилась попаданий по «фокке-вульфу». Жуков изменил курс конвоя, уводя его севернее. Но, все равно налеты повторялись. За конвоем тянулся грязный шлейф, и где-то далеко болталась неотстреленная лодка, которая передавала их координаты. Экономя топливо, лодки шли на вспомогачах, противолодочную оборону возложили на К-2, как «ПВОшник» она совсем не годилась. Уткин увеличил свой счет, потопив три лодки. Особенно тяжело было 7 июля, когда пришлось отбивать атаку «волчьей стаи» из семи лодок под непрекращающимися атаками с воздуха. На третий день начали заканчиваться боеприпасы к зениткам, шрапнельные к главному калибру и топливо. Удалось дозаправиться с танкера «Олдерсдейл» и перебросить боеприпасы через бывший траулер «Айршир», у которого были стрелы. 37-мм снаряды оказались в трюмах одного из транспортов. На четвертый день вышли из зоны действия немецкой авиации, и подошли наши корабли. Удалось довести 22 судна, из принятых 26, восемь из них были повреждены. Потери дивизиона составили 37 человек ранеными и убитыми из состава артиллерийских расчетов, из них шесть человек командного состава. На К-21 тяжело ранен старший политрук Иванов. Все лодки получили повреждения корпусов и цистерн. У Новой Земли разделились, так как всем лодкам требовался док: три лодки пошли в Полярный, две в Молотовск. Прикрывали их хорошо, потому что Жуков дал РДО, что четыре из пяти лодки погружаться возможности не имеют. Тихая туманная погода дала возможность перегрузить в море боезапас для зенитных установок. В Горле и К-1, и К-3 вели бой с налетевшими «юнкерсами», однако прошли и встали на ремонт. К-21-я, «Двойка» и «Две двойки» дошли до Полярного без боев. Дока в Полярном уже не было, его перевели в Белокаменку, поэтому, без захода на базу, лодки ушли на ремонт в Мурманск и Белокаменку.

Жуков попал в Полярный только через два дня после прихода. В Полярном находился нарком флота, который прилетел разбираться с ситуацией. На приход полного конвоя PQ17 командование Красной Армии рассчитывало, как и на приход следующего конвоя, который должен был состояться через две недели. На судах находилось вооружение и снаряжение для двух танковых, трех моторизованных и пяти пехотных дивизий. Плюс остродефицитные присадки к топливу, паровозы, рельсы и каучук. Теперь Черчилль заявил, что из-за немыслимых потерь следующий конвой придет не раньше сентября! Все журналы со всех лодок подверглись тщательному анализу. Особо ценными были журналы РДО пароходов «Донбасс» и «Азербайджан». Там было зафиксировано время поступления команды на рассредоточение конвоя. И все это совпадало с журналами 1-го дивизиона подводных лодок. Жуков приложил к журналам планшеты расчетов торпедных атак на эскадру «Тирпица» и фотографии отходящих кораблей немцев. Вице-адмирал Головко, недавно получивший это звание, вывалил все это на совместном заседании командования Северного флота, союзной миссии и командования основной группы прикрытия конвоя во главе с адмиралом Фрейзером. Тут же было обнародовано письмо Сталина Рузвельту, где Сталин писал о том, что английский флот не оправдал возлагавшихся на него надежд, что именно этот флот является сильнейшим в мире. Что всего пять лодок типа «Ка» и подошедшая лодка Ща-422 сумели довести конвой до советских портов, разгромить «волчью стаю», посланную немцами для разгрома конвоя, и запереть флот открытого моря немцев в Альтен-фьорде. А хваленые адмиралы королевского флота, имея неоспоримое превосходство в тоннаже и вооружении, сделать этого не смогли. Что он не видит основания для прекращения операций по проводке конвоев в Мурманск и Архангельск. Если бы испугавшиеся адмиралы хоум-флита не подали команду на рассредоточение, а просто попросили Северный флот обеспечить проводку, все суда и корабли успешно бы дошли до места назначения. В то время, когда американский, английский и советский народы наращивают производство вооружений и боеприпасов для нужд армий Объединенных Наций, находятся предатели, которое готовы перечеркнуть героические усилия народов в борьбе с «коричневой чумой». В период с 04.15 МСК 05.07.42 по 00.00 11.07.42 года Северным флотом СССР были уничтожены: один эскадренный миноносец типа «1936», два тральщика типа «М», девять подводных лодок противника различных типов, сбито 12 бомбардировщиков и 8 повреждено. Отличившиеся в боях бойцы и командиры Северного флота представлены к высоким воинским наградам. «Враг будет разбит, и победа будет за нами!» – вот лозунг, благодаря которому врагу нанесены такие серьезные потери. На этом фоне действия флота Великобритании выглядят совершенно неприглядно.

Адмирал Фрейзер даже не пытался оправдываться.

– Это позор английского флота, господин адмирал флота. Я приложу все усилия для того, чтобы смыть его! Я не понимаю, из каких соображений последовал этот приказ. Моряки Великобритании надеются, что у господина адмирала Паунда было достаточно оснований, чтобы отдать его. Примите искреннее восхищение всего английского флота героическими и успешными действиями ваших сил. Особенно Первого дивизиона подводных сил Северного флота.

14 июня адмирал Паунд, прикрывая главного виновника событий, подал в отставку, так как пресса Америки и, частично, Великобритании опубликовала отчет о пресс-конференции в штабе Северного флота, и показали фотографии удирающих в Альтен-фьорд немцев, сбитые немецкие самолеты, взрывы торпед и подброшенные ими, разломанные пополам, лодки «серых волков Деница», похороны членов экипажей героических «Катюш». В общем, все, как это было. В том числе и повреждения на легком корпусе К-3, стоявшей в доке Молотовска. Малафеев дошел до порта чудом: вся корма была «раздета» взрывом 250-килограммовой бомбы. Первым морским лордом стал адмирал Кеннингем, до этого командовавший Средиземноморским королевским флотом. Конвой PQ18 вышел с задержкой всего на неделю. Прошел, с потерями, но прошел. Переоборудование 2-го и 3-го дивизионов шло медленно, сказывались меньшие размеры лодок. Зато в доке-3 в Молотовске стояли на сборке четыре новеньких «Катюши» пятой серии. Финны перекрыли проход по Свири, но у Ленинграда осталось две ветки железной дороги, связывавших его со всей страной, а проект XIV разрабатывался с учетом возможности переброски отсеков лодок по железной дороге. Вот только, из-за экономии доковых мест, все четыре лодки собирались в одном доке. Они находились в разной степени готовности, всех сдерживала К-53, два отсека которой пришли с двухмесячной задержкой из-за повреждений крана завода № 194 при бомбежке. Работы на ней велись круглосуточно, В августе все лодки должны были выйти из дока, но полностью готовы только К-52 и К-56 196-го завода, на лодках Балтийского завода требовалась достройка на плаву. Рабочие Севмаша, уже не раз ремонтировавшие лодки 1-го дивизиона, достаточно быстро выполняли работы. Лодки отличались от первой и второй серии: отсутствовало оборудование в минно-балластном отсеке. Жуков, узнав об этом, схватился за голову, но изменить что-либо уже не смог. Одно из самых эффективных вооружений лодки перестало существовать. Зато существенно должна была возрасти дальность действия, остойчивость и запасы продовольствия. Там разместили две топливобалластных, одну питьевую, провизионную цистерны, и большое количество твердого балласта. Все ТА аппараты были установлены под торпеды 53–39. На более ранних сериях кормовые аппараты принимать удлиненные торпеды «39» не могли. А вот подготовка командиров, с которыми встретился Жуков в Полярном, куда их вызвали из Молотовска, оказалась не на высоте. Они недоуменно уставились на планшеты, не умели пользоваться РЛС и гидролокатором. А до ввода в строй оставалось чуть больше месяца. Иосифа Кабо перевели в старпомы, Шулаков тоже не смог сдать зачеты. Командиром К-52 был назначен кап-два Федотов, Иван Попов за неделю сдал зачеты по новому оборудованию и провел на тренажере бесперископную атаку. Проблемы с комсоставом в дивизионе возникли большие, так как в последнем походе потеряли трех «бычков II–III». Приходилось доучивать переведенных с других лодок Карпова, Микитко и Глумберга. 30 июля К-21 вышла из дока, и, захватив с собой дублерами Федотова и Попова, Жуков вышел на ходовые испытания. Командовали по очереди командиры К-52 и К-56. Все как обычно: провалы по глубине: запаздывали подавать команды, ошибки с выходом в точку атаки, неуверенное маневрирование по уклонению от атак воздушного и подводного противника. Жаль, что не стало Гаджиева, который пестовал всех в дивизионе. Узнав о проблеме, нарком флота предложил перевести с Балтики кап-III Травкина и каплея Лукина, как наиболее перспективных. Со второго дивизиона перевели Лунина и Видяева. Очень обиделся Колышкин, у которого забрали лучших. Удивительно повел себя Фисанович: ему предложили перейти на «Катюшу» дублером командира, но он отказался. Самым упертым оказался Шулаков, который к середине августа все же сдал зачеты и остался командиром лодки К-55. Кадровый голод немного придушили, но почти все время Жуков проводил на тренажере и в небольших походах, передавая опыт и готовя командиров лодок действовать по-новому.

В июле и августе не вернулось из похода три лодки второго и третьего дивизионов. Судя по районам действий, донные мины. Одна точно потоплена авиацией. 12 августа четыре лодки дивизиона собрались в Полярном, Малафеев застрял в Молотовске надолго! На двадцать четвертое назначен выход из дока «пятерок». Из Исландии вышел очередной конвой, дивизион вышел к Медвежьему, установив заслон на верхней границе действий немецкой авиации. Заслон был дырявый, между лодками было пятьдесят миль. Проболтавшись на позиции почти неделю, пошли навстречу конвою PQ20. На этот раз было отмечено, что немецких лодок возле конвоя не оказалось. За конвоем следовала одна большая лодка, держась от него довольно далеко. Атаковать не пыталась. Выведя конвой из зоны действия немецкой авиации, англичане передали конвой Северному флоту и развернулись на обратный курс. Жуков получил указание действовать по обстановке, решил продолжить конвоирование. Конвой медленно подходил к Новой Земле: мешали туманы и сильная зыбь. Неожиданно для себя Жуков обнаружил одну крупную и три небольших цели севернее конвоя. Одновременно крякнул «Накат», зафиксировав работу РЛС, погрузились на перископную и, по звукопроводке передали о целях на остальные лодки. Две ближайших слышали ревун «Срочного» и погрузились тоже. Выдвинув антенну «Наката», Жуков получал пеленг и дистанцию на работающий радар противника. Определили ЭДЦ, довернули и пошли на перехват. Через некоторое время акустик Арсен Дадаев доложил, что слышит шум винтов большого корабля, идет под дизелями, не под турбинами. И трех подводных лодок в надводном положении. Дав самый малый, Жуков шел на пересечение курса эскадры. Через три часа изготовили к стрельбе четыре ТА. Наверху сплошной плотный туман, видимость ноль! Противник шел со скоростью 18 узлов курсом 185 градусов, где находились лодки, было не совсем понятно, но дальше крупного корабля. Сблизившись на 15 кабельтовых, Владимир выпустил две акустические, а затем две кильватерные торпеды. Корабль увеличил ход и начал исполнение циркуляции навстречу лодке спустя 20 секунд после залпа. Через 67 секунд прозвучал первый взрыв! Через четыре секунды – второй, и еще через две – третий. Вторая акустическая не сработала. Жуков нырнул и включил «асдик», стараясь определить, где находятся лодки противника. Они находились слева, но слева находилась и К-2, которая тоже включила «асдик» на излучение.

– К-2, атакуй и уходи влево!

– Понял! Атакую! – ответил Уткин. Через полчаса зафиксировали пуск двух торпед и два взрыва. Куда делась третья цель, было непонятно, видимо, легла на грунт, она была ближе к Новой Земле. Засечь ее не удавалось. К-2 всплыла, затем снова погрузилась, наверху раздались три взрыва. К-1 начала отходить к конвою. Уткин доложил, что в 12 милях без хода стоит большая цель. Сразу после всплытия пришлось погружаться, ведет артиллерийский огонь. Владимир оставил К-2 в месте вероятного залегания лодки, а сам отскочил на восемь миль в сторону и отдал рапорт по радио. Просил инструкций, сообщил, что на 25 милях локатор немца не обнаруживает цели, огня он не открывает. Ответ пришел почти через два часа: предлагалось выйти на связь на 16-м канале по УКВ и предложить сдаться. Так и поступили. Жуков вышел на связь и запросил корабль у мыса Желания без хода. Ответа не последовало, но штаб флота сообщил, что из квадрата идет интенсивный радиообмен на немецких частотах. Жуков вернул лодки от конвоя и собрал их в тридцати пяти милях от поврежденного корабля немцев. Приказа, что делать с немцем, не поступало. Через восемь часов стало известно, что из Полярного в направлении Новой Земли вышел «Мурманск», крейсер ПВО, пять эсминцев и два буксира. Еще через пять часов Фисанович передал штабу, что наблюдает выход трех крупных кораблей и 12 эсминцев из Альтен-фьорда. За основной эскадрой идет танкер, судно обеспечения, транспорт с войсками и три буксира. Ход 22 узла, противолодочный зигзаг не исполняют. Один из крупных кораблей – линкор типа «Бисмарк». Жуков отдал длинную РДО Головко, в которой просил уменьшить количество радиограмм из центра связи флота, увести группу кораблей с крейсером «Мурманск» к горлу Белого моря. Убрать все суда и корабли из акватории Баренцева моря, включая и конвой PQ-20. Встречать «Тирпиц» и компанию будет первый дивизион. Держать в готовности бомбардировочные и торпедоносные силы флота.

– Таким ходом они будут здесь через 32 часа! – заметил Уткин.

– Продолжай пасти немку, и время от времени выходи на связь под моими позывными.

– Понял! – ответил Василий Прокофьевич. Владимир пожалел, что не видит хитро улыбающегося лица командира К-2.

– Командир! Линкор «Адмирал Шеер» вызывает на связь «командира русской лодки»!

Жуков, вытерев пот со лба, взял в руки УКВ-станцию. На ломаном немецком, медленно, сообщил, что он – командир советской подводной лодки, которая атаковала неопознанную крупную цель у мыса Желания и уничтожила две подводные лодки, его сопровождавшие. И что он на связи.

– Я – капитан 1-го ранга кригсмарине Вильгельм Меендсен-Болькен. Предлагаю вам почетную сдачу в плен. Два дня назад наши войска прорвали оборону под Харьковом и перешли в решительное наступление на Южном фронте. Дни Советской России сочтены. Никто не сможет остановить гений немецкой военной машины.

– А я остановил. Подойду чуть ближе и отправлю тебя кормить тресочку. Других рыб здесь не водится. Хочешь купаться? Это ж курорт! Южный берег Баренцева моря! Надеюсь, понимаешь, что «баден» здесь, и Баден-Баден там, немного отличаются по широте? Или напомнить, и предложить «баден» в сторону западного побережья Новой Земли? Шлюпки котироваться не будут. Я их потоплю. «Баден», значит, «баден»!

Радиостанция немцев замолчала! Подошел Крюков, новый военком, и тихо спросил Жукова:

– Владимир Николаевич! Что такое «баден»? И почему вы его так часто повторяете?

– Купаться, по-немецки.

– А «баден-баден»?

– Курорт в Южной Германии с теплыми минеральными источниками, где лечат туберкулез, простатит и прочие простудные заболевания.

Весь ЦП и 3-й отсек лег «пацтул», все поняли, о чем говорил Жуков.

Немец замолчал на три часа. Гидролокатора у него не было или он был поврежден. Ни одного включения не было зафиксировано. Немцы продолжали обмен по радиосвязи. Сбить антенны было нечем: как минимум требовалось всплыть. Августовский туман продолжал стелиться над глянцевой водой. Находясь в 15 милях от линкора, Жуков всплыл под РДП, и начал набивать батарею. Остальные лодки находились еще дальше. Все, кроме К-2, подзарядились. Противник был далеко. Где-то высоко кружил «кондор». Он представлял максимальную опасность. Шла обычная игра в «кошки-мышки» со смертью. При попытке включения РЛС «Шеер» начал пристрелку. Но нахождение «кондора» было определено. Он находился довольно далеко от лодки. Продолжили набивать батареи под РДП, отходя дальше на юго-запад, занимая позицию для атаки эскадры. Возле «Шеера» находился только Уткин в подводном положении, который продолжал искать третью лодку немцев. Через три часа вновь вышел на связь Меендсен-Болькен. Получив указания от Цилиакса, он пытался тянуть время и прозрачно намекал, что было бы неплохо вызвать буксиры и спасателей, чтобы прекратить поступление воды в корпус. То есть Цилиакс подсчитал, а агентура у англичан подтвердила, что эскадра Фрейзера отходит для бункеровки к Исландии, вылазка эскадры сроком на трое суток, даже если русские сообщат о повреждении «Шеера», позволит гарантированно потопить флот русских, если они начнут спасательную операцию, и эскадра успеет вернуться в Альту. Жуков тоже посчитал тайм-лайн: времени увести «Шеер» у Цилиакса не было. Значит, идет топить. В 22.12 вышел на связь МРТ «Сайда-губа», дал широту и часть долготы, передача оборвалась. Цилиакс шел напрямую со средней скоростью 23,7 узла. Карты на руках, ставки сделаны. Первыми жертвами стали русские бабы в ватниках, составляющие большинство в командах тресколовов. До подхода эскадры оставалось 12 часов. Жуков объявил по трансляции:

– Внимание экипажа! Наша лодка серьезно повредила тяжелый крейсер «Адмирал Шеер». Положение у него безвыходное. Сейчас сюда идет эскадра немецкого флота во главе с «Тирпицем». Три крупных корабля и 12 эсминцев. Находятся в 12 часах хода отсюда. Будут топить «Шеера» и нас. Наш дивизион примет этот бой. Очень многое будет зависеть от скорости перезарядки торпедных аппаратов. Больше двадцати минут на каждый аппарат дать не могу. Перезаряжать сразу после выстрела. Готовьтесь к бою, товарищи.

После этого обратился к военкому:

– Василий Иванович! Прогуляйтесь в корму, а я схожу в носовые.

Зашел в каюту, надел парадный китель с двумя Звездами и четырьмя орденами. Застегнулся и перешел во второй отсек, принял рапорт командира отсека. Осмотрел аварийный материал. Все тоже одеты по первому сроку. Радист, старшина первой статьи Сорокин перед этим писал письмо.

– Матери?

– Нет, девушке, матери уже написал.

– А отец так и не пишет?

– Нет, товарищ командир.

– Ладно, мужики, готовьтесь! – он пожал всем руки и дернул кремальеру первого отсека. Терехов в госпитале, но ребята у него натасканные. Вот и сейчас здесь кипит работа, командир отсека и краснофлотцы проверяют и смазывают замки, направляющие и тали. Здесь в первый срок не переодевались, мелькают банки с циатимом, все должно работать как швейцарские часы.

– Проводим техобслуживание узлов и механизмов. Окончание проворачивания через двадцать минут. Отсек к бою готов, товарищ командир. За нас не беспокойтесь.

– Патроны заменили?

– Нет, через шесть часов, штатно.

– Хорошо, продолжайте! Благодарю за службу!

– Служим Советскому Союзу, товарищ командир.

Жуков вернулся в ЦП, погонял немного радар. Отметка «Шеера» была на месте. Сюда «Шеер» не добивал. Обнаружил быстродвижущуюся отметку самолета. Передал по звукопроводке «Воздух». Принял прогноз погоды: циклон придет сюда через неделю, так и будем в молоке купаться, потому как температура падает. Море еще «теплое», около 5 градусов. Но покрутился с зенитным перископом. Туман, ветра нет. Море – как зеркало, только накат. Длинные тяжелые валы медленно катились с запада, чуть раскачивая длинный корпус «Катюши».

– Вы бы отдохнули, Владимир Николаевич! Моя вахта, – заметил Трофимов.

– Да, Виктор Иванович. Если немец на связь выйдет, толкни. И повнимательнее за «воздухом»!

Лег на койку, взял со стола любительскую карточку на деревянной подставке: Варвара с кульком, в котором сын завернут. Мелькнула запоздалая мысль, что надо было их в Баку отправить, к Пашке Винокурова матери. Так и уснул, держа в руках карточку.

– Командира просят пройти в ЦП! – рявкнула «Березка».

– Болькен на связи, просили разбудить!

На этот раз Жуков говорил быстро, не растягивая слова.

– Здравствуйте, капитан цур зее! Что хотели?

– Вы понимаете, что у вас безвыходное положение? Подойти ко мне вы не можете, потопить тоже. Чего вы добиваетесь?

– Для чего вы меня разбудили? Кстати, у вас на корме отвалились три буквы в названии. С математикой у вас хорошо? Посчитайте потребное время для перехода на буксире в Альтен-фьорд. До связи!

Через два часа раздался звук взрыва, переполошивший всех. Но Уткин доложил, что обнаружил и атаковал «немку», которая дала ход и засветилась.

– Куда встать, Владимир Николаевич?

– Отойди к северу и подзарядись! Затем возвращайся, встанешь слева от меня в пяти милях, Василий Прокопьевич.

– Вас понял, сколько времени имею?

– Пять часов.

– Исполняю!

Все! Дивизион в сборе. Позиция развернута с востока на запад на расстоянии 20 миль. Торпед осталось 82. К-2 сейчас набьет батареи и провентилируется. Связь со всеми лодками есть. Есть помехи: рядом кормятся белухи, но это мешает не слишком сильно. Плюс, с первыми выстрелами они уйдут. Как только определим курс эскадры – создадим ей «коридор», чем разобьем их противолодочные силы. Уткин подошел через три часа и встал на свою позицию. Через некоторое время закрякал «Накат». Справа по пеленгу 230 градусов зафиксирована работа двух РЛС. Пока очень далеко. Провернув «Декку», Жуков никого не обнаружил на расстоянии 64 мили. Но вот-вот появятся. Опять вылез командир «Шеера» с вопросом:

– Почему вы упрямитесь! Что может одна лодка против эскадры в условиях тумана?

– Тогда чего вы беспокоитесь? Того, что начнут топить с больших дистанций? Они идут вас топить!

– Если вы уйдете, то топить не будут. И вас преследовать не будут.

– Обещала лисица кур не таскать… Рядом с вами кто-нибудь есть?

– Да.

– Уберите людей.

– Убрал.

– Выхода у вас нет, господин капитан цур зее. Принимайте бой с эскадрой. Вас идут топить. Или ваша жизнь и жизнь вашего экипажа ничего не стоит? Продайте ее подороже.

Еще раз закрякал «Накат», уже с другой стороны.

– Они в 75 милях, развернулись для боя.

– Ну вот, видите. Сейчас пошлют вперед эсминцы и воткнут в вас десяток торпед.

– Эсминцы уже впереди. Цилиакс рисковать не хочет.

– К бою, господин капитан цур зее. «Врагу не сдается наш гордый “Варяг”, пощады никто не желает». Извините, Вильгельм, вынужден прервать нашу беседу. Если вам повезет, мы еще встретимся. Не превращайтесь в подушечку для иголок!

В этот момент на другом канале УКВ Цилиакс начал ругаться с Болькеном. Он потребовал от него, чтобы он начал эвакуацию людей и сам взорвал погреба.

– Русские обещали, что в случае посадки на шлюпки расстреляют всех и потопят корабль.

– Где они?

– Не знаю! Гидролокатор поврежден, гидрофоны почти не работают. Но где-то рядом. Они в курсе даже, что отвалились медные буквы на корме. Отметок на локаторе нет. Последний раз что-то видел на севере. Позывной один. Видимо, одна лодка. Найдите и потопите ее!

– В этом тумане? У меня только три эсминца имеют локаторы. Хорошо, я попробую, но имейте в виду, дорогой Вильгельм: у меня приказ Редера и Гитлера в случае невозможности спасения топить «Шеер». Посылаю вперед эсминцы!

Крякнул «Накат», появилось сразу три цели.

– Два-два, твои! – и щелчок от Котельникова: «Понял», а сам Жуков пошел на сближение с немецким лидером, который вошел в расставленную ловушку и снизил ход, полагаясь на слова Меендсена-Болькена. Не понимая, что тот играет уже на себя. Через час Жуков объявил торпедную атаку.

– Носовые и кормовые аппараты товсь!

Атаку он начал с глубины 50 метров. Каждому из трех кораблей причиталось по две торпеды. С дистанции 21 кабельтов произвел залповый пуск торпед с интервалом 4 секунды. И четыре раза щелкнул по звукопроводке. Теперь каждый из командиров определяет цели самостоятельно. Еще три пуска выполнил Виктор Котельников. Немцы с эсминцев сбросили серию бомб, где-то в стороне от лодок. «Бедные-бедные тресочки!» – подумал Жуков, глядя на секундомер. Первый раз рвануло на 138-й секунде, потом последовало еще четыре взрыва. Через 42 секунды с периодичностью 6 секунд раздалось три взрыва в 20 милях от Жукова.

– Тишина в отсеках! Кроме первого! Определить ЭДЦ крупных!

– Шум винтов одного прекратился. Второй изменил сигнатуру, третий следует прежним ходом, ворочает влево на ордер. Дал стоп, работает самым полным назад. Работает множество гидролокаторов.

Владимир совершил циркуляцию и подвсплыл. Выдвинул «Накат», прицелился по нему и дал четырехторпедный залп из кормовых акустическими торпедами, в сторону работающего локатора, и нырнул. Справа послышался шум пуска торпед: выпустил две торпеды Августинович. Шесть взрывов прозвучали над Баренцевым морем. К-21-ю захватил гидролокатор какого-то эсминца, тот дал полный ход и сбросил бомбы. Жуков изменил глубину, в этот момент доклад из первого:

– Аппараты 1, 2 перезаряжены!

– Товсь! – «Куда рванет эсминец? Вправо или влево?» – Акустик, пеленг?

– Пошел вправо.

– Первый, отворот вправо! Товсь! Пуск! – И следом за этим взрывы глубинок над головой. Разлетаются плафоны, зажигается аварийка.

– Центральный! Поступление воды в четвертом! Устраняем!

– Центральный! Поступление воды в седьмом. Сорвана заклепка. Ведем аварийные работы.

Взрыв в полумиле справа, затем большая серия взрывов там же, но на глубине.

– Командир! Наверху артиллерийский бой в районе «Шеера»!

– Не хочет Меендсен-Болькен умирать! Отлично! Отходим для повторения атаки и перезарядки торпед. Первый! Что с аппаратами!

– Готовы второй, третий и четвертый, работаем с пятым-шестым, нам бы часик!

– Если получится, ребята! Навались!

Отошли на три мили, выставили «Накат»: Работает только РЛС «Шеера». Жуков поднял РЛС и осмотрелся. Наверху девять целей и «Шеер». Запросил Уткина:

– Прокопьич! Что у тебя?

– «Шеер» получил еще одну торпеду и отразил атаку двух эсминцев, оба потопил.

– Здорово!

– Остальных слышишь? Не отвечают.

– По прокладке над ними эсминцы, надо выручать!

В этот момент послышался пуск торпеды, и К-1 ответила:

– Это кто кого выручать собрался? Самих бы спасать не пришлось! – Раздался взрыв торпеды, четыре цели начали выписывать циркуляцию, направляясь в сторону оторвавшейся от них цели. Последовали взрывы глубинок, но между сериями отчетливо послышался пуск двух торпед. Еще два взрыва прокатилось под водой. Две цели изменили курс и прибавили скорости.

– Они отходят, бросив эскадру! – прокричал Виктор Котельников. Зашевелился один из крупных кораблей и дал ход, явно управляется только машинами. Вдогон Владимир послал еще две кильватерных 53-39у. Обе дошли до цели. Цель остановилась.

– Василий Прокопьевич! Ты дальше всех от «Тирпица», дай РДО комфлота. Имеем четыре крупных корабля противника без хода. Три эсминца отходят в направлении юго-запада. Потерь не имеем, есть повреждения легких и прочных корпусов. И мой позывной. Осторожнее! Могут открыть огонь с «Шеера».

Несмотря на работу радиостанции, «Шеер» огня не открыл. Через некоторое время с него сообщили, что подняли белый флаг. Командир ранен при взрыве торпеды с эсминца, но продолжает руководить кораблем. Связи с другими кораблями эскадры не имеет, так как повреждена большая часть антенн. Попросили не мешать похоронам погибших. Жуков не хотел отходить далеко от «Тирпица, который теоретически мог дать ход. И тогда перехватить его будет невозможно. Благодаря этому лодка чуть не погибла: кончилась полоса тумана, и с «Тирпица» обнаружили РДП лодки, но выстрел был с небольшим перелетом. Несмотря на погружение, Жуков успел увидеть, что части кормы у «Тирпица» нет. Можно не беспокоиться и отойти подальше, непосредственно выйти на связь с комфлота. Через два часа он доложил, что линкор сильно поврежден, хода не имеет. Принял сообщение, что «Мурманск» и остальные вышли из Горла. Просили усилить противолодочную оборону. Поздравили с успехом, передали, что он представлен к третьей звезде Героя Советского Союза, а остальные командиры ко второй. Командование операцией возложено на Головко, который направляется к ним.

Через несколько часов на 16-м канале послышался запрос Цилиакса:

– Командира лодки К-21 капитан цур зее Жукова просит на связь вице-адмирал Цилиакс.

– Здесь Жуков.

– Здесь Циллиакс. «Тирпиц» сдан вам не будет, только адмиралу Фрейзеру.

– Вам не хватило четырех моих торпед? Добавить?

– Я не спорю, господин капитан, что вы заманили нас в ловушку, но единственный корабль, способный сопротивляться моему, это – «Кинг Георг V». Вызывайте Фрейзера, тогда я сдамся.

– Единственный? А что вы можете сделать со мной? Связь кончаю!

– Виктору по звукопроводке передайте, чтобы послал акустическую по «Тирпицу». Одну! Бесследную.

Котельников находился с другой стороны от «Тирпица» и довольно далеко, поэтому передавали на ключе. Через полчаса раздался взрыв в районе немцев.

– Жуков вызывает Цилиакса!

– Здесь Цилиакс.

– Убедились, что ничего сделать с моим дивизионом не можете? «Шеер» поднял белый флаг и ожидает буксировки. Через час здесь начнется спасательная операция. Вы же продолжаете стрелять, и спасать вас никто не станет. Глубины здесь небольшие, после войны поднимем. На «волчат Деница» можете не рассчитывать. Дураков соваться под «Катюши» среди них нет. Приказ следовать сюда вы им отдали давно, но, кроме трех, уже потопленных, лодок, здесь никого нет. Еще одной торпеды ваш линкор не выдержит. Обращаю ваше внимание, господин вице-адмирал, ни одна торпеда в противоторпедный пояс не попала. Вы – голенький! «А король-то голый!» Помните?

– Вице-адмирал не может сдаваться капитану цур зее.

– Я принимать вашу капитуляцию и не буду. Я буду под водой облучать вас гидролокатором, пока корабль не поднимет флаг ВМФ СССР.

– Командир! Пять целей по пеленгу 230, дистанция 640! Это те буксиры, которые выходили из Альтенфьорда.

– Цилиакс! Почему вы не повернули свои буксиры и транспорты назад?

– Это была наша последняя надежда.

Августинович пошел разбираться с конвоем.

– Не топите их! Они сдадутся! – сказал адмирал.

– Вы в это верите? Транспорт и судно обеспечения будут потоплены. Буксирам можете предложить сдаться.

– Командир, цели развернулись и отходят!

– Верните К-1.

Спустя восемь часов подошли надводники, здесь уже дрейфовали «Седов» и «Сибиряков». Самым упертым оказался командир «Хиппера» капитан 1-го ранга Ганс Хартманн. Его механики вот-вот обещали дать ход. Но спустя некоторое время доложили, что больше 6–8 узлов дать не смогут. Хартманн застрелился. Англичане все-таки прослышали о разгроме, и на следующий день появился «Эдинбург» и четыре тральщика. Они привели за собой сбежавшие немецкие буксиры, которых перехватили в открытом море. Именно оттуда они и узнали, что у берегов Новой Земли происходит катастрофа немецкого флота. Двое суток Головко разбирался со всем этим хозяйством, а первый дивизион нарезал круги вокруг орды судов и кораблей, внимательно прослушивая море. И не зря! На счету всех лодок появилось еще по одной потопленной субмарине. «Лютцов» чуть не утонул в Белом море, получив бомбу с «юнкерса». Все четыре корабля встали в Северной Двине.

Жуков уже собирался отходить в Полярный, когда его неожиданно позвал начальник особого отдела Беломорской флотилии.

– Товарищ капитан первого ранга! Тут один немец говорит, что вы обещали с ним встретиться!

– Я? Немцу? Обещал?

– Он утверждает, что «да». Несет небылицы, что в бою у Новой Земли потопил два немецких эсминца.

– Да, был такой! Это далеко?

– Нет, не очень, в госпитале. Действительно: немец топил немцев?

– Да, они хотели потопить его, и он был вынужден защищаться.

– Тогда понятно.

Через пятнадцать минут были в морском госпитале, там Владимир встретился с капитаном первого ранга Вильгельмом Меендсеном-Болькеном, и при нем повторил следователю, что рекомендовал капитан цур зее защищаться, и что ранен Болькен был в бою с двумя немецкими эсминцами, когда его корабль был без хода.

– Спасибо, капитан Жуков. У меня могли бы быть большие неприятности в лагере. А так… Увидимся!

Вечером того же дня дивизион в составе шести лодок вышел из Молотовска в Полярный, три лодки оставались на СевМаше, придут через полмесяца. До «дома» добрались без приключений, а там началась «пора перемен»: дивизион перевели в Оленью губу, где построили три «дома» ДКС, барачного типа, и два пирса для стоянок лодок, и к еще одному поставили пришедшую из Англии плавказарму, три буксира и пять «кораблей ПЛО». На сопках соорудили позиции для крупнокалиберных зенитных батарей, внутри натыкали позиций МЗА. Вход перегородили боновым сооружением. Служба ОВРА и береговые службы флота продолжали строительство причалов и береговых сооружений. Отсутствовала бункербаза, не было позиций для мин и торпед. Шахтеры только начали долбить одну из сопок. Сюда должны были перебазироваться 3-й и 4-й дивизионы: самые многочисленные, но флоту не хватало стройматериалов и людей, чтобы создать более-менее приемлемые условия для большого количества комсостава в условиях войны и разрушений в Полярном от бомбежек. Лишь летом 42-го пришли «сборно-щелевые» дома и стройматериалы для причалов. Само собой, как на командира дивизиона, на Жукова свалилась и куча забот по строительству базы. Главное, единственный тренажер, естественно, остался в Полярном. Генералы Кустов и Кабанов, на которых тоже «свалилось» это счастье, выделили два строительных батальона и один саперный. Основные работы по причалам вели водолазы ЭПРОНа и два небольших плавучих крана. Из-за высоких приливов, причалы получались высокими и неудобными для лодок. Но контр-адмирал Виноградов нежелание Жукова перемещаться в Оленью губу отмел тем, что для «малюток» и «эСок» там еще более неудобно.

– А почему не плавучие? Ведь удобнее было бы!

– Цемент и арматуру выделили на стационарные. Чего ты-то беспокоишься?

– Мне лодки ставить некуда! И негде хранить торпеды и мины. Грузимся прямо с колес. Это не дело.

– Ты знаешь, давай-ка мы тебе начальником береговой службы определим Авраменко Александра Ефимовича? Он в Йоканьге строил базу. Все ходы-выходы знает. Вот только за ним глаз да глаз нужен, иначе много материалов окажется в соседних колхозах! Зато все будет построено и в срок.

Пошли к Головко, тот согласился назначить хитрого и пронырливого полуукраинца-полуеврея на должность начальника береговой службы и тылового обеспечения. Тот начал сразу строительство свинофермы! Получив втык от Жукова, построил помещение для тренажера, слетал в Ленинград, согласовал строительство наплавных причалов на местах будущих стационаров, выбил пусть небольшую, но плавмастерскую, которую перетащили из рыболовецкого колхоза имени Коминтерна. Мастерская была немецкая, еще дореволюционной постройки, с хорошим станковым парком, трубогибными машинами, кузней и сварочными аппаратами.

Но это было уже позже, а в тот день Жуков и Головко были приглашены на линкор «Кинг Георг V» на шумную пьянку, которую устроил адмирал Фрейзер в честь победы над океанским флотом Германии. Каким боком флот Метрополии имел к этому отношение, Жуков не понял, но Головко приказал следовать за ним, предварительно поздравив Владимира Николаевича со званием контр-адмирала и разрешив ему повесить, в виде третьей звезды Героя, один из дубликатов. Верховный Совет утвердил представление на звание трижды Герой Советского Союза. В этот раз все происходило очень быстро! Сталин старался на полную разыграть совершенно неожиданную победу в полярном море и пытался «сорвать банк». Наиболее сильно поврежденный «Лютцов», с затопленным машинным отделением, будут ремонтировать англичане, но на СевМаше, до конца войны он останется в составе Северного флота, потом уйдет в Англию. Три остальные корабля остаются в СССР, на их ремонт выдан беспроцентный кредит, и открыта подписка на его погашение в США и Англии, из Америки вылетела группа специалистов, которая окажет помощь в составлении проектов переоборудования, заказов на запасные части, недостающее оборудование и, главное, винты для всех кораблей. Совершенно неожиданно для всех малочисленный Северный флот показал бешеную эффективность. На фоне продолжающегося наступления Японии в Тихом океане, больших потерь в Атлантике, все это выглядело нереально. И лишь фотографии раскрашенных полярным камуфляжем силуэтов двух линкоров и двух тяжелых крейсеров под бело-голубым флагом ВМФ СССР, идущих на буксирах в устье Северной Двины, подчеркивали, что в мире появилась новая военно-морская мощь. Естественно, что все разговоры в «адмиральской» кают-компании «Джорджа» крутились возле «Новой Земли». Больше всего интересовало Фрейзера:

– Почему вы не поставили нас в известность?

– Контр-адмирал Жуков, он оказался в том районе, когда сопровождал PQ-20, боясь спугнуть «Тирпица», прислал мне вот эту радиограмму. – И Головко показал и перевел Фрейзеру бланк РДО Жукова, в которой он просил сократить до минимума радиообмен, чтобы не спугнуть немцев. Фрейзер изумленно посмотрел на Жукова.

– Вы предусмотрительны!

– Я уже выходил на него в атаку, господин адмирал, 5 июля, но за пять минут до залпа он развернулся из-за того, что одна из моих лодок атаковала другой отряд кораблей, Цилиакс немедленно лег на контркурс и ушел в Хаммерфест. «Шеер» не знал, что в районе находятся четыре лодки, и изображал бедного маленького козленка, которого используют как приманку для тигра. Вы же, адмирал, служили в Индии?

– О да! И на тигров охотился! Да, совершенно согласен с вами, очень похоже! Но позже?

– Шли переговоры с немцами, последний из них согласился капитулировать за восемь часов до прихода «Эдинбурга». Я уже собирался его топить, но его командир застрелился, или его застрелили, и немцы сдались. В дальнейшем мой дивизион только охранял конвой, а командование операцией осуществлял вице-адмирал Головко. Ваш крейсер очень помог нам, захватив немецкие буксиры, оставшиеся без охранения. Насколько я в курсе, один из тяжелых крейсеров достался Великобритании, в качестве приза за спасение. Мы, конечно, могли довести их и самостоятельно, но с меньшей скоростью и подвергая себя и трофеи возможности атак с воздуха. Немцы дотягиваются авиацией до Горла Белого моря.

– Да, «Лютцов» будет передан нам после войны, уже подписано соглашение об этом. Но, адмирал, как вам удалось провести такой неравный бой и выиграть его? У противника было 12 кораблей ПЛО.

– Туман, господин адмирал, у немцев было только 7 кораблей, имевших локаторы. Первым же ударом мы вывели из строя шесть из них. И тренажер, который мы сделали здесь, в Полярном, на котором до мельчайших подробностей можно обучить командиров лодок совместным действиям. Так что никакого секрета: хорошо сплаванная команда командиров лодок, локаторы и гидролокаторы. И, у нас нет проблем со взрывателями на торпедах!

– О, да! Это просто бич! Почти половина наших торпед не срабатывают. Мне оказана честь пригласить вас в Лондон, господин контр-адмирал! Народ Великобритании хочет видеть победителя «гуннов».

Жуков взглянул на Головко, тот согласно махнул головой.

– Да, господин адмирал, мне передавали из Москвы, что поступил такой запрос от премьер-министра Черчилля. Но предварительно адмирал Жуков вылетит в Москву для награждения у нас.

– Тогда мы пришлем за ним «Ланкастер».

На следующий день удалось отправить в Батум жену с ребенком, причем не на перекладных, а самолетом, следующим туда по каким-то флотским делам. Головко сам предложил и согласовал это с командующим ВВС генерал-майором Кузнецовым. На три недели в санаторий флота. Назад обещали тоже привезти. Потом отбивал атаку целого взвода журналистов, от которого удалось спастись, прыгнув в катер, идущий в Оленью губу. Свежий ветерок вытряхнул из головы остатки вчерашнего «Навал Рум», после этого Жуков перешел в кормовой кубрик. Катер глиссировал по ровной воде залива, ходко забирая влево и ориентируясь по береговой черте. Взвыла сирена, запрашивая «добро» на проход, катер с шиком подлетел к причалу, четко отработал назад, безукоризненно сработала боцманская команда. Владимир Николаевич перешел на причал и собирался идти в штаб дивизиона, когда сзади его остановило обращение:

– Товарищ контр-адмирал! Разрешите обратиться! – на причал выскочили молоденький лейтенант и старшина 1-й статьи, видимо, командир и боцман катера.

– Лейтенант Васильев, командир РК-12!

– Старшина 1-й статьи Рябушкин, боцман РК-12!

– Возьмите нас в бригаду, товарищ адмирал.

– Так мне подводники нужны!

– Я – торпедист, заканчивал «Фрунзе» и «Кирова», а «вожу» начальство по заливу. Уже год.

– Я тоже заканчивал УОПП, переведен с Балтики, но вакансий не оказалось. Рулевой на вертикальном и горизонтальном. Был боцманом на «щуках». Мой командир, капитан-лейтенант Лукин, тоже переведен на север, но здесь его почему-то нет.

– Он в Молотовске, скоро придет, решать ему. А по вам, лейтенант… На лодках служили?

– Нет, товарищ адмирал, сразу после училища направлен в УОПП, оттуда сюда, с августа здесь.

– Мне нужны люди с опытом, лейтенант.

– Где ж его взять, товарищ адмирал! Ведь все когда-то начинают.

– Да, конечно, все. Я подумаю, лейтенант Васильев. – Он повернулся, приложив руку к козырьку. С такими просьбами приставали часто, но про боцмана надо не забыть!

Ближе к вечеру пришлось снова идти на том же катере в Грязную губу. Его прислал Головко, они вместе вылетали в Москву, в которой Жуков уже давно не был.

Новенький Си-47 командующего, охранение из «кобр», долетели довольно быстро, и, несмотря на все попытки словоохотливого порученца командующего поговорить, Жуков и поспать успел, после чая с коньяком. В Москве сплошные приемы, много слов и поздравлений. Третью звезду вручали в Георгиевском зале. Опять много прессы, предоставили двухнедельный отпуск, самолет, и он полетел в Батум. Город не понравился: маленький, душный, был забит выздоравливающими, какими-то странными личностями и войсками. Санаторий в самом городе, возле Ботанического сада, дороговизна, даже по сравнению с Мурманском. Город весь пропах жареными каштанами и рапанами на прутиках. Но море было теплое, рядом с Владимиром и Варварой постоянно находился старший краснофлотец Василий Колчин, ставший ординарцем, который бдительно охранял все семейство, оружие и документы, пока Жуковы плескались в море. Про воровство на пляжах, в шантанах, на вокзале и в гостиницах ходили просто легенды. Местные «партайбонзы» вначале пропустили прилет «какого-то трижды Героя», пока Жукова не притащили, буквально силком, в клуб порта и Батумской военно-морской базы. Его и Варвару с сыном отловили на приморском бульваре несколько русских девушек-докеров. Пристали так, что было не отвертеться, потом к ним подключились моряки-черноморцы со стоявших здесь на ремонте кораблей, вырвавшихся из Севастополя. После этого подключились Политуправления флота и фронта, и отдых закончился. Лишь четыре дня удалось провести на озере Рица, на какой-то даче для местного начальства.

Возвращались через Архангельск и Молотовск. Иван Владимирович оморячился! Правда, при погружении заревел, продуваться еще не умеет, но это тоже способ уравнять давление. И забортная вода ему тоже не сильно понравилась, сгущенка ему нравится больше. Три «Катюши» шли на базу: отремонтированная К-3 и две новых: «55» и «53». У Йоканьги «тройка» и «пятьдесят третья» устроили охоту на «немку». А «55-я» их подстраховывала. Быстрее сработал Малафеев. Пришли в Полярный, доложились о прибытии. Оттуда лодки ушли в Оленью губу, а Жуков остался в штабе флота. В Политуправлении «обрадовали»:

– Вот, читай! – смущенно сунул ему в руку бумагу, украшенную грифами, дивизионный комиссар Николаев. В бумаге черным по белому было написано, что Политуправлению флота необходимо обеспечить условия, при которых контр-адмирал Жуков никаких выходов в море, тем более боевых походов, лично не исполнял. Обеспечить проживание при штабе Северного флота ему и его семье. В случае невозможности обеспечить безопасность товарища Жукова В. Н., рекомендовано направить его для дальнейшего прохождения службы в распоряжение кадров РККФ. – Ознакомился? Распишись!

– Как это? За что? Андрей Александрович!

– А вот так, Владимир Николаевич. Я им говорил, доказывал, в итоге схлопотал выговор. Зная тебя как облупленного, настаиваю на отправке тебя в Москву. Отвечать за тебя я не намерен! Мне еще переаттестацию в следующем месяце проходить. Так что, вчера на Военном Совете решили, что ты сдаешь дела Августиновичу.

– Почему ему, а не Малафееву?

– Его Политуправление РККФ рекомендует: больше всех потопленных кораблей, после тебя, дважды Герой, а Малафеев только Герой.

– Он же на ремонте стоял!

– Вот именно. Короче, Августинович! Иди к Арсению Григорьевичу.

– Есть!

Головко отводил глаза, уходил от разговора, все аргументы Жукова до него не доходили. Когда ему надоело обороняться, он перешел в атаку:

– А ты в курсе, что на тебя чуть уголовное дело не завели?

– За что?

– Ты издал приказ о строительстве дома, не указанного в проекте, на его строительство ушли казенные материалы. Это – хищение, о чем Политуправление было своевременно извещено!

– Это же здание тренажера!

– Тренажер есть в Полярном.

– Да, есть, и создан он мною, но меня и мой дивизион выпроводили в Оленью губу.

– Кто мешает привозить сюда людей и тренировать их здесь? Впрочем, тебя это больше не касается. Дело заводить я запретил, но, если не перестанешь бузить, то запущу! И никакие звезды Героя не помогут. Сам знаешь. Сдавай дела и собирайся в Москву! И помни, что приказ грифованный! «Совершенно секретно».

Командиры лодок поздравляли Жукова, желали семи футов под килем, а он знал, что совершил последний переход из Молотовска в Полярный, больше выходов море не будет. Сдал дела, собрал «тревожный чемодан», сел в поезд в Мурманске. Вышел на перроне в Архангельске, купил картошки и селедки, бутылку водки. В Москве еще тепло, форма одежды три, едва упаковал шинель, но через некоторое время снова надел ее: сильно раздражало внимание москвичей к трем звездам. Доехал на метро почти к штабу, затем прошелся по осенней Москве. Вот и наркомат, синее старинное низенькое здание. Где-то в правом флигеле лежит решение его судьбы. Подал предписание в окошко какому-то капитану третьего ранга, подумав про себя: «Почему у них звания морские?»

– Товарищ контр-адмирал, ознакомьтесь с приказом и распишитесь в получении.

– Давайте!

«…назначить начальником вновь формируемого 1-го Балтийского военно-морского командного училища, г. Ленинград. Направить в распоряжение командира ЛенВМБ. Нарком флота адмирал Кузнецов, начальник Главного политического управления РКВМФ армейский комиссар 2-го ранга Рогов». Внизу и сверху какие-то резолюции. Недоуменно покрутив в руках бумажку, Жуков расписался в получении и сунул ее в карман шинели. «Стоило ли так далеко ехать!» – раздраженно подумал он и направился к выходу.

– Товарищ контр-адмирал! – услышал он сзади и повернулся.

– Извините. После получения приказа необходимо представиться начальнику ГПУ ВМФ Рогову. Согласно приказу № 124 от 03.11.41. Управление находится в противоположном крыле здания.

– Добро!

Прошел, куда указали, подошел к дубовой двери, на которой была табличка «Начальник ГПУ ВМФ», постучал, не дождавшись ответа, нажал на ручку и вошел. Первое, что удивило: отсутствие адъютанта. Т-образный стол со стульями, накрытый зеленым сукном, лампа с зеленым абажуром, коротко стриженный бровастый человек с носом-картошкой, форма и нашивки береговой службы ВМФ.

– Разрешите войти?

– Входите!

– Контр-адмирал Жуков, представляюсь по поводу назначения начальником 1-го Балтийского военно-морского училища.

– Проходите, Владимир Николаевич. Садитесь. Обиделись?

– Да.

– На меня надавили в ГПУ. Приказали обеспечить вашу безопасность, как первого и единственного трижды Героя.

– Мне проще положить эту медаль на стол, товарищ армейский комиссар.

– Знаю! Не делайте этого. Вы еще нужны флоту. Считайте это… отпуском, что ли. Наберитесь сил, но огромная просьба: организуйте обучение будущих командиров-подводников. Флот растет, а людей не хватает. Да что я вам рассказываю! Сами знаете, каково положение на флотах. Ажиотаж с вашим награждением и боем у Новой Земли пройдет, и я буду первым, кто рекомендует вас на командную должность на флоте. Верите?

– Вам – верю, а в остальное – не очень. Дивизион жалко! Только довел его до приемлемой численности.

– Обязательно посетите ЦКБ 18. Там идут работы по созданию новых проектов лодок. Вам будет интересно, и флоту полезно. Жить будете в училище, там требуется косметический ремонт, проводите его и силами курсантов тоже. Вашу жену переведут в Ленинград, на 196-й завод.

Поезда в Питер ходили через Волхов или Кириши. Южнее были немцы. Зимой 41/42-го их отжали от Ленинграда, но развить успех наземники не смогли. В Красногвардейске были немцы. Город подвергался бомбежкам, флот занимался контрбатарейной борьбой и проводкой конвоев со снабжением и войсками для осажденных Таллина, Моозунда и Ханко. Немцы активно занимались минными постановками из Риги и Усть-Луги с моря и с воздуха, пытаясь обрезать снабжение осажденных гарнизонов. Боролись с немецкими новинками: антенными и неконтактными донными минами. Еще не очень хорошо получалось, с тяжелыми потерями, со взлетами и провалами. На Севере выручали большие глубины, здесь их не было. Приборы кратности, установленные на минах, вынуждали многократно проходить над выявленным минным полем неконтактным тралом, и все это в условиях господства немецкой авиации в воздухе. К лету 42-го года обстановка в небе Балтики медленно стала меняться в нашу пользу, как за счет того, что начали работать эвакуированные заводы в Сибири, так и за счет поставок авиации по ленд-лизу. Флот получил авиационную поддержку, новые неконтактные тралы, тринадцать новых тральщиков и начал активно «чистить» Маркизову Лужу, чтобы поддержать наступление на Лугу. В этих условиях Жуков приехал со своим предписанием к командиру Ленинградской военно-морской базы. Вошел в хорошо знакомое здание на 11-й линии, взбежал на второй этаж. Адъютант вскочил и вытянулся, чем немало удивил Жукова, и показал рукой на вешалку для шинелей справа от двери.

– Чем обязан? – спросил поднявшийся из кресла контр-адмирал Москаленко, недавно назначенный на эту должность.

– Прибыл в ваше распоряжение. – ответил Владимир и протянул ему предписание и пакет, переданный ему в наркомате.

– Как это? – удивленно выговорил Михаил Захарович, принимая бумаги. – Вас сняли???

– Там все написано!

– Впрочем, меня тоже сняли. Присаживаетесь, адмирал. Как вас по батюшке?

– Владимир Николаевич.

– Михаил Захарович.

– Очень приятно!

– Взаимно! – обмениваясь любезностями, адмирал читал бумаги из пакета, доставленного Жуковым.

– Однако задачка! И вся «святая троица» подписалась! И утверждено Верховным. Влипли мы с вами, Владимир Николаевич! Но делать нечего, приказ есть приказ! Есть какие-нибудь мысли, как это сделать?

Москаленко был старше Жукова и лет на десять-пятнадцать дольше служил на флоте, и адмиральствовал с сорокового, Жуков тогда еще капитан-лейтенанта только получил. Михаила Захаровича знал с курсантских времен, проходил практику на кораблях, которыми командовал Москаленко. За что его сняли с «Октябрины», Жуков не знал, да и не хотел вдаваться в подробности, но тот сам сказал, что на этой должности временно, переходит на работу в штаб флота, вместо Пантелеева. Кого назначат вместо него, он не знает, но чем сможет, тем поможет молодому начальнику училища. Выделил для него приказом «эмку», посоветовал, кого взять заместителем из тех, кто был свободен в штате базы.

После представления Жуков поехал в УОПП, «вербовать» преподавателей. Не слишком удачное мероприятие обернулось тем, что кто-то из руководства УОППа написал об этом в НКВД, что контр-адмирал Жуков хочет разрушить существующую систему обучения подводников. Дело, правда, быстро замяли, ссылаясь на приказ наркома флота. На 194-м заводе удалось получить «замороженную» К-58, часть прочного корпуса которой была повреждена при бомбардировке завода в 41-м году. Стоящую на стапеле лодку начали срочно достраивать, чтобы установить ее на стоянке в Гутуевском ковше. Поврежденный прочный корпус просто заварили, вновь изготовленный 3-й отсек, который хотели врезать вместо поврежденного, пошел на следующую лодку, а оборудование из него переместилось в училище, где был создан тренажер, полностью совпадающий с ЦП «Катюши». 250 курсантов, набранных как на флоте, так и военкоматах, прошли через «сито» экзаменов и собеседований, отсеялось почти 120 человек, после этого объявили второй набор. Главным критерием было умение быстро устно считать, аккуратность и спокойный, выдержанный характер. Удалось переманить и уговорить перейти с флота несколько отличных преподавателей: кап-2 Гейро, капитанов 3-го ранга Иванова, Долгова, Желтикова, Авраменко и каплея Каманина. На много лет вперед они составили основной костяк большинства кафедр. Минный отсек К-58 оборудовали полностью, со всеми изменениями, внесенными в 1-м дивизионе. Мины вернулись на лодку.

Кроме того, Жуков принял активное участие в разработке ГАС «Дракон 240» с дальностью действия 240 кабельтовых, которую планировали устанавливать на все существующие лодки и корабли. Совмещенный индикатор мог выдавать пеленг, глубину и дистанцию одновременно, и вырабатывать сигналы непосредственно для ТАС. Сократилось количество операторов. Удалось сузить мертвую зону в корме до 12 градусов. На лодках шестой серии, благодаря поднятой на Балтике немецкой «девятке», изменили набор прочного корпуса, изменили состав стали и увеличили глубину погружения до 250 метров. Двенадцать лодок стояло на стапелях двух заводов. Собираться они будут в Молотовске. Верховное командование потребовало от Ленфронта освободить правый берег Свири, чтобы иметь возможность перебрасывать корабли «на» и «с» Севера. Использование лодок типа «Ка» на Балтике было признано нецелесообразным. В начале января 1943 года неожиданно пришел приказ Жукову сдать дела капитану 1-го ранга Алексееву и срочно прибыть в Полярный. Самолет за ним прилетел на Комендантский. Незнакомый молодой летчик проверил документы, и они взлетели. Самолет явно штабной: удобные кожаные кресла, два столика, бортмеханик подал кофе, лендлизовские печенье и шоколад, коньяк. Так летать можно! Сопровождения не было, ребята были не флотские, а армейские. Самолет обычно возил комфронта Фролова. Сели в Петрозаводске, подобрали еще людей. Среди них оказался флотский фотокорреспондент Женя Халдей, который и рассказал, что из похода не возвратились три «Катюши».

– Кто?

– Уткин, Журков и Кульбакин.

– А Журков и Кульбакин на каких лодках были?

– Я не знаю, не вернулись К-1, 2 и 22.

До самой посадки в Грязной губе Жуков молчал. Слишком много его связывало с Василием Уткиным: вместе учились, служили на Балтике и на Севере, в одно время стали командирами кораблей, вместе поехали принимать «Катюши». Но Вася довольно быстро получил свою «двойку» и вернулся на север, а сам Жуков застрял в Питере надолго. Снова встретились уже на войне. В Грязной спустился к причалу, там стоял РК-12, разъездной катер штаба флота. Жуков молча поприветствовал лейтенанта Васильева и прошел в корму. Отдали концы, и катер полетел по ночному, чуть парящему заливу. Жуков мрачно смотрел на прилепленные фотографии на небольшом стенде в пассажирском салоне катера. Вот и фотография счастливых Жукова, Уткина, Котельникова и Августиновича на причале в Молотовске после боя у Новой Земли. Вошел лейтенант:

– Товарищ контр-адмирал! Вы насовсем вернулись?

– Не знаю!

– Через 15 минут будем на месте.

– Хорошо, иди в рубку.

На причале его встречал Виноградов, командир бригады подводных лодок, и адъютант командующего Банников. Синие фонари тускло подсвечивали дорогу к штабу флота. Разделись в «чистилище», сняв «канадки» и шапки, прошли в кабинет Головко. Там Карпунин, Августинович, Колышкин, Хомяков, Морозов. Весь старший командный состав подплава. Все встали, поздоровались, обнялись. Головко с немного грустной улыбкой на лице поздравил Жукова с возвращением в родную семью.

– По приказу наркома флота, вы, Владимир Николаевич, назначены командиром отдельной бригады подводных лодок Северного флота, вместо Николая Игнатьевича, который становится вашим заместителем. Решение связано с резко возросшими потерями подводных лодок в последний период времени и общим снижением эффективности подводных сил флота. За последние месяцы потеряно 13 лодок, в том числе три «крейсерских». Мне, контр-адмиралу Кучерову, капитану 1-го ранга Виноградову и капитану 2-го ранга Карпунину вынесено предупреждение о неполном служебном соответствии наркомом флота и Верховным Главнокомандующим. Мы обратились к наркому с просьбой вернуть вас на наш флот, и было принято такое решение. Надеюсь, что совместными усилиями мы сможем решить возникшие проблемы. Немцы применяют какое-то новое оружие, установить, что это за оружие, нам пока не удалось. Вы возглавите комиссию, которой поручено разобраться в причинах высоких потерь и разработать комплекс мер технического и тактического характера, которые позволят свести к минимуму потери в отдельной бригаде ПЛ. Здесь сегодня весь командный состав отдела подводного плавания и старший комсостав бригады. Считайте это вашим представлением на новой должности.

– Арсений Григорьевич! А тот приказ, сентябрьский, отменен?

– Да, контр-адмиралу Николаеву объявлен выговор. Так что, Владимир Николаевич, принимайте командование. Да, пока вас не было, введен знак «Командир подводной лодки РККФ». Примите! – и он протянул Жукову, знакомый ему по снам, серебристый силуэт «Эски».

– И еще, товарищи офицеры! Именно офицеры! Сегодня получен приказ о введении в армии и на флоте офицерских званий, и новой формы, с новыми знаками различия, которые носятся на погонах. Тыловая служба флота получила новое обмундирование. Переодеть бригаду надлежит в кратчайшие сроки! Мы работаем с союзниками, адмирал Кузнецов особо подчеркнул необходимость быстрого перехода на новую форму. Ну, а это мой подарок всем вам! – он раскрыл ящик стола, вытащил оттуда стопку погон, раздал каждому из присутствующих. Затем прошел в комнату сзади своего стола и вернулся оттуда в новом парадном кителе с погонами вице-адмирала.

– На этом всё, товарищи! Владимир Николаевич! Все приказы у Кучерова, зайдите к нему и распишитесь.

Штаб бригады и кабинет командира располагались здесь же, в штабе флота, только глубже, и на другой стороне тоннеля. Все перешли туда. Попросив остальных задержаться в приемной, Жуков пригласил Виноградова зайти в его бывший кабинет.

– Николай Игнатьевич, вы знали об этом?

– Да, конечно, поэтому и встречал на причале, но ты сразу начал задавать вопросы про своих, и я понял, что ты ничего не знаешь. Поэтому промолчал.

– Как-то так не совсем удобно получилось по отношению к вам.

– Неудобно спать на потолке, Владимир Николаевич! Я распутать эту загадку не смог, за что и получил неполное служебное соответствие, и понижен в должности на одну ступень. Могли бы и в штрафбат отправить. А то, что о тебе вовремя вспомнили, это здорово. Так что я могу обижаться только на самого себя и немцев. Заместителем буду хорошим.

– Тогда зовите остальных!

Вместе с командирами дивизионов отметили позиции погибших лодок, их задания, даты первого «не выхода» на связь. Расспросил каждого об их мыслях по тому, что могло произойти. Места гибели были разбросаны по всему театру. Николай Игнатьевич заметил, что подобный анализ уже проводился, и ничего не дал.

– Во-первых, товарищ капитан 1-го ранга, мне требуется войти в курс дела, и не рассматривать уже созданный анализ, а посмотреть на это со всех сторон. Во-вторых, не знаю, как вы это анализировали, но мне кажется, что вы искусственно сузили район поиска: вы искали одно оружие, одну причину, а здесь их минимум три или четыре. Причем одна причина постоянно действующая, и три появившиеся в начале октября, 17 ноября и 20 декабря.

– Это почему?

Владимир начал вычерчивать графики:

– Вот это, скорее всего, минная опасность. Смотрим: Д-3, Щ-40, «малютки»: 121, 172, 173, 174, 176, Щ-403 и С-55 все находились в Варангере и Альтене, и по заданию должны были пересекать изобату 100 метров. Немного выпадает С-55, она погибла севернее Рыбачьего, но и там глубины есть менее ста метров. Временной разброс идет по всему периоду равномерно. Выпадают из этого: Щ-422, и все «Ка» – большие глубины, мины отпадают сами собой.

Смотрим далее: Щ-422: гидролокатор не установлен, РЛС нет, следует на позицию в ночное время в район Новой Земли. Вывод: торпеда необнаруженной подводной лодки.

Следующая: К-1, одиночное плавание. Кстати, Михаил Петрович, почему она шла не в составе эскадры.

– Шла на замену «55-й», у которой «заплакали» топливные танки. – Владимир Николаевич неудовлетворенно кашлянул.

– Сколько походов выполнил Журков к тому времени?

– Девять.

– Как это девять? Это был всего десятый выход лодки! Девять походов у вас, Михаил Петрович!

– Старший лейтенант Журков – мой старпом с сорок первого года, Владимир Николаевич.

– То есть это его первый поход и вышел он в него без сопровождающего? А где вы были?

– На К-21, там Лунин выполнял первый самостоятельный поход на новой для него лодке.

– Вот вам причина номер два: ошибочное, дважды ошибочное решение: в одиночное плавание пошел молодой командир, без «няньки», плюс не было никакой необходимости в этой замене. Сил и средств у вас хватало, чтобы встретить и проводить конвой. Ну а вот о последних двух потерях я пока не могу сказать ничего. Лодки погибли в составе эскадры, ночью. В обоих случаях находились довольно далеко друг от друга и от эскадры. Связь только на ключе.

– Нет, в момент их гибели мы разговаривали по УКВ.

– Тем более странно. Мне необходимо прочитать черновые журналы всех лодок, находившихся в походе, и переговорить с вахтенными начальниками всех лодок.

Четверо суток Жуков перелистывал и читал карандашные записи вахтенных журналов всех шести лодок, делая сам себе пометки в большом блокноте. Решение требовалось дать быстро. Лодкам скоро в поход, а источник угрозы не выявлен, значит, из следующего похода могут снова не вернуться уже другие лодки. Он обратил внимание на то обстоятельство, что только на К-21 вахтенные начальники отмечали время включения и выключения всех средств обнаружения. На остальных такие записи были эпизодическими. В то время, когда он командовал дивизионом, он требовал этого от всех. Сменилась метла, а в привычку у многих это еще не вошло, поэтому люди стали записывать эти события нерегулярно. Пришлось поднять формуляры БЧ-1 и БЧ-4. Было установлено, что в момент работы УКВ-станции SCR-284-A, американского производства, всегда выключались радиолокаторы и станция «Накат», ибо фонила радиостанция при этом жутко. А Августинович оказался большим любителем поговорить по станции, произвести накачку командиров кораблей, потребовать отчета и тому подобное. Так как ночь, авиация противника не летает, лодки идут под РДП, чтобы на полную использовать ГАС и шумопеленгатор. В перископ практически ничего не видно, и в этот момент для переговоров с «начальством» выключаются и активный, и пассивный локатор: от активного «фонит» радиостанция, а «Накат» начинал «крякать», реагируя на передачу УКВ.

С этими выводами он пришел к Головко.

– Две лодки потоплены, скорее всего, авиацией, в момент атаки все лодки находились под РДП, работали гидролокаторы и шумопеленгаторы, доклада о шумах торпед не было. Акустики двух лодок зафиксировали несколько далеких взрывов, остальные ничего не услышали. Вывод может быть только один: немцы в состоянии обнаруживать лодку под РДП ночью с самолета и точно ее бомбить. Скорее всего, используют радиолокатор. Вот приказ, запрещающий использование УКВ в случае, если она создает помехи для «Наката». И устанавливается новый порядок всплытия под РДП: достигнув перископной глубины ночью, необходимо поднять антенну «Наката», держа в готовности к работе РЛС, затем произвести обзор с помощью РЛС и лишь потом выдвигать перископы. И еще один приказ, касающийся командира дивизиона капитана 2-го ранга Августиновича. Считаю, что во всех потерях лодок дивизиона есть его вина. Поэтому снимаю его с должности, а вместо него назначаю Малафеева. Прошу вас утвердить приказ.

– Это ты не потому, что он вместо тебя слетал в Англию, Николаич? – спросил Николаев.

– Нет. Мне все равно, кто был в Англии. Я Малафеева предлагал еще в сентябре, но тогда его кандидатура не прошла.

– Да, припоминаю. Политуправление не возражает! – кивнул головой Николаев.

– Давай приказ, подпишу. – сказал Головко.

Приказ был зачитан на совещании командного состава, и был громом среди ясного неба: до этого Августиновича все всегда хвалили. Он сумел поднять и дисциплину, и привел в полный порядок внешний вид, и очень много сделал в поселке Оленья губа. Он был въедливым и придирчивым. Ему до всего всегда было дело. Не было такой мелочи, которая бы его ни интересовала. Эдакий помещик, причем, хороший помещик. Просто образец командира отдельной базы подводных лодок. Гроза всего гарнизона. Из обедневшей шляхты, много поколений подряд служащей на флоте, самый пожилой командир на Северном флоте.

Все вышли из свежепостроенного клуба, а он продолжал сидеть за столом на трибуне, не понимая, что делать. Новость буквально раздавила его. Затем выскочил из клуба и почти побежал к малому причалу.

– Жуков где? – спросил он у дежурного.

– Вон катер адмирала пошел.

– А Малафеев?

– Прошел на плавбазу. Вон, на второй палубе.

– Кузьма Иванович!!! Катер дай!

– Бери, Михаил Петрович, далеко?

– К Жукову!

Перепрыгнув через борт, он отмахнулся от рапорта командира, еще не знавшего, что командует уже не он, сказал:

– Заводи! В Екатерининскую!

Рыкнул 3Д12, убраны концы и кранцы, катер отскочил от причала и побежал во тьму залива. Несколько раз подрезав маршрут, что он сам обычно запрещал командиру, он почти нагнал катер Жукова. Боны проходили вместе.

– Я к вам, разрешите? – сказал он еще на причале.

– Да, конечно, Михаил Петрович.

Они прошли в штаб флота, в кабинет Жукова.

– И куда меня, Владимир Николаевич?

– Примите К-56 у Попова и готовьтесь в поход.

– А Попов?

– Поедет принимать новые лодки, старшим группы. Там остальные командиры новые, лодок не знают, вот у них и будет «вожак». Или, если хотите, то вместо Попова на К-61.

– А что за лодка?

– Шестая серия, опять с минами, более мощными и экономичными движками. Значительно доработанная, менее шумная, чем обычные «катюши». Весь этот год будем получать такие. Серия большая: 12 штук.

– Я не совсем понял: почему вы меня сняли, а не просто сделали замечание. Ведь никто не знал, что у немцев появилась возможность находить лодки ночью.

– Тут проблема больше в вас самом, чем в УКВ, локаторах и немецких самолетах. Вы – прекрасный командир лодки, но вы – «пастух» по натуре. Вы откровенно считаете, что без ваших ценных указаний все развалится, все будет сделано не так. Я внимательно прочел журнал первого выхода Лунина на К-21. По нему видно, что поход выполнили вы, а не Лунин. Так что во второй поход он пошел самостоятельно и впервые в жизни. То же самое с Журковым. За вашей спиной он чувствовал себя прекрасно: надо было только вовремя вызвать командира. А пошел самостоятельно, и лодка погибла. В эскадренном походе требуется не «пастух», а «вожак», «лидер». Чтобы командиры его чувствовали, а не ждали от него ценных указаний. Помните, по звукопроводке все управление строилось на коде, а не на голосе. А два последних похода: вместо кода – длиннющие указания. А язык боя – короткий. Вот поэтому, Михаил Петрович.

– А вы правы! Водится за мной такой грешок. Вбит в загривок: меня так учили.

– Война кончится – получите дивизион обратно. В мирное время вам цены нет! И командир корабля из вас отличный. Ну, куда? Решили?

– В Молотовск, на новую лодку, в том числе, чтобы и Малафееву не мешать.

Много работы было в штабе бригады. Требовалось по-новому научиться планировать операции второго, третьего и 4-го дивизионов, сформированных из лодок «С», «Щ», «М» и «В». Потери «эМок» были самыми высокими: во-первых, лезли в самые «дыры», во-вторых, самые маленькие, поэтому на них сажали молодых командиров, штурманов и торпедеров, поэтому ошибки, навигационные и тактические, аварии, посадки на мель, отказы оборудования. В-третьих, очень маленькая живучесть, очень старый проект и слабое оборудование. Отсюда пожары, затопления, выход из строя важнейших узлов и механизмов. И последнее, малая автономность под водой. Четвертый дивизион был фактически разгромлен. Командовал дивизионом капитан 3-го ранга Субботин. Из восьми лодок осталось три, и пять лодок типа «В», это англичане, включенные в четвертый дивизион, одна потеря. Этими лодками в основном распоряжалось английское адмиралтейство.

«Щуки», они побольше, посолиднее, более живучие, но те же самые проблемы с оборудованием и автономностью. Их осталось пять в третьем дивизионе у Колышкина. Две «эСки», пять в ремонте в Англии, они еще не дошли с Тихоокеанского флота. Пять «эСок» застряли в Молотовске до весны. Морозова, комдива два, оставшегося почти совсем без лодок, но по странному стечению обстоятельств имевшего меньше всех потерь, направили в Молотовск, командовать приемкой и ремонтом лодок.

Англичане: «Тайгер» и «Тайгрисс», эти здесь давно, спустя месяц после нападения Германии на СССР отметились. «Тайгер» пришел в Кольский залив с повреждениями и с неразорвавшейся глубинной бомбой у рубки. Был отремонтирован, забункерован, и, по подписанному соглашению между странами, остался в Екатерининской гавани, как первый представитель союзного флота на Баренцевом море. Выходил в море, возвращался, получал снабжение и боеприпасы и снова уходил воевать. Его «младшая сестра», однотипная лодка «Тигрица», он был «Тигром», появилась чуть позже, уже после подписания договоров, и вела такой же «дикий образ жизни». Четыре другие лодки новой серии: «Морские Волки», имели в начале названия слово «Sea», появились у причалов в Полярном после разгрома КОН-38. Эти менялись. Иногда не возвращались, но причина невозвращения не была известна в Полярном. Некоторые уходили в Метрополию меняться, некоторые не возвращались по совсем другим причинам. Хорошие отношения у всех сложились с экипажами «тэшек», с «морскими» почти никто не дружил. Иногда им били морду в ресторанах Мурманска. Но и их командиры особо не скрывали, что их часто меняют с целью изучить театр боевых действий. Лодки «Тайгер» и «Тайгрисс» встречались после похода в Полярном точно так же, как же, как и наши лодки: они палили в воздух из орудий, получали поросят, предпочитали «шило» всему остальному, до хрипоты ругались в штабе, доказывая, что потопили противника. В общем, были своими. Даже говорили по-русски со смешным акцентом. Единственное, что их отличало от наших: торпед они не экономили. В залпе менее четырех торпед никогда не было, только если стреляли кормовыми. Тогда две. Свободный вход на «англичанки» имели Головко, Николаев, комдив «четыре» и действующий комбриг. И начальники особых отделов фронта и флота. Но только на две. На остальные можно было войти только с разрешения командира лодки. В феврале пропала одна из «Sea’s». В начале марта некоторые части этой лодки были обнаружены в Белом море, где никогда никаких позиций не было, но в 41-м году было выставлено два минных поля. Жуков задал вопрос Фрейзеру, тот пожал плечами, четыре лодки убрали. К сожалению, среди них были «Тайгер» и «Тайгрисс». Экипажи лодок провожали все! Их напоили и отнесли на лодку. Заодно, заступившись за очень пьяненького радиста «Тайгера», набили морду англичанам с «S» и подвернувшимся под руку американцам с конвоя DW37. Военно-морскому братству по оружию пришел конец. Англичан перевели в Мурманск, на рыбзавод, откуда они и ходили в море до 44-го года. Потом выгнали совсем.

Вышедшие на позицию для встречи очередного конвоя пять «Катюш», действительно, зафиксировали работу радиолокаторов на частоте 185 МГц, и пролеты «кондоров» на малой высоте от трехсот до пятисот метров. Попыток противодействовать им Малафеев не предпринимал, просто уклонялся погружением, не подпуская близко эти машины. Выяснилось, что радиус обнаружения у немцев совсем маленький, и наводились они первично, пеленгуя работу УКВ-станций. Шестую лодку, на которой стояла новейшая ГАС «Асдик 416», Жуков готовил к работе в Варангер-фьорде. Командование требовало вскрыть прибрежные фарватеры немцев и составить карту минных заграждений там. Судя по тому, что DW37 привез валы и винты из Америки, затевалось что-то серьезное. 25 января он на К-52 вышел, после пятимесячного перерыва, в море.

Поход начался как обычно: маршем флотского оркестра на причале, буксиры разбили ледок в бухте и раскрыли боновое заграждение. Кап-два Миша Федотов толкнул обе на самый малый вперед, лодка плавно выкатилась на выходные створы. Прошли узкость, легли на курс 89,5. Доворот влево, вот и «Кильдин», лодка пошла средним, ориентируясь по лидирующему тральщику. Жуков спустился вниз, и, вместе со свободным от вахты штурманом, они попытались привязать подводную обстановку к карте, определяя границы обнаруженных «асдиком» минных постановок якорных мин. Затем сличили получившуюся картину с калькой, полученной из штаба флота. Были небольшие невязки. Удовлетворенно хлопнув старлея Викторова по плечу, Владимир спросил разрешения подняться наверх, поднялся и прокричал на ухо Федотову, что все удалось, поправки получены. Накинув на голову капюшон «канадки», осмотрелся, привыкая к темноте. Сделал замечание Михаилу Васильевичу, что тот не выставил расчеты на орудия ПВО.

– Если немцы применяют их у Медвежьего, то вполне могут применить и здесь! На ПВО района надейся, да сам не плошай! Ночь довольно светлая, вот-вот луна появится!

Федотов передал команду по «березке» вниз. Щелкнул рубочный люк, из него выскочили матросы. Чуть взвизгнули приводы барбетов, обе башни провернулись на 360 градусов, стволы приподнялись под углом 45 градусов. Количество сигнальщиков утроилось. Через полчаса «Кильдин» подал сигнал «Счастливого плавания» и пошел на циркуляцию влево. От Сетьнаволока заморгал семафор, запрашивая позывные. Тут же защелкал ратьер, отдавая их назад. Федоров принял балласт и перевел лодку в позиционное положение. Слева шла небольшая, но крутая волна, слегка забрызгивающая выступающую надстройку. Увеличили ход до полного и пошли противолодочным зигзагом к Цепьнаволоку. Федотов периодически включал «Декку» и осматривался через локатор. Оператор снизу докладывал, что горизонт чист. Жуков спустился вниз, проверить несение вахты в ЦП. ГАС включен, на экране лишь плотные косяки пикши. Через час вниз спустился Михаил, доложил, что повернули на запад, и что появились облака, просил разрешения снять вахту у орудий, отправили расчеты вниз, включив на постоянную работу РЛС.

– Возьми мористее, Миша. Хочется пройти по курсу С-55, но парой миль левее.

Штурманенок защелкал линейкой и транспортиром и выдал новый курс.

– Добро! Меняйте. И внимательнее на ГАСе. А вот эту баночку обойти за изобатой 100! – приказал Федоров вахтенным.

Допили чай, хлопнули по рукам и разошлись по каютам. Владимир прилег на койку, полистал «Отверженных». Проснулся от перехода на электромоторы. Вышел в ЦП.

– Минная банка, товарищ контр-адмирал! Густо стоят. Углубление от трех до шестидесяти метров. – сказал штурман.

В этот момент посыпались люди вниз из ходовой рубки, задраен рубочный люк. Федоров командует боцману нырять на 20 метров. Лодка идет самым малым.

– Попробуем обойти и нанести границы. – сказал Михаил Васильевич.

– Глубоко не ныряй! Антенны у донных 18 метров. – напомнил Жуков.

– Помню.

Четыре часа обследовали банку. Нашли на дне две довольно крупные цели. Одна из них С-55. Она шла из Англии, где первой закончила ремонт после перехода через два океана и Панамский канал. К месту приписки не дошла 225 миль. Отвернули от банки, всплыли и передали шифровку в штаб флота.

– А немцы про лодки не забывают! Двадцать процентов мин выставлено с большим заглублением. Прямо завеса получается.

Самое удивительное произошло дальше! Тральцы, прибывшие на банку, на следующий день потеряли большую часть тралов. При попытке подсечь мину, она взрывалась. Почти все мины оказались снабжены неизвестным «защитником». Послали отчет в Москву и Ленинград. Из Ленинграда прилетел инженер-капитан 2-го ранга Тепин, старейший минер на всем флоте. С огромным риском выловили одну из подсеченных мин. У нее обнаружили в районе крепления минрепа дополнительный взрыватель, а на минрепе гофрированную трубку, которая не позволяла подсечь и перерезать минреп. Подтягивалась мина, и трубка инициировала взрыватель, перебивая трал. На этой мине трубка «КА» не сработала: часть троса оказалась плохо смазанной, и туда густо «сели» вездесущие гребешки, и резак подсек минреп. Самым интересным оказалось то обстоятельство, что Балтийский флот занимался этим еще осенью 41-го года, но весь его опыт так и остался на Балтике. НТЩ-41 поступил только на суда и корабли Балтики, а на Севере продолжали пользоваться довоенным наставлением НТЩ-40. НТЩ-41, изданное в Луге ограниченным тиражом, больше не переиздавалось, а набор был потерян во время эвакуации типографии.

Обо всем этом Жуков узнал уже на берегу, а пока К-52 уходила к Молвику, где заканчивались прибрежные фарватеры немцев, и где они держали на постоянном дежурстве большое количество UJ, пытаясь не дать нашим лодкам сорвать доставку никеля в Германию. «Охотники» прятались в небольшой бухте Малый Молвик, их было больше двадцати. Пять-семь из них постоянно находились на позиции. Собачья служба, не позавидуешь. На дистанции в 40 миль перешли на винт-зарядку, и через два часа нырнули, обнаружив и привязав к месту головной катер немцев. К-52 значительно меньше шумит, чем «двадцать первая». Все постоянно работающие механизмы имеют противовибрационные «подушки», включая и главные электродвигатели. В двух кормовых аппаратах лежали два «сюрприза» для немцев: имитаторы подводной лодки. Он умели шуметь, как старая «Катюша», включать и выключать ГАС, могли имитировать звук продувки цистерн и звук открытия передних крышек торпедных аппаратов. Менять глубину погружения, двигаться со скоростью 3–5 узлов на расстояние до 30 миль. Были хорошо бронированы, и на бомбежку почти не реагировали.

Подойдя к изобате 100 метров и находясь между обнаруженным катером и бухтой Малый Молвик, Жуков приказал выпустить имитатор курсом 220 градусов. Запуск имитатора не требовал продувки воздухом. Через час на расстоянии три мили имитатор «включил ГАС» и перешел со сверхбесшумного хода на излучение шумов лодки. В этот момент и Жуков включил «асдик» и проверил наличие якорных мин по курсу. Мин не было. Он двинулся вперед, пытаясь занять линию, соединяющую имитатор и выход из Малого Молвика. В этот момент дежурный катер атаковал имитатор бомбами. Гидролокатор немец не включал, на что сильно надеялся Жуков, бомбил по шумопеленгатору. Видимо, морячина был опытный, потому, что СИПЛ-2м сменил курс, что еще больше раззадорило немца, а от Малого Молвика на полном ходу бежало семь «стотонников» строем пеленг, с юга бежало еще три.

– Торпедная атака! Носовые аппараты товсь!

«Охотники» проскочили в двух кабельтовых от К-52, и с интервалом 1 секунда за ними выскочило шесть торпед 39У, а сама лодка находилась в мертвой зоне их шумопеленгаторов. Пять взрывов через 3 минуты 12 секунд, затем довольно длительная задержка и еще один взрыв. Федотов выставил РЛС и осмотрелся.

– Четыре цели на юге, одна на северо-западе у входа бухту. Больше никого.

– Предлагаю отойти на перезарядку и атаковать южную группу целей, – предложил Жуков.

– Может быть, артиллерией? У меня и калибр больше, и РЛС.

– Дистанция?

– 36 кабельтовых.

– Действуй!

– К всплытию! Артиллерийская атака!

Ну, не любили подводники «шнелльботы»! При малейшей возможности старались рассчитаться с ними. Ночной бой выиграла К-52, два «У-ягера» пошли на дно, два начали отход в сторону Киберга. А Жуков и штурмана наносили на карту, где проходили охотники. Немного увлекшегося боем Федотова Жуков остановил:

– У нас другая задача! Выходим из боя, все вниз!

Неохотно Федотов подал команду:

– Дробь! Не наблюдать! Орудия на ноль! Чехлы одеть! Все вниз, к погружению! – продублировав это ревуном.

К-52 погрузилась и обследовала район. Минные постановки были отмечены, начиная с глубин 90 метров. Они прикрывали прибрежный фарватер надежным щитом, лишь в пяти местах были небольшие проходы. Воспользовавшись одним из них, Федоров вышел на большие глубины. Всплыл и начал отходить к Рыбачьему. Еще на двух банках были отмечены минные постановки. Немцы работали обстоятельно и серьезно. В тот же день торпедные катера Шабалина захватили подбитый самолет «Арадо», который повредил ночной истребитель 2-го гвардейского полка. У него под корпусом было подвешено огромное шестиметровое кольцо магнитометра для поиска лодок, находящихся на небольшой глубине и под РДП. Пленные немцы сообщили, что несколько таких самолетов и половина «кондоров» переделаны немцами в противолодочные. Выполнив задание, К-52 возвратилась на базу. Федоров сказал, что поседел, пока шел немецким фарватером. Впрочем, он и так весь седой, бородатый и с вечной трубкой в зубах. Довольно шумно отметили победу над «У-ботами».

Головко послал Жукова в Ягельную бухту, оценить возможности перебазирования части подводного флота туда. В Молотовске и в Англии стояло на ремонтах и сборке 14 лодок, которые через пару-тройку месяцев придут на флот. Всего план пополнения на 1943 год предусматривал получение почти пятидесяти кораблей. Поэтому, как только эпроновцы закончили работы в Оленьей губе, буксиры перетащили их краны и водолазные платформы в Сайда-губу. Два свежих строительных батальона начали собирать жилье, оборудовать позиции зенитной артиллерии, расчищать подходы к местам будущих причалов. Ягельное должно было стать основным местом стоянки отдельной бригады подводных лодок, которую решили разворачивать до дивизии. Жукову было не совсем понятно: зачем этот гигантизм? Но спорить ни с кем он не стал. Дивизия, значит, дивизия, но целей для нее почти не было, тем более что союзники и флот использовали крейсерские лодки в основном для защиты конвоев, как противолодочные. Оставалась надежда, что приход новых лодок позволит ему переключить часть «катюш» на коммуникации противника. В марте началась уникальная операция: из Америки пришел плавучий док усиленного ледового класса. С его помощью решили вывести готовые лодки из Молотовска в Мурманск. С помощью двух ледоколов док провели за 8 суток в Молотовск, там в него зашли четыре «Катюши», и ледоколы повели его обратно. В Йоканьге лодки спустили на воду, и док пошел за «эСками». Там в Йоканьге случилась беда: С-23, Горьковского завода, под командованием старшего лейтенанта Бащенко, легла на грунт и не смогла всплыть. Водолазного оборудования на базе не было. Бащенко, через торпедные аппараты, эвакуировал всех. На борту остались он и его старший механик Гаврилов. Жуков перебросил на «Каталине» группу водолазов из Ягельной. Водолазы смогли продуть две цистерны, из-за отказа клапанов которых лодка не смогла всплыть. Причину отказа определили быстро: фрикционная бронза на прокладках. Срочно проверили все лодки Горьковского завода, а заодно и у остальных. Больше таких происшествий не было. В результате операции пришли четыре «Катюши» и восемь «эСок». Использование таких доков решало и проблему с ремонтом лодок в зимний период, когда мощностей ремонтников на Северном флоте резко не хватало.

Лодка типа «С» была аналогична немецкой «тип IX». Разработанная перед самой войной, она была одной из самых массовых лодок войны. Но по надстройке немецкие и наши лодки довольно сильно отличались. Сделано это было специально. Но вот беда, сверху лодки были совершенно одинаковы. Немцы, правда, рисовали на верхней палубе огромную свастику, но вряд ли это помогало. У нас тоже были атаки и повреждения «дружественным огнем» лодок этого проекта. Тем не менее лодки «С» начали поступать, вместе с ними приходили и новые люди, в основном с Каспийской флотилии. Первый же опыт эксплуатации поставил кучу новых проблем: на лодке было недостаточное отопление для эксплуатации на Севере. Все лодки первых серий подверглись модернизации, что значительно задержало их ввод в состав действующих. Жуков мотался из Полярного в Оленью, Ягельную и в Молотовск постоянно. Благо что Головко выделил ему С-47-й. Наконец, в начале апреля четыре новых лодки: К-61, К-62, К-63 и К-66 сдали все задачи, загрузили мины, торпеды, снаряды, продовольствие, приняли воду и топливо, перешли в Екатерининскую бухту и встали в ожидании смотра командующим флотом. Приняв рапорты, Головко поздравил выстроенные экипажи с началом боевой работы на Северном флоте. Вместе с ними к Нарвику уходила и К-52. Жуков перенес свой флаг на «две шестерки», где в первый поход уходил капитан-лейтенант Самарин. С ним была связана целая история: бывший штурман К-22, старпом Л-1, с июля 41-го года воевал командиром роты на Муста-Тунтури, в сорок втором Жуков, встретившись с ним в штабе фронта, зашел к Николаеву, и Самарина перевели старпомом на К-56. Через шесть месяцев Самарин получил орден и рекомендацию Ивана Попова на должность командира лодки. Первый командир, выросший на лодках типа «Ка». Напутственное слово сказал контр-адмирал Николаев, начальник Политуправления флота. Затем предоставили слово Жукову, который зачитал приказ по флоту:

– Эскадре 1-го дивизиона выдвинуться в район Нарвика и прервать коммуникации противника на линии Нарвик – Буде. Не допустить нормальную работу торгового и боевого флота противника.

Головко всем пожал руки, лодки гуднули ревунами и пошли на выход из гавани. Грохотала только К-52, у остальных были установлены другие двигатели и глушители. Пять лодок вытянулись в кильватерную колонну, и шли за новеньким тральщиком, который сменил «старичка» «Кильдина», ржавого старого МРТ, мобилизованного на «Великую войну» из рядов Мурманского рыбоперерабатывающего предприятия. На счету «Кильдина» было две потопленных подводных лодки противника и три сбитых самолета. На новых «Катюшах» стояли новые 37-мм зенитки с ленточным питанием, новый выдвижной РДП со стабилизатором глубины «Гранит», две новеньких ГАС «Дракон 240» в носу и в корме, новые гидрофоны. Кормовые аппараты перезаряжались из 7-го отсека, имели 4 запасных торпеды и 8 имитаторов. В ЦП был установлен авторулевой, новенький ТАС-Л-43, выдвижной радиопеленгатор. Перемещен «Накат» и выдвижное устройство РЛС в боевую рубку, что позволяло на три метра увеличить перископную глубину. Сам перископ перемещать не стали. Перископные атаки стремительно уходили в прошлое и воспринимались как «атавизм», что-то вроде волос на спине. Жуков пробыл на рубке три часа, подмерз и спустился вниз. За большой кружкой крепкого чая послушал притчи вахтенных о том, как проходила приемка лодки, вспоминая, с каким скрипом принималась К-21. В 11.15 начало светать, лодки перешли в позиционное положение, а над медленно ползущими кораблями появились стремительные «Киттихауки» второго гвардейского полка. Они выписывали круги над кораблями, проклиная эту работу: ни тебе сбитых, ни тебе наград, знай себе виражи! Немцам уже не хватало авиации, чтобы активно ее использовать. Всю авиацию съедал Восточный фронт. Для медвежьего уголка на Севере ее не хватало. Дальше на запад немцы появятся. Пятый флот люфтваффе в основном занимается конвоями и противолодочной обороной. Сменяя друг друга, восьмерки истребителей проводили лодки до траверза Вайда-губы, затем началась ночь, лодки остались одни, и курсом 340 градусов набирали широту и уходили на запад. Перевалив за широту Медвежьего, довернули на 220 и начали спускаться вниз параллельно побережью Норвегии. Здесь пошли медленнее: днем шли на глубине 40 метров, ночью в крейсерском положении под вспомогачом, экономя топливо. Обнаружили и потопили две немецкие лодки. Оставив слева в 60 милях острова Рест, лодки вошли в Вест-фьорд. Планируя здесь работу, Жуков нарушал границу зон ответственности между флотами союзников и Северным флотом. Но шифрограмма Кузнецова говорила о готовящейся отправке крупного конвоя из Нарвика. Около 600 тысяч тонн железного концентрата и 100 тысяч тонн никеля грузилось в Нарвике. Приступили к поиску противолодочных средств противника, огибая Лофотенские острова, и углубляясь в широкий фьорд. Обнаружили две подводные лодки, которых акустики классифицировали как тип «В» третьей серии «Sea». Англичане активности не проявили: либо не обнаружили «Катюши», либо сняли хорошо знакомую сигнатуру К-52 и успокоились: одна лодка вышла на разведку. Через сутки пришла РДО от Головко, что он сообщил англичанам, в ответ на их запрос, что К-52 работает с разведгруппой в Вест-фьорде. Ночи пока длинные, но стремительно уменьшаются: еще 13 суток и здесь начнется полярный день. Воспользовавшись непогодой и налетевшим весенним штормом, лодки в надводном положении прошли к шхерам острова Хинне. Погрузились, обследовали район на минную опасность, обнаружили несколько минных банок, отошли на пару кабельтовых от них и легли на грунт на глубине 120 метров. Лишь «две шестерки» пошла к входу в Офот-фьорд, осторожно «ощупывая» пространство изредка включаемым гидролокатором. У острова Бареэн обнаружили несколько «UJ-ботов» на позиции. Наверху еще не успокоился шторм, катера подрабатывали на волну малым ходом, стоя на якоре. Жуков запеленговал их, привязал к карте и отошел мористее, так как залив был перегорожен сетью. Успели два часа поработать под РДП, подбить батарею и провентилироваться. Обменялись позывными с эскадрой, некоторое время искали место, чтобы лечь на грунт. Потянулись часы, прошли сутки, потом вторые. В этот момент все лежат, борясь со сном. Бодрствует только вахтенный начальник и акустик, и в каждом отсеке вахтенный. Остальные «отдыхают». Через трое суток прошел транспорт, К-52 выходила в атаку, но вернулась, доложив:

– В балласте, 1500 тонн, флаг Швеции. Атаковать не стал, – написал Федоров.

– Добро.

Еще двое суток, и тут на выходе из Офот-фьорда загрохотали взрывы. Немцы начали чистить фарватер. Через пять часов акустики доложили, что слышат шум винтов множества транспортов и военных кораблей. Сон как рукой сняло. Караван сформировался напротив маяка Тюснес, и тремя колоннами, противолодочным зигзагом двинулся на юго-запад. Все пять лодок медленно начали выходить на позицию для атаки. Немцы проложили курс почти вплотную к южному берегу фьорда. Первым отстрелялся Самарин, развернулся и выпустил еще четыре торпеды из кормовых аппаратов. Десять торпед побежало к целям.

– Напрасно, Пал Семенович! А обороняться чем будешь? – заметил Жуков.

– Я эти четыре направил по эсминцу и трем катерам, шедших впереди последней группы транспортов.

Лодка отходила и перезаряжала торпедные аппараты. Первый взрыв прозвучал на 60 секунд раньше, чем должен был прозвучать. Жуков отметил это в блокноте. Еще четыре взрыва с почти равными промежутками. Затем тишина, Владимир Николаевич смотрел на неумолимый бег секундомера. Еще двадцать секунд, и у первой кормовой торпеды кончится ход. Взрыв! Второй. Больше взрывов не последовало. «UJ-бот» сбросил серию довольно далеко от лодки. Акустик оторвал наушники от головы и сдвинул их вперед. Пошла серия взрывов, их считают, выкладывая спички из большого коробка. Взрывы слабые, где-то на глубине 20 метров. Лодка не обнаружена. Самарин решил отойти пять миль на север. Со стороны конвоя раздались еще четыре взрыва. Акустик доложил, что катера противника перестали искать лодку и полным ходом бегут на юго-запад. Здесь остался один, он в трех милях южнее ходит расходящимися кругами, стараясь услышать лодку. Но слышны шумы винтов со стороны Офот-фьорда.

– Давай к острову Скрова, самым малым, там мин не было.

– Не рановато? Я бы еще севернее поднялся.

– Смотри сам, Павел Семенович. Сейчас отлив начинается. Здесь они высокие и течения сильные, так и будет выбрасывать тебя из фьорда.

Акустик доложил о взрывах бомб слева по корме на дистанции 5 миль. Это между ними и островом Скрова. Самарин посматривал на глубиномер. Для него было непривычно, что лодка идет так глубоко. Акустик докладывал об очередных взрывах бомб, затем о серии из пяти взрывах торпед. Это отстрелялась К-62.

– Что с «У-ботом»?

– Остановился, хода не имеет. Похоже, что он нас потерял.

Спустя десять минут акустик доложил, что катер дал ход следует курсом 220 градусов, удаляется. Со стороны Нарвика следует до двадцати быстроходных кораблей. Корабли прошли мимо, но началась сильная бомбежка в пяти-семи милях юго-западнее. По расчетам Жукова наших лодок там быть не должно. Спустя час раздались далекие взрывы торпед. Три взрыва. Либо К-61, либо «52-я». Коротко включили «Дракошу», определить место, воспользовавшись серией взрывов глубинок. Они находились у Лилле Молла, небольшого скалистого острова с деревушкой Виган в северной части. Изменили курс, немцы продолжали кого-то яростно бомбить, теперь уже за кормой лодки. Судя по всему, они бомбят СИПЛ, так как акустик доложил, что слышит шумы лодки «Ка» второй серии в промежутках между взрывами. Еще один взрыв торпеды на юго-западе и серия взрывов там же. За островом Скрова подвсплыли на перископную, работало несколько локаторов, решили не рисковать. Погрузились и продолжали отходить на запад, еще раз осмотревшись и определившись по «Дракону». Лишь следующей ночью удалось четыре часа поработать в режиме винт-зарядка, провентилироваться и обменяться сигналами с тремя лодками из четырех. Не было К-61. В циркуляре по флоту Августиновича поздравляли с тремя потопленными транспортами. То есть он выходил на связь со штабом. Он находился в 15 милях западнее, чем лодка Самарина, в более широкой части фьорда, скорее всего, преследует конвой. Жуков отдал короткую РДО об отходе в район зарядки «Семь». Получил квитанции штаба и всех лодок. До начала полярного дня оставалось всего четверо суток. В проливе Мускенес их ждала засада: несколько «У-ягеров» и эсминец типа 1936. От торпеды он уклонился или она не сработала, застучал гидролокатором, наводя на лодку «У-ягеры», маневрировать в узкости было негде, поэтому Жуков приказал атаковать эсминца вторично двумя торпедами. Как назло, прозвучало два взрыва. После этого выпустили имитатор, уменьшили ход до самого малого и прошли в открытое море. К-63 тоже прорывалась с боем, но у острова Вере. Остальные были южнее, там засад не было. Ночи уже совсем короткие, как назло хорошая погода, поэтому приходилось идти в крейсерском положении, держа расчеты ПВО в полной готовности. Четыре раза уходили по срочному вниз. Наконец, выбрались за радиус действия Ю-88, стало чуть-чуть поспокойнее, но «кондоры» добираются и сюда, плюс где-то рядом могут быть немецкие лодки, плюс немалую опасность представляет союзная авиация. Сбросив ход, Жуков решает собрать эскадру. Через 18 часов подошел последний: Августинович. Довольный! Он ходил в перископные атаки и видел результат. Четыре рудовоза, как он уверяет, не менее 20 000 тонн. По две торпеды на каждый. Результаты разнятся. Шведы объявили о восьми потерянных крупнотоннажных судна, немцы, естественно, молчат, англичане объявили о значительном успехе Северного и союзного флота в районе Нарвика и потопленных 15 транспортах, шести кораблях различных классов. По нашим раскладкам, их было много больше, не менее 36. Плюс около двенадцати военных кораблей. Августинович догонял два последних. Куда делись остальные? Но бесперископные атаки этим и грешат, что их результат знает только противник. Хорошо показали себя имитаторы. Да и новые лодки показали и хорошую мореходность, и отличную скрытность. Достаточно быстро погружаются из крейсерского положения. Прекрасно держатся под РДП на автомате «Гранит». Рулевые разленились. Их задача на переходе только смотреть за работой авторулевых. Но возвращение домой было омрачено: у Рыбачьего возник пожар в 6-м отсеке К-52, выгорел правый ГЭД, получили ожоги восемь человек, умер в госпитале трюмный машинист старшина 1-й статьи Никита Горденко. Лодка вышла из строя на долгих четыре месяца.

В 1942 году бригада днем работала только по проводке конвоев, по границе действий немецкой авиации. Поднимались вдоль Новой Земли к мысу Желания, а оттуда шли до траверза Тромсё, там принимали под охрану караваны. В ближнем радиусе район действия ограничивался радиусом действия «Киттихауков» и «Кобр» с дополнительными баками, которые обеспечивали безопасность в районах зарядки батарей. Сейчас же, только войдя в Кольский залив, РЛС обнаружила множество мелких судов, рассредоточенных по берегам залива. Все причалы рыбколхозов оказались забитыми маленькими, довольно уродливыми десантными баржами «Северянка»: 15 метров длиной, 90 сантиметров осадки в полном грузу. Явно затевалось что-то масштабное. В штабе флота его поторопили с загрузкой боекомплекта на «Катюши». Но, кроме «давай-давай», ни одного слова о том, куда и зачем.

Прошло пять дней, наконец, звонок Головко:

– Владимир Николаевич! Зайди на минутку!

Минутка растянулась на восемь часов. Из Молотовска готовятся к выходу линкоры «Полтава» и «Бородино», тяжелые крейсера «Ленинград» и «Гангут», задача бригады обеспечить ПЛО и ПМО эскадры на переходе от границы ледового поля в Белом море до рейда в районе Ваенги. На переходе обеспечить безопасность проведения ходовых и сдаточных испытаний в районе Териберки. В качестве средств усиления ПВО, эскадре лодок «Ка» шестой серии придается крейсер ПВО «Мурманск», лидер «Баку» и пять эсминцев. Кроме того, в районе будет работать минный дивизион, с которым надлежит взаимодействовать по противоминной обороне. Лодкам пройти размагничивание и уничтожить девиацию. Задачу эскадре не объявлять, приказы вскрыть в море.

Покрутившись в Екатерининской бухте на полигоне, лодки уходили на девиационный полигон, затем возвратились в Оленью. Оттуда второго мая отряд вышел на рейд, там Жуков приказал вскрыть пакеты с приказом. У Сетьнаволока повернули направо и пошли строем пеленг, прочесывая глубины «Драконами». Здесь, еще с 41-го года стоят и наши, и немецкие мины. Проверили: нет ли «лишних» постановок, постепенно спускаясь к Горлу. Второй задачей было найти и уничтожить любые лодки на всем протяжении пути. Однако, так шумя, «Катюши» сами загоняли их на грунт, а «немки» достаточно хорошо заглублялись. Но сейчас Жукова интересовали якорные мины на нескольких имеющихся банках. В двух местах, у Восточной Лицы и у Святого Носа, такие постановки были обнаружены. Передали координаты бригаде траления. «61» забежала в Лумбовку, проверить наличие немцев там. У Горла решили схитрить: две лодки шли в надводном, а две в подводном положении, обследовали Мезенский залив. Неожиданно появился «Мессершмитт-110»! Даже с подвесным баком, он не мог сюда забраться! Что-то здесь не так! Атаковать лодки он не пытался, видимо, распознал по длине корпуса, что это «Катюши». Сообщили и в штаб флота, и в Беломорскую флотилию. Беломорцы попытались обвинить сигнальщиков «Катюш» в незнании силуэтов самолетов. Чем кончилось, Жуков не выяснил в тот день, но позднее ему стало известно, что был найден тайный немецкий аэродром у реки Зимняя Золотица, метеостанция и наблюдательный пост на берегу пролива.

Почти сразу за Горлом начинался лед. Лодки встали к припаю, завели ледовые якоря в ожидании подхода кораблей. Через двое суток появились дымы на горизонте. Поступила команда проверить полосу в районе западного фарватера. К-62 погрузилась, и через некоторое время Хомяков доложил, что фарватер чист. Всплыл в двух милях севернее и вернулся к отряду. Над Горлом кружились Пе-3 и «Кобры», неподалеку села летающая лодка «Каталина». Первым изо льда выскочил «Ермак», за ним «Сибиряков». У кромки лед набило, он тягучий, мягкий. «Ермак» пробежался и разбил поля. Жуков и его отряд уже отошли от кромки и готовились к погружению. «Полтава», бывший «Тирпиц», вблизи производил впечатление. Единственное, поддымливал достаточно сильно. Командовал им контр-адмирал Москаленко, хорошо знакомый Жукову по работе в Ленинграде. Обменялись позывными, Жуков поздравил Михаила Захаровича с походом. В ответ прозвучало:

– Ты его что, утопить не смог? Подсунул мне дерьмо на палочке! Придем на место – ко мне! За все ответишь, Владимир Николаевич! Давай вперед, и повнимательнее!

Сыграли погружение, теперь лодки идут, напряженно вслушиваясь в звуки моря. Затем сзади послышались взрывы бомб, по звукопроводке Жуков приказал не всплывать. После того, как взрывы кончились, «Катюши» выставили локаторы и перископы. По УКВ пришло сообщение, что немцы попытались отбомбиться по эскадре, но были отогнаны авиацией и зенитным огнем. Ордер двинулся коротким противолодочным зигзагом, держа скорость 15 узлов. Лодки шли напрямую, десятиузловым под РДП строем «клин», подстраховывая друг друга. У Святого Носа обнаружили группу «больших охотников», которая кого-то бомбила. Связались по УКВ с ними. У них был контакт с подводной лодкой, ведут контрольное бомбометание. «Такой контроль нам не нужен!» – подумал Жуков, но на всякий случай оставил у Святоносного маяка К-66. Лодки она не обнаружила, и после прохода эскадры всплыла и самым полным догнала отряд Жукова. У Териберки начались ходовые испытания всех кораблей, а лодки «пасли море». Все обошлось, эскадра втянулась в Кольский залив, их довели до Ваенги, там корабли были поставлены и замаскированы сетями, ветками, которые были доставлены из Архангельска. К «шестьдесят третьей» подскочил адмиральский катер с «Полтавы», и подтянутый лейтенант в белых перчатках прокричал в рупор:

– Контр-адмирала Жукова просит прибыть на борт контр-адмирал Москаленко.

Быстро организовали сходню, и Владимир пересел на катер. На линкоре оркестр сыграл «Захождение», вывален парадный трап. Отдав честь флагу, адмирал пошел за дежурным офицером.

Линкор еще ремонтировался: кругом были работяги в черных ватниках. Куда-то протягивались кабели, резко воняло краской, были вскрыты кабель-каналы, разворочена герметизация в отсеках. Всюду лежали бочонки с сырой резиной, остро пахло растворителями, гремели ключами рабочие, вспыхивала сварка, а вокруг толпились аварийные команды. Однако в адмиральской кают-компании все было чисто, стол накрыт мейсенским фарфором, от люстр под потолком можно было ослепнуть. Жуков вошел в кают-компанию, и тут же загремел оркестр.

– Товарищи офицеры! – раздался громогласный голос старшего помощника капитана первого ранга Чуфистова. Офицеры корабли встали и уставились на него. – Нас почтил своим присутствием крестный отец нашего линкора, трижды Герой Советского Союза контр-адмирал Жуков! Без него флотоводцы всего мира продолжали бы называть нашу «Полтаву» на букву «Т». Чисто на крестины его не пригласили! Дело в том, что контр-адмирал Жуков упаковывает свое шампанское в калибр «пять тридцать три». И потом, он был занят в Нарвике, там «крестил» суда и корабли германского флота. Имею честь пригласить его разделить трапезу с нами! Виват!

После демонстрации на экранах кинотеатров фильма «Петр Первый», это слово снова стало популярным на флоте. Жукову поднесли хрустальный сапог, доставшийся как трофей новому экипажу линкора, который наполнили шампанским, привезенным из Ленинграда. Командир линкора, грозный контр-адмирал Москаленко, выпил вместе с Жуковым и расцеловал его при всех.

– Я его знал, когда он был курсантом. Владимир Николаевич, экипаж нашего корабля постановил считать тебя почетным членом экипажа. Не возражаешь?

– Нет, если все «за», я не против. Вы это имели в виду на рейде в Горле?

– Именно! Отвечай! – и поднял огромный бокал с шампанским.

Напоить Жукова у него не получилось, по старой флотской привычке Жуков и Москаленко не пьянели, ибо командиры. Михаил Захарович проводил Жукова до трапа. Его катер доставил Владимира в Полярный, он даже помнил, что поднялся на второй этаж. Далее возник небольшой провал в памяти. Варвара разбудила его утром, накормила, дала выпить крепчайшего кофе и съесть пару бутербродов с семгой. Крепко поцеловала его, посоветовав воздержаться сегодня от каких-либо празднований. Жуков дошел до штаба, еще выпил кружку кофе. Затем начались дела, проблемы, доклады, РДО, разбор «полетов» по Нарвику. Но Владимир нашел время и сообщил командующему авиацией генерал-майору Кузнецову, чтобы он обратил особое внимание на самолеты «Хейнкель-111» и «Фокке-Вульф-200», которые могут нести управляемые бомбы.

– Если стоянки наших линкоров и тяжелых крейсеров будут вскрыты противником, немцы попытаются нанести такой удар.

– Я понимаю свою ответственность! – ответил Кузнецов на совещании у Головко. Флот тоже подготовил несколько стоянок для крупных кораблей и периодически перемещал их по заливу, срывая планы немецкого командования. Но немцы знали, что их бывшие корабли уже в Кольском заливе, поэтому не прекращали попыток их обнаружить. В мае АДД нанесла успешный удар по аэродромам Хебухтен и Солдат-букт, и в небе над Мурманском стало несколько спокойнее. Американцы прислали несколько танкодесантных кораблей.

3 июня довольно большой ордер вышел из Кольского залива, и через 12 часов на батарею у поселка Эккерей и сторожевые катера в порту в порту Вадсе обрушились тяжелые снаряды. Порты Буйгенес и Вадсе были захвачены десантом. Мост через реку Тана немцы взорвали сами. 19-й горный корпус Георга Риттера фон Хенгля оказался в техническом окружении. Тяжелые морские орудия вывели из строя ВПП в Солдат-букт. Блокпостов на дороге Лаксельв – Киркенес было недостаточно. 6 июня наши войска ворвались в Киркенес и Колосйоки. Корпус, все оборонительные сооружения которого были направлены на северо-восток, полностью отсутствовали танки, противотанковая артиллерия, который восстановил все старые финские укрепрайоны возле Печенги, и собирался устраивать «зиц-криг» до второго пришествия, неожиданно почувствовал себя голеньким на морозе. Подошедший флот подавил батареи на полуострове Немецком, и на него тоже был высажен десант в Малонемецкой Западной бухте. Там у немцев была стационарная батарея из четырех двухорудийных безбашенных установок. Десант трижды вызывал огонь линкоров и корректировал его. Практически «на себя», но доты и батареи он захватил. Проведенная в короткий срок Петсамо-Киркинесская операция позволила отодвинуть немецкие войска к Альтен-фьорду. Спустя месяц немцы начали эвакуацию войск из Северной Норвегии. Они посчитали, что удержать Альту, Нарвик и Тромсё без флота не получится. Английский флот присоединился к операциям в Норвегии, против такого кулака немцы выставить ничего не могли. Ленинградский фронт выполнил приказ Ставки, река Свирь была очищена от финнов еще зимой. После поражения немцев в Норвегии Финляндия попросила мира. Однако пятый немецкий воздушный флот продолжал активно противодействовать нашим операциям, у него еще оставались достаточно аэродромов на Лофотенских островах, в Средней и Южной Норвегии. Один из таких налетов оказался удачным. Был снова поврежден «Гангут», но машинное отделение не пострадало, и он самостоятельно дошел до Молотовска, где и встал на длительный ремонт.

Жуков сам в море в этот период не ходил, было много штабной и организационной работы. Начали поступать лодки из Молотовска и Англии, пошли лодки из Ленинграда. Требовалось комплектовать экипажи, создавать 5-й дивизион, принимать задачи и зачеты у новых лодок. Тут подоспел приказ о развертывании 1-й отдельной дивизии подводных лодок Северного флота. Он связался с Ленинградом, и в дивизию были направлены курсанты 1-го Балтийского училища и выпускники училищ имени Фрунзе и Дзержинского. Более 80 курсантам, успешно сдавшим зачеты и задачи в течение лета, были досрочно присвоены звания младший лейтенант, и они получили назначения на новые лодки и корабли. После освобождения Тромсё дивизия получила приказ передислоцироваться туда. Первыми туда пошли дивизион траления и водолазы аварийно-спасательного отряда, так теперь стал назваться ЭПРОН. Спустя две недели туда прилетел и Жуков.

Город расположен на побережье фьорда и на острове Тромсойя. Там же на острове большая авиабаза, где уже хозяйничают летчики Северного флота. Часть аэродрома занята английскими и американскими морскими воздушными разведчиками. Место для базирования очень удобное: много выходов в море, большое нефтехранилище, отличные, построенные норвежцами и немцами, склады для артвооружения и минно-торпедного оружия. Различные флотские склады, на которых было довольно много обмундирования и продовольствия, но все было испорчено огнем и заминировано. Следов боев почти не видно, город взяли практически без боя. Немцы эвакуировались за два дня до начала операции по освобождению. Саперы матерятся, разгадывая минные загадки. Норвежцы относятся к нашей армии и флоту довольно сдержанно. Как и в Киркенесе, все фабрики и заводы взорваны или вывезены. Однако Жукову удалось наладить контакт с местными властями и участниками Сопротивления, поэтому у него появились добровольные помощники: несколько владельцев небольших пароходиков, и всесильный владелец «Норскефрейхт» господин Андерсуун, имевший 15 крупнотоннажных судов. С их помощью из Полярного было доставлено большое количество боеприпасов, снаряжения, топлива, смазочных масел. Доставлено свежее продовольствие, для лодок были арендованы лучшие стояночные места. Лоцманская служба порта провела занятия с командирами и штурманами всех дивизионов на право безлоцманской проводки во фьордах Тромсё. К концу августа 25 лодок дивизии базировались здесь. Кроме них, сюда пришли оба линкора и крейсера «Ленинград» и «Мурманск». Система, запущенная еще немцами, когда все норвежские моряки были обязаны докладывать обо всех замеченных судах, кораблях и подводных лодках, автоматически продолжала работать уже на нас. «Норги» стали глазами и ушами дивизии, причем зачастую их сведения были гораздо более точными, чем данные разведки флота. Город достаточно быстро превратился в главную базу Северного флота. Сюда пришли плавдоки и две плавмастерские. Отсюда было ближе и удобнее выходить как на защиту конвоев, так и к Нарвику, который еще оставался у гитлеровцев. Отсюда, с наступлением ночей, линкоры и крейсера, прикрываемые двенадцатью «Катюшами», ушли громить Анденес. А морская пехота СФ, поддерживаемая катерниками и эсминцами, последовательно взяли Финнснес, Харстадт и высадилась в Анденесе. В разгар боев за Анденес Жукову бородатый норвежец принес маленькую записку на папиросной бумаге, на русском языке: «Контр-адмиралу Жукову. Немцы готовятся начать эвакуацию из Нарвика. Усиленно грузят железную руду и никелевый концентрат. Выход назначен на 12 октября. Старшина 2-й статьи Кирванен, 1 БрМП СФ». На такой же бумажке был вычерчен план немецких батарей, прикрывающих Нарвик.

«Смотри-ка! Живой!» – подумал Владимир, убирая записку в карман.

– Ерощенко! Накорми человека, и дайте ему муки!

Мука служила «валютой». Ее в Норвегии было мало, и она была очень дорогой. А без нее никак! Одной рыбой сыт не будешь! Адмирал дошел до радиостанции центра связи и передал сообщение в штаб флота. На позициях у Нарвика находилось три «эСки» и две «Катюши», остальные прикрывали главные силы флота, которые завершали разгром основных аэродромов немцев на Лофотенах. Скорее всего, их снять с операции не разрешат, тем не менее попытаться стоит. Подготовил РДО для лодок у Нарвика. Одна «эСка» 10-го должна отходить с позиции. Итого четыре лодки.

Головко, действительно, запретил вмешиваться в работу надводников. Сами они к Нарвику пойти не могут, пока: в Буде сохранившийся аэродром немцев. Поэтому будут ждать полярной ночи. Владимир Николаевич отчетливо понял, что помощи от командования ждать не приходится. Все переключились на линкоры и тяжелые крейсера. Всячески форсировали ремонт «Гангута», возобновили постройку линкоров типа «Советский Союз», тем более что турбины для них «валялись» на складах. Поэтому он сел в самолет и улетел из Тромсё в Молотовск, там в доках собирались четыре лодки 6-й серии, и три проходили ходовые испытания. Еще одна лодка застряла где-то в каналах из-за посадки на грунт. Экипажи были просто никакие. Вернувшихся из похода Векке, Егорова, Нечаева, Мадиссона и Никифорова он срочно перевел в первый дивизион. Вышедшего из госпиталя Константинова, несмотря на его отговорки, направил в Молотовск тоже. Несмотря на форсированный до предела график достройки и испытаний, в строй в сентябре вступило только пять лодок. Загрузив боеприпасы и продовольствие, лодки вышли в поход, направляясь в Тромсё. В походе лодки попали под бомбежку с воздуха и с моря. Непонятно откуда возникшие немецкие сторожевики атаковали отряд в районе острова Ванней. Где-то здесь сохранилась немецкая база снабжения. Бой кончился в пользу лодок, но Жукову пришлось взять командование «70-й» на себя, и именно эта лодка решила исход боя. По приходу в Тромсё Александр Иванович Мадиссон неожиданно застрелился, оставив записку, что после того, что произошло, все будут считать его хапугой и трусом, поэтому он уходит из жизни. Уп-псс, приехали! Отряду требуется забункероваться, пополнить запасы и выходить в море, а на борту сплошные особисты. Рявкнув на всех, Жуков пишет приказ на выход и уходит в Вест-фьорд. На борту «70-ки» и «68-й» сидят следователи военной прокуратуры. Пройдя проливами между Хинне и Панге и протиснувшись возле Вествеге, лодки вовремя прошли в Вест-фьорд. «64-я» не удержалась на перископной, ее несколько дней гоняли «U-ягеры» у Гравермаркена. Тем не менее Нечаев сумел оторваться от них, но израсходовал половину имитаторов и пять торпед. Торпеды ушли в «молоко». С опозданием на двое суток он прибыл на позицию. На всех лодках были «няньки»: Виноградов, Карпунин, Успенский с дивизии и отдела подводного плавания курировали всех молодых командиров. И только Векке, сменивший покойного Мадиссона, шел один. Лепешкин, который должен был курировать его, не смог прилететь из-за тумана. Какая-то надежда, что задачу удастся выполнить, все-таки была. На старой позиции у шхер Хинне стояли Шулаков и Гольдберг, их прикрывали Сухорученко и Тураев на «эСках». Пять лодок Жукова встали западнее. Глубины не позволяли лечь и затаиться, но лодки вполне нормально удерживали позицию, благо что ночи уже длинные, почти 20 часов.

Неприятности начались 11 октября: на связь не вышла К-65. Успенский и Константинов не отвечали на запросы. Жуков, прождав ответа 16 часов, вычеркнул лодку из расстановки. Ночью Шулаков сообщил, что немцы начали контрольное траление и обрабатывают шхеры глубинными бомбами. Из Нарвика вышло 11 судов и кораблей. Тех лодок, которые были на позициях у Хинне, вполне хватило, чтобы отправить их на дно! Все, что было проделано, оказалось пустой работой. К-70 двинулась к входу в Офот-фьорд. Выход из порта завален минами наглухо! Стоят в несколько рядов, и снаружи, и изнутри фьорда. В самом Нарвике взлетают ракеты, работает радиостанция «Свободная Норвегия», которая передает, что немцы покинули Нарвик. В этот момент раздаются более десяти мощнейших взрывов. Город погружается во тьму. Немцы взорвали все, что только можно было. Жуков передал в штаб флота данные и остался в районе Нарвика, передвинув остальные лодки к Буде. «70-я» ждала тральщиков, которые вышли из Тромсё. На третьи сутки акустик доложил о странных шумах в районе острова Скрове. Кто-то стучал кувалдой по железу под водой, подавая сигнал SOS. Заинтересовавшись, Жуков пошел в сторону стуков. Остров состоит из двух островов: большого и маленького. Звуки доносились из пролива между островами. Дали сигнал по звукопроводке. Ответа не было, но характер звуков изменился. Азбукой Морзе передали позывные К-65. «70-я» дала свои. В ответ запросили разрешение всплыть. Жуков дал «добро». Послышался звук подачи воздуха, но не централизованный, а раздельно по отсекам. Аварийное всплытие! Показалась рубка и нос лодки. Все выдвижные устройства были погнуты. Из носового аварийного люка показался человек, который просемафорил, что в ЦП был пожар 11 октября. ЦП не отвечает, залит водой. Лодка сидела очень глубоко. Жуков высадил на лодку аварийную партию, завели буксир, и К-70 повела аварийную лодку в бухту Бреттеннес. Там удалось встать лагом к ней и толкнуть ее на небольшой песчаный пляж. Приступили к осушению третьего отсека, отдраив переборку во второй. Наконец, удалось попасть в отсек. В отсеке все были в ИДА, следы сильного пожара, который потушили затоплением отсека. Чтобы не срывать выполнение задачи, они не всплыли, а боролись с пожаром под водой. Течением неуправляемую лодку забросило между островами. Принявший командование командир БЧ-5 капитан-лейтенант Трусов, убедившись, что в море тихо, боевых действий нет, на пятые сутки стал давать SOS, пытаясь наладить связь с командованием отряда. Похоронили погибших, дали орудийный салют, Жуков написал представление на звание Героя на командира лодки капитана 3-го ранга Константинова, каплея Трусова и капитана 1-го ранга Успенского. Один из подошедших тральщиков взял лодку на буксир и повел в Тромсё. А К-70 первой вошла в Нарвик. Погрузочные транспортеры были взорваны, все краны лежали, вход в порт перекрыт тремя потопленными судами. Взлетно-посадочная полоса вздыбилась вывороченными плитами. Панов, командир «семидесятки», чуть не повредил носовые рули, забыв их завалить. Наконец, ошвартовались у причала Вассвика. На берегу лодку встречали местные жители. Среди них был и старшина 2-й статьи Кирванен. Он отпустил «норвежскую» бородку, курил трубку, рядом с ним была девушка с ребенком, которая его и спасла.

– Из-за того, что в тот день вы в порту потопили много судов, взрывов на железной дороге почти не заметили, поэтому ушел. Адрес, который дали, оказался проваленным, но выручили меня Свен и Лиллу. Лиллу – моя жена теперь.

– А Леонов уже старший лейтенант, командует ротой разведки флота. Сейчас он в Анденесе. Героя получил не так давно.

– Свена вы видели, это он записку вам доставил. И за муку спасибо! – сказала Лиллу по-норвежски, а Айхо перевел.

– Я понимаю, только говорю плохо.

– Ничего, выучите! – расхохотались они оба.

За Жуковым прилетела «Каталина», дальше Панов будет действовать самостоятельно. А Жукову предстояло лететь в Полярный. Его «вызывал на ковер» Головко. Два ЧП за месяц, надо держать ответ. В Полярном больше трепали нервы по поводу самоубийства Мадиссона, чем по поводу неэффективности ВПЛ. Эта «мыльная водичка», как обычно, пены не дала, погибли отличные мужики, но никого это не волнует. «ЛОХа» на лодках как не было, так и нет. В дивизии второй пожар, опять гибнут люди, а все списывается на войну. Владимир позвонил Галлеру, но тот обрезал, что фреоны в массовом количестве пока не производятся. И порекомендовал чаще менять и проверять ВПЛ. То, что он после каждого похода приходит в негодность в условиях Севера, занимает кучу места, и главное (!!!) им нельзя тушить электрооборудование, это никого не волновало. В общем, получив очередной выговор, устный, правда, Жуков забрал жену и Ивана и вылетел в Тромсё. Перед отлетом он написал большое письмо Сталину. Дивизию продолжали активно пополнять, выучка личного состава падает, воюют старые экипажи, а новые в основном отстаиваются под ремонтами. Он предложил прекратить количественный рост дивизии, а сосредоточиться на качественном изменении выучки.

Наступившая полярная ночь развязала руки «большому флоту». Взяли штурмом Буде, его защищала дивизия «Гитлерюгенд», сплошь пацаны 1924–1925 годов рождения. Против «эдельвейсов» Дитля они ничего не стоят, но дерутся до последнего патрона. Эти не отходят. Обещают превратить Тронхейм в крепость. Зашевелились англичане, высадили десант в Южной Норвегии, взяв за образец операцию «Везерюбунг-Норд». В отличие от немецкого варианта исполнения, англо-американцам не удалось сделать это скрытно. Их перехватило пять «волчьих стай», на борту которых была новинка немецкого флота: электроторпеда Т-V с акустической головкой самонаведения. Она не прошла полного курса испытаний, имела маленькую скорость, всего в 24,5 узла, была однокоординатной, не всегда взрывалась вовремя, особенно при работе по низкоскоростной цели. Имела маленькую дальность. Но все три гигантских ордера подверглись атакам и понесли высокие потери еще в море. Дальше в бой вступила береговая артиллерия, которая тоже нанесла ущерб, прежде чем ее смогли подавить линкоры и крейсера объединенного флота. И на самом подходе сработала еще одна противодесантная новинка: установленные в дотах у самой воды пятитрубные торпедные аппараты и донные неконтактные мины. Тактический парашютный десант и большое количество планеров 82-й и 101-й воздушно-десантных дивизий, высаженные у городов Ос и Ши, оказались изолированными от сил поддержки флота, так как немцы с подводных лодок выставили большое количество мин в Осло-фьорде. Из 120 000 человек в первой волне десанта высадилось менее 35 тысяч. А против них действовали эвакуированные из Северной Норвегии горные корпуса 18 и 19, имевшие четырехлетний опыт боев. Через две недели союзники свернули операцию «Юпитер», признав свое поражение. Неудачный выбор места высадки, где главную роль в этом играла политика, а не тактика, удаленность от «острова» и вскрытие замысла противником нанесло непоправимый ущерб английскому флоту. Потери в десантных средствах достигали 60 процентов. У нас тоже кончилась полоса удач. Тронхейм оказался твердым орешком: большое количество стационарных батарей, дотов, крупнокалиберных зениток, минных полей. И немцы наглухо заминировали вход в Тронхеймс-фьорд. Оставшись без поддержки флотом, войска генерала Фролова, предприняв две попытки штурма Тронхейма, вынуждены были перейти к обороне. План немцев по удержанию Южной Норвегии удался.

Месяц спустя после возвращения в Тромсё Жуков получил предписание прибыть в Москву в штаб флота. Довольно длительный перелет закончился на Центральном аэродроме. Его ждала машина, доставившая его в наркомат. Там было созвано большое заседание под руководством наркома флота, адмирала флота Кузнецова. На совещании присутствовал Сталин. Одним из пунктов программы совещания был разбор письма контр-адмирала Жукова. Причем тон выступлений до этого довольно резко контрастировал с содержанием письма. Речь шла в основном о создании «большого флота»: восьми «больших» линкоров типа «А», шестнадцати «малых» линкоров типа «Б», двадцати легких крейсеров, семнадцати лидеров эскадренных миноносцев, 128 эскадренных миноносцев, 90 больших, 164 средних и 90 малых подводных лодок. За основу бралось то обстоятельство, что как только на Северном флоте появились крупные артиллерийские корабли, так фронт продвинулся вперед на 1280 километров. Больше всех говорили и обосновывали все вице-адмиралы, командующий Беломорской флотилии Степанов и начальник штаба флота Алафузов. Владимир Николаевич слушал, делал пометки в блокноте, производил расчеты и довольно увлеченно работал, но он не высказал ни одного слова по программе. Вместе с ним молчал и Галлер, который расположился неподалеку от него. В перерыве совещания Лев Михайлович пригласил Жукова пройти в свой кабинет. Сверхосторожный Галлер предупредил Жукова, что готовится расправа над ним.

– Готов защищаться? – с улыбкой спросил он Владимира.

– В некотором смысле слова, Лев Михайлович.

– Учти, товарищ Сталин – один из тех, кто ратовал за принятие этой программы.

– Я знаю.

– А зачем тогда писал это письмо?

– Чтобы не состоялась большая ошибка. – В ответ Галлер только хмыкнул и закурил трубку.

После перерыва генерал-полковник береговой службы Рогов зачитал письмо Жукова Сталину. Никаких выводов по письму он не сделал, а предложил выслушать мнение контр-адмирала Жукова. Все удивленно посмотрели на Владимира Николаевича, который начал развешивать на досках аккуратно вычерченные графики, схемы, расчеты.

– Перед вами расчет эффективности применения различных подводных лодок 1-й отдельной дивизии ПЛ за период начиная с августа 1941 года. В расчет включены данные по ремонтам, стоимости ремонтных работ, расход боеприпасов, введены коэффициенты опытности командиров и тому подобное. Хочу обратить внимание вот на этот график: отношение потопленного тоннажа к времени безремонтного плавания лодок. И этот график падает, начиная с апреля этого года.

Здесь разобраны все случаи торпедных атак, как успешных, так и закончившихся промахами. Начиная с того же самого апреля расход торпед возрос вчетверо, промахов в 12 раз, и только часть 1-го дивизиона, большинство командиров которого воюет с 41-го года, продолжает держать прежний уровень успешности. Это говорит о том, что более молодые командиры лодок выполняют стрельбу с больших дистанций, менее точно определяют элементы движения цели, хуже пристреливают оружие, слишком полагаются на головку самонаведения, забывая о том, что у нее есть серьезнейшие пределы по использованию: захват цели она может произвести максимум с двух-трех кабельтовых. При неточном определении ЭДЦ и не пристрелянном оружии промах может быть значительно большим. В результате огромные деньги, затраченные на производство этого оружия, улетают в океан.

Затем он перешел к небоевым повреждениям, удельный вес которых резко возрос с момента поступления новых лодок и появлению в дивизии неопытных экипажей. Говорил он долго, слушали его не перебивая. Он отчитывался за проделанную работу. Соотношение потопленного тоннажа к потерям в его дивизии было очень большим: 48 кораблей противника на одну потерю, а восемь лодок имеют более 50 потопленных судов и кораблей. И минимальный расход торпед. У остальных от одной до пяти побед.

В заключение он вернулся к письму и сказал:

– Считаю ошибочным наращивание численного состава кораблей в дивизии. Считаю, что вражеское судоходство в прибрежной части Норвежского моря мы разрушили до основания. Надобности посылать сейчас малые и средние лодки в море – нет. Требуется наиболее опытных командиров направить стажерами на океанские лодки, имеющие большой счет побед, для передачи опыта, остальные дивизионы свернуть и создать на их базе учебные дивизионы, которых должно быть не менее четырех на флот. Противник совершенствует средства нападения и обороны, необходимо готовить людей.

Первым после его выступления задал вопрос Сталин:

– Как ви оцэниваете проведенную операцию Сэвэрного флота в Норвегии? – акцент прозвучал довольно резко.

– В первую очередь, это была совместная операция двух флотов, товарищ Сталин. Большинство команд на линкорах и крейсерах набрано на Балтийском флоте. В результате мы наблюдаем снижение активности Балтфлота. Что касается самой операции, флот по-прежнему привязан к земле из-за авиации. Авиационное прикрытие флота осуществляется только с берега, что существенно сокращает глубину операций. В частности, если бы флот имел авиаподдержку, то Тронхейм был бы уже нашим. К сожалению, в первой половине заседания об авиаподдержке никто из присутствующих так и не сказал. Считаю это основным недостатком «программы большого флота». В настоящий момент для кораблей 1-й дивизии – это наиболее критично. Нас активно сдерживает именно авиация противника, товарищ Сталин. С надводными кораблями мы имеем возможность воевать и побеждать. А от авиации вынуждены только уклоняться.

Сталин разжег трубку, выдохнул клубок дыма.

– Да, не спорю, есть дефицит кадров, особенно на Севере. Операция, действительно, получилась совместной. Так вы считаете, что именно авианосная авиация будет иметь решающее значение в этой и будущих войнах? На каком основании вы это говорите?

– Атака Перл-Харбора, бой у атолла Мидуэй и бой у пролива Бонифачо. Ну, и бой у Новой Земли. Для того чтобы выжить в современном бою, надводный корабль должен уметь поражать воздушные и подводные силы противника на расстоянии большем, чем радиус действия поражающих средств противника. От контактных взрывателей у линкоров есть броневой пояс и система противоторпедной защиты. А бесконтактные взрывы поражают их в незащищенное днище. Или по винтам и рулям. А управляемые бомбы позволяют бомбить корабли с большой высоты.

Здесь Сталин повернулся к Алафузову:

– Ваши проекты предусматривают такие возможности?

– Мы ведем переговоры с американцами о возможности поставки нам радиолокационных приборов управления зенитным огнем и радиовзрывателей к крупнокалиберным зенитным снарядам, но…

– Почему же вы так активно проталкиваете устаревший проект? Почему командир дивизии думает об экономической составляющей войны на море, а штаб флота – нет! До каких пор будет продолжаться эта маниловщина? Вот, смотрите! – он подошел к графику и ткнул пальцем в цифру «пустых походов», когда противник в районе позиции не обнаружен.

– И сюда! – в цифру атак торпедами целей водоизмещением в несколько десятков тонн.

– Товарищ Галлер! Вы у нас отвечаете за пополнение и вооружение флота! Хотелось бы услышать и ваше мнение! – сказал он, сев на место.

– Товарищ Сталин, развитие авиации в последнее время показало, что именно она становится решающим фактором на морских театрах. Но опыта строительства и эксплуатации авианосцев у нас нет.

– Что, с вашей точки зрения, мы можем предпринять?

– Для создания авиаподдержки эскадре линкоров Северного флота получить по ленд-лизу или приобрести ударный авианосец типа «Ессекс». Команды опытных командиров первого дивизиона первой отдельной дивизии пересадить на новые лодки 5-й и 8-й серий, без минного вооружения, но с увеличенной автономностью. Для их поддержки получить по ленд-лизу конвойный авианосец. Выйти в океан и помочь союзникам в борьбе с немецкими лодками. Приобретем опыт и получим необходимую документацию для собственного проекта авианосца.

– Это – хорошее предложение, товарищ Галлер! Сейчас идут переговоры о разделе итальянского флота. Проработайте этот вопрос. Когда будут готовы лодки 8-й серии?

– В конце этого месяца, максимум в декабре. Но требуется все лодки 5-й серии поставить в доки, заменить «Асдики» на «Драконы», очистить корпуса, заменить артиллерию. К февралю управимся. И увеличить выпуск торпед ЭТ-80.

– Справитесь? – спросил Сталин, поворачиваясь к Жукову.

– Штурманов погонять надо, товарищ Сталин.

– Товарищ Кузнецов! Разрешаю свернуть работу 2-го, 3-го, 4-го и 5-го дивизионов 1-й дивизии. Отныне они решают только учебные задачи. Тренируйте людей. Дивизия должна стать кузницей кадров подводного флота. Часть людей перебросьте на Балтийский флот. Лодки средних и малых типов перенаправить на Балтику и Черное море. Балтийцы готовы выйти в Балтику?

– Северный фарватер протрален, но много плавающих мин. Будут потери.

– Плохо, товарищ Кузнецов, но войны без потерь не бывает. – Сталин встал, показывая, что совещание закончено, и вышел из кабинета наркома флота, ни с кем не попрощавшись. Проводив Сталина до машины, Кузнецов вернулся в кабинет. Там стояла абсолютная тишина. Все стояли в ожидании наркома.

– Так совещания не готовят, товарищ Алафузов! Жуков и Рогов, останьтесь! Все свободны, товарищи!

– Товарищ контр-адмирал! Почему вы действовали через голову? Разве нельзя было обратиться ко мне?

– Я обращался. Вот мои рапорты. Ответов не поступало, зато поступал план боевых выходов, и дивизия несла совершенно ненужные потери. Особенно лодок старых конструкций. Потеряно четыре лодки. А это люди, которых и так нет.

– Я разберусь с этим. Но в результате строительство двух линкоров типа «Советский Союз», скорее всего, будет заморожено.

– Извините, Николай Герасимович, у противника не осталось флота нигде, кроме Балтики. Зачем нам сейчас эти два линкора? В Балтику им не пройти.

– Вы думаете сегодняшним днем, Владимир Николаевич! Мы их перебросим на Дальний Восток. Там практически нет флота.

– Воевать на два фронта? Да и не успеем мы их построить. Это же не лодка.

– Но американцы же строят!

Жуков устало улыбнулся на эти слова наркома.

– К-21 строилась четыре года, товарищ нарком. А потом трижды переоборудовалась, и все равно она уступает по ТТД 6-й серии. Их строят за полтора месяца, в среднем. Зимой – за два. В связи с новой задачей у нас могут быть потери. Сколько лодок 8-й серии заложено?

– Двенадцать, могу дополнительно разместить еще четыре. – Жуков утвердительно покачал головой.

– Ну, что скажешь, Иван Васильевич, подвел нас товарищ Жуков, – обратился к Рогову Кузнецов.

– Я так не считаю, Николай Герасимович. Он – практик, а Алафузов – больше теоретик. А то, что кадры старается беречь, так это хорошо. На Балтику бы его, да вот теперь у него другая задача: океан.

Через день стало известно, что Алафузов понижен в звании до контр-адмирала и направлен в Амурскую флотилию, командовать бригадой речных мониторов. Вместо него назначен Исаков, с Черноморского флота. Головко узнал об этом и при всех перекрестился.

– Слава богу, не меня! Чур меня! Что ты там натворил, Владимир Николаевич? – спросил он прибывшего Жукова.

Тот вкратце рассказал о совещании.

– Вот и славненько! Кого переводить будем?

– Августиновича, Малафеева, Лунина, Травкина, Лукина, Федотова, Векке, Попова, Котельникова, Петрова. Ну, и, если кто-то откажется, то в запасе есть Егоров и Самарин.

– Самарин – молодой!

– Промахов у него меньше всех, из молодых. С ним, если что, и пойду. Надо бы что-то переоборудовать в судно снабжения.

– «Колу» у Шабалина возьмете. В третьем трюме надо танки дополнительные установить под воду и топливо. Стеллажи для торпед есть, краны, кранцы надувные. Рефрижераторы большие.

– А они как?

– Береговыми обойдутся. «Кола» здесь, а его дивизион в Буде стоит.

«Колу» перегнали на СРЗ, начали передавать лодки. Скандалов возникло! Мама не горюй! Самая большая серия лодок: 12 штук – «шестая», семь – «пятой» и две гвардейские «старушки»: К-3 и К-21. Лунин, Травкин, Котельников и Малафеев уехали принимать первые четыре «восьмерки» в Молотовск, остальные переругались, деля семь лодок на шестерых. Всем казалось, что соседняя лодка лучше. Опять забиты все доки, на плаву снимается артиллерия, не раз выручавшая «Катюши». Вместо громоздких счетверенных автоматов ставят 23-мм спаренные ВЯ-23 на складном лафете. После стрельбы пушка укладывается в обтекатель. Сняты знаменитые «сотки», при помощи которых успешно топили транспорты и «U-ягеров». Все отдано подводной скорости, которая возросла до 15 узлов в течение полутора часов. В январе пришли новые лодки, все командиры, оставшиеся на «пятерках», стали кусать локти. Зализанная рубка, три ГАС, БуГАС, противоторпедный «фоксер», ход 30 узлов полной скоростью, 16.2 – полная подводная, глубина погружения 250 метров против 100 метров у «пятерки». Жукову пришлось успокаивать командиров, что еще четыре стоят на сборке, и через месяц будут готовы. А вся серия 16 штук, так что все будут на новых лодках. Совершили совместный выход на надводное и подводное маневрирование. Затем сходили, встретили два конвоя. Начался февраль, но никаких указаний для 1-го дивизиона не поступало. Только в середине февраля 44-го года пришло указание следовать вместе конвоем WD-62 в Рейкьявик. Десять лодок взяли под охрану конвой и двинулись навстречу штормам, огромным волнам, характерным для этого времени года в Северной Атлантике. Конвой вышел из зоны ответственности Северного флота на пятые сутки. В точке рандеву находились пять СКР, два корабля ПВО, эскортный авианосец и КРЛ типа «Норфолк». В таком составе двинулись дальше. До самой Исландии контактов с противником не было. Лишь у самого Рейкьявика, у Брейда-фьорда, был зафиксирован контакт с неизвестной подводной целью. Сигнатура не определялась. Две лодки К-80 и К-81 пошли на сближение. Противник атаковать конвой не стремился, двигался малым ходом на выход из фьорда. Видимо, засек работу локаторов, и недавно погрузился. Шел на глубине 40 метров. Травкин, оказавшийся ближе к нему, сблизился с немцем, зайдя ему под корму. Ворона оказалась не пуганой! Молчавшие «Драконы» ввели немца в заблуждение. Наших лодок здесь никогда не было, поэтому фашист не волновался тому обстоятельству, что кто-то заходит ему за спину. С шести кабельтовых Травкин выпустил акустическую ЭТ-80А. Немец начал нырять, но раздался взрыв, затем акустик доложил, что слышит звук сминаемого корпуса. Подвсплыв, Иван Васильевич доложил на «Колу» и К-83 Жукову, что торпедировал немца. «Кола» пошла смотреть, Травкин запросил «добро» на всплытие и осмотр поверхности. Было обнаружено много топлива, спиртованный хлеб, вахтенный журнал 5-го отсека подводной лодки U-488, с записями, когда, кому и сколько выдано топлива. Передав журнал на «Колу», Травкин дал ход и начал догонять отряд.

Жуков доложил о прибытии и в Полярный, и в Москву, и получил приказание следовать в порт Портленд. Отряду присвоен номер SP-146, лидер USS DE-319 «Леопольд», небольшой эскортный миноносец, командир лейтенант Баффинз. На рейде Кефлавика обнаружили американца. Обменялись позывными, «Кола» пристроилась ему в корму, лодки двумя колоннами сзади них, отдали выходные коды, получили «Счастливого плавания» и нырнули в темноту океана.

Баффинз сильно нервничал: привык ходить в больших конвоях, но никогда на Север не ходил. Кораблик у него новенький, сделал один переход до Гибралтара, затем пришел в Рейкьявик. Командование торопит, поэтому лодки пошли полным в крейсерском положении. Быстро выяснилось, что таким ходом «малыш» идти не может. Пришлось уменьшить ход и перейти на противолодочный зигзаг. Но «горох» сонаров распугивал лодки гораздо эффективнее, чем пресловутый зигзаг. 4 марта увидели маяк Халфвэй Рок, обменялись позывными с патрульным судном, вошли в залив Каско, встав на рейде Большого Алмазного острова. Дальше их не пустили. Через сутки освободились причалы Холиоке Верфь, лодки перешли туда. Швартовались при большом скоплении народа. В Портленд прибыл адмирал Кинг, оказалось, что на рейде отряд Жукова болтался из-за него. Он хотел посмотреть на выучку наших моряков. Вместе с ним на причале находились адмирал Галлер и контр-адмирал Павел Иванов. После доклада Галлеру Владимир был представлен Кингу, который, сразу после представления, подошел к установленной трибуне и микрофону. Там он объявил собравшимся, что по поручению президента и Конгресса США он произведет награждение контр-адмирала Жукова «Медалью Почета ВМС». И повесил на шею Владимира Николаевича голубую ленту, заканчивающуюся небольшой колодкой с 13 золотыми звездами и золотым якорем, на лапах которого висела перевернутая золотая звезда с неровными краями и неровным рисунком. После награждения Кинг, Галлер, Иванов и Жуков сели в катер, отдав на растерзание толпе экипажи лодок, и пошли к Майн Стэйтс пирсу, где высилась окрашенная в шаровый цвет громадина. Оркестр сыграл «Захождение», с правого борта подан парадный трап. Дежурный офицер отдал рапорт и провел адмиралов в кают-компанию. Там, под звуки «Янки Дудль» и «Союз нерушимый», Кинг, Галлер, Паркер и Иванов подписали акт передачи авианосца «Минск», бывшего CV14 «Тикондерога», военно-морскому флоту СССР. Американцы после подписания закатили большой банкет. Жуков спросил у Галлера, когда улучил момент:

– В ленд-лиз? – Галлер отрицательно покачал головой.

– Под обязательства вступить в войну с Японией не позднее декабря. А наши только к Висле подошли. Вот как! А БЧ-6 пока смешанная. Успели только 30 летчиков подготовить и половину техников.

– А что с эскортником?

– Передали англичане, два. Еще в декабре, сразу после встречи в Тегеране. Они уже в Архангельске. Старые, сорок первого года постройки, а корпуса и машины начала тридцатых. Зато переучивать летчиков почти не пришлось. Там в основном «Сифайры».

Условия были суровые! Если на юге дела складывались явно в нашу пользу: Румыния перешла на сторону Объединенных Наций, то форсировать Вислу с ходу не удалось. Много сил ушло на ликвидацию группы армий «Центр». Владимир задумался и не расслышал, что провозгласили тост за него. Сидящий рядом командир «Минска» Иванов чуть подтолкнул его под руку. Опять словеса про «Тирпиц», Конгресс, «Медаль Почета», поздравления. Закончили глубоко за полночь, а на утро назначен отход.

Проверив лодки и убедившись, что трезвые еще есть, уснул коротким тяжелым сном.

Обратный переход был крайне неприятным и тяжелым. Много маневров, нервотрепки, постоянное метание туда-сюда, потому что Иванову и остальным везде мерещились «U-боты». Бой пришлось принять уже на подходе к Норвегии. Там была развернута «волчья стая», но на борту были Avenger TBM-3W/W2 и TBM-3S/S2, которые выполняли днем тренировочные полеты, поэтому позиции немцев были обнаружены заранее, и Жуков направил туда четыре новых лодки. После первого взрыва немцы ушли на большую глубину, атаковать их было невозможно. Скорее всего, они знали, кто идет, поэтому охота шла долго. «Минск» уже прошел, а две лодки продолжали гонять немцев еще сутки, затем одна из немецких лодок начала всплывать, на глубине 60 метров ее атаковал Котельников. Взрыв был зафиксирован. Котельников и Малафеев начали отход. Через пятьдесят миль вышли под РДП и пошли вдогонку за «Минском», выставив сзади БуГАС в пассивном режиме. Немцы догнать отряд не пытались. Наконец, отряд дошел до Тромсё.

По приходу, после бункеровки и пополнения запасов, последовал приказ идти в Мурманск, сопровождать всю тяжелую группу кораблей. Приказ был странный! Зачем снимать с передовых позиций практически весь флот? Все выяснилось на рейде Ваенги! Началась муштра, замена обмундирования, срочная покраска корпусов, длившаяся четыре дня. Второго апреля все корабли подняли флаги расцвечивания, произвели артиллерийские салюты. На флот прибыл Верховный Главнокомандующий! Он не удержался и приехал посмотреть на сильнейший флот страны. Посетил все линкоры, все три авианосца, посетил «80-ку» Лунина и гвардейскую К-21. Сделал замечание Головко, что он мало заботится о военных городках флота.

– Вас уже давно не бомбят, а люди продолжают жить в землянках и бараках, товарищ Головко.

Побывал он и в Полярном, зашел в каземат штаба флота, посетил тренажер, 2-ю учебную бригаду подводных лодок. Вечером Сталин сел в поезд и уехал. Через день пришел приказ о присвоении звания адмирал вице-адмиралу Головко и звания вице-адмирал контр-адмиралу Жукову.

Приняли еще четыре лодки восьмой серии, еще четыре придут в мае. Лодки приняли Августинович, Федотов, Петров и Векке. В отряде остались только две старых лодки. Неокеанская группа: К-3, «21», «53», «55» и все 12 «60-х» ушли с эскадрой линкоров к Тронхейму. За неделю боев Тронхейм был взят, благо что за это время флот успел доставить Фролову две танковых дивизии прорыва, довольно много САУ, как тяжелых, так и легких, и много пехоты, автомобилей, плавающей техники. Подавив батареи на островах Фрейя, Сторбурейя и Сторфосна, на полуострове Эрланн, и высадив десант на остров Тарва, флот отвлек на десанты и противодесантную оборону большое количество немецкой пехоты и техники, в этот момент Фролов прорвал оборону немцев и ворвался в город. Началось освобождение Южной Норвегии.

Океанская группа вышла в Северную Атлантику, сопровождаемая эскортным авианосцем «Соломбала» и «Колой». На «Соломбале» было 12 самолетов: 6 «Сифайров» и 6 «Свордфишей Mk.III». Старенькие бипланы были основным оружием: они выслеживали подводные лодки немцев на значительном удалении от отряда. Увешанные бронебойными РС-132, или неся под крыльями 50-килограммовые «глубинки», они были грозным оружием. Кроме того, в трюмах «Соломбалы» лежали авиационные торпеды АТ-1м. А звено «Сифайров» могло расправиться со всеми носителями управляемых бомб и ракет. Теоретически. Практически не всегда погодные условия позволяли взлетать истребителям. Выручало наличие на борту всех патрульных самолетов «Либерейтор», действовавших в этом районе тоже, автоответчика, авианосец имел четыре радара большой дальности, надобности действовать скрытно не было, поэтому, обнаружив противника, успевал привести его на невыгодные углы атаки. Во время первого выхода по «Соломбале» выпустили четыре Hs293, и один раз почти попали: зацепили край взлетной палубы. Do-217 базировались в Южной Норвегии, это была «лебединая песня» люфтваффе в Северной Атлантике. В мае наступила хорошая погода, три дальних самолета было сбито летчиками-истребителями «Соломбалы». 16 мая был зафиксирован последний FW-200. Больше немцы над Атлантикой не летали, так как все аэродромы в Норвегии они потеряли. Отряд зашел в Буде, пополнил запасы. Согласовали выход с союзниками, и получили распоряжение блокировать проход немецких лодок между Бергеном и Шетландскими островами. Отряд поддерживал крейсер ПВО «Мурманск» и три эсминца «семерки». Здесь прорывались на северные коммуникации лодки 4-й флотилии немцев.

Первые несколько дней все шло как обычно. Жуков находился на крейсере «Мурманск» и оттуда управлял отрядом. Было уничтожено три лодки VII и IX типов. Однако ночью 6 июня, шедшего под РДП Августиновича, с кормовых курсовых углов атаковала неизвестная подводная лодка. К счастью, акустик услышал пуск торпед, а вахтенный начальник выпустил «фокстер» и дал полный ход, ворочая на точку залпа. Проснувшийся Августинович подал команду:

– Носовые и кормовые аппараты товсь!

Раздался взрыв по корме, торпеда взорвалась, не доходя до лодки. Немец, поняв, что атака не удалась, под водой развил скорость 26 узлов и попытался оторваться от преследования. Ошибка вахтенного офицера старшего лейтенанта Зубарева, который не сыграл от неожиданности «Срочное», позволила Августиновичу набрать ход 30 узлов, гидролокатор уверенно фиксировал немецкую лодку. И дистанция сокращалась. Здесь Михаил Петрович принял правильное решение и атаковал немца Т-53-39УК, находясь в трех с половиной милях от него. Из пятого и шестого аппарата выскочили парогазовые скоростные торпеды, на 6-й минуте раздался взрыв. Затем второй. К счастью, более такие лодки отряду не встречались. Позиция оказалась удачной. Встретили две волны лодок двух «волчьих стай». Четырнадцать потопленных лодок пополнили счет дивизии. Хорошая погода позволяла «Свордфишам» вести глубокую разведку. Опробовали противолодочные торпеды АТ-1м. Но после того, как второй отряд немецких лодок был уничтожен, наступила полная «тишина»: немцы переместили куда-то проход лодок. Проболтавшись без дела десять дней, получили предложение английского Адмиралтейства расширить район патрулирования до Оркнейских островов. Подошедшие четыре новые «восьмерки» позволили это сделать. Еще две лодки были перехвачены подводными лодками, и одна утоплена «Свордфишем». Плюс англичане взяли под охрану с воздуха правый фланг отряда, а затем подогнали еще один эскортный авианосец «Четем». Это помогло отряду отразить шесть налетов гитлеровской авиации. В начале июля последовал приказ свернуть операцию и следовать в Гибралтар через Сторноуэй. Вызвано это было прекращением конвойных поставок по ленд-лизу в Мурманск и Архангельск. Сейчас туда ходили только танкеры с авиабензином. Каждый из них прикрывался конвойными лодками 6-й серии. Наземные войска окружили Восточную Пруссию, а Балтийский флот, вышедший из Финского залива, в бою у Готланда потопил «Принца Ойгена» и теперь активно бомбардировал Кенигсберг. Переоборудованные в легкие крейсера ПВО несколько старых транспортов успешно решали задачу прикрытия флота. Активно работали многочисленные «эСки», и четыре «Катюши» восьмой серии охраняли ударную группу флота от атак немецких подводников. Капитан-лейтенант Маринеско потопил 3000 курсантов Кенигсбергской школы подводного плавания на лайнере «Wilhelm Gustloff», сорвав немцам пополнение поредевших флотилий подводных лодок в Атлантике. Немцы сразу стали кричать о варварской атаке подводной лодки на «госпитальное судно», которое перевозило эвакуирующихся из осажденного города. Когда они топили наши суда из Таллина, все было законно. Несмотря на то что судостроительная промышленность Германии продолжала массово клепать лодки как пирожки, сажать на них стало некого. Они так и застыли у причалов, доставшись нам в качестве трофеев.

Забункеровавшись и пополнив запасы продовольствия, 30 июля 1944 года отряд в составе: крейсера ПВО «Мурманск», эскортных авианосцев «Соломбала» и «Мудьюг», трех эскадренных миноносцев: «Жаркий», «Живучий» и «Дружный», полученных по ленд-лизу, судов снабжения «Кола» и «Кандалакша», трофейного танкера БТН-11 и 16 подводных лодок типа «К», под командованием вице-адмирала Жукова, вышел в Атлантику. Предстоял переход через три океана во Владивосток. Первый участок проходил через развернутые «волчьи стаи» 12-й флотилии немцев. У лодок, «свордфишей» и «авенджеров» было много работы. Два раза взлетали «сифайры», пытаясь безуспешно перехватить «кондоры». На переходе отряд потопил две немецкие лодки. На рейде Гибралтара приняли дополнительно авиабензин, топливо и воду. Трехдневная стоянка в Александрии, все переоделись в форму «раз», но и это не помогало от жары. Жуков объявил форму «ноль»: «часы, трусы, противогаз» по выходу из Александрии. После Суэца отменили надоевший «зигзаг» и пошли экономическим ходом 10 узлов. Предстояло пройти 7500 миль до порта Дарвин на севере Австралии. В Адене приняли воду и офицера связи ВМС Англии. Тот сообщил, что адмирала Джеймса Фаунс Сомервилля на посту командующего Восточным флотом сменил старый знакомец Жукова адмирал Брюс Фрейзер. Обменялись радиограммами. Из Кении пришла «портянка» от Фрейзера, в которой он желал Жукову таких же успешных действий и на Тихом океане, обещал быть в Дарвине, чтобы встретить отряд Северного флота СССР.

Потянулись однообразные дни и ночи под мерный звук турбин, работающих на среднем ходу. Жуков держал свой флаг по-прежнему на «Мурманске». Но частенько посещал и остальные корабли, объезжая их на адмиральском катере. Пришлось заходить в Коломбо из-за полетевшего опреснителя на К-91, новой, только что принятой лодке Самарина. В остальном поход прошел без больших приключений. Единственное, много работы было у медиков: жара не способствовала хорошему самочувствию экипажей кораблей и лодок. На Цейлоне совершили экскурсию по местным достопримечательностям. По выходу из Коломбо резко усилили наблюдение и противолодочную оборону. Сзади отряд Жукова догоняла ударная эскадра флота в составе двух линкоров, ударного авианосца, 15 эсминцев с лидером «Баку» и 10 лодок типа «Ка». Они шли с большей скоростью. Рандеву должно было состояться у Кокосовых островов.

В район встречи Жуков прибыл первым, но через час после рассвета засекли работу радаров и заметили дымы на горизонте. Обменялись РДО, командовал эскадрой адмирал Галлер. Предстояли морские бои, а он был единственным адмиралом на флоте, у которого был опыт артиллерийских боев с кораблями противника. Галлер ответил, что отряд Жукова обнаружен и может продолжать движение. Присоединяться к эскадре по ходу, указал место в ордере. Дали ход, выстраиваясь в походный ордер. Через двое суток заняли позицию в ордере в самой левой колонне и увеличили ход до 15 узлов. Начали производить вылеты «Свордфиши Mk.III». «Соломбалы» в дневное время, а «авенджеры» «Минска», имевшие локаторы и специально оборудованные для ночных полетов в качестве противолодочных, в ночное. Через 60 часов вошли в Тиморское море и перешли на противолодочный зигзаг. Рулевой на «Мурманске» отметил:

– Отпуск кончился, вернулись на войну!

– Да, именно так! – ответил капитан 1-го ранга Муромцев, командир «Мурманска».

Усилена вахта сигнальщиков, молотит «Дракон», за флагманом корабли ворочают «все вдруг» на новый курс каждые 5 или 4 минуты в смешанном режиме. Щелкают линейки и транспортиры у штурманят. Еще двое суток такого режима, и, наконец, вошли в залив Бигль, там легли в дрейф в ожидании лоцманской проводки. Англичане всех в порт не пустили. Подошел на легком крейсере адмирал Фрейзер, в порт ушли суда снабжения и все танкера. Неделю корабли пополняли запасы воды, топлива и продовольствия, а командиры кораблей и «бычки раз» корректировали карты, изучали район по предоставленным англичанами и австралийцами картам Адмиралтейства. Охрану эскадры несли лодки Жукова по очереди и самолеты «Соломбалы», могущие взлетать без хода с авианосца. Ужасно донимала жара, хотя по-австралийски только что кончилась зима. Галлер разрешил купание в «парусах». На лодках таких больших чехлов не было, приходилось с кормы черпать воду кандейкой и устраивать обливания. Но потом и это забросили, так как обмыться от соли негде. Наконец, запасы пополнены, и 25 сентября 1944 года эскадра снялась с якоря.

Галлер не хотел повторять ошибки Рожественского, поэтому предложил обойти Новую Гвинею, и кружной путь через открытый океан в Охотское море, а там спуститься во Владивосток. Маршрут был на пределе дальности лодок типа «К», особенно 6-й серии. Второй вариант рассматривался с проходом через Восточно-Китайское море и Цусиму, с обходом районов активных боевых действий. Маршрут был короче, но проходил по «внутренним морям Японии», как теперь назывались эти водные просторы. Просто прорваться во Владик было сложно. В любом случае эскадра будет обнаружена японцами. Англо-американцы предлагали в качестве базы Дарвин, и, как только будет объявлена война Японии, подключиться к операциям англо-американского флота. Вторым местом базирования предлагался остров Сайпан. Жуков предложил разделить его отряд. Шесть лодок пойдут в разведку прямо через коммуникации противника, а остальные силы пойдут с эскадрой. Москва не давала ответа до 23 сентября. Дали команду прорываться во Владивосток через Цусимский пролив. В случае активного противодействия разрешалось применить оружие. В РДО сообщалось, что 22 сентября пал Кенигсберг. Нападение японцев на наши суда и корабли считать объявлением войны. Подписал радиограмму Верховный Главнокомандующий Сталин.

Имея такую телеграмму, Галлер разрешил Жукову идти отдельно от эскадры. В рейд пошли шесть лодок Лунина, Травкина, Котельникова, Лукина, Федотова и Самарина. Сам Жуков пошел с Самариным на К-91. Командование отрядом принял капитан 1-го ранга Малафеев. Отпустив эскадру на три часа, дали ход и двинулись в сторону острова Сермата. Отряд получил код RRS-1. Ночью шли под РДП, днем в подводном положении. Через трое суток форсировали пролив Питта и вошли в Моллукское море. Больше всего надоедали американские «либерейторы» и В-17. Но взаимодействие с командованием американским и английским флотом было достаточно надежным, поэтому отдавали два раза в сутки свою позицию, и этого пока хватало. В Моллукском море встретили, наконец, подводную лодку. Сняли сигнатуру, с предоставленными американцами данными не совпадает. По данным штаба Объединенного флота союзных лодок здесь нет. Лодка шла под дизелями со скоростью 16 узлов, направляясь в море Банда. РЛС нет. Наши лодки она не услышала. По большому орудию на корме и задранному носу установили ее как тип В-2. Атаковать не стали. Придерживаясь глубин больше ста метров, прошли мимо Битюнга и вышли море Сулавеси. Днем, в подводном положении, обнаружили ПЛ, которую акустики однозначно определили, как немецкую лодку типа Х. Лунин безупречно провел атаку на «немку» и торпедировал ее. Всплыли для того, чтобы узнать: кого же они атаковали. По выловленным обломкам и всплывшим спасжилетам установили номер: U-219, 12-я флотилия. Затем пришлось играть «Срочное» из-за появившейся группы самолетов без автоответчика. Ночью передали в Москву сообщение об этом. Предстояло форсировать мелководный пролив Бассилан. «Драконы» мин не показали, все лодки вытянулись в кильватерную колонну и прошли в море Сулу. Здесь оживленно! Снуют туда-сюда небольшие кораблики. Много парусников, все суда под японским флагом. Сильно уменьшилось количество «либерейторов» по ночам, вышли, наконец, на приличные глубины. Обогнув остров Бапут, Жуков повел отряд к порту Илоило. В порту много судов под испанским и португальским флагом. Грузят руду и калийные удобрения. Ясно, что пойдет это в Германию, но топить нельзя. Крупных боевых кораблей в порту не оказалось. Впрочем, как и охранения. Ни одного противолодочного корабля не было! Эх! Вот бы была охота! Пройдено 1900 миль за 10 суток. Кроме мелких кораблей японцев, в море ничего не обнаружено. Из Москвы передали, что правительство Японии выдвинуло ноту протеста против похода кораблей Северного флота. Кузнецов рекомендовал произвести разведку портов в районе Манилы и следовать без остановок во Владивосток. Жуков находился в 120 милях от Батанга в Тайбасском заливе. 4 октября ночью Галлер передал, что эскадру пытались атаковать три японских торпедоносца. Краснозвездные «хеллкеты» преградили путь японцам, но огня не открывали. Торпедоносцы были на поплавках. Явно выпущены подводной лодкой. Японцы отвернули. Жуков в Батанге обнаружил отметки крупных, хорошо замаскированных кораблей японцев. Отметок было восемь. В порт заходила только К-91, остальные лодки лежали на грунте в 50 милях восточнее. Самарин вышел из порта, отошли к отряду и дали РДО в Москву и Галлеру. Москва приказала находиться на позиции, запросила остатки топлива, воды и продовольствия. Жуков передал, что может стоять на позиции 22 суток в случае отхода во Владивосток, и 28 суток в случае отхода на Гуам или Дарвин. Лодки всплывали по ночам, набивали батареи, вентилировали отсеки, слушали эфир. Галлер продолжал идти к Цусиме. Японцы его вели. Время от времени появлялся одинокий торпедоносец, близко не подходил, и отворачивал обратно. Через четыре дня акустики доложили, что изменились шумы в порту Батанг. Забегали катера, корабли перешли с берегового питания на собственные генераторы. Жуков немедленно сообщил об этом в Москву. Через 14 часов японцы сняли сети с кораблей. В бухте находились три линкора, два крейсера, три авианосца и огромное судно снабжения. Жуков тут же отдал РДО. Москва ответила сразу:

– Разрешаю атаку сторонней цели. Боевые корабли не атаковать до первого выстрела.

Самарин выпустил бесследную торпеду по стоящему у наливного причала танкеру. За ним высилась окрашенная в камуфляж огромная цистерна, на которой проглядывала надпись «Chevron». Торпеда была выставлена на глубину один метр. Остальные лодки оторвались от грунта и подтягивались к входу в бухту. Торпеда шла долго. Взрыв разломил небольшой танкер пополам, огонь быстро распространился на нефтехранилище. На берегу забегали люди.

В это время в Москве шел активный диалог с японским посольством. Сталин открыто пригрозил японцам, что в случае, если они не пропустят официально эскадру во Владивосток, то основные силы японского флота будут утоплены в порту Батанг. Торпеда, выпущенная по невоенной цели, продемонстрировала решимость Сталина довести эскадру до места назначения. Жуков отметил, что спустя час корабли стали натягивать маскировочные сети. Еще пять дней лодки сторожили выход из порта. Ночью, 17 октября, получили сигнал на отход во Владивосток. Также не слышно, как появились, лодки скользнули в проход острова Верде, прошли между Верде и Лубангом, там было глубже, чем в проходе, и ушли в Южно-Китайское море. Оставив справа остров Итбайят, проследовали глубоководной частью Восточно-Китайского моря к островам Гото. Владимир волновался, что в проливах у Цусимы их попытаются зажать, у острова Данджо убавили скорость до 3 узлов, прощупывая толщу воды гидролокаторами. По маршруту эскадры на всякий случай не пошли. Выбрали для прохода Восточный Цусимский пролив. Пролив как вымер. Наконец, малые глубины кончились, Японское море встретило отряд хорошим штормом. Довольно сильно качало, до Владика оставалось меньше 400 миль. В этот момент акустик доложил, что слышит шум винтов группы кораблей. Через некоторое время корабли были опознаны: эскадренные миноносцы типа «7у». Их встречали! Обменявшись опознавательными и увеличив ход до 24 узлов, к утру были во Владивостоке. Принимали с большими почестями: лодки встали вначале на Адмиральской пристани. Был митинг, на который собрался весь город. Потом лодки перевели на другой берег, в Большой Камень.

Основной темой разговоров в штабе был бой в Филиппинском море, в котором японцы основательно потрепали американский флот и сорвали высадку на остров Самар. Из-за задержки с выходом линкорной группы из Батанга полностью сработал план адмирала Одзавы. Корабли адмирала Сима, служившие «наживкой», появились на экранах локаторов американцев, приняли на себя основной удар авиацией и демонстративно начали отход на северо-запад.

Адмирал Оллендорф организовал погоню за ними 34-м оперативном соединением, в составе шести новейших линкоров, оставив фактически без прикрытия большую группу авианосцев и десантных кораблей. Выскочившая из пролива Сан-Бернадин, группа из четырех сверхлинкоров, трех крейсеров и трех авианосцев, обогнув остров Самар, поймала американцев «со спущенными штанами». Прикрытия у них не было. Соединение 7-го флота адмирала Кинкейда в заливе Лейте, под командованием адмирала Спрэгью, прекратило свое существование. Лишь на отходе группу Куриты слегка потрепала авиация противника, но они прорвались, и ушли в сторону Борнео. Занятые морским сражением американцы оставили без огневой поддержки высаженный десант, который японцы сбросили в море. 34-му соединению пришлось прекратить погоню за соединением адмирала Сима и возвращаться к острову Самар. В сражении в море Сибуян японцы не потеряли ни одного корабля, хотя многие имели серьезные повреждения. И хотя было понятно, что эта победа решающего значения для японцев уже не имела, Филиппины им не удержать, но крови прольется много. В распоряжении Японии оставались значительные, на первый взгляд, силы: 6 авианесущих боевых единиц разных классов, 7 линкоров, 19 крейсеров и 33 эсминца, всего 64 корабля. Командующего Филиппинской армией генерала Мак-Артура отправили в отставку с формулировкой «за полную военную неспособность», адмиралов Оллендорфа, Хелси и Кинкейда отстранили от командования. Однако Нимиц расширил свои полномочия и ликвидировал неуместное планирование операций в нескольких местах.

По приказу Кузнецова, Жуков проводил занятия и учения подводных сил Тихоокеанского флота, знакомил подводников ТОФа с тактикой и практикой эскадренных действий лодок, сопровождения конвоев и боевых оперативных групп. Провели два выхода в море для показательных учений. Моряки-североморцы на первом выходе буквально разгромили подводные силы ТОФа. Финансируемые по остаточному принципу корабли флота сильно отставали в техническом отношении от новейших лодок Северного флота. Обо всем этом Жуков написал в Москву наркому. За что и «поплатился»: назначили заместителем Юмашева, командующим подводными силами ТОФ. Приняв под начало 111 лодок, 75 из которых были устаревших конструкций, и попробовав разыграть вариант «завес», Жуков вывел из состава боевых большинство «малюток», часть старых «щук» поставил на переоборудование, благо что ремонтных и доковых мощностей было достаточно. Несмотря на удаленность, под руководством адмирала Юмашева, флот имел развитую береговую службу и довольно большое доковое хозяйство. Многие моряки прошли подготовку на базе Колд-бей на Аляске. Авиация флота имела новейшие «кинг кобры», много спасательных «каталин», достаточное количество патрульных самолетов «Либерейтор». Сил и средств для обороны Японского моря хватало, но к наступательным действиям, без участия сил Северного флота, флот, конечно, был не готов. Выручало обстоятельство, что океанский императорский флот находился в районе Филиппин, где разыгрывалась битва за последние источники нефти для Японии.

Декабрь стремительно приближался, штаб флота был перегружен разработкой операций. С Северного флота постоянным потоком поступали десантные корабли «Северянка» с демонтированной рубкой. Все силы ремонтных бригад перебросили на них, всех умеющих варить матросов и старшин направили восстанавливать ДКМ. Десятого декабря США, Великобритания и Китай выдвинули ультиматум Японии. Наркоминдел СССР присоединился к ультиматуму, передав соответствующую ноту послу Японии в СССР генералу Татекава. Флот перевели на готовность номер один. Лодки 1-й дивизии СФ ушли к Цусимскому проливу и образовали завесу от острова Чеджу до острова Такара. Приказа начинать активные боевые действия они не имели. Просто встали на позиции. 22 декабря патрульный самолет ТОФ обнаружил три больших ордера в Восточно-Китайском море. Жуков на «Каталине» вылетел к выставленной завесе.

Идет большой японский флот. Дипломаты молчат. Американцы радостно потирают руки. Они нас все-таки подставили. Официально СССР и Япония не находятся в состоянии войны. Жуков свернул завесу и начал отход к Владивостоку. Японцы вошли в Японское море и взяли курс на Владивосток. Американский флот по-прежнему находится в районе Филиппин и поддерживает десанты на островах. Из Японии вылетел большой гидросамолет, который приводнился у головного ордера. Чтобы выяснить намерения японцев, Юмашев отправил один из дальних разведчиков пролететь над обнаруженными ордерами.

С головного «Дзуйкаку» взлетело звено истребителей, атаковать разведчик не стали. Подошли близко, рассмотрели звезды и отвернули. Погода стояла хорошая, видимость была хорошая. Москва подтвердила прежние приказания: огонь открывать только ответный. К тому времени американцы смогли захватить два аэродрома на Филиппинах и полностью блокировали поставки нефти в Японию, как с Суматры, так и из Борнео. Жуков, лодки которого были на пути эскадр Одзавы, запросил разрешения атаковать танкера в ордерах. Их было восемь, Москва ухватилась за эту идею и передала ультиматум Японии: «Пересечение 40-го градуса широты вашим флотом будет считаться объявлением нам войны. Либо отворачиваете, либо мы вас атакуем!» Жуков получил добро на открытие огня в случае пересечения флотом 40-й параллели. Японцы продолжали сохранять радиомолчание и следовали противолодочным зигзагом со средней скоростью 15 узлов. Лодки легко держали дистанцию и следовали впереди тактических групп японцев под РДП. Судя по всему, японцы шли экономическим ходом, экономя топливо. Они не стеснялись, так как знали, что Тихоокеанскому флоту выставить особо нечего. Пытались задавить массой. 64 надводных боевых корабля перло к Владивостоку, хотя еще в 19-м году англичане признали, что преодолеть русскую систему береговой обороны линейному кораблю невозможно, а с 19-го года оборона только усилилась. Десять дивизий пикировщиков, торпедоносцев и бомберов, прикрытых 12 дивизиями истребителей, ждали в полной боевой готовности японский флот. Более двух с половиной тысяч самолетов. Скрытно подойти к Владику японцам не удалось. Приведены в готовность номер один и части двух фронтов: Приморского и Дальневосточного. Четыре танковых армии, две воздушных, семь общевойсковых на маленькую группировку японских сил численностью 320 тысяч человек, растянутых на 3,5 тысячи километров от Тихого океана до Чойбалсана. Адмирал Одзава проскочил 40-ю параллель, и семь лодок Жукова выплюнули 16 самонаводящихся торпед по танкерам противника. А 12 тысяч орудий начали 45-минутную артподготовку в лучших традициях лучшей артиллерии мира. Фронты двинулись вперед, а японский флот по инерции еще катился вперед. Потеря семи танкеров поставила его на грань катастрофы, топлива на отход не было. К-84 атаковала еще раз последний танкер, который получил до этого торпеду, но сохранил плавучесть и ход, а четыре лодки заходили на ударную группировку Куриты на траверзе Хамхына. С берега поднялись бомбардировщики и торпедоносцы. Их прикрывало более тысячи «кинг кобр». Армада самолетов шла к трем эскадрам японцев, у которых было чуть более двух сотен самолетов. Неожиданно линкоры «Ямато» и «Мукаси» сбросили ход, и заговорила радиостанция «Ямато», предлагая прибыть на борт адмиралу Юмашеву.

– Сэвва Тэнно выступил с радиообращением к народу и повелел капитулировать. Я не могу не последовать его божественным указаниям. Адмирал Одзава.

– Кимонотохеровато! – проговорил Жуков, складывая ручки перископа К-91 и опуская его вниз.

Юмашев передал Жукову команду всплыть и подойти к «Ямато». Команду приняла К-62 и по звукопроводке передала это на все лодки. Жуков прошел на 200-метровой глубине, используя «подкрадывающиеся» двигатели, не был обнаружен и всплыл в трех кабельтовых от «Ямато». Появление лодки внутри ордера было шоком для японцев. Они считали лодки вспомогательными кораблями. Их лодки были большими, шумными, с небольшой глубиной погружения. Здесь у борта суперлинкора всплыла зализанная черная субмарина, несущая 24 самоуправляемых «смертей», каждая из которых могла разворотить брюхо любого линкора, и до момента пуска ни один человек японского флота даже не услышит подкрадывающейся смерти. На палубе надули подковообразную шлюпку, адмирал и пять матросов с автоматами ППС-43 пересели в нее. Рыкнул 30-сильный «Меркьюри», и шлюпка полетела к правому борту «Ямато». Поднявшись на борт, Жуков в парадном мундире, приняв рапорт от дежурного офицера на английском языке, представился:

– Вице-адмирал Жуков, командующий подводными силами Тихоокеанского флота СССР.

Один из автоматчиков остался в шлюпке, один у трапа, трое последовали вместе с Жуковым за вахтенным офицером.

– Адмирал Одзава, командующий Императорским флотом Японии.

Жуков еще раз представился.

– Его Величество Император Японии сегодня в 12.00 по токийскому времени высочайше повелел принять условия капитуляции Японии, выдвинутые Объединенными Нациями 10 декабря текущего года. Его Величество высочайше повелел остановить операцию «Ока» (Цветок вишни) против вашего флота и капитулировать перед полномочным представителем командования Тихоокеанского флота.

– Я – заместитель командующего Тихоокеанским флотом СССР.

– Нам была гарантирована почетная сдача в плен, с сохранением знаков различия и холодного оружия офицерам и адмиралам флота.

– Я подтверждаю эти условия.

Адмирал Одзава отстегнул кортик от пояса и с поклоном передал его Жукову. Фамильный двуручный меч остался висеть на поясе адмирала. Корабли, по одному, должны были следовать в точку капитуляции 42"20' N и 132"00'Е в сопровождении лодок Жукова. Там команда выгружается на транспорты, за исключением командира корабля, ходовой вахты в машинном отделении и швартовной команды, которые обеспечат переход к месту стоянки. Первыми к точке должны проследовать наиболее крупные корабли. Одзава кивнул в знак согласия, затем что-то долго говорил какому-то адмиралу. Тот кивнул и откозырял в ответ.

– Воля Божественного должна быть выполнена неукоснительно, адмирал! Напомните это офицерам флота. Обряд сеппуку отложить до полного исполнения воли Императора, – подчеркнул Одзава. Его слова перевел Жукову старшина 2-й статьи Зайцев, прикомандированный от отдела связи флота переводчик.

Нимиц, сидевший в Перл-Харборе, испортил новенький белый мундир, залив его кофе, когда ему доложили, что японский флот сдался русским. Где-то далеко в Европе растекались по дорогам Франции русские танки и пехота, яростно оборонялся окруженный Берлин, шли бои за Гамбург, деловитая морская пехота СФ маршировала по Копенгагену и Брюсселю. А через Японское море шли бесчисленные ДКМ к берегам Японии. Вторая мировая война заканчивалась, ее цели достигнуты не были. Точнее, проиграли только англичане. Нимицу не было их жалко, но триумф достался не Америке. Если бы не Черчилль с его вечным: нельзя пускать русских на Балканы, нельзя пускать их в Норвегию, и не проклятые немцы, раскатавшие половину десантного флота, да и японцы тоже хороши! Зачем потащились во Владивосток? Впрочем, за топливом и славой. А вместо славы получат сибирские лагеря. Победа ускользнула. Осталась горечь поражения Перл-Харбора, блицкриг 1942 года, когда бестолковые действия союзников дали возможность Японии захватить всю Юго-Восточную Азию за несколько месяцев. Нимиц сходил, переоделся, затем снял трубку и позвонил президенту.

– Господин президент, по сообщениям союзной миссии во Владивостоке, туда доставлен командующий Императорским флотом адмирал Одзава. Флот Японии сдался русским.

– Замечательно! Они наши союзники!

– В Европе, господин президент. Здесь в Азии они нейтральная страна, Япония сдалась нейтралам. По морскому праву, их флот интернирован и принадлежит России. Русские высадились в Японии, коммунистический Вьетминь только что объявил о полном освобождении страны от японских захватчиков.

– Ну, положим, Филиппины останутся нашими. Высадите десант на Борнео!

– Нет свободных десантных кораблей и морской пехоты. Мы еще не завершили операцию на Филиппинах. Сдача флота никак не повлияла на ход боевых действий там.

– Адмирал! Почему японцы свободно ушли к берегам СССР?

– Мы же с вами обсуждали этот момент, господин президент! Что мы дадим русским один тяжелый авианосец, а потом сделаем так, чтобы он погиб в боях с японцами. Русские оставаться в Дарвине и на Сайпане отказались, и каким-то образом сумели договориться с японцами, чтобы те их пропустили без боя во Владивосток. Хотя мы известили японцев об их маршруте и всерьез рассчитывали, что флот Японии заинтересуется небольшим отрядом кораблей, и нам удастся высадиться на Лейте с минимумом потерь. И сейчас я считал, что японцы идут драться с русскими, поэтому дал команду не преследовать их. С тем, чтобы они потопили все то, что есть у русских.

– Это ваши просчеты, адмирал! Я бы даже сказал: ваши ошибки! – сказал Рузвельт и повесил трубку.

В ночь на Новый год Москва салютовала освобождению Парижа и взятию Нюрнберга. Пятого января сдался гарнизон Берлина. Гитлер находился где-то в горах Австрии в районе Инсбрука. Немцы отчаянно сопротивлялись и постоянно слали командующим войсками союзников в Италии послания с просьбой помочь в борьбе с большевистскими ордами. Но союзники понимали, что Германия обречена, а сами они связаны Ялтинскими договоренностями. Там, в Ялте, Черчилль попытался вновь затянуть войну, сказав, что после поражения в Норвегии у экспедиционных сил войск и средств только на поддержание наступления на Средиземноморском участке фронта. Сталин провел будущую демаркационную линию в Европе по границе Италии, Греции и Виши.

– В таком случае это наша зона ответственности, а это ваша.

Эскадра СФ пробыла во Владивостоке до начала мая 45-го года. Жуков получил адмирала и новое назначение: был назначен командующим СФ вместо Головко, которого перевели в Москву на должность начальника Главного штаба ВМФ. Одновременно с назначением поступила команда перебазировать эскадру на Север. Положение осложнялось тем обстоятельством, что бывшие союзники переругались между собой из-за трофеев, Сталин категорически отказался делить немецкий и японский флот, тем более что в конце войны многие немецкие суда и корабли ушли в Англию или сдались американцам. Их объявили «потопленными», что вызвало недобрую усмешку у Сталина на февральской конференции в Потсдаме. Еще в январе все боевые корабли японцев поставили на перевооружение и дооборудование: установили артиллерийские и навигационные локаторы, СУАО, РПУАЗО, заменили зенитное вооружение, поставили ГАС, РБУ. Истребительная авиация на авианосцах была заменена на Су-94-II, собранных в Комсомольске-на-Амуре из деталей высотного Ki-94-II. Несмотря на все усилия создать в Таганроге палубные истребители, у трех наших конструкторов ничего не получалось. Одну из лодок, К-61, перевели в опытовые лодки НКВД. Ее поставили в док с таким охранением, что все просто диву давались. Дважды откладывали выход эскадры из-за нее. Наконец, эскадра полностью готова к выходу. В составе, кроме лодок, все корабли либо трофейные, либо полученные от союзников. За 12 часов до выхода Жукова пригласили в НКВД Приморского края. Инструктаж проводил маршал Советского Союза Берия. Он передал Жукову ТТД новой торпеды, электрической, малошумящей, с малой скоростью хода, но с большой дальностью и очень чувствительной ГСН. ГСН была акустическая. И назначил его ответственным за проведение натурных испытаний. Провел инструктаж по выбору целей. Испытания торпеды намечены на переходе.

Все дела закончены, ордер взял курс на выход из залива Петра Великого. Все подстраиваются под экономический ход лодок типа «Ка». Первый переход до порта Камрань во Вьетмине, 2300 миль, вблизи дружественных берегов Китая и Японии, и только в самом конце пути слева будут американские заморские владения. Первый «Либерейтор» отметили на траверзе Нанкина. В Тайваньском проливе наблюдение стало назойливым. Жуков перебрался на К-61. Командир лодки кап-два Субботин отдал рапорт и познакомил его с группой товарищей, которых местные остряки прозвали группой «ГАК». Один из них по-русски не говорил, только по-немецки. С ними Жуков разработал всю операцию. Прошли 1700 миль, у острова Пратас обнаружили два быстро движущихся ордера кораблей. В одном ордере было 26 крупных целей, в головном четырнадцать. Эскадры выполняли «черточку над Т». Головной ордер, в котором по данным разведки было шесть линкоров и восемь крейсеров, пересек курс эскадры и лег в дрейф, а подходящий по курсовому 125 градусов левого борта второй ордер состоял из 14 тяжелых авианосцев, четырех линкоров и судов обеспечения. Американцы приказали лечь в дрейф, спустить спасательные средства и плыть в направлении второго ордера. Организация Объединенных Наций постановила все суда и корабли стран «Оси» пустить на дно. «Вето» СССР и Украины, постоянных членов Совета Безопасности наложено несправедливо. Такие действия не толерантны и разрушают существующую систему безопасности. В случае сопротивления обещают уничтожить эскадру вместе с людьми.

«Ключевая фраза» была произнесена адмиралом Нимицем, находившемся на авианосце «Эссекс» в центре ордера. Это он предложил такой путь исполнения приговора ООН. Жуков услышал условный щелчок по «звукопроводке» и нажал на кнопку «Пуск». Раскрылись люки бывшего минно-балластного отсека, оттуда выпала довольно большая по калибру торпеда, которая дала ход, а лодка К-61 немедленно развернулась и дала полный ход, выскочила на поверхность и пошла самым полным от ордера уже под дизелями. Секундомер неумолимо отсчитывал секунды, лодка сыграла «срочное». И провалилась на 100-метровую глубину. В центре авианосного ордера возник столб воды высотой более двух километров. Когда прошла волна, на поверхности не было ни одного корабля. Жуков всплыл и запросил группу линкоров, стоявших по ходу эскадры.

– Я – командующий Северным флотом СССР адмирал Жуков. У вас вопросы есть?

Вопросов не оказалось.

На следующие сутки пришло РДО, поздравлявшее участников испытаний изделия с успешным завершением натурных испытаний. Докторов наук Келдыша, Александрова и Отто Гана представили к званиям Героев Социалистического Труда, капитана первого ранга Субботина к званию Героя Советского Союза, а адмирала Жукова к званию четырежды Героя.

Потянулись дни и недели плавания. Шли вокруг Африки, в Гвинейском заливе встретили судно снабжения и танкеры, с которых забункеровались. Суда и корабли, встречавшиеся по дороге, шарахались в сторону, как черт от ладана. Обогнули Англию, вошли в Норвежское море. Больше года моряки не были дома. Все большая тоска и нетерпение наваливались на экипажи. Наконец, пролив Сенья между островами Сенья и Сер-Квалей. Боновые заграждения между берегом и островом Хамн распахнуты. Эскадра проходит узкостью, большие корабли берут на буксир несколько «портовичков» и ведут их на рейд. Гремят якорные цепи, завывают шпили, подтягивая их. Все ошвартованы, вокруг стоянок натягиваются противоторпедные и противодиверсионные сети. Жуков на катере подходит к адмиральскому причалу. Множество людей, но он глазами ищет только одно лицо: Варвару! Вот она, и Ванька! Господи, как он вырос!

Уже поздно вечером Жуков сообщил Варваре, что они переезжают.

– Я в курсе! Опять в Полярный?

– Нет, приказано развивать город Североморск, Ваенгу, и сделать его столицей Северного флота.

– Ну, Ваенга, значит, Ваенга. Главное, чтобы ты был дома!

Война закончилась, для мирного населения, но все флоты продолжали боевую работу. Было необходимо вытралить все, что установили сами, союзники и противник. И продолжали гибнуть корабли, продолжали идти похоронки. Важнейшим направлением работы стало траление. В том числе координация этих действий с флотами других стран: Швеции, Финляндии, Франции и Великобритании. СССР восстанавливал силы самообороны в Норвегии, Дании, Голландии, Бельгии. Самыми массовыми кораблями тех лет стали тральщики проектов 254 и 264А, строившиеся в Ленинграде, в Керчи, на заводах Советской Норвегии и Германской Демократической Республики. С началом использования новейших тралов БКТ-1, АТ-3 и ТЭМ-5М заметно возросла скорость траления и его надежность. Большие работы по этому вопросу были проведены в Киле и в Бремене, где были расположены немецкие лаборатории, занимавшиеся этими вопросами еще до и во время войны. Благодаря совместным усилиям советских и немецких ученых, были решены проблемы размагничивания установкой размагничивающего устройства из трех обмоток – основной, курсовой горизонтальной и курсовой батоксовой, секционированных для обеспечения необходимой регулировки. Внедрено воздушное экранирование гребных винтов, цепные оградители, ГАС для поиска донных и придонных мин, и ГАС для поиска якорных.

Но, несмотря на всю занятость, Владимир Николаевич зачастил в Ленинград в ЦКБ-18 и другие специализированные КБ. Последние годы войны показали, что ныряющие лодки обладают недостаточной скрытностью. Несмотря на все доработки, использование новейших технологий, как обрезинивание корпуса, благо что синтетический каучук решил проблему с натуральным, выдвижных устройств, новейших средств размагничивания, все равно лодке требовался воздух для работы. Побывав на трофейной лодке с двигателем Вальтера типа XVIIB U-1406, на лодках серии XXI, поступивших на вооружение ВМФ, и организовав привлечение к разработкам большого числа немецких специалистов: Эльфкена, Вальтера и многих других инженеров с Ingenieurburo Gluckauf, Жуков вышел с инициативой создания нового проекта крейсерской лодки проекта 641. Которая должна была превосходить все имеющиеся лодки на флотах капстран. Тем более что одна из лодок типа XXI «числилась потопленной» английскими ВМС, и, соответственно, англичане уже начали ее копирование. Его поддержал Кузнецов, и работа закипела.

Впервые в СССР к серийной лодке применялся плазово-шаблонный метод сборки, разработанный в Германии. Лодка обещала быть дешевой и массовой. И обладать выдающимися характеристиками. Гельмут Вальтер переехал в Ленинград и активнейшим образом работал над крупнокалиберной дальнобойной 650-мм перекисно-водородной торпедой и дальнобойной высокоскоростной самонаводящейся 533-мм торпедой ДБТ, которые уже в следующем должны были поступить на государственные испытания. В самый разгар работы над этими проектами состоялась первая послевоенная атака на Жукова. Акция была хорошо спланирована, использована флотская пресса, а затем подключилась и центральная. Поводом для нее послужила авария на авианосце «Тбилиси», в результате которой погибло много моряков срочной службы и несколько старшин-сверхсрочников. Дело в том, что конструкционно наши и японские корабли разительно отличались: на «японцах» практически не использовалась электроэнергия, все вспомогательные механизмы имели паровые двигатели или турбины. Корабли поступили к нам, естественно, без документации. Командование флотом, вместо того чтобы запросить эту документацию, проваландалось с этим почти год. Потом спохватилось, но вся документация написана на японском языке! Иероглифы матросы не разбирают. Отдали в бюро переводов, те, естественно, с таким объемом работы не справились, затянули сроки. Техобслуживание систем не было проведено. В итоге: ночью произошел разрыв паропровода высокого давления в жилых помещениях четвертой палубы, унесший жизни ста пятнадцати человек. Атаку организовал «старый знакомый»: опять ставший вице-адмиралом и начальником штаба ТОФ Алафузов. Жукова обвиняли в том, что он не оговорил передачу документации на русском языке при сдаче флота японцами, и требовали над ним суда офицерской чести. После публикации «открытого письма» в «Красной звезде» и в «Правде» адмирал сел в самолет и полетел в Москву. Он не стал записываться на прием к Кузнецову, так как косвенно в тех же деяниях был обвинен и главком ВМФ. Он записался на прием к Сталину. Вечером того же дня ему позвонили в гостиницу, где он остановился. Поскребышев сообщил, что Жукову ему назначено на час ночи. В Кремле последний раз Владимир был в 42-м году осенью. Подошел к проходной у Боровицких ворот, расспросил, как пройти в кабинет Сталина. Несмотря на удивление, охрана толково разъяснила ему путь. Сдал оружие караульному, поднялся по лестнице, вошел в приемную за три минуты до назначенного времени. В приемной дымно, накурено, за столом сидит лысоватый человек в мундире, но без погон. Форма старая, еще довоенная. Адмирал представился, ему указали на диван и попросили подождать. Разрешили курить, некурящий Жуков мотнул головой. Тут и так не продохнуть от запаха табака. Через несколько минут Поскребышев снял трубку зазвонившего телефона, что-то ответил. Через полминуты дверь открылась, и из кабинета вышло несколько незнакомых человек.

– Проходите, товарищ адмирал. – сказал Поскребышев и снова уткнулся в какие-то записи.

Двойная дверь, довольно светлый кабинет, освещенный несколькими люстрами. Длинный т-образный стол, накрытый тяжелой суконной скатертью, многочисленные кресла с обеих сторон стола. Сталин сидел в мундире с погонами маршала Советского Союза и одинокой звездой Героя. Жуков, перед выходом из гостиницы, наглаживал мундир и аккуратно размещал четыре звезды и колодку с орденскими планками. Ничего «лишнего» на шею не повесил, хотя мог. Все было только на колодках. Доложился о прибытии, продолжая осматривать кабинет. Он здесь никогда не был.

– Здравствуйте, товарищ Жюков! – легкий акцент у Сталина присутствовал. – Проходите, присаживайтесь.

Сталин указал ему на первое кресло слева от себя у длинного стола.

– Что, незнакомый кабинет? Мне даже показалось, что вы не стараетесь сюда попасть. Это так? Что у вас случилось, что вы изменили правилам?

– Товарищ Сталин, повода побывать здесь у меня не возникало. А вы – Верховный Главнокомандующий. Не приглашаете, значит, в этом нет надобности. Я вообще в Москве редко бываю.

– Понятно! Так в чем проблема?

– Несколько публикаций во флотских и центральных газетах, товарищ Сталин, в которых меня обвиняют в том, что я о чем-то не договорился с японцами. Авторы статей требуют суда офицерской чести надо мной.

У Сталина зазвонил телефон, он снял трубку, выслушал звонившего и сказал:

– Пусть войдет.

Появился генерал-полковник, тоже небольшого роста. Он доложился о прибытии.

– Принесли? – спросил Сталин.

– Так точно, товарищ Сталин. Вот данные проверки. – Он подошел к столу и передал Сталину довольно объемную папку. Обошел стол и показал что-то, раскрывая папку на закладках.

– Спасибо, товарищ Мехлис. Вы свободны. – Генерал вытянулся, повернулся кругом и вышел. Сталин углубился в чтение. Жуков молчал, продолжая рассматривать кабинет и его хозяина. Сталин внимательно читал бумаги, иногда затягиваясь трубкой. Наконец, он отложил в сторону бумаги и стал чистить трубку. Вытащил из стола пачку папирос «Герцеговина Флор», сломал три папиросы и заложил новый табак в довольно большую трубку. Чиркнул спичкой, прикурил и разрешил курить Жукову.

– Я не курю, товарищ Сталин.

– Вот как?

– На лодке курящим несколько тяжеловато. В подводном плавании курение запрещено.

– Понятно. Здесь мне принесли документы проверки Госконтроля по вашему поводу. Вы за последние четыре месяца шесть раз бывали в командировках в Германии. Из последней командировки вслед за вами пришло три вагона, которые были задержаны на станции Брест. Вагоны опечатаны, караул не допускает к ним никого. Адресат – вы. Госконтроль доступа для проверки к ним получить не может. Что находится в этих вагонах?

Жуков улыбнулся.

– Двух вагонах находятся двенадцать эхо-камер «Balkon Gerat», с дальностью действия 50 морских миль, в третьем: две турбины Вальтера, перекисно-водородные, эхолот «Атлас», два малооборотных электродвигателя фирмы «Сименс» и четыре муфты скольжения. Я уже начал волноваться, почему вагоны до сих пор не в Ленинграде.

Сталин внимательно посмотрел на него, затем опять полистал «дело».

– Комната в ДОС-1 в Североморске и комната в ДОС-5 на жену в Полярном.

– Жена там работает, часто остается ночевать. И я там частенько бываю на КП флота.

– Да я не в упрек. Просто смотрю на материальное положение. Довольно большой счет в сберкассе.

– Это премии за потопленные корабли за 41—42-й годы, патентные отчисления и большая часть зарплаты. У нас в Оленьей Губе один военторг, размером с комнату. Там все по карточкам, жена получает от восьми до четырнадцати тысяч, если с премиями. Она – инженер-судостроитель, а я в море.

– То есть, товарищ Жуков, вы понимаете, что инфраструктура флота развита недостаточно. Что предпринимаете для исправления этого перекоса?

– Сейчас согласована программа строительства жилья во всех военных городках и поселках флота, но финансирование недостаточное, мало уделено внимания культурно-бытовому строительству. Большие проблемы с детскими садами и яслями, столовыми, магазинами. Военторг практически не выделяет деньги на капитальное строительство.

– А почему вы не можете настоять на этом?

– Он мне не подчиняется, относится к военному округу в Ленинграде. Поэтому для организации нормального питания семей моряков используем контакты с Потребкооперацией и собственные флотские подсобные хозяйства. Но мурманский горсовет всячески препятствует этому. У них тоже проблемы со снабжением. Так как у нас положение с питанием все-таки лучше, чем в городе, горсовет давит на потребсоюз, поэтому приходится заключать договоры с удаленными колхозами. И, товарищ Сталин, надо бы для флота строить на Черном море профилакторий и пионерский лагерь. Условия для жизни у нас очень специфичные. Жен, детей и военнослужащих необходимо отправлять на юг. В том числе и рядовой состав. Они служат пять лет, многие гораздо больше. Без солнца и витаминов очень сложно поддерживать их здоровье на должном уровне.

– Мы подумаем над этими вопросами, товарищ Жуков. Что касается первого вопроса… – Сталин сделал небольшую паузу, встал из кресла, подав рукой команду «не вставать» Жукову. – Понимаете, сейчас многие, в том числе и я, задаются вопросом: «Почему немцам удалось дойти до Москвы, Ленинграда, Харькова и Ростова? Кто в этом виноват? Что необходимо предпринять, чтобы в будущем не повторилась эта трагедия?» Вопрос сложный! Однозначного ответа на него нет. Второй вопрос: последнее время участились случаи использования служебного положения для незаконного обогащения за счет вывоза трофеев. Вы в курсе, что ваш однофамилец, маршал Советского Союза Жуков понижен в должности и переведен командовать Одесским округом из Германии за незаконную переправку в СССР в свой адрес большого количества автомобилей, картин, предметов роскоши?

– Нет, не в курсе.

– Дайте возможность Госконтролю проверить содержимое «ваших вагонов», и все вопросы к вам будут сняты, товарищ Жуков.

– Эхо-камеры распаковывать нельзя, товарищ Сталин. Они упакованы так, чтобы их не повредить при транспортировке. Но на распаковку в Институте «Морфизприбор» мы обязательно пригласим эту комиссию.

– Хорошо, пусть будет так. Что-то очень интересное?

– Да, товарищ Сталин. Это необходимо ставить на вооружение. И еще, я разговаривал с товарищем Александровым на переходе из Владивостока в Тромсё. Необходимо начать проектирование и строительство атомных подводных лодок в СССР. Атомный реактор не требует воздуха для работы, и это решит окончательно проблему со скрытностью подводных лодок.

– Мда, я думал, что вы пришли просить за себя, ан вон как обернулось. Пишите обоснование, товарищ адмирал. Будем рассматривать на пленуме. А вы, как считаете, почему немцам удалось пройти вглубь страны?

– До самого конца мы сильно отставали в авиации, радиосвязи, радиолокации и моторостроении. Чисто экономические причины, товарищ Сталин.

– Вы – технократ, товарищ Жуков. Самые больные вопросы остались не освещены вами. Что ж, товарищ Жуков. Продолжайте заниматься тем, чем занимаетесь. Летом найдем время и посетим ваш флот. Вопросы, которые вы подняли сегодня, будут рассмотрены в ближайшее время.

– Это не все вопросы, товарищ Сталин. Есть много вопросов по авианосцам. Все имеющиеся нуждаются в переоборудовании: реактивная авиация уже просится на них.

– Есть задумки, как это сделать?

– Так точно.

– Об этом тоже напишите обоснование. До свидания, товарищ Жуков!

– До свидания, товарищ Сталин.

Утром Жуков поехал к Кузнецову и передал ему содержание разговора со Сталиным.

– Мне это вряд ли поможет, Владимир Николаевич. Тем не менее спасибо. Зайдите ко Льву Михайловичу, подключайте и его к этим вопросам. На меня уже пришел приказ, вместо меня будет назначен адмирал Юмашев. Но вы знакомы.

– И что вам ставят в вину?

– Действия Балтийского и Черноморского флотов, хотя, кроме Одессы и Либавы, мы не потеряли ни одной базы. Но потери этих флотов признаны недопустимо большими.

– Бред какой! Вот так вот, не сделав ни одного выстрела, выигрываются войны!

– Вы этого не говорили, Владимир Николаевич! Я этого не слышал! – улыбнулся Николай Герасимович.

Новость была не из приятных: на место людей, реально победивших сильнейшего противника и, действительно, много сделавших для этого, приходят «ковровые борцы», сидевшие всю войну глубоко в тылу. Галлера он нашел все в том же кабинете, где тот его предупреждал о последствиях письма Сталину. Лев Михайлович, работа с которым не прекращалась всю войну, внимательно выслушал Владимира Николаевича. Передал ему образцы таких обоснований. Просил не торопиться, но качественно исполнить эти документы.

– Бумаги будут рассматриваться на ЦК, малейшая неточность или неправильно расставленные акценты могут сыграть злую шутку. Доставлять лучше лично, поэтому с готовыми бумагами прошу ко мне. Ну, если я здесь буду, естественно.

– А вы куда собираетесь?

– А вы считаете, что только на вас подметные письма строчат? Война кончилась! Следующая не скоро! А тут какой-то старикан в таком удобном кресле засиделся. Про меня тоже пишут. Дескать, передал союзникам карты Севера и наших вод на Тихом океане.

– А как конвои бы ходили? Методом опроса местных жителей? Так нерпы не разговаривают!

– Ой, Владимир Николаевич, Владимир Николаевич! Люди, к сожалению, далеко не ангелы. Тебя вон сослали в Питер, начальником училища, другой бы сидел и радовался: большой начальник, может вершить суд и расправу над курсантами. Царь и бог, да еще и с тремя звездами, квартирку бы себе во второй столице выпросил. А ты вернулся на флот, в коммуналку, с удобствами во дворе, и до самого конца войны водил лодки в океан. Человек ты неспокойный, постоянно носишься с идеями, новинками, сколько тебя помню, постоянно что-то усовершенствуешь, постоянно с кем-то ссоришься. «Друзей» у тебя – хоть отбавляй. Я для чего тебе это говорю, присматривайся к людям, которые крутятся возле тебя. И с хозяйственниками осторожнее, и покруче. Флот – большое хозяйство и деньги там крутятся огромные. Думаю, что следующий раз будут атаковать с той стороны.

– Учту, Лев Михайлович! Обжигался уже на этом, когда комдивом был. Головко прикрыл.

– Теперь тебя прикрывать некому. Один на семи ветрах.

Через четыре дня в Ленинграде предъявили комиссии эхо-камеры. Возглавлял комиссию тот самый генерал-полковник Мехлис. Он разочарованно смотрел на то, что в ящиках оказались только эхо-камеры, а не картины, меха, золото и бриллианты.

– И вы за этим туда четыре раза ездили?

– В том числе. Главное, привлек к работе хороших инженеров из Ingenieurburo Gluckauf, с большим опытом проектирования плазово-шаблонным методом. Это даст возможность быстро собирать конструкцию и экономить большие деньги. Флот – занятие дорогостоящее, товарищ генерал.

– Жене хоть что-нибудь привез?

– Сахарницу фарфоровую, сын нашу со стола уронил, помогал матери убирать со стола. А у немцев фарфор красивый.

– Да-да! Видел. Красивый. Но наш не хуже!

– Японский и китайский красивее. Во Владивостоке видел, но так и не купил. Некогда было.

– Ну, передавайте привет супруге, товарищ Жуков. Товарищу Сталину я сегодня же сообщу о результатах проверки.

Вскоре Жуков вновь побывал у Сталина, уже с обоснованиями, которые подписал и у Галлера. Не стал обходить на повороте человека, которому многим был обязан.

– Так Галлер в курсе событий? – спросил Иосиф Виссарионович.

– Он отвечает на флоте за пополнение и вооружения, товарищ Сталин. Мы давно вместе работаем. Он подбирал верфи, где мы можем поставить корабли на переоборудование, но не раньше, чем будут завершены проектные работы, изготовление и испытания паровых катапульт. Им же запланировано открытие в училище имени Дзержинского факультета ядерной энергетики. Людей наберем уже сейчас, начнем готовить специалистов.

– Вот это правильно! Кадры решают всё! Мы рассмотрели открытое письмо офицеров и адмиралов Тихоокеанского флота. Оно признано не соответствующим действительности. Виновные понесли заслуженное наказание за то, что пытались переложить ответственность на других за аварию. Начальник штаба флота отдан под суд. Мы планировали перевести вас в Москву, на должность заместителя министра военно-морского флота по строительству флота и вооружениям, но вы показали, что товарищ Галлер по-прежнему хорошо работает. Мы рассмотрим поднятые вами вопросы и сообщим вам решение Пленума. До свидания, товарищ Жуков.

Еще через две недели Галлер и Жуков докладывали на заседании Политбюро «Перспективный план развития Военно-Морского флота СССР на период 1947–1957 годов». Галлер откровенно волновался перед заседанием, требующиеся суммы были астрономическими. Однако на самом докладе держался уверенно. Его ответы и ответы Жукова были аргументированными. Заключительное слово было за Сталиным.

– Наконец-то, через десять лет после начала программы строительства «Большого флота», программа имеет долгосрочную перспективу удержания как минимум военного паритета с ведущими империалистическими державами, предусматривает постепенное наращивание сил и средств флота, на основе новейших достижений советской науки и техники. И это уже не «вчерашний день» с оглядкой на прошлую империалистическую войну, а современный, я бы сказал, ядерный флот. Основа могущества нашей Родины. Великий флот великого государства победившего пролетариата. Товарищи Галлер и Жуков! Максимально форсируйте работы по созданию ядерных силовых установок. Товарищ Берия! Обеспечьте подключение этой программы к проекту «РДС». Шире привлекайте к этой проблеме немецких и японских специалистов. Товарищ Хруничев! Возьмите на личный контроль программу создания реактивных палубных истребителей и бомбардировщиков. Привлеките фирмы «Мицубиси», «Каваниши», «Кавасаки» и «Накаяма» для ускорения работ. Что у вас делается для этого?

– Проходят государственные испытания три новых двигателя: одноконтурные «Юмо-005б», «BMW-018» и двухконтурный «АЛ-01ф», все с осевым компрессором. Все показывают необходимую тягу 3500 кгс. В случае успеха под них готовы три планера: у Бартини, у Сухого и у Микояна. Японских товарищей к этой работе привлекали, товарищ Сталин. По срокам: начало 47-го года.

– С катапультами определились, товарищ Жуков?

– По весам и габаритам – да, товарищ Сталин.

Сталин, привыкший за годы войны к подобным «штурмам», накрутил всех. «Минск» тут же приказал направить в Молотовск, хотя проект еще находился в стадии разработки, на модернизацию и установку косой взлетной палубы. Проехался по проекту «641», у которого возникли проблемы с аккумуляторными батареями с механическим перемешиванием электролита. Но после приема программы строительства упразднили Министерство Военно-Морского флота, флот вернулся в Министерство обороны и стал отдельным родом войск, со своим главкомом. Через полгода вернули Кузнецова, присвоив ему звание: адмирал флота Советского Союза. Жуков носился между Североморском и Ленинградом, курируя три проекта и командуя флотом. Спать приходилось в самолете. Варвара всерьез начала беспокоиться за его здоровье.

В середине 47-го года вышел из ремонта «Минск», первый в мире авианосец с реактивными самолетами на борту. Сталин не преминул показать его англичанам в August Bank Holiday, пройдя проливом Па-де-Кале по пути в Александрию. Египет провозгласил независимость и национализировал Суэцкий канал. Сталин решил поддержать Египет, направив туда эскадру во главе с «Минском». До этого, 14 августа, получила независимость Индия, стала полностью независимой Ирландия. Эскадра, в составе которой были три тяжелых авианосца, в том числе и самый большой в мире «Сокрушительный», три линкора, два тяжелых крейсера и шесть легких, четыре из которых, типа «Чапаев», были приняты на вооружение в этом году, 10 эсминцев и 12 противолодочных «катюш», проследовала мимо «Скалы» в Средиземное море. Там к эскадре присоединились три корабля французского флота (Виши), и в таком составе эскадра прибыла на празднование «Независимости Египта». Из Черного моря подошла черноморская эскадра во главе с линкором «Севастополь».

На празднествах в Александрии к Жукову неожиданно подошел премьер-министр Великобритании Клемент Эттли, который повторил приглашение Жукову посетить Великобританию. Владимир Николаевич связался с Кузнецовым, и вечером сообщил Эттли, что на обратном пути возможен визит группы кораблей Северного флота в Лондон. Эттли сказал, что это было бы замечательно. Английский и советский МИДы довольно быстро договорились о деталях.

25 сентября 1947 года часть кораблей эскадры вошло в устье Темзы, остальные встали на рейде Портсмута. В сам Лондон вошел крейсер «Чапаев» и К-21, которую специально перегнали из Тромсё. Линкоры «Полтава» и «Керчь», авианосцы «Сокрушительный» и «Минск» на три для стали объектом паломничества всей Англии. А К-21 поставили на бочки напротив Вестминстера. В Бугингемском дворце возникла заминка: адмирал Жуков отказался принимать Большой Военный крест Почетного Рыцаря ордена Бани, в связи с тем, что 37 моряков, раненых и убитых в 1-й отдельной бригаде подводных лодок СФ во время защиты конвоя PQ17, никакими наградами Великобритании награждены не были, только орденами и медалями СССР и США. Парадный мундир адмирала был плотно увешан орденами СССР, Норвегии, Финляндии, США, Дании, Голландии, Бельгии, Франции, Японии, Китая и Кореи. Георг VI, выслушав причину отказа, подозвал премьера Эттли и после короткой паузы произнес:

– К награждению вас орденом мы вернемся позже, господин адмирал, наградив отличившихся моряков 1-й бригады. – Но знака окончания церемонии король не подал. Все остались стоять на месте. Через несколько минут королю принесли пышно украшенную бумагу с кисточками-лентами. Король подписал ее, затем накапали горячий сургуч, и Георг приложил к сургучу в нескольких местах свою личную печать. Затем встал, церемониалмейстер попросил Жукова опуститься на одно колено.

– Волею Божьей дарованной нам властью, мы, Георг Шестой, Король Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии, производим адмирала Жукова в пэры Британской империи и даруем ему пожизненный титул Эрл оф Норс (графа Севера), в знак победы над германским флотом в бою у Новой Земли. – Он коснулся левого плеча адмирала своим жезлом и передал патент Жукову.

Георг Шестой, действительно, наградил всех отличившихся во время защиты конвоя PQ17, о котором англичане старательно пытались забыть все эти годы. После этого началось постепенное улучшение советско-британских отношений, которым Сталин уделял довольно большое значение. Наличие на территории Великобритании американской авиации и экспедиционного корпуса не вносило спокойствия на континенте. Американцы начали активно поддерживать банды в Прибалтике и в Польше, действуя через «нейтральную» Швецию. Кроме того, пытались организовать «сопротивление» в бывшей Северной Франции, положение которой было неопределенным. Официально правительство Виши было союзником Гитлера. Огромное количество французской техники приняло участие во вторжении Гитлера в СССР, было сформировано несколько дивизий-добровольцев. Поэтому СССР продолжал держать на территории Северной Франции, которая официально входила в бывший Третий рейх, группу армий, часть Балтийского флота и отдельные корабли Северного. Для авианосных соединений и подводных лодок лучшего места было сложно найти: зимы нет. Части подплава Северного флота уходили туда на время полярной ночи. Отличные помещения и укрытия, сооруженные немцами во время Мировой войны, позволяли ставить там большое количество лодок. Сами французы относились к присутствию нашей армии и флота довольно хорошо. В северной части страны власть захватили активно боровшиеся с немцами коммунисты и участники Сопротивления. Компартия во Франции была достаточно сильна. Оставались королевствами Дания, Бельгия и Голландия. Там находилось по одной дивизии наших войск и по нескольку сторожевиков или тральщиков в каждом порту. Репарации за освобождение все страны выплачивали регулярно. Однако в бывшем генерал-губернаторстве шла партизанская война. Жестокая и бессмысленная. Части АК в основном сохранили преданность правительству в изгнании, которое провозгласила лозунг «Великой Польши, от можа до можа». Это не устраивало ни нас, ни деятелей АЛ. Поэтому официально Советский Союз признавал эту территорию частью Германской Демократической Республики и частью территории Белорусской СССР. В Норвегии был отстранен от власти король Хокон VII, хотя его не арестовывали, не интернировали, а выделили ему государственную пенсию и отправили на покой. В Норвегии «нефтяной бум»! Вся судопромышленность строит морские буровые установки, познакомившись с бакинскими «Нефтяными Камнями». Нефть нашли на стыке Баренцева и Норвежского морей. Первые танкеры уже пошли в Европу, СССР и Азию. Компартия выиграла первые послевоенные выборы, на втором месте – социалистическая партия. Они создали Норвежскую Советскую Социалистическую Республику. Она не входит в СССР, но находится под его протекторатом. В ответ Норвегия предоставляет военно-морские и авиационные базы для СССР.

Политические события первых двух послевоенных лет достаточно отчетливо показали Европе, что русские пришли всерьез и надолго. Сталин не торопился, не грабил Европу, а включал ее возможности в собственную страну. Интегрировав промышленность Германии и Японии, заняв население восстановительными работами и дав заказы промышленности, получая до 60 процентов прибыли в виде репараций, и тут же вкладывая эти средства, как в тяжелую промышленность, так и в науку, перетянув в СССР весь цвет европейской и японской науки, за два года восстановив разрушенные производства в Европейской части СССР, Советский Союз вышел на первое место по объему производства в Европе и на первое место по темпам роста в мире. Первым среди европейских стран СССР отменил карточную систему распределения продовольствия. Даже в Англии она продолжала существовать еще два года. Проблемы возникли только с Исландией. В 40-м датскую провинцию оккупировала Великобритания. В 41-м «передала право на оккупацию» США. В 1944-м Исландия объявила о полной независимости от Дании, провозгласила республику. После «инцидента у острова Пратос» Совет Безопасности ООН ввел ограничения на строительство авианосного флота: суммарное количество авианосцев и линкоров Англии и США не должно превышать количества (по тоннажу) таковых у Советского Союза. СССР имел квоту на строительство шести авианосцев и четырех линкоров, чем не преминул воспользоваться и расположил заказы на них в Молотовске, переименованном в Северодвинск, в Николаеве, в Японии и Германии. Было заложено три линкора проекта 25 с двенадцатью 18-дюймовыми орудиями в гиростабилизированных башнях и водоизмещением 100 000 тонн и семь авианосцев типа «Иосиф Сталин», в которых было предусмотрена замена нефтяных котлов на ядерные реакторы. Остальные страны должны были разрезать на металл более 60 эскортников и два тяжелых авианосца. Или продать их в другие страны, не входящие в Соединенное королевство. В конце 47-го года выяснилось, что много «лишних» авианосцев собирается приобрести Исландия. Видимо, для ловли акул в целях приготовления национального блюда: подвяленного протухшего мяса гигантской акулы, «хакарля». Вторым «покупателем» авианосцев стала тоже датская заморская провинция: Гренландия. Эскимосы проявили такую бешеную любовь к службе на море, что становились третьей страной в мире по количеству имеющихся авианосцев. Сталину пришлось надавить на Фредерика IХ, короля Дании, недавно взошедшего на престол, в связи со смертью отца, старшего брата бывшего норвежского короля Хокона VII. Тот провел через парламент «Вето» на отделение Гренландии и Исландии от королевства и «воцарился» на престол Исландии под именем Фредерика II. Совет Безопасности ООН провел слушания по поводу сомнительных сделок с авианосным флотом. Молотов пригрозил, что в этом случае есть еще пятнадцать верфей, где СССР может разместить заказы на строительство крупнотоннажных кораблей, плюс обнародовал тоннаж и вооружение новых линкоров, первый из которых уже спущен на воду в Йокогаме. Башни и орудия у него почти аналогичны «Керчи» и «Балтийску», но имеют гиростабилизацию в двух плоскостях. В момент «авианосного» кризиса Северный флот блокировал подводными лодками и надводными кораблями Исландию. Англия вела себя благоразумно. Резких выпадов она не предпринимала, Америка, наоборот, кричала об угрозе «свободному миру», ненужности ООН, «красной угрозе», хотя первая, как обычно, нарушила все договоренности. Британцы же, проведя с Северным флотом учения в Норвежском и Северном морях, отчетливо поняли, что то, что не удалось Гитлеру и Герингу, будет однозначно реализовано СССР. А десантных средств у СССР хватает, и на суше для его армии противника не существует. В итоге Англия поставила на разделку 14 эскортников, выговорив для себя замену одного тяжелого авианосца на авианосец типа Мальта. Штаты согласились на разделку шести конвойных авианосцев, но «пускать под нож» тяжелый отказались. Пришлось закладывать еще один авианосец в Японии.

Впрочем, полыхнуло именно в Азии, с подачи вишистской Франции. Она попыталась «вернуть» Французский Индокитай. В 48-м году началась война во Вьетмине. Там и сошлись впервые американские Р-80 и F-84 с нашими «мигами» и «сушками». Американцы получили двигатели от англичан по обратному ленд-лизу. Двигатели были центробежными, с малой тягой, очень капризные, и с высокой аварийностью. Немецкие осевые двигатели ни к англичанам, ни к американцам не попали. Англичане уже в 46-м году создали очень приличный и надежный «Нине» с тягой 2,2 тонны, и продали лицензию на него в Pratt & Whitney, которая организовала его выпуск под названием J42. Наши конструкторы, получив немецкие осевые двигатели, которые имели значительно меньший лоб, такие двигатели не строили. Первые же серийные машины имели тягу 3,5 тонны. Плюс, немцы еще во время войны много и успешно работали со сверхзвуком, поэтому уже в 46-м году предсерийные машины в СССР преодолели звуковой барьер. Первоначально в армию Вьетминя были отправлены поршневые самолеты времен войны, они быстро «вынесли» французскую авиацию, представленную довоенной техникой. К французам тут же подкатились американцы, и началась эскалация конфликта. Через порт Кампонг для вишистских войск хлынули боеприпасы, вооружения, были поставлены танки, самолеты. В основном тоже времен войны, но более современные, чем французские. Война вспыхнула с новой силой. В Хайфон пришло уже наше современное вооружение, из Вьетминя приехали на учебу к нам вьетминцы, туда выехали наши советники. Кто-то из армейцев посоветовал подкинуть туда для испытаний совершенно новую технику: системы залпового огня, вертолеты, только что появившиеся в войсках, новейшую авиацию. Поехали и наши добровольцы. Людей, прошедших Великую Отечественную, было много, как и не успевшей повоевать молодежи 26–27 годов рождения. Учили их хорошо, для реальных боевых действий с реально сильным противником. Во Вьетмине они развернулись вовсю! Но начались осложнения в ООН. Дело в том, что Китай в этот момент резко отвернул от нас. Вооружения, захваченные у Квантунской армии, оказались не уничтоженными, а в руках армии Мао Дзэдуна, которая активно начала теснить войска Чан Кайши. А представителем Китая в ООН сидел именно представитель Чан Кайши. В общем, американцы, французы и китайцы объединились, Великобритания воздержалась, и СБ ООН принял решение помочь Франции навести конституционный порядок во взбунтовавшейся колонии. Сталин по каким-то причинам запретил применять право «Вето». Через Мао на север Вьетминя хлынули подкрепления и вооружения, часть из которых оседала в руках Мао. Мао бросился в наступление на Маньчжурию и юг Китая. Чан Кайши, через посла СССР, договорился со Сталиным и тоже получил от него вооружения. В результате Китай разделился на две неравные части: Восточный и Западный. Сталин Мао объяснил, что вооружения предназначались не ему, а Хо Ши Мину, и права их использовать ему не давали. Но СССР признал оба Китая и установил с Мао дипломатические отношения.

«Беркеты» безнадежно проигрывали МиГам по всем параметрам. Выяснилась одна интересная деталь: в случае резких маневров у них автоматически отстреливались законцовки крыльев, причем в начале войны, не одновременно! Четыре «браунинга», установленные на них, не справлялись ни с Ил-10, ни с Ил-1, основных поставленных штурмовиков, которые не реагировали на их атаки, а просто подзывали истребителей. Война продолжалась девять месяцев. Цель войны не была достигнута ни той, ни другой стороной. Единый Вьетминь распался на три государства: Северный Вьетнам, Камбоджу и Южный Вьетнам. Все страны получили независимость от Франции, но у США появились базы в Южном Вьетнаме, и они сохранили базу в Кампонге. СССР сохранил за собой базу в Камрани, сданную нам в аренду на сто лет. Компартия Индокитая на съезде решила продолжать поддерживать борьбу южновьетнамских и камбоджийских партизан за объединение страны.

Вскоре и флоту пришлось подключиться к обучению вьетминьцев: решение о создании ВМС Северного Вьетнама было поддержано Сталиным. Из Вьетнама в качестве оплаты поступал марганец, хром, каучук, кофе, из горных провинций Лао – ценные породы древесины, рис, чай и другие сельскохозяйственные товары. Во Владивостоке организовали обучение военных моряков Вьетнама.

Жуков продолжал курировать постройку атомных реакторов для лодок и надводных кораблей, проектирование подводных лодок, как дизель-электрических, так и атомных. Много времени отнимало строительство баз и укрытий в Норвегии. В качестве образцов были взяты убежища Лориана, Киля и других немецких портов, но дополнительно приходилось учитывать, что атомный проект в Америке близится к завершению. Договориться о прекращении Манхеттенского проекта не удавалось. В конце 48-го года он неожиданно был вызван в Москву. Его включили в состав комиссии, цели и задачи не объяснили, всех посадили в самолет и повезли в Капустин Яр. Там показали трехступенчатую ракету Р-7 конструкции Королева и Брауна. Судя по тому, какие объяснения давали оба конструктора, за основу была взята двухступенчатая ракета А-9/А-10 конструкции фон Брауна, третью ступень и боеголовку они делали совместно, но, как сказал Браун, множество изменений в конструкции было внесено и в первую, и во вторую ступени. Особенно это касалось системы наведения. А-9/А-10 не имела таковой. Пуск ракеты не впечатлил Жукова, еще на полигоне он понял, зачем его вызвали сюда. Разговор сразу пошел об установке такой ракеты на лодку.

– Сколько времени занимает подготовка к пуску?

– Трое суток для двухступенчатой ракеты, и семь суток для трехступенчатой.

– Противник за это время обнаружит и уничтожит подводную лодку. Проще использовать и хранить на лодке монотопливные ракеты на основе бутилкаучука, или, в крайнем случае, на основе высококипящих компонентов. Кислородо-водородные ракеты не могут быть установлены на лодку.

Устинов, курировавший этот проект, аж поперхнулся! Это было то, что он уже слышал от Макеева и Янгеля. Но откуда об этом знал Жуков? Он осторожно начал выяснять у Жукова, знаком ли тот с Макеевым и Янгелем.

– Нет, я этих людей не знаю. И ничего о них не слышал.

Через три месяца стало известно о запуске первого искусственного спутника Земли. У СССР появились войска стратегического назначения. Жукова опять вызвали в Москву. На этот раз к Сталину.

– Мне доложили, что вы отказались рассматривать вопрос о размещении наших ракет на кораблях и подводных лодках военно-морского флота.

– Так точно, товарищ Сталин. В том виде, как они есть, они не могут быть установлены на кораблях и лодках. Необходимо разрабатывать специальные ракеты для ВМФ. Товарищ Устинов спрашивал у меня, знаю ли я каких-то товарищей. Они, видимо, говорят то же самое.

– Говорят. И даже письма мне пишут. Вот, читайте. На вас они не выходили?

– Никак нет.

– Вот и замкните на себя этих людей. И помните, что сроки у нас жесткие. Это реально, сделать ракетоносную лодку?

– Я думаю, что вполне реально, товарищ Сталин. Как и размещение твердотопливных ракет на надводных кораблях. Это новое направление в конструировании и тактике кораблей ВМФ. И весьма перспективное.

– Что с проектом 627?

– Физический пуск реакторов состоялся. Спуск на воду планируем через месяц.

– Представьте список людей, отличившихся при постройке.

– Есть, товарищ Сталин.

На лодке 627-го проекта шла самая сложная работа: настройка реактора, проверка различных режимов его работы, пока в сухом доке. Естественно, вся система получала воду для охлаждения, ее фон постоянно замерялся. Жуков много времени потратил на то, чтобы исключить те проколы, которые возникали на первых атомных лодках в ином времени, но все было просто не предусмотреть! Что-то, естественно, осталось за кадрами его снов. Тем более что «командир» сразу предупредил, что он не «мех», и знает только «официальные причины аварий» лодок первого поколения. Поэтому приходилось двигаться ощупью, обретать новый опыт путем проб и ошибок. Проект сильно отличался от привычного: лодка была «короткая» и имела веретенообразный корпус. Полное подводное водоизмещение 6500 тонн, глубина погружения 300 метров, предельная – 400. Но делать ее одновинтовой не решились: у лодки было два многолопастных винта в кольцевых насадках. Очень удачный планетарный редуктор фирмы «Сименс» в монокорпусе с паровой турбиной той же фирмы, был установлен на звукоизолирующую подушку. Корпус полностью обрезинен, имел специальные полости под покрытием, гасящие звук, разработки тоже немецких инженеров. Реакторы строились в Горьком на ГМЗ, имели четыре парогенератора каждый. Большой диаметр прочного корпуса позволил удачно разместить два реактора с поперечным расположением. В парогенераторах была реализована схема «труба в трубе», а также насосы первого контура были навешены на парогенераторы. Станки для производства бесшовных труб были разработаны в Германии. Практически все трубопроводы первого контура (малого и большого диаметра) разместили в необитаемых помещениях и закрыли биологической защитой. Два «наземных» реактора уже два года работали в Обнинске и в Ленинграде. Из Японии были поставлены высокоточные фрезерные станки большого диаметра, что позволило создать хорошие малошумящие винты в кольцевых насадках. Большое внимание было уделено выбору резервных средств движения. Остановились на двух ГЭД в 275 kWt постоянного тока с закрывающимися пропульсивными насадками. Эти два двигателя могли дать ход в 5 узлов. Кроме того, имелось две аккумуляторных батареи, два аварийных дизель-генератора 250 kWt. Первая лодка планировалась с двумя главными валами, в серию должен был пойти проект с соосными валами. Но его редуктор не успевали сделать на Кировском заводе, поэтому решили на первой лодке пойти по проторенному пути. Изначально Жуков планировал сделать именно противолодочную лодку, учитывая опыт войны, где главным противником были лодки. 12 торпедных аппаратов двух калибров с автоматом заряжания и 36 торпед к ним. Вместо торпед, лодка могла взять до 64 мин, выставляемых через торпедный аппарат совместной советско-германской разработки. Два торпедных аппарата могли стрелять ядерными торпедами и выставлять такие же мины, которые еще не были изготовлены, но находились в стадии проекта.

Главное, как считал Жуков, удалось отбиться от «универсалов», считавших, что лодки надо строить с учетом Балтики и Черного моря, универсальные. Жуков сразу заявил, что только два флота будут получать такие лодки: СФ и ТОФ. На первой же лодке появился эхоледомер, было установлено многочисленное гидрологическое оборудование, в седьмом отсеке оборудована гидрологическая и акустическая лаборатория. Жуков серьезно готовился осваивать просторы Арктики. Рубка лодки имела ледовый «зуб», могла всплывать, проламывая лед до полутора метров. Для маневрирования имела три подруливающих устройства: одно в носу и два выдвижных поворотных в корме. Вначале Жуков надеялся, что за счет подруливающего устройства удастся решить проблему с резервным движением, но немецкие погружные двигатели, стоявшие в кормовых подруливающих устройствах, оказались очень шумными из-за углового редуктора винта. Поэтому пришлось ставить ГЭДы в 6-м отсеке.

Весной 49-го года лодка была спущена на воду в Ленинграде, и в плавдоке ушла в Молотовск. На трех шлюзах пришлось убирать арочные вывески и провода. Но к началу июня лодку спустили на воду уже на СевМаше. Владимир Николаевич лично присутствовал на первом выходе лодки в Белое море. Лодка показала «всего» 11,5 узла надводного хода. Присутствовавший на борту Кузнецов недовольно поморщился:

– Такие деньги выброшены не пойми, господи, на что! – Галлер и Жуков широко заулыбались.

Вышли из Горла 11-узловым ходом и впервые погрузились. Шли точно по программе испытаний. Наконец, через 4 часа погрузились на глубину сто метров и дали полный ход. Лаг показал 35,6 узла. Кузнецов повеселел.

– И как долго сможем давать такой ход?

– Постоянно.

Одной из причин снятия Кузнецова в 46-м году было то обстоятельство, что он запустил проект эсминцев «7у» в большую серию, у которого оказался слабый корпус. С этого момента он был исключен из состава комиссии по формированию флота, поэтому ничего о проекте не знал. Секретность разработки была такой, что к моменту испытаний главнокомандующий ВМФ Кузнецов не знал, что находится на борту атомной подводной лодки. За этим тщательно следили люди Берии. Совершив переход к входу в Кольский залив, всплыли, вошли в Сайда-губу. Оттуда главком, Галлер и Жуков перешли в Североморск, а лодка ушла на ходовые. Теперь, когда Кузнецов увидел все собственными глазами, вопросы посыпались, как из рога изобилия. Жуков рассказал, что последующие лодки будут строиться по измененному проекту. Планируется построить 18 лодок, по девять на каждый из флотов. Но все зависит от того, как покажет себя головная лодка.

Через месяц Герой Советского Союза капитан 2-го ранга Лукин доложил об успешном проведении ходовых испытаний, выполненных работах по устранению выявленных недостатков и прибытии на место постоянного базирования. В целом испытания лодки прошли успешно, но тут же выяснилось, что в навигационном отношении лодка не может обеспечить безопасность плавания. Невязки порой достигали нескольких миль. Дважды отмечались невязки в 15 миль. Было ясно, что «классическая навигация» для таких подводных скоростей не годится. А навигационный комплекс, заказанный в ГосНИНГИ, завис на стадии разработки. Оттуда удалось получить только автопрокладчик «Путь-1», который с трудом поместился в штурманской рубке. Гидравлические лаги давали огромные ошибки, которые зависели и от скорости, и от глубины погружения. Индукционные лаги в СССР не выпускались. Гирокомпасы «Курс-1м» и «ГМ-1», разработанные еще до войны на базе «Сперри» и «Аншутца», морально устарели и не могли работать в высоких широтах. Район Баренцева моря не имел радионавигационных систем. Вот с таким пакетом проблем Владимир Николаевич отправился в Москву на поклон к Сталину. А «Северянка» вышла в первый поход под Центрально-Карский массив, с задачей освоить этот район и составить карту солености, глубин и особенностей прохождения звуковых и ультразвуковых волн в этом районе, положив начало таким исследованиям в Арктике.

Поездка оказалась не совсем удачной. Сталин принял его не один, а с Михаилом Первухиным и Никитой Хрущевым. Один был председателем «комитета 2» (ракетного), второй секретарем ЦК и первым секретарем Московского обкома. В докладной, которую он отослал, мотивируя необходимость встречи, упоминалась плохая работа оборонных предприятий Москвы, поднимался вопрос о необходимости создания спутниковой навигационной, сверхдлинноволновой радионавигационной системы и акустических систем для определения места лодок. Поэтому Сталин вызвал на совещание этих людей. Совещание превратилось в стычку между ним и Хрущевым, который говорил, что по докладам с мест флот и в первую очередь Жуков ставят нереальные задачи. Сталин, не любивший слово «нереальный», в конце концов, осадил Хрущева, спор кончился в пользу Жукова, но врага себе он нажил. Хрущев, всю войну работавший в должностях членов Военного Совета многих фронтов, натравил на Северный флот Политуправление СА. И с 49-го года по половину 50-го года ГПУ трясло своими проверками Североморск, Тромсё и Тронхейм. Ничего путного не накопали, но крови попортили море! В 49-м году вместо умершего Рогова на должность начальника ГПУ флота назначили молодого бровастого генерал-майора Брежнева, который вместо того, чтобы защищать своих, лизал причинные места деятелям ГПУ СА, а тем более членам Политбюро. В результате уже в начале 50-го получил генерал-лейтенанта береговой службы и орден Боевого Красного Знамени. А флот лишился контр-адмиралов Челпанова, Чекина, Кустова, трех капитанов 1-го ранга: Лепешкина, Попова и Кабанова, уволенных, осужденных и погибших при странных обстоятельствах, как на Балтике, так и на СФ. Брежнев был ставленником Хрущева.

Второй поход лодки был на полную автономность. Здесь тоже всех поджидала большая неприятность. Большие объемы, хорошие морозильные камеры, мощные опреснители, большие запасы пресной воды, хорошие жилые помещения, два спортивных зала, небольшой кинотеатр. Такого не было ни на одном корабле ВМФ. Поэтому на заявление Жукова, что полная автономность может быть не более 90 суток, никто не прореагировал. По запасам питьевой воды и продовольствия определили 150 суток. Поход сделали кругосветным, без всплытия на поверхность. Да еще и раззвонили об этом на весь мир. Лодка вернулась на 108-е сутки. Несколько человек серьезно заболели и были списаны с флота по здоровью. Большинство экипажа с трудом передвигалось. Лишь после этого автономность ограничили девяноста сутками. А врачи, ходившие в этот поход, заговорили о необходимости психологического подбора членов экипажа. А Жуков поднял вопрос о втором сменном экипаже для всех атомных подводных лодок. После автономного плавания основной экипаж отправляется на реабилитацию в Геленджик или Лиепаю, там проходит курс, затем обучается на тренажерах в санаториях – учебных классах, затем меняет второй экипаж после возвращения его из автономного плавания. На этот раз его предложения прошли. Начали формировать второй экипаж «Северянки». Опыт создания первой в мире атомной подводной лодки был признан удачным. Проект пошел в серию на двух заводах: 196-м и в Комсомольске-на-Амуре. А в Киле был заказан гироазимут-компас, имевший возможность работать в широтах выше 80 градусов. Подключили фирму Аншютц к созданию инерциального стола для подводных лодок. Сталин поставил задачу освоить приполярные районы Севера. Опыт подледного плавания «Северянки» ему понравился. Жуков за создание 627-го проекта был представлен к двум Сталинским премиям: за саму лодку и за ее реактор, вместе с другими участниками разработок. Собственно, Сталин возглавил начавшуюся научно-техническую революцию в СССР, стимулировал ее участников, выдвигал новых способных молодых дерзких специалистов, создавал им условия для творчества, но и спрашивал с них строго. Вслед за Госпремией появилась дача в сосновом лесу на юге Москвы, куда на лето уезжали Варвара с сыном. Во время очередной встречи со Сталиным тот вздохнул:

– Вот, товарищ Жуков, удачно вы пристроились! Вас бы в Москву забрать, так ведь на своем месте вы гораздо нужнее! – Но еще одну звездочку на погоны пришлось добавлять после этого разговора. Выше звание на флоте имел только Кузнецов. Все его заместители и командующие флотами имели на одно звание ниже, чем Жуков. Не всех, конечно, устраивало такое положение, но, памятуя о судьбе вице-адмирала Алафузова и видя, какое отношение к строительству флота имеет Сталин, все помалкивали.

С Кузнецовым у Жукова были хорошие отношения. Из «нефлотских» Владимир Николаевич довольно близко сошелся с главным маршалом авиации Головановым, командующим дальней авиацией и одновременно командующим ВДВ. Поводом для этого послужило создание службы АСС (аварийно-спасательной службы) на Северном флоте, а в то время у авиаторов СФ не было опыта и соответствующей техники для оказания помощи терпящим бедствие судам и кораблям в северных широтах. А ВДВ проводили испытания тяжелых парашютных систем, и для них начали строить тяжелые транспортные самолеты Ан-8. Их дооснастили для полетов над морем, установив приемоиндикаторы для системы «Марс», ввели дополнительные частоты в радиокомпасы, и начали испытывать сбрасываемую на парашютах спасательную шлюпку. Кроме того, используя опыт японских самолетостроителей, создали большую летающую лодку Бе-8 на основе самолета Н11 фирмы Каваниши. Наряду с меньшей лодкой Бе-6, Бе-8 надолго прописались на флоте.

ИНС (инерциальную навигационную систему) создавали долго. Начали с акселерометров, предложили относительный ртутный лаг. Он получился довольно компактным и безотказным, а вот с гироскопами возникли очень большие проблемы: либо дико дорогие, с алмазами в качестве подшипников, либо не получалось ничего. Наконец в Ленинграде предложили работоспособную схему, в которой ротор подвешивался в магнитном поле и не имел точек трения. Просто предложить, но путь к этому прибору занял три долгих года. Плюс аналоговые вычислители с прецизионными шестеренками, кучей сельсинов и крайне чувствительные к питанию. Плюс, и еще раз плюс, и много еще плюсов, а в результате сплошной минус. Однако подключение САО «Аншютц» сильно упростило эти задачи, так как на его оборудовании создавать прецизионные пары оказалось дешевле и проще, чем на единственном станке «Завода Штурманских Приборов» в Ленинграде. Впоследствии эти разработки летали в космос, входили в комплексы стратегических ракет. Но начиналось это на флоте. В это же время начались «войны стандартов». Каждое ведомство выдумывало для себя стандарт и совершенно не обращало внимания на то, что такой стандарт уже существует. Если не оговорено заранее, то можно было очень серьезно пострадать от этой ситуации. А, соответственно, на проектную документацию уходило много времени и сил. Начав с этим бороться, Жуков углубился в такие дебри, что самому тошно стало. Но созданный по его инициативе комитет по стандартам начал действовать. Дело обещало стронуться с мертвой точки. Последние месяцы много внимания приходилось уделять строящемуся авианосцу в Северодвинске. Его готовились спускать на воду. Жукова немного раздражал «гигантизм», но время было такое: все строилось с размахом и на века. В Москве «высотки», в Северодвинске линкор и авианосец. На спуск обещал приехать Сталин, авианосец носил его имя и был головным в серии. Все вокруг были в предвкушении этого визита. Срочно приводились в порядок улицы, посносили часть домов-бараков военной постройки. «Потемкинские деревни», видимо, в крови у руководителей. Наконец, все было готово. Сталин приехал поездом прямо на завод. Город он осматривать не стал. На борт корабля не поднимался. Недовольно посмотрел на закрытые брезентом буквы и произнес:

– Нет никакой надобности называть его моим именем, не хочу, чтобы потом переименовывали. Я знаю, что когда меня не будет, не один ушат грязи будет вылит на мою голову. – И, постояв еще немного, продолжил: – Но я уверен, что ветер истории все это развеет…

Вокруг все закудахтали, что этого не может быть. Жуков молчал. Он знал, что это произойдет. Сталин дал указание назвать серию по названиям столиц республик. Головной назвать «Москва». Спуск перенесли на сутки, изготавливали новые буквы и вываривали их крепления. Но на корме уже бывшего «Иосифа Сталина» навсегда остались точки крепежа первого названия, по которым легко читались эти слова. Он в разговорах так и остался «Сталиным».

Молчание Жукова не ускользнуло от внимания Верховного. Уже вечером состоялся разговор с ним на эту тему.

– Почему вы промолчали, товарищ Жуков?

– Потому, товарищ Сталин, что считаю так же, как и вы. Переименуют, как только вас не станет. И меня снимут. Хрущев ждет не дождется этого момента.

– Думаете, он?

– Да.

– Он же – пустышка!

– Зато мастер интриги. Я покритиковал, даже не его, а предприятия в его «обители», так Политуправление СА устроило четыре проверки флота за последние семнадцать месяцев.

– А почему не доложили мне?

– Проверки проходили на Северном флоте без нарушения законности. Политуправление имеет на это право. Но у нас пострадало два человека: контр-адмирал Кустов и капитан 1-го ранга Попов. Формальный повод для этого был. С Кустовым, он был командиром базы в Йоканьге, там нашли «левые» договора на поставку оленины и рыбы в обмен на топливо для судов рыбколхоза и электростанций в оленеводческих колхозах. Формально он не имел права на заключение таких договоров, предусматривающих натуральный обмен, плюс списал топливо, вместо того, чтобы провести это по бухгалтерии. Десять лет строгого режима. Хотя оленину он в котлы добавлял, а не на рынок возил. И судили его в Ульяновске, а не на флоте. С Поповым, вообще, «непонятки», хотя также считаю, что можно было обойтись взысканием и понижением в должности. Он – опытный командир лодки. Разжаловали, лишили орденов, уволили с флота.

– За что?

– Ударил по лицу проверяющего, за что – не сказал. Даже мне. Так что не знаю. Но он у меня в бригаде с 42-го года. Был Героем Советского Союза.

Сталин заходил по кабинету директора СевМаша, в котором он остановился. Нервно курил, затем сказал:

– Найди мне Попова! – впервые обратившись к Жукову на «ты». – Ступай!

Утром Сталин выступил перед рабочими и инженерами, собравшимися у стапеля, разбил бутылку шампанского и пожелал семь футов под килем «Москве». Под звуки гимна СССР начала поступать вода в наливной бассейн. Через два часа гигант едва заметно качнулся. Мощные шпили натянули тросы, авианосец кормой назад двинулся из бассейна. Все пошли за ним. Ворота совсем узкие для него: всего несколько сантиметров разделяют стенки и борта. Еще спустя час «Москва» встала к достроечной стенке. Спущен парадный трап, оркестр играет захождение, на борт атомного красавца поднимаются Сталин, Кузнецов, министр судостроения Малышев, его зам Носенко, Жуков и Галлер. Состоялась короткая экскурсия по практически пустому авианосцу, авиагруппа отсутствовала, на средней палубе были накрыты столы, длинные ряды которых шли через всю длину корабля. Несмотря на весь флотский антураж, выглядело это как посиделки в колхозе по поводу сбора урожая. Выступающих было много, тосты звучали один за другим. Сталин с интересом наблюдал за происходящим, принимая самое непосредственное участие в возникавших разговорах. У судостроителей и у флота был праздник: построен самый крупный корабль, когда-либо строившийся в мире. Жуков же отчетливо понимал, что инфраструктура флота сильно отстает от резко возросшего количества кораблей, что базироваться авианосцу придется постоянно в Норвегии, Франции и Германии. А ему придется еще очень много работать в Североморске и в других поселках Кольского полуострова.

– О чем задумались, товарищ адмирал флота? – послышался голос главкома.

Жуков кратко рассказал о своих мыслях.

– Кто о чем, а вшивый все о бане! – вставил Сталин. – Но мыслите вы в правильном направлении, товарищ Жуков! Необходимо обживать эти места. Народ у вас здесь замечательный!

Сталин указал рукой на чуть подвыпивших судостроителей, которые налегали на еду и напитки, по большей части принесенные с собой. Было довольно шумно, потом и вообще завели песни. Сталин много подливал Жукову. За одним столом они сидели впервые, и Сталин решил подпоить Владимира Николаевича. «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке!» – гласит народная мудрость. Затем, оставив собравшихся за общим столом, руководство перешло в адмиральский салон. Здесь уже хозяйничали люди Власика. Стол был гораздо богаче, где-то в третьем часу ночи Сталин отсадил Жукова на диван и сам сел рядом. Продолжил разговор с ним о Хрущеве.

– Меня интересует ваше мнение о наших руководителях в Москве. Вы у нас бываете редко, а со стороны гораздо виднее. Опыта вам не занимать, а работа в тесном коллективе имеет свои психологические особенности.

Жуков понял, что Сталин хочет узнать и о ком должна пойти речь: ближайшее окружение вождя. Сославшись на то, что довольно слабо знаком со многими, он дал психологическую оценку Берия, Булганину, Ворошилову, Кагановичу, Маленкову, Первухину и Сабурову, особо выделив троих из них: Берия, Хрущева и Кагановича.

– Почему эти?

– Хрущев не простит вам никогда смерти сына, Каганович – смерти брата и отказа от создания в Крыму Еврейской АО, а Берия – единственный человек, который может устранить генерала Власика. Плюс он считает этих двоих «недоумками» и думает, что он всех их «переиграет», но врагов у него слишком много. Хрущеву ничего не стоит затем устранить и самого Берия, найдя общий язык с командованием Советской армии. «Трофейные скандалы» не пошли на пользу МВД и МГБ, тем более что «своих», типа Серова, МГБ надежно «прикрыло».

– Что с Поповым?

– Он выехал на родину, в Сибирь. За ним вылетели, доставят в Москву.

– Тоже прилетайте, товарищ Жуков. – Он повернулся и рукой поманил Власика, что-то сказал ему. Затем сказал уже Жукову: – А пить флотские умеют! – и показал на присутствующих, где, кроме группы адмиралов, все были изрядно навеселе.

Через несколько минут Сталин вышел из кают-компании в сопровождении Власика и еще трех человек. Через полчаса его поезд тронулся в сторону Москвы.

Попова нашли в тайге под Свирском на Ангаре. Он устроился в старательную артель. Старенький биплан МБР-4 прилетел за ним и плюхнулся на воду в 12 километрах от места базирования артели. Попов вначале заупрямился:

– Я – матрос запаса! Мне все это на фиг не надо!

Лейтенант Колчин, адъютант командующего, которого Попов хорошо знал, передал ему письмо Жукова.

– Командир просит приехать, Иван Петрович.

Иван почесал довольно длинную бороду, которую он отпустил, чтобы перестать быть похожим на Героя Советского Союза капитана 1-го ранга Попова, командира К-56.

– Ну, если так…

Письмо он открыл только в воздухе. Старенькая «итальянка» еще один раз села на воду: летчики что-то подкрутили в двигателе, он перестал чихать, и сели они уже в Иркутске. Там «сидел» Си-47 командующего, на нем и вылетели в Москву. Одет Попов был по-походному: черный ватник, косоворотка, черные вельветовые брюки, заправленные в кирзовые армейские сапоги. Застеснялся он уже в Москве, когда выяснилось, куда они едут.

Попов доложил Сталину, что у него в Тромсё была девушка, Аннет. Неженатый Попов собирался жениться на ней, она была беременна от него. Проверяющий полковник Саватеев предложил ему сделку: он подписывает «закладную» на Жукова, где тот обвиняется в шпионаже в пользу Великобритании, и они «закрывают» дело на него, и его только отправляют на Тихий океан. В ответ «проверяющий» получил по морде.

– Почему мне не доложили, Иван Петрович! Я же вас спрашивал: «За что?»

– Если бы вы за меня вступились, товарищ адмирал, все бы это повесили на вас. Они же про все знали: и про то, что вы не допустили меня в 42-м к самостоятельному управлению, и про то, как вы говорили мне, что командир, не умеющий пользоваться планшетом, локатором и гидролокатором, вам не нужен. И про то, как я неделю сдавал задачи и зачеты вам. Они кричали: «Он же унизил тебя! Он сам учился на курс младше!» Они «рыли» под вас. Я им был нужен, как зацепка. В общем, не выдержал я, командир, ударил. А рука у меня тяжелая. А когда дошло, что натворил, решил взять все на себя. Я ведь не обиделся тогда, в 42-м. Просто понял, что мне еще, как командиру, расти и расти, чтобы догнать вас, товарищ адмирал. Извините, товарищ Сталин, надо было это сказать командиру сейчас. Лучше поздно, чем никогда.

Сталин выслушал Попова, походил по кабинету.

– А девушка ваша где?

– Не знаю, товарищ Сталин. И что с ребенком стало, не знаю.

– Отправьте капитана 1-го ранга Попова в Тромсё, товарищ Жуков! Пусть разберется с семейными делами.

– Есть, товарищ Сталин.

Михаила Афанасьевича Кустова на флот вернуть не удалось. Его отправили на Камчатку строить новую базу «Рыбачью» в бухте Крашенинникова. Встретиться с ним Жукову не удалось. Но после этих событий у него резко прибавилось «общественной работы». Сталин высказал ряд претензий к Жукову, который с головой ушел в создание нового флота, в том плане, что он упустил работу с «нефлотскими» товарищами, с трудящимися Мурманской области, с обкомом партии.

– Мне требуются активные коммунисты, способные выполнять как обычную, так и партийную работу. Тебе необходимо подтянуть это направление. Я понимаю, что времени, кажется, нет ни на что более, тем не менее необходимо выделить его и на эту сторону нашей жизни.

– Я привык, что у меня толковые заместители по политической части, товарищ Сталин, и редко вмешиваюсь в эту работу.

– Нет надобности исполнять их работу, но требуется научиться их контролировать, направлять их деятельность в нужное русло, а для этого необходимо быть в курсе того, что происходит и в области, и в обкоме, в стране и в партии в целом. Понял!

– Так точно!

– Действуй!

На очередной партконференции Мурманского обкома его избрали членом бюро обкома партии, через некоторое время избрали депутатом Верховного Совета СССР Третьего созыва.

До этого Владимир мало сталкивался с этими вопросами. Он контактировал со Старостиным по телефону, от флота в обкоме «сидел» Николаев, профессиональный «комиссар». Честно говоря, Жуков мало подходил для такой работы: впрягаться еще и в дебри береговой жизни, когда хватало выше крыши собственных обязанностей, было и утомительно, и не интересно, но, получив приказ, отвечают «есть!» и исполняют его. Третьего не дано. По перестановкам, происходившим в партаппарате, было заметно, что Сталин начал отдавать предпочтение промышленникам и военным, проявившим себя в Великую Отечественную и в послевоенные годы. В ноябре 1950 года во время испытаний РДС-6с произошла авария с большим выбросом радиоактивного тритерида лития. Пострадала приемная комиссия во главе с Берия, Кагановичем и Хрущевым. Многие получили серьезные дозы облучения. В результате в начале 51-го года, образовалось три вакансии в Политбюро ЦК КПСС. Расследование показало, что под крышкой находилось неизвестное взрывное устройство. Был обвинен конструктор РДС-6с Сахаров, который был среди пострадавших, но у него было алиби. Других виновных не нашли. В комиссии оказались председатель «комитета 1» Малышев, секретари ЦК Брежнев и Суслов. Все трое умерли через четыре года от лучевой болезни. Испытания РДС-6с успешно провели через полгода. Жуков не ожидал такого развития событий, считал, что последует обычная для конца тридцатых годов процедура арестов и судов, но Сталин не стал устраивать «комедии». Все были награждены, посмертно, установлены бюсты на родине Героев. Страна торжественно похоронила погибших «кузнецов ядерного щита». О «диверсии» никто не вспоминал, речь везде шла только о крупной аварии.

Добавил хлопот и новый командующий ВВС флота Е. Н. Преображенский, который подбросил Кузнецову идею создания турбореактивной сверхзвуковой летающей лодки Т-203. Заданием предусматривалось, что машина должна развивать максимальную скорость 2500 км/ч, обладать дальностью полета 15 000 км, практическим потолком 18 000—23 000 м, взлетать и садиться на волну высотой 2,5 м, при скорости ветра до 20 м/с, на лед и снег. Двигатели: пять ТРДФ НК-10Б (5 ´ 26 000 кгс) либо, временно, НК-6 (5 ´ 22 500 кгс). Флот должен был обеспечить ее дозаправку, обслуживание, аэродромами подскока в ледовом панцире Арктики. Жуков оказался опять «крайним»: его сделали ответственным и за этот проект! Лодку проектировал СибНИИА в Новосибирске, под руководством Бартини. Строили ее в Таганроге. С целью уменьшения коррозии использовали титановые сплавы. Для А-56, как впоследствии называлась лодка, впервые в мире применили роторы турбин из титана. Как всякая летающая лодка, она «боялась» брызг, и реактивные двигатели приходилось защищать от брызг и коррозии. Ее боевая нагрузка была не очень большой, всего три тонны, но она могла нести либо крылатую термоядерную ракету, либо бомбу, вес которых обещали сделать именно таким. Работа началась, и различного рода согласования достали Жукова так, что он уже хотел обратиться к Сталину, что его заставляют выполнять ненужную работу. Дело у Бартини было поставлено так, что на малейшие изменения приходилось ставить свою подпись, как ответственному от флота. Впрочем, как только Бартини перебрался в Таганрог и приступил к постройке, так стало поспокойнее.

Весной 51-го года три лодки проектов «627» и «627а», наконец, получили высокоширотное навигационное оборудование. А на Новой Земле, Земле Франца-Иосифа и на Новосибирских островах заработала система «Марс», кроме того, были сданы три станции системы «Маршрут» в городах Новосибирск (ведущая), Краснодар и Комсомольск-на-Амуре. Под командованием Жукова отряд атомных подводных лодок пошел к Северному полюсу. Одна из лодок: «Ленинский Комсомол», проекта 627а, должна была попробовать всплыть на полюсе при помощи специальных «ледовых» торпед.

Вышли из Гремихи, где за это время была развернута за островом Витте большая база ПЛ, оторвавшись от косых причалов, прошли между островами Витте и Медвежьим, обмениваясь позывными по ратьеру. Наконец, крайний пост: 554 стационарная 130-мм артиллерийская батарея на Святоносском мысу. Щелкает ратьер, позывные приняты, «Счастливого плавания!». Взревел ревун, давая команду «К погружению». Воды сомкнулись над перископом. Жуков привычно сложил рукоятки и включил привод на спуск. Чуть слышно запел сервомотор, опуская перископ в шахту. Он мог этого не делать, рядом был капитан 2-го ранга Осипенко, командир «Ленинского Комсомола», но человек он на флоте новый, это его второй поход, и Жуков пошел с ним, желая присмотреться к новому командиру. Их лодка идет второй, впереди Лукин на «Северянке», сзади «Нерпа», там командиром Каутский, вместе с ним пошел Стариков. Отряд следует курсом 0⁰ в пролив между островом Белый и Землей Александра, со скоростью 15 узлов. Через 50 часов определились на траверзе м. Западный Земли Александра: 80⁰37’8” N и 39⁰59’16,6”. Невязка составила 18 кабельтовых. До полюса оставалось 562,5 мили или 37,5 часа хода прежней скоростью. Перешли на гироазимут-компас, сменили карты на «полярные». Вошли под лед, через 100 миль кончился шельф, вышли в океан. Увеличили глубину погружения до 150 метров. Прошли еще 175 миль, магнитный компас «кажет» «Север» по пеленгу 323⁰! Долготы начинают собираться в кучку. Только бы не подвела техника! Прошли хребет Нансена, глубины вновь около четырех километров. Дно ровное, эхолот вычерчивает прямую линию с небольшими изменениями. Уже совсем рядом.

– До полюса ровно четыре часа хода! – докладывает старший лейтенант Алексеев, «бычок-раз».

Подвсплыли на глубину 20 метров и связались со штабом ВМФ в Москве и с флотом по СДВ. В район полюса с ЗФИ вылетел противолодочный Бе-8 с корреспондентами «Правды» и «Красной Звезды» на борту. Он будет патрулировать в районе полюса, ожидая всплытия лодки. Еще раз уточнили место по РНС «Маршрут». Погрузились на 50 метров. Через 3.40 дали команду уменьшить ход и всем искать полынью. Алексеев что-то пересчитал и доложил:

– Мы немного не дошли, товарищ адмирал. Полюс в двух милях по курсовому 30⁰.

– Нормально, лейтенант. «Северянка» как раз там!

В этот момент с «Северянки» доложили, что находятся на Северном полюсе!

– Сплошной лед, товарищ адмирал. Много «сталактитов». Больше поднимать перископ не буду!

– Ныряй и отходи в сторону! Носовые аппараты 1, 2, 3, 4 к выстрелу приготовить! Штурман! Точку! БЧ-3 – расчет залпа, цель – полюс!

– Аппараты готовы, торпеды подледные!

– Товсь! Пли!

Дважды ударило по ушам воздухом.

– 1–2 вышли! 3–4 вышли!

Четыре взрыва раздались через 37 секунд. И начались поиски полыньи. Они длились полтора часа.

– Стоп! Малый назад! Подруливающее! Штурман! Точку! Ворочай вправо. Одерживай! Стоп! Всплывай! – Все непроизвольно наклонили головы, предчувствуя удар. Раздался легкий хруст, затем треск, лодка несколько раз качнулась. Индикатор показал «Позиционное положение»!

– Ура! – раздался крик в ЦП.

Командир объявил по «Каштану», что АПЛ «Ленинский Комсомол» всплыла на Северном полюсе! Отдраен рубочный люк, моряки выбрались наружу. Подняты антенны коротковолновой радиостанции и УКВ. Связались с Москвой и Бе-8, который вынырнул из-под облаков и несколько раз облетел лодку. Передали РДО Сталину с тем же содержанием. Затем несколько раз повторили сообщение о событии на различных частотах. Через несколько минут радиостанция «Маяк» прервала передачи для экстренного сообщения Заявления ТАСС. Жуков и Осипенко после заявления передали в эфир для «Маяка» поздравления советскому народу от имени экипажа АПЛ «Ленинский Комсомол» и двух других субмарин Северного флота. Через полтора часа началось торошение льда неподалеку от лодки, и пришлось нырять. Тем не менее полюс достигнут, возможность всплыть из-подо льда существует. Это большой задел на будущее. Заодно успели провести футбольный матч, выиграла команда Жильцова, старшего помощника, игравшая против сборной БЧ-4, службы «Р» и БЧ-5. И, хотя с начала похода прошло совсем немного времени, все постарались хоть немного походить по «твердой земле», чему неистово завидовали экипажи других лодок. Репортаж с «футбольного поля» на Северном полюсе транслировался по звукопроводке на остальные лодки.

На полюсе отряд разделился: «Северянка» пошла к Баффинову проливу и попыталась форсировать его с целью обогнуть Гренландию с запада, «Нерпа» пошла в море Бофорта, стремясь пройти в море Баффина по Северо-западному проходу. А «Ленинский Комсомол» пошел в Рейкьявик. Там Жуков высадился на берег и оттуда вылетел в бухту Грязную, под Североморском. Осипенко, обогнув с юга Гренландию, вошел в море Баффина и ожидал подхода остальных лодок. Через восемь дней стало известно, что «Северянка» потеряла один винт и вынуждена была возвращаться в Северодвинск. Проход Баффиновым заливом был перекрыт айсбергом в районе Нунатами. Попытка обойти айсберг закончилась поломкой винта, вывернутой его насадкой, несколькими сорванными листами обшивки легкого корпуса. Глубины в проливе были предельно маленькими. Очень много айсбергов, больших и маленьких. Крайне тяжелые гидрометеоусловия для плавания, отвратительная погода и очень неточные карты. Северо-западный проход оказался проходимым. Условия для плавания много легче, навигационных опасностей тоже меньше. К тому же там довольно неплохо работал «Лоран-А», который использовали американцы для своих бомбардировщиков. Для Баффинова пролива карт с «Лоран-А» не существовало. По возвращению Леня Каутский, бородатый смешливый еврей, со смешным одесским выговором, большой любитель анекдотов и женщин, представил свой поход как «туристический круиз вокруг Гренландии». Однако бортовые журналы зафиксировали большие сложности для прохода даже в летнее время. Лодка повредила два выдвижных устройства, была вынуждена всплыть, воспользовавшись сильным туманом, и ремонтировать антенну коротковолновой станции и менять антенну приемопередатчика РНС «КПИ-4». Первый блин получился немного комом, но разведка и освоение новых районов плавания всегда связаны с подобными рисками. Тем более что направлять туда гидрографические корабли значило бы раскрыть секрет нашего интереса к этим районам. А то, что предстоит «битва за Атлантику и Тихий океан», адмирал флота Жуков не сомневался. Все сильнее сказывалось наше отставание в средствах связи и навигации. Американцы, используя свои связи в Англии и в других странах, начали создавать глобальную систему обнаружения «Соссус», строят многочисленные станции радионавигационных систем, строят аэродромы на островах бывшей Британской империи. Британия в долгах, как в шелках, и ей ничего не остается делать, как сдавать свои острова в аренду. Это еще хорошо, что из Гренландии и из Исландии американцев удалось выжить. Но Канада на их стороне! А СССР никак не удается создать спутниковую систему: у спутников очень плохо с электропитанием. Серебряно-цинковых аккумуляторов хватает на несколько недель работы, а создание уже запатентованных солнечных батарей затянулось из-за селеновых полупроводников. Никак не получается создать чистые монокристаллы.

Вернувшийся с «крыши мира» Жуков вновь поднял этот вопрос на совещании в Кремле. В этом его поддержал председатель «комитета 3» Сабуров, и оба его заместителя: контр-адмирал Берг и Шокин. Они подтвердили необходимость перехода на новую элементную базу во всей радиотехнической промышленности. Вспыхнувшая вновь война в Индокитае позволила получить образцы полупроводниковой аппаратуры. Физик Тамм дал теоретическую часть n-p-n переходов, за что и получил Государственную премию за 1951 год. Был создан «комитет 4», председателем которого назначили маршала войск связи Пересыпкина, а его заместителями определили генералов Алексеева и Леонова. Пересыпкин был одновременно и министром связи СССР, и начальником Управления связи МО СССР. После этих назначений наметился решительный поворот к переходу на новейшую элементную базу во всей промышленности. Начался процесс снижения размеров и весов управляющей аппаратуры и автоматики. Через год флот получил новейшие гироазимут-компасы «Вега-1м» с электронно-механической подвеской гиросферы, с возможностью принудительного ввода в меридиан за 15 минут, с автономным независимым питанием без использования умформера. В войну по команде «Тишина в отсеках!» приходилось накрывать умформеры «Курс-1м» подушками, и при бомбежке гирокомпас обязательно вылетал из меридиана из-за перебоев в питании. «ГМ-1», сделанный на основе американского «Сперри», у которого было аварийное питание, оставался в меридиане. Комитет по стандартам начал подготовку к переводу бортового питания на атомных ПЛ и авианосцах на трехфазный ток 380V/400Hz. В это время разведка ВМФ доложила о разработке у американцев проекта атомной подводной лодки «Наутилус». Готовность проекта позволяла им заложить головную лодку уже в середине следующего, 52-го, года. Лодка – полуторакорпусная, 6 носовых торпедных аппаратов, экипаж 111 человек. Расчетная глубина погружения осталась неизвестной, но, видимо, она не отличалась от обычных американских лодок проекта «Тенч». Англичане не стали делиться с американцами секретами «типа XXI». Сами же начали выпускать лодки типа «Порпез», почти точную копию «двадцать первой», изменения коснулись только некоторых узлов и вооружения. По некоторым данным, англичане начали создавать атомное оружие и проект атомного реактора. Ядерная гонка началась! СССР был лидером гонки, и перед Жуковым была поставлена задача: сохранить и развить это превосходство.

Узнав об американском и английском проектах, Жуков активизировал строительство и испытания атомного реактора на металлическом теплоносителе. Тем более что из США пришли сведения, что вслед за головной лодкой с водо-водяным реактором будет построена лодка с реактором, в первом контуре которого будет использован жидкий натрий. «Командир» рассказал об этой лодке «Seawolf»: две аварии с первым контуром охлаждения привели к тому, что у нее сменили реактор на обычный водо-водяной. Много рассказал «командир» и о трех авариях на проекте 645 ЖМТ: и о «йодной яме», и о полонии-210, и о необходимости регенерации шлаков, образующихся в расплаве сплава свинца и висмута. Все это Жуков вывалил на академика Александрова и его команду. Заставил их гонять реактор на переменных мощностях в Обнинске, где все эти аварии последовательно и произошли. В результате работы был смещен главный конструктор ППУ Шолкович. Его заменил Игорь Иванович Африкантов. Он дублировал насосы первого контура, создал шлюз, позволяющий безопасно выводить нерастворимые шлаки и окислы. Несмотря на давление со стороны «комитета 1» и его председателя Михаила Первухина, привыкшего за годы войны к лозунгу: «Давай-давай!», Жуков сумел отстоять необходимость полных береговых испытаний ППУ в Горьком и в Обнинске. Лодку К-15, для которой предназначался этот реактор, достроили с обычным водо-водяным реактором, а жидкометаллический реактор был установлен год спустя на гвардейскую лодку К-21, проекта 645ЖМТ, к тому времени героическая К-21, проекта XIV, носила название Б-21 и служила учебной лодкой, готовясь к списанию с флота. Немного суеверный, по-флотски, Жуков понимал, что у лодки будет непростая судьба, как и у его К-21. Проект обещал быть самым боеготовным из всех имеющихся атомных субмарин флота, а следовательно, и самым «эксплуатируемым». Доказать это должна была К-21. Для нее начали модернизировать причал: протягивать туда специальный паропровод от береговой ТЭЦ. Жидкий металл должен иметь постоянную высокую температуру и во время стоянки лодки. Такую же модернизацию прошли два плавдока и один сухой док в Мурманске.

Акустику и ГАС для лодок продолжали разрабатывать в Киле. Немцы достигли значительных успехов в этой работе, а так как ГДР входила в военный европейский союз, созданный Сталиным, то все эти разработки тут же шли на корабли ВМФ всего союза. И ведущей силой этого союза должен был стать флот и морская авиация: протяженность морских границ союза была более длины экватора!

Лодку принял кап-2 Гуляев, старпомом у него был кап-3 Чернавин, командиром БЧ-5 кап-3 Захаров. Это уже послевоенное поколение командиров лодок. Заканчивали Фрунзе в Баку, Ленком в Питере и Дзержинку в Махачкале. Служили на флоте на офицерских должностях с 46—47-х годов. Гуляев уже командовал К-21 (Б-21) и перешел прямо с нее, принеся с собой Гвардейский флаг. Довольно длительно лодка проходила швартовные испытания в Северодвинске. Жуков неоднократно приезжал на нее с различными проверками. Наконец, подписаны все документы о проведении стендовых испытаний. Лодка ложится на курс 246⁰ на выход из Северодвинска, Жуков оставил наверху командира, а сам спустился в ЦП. Здесь все при деле, несется вахта, светло, довольно уютная обстановка. Первое погружение прошло гладко, поэтому Перегудов, главный конструктор, доволен, полез в портфель за коньяком. Жуков его остановил:

– Владимир Николаевич! Ты обещал 40 узлов подводной скорости. Прибереги для мерной линии.

– Дадим! Дадим, Владимир Николаевич! – но успокоился и пристроился в кресле в уголке ЦП.

Александров и Африкантов были в 4-м отсеке и наблюдали за работой операторов ППУ. Все шло спокойно. Но случилось то, что произошло с К-21 в 41-м году! Неожиданно был сброшен ход и дан реверс. Пока Жуков вылетал наверх, под корпусом раздался скрип, резко возрос дифферент, все попадали с мест. Владимир Николаевич удержался на трапе, открыл рубочный люк и выскочил на мостик. Лодка сидела на мели точно в том месте, где сидел на мели сам Жуков 11 лет назад! Оказалось, что во время исполнения поворота на новый курс отказала рулевая машина, руль оказался переложенным на 35 градусов и назад не отводился. Перешли на аварийное управление, вывели руль в диаметраль, поддифферентовались и сползли со злополучной банки. Дошли до рейда, встали на якорь, сразу возле приемного буя фарватера. Строитель с бригадой электриков полезли исправлять неисправность. Заменили два «автомата», один из которых «выгорел». Внесли замечание в лист испытаний. Опробовали на месте, отработали переход на «аварийку» и резервное питание. С некоторой долей пессимизма выбрали якорь и пошли на полигон на ходовые. Гуляев места себе не находил! Хотя действовал правильно и быстро. Тут Жуков и признался, что эту «баночку» хорошо знает! Но этот случай остался за кадром его карьеры.

– Так что, Иван Иванович, успокойся! Сел ты на ту же банку, что и знаменитая «Катюша». Даром, что ли, ее имя носит эта лодка! «Как вы лодку назовете, так она и поплывет!» – успокоил он командира словами знаменитого капитана Врунгеля.

Все находившиеся в ходовой грохнули! Испытания были продолжены. Вышли из Двинской губы, погрузились на полигоне и дали полный ход. Через минуту лодка имела ход 44,5 узла. И тут «запел» легкий корпус! Несмотря на то что реакторы работали на 82 % полной мощности, ход решили не прибавлять. Перегудов и его инженеры установили точки источников звуков, после этого дали добро на уменьшение хода. На 42 узлах «пение» прекратилось. Отметили в журналах. Всплытие показало, что в трех местах на корпусе оборвались резиновые листы. Лодка пошла в док. Уже там было установлено, что легкий корпус имеет трещины. Скорость этой лодки ограничили сорока узлами. Дано указание проверить материал легкого корпуса, прогнать в бассейне в Ленинграде модель и установить причину возникновения звуков. Тут и выползло неприятное слово «кавитация». Плюс установили, что немагнитная сталь легкого корпуса не любит переменные нагрузки и склонна к усталостным напряжениям. Проект лодки начали переделывать с учетом обнаруженных недостатков. А четыре прочных корпуса лодок уже заложены! Началось мощнейшее давление на Жукова со стороны кораблестроителей, Госплана и ЦК. Пришлось идти к Сталину. В результате восьмичасовых переговоров корпуса «отдали» под строительство ракетных лодок: строители обещали врезать два ракетных отсека, сделать лодки девятиотсечными, кормовые отсеки изменить на двухвальный проект 627. Силуэт лодки сильно поменялся: изменена рубка, вместо низкой зализанной и обтекаемой нарисовали прямоугольный высокий «дом» с крылышками, за рубкой образовался огромный горб ракетной палубы. У Макеева ракеты еще не прошли госиспытания, а лодки под них уже начали строить, причем сразу серией! Хорошо, что реакторы ставят ВМ-4! Совещание кончилось обещанием некоторых членов «комитета 1» разобраться с Жуковым на парткомиссии. Но после этого слово взял Сталин:

– Пожалуй, необходимо разобраться в постоянных авариях, которые происходят на ваших, товарищ Первухин, предприятиях! Страна дает вам всё, для ваших людей созданы лучшие условия, чем для всех, а аварии возникают постоянно!

– Товарищ Сталин! Все делается в первый раз… Новые технологии…

– А моряки эксплуатируют ваши «технологии», товарищ Первухин! И постоянно напоминают вам о том, что эту технику эксплуатируют ЛЮДИ! И в первую очередь необходимо думать о них и о том, чтобы флот находился в море, а не на ремонтах! А что получается, товарищи Первухин и Носенко! Лодка вышла в море на трое суток, и будет стоять в доке четыре месяца! Это результат ваших недоработок!

Первухин метнулся в сторону, дескать, аварий реакторов и ППУ на лодке не было.

– Вы забываете об авариях в Обнинске, товарищ Первухин. Если бы адмирал Жуков не настоял в прошлый раз на полнообъемных испытаниях, мы бы уже потеряли К-15. Или вы думаете, что я не помню того, что происходило здесь год назад? Флот и народ заказчики вашей продукции. Подумайте над этим, товарищи. Требования флота следует исполнять, а не выдумывать врагов! Все свободны! Кузнецов и Жуков! Останьтесь!

Дождавшись, когда все выйдут, Сталин продолжил:

– Что конкретно необходимо сделать в первую очередь для флота, товарищи? Вы же понимаете, что безопасность нашего Союза во многом зависит от боеготовности флота. А против нас две сильнейшие морские державы.

– Наметилось отставание в судах обеспечения, товарищ Сталин. В специализированных судах, способных ходить в составе ударной авианосной группы. Недостаточно танкеров, рефрижераторов, буксиров, спасательных судов, плавдоков, плавмастерских. Думаем, что в этом нам должны помочь немецкие, норвежские и японские товарищи. Есть определенные сложности с плавказармами. Недостаточно развита береговая оборона на многих участках. Позарез нужны вертолеты. Если по боевому составу мы сравнялись и даже превосходим англо-американский флот в некоторых решающих позициях, то здесь очень отстаем. И необходимо развивать удаленные базы снабжения в других странах, товарищ Сталин. В Европе с этим хорошо: пять баз мы имеем: Лориан, Брест, Бременхафен, Берген и Тромсё, развиваем Нарвик, то на ТОФ заметно отставание. Средиземное море выпало полностью. В Африке ни одной базы нет. В Индийском океане имеем базы на Мадагаскаре и Реюньоне, но там рядом англо-американская база на Маврикии. И две базы в Хайфоне и Камрани, но Камрань блокирована с берега. А американцы продолжают расширять свое присутствие в Индийском океане, строя авиабазу на Диего-Гарсия. Туда уже переброшены В-36 и ядерные бомбы.

– Товарищ Хо Ши Мин обещает к концу года деблокировать Камрань. А президент Морис Торез обещал предоставить базы в Тунисе, Беджайе и Алжире.

– Хорошо бы так.

– Товарищ Жуков, необходимо разработать тактику действий против американских авианосных групп. Отработать ее, ввести в практику действий и постоянно отслеживать такие группы. «Комитет 2» рекомендует для этого создать подводные лодки с противокорабельными ракетами на борту и связать их с авиацией дальнего действия, а, впоследствии с космической группировкой. Подключитесь к этой программе. Соответствующее указание мы отдадим. Возьмите на свой контроль. И еще! Адмирал Галлер подал рапорт об отставке. Ему 70 лет и тяжело справляться со своими обязанностями. Он предлагает вас на свое место. Мы решили удовлетворить просьбу адмирала Галлера, но через год. Он согласился. Ваша задача: подготовить и ввести в курс дела на место командующего Северным флотом достойного человека. По вашему усмотрению. По готовности произойдет ротация.

– Есть, товарищ Сталин! – «Вот те на! С чего это Лев Михайлович на пенсию засобирался?»

Галлера не было в Генморштабе: болеет. Жуков заехал в ГУМ, оттуда к Галлеру. Дверь открыла Антонина Михайловна.

– Какие люди! Левушка, к тебе!

– Кого там черт принес! – послышался хриплый голос из кабинета и шаркающие шаги. Дверь раскрылась, в очках, халате и с книгой в руке появился Лев Михайлович.

– А, Володенька! Проходи, проходи! С чем пожаловал?

– С тортом, коньяком и всякими вкусностями!

– А я думал, по делам! Так я – на больничном! Рад тебя видеть! Какими судьбами?

Жуков передал пакеты и свертки сестре адмирала и прошел в кабинет через распахнутую дверь. Громадная библиотека поражала воображение. В полусумраке кабинета на стенах висели флотские атрибуты: громадная челюсть белой акулы, корабельный хронометр, надутая рыба-еж, подсвеченная изнутри лампочкой, дубовый штурвал, блестел надраенной медью «трехболтовик». По углам камина стояли странного вида бронзовые якоря. Множество моделей кораблей и лодок, свидетельство о первом пересечении экватора, написанное еще старым шрифтом с «ятями».

– Уютно тут у вас!

– Грешен! Люблю комфорт и уют! Люблю, когда дрова в камине потрескивают. Под них пишется и думается лучше. Вот тут вот, у входа, хочу «полуфунтовки» две поставить, но сестра ругается, что спотыкаться о них будет.

– Меня тут на ваше место сватают, Лев Михайлович. Были сегодня у Сталина.

– Я и сватаю, Владимир Николаевич. Хватит тебе по медвежьим углам сидеть. Масштаб не тот. Давно пора сидеть на этом месте. Собственно, ты этим и занимался все это время, с сорокового года. А я засиделся в этом кресле. Да и здоровьишко подводить начало. Годы, проведенные на открытых мостиках, его не прибавляют. Плюс сейчас есть возможность передать дело толковому человеку, так почему «нет»? И тебе пора перебираться в МорГенШтаб. Сам видишь ситуацию, что адмиралов у нас стало много, хоть отбавляй! Амбиций у них хватает, а знаний и опыта – кот наплакал. А тебя в Военный Совет флота не пускают, хоть ты и второй по званию адмирал. Николай Герасимович, после той отставки, стал очень осторожным и никому не отказывает. Власть постепенно перетекает к Юмашеву. А он везде и всюду своих людей назначает, с ТОФа. Вот увидишь, на твое место будут тофовца сватать.

– Уже сватают. Николай Герасимович рекомендовал к Чабаненко присмотреться. Это тот, которого я в 44-м в блин раскатал на учениях в Японском море. Смотрел я его личное дело. Из него выйдет толковый зам по строительству флота. Буду рекомендовать его на это место. Я бы флот отдал Кучерову сейчас, но на два-три года. Затем заменил бы его на Малафеева.

– А почему не сразу Малафеева?

– Он – боевой офицер, ему надо академию закончить, иначе дров наломает. Он же отменил строевые занятия в дивизии ПЛ: «На лодке строевым ходить негде!» Там и вправду негде. Но в отсутствие войны подобные команды до добра не доведут. Поэтому: сначала Кучеров, он – пожилой, тертый, заботливый и въедливый, а чуть погодя Малафеев, он поднимет боевую выучку, приблизит учения к реальному бою, выжмет из техники все возможное и невозможное. А замом будет Чабаненко. Что мне на ТОФе понравилось, так это их базы. Войны там не было, вот они и развернули строительство. Пока у меня карт-бланш от Сталина.

– Аккуратнее с этим, Володя! «Милость царя капризна!»

– Знаю, но… – Тут вошла Антонина Михайловна и приказала начать передислокацию в столовую.

У Галлера заметна одышка, и он заметно растягивает предложения, дыхания не хватает. Старость не радость, но по-прежнему много читает, в курсе всех научных и технических новинок. После ужина пили коньяк в библиотеке, а Галлер давал характеристики на всех адмиралов в Морском Генеральном Штабе, чиновников в Министерстве судостроительной промышленности и в Министерстве приборостроения, с кем придется работать. Характеристики короткие и емкие, с долей юмора. В ЦК необходимо поддерживать хорошие отношения с Аристовым, зав промышленным отделом, с Сабуровым, Патоличевым и Косыгиным. С остальными не ссориться, избегать Михайлова и Игнатьева. У Галлера персональная ответственность за два проекта: линкоры проекта 25, два из которых достраиваются на плаву, и противокорабельный комплекс П-6 со смешанным наведением.

– Заведи себе помощника толкового! Один все не потянешь, только шишек наполучаешь.

На том и расстались.

Кузнецов выделил квартиру на Ленинградском шоссе в новом доме ВМФ. Варваре квартира очень понравилась. Кабинет Владимира выходил во двор, и только зал тремя окнами и балконом выходил на Ленинградское шоссе. В этом же подъезде, этажом ниже жил и Кузнецов, и практически все работники штаба флота. От дома до штаба всех доставлял штабной автобус. Персональные автомобили были у Кузнецова, Юмашева и Галлера. Варвара окончательно перебралась в Москву с Иваном, а Жуков продолжал жить в Североморске, но часто стал бывать в Москве, постепенно забирая в свои руки отдел строительства и вооружений флота. Осенью 53-го года, проведя учения «Океан-53» Северного флота, он передал командование бессменному начальнику штаба СФ вице-адмиралу Кучерову, а затем прибыл в Москву на постоянное место службы. Вместе с Галлером были на приеме у Сталина и министра обороны Маленкова.

Варвара вплотную занялась квартирой, библиотекой. Купила себе машину, чтобы ездить на дачу, находившуюся на другой стороне Москвы. Многолетнее воздержание от походов по магазинам, казенная мебель, все это смертельно ей надоело, поэтому она стала завсегдатаем мебельных магазинов, завела знакомства в Москниготорге, регулярно посещала «Букинист» в Ленинграде и Москве. Подписалась на большое количество ПСС. Постепенно и Жуков втянулся в эту «игру», регулярно стал пополнять свою часть библиотеки. Иван зачитывался книгами по морской тематике. Он учился в шестом классе и начал поговаривать, что хочет пойти в Нахимовское училище. Быт наладился, несмотря на частые и длительные командировки. Варвара работала в Министерстве судостроительной промышленности и отвечала за строительство судов и кораблей на иностранных верфях. Сложившаяся практика показала, что зачастую именно иностранные верфи более качественно строят суда для СССР. Морской флот рос быстро, по объему тоннажа он догонял Либерию и был на втором месте в мире. Совместное строительство крупнотоннажных танкеров вместе с Японией, и внедрение двух стандартных контейнеров позволило захватить большие объемы фрахта. Танкера вместимостью 250 000 брт взяли на себя большую часть перевозок нефти, как из Норвегии, так и с Ближнего Востока. Линейные перевозки составляли 82 процентов, остальное – трамп. В Сибири продолжилось начатое еще до войны строительство каскада крупных ГЭС на Ангаре и Енисее. В Европейской части СССР активно строились оросительные системы, страна переходила по плану преобразования природы к поливному земледелию.

В середине 54-го года была готова первая ракетная атомная лодка. Жуков выехал на «СевМаш» на испытания. Ракету до этого «бросали» в Неноксе и в Балаклаве. ЦКБ-7 ГКОТ, будущее КБ «Арсенал», из Ленинграда, создало твердотопливную двухступенчатую ракету комплекса Д-6, собрав в два пакета 14 ракет. Баллиститное топливо «Нейлон-Б» – коллоидный раствор нитроклетчатки в нитроглицерине. Топливо производилось промышленностью серийно. Разработчик топлива – НИИ-125 МХП, научный руководитель – Б. П. Жуков. Топливо было разработано на базе артиллерийских метательных порохов. Это топливо использовалось для систем залпового огня, которыми занимались ленинградцы ЦКБ-7 с 36-го года. Их огромный опыт и решил всё. Им в затылок дышали Янгель и Макеев, но они не успели испытать свои ракеты. Дальность испытанной ракеты сочли приемлемой: 2500 км или 1350 морских миль. Срок хранения ракеты – 15 лет. Не совсем удачным был стартовый комплект из шести ТРД, крепящихся к головной части ракеты, но он работал до скоростей в 5 узлов. Стартовая глубина хода в 30 метров тоже была признана достаточной. Однако КБО ракеты на максимальной дальности было довольно значительным: до 2,5 километра. По этому параметру ракета уступала пока несерийным ракетам Янгеля и Макеева. Первую лодку решили вооружить этими ракетами, а ленинградцы обещали выпустить новое топливо «Нейлон-С», увеличить дальность ракеты, расположить на боеголовке несколько газовых двигателей для индивидуального инерциального наведения. Лодка уже прошла ходовые испытания, но вместо ракет в шахтах стояли их массовые модели. К моменту приезда Жукова на лодку погрузили одну боевую и три ракеты с инертными боеголовками. В остальных шахтах продолжали стоять масс-макеты. Шахты могли принимать как ракеты П. А. Тюрина, так и ракеты Макеева и Янгеля. Стартовый комплекс практически был универсальным и отличался наличием двух систем проверки: для жидкостных и для твердотопливных ракет. Но для жидкостных ракет система подводного пуска была много сложнее. И все-таки решили на первой лодке испытать и те, и другие ракеты.

Лодка вышла в Гренландское море. Погода не баловала. С запада дул пронзительный и сильный ветер, волнение 4 балла. Первую ракету запустили из надводного положения по полигону на Новой Земле. Жуков находился на крейсере «Михаил Фрунзе». Лодка вышла в район стрельб, открыла крышку люка и произвела пуск ракеты без стартовых головных двигателей. Из шахты вырвалось пламя, затем показалась ракета, раздался мощный рев, ракета ушла в сторону полигона. Жуков наблюдал это через мощный стационарный бинокль. Затем на ракетной палубе показались люди, которые осмотрели шахту. Люк закрылся, с К-123 доложили, что ракета ушла штатно, разрушений шахты нет. Шахта герметична. Лодка погрузилась и установила связь по звукопроводке. Пришли данные о падении инертной боеголовки. В полигон попали! Передали об этом на лодку. Комдив Самарин с лодки передал о готовности к пуску. Дали «добро» на залповую стрельбу из-под воды двумя инертными ракетами. С промежутком в тридцать секунд из воды выскочили две ракеты, украшенные хвостами пламени, расходящимися от головы ракеты, затем громкий хлопок сработавших маршевых двигателей, а головные двигатели отделились от ракет и упали в океан. Одна должна упасть на полигоне, а вторая пошла на максимальную дальность и должна была упасть на полуострове Таймыр. После этого крейсер отошел от лодки на двадцать миль, на корабле сыграли «Атомную тревогу», включили орошение. Лодка штатно отстрелялась по полигону на Новой Земле боевым зарядом мощностью 1 мегатонна. Взрыв произошел на высоте 1,5 километра над полигоном «Черная Губа». Круг отклонения составил 2,8 километра. После получения РДО о взрыве Жуков отправил шифровку Сталину. В ответной радиограмме Сталин поздравил моряков и ракетчиков с успехом, сообщив, что коллектив разработчиков, судостроителей и экипаж лодки представлены к правительственным наградам.

Возвращение прошло штатно, но осмотр лодки у причала выявил частичное разрушение уплотнений потоком горячих газов из стартовых двигателей. В серию ракета пошла со стартовыми ускорителями, расположенными под ракетой. На переделку ушло полгода, за это время Янгель и Макеев успели провести испытания своих ракет. На вооружение были приняты две ракеты: Р-21 и Р-11фм, Макеев превысил допустимую длину ракеты и, несмотря на отличные характеристики, в серию его ракета не пошла. Под нее не оказалось носителя. Р-11 тоже не долго стояла на лодках. Через три года ее сняли с вооружения после целой серии аварий с баками окислителя и долгой процедурой заправки. Ее заменили Р-27 Макеева, следующей ракетой, которую он разработал.

Сталин заинтересованно выслушал доклад Жукова об испытаниях и сразу же спросил о сроках ввода трех оставшихся лодок проекта 658 м с ракетным комплексом Д-6.

– В течение года, товарищ Сталин, единственное «но»: стоит ли так торопиться?

– Стоит, товарищ Жуков. В ближайшее время произойдет обострение международной обстановки, товарищ Жуков. Проблема в том, что на территории США заканчивается «легкая нефть». А пускать их на Ближний Восток мы не намерены. Иран и Ирак находятся в нашей зоне ответственности. На «очереди» Кувейт и Арабские Эмираты. Позиции Англии там очень слабы, а совместное советско-японское танкерное пароходство заметно усилило свои позиции там. Англия выводит свои войска оттуда, а свято место пусто не бывает! Шейх Сауд послезавтра прибывает в Москву. Шах Пехлеви убедил его встать на сторону сильнейшего. На Востоке уважают только силу, товарищ Жуков! Наша принципиальная позиция в Совете Безопасности ООН по еврейскому вопросу не осталась без его внимания. Он хочет помочь Палестине и Сирии в борьбе с сионистами. Так как этот проект развивают в основном США, то наш долг помочь арабам отстоять свои территории. Тем более что прибыль совместного советско-японского танкерного пароходства довольно велика! Плюс есть территориальные претензии к США. Договор 1867 года ими не выполнен. Штат Аляска – это русская территория. Мы намерены поднять этот вопрос.

– И когда?

– Как только завершим пуско-наладочные работы на КрасАле. Это освободит нас от вынужденных поставок алюминия из других стран.

– А почему Аляска?

– Наши ученые полагают, что там есть нефть. Много нефти. Необходимо отсечь Америку от источников нефти. Вспомните войну! Как только Японию и Германию лишили нефти – война быстро кончилась.

– Но повод для войны какой-то не очень серьезный, товарищ Сталин: Аляска, которую продали сто лет назад.

Сталин расхохотался! Жуков никогда не видел его смеющимся.

– Повод на самом деле совершенно другой, товарищ Жуков! Плохо вы читали работы Ленина и Маркса. Аляска – это предлог для войны. А может быть, используем какой-нибудь другой. Пока мы только обороняемся в «холодной войне», а надо переходить к наступлению. Сумели же мы подавить сопротивление в Польше и Прибалтике, несмотря на всю американскую помощь бандитам. Теперь надо им подбросить такие же проблемы. Ждем только вас, товарищ Жуков, когда вы скажете, что флот сможет расправиться с противником в океане. Что там происходит с испытаниями П-6?

– Идут полным ходом. Две лодки под нее готовы, но дальность маловата. Лодка находится в пределах досягаемости палубной авиации противника. Шансов уйти у нее мало. А космическая система не готова. Пока только авиационный комплекс испытываем. Но передача управления происходит стабильно. Я передал разработку проекта совсем молодому доктору наук Ивану Кудрявцеву, дело сразу сдвинулось с мертвой точки, товарищ Сталин. Есть большие надежды на успех в создании РУС «Успех».

– Успех на «Успех». Кто ж придумал такое название?

– Кудрявцев и придумал, товарищ Сталин. Лодка всплывает и запускает восемь ракет с дистанции 400 километров в сторону цели. Целеуказание она получает автоматически от самолета, находящегося еще дальше от цели. Самолет забирает наведение на себя, а в последний момент работают головки самонаведения самих ракет. Где-то с расстояния 70 километров. Пока других возможностей поразить воздушным взрывом весь ордер – нет. Работаем, но тяжело решаемая задача. Американцы активно развивают систему радиопомех, противодействуют, как могут. Мы следим за этим, разрабатываем систему подавления помех.

– Вечная борьба щита и меча… – сказал Сталин, раскуривая трубку. – Англичане хотят провести совместные учения с нашим флотом. Повода для отказа у нас нет. Насколько нам это интересно?

– Нам это мало интересно, если в учениях не будут задействованы новые фрегаты типа 81, 12 и 16.

– Все?

– И их новые лодки типа «Порпез» и «Оберон».

– Хорошо, я задам эти вопросы Черчиллю. К сожалению, он вернулся. Надежда на то, что Англию удастся вернуть в Европу, не оправдалась. Черчилль собирается больше ориентироваться на США.

– В таком случае, товарищ Сталин, надо показать англичанам, что их выбор несколько преждевременен.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что их флот не выдержит удара нашего флота.

– Как это сделать?

– Показать новую систему противолодочной обороны, и раскатать их ПЛО И ПВО.

– Ну что ж, пробуйте. Только аккуратно, ведь это не война, а учения.

Жукову пришлось идти в Англию и две недели оговаривать с первым морским лордом ход совместных учений. Англичане собирались выставить на учения три авианосные группы: две с авианосцами типа «Мальта» и одну с новым «Арк Роял». На вооружении у них стояли Sea Venom FAW. Mk22, Sea Vixen FAW.2, Sea Hawk FGA. Mk6. Все дозвуковые машины. У нас основным истребителем был Як-140, а истребителем-бомбардировщиком был Су-7ик, оба с изменяемой стреловидностью крыла и сверхзвуковые. Оба могли брать РАТ-52 и АТ-1, но Як-140 только одну, а «Су» – четыре АТ или две РАТ-52. Все противолодочные корабли имели на борту два вертолета Ка-10 или Ка-20. У англичан – по одному «Sea King» или H19. «Sea King» превосходил наши машины по дальности и времени полета, к тому же мог садиться на воду без приспособлений, а H19 уступал по всем параметрам. Начиная с 54-го года, у англичан на вооружении стояли противолодочные торпеды Мк-39 и Мк-43, версии нашей АТ-1, которая все-таки попала к союзникам. Головка самонаведения использовалась от немецкой Т-V. Они обладали скоростью в 15,5 и 20 узлов. Головка самонаведения – пассивная. У нас использовались АТ-1м со скоростью хода до 25 узлов. В разработке находились и более скоростные торпеды Т-56 с турбоводометным двигателем или реактивным двигателем. Все торпеды имели активно-пассивную головку самонаведения и инерциальную систему управления. Отличались большой вероятностью поражения. Мы использовали более компактные вертолеты, имеющие не слишком большую дальность полета, много меньше, чем «Sea King». Зато они могли работать в паре! И использовать данные с самолетов-разведчиков. ПВО авианосцев англичан состояло из 8x2 114-мм/45 Mk.6, 8x6 40-мм/60 «Бофорс» Mk.6, 12x2 40-мм/60 «Бофорс» Mk.5, 16x1 40-мм/60 «Бофорс» Mk.7, всего 104 ствола с радиолокационным наведением, 16 крупнокалиберных стволов имели радиолокационные взрыватели. У нас артиллерийское вооружение состояло из 6х2 130-мм/57,6 автоматических СМ-62, с практической скорострельностью 25–30 выстрелов в минуту и вычислителем ПУС «Зенит-68К», в составе комплекса находился преобразователь координат 7ЭУ, аналоговый компьютер на СКВТ (вращающихся трансформаторах). Кроме главного калибра, на авианосцах типа «Москва» располагалась малокалиберная зенитная артиллерия 16х4 57-мм ЗиФ-75 и 8х4 45-мм СМ-20-ЗИФ, и 24х2 37-мм В-11. Всего 156 стволов, при почти в два раза большем водоизмещении. Но вес минутного залпа превышал залп «Арк Рояла» в 6 раз за счет автоматики. На новейшем «Фрунзе», вместо В-11, стояли тридцать две автоматические башни АК-230, а вместо громоздких ЗИФ-75 стояли более компактные СМ-5-1с. То есть возросло количество стволов универсального калибра в 130 и 100 миллиметров, дающего возможность ведения огня через централизованную СУАО. Кроме того, башни АК-230 также включены в систему СУАО, значительно сократилось количество людей в расчетах. По сравнению с англичанами, у нас в два раза меньше состав БЧ-2, несмотря на то что стволов в полтора раза больше. Всего в учениях должно было принять участие 66 кораблей и 24 подводные лодки, из них 12 – атомных. И три полка авиации берегового базирования. Жуков сумел выйти на прямые переговоры с Уинстоном Черчиллем, который посетил прибывший в Англию авианосец «Фрунзе», на котором Жуков прибыл туда. В порт Портсмут его, правда, не пустили, туда вошли только крейсер УРО «Александр Невский», только что переоборудованный под противокорабельную ракету П-6, с боекомплектом 8 ракет, вместо двух башен главного калибра МК-5бис, на крейсер установили четырехтрубные пусковые установки для ракет и новую систему управления огнем. Жуков встретил Черчилля на крейсере, показал ему ракеты, фотографию переломленного пополам крейсера «Красный Кавказ», который был использован в качестве мишени. После этого на катере их доставили на борт «Фрунзе». Неподалеку находился и новый «Арк Роял». Его полные 53 390 тонн водоизмещения рядом со 104 000-тонным «Фрунзе» совершенно не были заметны. «Роял» казался маленьким. На это обстоятельство сразу обратил внимание Черчилль.

– А он заметно больше, господин адмирал!

– Почти в два раза, господин премьер.

– И сколько самолетов может нести?

– До 96, три полка по 32 машины. В зависимости от задач, комплектация может значительно меняться. В данный момент укомплектован универсальной авиагруппой: 32 истребителя, 32 истребителя бомбардировщика, 4 патрульных самолетов дальнего обнаружения, две спасательных лодки и 16 вертолетов.

– Только 96? У нас на «Арк Роял» – 60!

– В увеличении количества самолетов на борту нет надобности, господин премьер. Задачу по охранению эскадры он способен выполнить, других задач перед ним и не ставится. Основная авиация у нас наземного базирования.

– В таком случае зачем было строить такую громадину?

– Да не было бы в нем никакой надобности, господин премьер, но у вас и у Америки 24 авианосца суммарным водоизмещением 875 925 тонн, на борту которых находится 1920 самолетов. А у нас восемь «стотонников», один 34 881 тонн и один 68 048 тонн. Всего 934 929 тонн. Остальные списаны. На стапелях еще два «стотонника», один строится на Тихом океане, второй останется в Европе. Всего палубная авиация СССР насчитывает 908 самолетов, плюс в течение двух лет придут еще 160 самолетов. Будет 1010 самолетов. Мы считаем, что паритет нами достигнут. Всего двенадцать кораблей против 24 ваших. Но ударная мощь этих авиагрупп позволяет нам считать, что превосходство сейчас за нами. В составе каждой авиагруппы один авианосец, один линкор, один тяжелый крейсер, два легких ракетных крейсера, четыре больших противолодочных корабля, две ударные ракетные лодки, две противолодочные лодки, десантные корабли и корабли обеспечения. Всего 24 вымпела. В сумме: триста кораблей, не считая подводных лодок стратегического назначения и кораблей охраны водного района. Мы твердо придерживаемся духа и буквы решений Совета Безопасности ООН. А увеличение тоннажа и ударной мощи позволяет экономить силы и средства сдерживания. Такое количество флота позволяет эффективно оборонять как атлантическое, так и тихоокеанское побережья СССР, и стран, входящих в Европейскую Оборонительную Систему. Мы считаем, что у вероятного противника практически нет шансов вступить на берег Европы. Мы же в состоянии произвести высадку в любом месте. Мне кажется, что если наши учения будут проходить в этом ключе, то есть будет поставлена задача: отразить нападение противника и высадиться на его территории, то учения будут максимально интересны. Четыре авианосные группы – с вашей стороны, против двух – с нашей. То есть мы сохраним реальное положение вещей, так, как оно есть на самом деле, господин премьер.

Черчилль наморщил лоб. Он оканчивал пехотное училище и был последним учеником в группе из 13 человек. Тактические ходы он прорабатывал медленно, адмирал Кеннингем уже готовился возразить, что это заведомо проигрышный вариант для ВМФ СССР, но Черчилль вышел из состояния задумчивости, оживился и согласился, что именно в этом ключе будет максимально интересно рассмотреть возможности обоих флотов. Против наших 66 кораблей будет действовать 124 корабля англичан. Задача Англии: высадиться на побережье Нормандии, задача СССР – отразить атаку и высадиться на английском побережье. Черчилль еще жил и дышал прошлой войной. Он не понимал, что в новой войне Канал не является препятствием. Поэтому Кеннингем вступился и сказал, что высадку необходимо перенести в Аквитанию, так как, и его, и русскому флоту будет слишком тесно в проливе.

– Сорвать высадку там проще простого! Одна или несколько атомных бомб, и флота как не бывало, господин премьер! Гораздо интереснее район Бискайского залива. Заодно посмотрим на мореходность русских кораблей и слаженность работы их экипажей. Ну, а район высадки у нас вы можете не объявлять! Выбирайте любой!

Для высадки решили использовать огромный полигон в Бискароссе. Кеннингем не случайно давал нам «фору»: оборона побережья – конек Британии.

После посещения «Фрунзе» Черчиллем все пошло довольно быстро. Жуков получил карту побережья с указаниями, где находятся береговые полигоны британской армии. Не все! Он знал больше. Англичане выделили самые неудобные из них, но было бы грех надеяться, что игра будет чистой! «Это не крикет!» Пусть тешат самолюбие. В конце концов, Кеннингем сам сказал, что положение ВМФ СССР очень сложное. Задавить массой, послав всю Атлантическую группу кораблей на «маленький остров, где-то в Северном море», было бы глупо! Жуков сразу после переговоров отправил «Москву» в обход Британии к Прайе. Двадцать два судна будут обеспечивать безопасность Бискароссе. А восемь малюток с единым двигателем уже находились на позициях, контролируя выходы из важнейших баз Англии. Это была «рутина»: повседневная работа флота. Ее никто не отменял. Как и дежурство «стратегов» у берегов Америки. Неожиданностью был выход CV-42 «Франклин Д. Рузвельт» с полной авиагруппой в 153 самолета из Норфолка в сторону Англии. Он шел на всех парах с минимальным охранением. К-121, проекта 658, следовала за ним в 200 милях. Американцы решили «усилить» авианосную группу англичан, заменив один из авианосцев «Рузвельтом», недавно закончившим переоборудование. По силуэту «Мальта» и «Мидуэй» практически неразличимы. «Тем интереснее будут развиваться события!» – подумал Жуков.

Он доложил в Москву о данных разведки. Одновременно с завода номер 5 в Ленинграде отошли «Кальмары», «Джейраны» и «Зубры». Они перебазировались в Калининград. Рейс проходил ночью. На следующую ночь корабли передислоцировались в Любек, оттуда в Гамбург. Там были замаскированы и ждали своего часа. В Гамбург передислоцировали 1-ю дивизию МП ДКБФ. «Фрунзе», отдав последние почести первому морскому лорду, удалился с эскадрой в Тронхейм. А шхерами в Берген была отправлена первая, вторая и третья дивизии МП КСФ, где их ждали корабли для погрузки. На авиабазы в Германию, Францию, Данию и Голландию были передислоцированы 3, 4, 5, и 7-я дивизии ВДВ. В портах Шербур, Гавр, Амстердам и Дюнкерк стояли суда типа «Ро-Ро», которые удивительным образом выполнили «плановые рейсы» в эти порты и скопились там под различными предлогами. Англичане вышли из Портсмута, Бристоля, Галла и Эдинбурга за три дня до начала учений. Северный флот начал движение через 72 часа. Из Буде вылетели несколько Ту-126 с задачей обнаружить все четыре авианосные группы. Самую северную вскрыли американцы, начавшие болтать по УКВ про замену «Африки» «Рузвельтом». Остальные были обнаружены Ту-126. Две группы сосредоточились у Галвея, одна находилась у Киркуолла, еще одна приближалась к Исландии. Исландию обе стороны считали «ключом к Атлантике». Не случайно рядом с ней находилось три «гидрографических» корабля ВМФ СССР, а Рейкьявике разгружались четыре мобильных батальона БУПКР «Утес», на основе ракет П-5Д. Береговые батареи 406-мм орудий, установленные американцами в годы Второй мировой войны, были нами модернизированы: на вооружение был принят активно-реактивный снаряд со специальной боевой частью мощностью 16,5 килотонны.

После обнаружения всех ударных авиагрупп Жуков связался с Кеннингемом и пригласил его посетить пункт управления учениями.

– Сэр Уинстон хотел бы прибыть вместе со мной, – ответил первый морской лорд.

– Мне требуется согласовать этот вопрос с руководством СССР.

– Сталин не присутствует на учениях?

– Он получает все доклады в Кремле. Лично не присутствует. Одну минуту, пожалуйста… Товарищ Сталин не возражает против присутствия господина Черчилля, но просил перенести визит на завтра. Воздушный коридор на авиабазу «Северную» будет вам предоставлен с 06.00 завтра 6 июля 1955 года.

Черчилль вылетел в Калининград утром. Его встретили Сталин и Кузнецов. Почетный караул прошел торжественным маршем. В 10.30 из авиабазы выехали на ЗКП флота под Балтийском, в прямом смысле этого слова. Огромный подземный бункер, оснащенный всем необходимым для управления флотом. Жуков, командовавший учениями, доложился Верховному и поприветствовал Черчилля и Кеннингема. Первое, что увидел первый морской лорд, это был планшет, на котором были выставлены все его силы. Адмирал левой рукой почесал подбородок.

– Уже вскрыли?

– Ведем поиск четырех последних «Оберонов», предположительное место дислокации в районе острова Унст.

– А это что? – адмирал показал на две красные змейки перед авиагруппой «Африка».

– Инертные минные поля. Они сейчас как раз подходят к ним.

– Там же глубины два километра!

– Мины настроены на звуковые поля «Кинг Джорджа V», авианосцев типа «Мальта» и «Мидуэй». Ничего опасного! Мины без боевого заряда, но небольшой взрыв будет. Так, чтобы его могли зафиксировать и экипажи ваших кораблей, и выставившая их лодка. Вот она. – Жуков показал на силуэт ПЛ, чуть в стороне от авианосной группы.

– К-242 докладывает, что зафиксирован подрыв шести имитационных зарядов. Предположительно атакованы оба авианосца и линкор.

Сталин и Черчилль, до этого мирно разговаривавшие о чем-то интересном только им, прервали разговор и подошли к планшету.

– Что тут происходит?

– Ордер «Африка» атакован шестью глубоководными реактивными всплывающими минами ГРМ «Камбала», выставленных подводной лодкой К-242. В условиях реальной войны ордер перестал бы существовать. А так, считаем, что повреждены оба авианосца и линкор.

Кеннингем попросил связать его по телефону с Адмиралтейством. Через некоторое время он подтвердил, что зафиксированы взрывы под «Африкой», «Франклин Д. Рузвельт» и линкором «Георг Пятый». Под каждым взорвалось по два заряда.

– Какой калибр мины?

– 650-мм. Разработки НИИ-3 ВМФ, главный конструктор капитан 1-го ранга Гейро. Вес обычного заряда 500 килограммов морской смеси, тротиловый эквивалент 1,7.

– Учения можно не продолжать, господа. Лодка не была обнаружена. Вы, господин адмирал флота, как всегда, в своем репертуаре! – адмирал Кеннингем протянул руку Жукову. – Есть еще «подарки», к которым мы не готовы?

– А как же! Давайте все-таки продолжим! Вот смотрите! Вот этот самолет сейчас передаст координаты ордеров «Гибралтар» и «Арк Роял» трем вот этим лодкам. С дистанции 350 миль по ордерам будут выпущены 24 противокорабельных ракеты. Настройки выполнены таким образом, что, как только произойдет захват цели головкой самонаведения, произойдет самоподрыв ракеты. Лодки, после пуска, погрузятся и уйдут, наводить ракеты будут экипажи вот этих самолетов, находящихся от ордеров на расстоянии в 700 миль. Возможностей перехватить их, у корабельной авиагруппы нет. Во-первых, далеко, во-вторых, они прикрыты большой группой истребителей берегового базирования. В-третьих, ракеты сверхзвуковые, и они успеют к целям раньше, чем произойдет перехват «наводчиков». Почему настроили на самоподрыв? Вот фотография попадания ракеты по недостроенному крейсеру «Киев» проекта 68. Одной ракеты, причем с инертной боевой частью (без взрывчатого вещества), оказалось достаточно для потопления крейсера водоизмещением 16 000 тонн. Ракета попала в левую скулу, вскрыла палубу, как консервную банку, по длине около 50 метров, далее ракета разрушилась, а ее двигатель пробил днище, и через три минуты крейсер затонул.

– А если не сработает? – в один голос спросили Сталин, Черчилль и Кеннингем.

– Давайте все-таки остановим эту часть учений, будем считать, что вы вывели из строя три из четырех авианосных групп. Перейдем к высадке на побережье Англии. Совершенно понятно, что под таким огнем десантные средства до Бискаросса не дойдут! – заявил Черчилль.

– Хорошо, все четыре уничтожать не будем. Атаку на Аквитанию мы отразили. Но нам требуется некоторое время, чтобы перенести сроки высадки, господа. Предлагаю посетить батальон береговой обороны, расположенный неподалеку, и поприсутствовать на боевых стрельбах по старым немецким кораблям.

Черчилль и Сталин от приглашения отказались и уехали на переговоры, а морской лорд уселся в ГАЗ-69 и выехал в Балтийск. Там ему показали ракеты П-5Д, П-6 и П-15у. Кеннингем, бывавший до этого на испытаниях ДЭПЛ Growler и Grayback, имевших на вооружении ракеты SSM-N-8 «Regulus», требовавших 2 часа предполетной подготовки, был удивлен, что на подготовку к стрельбе уходило менее 10 минут, была возможность вести огонь залпом и по принципу «выстрелил-забыл».

Пока морской министр рассматривал ракеты, у побережья Англии, в районе Селси и Бембриджа, легли на грунт лодки с «Сатурном» и «Спутником» на борту. Боевым пловцам предстояло захватить две радиолокационные станции и разместить приводы для десантных кораблей первой волны. Начало операции – сразу как стемнеет. В 20.20 доложили об исполнении задачи. Поднятый Ту-126 поставил активные помехи, а от побережья Франции рванулись корабли на воздушной подушке со скоростью 50 узлов. Одновременно на высоте 100 метров, догоняя морской десант, шли «Аны» воздушного десанта. Цель – авиабаза РАФ «Торней», а с севера, отвлекая службу ПВО на себя, появилась большая группа самолетов-бомбардировщиков. Выше всех шла девятка летающих лодок А-56, которые на сверхзвуке прошли над Англией с севера на юг. Перехватывать их было некому. Высадка прошла чисто! Морской и воздушный десант захватили аэродром с тремя длинными полосами и две военно-морские базы, основной контингент которых находился сейчас в море. На аэродром с ходу начали садиться тяжелые транспортные машины и наращивать десант, доставляя АСУ-85 и другое тяжелое вооружение. Две авианосные группы блокировали вход в Английский канал наглухо, не давая возможности прервать воздушный и морской мост между Европой и Торнеем. Черчилль, появившийся вместе со Сталиным на ЗКП, чуть раскачиваясь, стоял перед планшетом с обстановкой. Громадная гаванская сигара придавала ему чуточку карикатурный вид. Но смеяться было опасно.

– Где тут у вас часы, гроссмейстер Жуков? Мне кажется, что их пора останавливать!

– А мне хотелось бы посмотреть, как вы смогли преодолеть мели перед островом Торней, сэр Владимир! Я лично рассматривал проект обороны Торнея! Высадиться на него можно только со стороны Торней-Чаннела, и там остров прикрыт долговременными огневыми сооружениями. С остальных сторон сплошные зыбкие пески!

– Мы использовали не водоизмещающие корабли. Которые не имеют осадки, сэр Джон. Им все равно, НАД чем лететь.

– Вот я и хочу посмотреть на них.

Сталин разрешил Жукову вылететь в Англию с Кеннингемом, а сам с Черчиллем уехал в Москву сразу после обеда, устроенного в честь окончания учений.

По возвращению из Англии, где «графу Севера» пришлось выступать в палате лордов по поводу смены «атлантических» взглядов в политике консерваторов на «общеевропейские», принятые у лейбористов, Жукова вызвал к себе Иосиф Виссарионович. «Сам» хотел иметь развернутую стратегию дальнейших действий в Атлантике и на Тихом океане.

Приближался 57-й год, программа строительства «Большого флота» подходила к концу, оставались «мелкие штришки к портрету». Денег ушло на программу очень много! Подходило время «рассчитываться по долгам»! Успех на учениях с Англией и возвращение Англии под крыло Европейской Оборонительной Системы значительно изменили соотношение сил в мире. Оставшись одни, Соединенные Штаты усиленно налегали на создание баллистических ракет большого радиуса действия «Атлас», с наземным стартом. Появление у нас космической группировки позволило вскрыть районы строительства и перенацелить имеющиеся ракеты, как на подводных лодках, так и шахтного базирования, на пусковые установки «Атласов». Британцы поставили перед американцами задачу: уйти в течение двух лет с островов в Тихом, Индийском и Атлантическом океанах, принадлежавших Англии. Полеты их стратегических бомбардировщиков с ядерным оружием на борту, с территории Соединенного Королевства, были запрещены. Само оружие требовалось вывезти на территорию США в течение трех месяцев после объявления моратория Великобританией. Шла активная обработка общественного мнения Канады в части присоединения к Оборонительной системе Европы. Сталин действовал «кнутом и пряником», обещая канадцам крупные заказы на строительство рыболовного и китобойного флотов, выпуск оборудования по строительству шоссейных дорог, поставки дешевых товаров из Японии и обоих Китаев. Собственно, в эти вопросы Жуков и не вмешивался, на нем была ответственность за тактическое и стратегическое превосходство над американским флотом.

Разговор начался с поздравления Сталина, который в очередной раз реформировал Военно-Морской флот: его преобразовали в Министерство военно-морской обороны. Жуков получил должность первого заместителя министра ВМО. Отделив флот от армии, Сталин наделял его дополнительными правами: армия сокращалась, а флот рос. В состав флота были переданы Войска стратегического назначения, Стратегическая авиация, Воздушно-десантные войска, транспортная авиация, несколько армий переформированы в армии морской пехоты. Последние несколько лет активно строились суда с горизонтальным способом погрузки, предназначенные для перевозки значительных объемов тяжелой техники и пехоты. В обычное время они выполняли перевозки между балтийскими странами, странами Европы и Африки, ходили в Австралию, Японию, Индию и другие страны. Флот становился решающей силой, обеспечивающей безопасность страны. Забот, конечно, прибавлялось.

– От вас мне требуется мобилизационный план, товарищи Кузнецов и Жуков! И реальный! И, как только появится возможность создать плацдарм в Америке: будет ли это Канада или любая другая страна Северной Америки, силы и средства должны быть немедленно переброшены к территории США. Действуйте, товарищи адмиралы!

Через месяц запрошенные им материалы были предоставлены. В сентябре Владимир и Варвара выехали в Геленджик на отдых. Санаторий был переполнен, но, несмотря ни на что, отдых получился полноценный. Командование ЧФ предоставило в его распоряжение отличную моторную яхту. На ней Жуковы ходили вдоль побережья, останавливаясь в интересных местах для прогулок и вылазок в горы или поселки. Отличная, уже не слишком жаркая погода, Иван был в лагере в Нахимовском. Он поступил в «Питонию» и проходил первую морскую практику. Пока на озере… Варвара все время говорила, что ей не хватает сейчас сына. Вот и сейчас, несмотря на позднее время, она рассматривает прошлогодние фотографии с сыном, лежа на кровати в каюте.

– Интересно, как он там? И почему так редко пишет?

– Почему редко? Позавчера письмо получила!

– Слушай, Володя, давай поедем в Ленинград!

– Нет. У меня отпуск, и мы проведем его здесь, сын уже большой, и в твоей опеке не нуждается. Ему пора становиться самостоятельным. И не адмиральским сынком, а моряком. Так что даже не рассчитывай, что мы своими визитами замучаем местное начальство. Пусть постигает азы морской службы самостоятельно.

Тяжело вздохнув, Варвара перебралась под одеяло.

– Ты ложиться будешь? Я гашу свет.

– Сейчас, пойду, искупаюсь и приму душ.

– Я жду!

Над палубой раскинулось громадное черное небо с огромными звездами, чуть в стороне высилась громада горы Аю-Даг. Но искупаться не удалось!

– Тащ адмирал! Вас по ВЧ вызывают!

– Кто?

– Судоплатов.

Жуков поднял трубку.

– У аппарата!

– Здравствуйте, Владимир Николаевич. Я здесь недалеко от вас, вы не будете возражать, если я минут через десять подойду к вам. Сразу извиняюсь, но это срочно.

– Я надеюсь. Хорошо, подходите, товарищ Андрей. – Он положил трубку со вздохом. – Василий! Тут погранец подойдет, передай командиру, что я разрешил. Пойду макнусь! Душно!

– Тащ адмирал! Лучше в душ! Кто его знает, какие у них впередсмотрящие!

– Ладно! В салон Судоплатова проводи потом!

Освежившись под душем, Жуков почувствовал и услышал, как в борт кто-то ткнулся. Вытирая голову полотенцем, он прошел в салон.

– Здравия ж-желаю, т-товарищ адмирал флота. – произнес Павел Анатольевич, чуть заикаясь после контузии.

– Здравствуй, Андрей! С чем пожаловал?

– Требуется поддержка флота! Надо перебросить немного оружия и прикрыть действия одной небольшой яхты при отходе из Веракруса.

– Куда идет?

– На Кубу. И потом поддержать снабжение этой группы в районе Сиерра-Маестро. «Сам» в курсе, поэтому и разрешили вас побеспокоить. Оружие надо забрать в Санди-Бэй, передать на яхту в море, но есть вероятность, что среди группы есть «крот». Нужно подобрать людей, хорошо говорящих по-испански, и не светить основной транспорт.

– Когда?

– Через двадцать дней.

– Не реально! Там у нас никого нет. Давай через месяц, тогда успеем.

– Договорились, почти…

– Коньячку?

– Не откажусь!

– Где так загорел?

– Там.

– Все сам болтаешься? А ведь большой начальник!

– Должность такая: 9-й отдел.

– Я передам все Фролову, держите связь с ним.

– Возможно, понадобятся вертолеты.

– Хорошо, проведем где-нибудь рядом учения.

– Вертолеты должны быть американские.

– Учтем пожелания 9-го отдела. А что ко мне-то пришел, а не сразу к Фролову?

– Я же сказал, что «Хозяин» приказал вам обеспечить поставку боеприпасов и пополнения. А вот пополнение готовим мы. Идет довольно большая группа товарищей, большинство из них уже имеют «пожизненное» от Батисты. Но он недавно выпустил из тюрьмы довольно большую группу наших товарищей, явно среди них есть «крот», так как последнее время Батиста потерял нескольких информаторов среди Сопротивления. Нами было принято решение всех отправить обратно, чтобы не засветить еще более интересную операцию. Но «крота» вычисляют, а большинство ребят серьезно борются с диктатурой Батисты. Надо поддержать оружием и боеприпасами. А когда закрепятся, еще и технику подбросить. Нам с таким не справиться. У вас возможностей больше.

– В чем будет заключаться «прикрытие» яхты?

– Корабли Батисты или американцев постараются найти и потопить ее.

– А почему не авиацией?

– Никто не знает, как выглядит яхта и как она называется. Только я.

– Ну и что? Достаточно иметь простейший передатчик, чтобы включить привод.

– Я знаю, это предусмотрено и не пройдет. Привода на борту не будет. Поэтому авиация практически исключена. Но я думаю, что Батиста даст возможность высадиться. Ему просто необходимо доказать, что выпущенные им люди опасны и должны быть ликвидированы. Просто ликвидировать их он не решился. Среди них очень влиятельные в экономике Кубы люди.

– Зацепим мы головную боль с этими ребятами!

– Не без этого! Троцкисты! Но других там нет. Будем перевоспитывать по ходу пьесы. Тут вам письмо передали.

– Кто и о чем?

– О необходимости визита отряда кораблей в Венесуэлу.

– Мы же не поддерживаем дипломатических отношений с Венесуэлой уже года четыре! Какой визит?

Судоплатов хитро улыбнулся.

– Ну, это не совсем так. Официально – да, не поддерживаем, а визит необходим. Но не раньше, чем высадимся на Кубе.

– Ты же понимаешь, что 67 процентов экономики Венесуэлы принадлежит американцам?

– Вот именно! Мне даны указания: наступить на самую больную мозоль. Возможность наступить есть, требуется силовая поддержка.

– Хорошо, но требуется согласовать это с Верховным, обычно мы в те районы не ходим. Там находятся только «стратеги». А требуется передвинуть туда авианосную группу. А это – большие расходы. Похоже, что отпуск у меня закончился.

– Я не виноват, Владимир Николаевич. Просто так сложились обстоятельства. Регион там сложный, просто «Короли и капуста».

Проводив Судоплатова, Жуков связался с Кузнецовым. Тот уже был в курсе событий.

– Да, поступили такие распоряжения, подключаем группы «Алма-Ата» и «Ташкент» и первую флотилию АПЛ. Кроме того, задействуем англичан, в качестве повода используем данные, что готовится провокация на Фолклендах. Готовят ее американцы при помощи организации «Кондор». Сведения достоверные, предоставлены одним из высших руководителей «Кондора». В ответ на «британский мятеж», так называют в Америке выход Великобритании из Атлантического Союза, у нее хотят отнять острова, с которых выгоняют американцев. Начать решили с самого удаленного архипелага. Давай в Москву, Владимир Николаевич!

– Есть!

Варвара полетела в Ленинград, рейсовым, из Симферополя, а Жуков вылетел из Херсонеса в Москву. В ГлавМорШтабе – лихорадка подготовки крупной операции, на Жукова свалили контакт с англичанами, и ему пришлось лететь в Лондон на переговоры. Черчилль несколько раз произнес:

– Я знал! Я знал, что этим все и кончится!

Жуков и Судоплатов объяснили ему, что ничего плохого в этом нет. Наоборот, это избавление от оплаты по долгам, доказана прямая связь многих банков, ЦРУ и других государственных организаций США с нацистами и фашистами всех мастей. По документам Третьего рейха отчетливо видно, что Вторую мировую войну готовили финансовые круги Америки, а его, Черчилля, просто подставили под удар. Черчилль, к тому времени уже известный писатель-мемуарист, сразу заметил, что в этом случае ему придется переписать и переиздать второй том своих мемуаров. В результате переговоров получили приглашение посетить Нассау, Ямайку и Фолкленды.

– Генерал-губернатор Багамских островов герцог Виндзор крайне ненадежен, но отстранить его у нас возможности нет. Прошу вас, сэр Владимир, учитывать это.

– А он сейчас там?

– Нет, они с женой живут в Ницце.

– Я не думаю, что ему очень хочется, чтобы общественность узнала о некоторых письмах, написанных им и его женой некоторым деятелям Третьего рейха, архивы замка Фридрихсхоф хранятся у нас, – вставил Судоплатов.

– Это коренным образом меняет дело, господин Судоплатов! – улыбнулся Черчилль.

В начале ноября подводная лодка К-168, проекта 645ЖМТ, обеспечила рандеву яхты «Гранма» с небольшим СРТ «Надежда», с которого перегрузили оружие и боеприпасы, а яхте составила компанию быстроходная десантная баржа американской постройки, на которую пересадили часть пассажиров «Гранмы» и выгрузили остальное оружие.

Высадка на Плайя Лас Колорадес прошла успешно и чисто. Береговая охрана Кубы была занята спасением сторожевого корабля «Эспарагос», который неожиданно потерял руль и вылетел на рифы недалеко от Санта Крус дель Сур. В шестистах милях от Кубы в Виллемштадте стояли БДК «6», «10», «14», «15», и «24». Отряд советских кораблей посетил заморскую территорию Нидерландов с дружественным визитом. Среди находящихся на борту морских пехотинцев было 1680 будущих бойцов Кастро, подготовленных Судоплатовым и его инструкторами. Их доставляли небольшими отрядами, внешне они мало отличались от местных жителей. Их переброской в Сьерра-Маестро занимались почти месяц. С их появлением дела у повстанцев пошли веселее. 26 ноября они захватили городок Буйе Арриба и провозгласили общенациональное восстание на Кубе.

Кастро принадлежал к очень богатому и влиятельному роду на Кубе. Высадился он неподалеку от Гуантанамо, американской военно-морской и военно-воздушной базы США. Батиста, известный своими связями с американской мафией, не сильно устраивал американцев, поэтому они посмотрели сквозь пальцы на «шалости» молодого испанца. Зато Кастро провозгласил земельную реформу. В каждой деревне, где удавалось разогнать или истребить полицию, землю раздавали крестьянам. Понятно, после этого отряд рос как на дрожжах и вскоре разделился на группы, действующие раздельно уже не от слабости, а от силы. Вскоре на сторону Кастро перешли несколько тысяч солдат, посланных истребить восстание: в правительственные войска шли в основном дети все тех же крестьян.

Жуков и Судоплатов, наоборот, были заинтересованы вскрыть возможности береговой и противовоздушной обороны США, поэтому придавали скрытности особое значение. Применялись активные и пассивные помехи, добыли приборы «Я-свой» кубинской и американской армии. Оружие и боеприпасы, поставляемые Кастро, были американского производства. Операция носила видимость того, что ее финансируют и проводят американцы, благодаря этому мы активно ссорили Батисту с командованием американской базы. Наконец, восставшие захватили аэродром у деревни Сан-Франциско и небольшой порт в Панамском заливе Мансанильо. В этот момент с Каймановых островов отошел небольшой конвой из четырех старых американских LST-1, и у восставших появилась бронетехника! И большое количество противотанковых «Базук». Американцы зашевелились, поняв, что у Кастро, каким бы богатым он ни был, денег на танки нет. Но в Нассау пришла авианосная группа «Алма-Ата», а в Джорджтаун – «Ташкент». Рядом находился ордер «Арк Роял», и англичане недвусмысленно посетовали, что авиабаза «Нассау» до сих пор не ликвидирована и атомное оружие с нее не убрано. Начался «Карибский кризис».

От берегов Европы оторвались еще шесть авианосных групп и большое количество транспортов типа «Ро-Ро», на которых находились одна армия морской пехоты и одна танковая армия. В этот момент в Пуэрто де ля Крус, важнейший порт и военно-морскую базу Венесуэлы, заходят с визитом доброй воли атомный авианосец «Фрунзе», линкор «Тула» и четыре ракетных крейсера проекта 68-КР. А у острова Тортуга стоят шесть десантных больших кораблей с десантом. В этот момент командующий ВМФ Венесуэлы контр-адмирал В. Ларрасабаль поднимает мятеж против диктатора генерала Хименеса и в два дня захватывает власть в стране, провозгласив социалистическую революцию в стране. А в прессе опубликованы его разговоры с Алленом Уэлшем Даллесом, из которых становится понятным роль США в создании и поддержке профашистских режимов в Латинской Америке, вскрывается созданная ЦРУ структура «Легион “Кондор”», указаны места базирования его ударных «батальонов смерти», на ЦРУ возлагается ответственность за серию кровавых преступлений режимов Перона, Самосы, Стресснера, папаши Дювалье и его «тонтон-макутов». Будучи начальником штаба «Кондора», адмирал знал очень много. Он же указал на то, что в Аргентине живет множество нацистских военных преступников, бежавших туда из Германии. В том числе и широко известный врач Менгеле из Освенцима.

Переворот в Венесуэле и откровения Вольфганга Ларрасабаля, известие о том, что принято решение отобрать у Великобритании все острова, что готовится операция по высадке на Фолклендах и аргентино-британская война, вызвали бурю в британском истеблишменте. Парламент срочно рассмотрел вопрос о вхождении Великобритании в Европейскую Оборонительную Систему. Парламент рекомендовал заморским территориям и доминионам немедленно провести плебисциты по поводу вхождения в систему ЕОС, так как удаленность территорий не дает возможности Метрополии своевременно реагировать на происки фашиствующей Америки, стремящейся к монопольному положению в англоязычном мире. 31 декабря стало известно, что генерал Батиста вылетел на Гаити и попросил там политического убежища. Революция на Кубе победила.

В январе 55-го года стало известно, что президент США Эйзенхауэр начал добиваться личной встречи со Сталиным. Он написал письмо Сталину и маршалу Г. К. Жукову, с которым был знаком во времена войны. Известный антикоммунист понял, что экономике США нанесен мощный удар. В тот момент в самих США свирепствовал очередной кризис, который значительно пошатнул экономику США. Безработица достигла исторического максимума в 6 миллионов человек, при этом доходы монополий возросли до 43 миллиардов долларов, большую часть доходов корпорации получили за счет увеличения госдолга. Америка пыталась вооружиться. Годовой дефицит бюджета составлял почти 10 миллиардов долларов, начиная с 45-го года. Репараций с побежденных Германии и Японии страна не получила. Долги возвращала только Великобритания и, частично, Франция за «помощь» в Индокитайском конфликте. После публикаций документов о грядущей аннексии заморских территорий платежи Великобритании были остановлены.

С периодичностью в два года вспыхивали финансовые кризисы. В Республиканской партии росло недовольство как пассивной политикой президента на международной арене, так и провалами во внутренней политике. А президент: «простой деревенский парень», по его собственным словам, был неплохим генералом, но никудышным экономистом. Отдав все в руки монополий, он уверенно ликвидировал тот задел, который создал Рузвельт. Назревали грозные события на юге США, где активизировался Ку-Клукс-Клан, пришлось уволить обоих братьев Даллесов, «Юнайтед Фрут» откровенно грозила президенту, что если он не защитит ее прибыли в Колумбии и Венесуэле, то она за последствия не отвечает. Парадоксальность ситуации заключалась в том, что дать мощный ответ проискам СССР и Англии в Карибском бассейне Эйзенхауэр не мог. Его обыграли юридически! Острова принадлежат Англии с семнадцатого века! Венесуэла – суверенное государство: с кем хочу, с тем и дружу. Совместный флот СССР и Англии гораздо мощнее собственного, а у берегов Америки с обеих сторон несут патрулирование термоядерные ракеты на 12 подводных лодках СССР. А «Атлас» может дотянуться до Японии и Камчатки. И ВСЕ! Малейший неверный шаг, и 196 городами в Америке станет меньше. И это – не считая развернутых в СССР и Европе дивизий ракет войск стратегического назначения. Эйзенхауэр понимал, что его «обложили». Он, как крупный военный авторитет, понимал и говорил о «катастрофических последствиях даже успешной мировой войны» и подчеркивал, что «единственный путь к победе в третьей мировой войне – это ее предотвращение». Накопленных запасов атомных бомб хватало для тотальной войны, но в средствах доставки США были здорово ограничены. Основная часть запасов находилась в виде атомных бомб, были готовы к действию 320 тридцатитонных бомбардировщиков В-36. Они могли достать Лондон и Берлин, но не Москву, а война в Индокитае показала, что из-за маленькой крейсерской скорости они чрезвычайно уязвимы, так как у СССР большое количество истребителей, вооруженных дальнобойными крупнокалиберными пушками и радиолокационными ракетами «воздух-воздух». Триста машин они сожрут за полчаса. Требуется несколько тысяч таких самолетов. Но стоимость каждого – 4,3 миллиона долларов. Пока у Америки был непотопляемый авианосец «Британия» у берегов СССР, надежда еще была! Затем она рухнула, когда русские доказали, что могут беспрепятственно высадиться в Англии в любое время. Сейчас они подбираются к Америке. Их войска и танки уже находятся на континенте. Опросы общественного мнения в Канаде уверенно показывают на предстоящую их победу на плебисците по ЕОС, а в портах Европы скопилась их техника и войсковые соединения. Хищник приготовился к прыжку через океан. И это произойдет на следующий день после объявления результатов голосования. Панамский канал в пределах досягаемости русской авиации в Карибском море. Русские подводные лодки замечены в Северо-западном проходе. Весь атомный флот СССР находится в море и в готовности номер один.

«Они готовы к войне, а у нас кризис и полный разброд!» – подумал президент, садясь в «Священную корову», которая перенесет его через океан в Москву, на поклон к Сталину, с которым необходимо договориться о разделе зон влияния. Он прилетел в час ночи по Москве 21 января 1956 года. В Москве шел снег, было холодно. Из нового аэропорта «Внуково» его доставили в Кремль, где он был принят Сталиным. Президент говорил много и долго, несколько раз у него прорывалось сокращение «ARPANET», новая программа, на которую он получил ассигнование от конгресса на сумму 13 миллиардов долларов. Жуков присутствовал на переговорах, которые закончились около 4 утра. Эйзенхауэр выехал в посольство удовлетворенным. Сталин проявил интерес к его предложениям.

Жуков приехал в квартиру на Ленинградском шоссе и устало повалился в постель. Дома никого не было, Варвара была на даче. Впервые за 16 лет удалось поговорить с «командиром»! Его интересовали сегодняшние переговоры. Жуков рассказал обо всем.

– И в этом варианте не унимаются! – резюмировал «командир». – Вся моя программа изначально была направлена против этого проекта. Это очень опасно, заразительно и отнимает кучу времени. К тому же позволяет быстро создать «партию» и воздействовать на умы и настроение народа. Поэтому: «Ключ на старт, товарищ адмирал флота! Не забудьте выделить одну ракету, чтобы уничтожить тех, кто будет выдумывать Интернет».

Гнилое дерево

Первое января 1961 года проведена денежная реформа в СССР один к десяти. Сталинские деньги перестали существовать. Вместо них появился песочный рубль, зеленая «трешка» и синяя «пятерка». Уже много лет прошло, как кончилась война. В прессе СССР полно мемуаров, модная тема. Все ругают Сталина и его режим, зарабатывая дивиденды у нового режима. Особенно старается Солженицын. На этой волне в прессе появляется исследование журналиста Смирнова о Брестской крепости. Это исследование напечатано в 1957 году, но осталось незамеченным. Не желающий этого Сергей Сергеевич Смирнов начинает публиковать цикл статей и глав повести в «Литературке», в которой он был главным редактором. История Брестской крепости потрясла всех, и Смирнов стал лауреатом Ленинской премии за 1965 год. Через год он подписал письмо тринадцати деятелей советской науки, литературы и искусства в президиум ЦК КПСС против реабилитации И. В. Сталина.

Вот они, герои-подписанты:

1. П. Ф. Здрадовский – действительный член АМН СССР, лауреат Ленинской и Сталинской премий, Герой Социалистического Труда.

2. В. М. Жданов – действительный член АМН СССР.

3. И. Никифоров – старый большевик-историк, член партии с 1904 года.

4. С. С. Смирнов – писатель, лауреат Ленинской премии.

5. И. Г. Эренбург – писатель, трижды лауреат Сталинской премии.

6. И. В. Ильинский – народный артист СССР, трижды лауреат Сталинской премии.

7. В. Д. Дудинцев – писатель.

8. А. Н. Колмогоров – академик АН СССР, лауреат Сталинской премии.

9. Б. Л. Астауров – член-корреспондент АН СССР.

10. А. И. Алиханов – академик АН СССР, трижды лауреат Сталинской премии.

11. И. Л. Кнунянц – академик АН СССР, трижды лауреат Сталинской премии.

12. Г. Н. Чухрай – заслуженный деятель искусств РСФСР, лауреат Ленинской премии, кинорежиссёр.

13. В. И. Мурадели – композитор, дважды лауреат Сталинской премии.

Но в течение довольно длительного времени Сергей Смирнов исследовал события, проходившие в июне – июле сорок первого года, на участке 62-й УР в районе Бреста. Сейчас там музей обороны Брестской крепости и мемориал, посвященный ее защитникам. Старинная, сложенная из кирпича крепость удерживалась нашими войсками в течение месяца. Но ведь не очень далеко оттуда, в ста семидесяти пяти километрах, находилась гораздо более современная крепость Осовец, вокруг которой был сооружен генералом Карбышевым укрепрайон номер шестьдесят шесть. Крепость знаменита тем, что во время прошлой Первой мировой войны в течение года удерживала удары немецкой армии, и немцы смогли занять ее только после отвода войск. Но в истории Второй мировой войны лишь несколько строчек о том, что боев под Осовцом в июне сорок первого не было.

Осовец, с 1795 года принадлежавший России, был построен в девятнадцатом веке для защиты ключевой переправы через реку Бобры, лежащей на дороге Санкт-Петербург – Берлин и Санкт-Петербург – Вена. В тридцать девятом, во время разгрома Польши Германией, удалось встать на эти позиции, которые могли бы предохранить СССР от прорывов справа и слева, подрезать их у основания и истребить захватчика. Для этого на Белостокском выступе сосредоточили две армии, и две стояли во втором эшелоне, непосредственно в Белоруссии. Всего (совсем чуть-чуть) сорок четыре полнокровные дивизии предвоенного комплектования. На новой технике. Непосредственно 66-й УР должен был занять 1-й стрелковый корпус генерал-майора Рубцова: две стрелковых, одна кавалерийская и две мотострелковых дивизии, усиленные 7-й противотанковой бригадой. И это не считая войск самого 66-го УР, в составе которого находились управление (штаб) района, 13-й отдельный пулемётно-артиллерийский батальон (трехротного состава), 92-й отдельный пулемётно-артиллерийский батальон (четырехротного состава), 95-й отдельный пулемётно-артиллерийский батальон (трехротного состава), 104-й отдельный пулемётно-артиллерийский батальон (трехротного состава), 109-й отдельный пулемётно-артиллерийский батальон (четырехротного состава), 112-й отдельный пулемётно-артиллерийский батальон (четырехротного состава), 119-й отдельный пулемётно-артиллерийский батальон (двухротного состава), 121-й отдельный пулемётно-артиллерийский батальон (двухротного состава), 65-я отдельная артиллерийская батарея, 67-я отдельная артиллерийская батарея, 70-я отдельная артиллерийская батарея, 72-я отдельная артиллерийская батарея, 17-я отдельная сапёрная рота, 239-я отдельная рота связи. В одной 10-й армии танков было столько же, сколько во всей группе армий «Центр». Западный округ уступал немцам численно, но превосходил их по количеству танков, авиации и артиллерии.

Но почему же тогда мы ничего не знаем об этих войсках? Да потому, что 26 июня они решили прорываться к своим, вопреки Директиве номер один, предписывающей удерживать занятый укрепрайон и фланговыми ударами обрезать прорыв танковых групп группы армий «Север» в направлении Каунаса и Вильнюса. Первый стрелковый первого формирования погиб где-то под Белостоком. Именно «где-то»! Точных данных нет. Но его командир генерал Рубцов Федор Дмитриевич, благодаря каким-то чудесам, еще раз появляется в нашей истории. Уже под Киевом, командующим теперь 66-м стрелковым корпусом 21-й армии, который ожидала судьба первого стрелкового. Якобы погиб в немецком плену. Бог ему судья. Но первый корпус из окружения не вышел. Только его командующий. В чудеса я не верую, особенно на войне.

Глава 1

Осовец тридцать девятого

«Батарея! Подъем! Тревога!» – прокричал дежурный по батарее ночью 12 сентября 1939 года. Было это под Красноармейском, у Дудергофского озера, где находились казармы и конюшни 7-й противотанковой бригады Ленокруга. Надевая на ходу обмундирование, бежали в парк и на конюшни. К тревогам относились серьезно: рядом белофинны, все могло произойти. Младший комвзвод Преображенский, командир первого расчета первого взвода третьей батареи, бежал со своими четырьмя бойцами за пушкой в парк, а еще три бойца – на конюшню за лошадьми и передком. Позвякивал карабин у Воронина, наводчика, тот не мог его придержать, так как нес прицел орудия. Двое заряжающих тащили по два ящика с боеприпасами, хранившихся в оружейке батареи. Двадцать выстрелов.

Откинуты ручки на станинах, ящики закреплены на них, пушка выкатывается из ангара, разворачивается, и расчет бегом направляется обратно на плац, где должно состояться неминуемое построение. Они успели быстрее «конюхов». Зорька и Валька поутру очень капризничают, и запрячь их с ходу тяжеловато.

Расчет собрался с опозданием почти на минуту. За что командир тут же получил втык от командира взвода лейтенанта Пилипчука. Тот – молоденький, летом окончил училище, а младший комвзвод еще недавно командовал такой батареей и носил не «пилу», а «шпалу», да бабушка постаралась: нашла его отца, и не где-нибудь, а в Германии. Тот пропал без вести в четырнадцатом году. Сам Преображенский родился в тринадцатом, отца никогда не помнил, да и не знал. Окончил артиллерийское училище в Ленинграде в тридцать третьем, отличился на озере Хасан, получил батарею 45-мм пушек во второй противотанковой бригаде в Спасске. И на тебе! Папаша объявился. Инвалид, живет в Германии, после освобождения из плена в СССР не вернулся. Да еще и дворянин. Тут же партком, разбор «дела»: скрыл происхождение. А делать ничего, кроме как стрелять из пушек, Владислав не умел. Арткласс в 29-й школе у Юсуповского садика, потом «Константиновка», 1-е ЛКАУ, и Дальний Восток – весь трудовой путь. После долгих хождений по мукам, наконец, вопрос решен положительно, и в конце тридцать восьмого его направили в формируемую 7-ю противотанковую бригаду на должность командира расчета противотанкового орудия. По приказу, Ленокруг должен был сформировать пять противотанковых артиллерийско-пулеметных бригад численностью 6199 человек, семнадцать танков Т-26, девятнадцать бронемашин, пушек, 45-мм противотанковых, – тридцать, 76-мм Ф-22 – сорок две, 37-мм автоматических зенитных – двенадцать, 76-мм или 85-мм зенитных – тридцать шесть. Введение в штат бригады семнадцати Т-26 в каком-то смысле опережало время: возрастание роли танков как средства борьбы с себе подобными имело место уже к концу Второй мировой войны. Людей не хватало, тем более с медалями «За отвагу», вот и взяли. Тяжело, конечно, после комбата, расчетом командовать и жить в казарме, но жениться Владислав не успел, точнее, несостоявшаяся жена исчезла сразу после получения направления на Дальний Восток.

Орудие подвесили на передок. Зорька, не любившая утреннюю сырость, тут же подняла хвост и наваяла громадную кучу, залив это дело теплой вонючей мочой: «Вот вам, гады!» Она вообще отличалась каверзностью характера, норовила укусить молодых ездовых, но в отличие от послушной Вальки, была труженицей и никогда не отказывалась от работы. На ее причуды никто внимания не обратил: двенадцать дней назад Германия напала на Польшу, и ночная тревога могла быть началом войны.

Выслушав доклады, майор Зайцев объявил, что бригада выдвигается на погрузку на станцию Тайцы. Остальные указания получит после погрузки и отправки. До Тайцев пришлось бежать рядом с орудием, так как конный Пилипчук запретил садиться на орудие. Похрюкивая селезенками, две кобылы резво тащили орудие по асфальтовой дороге. Пушки и лошадей погрузили быстро, затем грузили шесть вагонов боеприпасов, которые подвезли со складов. Вокруг толпилось множество людей, в основном каких-то проверяющих. Отправление дали только в час дня. А следом за ними подходил следующий эшелон для погрузки.

Никаких приказов не последовало. Полная неизвестность, хотя через некоторое время стало понятно, что их путь лежит на запад. Через трое суток состав разгрузился на станции Новоколесово за Минском. В трех километрах от границы. Лесами вышли на самую границу. Местоположение более чем странное: танки по лесу не ходят! Сутки окапывались. Вокруг море политработников, постоянно читают политинформацию, но конкретных приказов не поступает. Ночью шестнадцатого зачитали приказ: утром перейти границу и начать освобождение Западной Белоруссии. Впереди – город Столбцы. К моменту перехода границы все посты польских войск охраны границы были заняты нашими пограничниками. Сопротивления поляки не оказывали.

У Лесного повернули на проселочную дорогу и двинулись по направлению к Слониму. Впереди бригады двигались танкисты 10-й армии. Притихшие города и села: Слоним, Зельва, Волковыск, Белосток. У Белостока повернули направо и поехали на север. Небольшое село Кнышын, там встретили немцев. Они – сама любезность: серая униформа, лающая речь, улыбки, начали отходить впереди танкистов. Бригада двинулась дальше. Наконец, последовал приказ: «Стой!» В километре от этого места начинался довольно густой лес. Деревня Овечки. За лесом – крепость Осовец. От нее в двадцати пяти километрах начинается Восточная Пруссия. Приехали!

Теперешние читатели плохо представляют себе размеры Восточной Пруссии: карт почти не сохранилось, и история об этом мало пишет. Так, в общих чертах. Все считают, что Калининградская область – это и есть Пруссия, забывая о том, что в нее всегда входила та территория, которую сейчас называют Варминьско-Мазурским воеводством. Белоруссия (даже в составе Польши) заканчивалась в Граево. Наверное, те, кто читал Пикуля, помнят этот захолустный пограничный пункт. Августово тоже было в составе Белоруссии, как раз на самой границе. Да и Литва не контролировала железную дорогу из Кенигсберга в Санкт-Петербург, сами понимаете. Мариямполь, Вилковишки принадлежали России и Польше, а Литва начиналась на правом берегу Немана. После поражения Германии в 1918 году карта изменилась в пользу двух новообразований: Польши и Литвы, которые просуществовали менее четверти века и опять исчезли с карт мира. Вот в такое интересное место привезли. На экскурсию, со строительством оборонительных рубежей на новой-старой границе России.

В первый день, как положено, баня, но перед этим мыли и чистили лошадей, порядком пропылившихся по местным дорогам, тем более следуя за танками, и чистили оружие. Крепость – огромная, правда, порядком разбитая. Целый год по ней стреляла чешская и немецкая артиллерия. Затем, когда стало понятно, что противник прорвался и требуется отходить, то поработали русские саперы, направленными взрывами зарывая склады и пакгаузы. «Полякам» было не до крепости. Эти только переписывать историю мастера! А чтобы пальцем пошевелить – это не про них. Слегка восстановлено правое крыло фортов, на остальной территории запустение, кабаны пасутся. Вооружения сняты, склады пусты. Зачитали приказ по округу, где в пункте пятом говорилось: «Все боевые сооружения переднего края УР должны быть заняты полным составом гарнизонов и обеспечены пушками и пулеметами. Занятие и приведение сооружений, расположенных на переднем крае, в полную боевую готовность должно быть закончено не позднее чем через два-три часа после объявления боевой тревоги, а для частей УР – через сорок пять минут».

И понеслось! Командовал восстановлением инженер-генерал-майор Дмитрий Карбышев. Он-то и рассказал красноармейцам и о трех штурмах крепости, и о применении здесь химического оружия. Когда-то он был генералом царской армии.

Привезли земснаряд и начали чистить и углублять рвы. У генерала были строители, но и бригаде достался свой кусок строительства. К тому же начались, обычные в таких случаях, переваливания с больной головы на здоровую и дележ портфелей. Кто-то под шумок ляпнул, что противотанковые бригады неправильно сформированы, и их начали формировать по-новому, как моторизованные. В результате лошади остались без кормов. Выручило знание генералом местности. Он показал на небольшой холм у форта «два»:

– Здесь находился склад фуража, старшина. Возьмите людей и копайте.

К тому времени «за победу над Польшей» Влад получил четвертую «пилу» на петлицы и стал старшиной батареи.

Очень много работы было в предполье – в форте «три». Это основное место обороны – на правом берегу Бобров. Там перед той войной был построен новейший по тем временам форт из высокопрочного бетона, проложены подземные коммуникации, связывающие его с остальной крепостью. Предстояло восстановить его, усовершенствовать, усилить противодиверсионную оборону, создать фильтровентиляционные установки, снабдить системой ПВО. Владиславу нравилось там работать: от начальства далеко, с ребятами на батарее сложились хорошие отношения, все строго по уставу, но не обезличено, подход находился к каждому из красноармейцев. Старшину любили и побаивались одновременно. Но его приказ был последней инстанцией для всех. Избавились от Пилипчука, его забрали в корпус, штаб которого расположился в небольшом городке Визна. Зачем потребовалось выдвигать туда управление корпусом, осталось загадкой до сих пор.

Весной сорокового разрешили привлечь на работы местное население – рабочих рук резко не хватало. Население в округе в основном еврейское. В соседнем Гонёндзе больше половины городка говорит на идиш. Здесь давно селились евреи, которых гоняли в других местах Европы. Но были еще поляки, белорусы и русские. Есть немцы, но большинство из них эвакуировались в соседнюю Пруссию. Еще зимой разрешили увольнения, так как район оказался довольно спокойным и группы ZWZ здесь не имели большой поддержки. Но увольняться было особо некуда: сам Осовец – маленькая еврейская деревушка, в Граево только парк с танцами, до Гродно и Августово добираться далеко. Более-менее крупный город – Белосток, но туда надо поездом ехать. Ездили, но обычно группами. Весной в Граево, благодаря небольшой драке в парке, познакомился с удивительной девушкой. Собственно, знакомство началось с предотвращения попытки изнасилования. Старшина обратил внимание на то, что группа молодых людей с танцев вывела нескольких девиц. Одна из них вырвалась и начала звать на помощь, мешая польские, русские и еврейские слова. Подбежавший старшина увидел, что двух других девушек «расстилают», держа вчетвером за руки, за ноги. Пришлось вступить в драку с небольшой стрельбой в конце действа. Задержали всех участников. Таким образом группа националистов хотела расправиться с девушками, которые танцевали с красноармейцами. Одна из них была из деревушки Бялогради, что недалеко от крепости. Поэтому старшина вызвался проводить ее домой из отделения милиции, где они давали показания на тех «борцов за свободу». Возвращались на «кукушке». Девушка всю дорогу молчала, лишь иногда всхлипывала от обиды и испуга. Ближайшая станция к Бялоградам – крепость Осовец. Там старшина взял ротные дрожки, и они поехали назад к ее дому. Прощаясь, она по-русски сказала: «Спасибо!» и ткнулась в щеку с легким поцелуем. Жила она на одинокой мызе в десяти километрах от крепости. Имени он не запомнил. То, что говорит по-русски, еще ничего не значило. Он слышал, что показания она давала и по-польски тоже.

Следующая встреча состоялась почти через месяц в свежепостроенном клубе гарнизона. Она сама нашла его, он привел батарею в кино и на танцы, и во время белого танца его и пригласили. Её звали Барбарой. Точнее, Варварой, она из смешанной русско-польской семьи. Отец – один из защитников крепости в 1915 году. Его, раненного в одной из последних контратак, подобрала будущая жена, выходила, и он остался жить у неё на мызе. Сейчас числится в «кулаках»: их семье принадлежит Рудский лес и почти сотня гектаров пахотной земли. Но в этом году отец засеял только небольшую часть пашни перед домом. Нанимать батраков стало небезопасно. К увлечению дочери старшиной РККА отнесся безразлично. Уж всяко лучше, чем далеко не безопасные проездки на танцы в Граево. А в округе женихов и не осталось. Из-за войны и оккупации, или, как принято говорить сейчас: освобождения, далеко не все парни вернулись по домам. Но поругивал ее за частые отлучки из дома. А Барбара всегда находила момент и повод, чтобы увидеться с Владиславом. Хоть ненадолго. Форт номер три стал для нее родным и близким. И правда! Всего пять километров по прямой лесной дороге.

Вот только лес был не самым спокойным местом. С началом строительства зачастили наведываться туда всякие разные люди. Кто по делам добрым, кто с не совсем добрыми намерениями. Через некоторое время ее отец заехал к Владиславу на форт и сказал, что больше не позволит им встречаться, так как получил угрозы со стороны ZWZ, будущей АК (Армии Крайовой). Барбара не вняла голосу разума и продолжала ездить в форт. В один из осенних дней ее нашли у дороги с сильнейшей черепно-мозговой травмой. Влад привез ее в госпиталь при части, и через две недели она пришла в себя. Там же в госпитале он попросил ее стать его женой. Она ничего не ответила, устало закрыла глаза. Потом сказала странную фразу:

– Это мое предназначение.

В октябре сорокового они расписались в отделе ЗАГС в Гонёндзе. Его отговаривали: браки с местными жителями, да еще и «сомнительного» происхождения, не поощрялись, но бывший капитан РККА знал, что его карьера уже перекрыта бабушкой, и старшина батареи – это высшая должность, на которую ему суждено подняться. Свадьбу сыграли скромную, в клубе гарнизона. Комнату им выделили на третьем форту, где стала базироваться его батарея, в отремонтированных казармах цитадели.

Ближе к зиме бригаду окончательно расформировали. Действия противотанковых бригад РККА в войне 1939–1940 годов в Финляндии были признаны неудовлетворительными. Из Германии пришли сведения, что там готовится к выпуску танк с противоснарядной броней. Мощность 45-мм пушки была признана недостаточной, на вооружение приняли новую 57-мм пушку ЗиС-2, производство которой начали налаживать на 92-м заводе в Горьком. Пушка сложная, длинноствольная, гораздо тяжелей «сорокапятки», и под нее начали переделывать состав и численность бригад противотанковой обороны. Самого Владислава это почти не коснулось: его задачей стала охрана и содержание помещений для будущей новой 6-й бригады ПТО. Под его началом остался один взвод, красноармейцы которого несли караульную службу на третьем форту. Через день на ремень, а в остальное время приборки и немного учебы. Пришло два орудия, которые готовили как учебные, расположив их внутри казармы в учебном классе.

Барбара после свадьбы зачастила в медсанчасть, учась на военфельдшера по ускоренной программе. От вечно улыбающейся и смеющейся девушки мало чего осталось. Она ходила серьезная и стала задавать совершенно неожиданные вопросы. Её стало интересовать, что такое директива, тысячные, как ведется пристрелка, огонь с закрытых позиций, расчет насыщенности, признаки танкоопасного направления.

– Откуда ты слова такие знаешь?

– Голоса слышу, Владик.

– Что же они тебе говорят?

– Что 10-я армия и 1-й стрелковый корпус не выполнят Директиву номер один.

– А про директиву откуда знаешь?

Барбара закрыла глаза и начала говорить каким-то чужим голосом, как будто читала документ:

– «Пункт шестой. Возможные варианты действий по обеспечению основных операционных направлений на случай прорыва через армейские районы обороны мотомехчастей противника.

Подпункт первый. В случае прорыва крупных мотомехсил противника в направлении Сувалки, Лида, 8-я противотанковая артиллерийская бригада, заняв противотанковый рубеж на фронте Вороново, станицы Бастуны, Жирмуны, Мыто, Поречаны, Пески совместно с 11-й САД и 12-й БАД задерживают их дальнейшее продвижение.

Одиннадцатый мехкорпус, под прикрытием 8-й ПТБр, сосредоточившись на северном берегу реки Неман, в районе Скидель и леса севернее и северо-восточнее, совместно с 11-й САД и 12-й БАД атакует прорвавшиеся мотомехчасти противника в зависимости от обстановки западнее или восточнее железной дороги, в общем направлении на Ралунь, Вельке, Солечники или Лида, Ошмяны и уничтожает их.

Двадцатый мехкорпус, в зависимости от готовности: а) организует противотанковую оборону на рубеже, указанном 8-й ПТБр, подчинив последнюю себе, или б) совместно с 11-й САД и 12-й БАД атакует прорвавшиеся мотомехчасти противника в направлении Ошмяны, Клевица, Вороново, Ейшишкес, Радунь и совместно с 11-м мехкорпусом уничтожает их.

В случае, если к этому времени будет сформирован 17-й мехкорпус, то он может быть использован вместо 11-го мехкорпуса, остающегося на месте.

Направления атаки те же, что и для 11-го мехкорпуса. Переправы через реку Неман у Мосты. Двадцать первый стрелковый корпус используется для парирования ударов противника с фронта или уничтожения прорвавшейся вслед за мехчастями пехоты противника.

Подпункт второй. В случае прорыва крупных мотомехсил противника в направлении Августов, Гродно 24-я стрелковая дивизия, 6-я ПТБр и средства ПТО 21 СК прочно занимают восточный берег реки Неман, Гожа до устья реки Свислочь и во взаимодействии с 11-й САД и 12-й БАД уничтожают танки и пехоту противника, не допуская их распространения восточнее этого рубежа.

Одиннадцатый мехкорпус, из района Гродно, Домброва, Сокулка, атакует прорвавшиеся части противника во фланг и тыл, в общем направлении на Новы-Двур. Сопоцкин и совместно с 85-й и 24-й стрелковыми дивизиями, а затем и частями 21-го стрелкового корпуса уничтожает их и восстанавливает положение.

Подпункт третий. В случае прорыва крупных мотомехсил противника с фронта Остроленка, Малкиня-Гурна на Белосток, 6-й кавалерийский корпус с 7-й ПТБр выбрасывается на реку Нарев, на фронт Тыкоцин, Сураж, станицы Страбля и при поддержке 43-й САД и 12-й БАД уничтожает танки и пехоту противника, не допуская их распространения восточнее указанного рубежа.

Одиннадцатый мехкорпус, под прикрытием 2-й СД и 7-й ПТБр, сосредоточивается в районе Стренькова Гура, Тыкоцин, Кнышин и во взаимодействии с 6-м кавалерийским корпусом и 11-й САД атакует мотомехчасти противника в общем направлении на Замбрув, уничтожая их и отбрасывая остатки под удар 6-го мехкорпуса.

Шестой мехкорпус под прикрытием 7-й ПТБр сосредоточивается в районе станиц Страбля, Райск, Рыболы и, атакуя противника в общем направлении на Высоке-Мазовецк, Замбрув или Соколы, Стренькова Гура, во взаимодействии с 9-й, 43-й САД и 12-й БАД, уничтожает его мехкорпуса.

При явном превосходстве прорвавшихся в этом направлении мотомехчастей противника к выполнению задачи по их уничтожению может быть привлечен и 13-й мехкорпус с общим направлением для атаки на Бельск, Замбрув.

Семнадцатый мехкорпус остается в резерве округа и используется в зависимости от сложившейся обстановки и его готовности.

Подпункт четвертый. В случае прорыва крупных мотомехчастей противника с фронта Соколув, Селлец в направлении на Бельск, Хайнувка, Волковыск 100-я стрелковая дивизия совместно с 7-й ПТБр, 43-й САД и 12-й БАД, прочно заняв тыловой рубеж на фронте Грулек, Хайнувка, Войнувка, уничтожает наступающие танки и мотопехоту противника, не допуская их распространения восточнее этого рубежа.

Шестой мехкорпус, из района Белосток, наносит удар в общем направлении на Браньск, Цехановец и во взаимодействии с 9-й САД и 12-й БАД уничтожает противника.

Тринадцатый мехкорпус, под прикрытием средств ПТО 100-й СД, из района Хайнувка, Черемха, Каленковиче, во взаимодействии с 43-й САД, наносит удар в общем направлении на Дзядковице, Цехановец, уничтожая противника и отрезая ему пути отхода. Остатки противника отбрасывает под удар 6-го мехкорпуса и 100-й СД.

Подпункт пятый. В случае прорыва крупных мотомехсил противника с фронта Бяла-Подляска, Пищац в направлении Брест, Барановичи, 47-й СК, во взаимодействии с 10-й САД, прочно заняв рубеж Пружаны, Городец, уничтожает его и не допускает распространения восточнее указанного рубежа.

Четырнадцатый мехкорпус, сосредоточившись в противотанковом районе и за отсечной позицией в районе Каменец-Литовск, Шерешево, Дзядувка, атакует противника во фланг и тыл в общем направлении на Жабинку и совместно с частями 47-го СК уничтожает его.

Семнадцатый мехкорпус, оставаясь в резерве округа, переводится в район Пружаны в готовности усилить удар 14-го мехкорпуса или 47-го СК».

Владислав был знаком с этой директивой, видел ее у Карбышева, видел поднятую карту Белостокского выступа и знал направления ударов почти всех частей двух армий. Но за эти знания он здесь и сидит, по допуску «001» – «совершенно секретно». А тут «голоса» сообщают его супруге совершенно секретные данные. И никуда с этими данными не сунешься! Сам он – разжалованный, а жена имеет такое же «сомнительное» происхождение, как и он сам. В одном шаге от «врагов народа»!

– Но в твоей директиве нет ни одного слова про наш корпус!

– Правильно. Задачей корпуса является удержание позиций в районе 66-го УР. Так?

– Так.

– А где находится корпус? Можешь не отвечать: где угодно, но не на своих позициях, а у него всего два-три часа на занятие позиций в укрепрайоне. Где наша бригада? Она не сформирована. А отсюда до границы всего двадцать пять километров. Пятнадцатисантиметровая К18 может добивать от границы до Бялоградов. А еще есть «sIG 33», предназначенное для борьбы с дотами и дзотами. А Вонсош? И 121-й пульбат? Они – смертники, если сюда не успеет подойти 2-я дивизия. Ведь на таком расстоянии крепость ничем им помочь не сможет.

– Ладно-ладно, развоевалась. Я не знаю пока, что делать. Надо Карбышева ждать. Поговорить с ним.

С этого момента он стал внимательнее наблюдать за тем, что происходит в гарнизоне. Тем более что Барби сообщила день и час начала войны: четыре утра 22 июня 1941 года. Разговаривать с полковником Дролиным было бессмысленно: комендант мог только вздрючить неуемного старшину, а воз бы остался на месте. Так было всегда. Его противотанкисты совершенно не интересовали, он считал их лишними нахлебниками, тем более в расформированном виде.

Карбышев появился в январе, вместе с прибывшими стволами 152-мм крепостных орудий системы Кане, присланными для всех трех фортов. Установка этих монстров требовала значительных инженерных усилий, несмотря на то обстоятельство, что во всех фортах имелись тумбы-лафеты для этих пушек. Кроме того, с этими стволами прибыли и двадцать четыре 152-мм гаубицы образца 1909/30 годов. Эти были тоже старыми, лишь несколько из них прошли модификацию. Но стволы им заменили. Часть пушек Кане была флотской модификации, под унитарный снаряд со скорострельностью двенадцать выстрелов в минуту, а часть – крепостными, с раздельным заряжанием. Добыть однотипные пушки генерал не сумел. В остальные тридцать шесть готовых капониров устанавливались 76-мм ЗиС-7 на основе танковой пушки Ф-34. А вот с пулеметами была просто беда! Вместо крупнокалиберных ДШК и скорострельных ДС-39, поступали древние, как мир, «максимы», причем не модифицированные. А оборудование дотов было заточено под принудительное воздушное охлаждение. И приемники газов рассчитаны под эти модели, на «максимы» они не лезли. Тем не менее старшине удалось соорудить оригинальный подъемник для установки тяжеленного, весом более восьми тонн, и очень длинного орудия в ограниченное пространство бронированного полукапонира, сделанного по образцу и подобию форта Красная Горка. Но там пушки Кане стояли на низком лафете и на открытых площадках. Бронеколпаки для них так и не были изготовлены. Здесь же применили полную схему, созданную специально под условия Осовца еще в 1913 году. Здесь крепость была уязвима, как для авиационных, так и для ударов дальнобойной артиллерии противника. Внедренное новшество позволяло на месяц сократить срок установки батареи. Инженер-генерал, после установки первого орудия, зашел попить чайку к старшине на квартиру. Там Барбара подарила ему карандашный набросок его памятника в Маутхаузене.

– Что это?

– Памятник на месте гибели инженер-генерал-лейтенанта Карбышева. В ночь с 17 на 18 февраля 1945 года вы погибнете от переохлаждения в этом концентрационном лагере. Памятник и памятную доску установят после войны.

– Это специально для меня такое придумали?

– Нет, кроме вас в ту ночь такой смертью погибло еще более пятисот человек.

Генерал одним глотком допил оставшийся в стакане чай и, не прощаясь, вышел. Через несколько дней он поинтересовался у старшины состоянием здоровья его жены.

– Она здорова, товарищ генерал-лейтенант. Но хорошо видит будущее.

– Хм, провидица? И давно это у нее?

– После попытки ее убить в прошлом году. Видимо, последствия контузии.

– Ну, ладно. А я было подумал…

– Нет, товарищ генерал, с ней все в полном порядке, но новости у нее плохие.

– Что так?

– Она говорит, что Германия нападет на СССР 22 июня, утром. Осовец продержится пять дней, и войска получат приказ на отход, и практически все погибнут в котле под Белостоком. Две армии. Брест будет сопротивляться до середины июля. Там такого приказа никто не получит. Двадцать шестого июня, в результате воздушного удара, будет уничтожен батальон связи 10-й армии, и установить, кто отдал приказ на оставление позиций, не удастся.

– А про меня вам она что-нибудь говорила?

– Говорила. Вы встретите войну в Гродно, в штабе третьей армии, затем переместитесь в штаб 10-й, где дела пойдут совсем плохо, затем, вместе со штабом армии, будете отходить на восток. Восьмого августа при попытке прорыва в Могилевской области будете контужены и взяты в плен. Перед самой победой вас убьют. После войны будете удостоены звания Герой Советского Союза.

– А про вас что говорит?

– Что обо мне в истории СССР нет ни строчки, только то, что армия, корпус и бригада, в которой я служу, будут вычеркнуты из списков действующих шестого июля, через две недели после начала войны.

– И ты, старшина, в это веришь?

– Верю, товарищ генерал. Я сейчас служу в 6-й противотанковой бригаде. Так она проходит по всем штабным документам. По тревоге мы должны прочно занять восточный берег рек Неман и Гожа до устья реки Свислочь. И обеспечивать удержание этих рубежей, прикрывая действия 11-го мехкорпуса. Я, честно говоря, не совсем понимаю, как двумя орудиями и тридцатью двумя бойцами прочно прикрыть фронт в пятьдесят четыре километра, и к тому же находящийся от места базирования в восьмидесяти восьми километрах восточнее.

– Чувствуется, старшина, что кубики по твоим петлицам плачут. Если не ромбики. Ну-ка, давай пройдем к тебе!

Они перешли из казармы в квартиру. Барбара была на кухне и готовила обед.

– Как вы вовремя! Я только что закончила готовить. Проходите, товарищ генерал. Отобедайте.

– Попозже, хозяюшка. Так что там про войну слышно?

– Ручка и бумага есть?

– Найдется.

– Пишите. В правом углу: «Anlage 3». Новая строчка: «Der Fuehrer und Oberste Befehlshaber der Wehrmacht». Пробел. «F.H.Qu., den 18.12.40». Новая строчка: «OKW/WFSt/Abt.L (I) Nr.33 408/40 g.K.Chefs». Новая строчка, в середине: «Weisung Nr.21». Новая строчка: «Fall Barbarossa». Точка, новая строчка: «Die deutsche Wehrmacht muss darauf vorbereitet sein, auch vor Beendigung des Krieges gegen England, Sowjetrussland in einem schnellen Feldzug niederzuwerfen (Fall Barbarossa)»…

Генерал несколько раз переспрашивал некоторые слова, которые Барби читала с ошибками, немецкий она почти не знала, общий курс средней школы. Дмитрий Михайлович еще раз перечитал получившееся. А Барбара показала в нескольких местах на несовпадение с оригиналом и попросила исправить.

– Как? Такие документы просто так не заполучить!

– Я его вижу, прямо перед глазами, товарищ генерал. С подписью от руки: «А. Hitler». А вот как, этого я не знаю.

Карбышев положил руки на бедра и еще раз перечитал первую страницу.

– Спасибо, хозяюшка. Пойдем, старшина!

– А обед? – спросила Барби.

– Спасибо, в другой раз.

Они вышли из квартиры.

– Показывай, что накопал! – старшина показал рукой на кабинет командира батареи, открыл его ключом, повозился у сейфа, достал толстую бумажную папку «Дело» и развязал завязки. Перевернул бумаги лицом вниз. Первым сверху лежал план сосредоточения немецких и наших войск на 22 июня.

– Чайку сделай, старшина.

Владислав высунул голову из двери и передал команду дежурному по батарее, как громко назывался наряд. А генерал зарылся в данные. Принесли чай, сахар и бутерброды с салом. На одной из бумажек Карбышев остановился, несколько раз перечитывая ее.

– Не верю! – он протянул ему листок, на котором рукой Барбары был написано, что отсутствие фланговых ударов по вытянутым вперед узким стрелам прорыва было частью заговора военных против Сталина. Старшина взглянул на бумагу, еще раз перевернул пачку, пробежался по закладкам и вытащил листок с данными о судьбах всех командиров ЗОВО. И передал его генералу.

– Особенно обратите внимание на тех, которые подчеркнуты красным. У них подобные ситуации повторялись несколько раз. Они теряли войска, а сами умудрялись выйти живыми и здоровыми. И отход они начинали заранее, но перед этим давая команду держаться до последнего, оставляя войска без связи и управления. Как видите, их довольно много. Такая же бумажка имеется по КОВО. Барбара говорит, что есть несколько книг на эту тему. Здесь выдержки из наиболее известных. Вообще-то, товарищ генерал, теорию заговора мы развивать не будем. Абсолютно нет времени для этого. Но по имеющимся данным, можем доверять строго ограниченному количеству людей, которые проявили себя в тот весьма нелегкий период. Из большого начальства: это вы и генерал Копец. У него хватило смелости застрелиться, когда он узнал размер своих ошибок.

Карбышев криво усмехнулся.

– Павлова вы исключаете?

– Без всякого сомнения.

Дмитрий Михайлович еще раз перечитал список людей.

– Радует то обстоятельство, что среди инженерной службы «красноподчеркнутых» единицы. А синяя волнистая?

– Нет данных. Далеко не все герои и предатели известны. Но судя по всему, Барбара имеет возможность искать материалы на интересующих нас людей.

– Как она это делает?

– Не знаю, и она не знает.

– Ладно, давайте дальше.

Очень долго читал Крупенникова, который разбирал бои в нескольких УРах. Выписывал что-то себе на заметку. Закончили глубоко за полночь.

– Я бы не рекомендовал вам, Владислав Николаевич, держать эти документы в сейфе комбата. Насколько я помню, из форта «три» идет потерна в сторону Бобровского леса. Там есть несколько помещений, в которых в стенах вмонтированы несгораемые шкафы. Посмотрите там. И вообще, имейте в виду эту потерну. Она достаточно широкая. В 1914–1915 году там даже трехдюймовки протаскивали для фланговых ударов по немцам. Вход в нее сейчас завален взрывами. Пора вскрыть. Она вот тут вот! – Он отметил место на плане. – Копайте слева, там небольшая дверь, сами ворота не вскрывайте, пока не проверите ее полностью. Всё поняли?

– Да, товарищ генерал.

На следующий день генерал уехал в Гродно, официально назначив старшину Преображенского ответственным за монтаж стволов пушек Кане. Начарт крепости майор Логинцев недоуменно пожал плечами, но «баба с возу – кобыле легче». Работать начарт не слишком любил, а вот побродить с ружьишком по округе – это хлебом не корми. Семью свою он оставил в Москве и считал это место службы временным. Мазурецкие болота редко кому нравились.

Всю зиму в поте лица устанавливали орудия, а в перерывах разгружали боеприпасы, продовольствие, снабжение и обмундирование, пошедшие почти непрерывным потоком в крепость. Людей стало не хватать еще больше, но 15 февраля на станцию Осовец из Ломжи прибыли бойцы 8-й дивизии 1-го корпуса. По плану развертывания они должны были прибыть в крепость после объявления готовности номер один. Вслед за ними прибыл корпусной батальон связи и 130-й полк корпусной артиллерии. Затем прибыл саперный батальон корпуса. Стало известно, что и вторая дивизия вышла на исходные и занялась обустройством предполья в десяти-пятнадцати километрах севернее крепости, с опорой на батальонный опорный пункт 121-го артиллерийско-пулеметного батальона в Вонсоши. Саперы занялись оборудованием дзотов на участке железной дороги Граево – Белосток. Но штаб корпуса по-прежнему находился в Визне и Белостоке. А в 6-й ПТБр никаких изменений не произошло: не было ни матчасти, ни людей. Задержка уже была очень странной. Основное вооружение бригады составляли не противотанковые, а зенитные орудия! Сорок восемь орудий МЗА и КЗА – их не было! Крепость оставалась беззащитной перед авиацией противника.

Глава 2

Пакеты № 1

Старшина зажег фонарь, стоя перед небольшой бронированной дверью. Перед этим он днем возился с замком: поливал его маслом и подбирал ключ из большой связки, на которой с ятями были написаны тушью и аккуратным почерком какие-то сокращения. Противно скрипнув, ключ провернулся с небольшим хрустом. Пощелкав им туда-обратно, старшина продолжил открывать замок. Целых шесть оборотов. Сейчас дверь открылась почти бесшумно. Слева небольшой ящик, на котором видна пожелтевшая «молния». Внутри рубильник. Осмотрев его при свете неяркого керосинового фонаря, старшина решил, что пусть им займутся электрики. Им тут работы хватит! Двинулся дальше, на всякий случай отмечая пройденное расстояние в шагах и делая стрелку мелом на стене. Кобура ТТ сдвинута вперед. Но никаких следов на припорошенном пылью полу коридора не было. Затхлый запах, ни ветерка. Противогаз старшина на всякий случай прихватил. Об этом напоминал ему Карбышев. В подземелье все могло быть. Та же старая картошка могла дать такие газы, что и боевых не нужно. Но «летучая мышь» горела ровно и не моргала, самыми громкими звуками были его шаги. Развилка! Старшина снял с вещевого мешка за спиной еще один фонарь, зажег его и выставил в середине потерны. Свернул налево и двинулся вперед по ответвлению. Потерна привела его в дот, где стояло шесть станков для «максимов» и два 76-мм орудия без затворов. Шторки амбразур закрыты. Попытка поднять перископ не удалась. Он вернулся к развилке, погасил второй фонарь и пошагал дальше. Так! Две двери вправо и налево. Одна приоткрыта, на второй замок. В комнате на полу лежала мумия в форме царской армии. В руке – наган-самовзвод. Погоны с двумя звездочками. Голова прострелена. Барабан пуст. На столе много бутылок и большая связка ключей. Длинное письмо. Читать не стал. Вторую комнату открыл ключом из связки: продсклад и склад боепитания. Таких комнат нашлось больше десяти, правда, трупов больше обнаружено не было. В середине потерны примерно нашел встроенный сейф, к которому подошел один из ключей. Дело переехало на новое место жительства.

Потерна оказалась очень длинной, но в конце ее завалили взрывами. Вручную не разобрать. В трех крайних дотах работают перископы: снаружи лес. Есть приметное дерево. Надо бы прогуляться сюда ненароком.

Когда сошел снег, они с Барбарой верхом отправились к месту, куда вела потерна. Приблизительно место Владислав рассчитал, пройдя по потерне с теодолитом, компасом и шагомером. И привязал ОП к карте. В крепости заканчивали монтаж последнего, из 48, шестидюймового орудия. Нашли целых два опорных пункта: «пещера Волка», там требовалась расчистка секторов обстрела, и «Лось» (Lyk). Там дела были похуже: завал саперы устроили качественный. А вот ОП «Волков» – так он обозначался на старых планах – позволял очень хорошо усилить перекрестным огнем оборону форта «три». Недаром в потерну столько бетона вбухали. Но шторки амбразур всех старых дотов требовалось заменить: и слабо бронированы, и негерметичны. Интересно организована система колпаков с четырехамбразурными пулеметными дотами, которые прикрывали непростреливаемые участки. Но там требуются газовые шлюзы и замена маскировки. Нашли еще останки людей, жертв газовой атаки пятнадцатого года. С этого момента комендант замучил всех с химзащитой. Потом все ему спасибо говорить будут, но сейчас – злятся. За выход из расположения без противогаза и за то, что сумка с ним находится не у кровати во время отдыха, – автоматически трое суток ареста! С точки зрения химической войны крепость подготовлена слабо. А времени и оборудования нет. Так что противогаз – дело нужное.

Сразу после установки последнего орудия состоялся приезд большого начальства: генералы Павлов и Рубцов устроили смотр. В результате два полка 8-й дивизии убыли в неизвестном направлении на какое-то строительство. Больше всего Влада беспокоило отсутствие Карбышева и 6-й бригады. Вроде все сделал правильно, но раз-два – и крепость опять стоит полуголая. С такими мыслями старшина вел взвод вечером в субботу из бани. На носу апрель, а все, как было, так и осталось. Отстоял вечернюю поверку, проследил за тем, как взвод произвел отбой, и пошел домой. Барби быстренько накрыла на стол и уселась рядом, следя, как Владислав поглощает молоко с хлебом. В дверь постучали, и она пошла открывать. Пришлось вскакивать и напяливать снятую гимнастерку. В коридоре голос Карбышева и еще кого-то. Успел застегнуться, вошли три человека: Дмитрий Михайлович и еще два генерала, один из них – летчик, второй – артиллерист.

– Незваных гостей принимаете? – улыбнулся Карбышев.

– Здравия желаю, товарищи генералы, – ответил Владислав, продолжая застегиваться.

– Вы провели разведку потерны, Владислав Николаевич?

– Да, товарищ генерал. В настоящее время там размещены два взвода 109-го пульбата, ведут восстановительные работы.

– Ночуют там?

– Никак нет, там только три поста.

– Разводящий где?

– В караульном помещении.

– Проводите.

Разводящий со сменой пропустил всех четверых в потерну. Освещение уже работает. Гулкие шаги эхом разлетаются по коридору. У первого дота их остановили окриком. Владислав отозвался пропуском, получил отзыв, и они прошли мимо часового, вышедшего на шум из дота. Затем было слышно, что тот по телефону связался с караулкой и получил подтверждение, что это проверяющие из округа. Когда удалились от поста, Дмитрий Михайлович заметил, что не был здесь с тринадцатого года. Дошли до комнаты с сейфом, Влад открыл дверь, и они вошли в помещение.

– Знакомьтесь, товарищи! Майор Преображенский. Вы, Владислав Николаевич, восстановлены в звании, и вам присвоено очередное воинское звание за успешный монтаж основного вооружения крепости. Шестая ПТБр в основном сформирована, вы назначены заместителем командира бригады по боевой подготовке. Однако мы вынуждены пока не объявлять об этом. Знакомьтесь: командующий авиацией ЗОВО генерал-майор Копец, Иван Иванович, и начальник ПВО округа генерал-майор Сазонов, Сергей Сергеевич. Я бы хотел ознакомить товарищей с теми документами, которые вы собрали. В частности, с действиями авиации противника на нашем участке. Я познакомил их с тем, как собирались эти сведения.

Сазонов и Копец числились без подчеркиваний в списке командиров ЗОВО. А Владислав был сильно обеспокоен отсутствием средств ПВО в крепости. Но это беспокоило не только его. Он подошел к сейфу и достал две папки.

– А вы времени не теряете, я смотрю! – улыбнулся Карбышев. – Есть новые сведения?

– Конечно! Вас давно не было, Дмитрий Михайлович.

– Дела! И надо было ваш вопрос решить.

– Вот по действиям авиации. А это про ПВО, вернее, про его отсутствие.

Помещение было неплохо освещено, работала вентиляция. В углу стояла электроплитка с чайником. Две двухъярусных кровати, оружейный ящик, четыре шкафчика, небольшая подвесная полка с каждой стороны. Четыре неплохих кожаных кресла, большой стол. Довольно удобное помещение. Генералы ничего не сказали, а уселись читать документы и рассматривать схемы. Наконец, более молодой Копец оторвался от бумаг и сказал:

– Вы правы, Дмитрий Михайлович, предлагая ловушку для Геринга здесь. Другого выхода я не вижу. Но меня беспокоят четыре гешвадера Хе-111. Они довольно высотные, а у меня маловато самолетов подготовлено для высотных боев.

– Время еще есть, Иван Иванович.

– Выяснилась одна интересная деталь: нападение могло состояться 15 мая, но в этот день Муссолини вторгся на территорию Греции, поэтому Гитлер перенес дату на 22 июня, – сказал Влад. – Это контрольная точка. Надо быть полностью готовыми к пятнадцатому.

– Полностью готовыми мы никогда не будем. Такого в истории России не бывало, – хрипловатым голосом сказал начальник ПВО. – Но то, что я прочел… – он положил локти на стол и несколько раз энергично потер лоб. – Меня немного смущает один вопрос: все документы написаны двумя почерками.

– Тремя. Один из документов писал я, лично. А Варвара Михайловна по-немецки не говорит, я проверял. Она читала этот документ.

– Вы о плане «Барбаросса»?

– Да.

– Дмитрий Михайлович, я снаряды подогнал и еще гружу восемь эшелонов. У ПВО снаряды будут.

– А я подготовил одиннадцать дополнительных аэродромов, и 43-я дивизия готова перебазироваться на них. Вопрос о 9-й, 10-й и 11-й дивизиях решен. Подобраны дежурные, которые не упустят момента. Пятнадцатое мая возьму на особый контроль. Но у меня тоже вопрос к майору: почему вы с женой не поехали к Сталину?

– А он ничего изменить не может. Предательство, давайте называть вещи своими именами, произошло здесь, под Киевом и в Москве. В том же Одесском округе в первый день было потеряно всего три процента самолетов, в основном старых конструкций и неисправных. Они выполняли роль приманок. Ну, и о том, что я – майор, я узнал только что. Вот, четыре треугольника.

Все замолчали, затем Сазонов спросил:

– У тебя стаканы есть, майор? – и вытащил из портфеля бутылку с сургучной пробкой. Обстучал сургуч и разлил водку по стаканам. Влад выставил соль, ржаной хлеб местной выпечки и сало. Довольно крупно порезал его.

– Домашнее. Тесть солил, хорошее сало.

– Бригада прибудет в Альзерский лес в середине апреля. Район оцепить и никого не подпускать. Никто не должен знать, что там находятся зенитки. Позиции в крепости занять вечером 21 июня. Но, майор, отработай с корректировщиками, наблюдателями и службой ВНОС любые действия противника. – сказал Сазонов. – Буду контролировать. Понял?

– Да, товарищ генерал.

– Ну, что, Иван? Все, что хотели, мы узнали?

– Да, – ответил Копец и поджал губы. Затем надел фуражку и встал. – Сказать, что рад был познакомиться, не скажу. Но хорошо, что такие люди есть. Теперь все в наших руках.

Когда возвращались в форт, Влад задал вопрос по двум полкам 8-й дивизии.

– Да, я в курсе. Со своей стороны проверял информацию по «П» и «Р», кажется, что она верна. Полки должны были убыть без тяжелого вооружения. Это так?

– Именно так.

– Они в Козловке. Вернутся в расположение 10 мая. Там надо отселить большое количество людей. Готовят штатное место для противотанковых батарей 6-й ПТБр. Там танкоопасное направление. И готовят позиции на правом фланге Граевского ОП. Помогают второй дивизии.

– Так в крепости дел полно!

– Знаю. Я же сказал, что это – проверка. Поймите правильно, Владислав Николаевич, все требуется сделать так, чтобы создать у противника впечатление, что ничего не изменилось. Иначе спугнём. Почему и не хочу открыто публиковать вот эти приказы.

Он передал в руки Владислава приказы о его повышении и назначении.

– Это ваши экземпляры. В строевую часть пока не передавайте. Но все законно, правда, пришлось в Москву летать и через ГАУ, ГВИУ и ГПУ решать вопрос. Леонтий Захарович сильно помог. Очень ему ваш тальный мостик понравился. Сказал, что потребует оформить его как изобретение.

Кто такой Леонтий Захарович, Владислав не знал, но спасибо ему мысленно высказал. Сунул приказы в карман шинели. Наверху генералы попрощались, сели в машину и уехали. Карбышев, правда, из крепости уехал через четыре дня: проверял подготовку всех четырех отдельных артбатарей и инженерное обеспечение позиций двух артиллерийских корпусных полков, основу контрбатарейной борьбы крепости. Артиллерия самой крепости такими дальностями стрельбы не обладала.

Самым слабым местом было почти полное отсутствие тракторов, которые сейчас находились во вновь созданных МТС – вели полевые работы. Они должны были поступить в полки только по вскрытии «красного пакета» – плана мобилизации. Отменить посевную не удалось. Как и провести отселение крестьян с северного участка обороны. Разрешили убрать людей только с танкоопасных направлений и применить там минирование местности. И то хлеб.

Сам Карбышев уже осознал неизбежность и неминуемость войны, и сроки ее начала. Календарь у него работал в обратном направлении: осталось сто два дня и три часа. На календаре была среда 12 марта 1941 года, 23:30.

Генерал сел в «эмку» и тронулся в Белосток. Впереди и сзади разбрасывали грязь два БА-10: удалось протащить приказ о сопровождении поездок руководства округа бронетехникой. Это он вычитал у Барби, увидев, сколько генералов округа сложили головы под выстрелами диверсантов. Он, конечно, не слышал «шайсе», вырвавшегося из уст обер-ефрейтора Таубе в лесу за Нарезлем на Обозной дороге. Абвер уже вышел на охоту за головами.

А через месяц у Владислава началась двойная жизнь: утром и вечером он был старшиной, а днем превращался в грозного замкомбрига, гонявшего в лесу за вторым фортом батареи 6-й бригады. Официально штаб бригады находился почти в двухстах километрах от крепости в Ружанском замке, недалеко от Волковыска. Командир – подполковник Юрьев. Его Владислав еще не видел. Он со штабом находился еще в Ружанстоке. Должен выполнять миссию прикрытия и демонстрировать, что здесь находится 6-я ПТБр, а не части 11-го мехкорпуса, часть которых была отодвинута в тыл из-под Гродно.

В бригаде те же проблемы, что и у всех артиллерийских частей: нет тракторов и мало автотранспорта. Непонятно, зачем засунули довольно много бензовозов. Через некоторое время все прояснилось: большой склад с горючим организовали между 1-м и 2-м фортом на двух островах. Склад укрыт под землей в заросшей лесом части крепости. Организована погрузка-разгрузка с железнодорожных цистерн по трубопроводу. Склад крепости не подчинялся, был фронтового назначения, поэтому его сооружение пролетело мимо Владислава.

В конце апреля на первом форту появилась станция РЛС и радиодальномеры. Антенны большие и неподвижные, работают в одном направлении, а восемь дальномеров имеют пересекающиеся сектора наблюдения. Как работает система, выяснили на своих самолетах во время проверки генералом Сазоновым готовности ВНОС, наблюдателей и корректировщиков на ПУАЗО. Стрельб, к сожалению, не вели. Секретно.

Сразу после майских праздников стало понятно, что готовят для фон Лееба и Гота. Карбышев приехал с Мостовенко и Хацкелевичем. Танкисты 6-го мехкорпуса квартировались в Белостоке, а 11-й находился в Волковыске. Одиннадцатый корпус, во взаимодействии с восьмой ПТБр, бьет на Сувалки с востока, а 6-й и 6-я ПТБр – в том же направлении с юга, стараясь смять части 20-го армейского корпуса генерала пехоты Матерна. Задачей двух корпусов является перерезать единственную железную дорогу в Вержболово, а мосты через Барту взяло на себя инженерное управление Прибалтийским округом. Влад, правда, сильно сомневался, что «прибалтам» что-либо удастся сделать, но уж слишком далеко были эти мосты от Осовца. Что готовилось на южном фланге, он так и не узнал. Там Карбышев опирался на других людей. В одну корзину яйца не складывал. Задачей 6-й бригады было обеспечить ПВО Осовца, затем выделить все противотанковые и 37-мм зенитные орудия, все бензовозы для обеспечения охранения и снабжения атакующих войск. На гарнизоне крепости висит и снабжение мехкорпуса боеприпасами, соответствующее количество которых находится на артскладах крепости.

– Автомашин мало, а немцы на них охоту начнут.

– Их из пальца не высосать. Михаил Георгиевич, озаботьтесь, пожалуйста, этой проблемой. Вот ваша «Дорога жизни», – он ткнул пальцем в дорогу от Осовца до шоссе на Августов.

– Товарищ генерал! В Августове есть катера и баржи. Можно и их задействовать. Причем заранее, – сказал Влад.

– Хорошая идея. Голь на выдумку хитра. Читал отчет Сазонова, уж больно много недостатков, майор!

– Проверяли качественно, а этот, как его, радиолокатор только пришел, узел связи оказался переполнен. Исправляем. Обещают через неделю закончить. Контрольный срок не сорвем, товарищ генерал.

– Ну, все на сегодня. Да, чуть не забыл! Товарищ Мостовенко! У вас там замечание по связи с Осовцом. Что сделано?

– Поставили дублирующий передатчик, заменили и совместили коды. Замечания устранены.

– С выходом на Сувалки переключаете снабжение на Осовец. Гот может много нервов попортить на дорогах от Волковыска. Обращаю ваше внимание, товарищи командиры, на корму вражеских танков. По сведениям разведки, там будут складированы запасы топлива. Очень удобный способ их сжечь – вместе с танком.

Владислав целую неделю отрабатывал с противотанковыми батареями стрельбу по навесным бакам и канистрам танков Т-1 – Т-4. Наводчики учились распознавать силуэты, выделять танки с «довеском» и уничтожать их первым выстрелом. Ему больше нравилось заниматься с противотанкистами, чем с пэвэошниками, – все-таки это родное, а сводить в поправки данные ПУАЗО получалось медленнее, хотя в принципе этот прибор позволял делать вычисления быстрее. Но настройки каждого прибора плавали, приходилось осреднять, и на это уходило много времени. Для этого требовался навык, а конкретных данных по воздушной стрельбе не было, поэтому приходилось пользоваться чужими наработками в этом вопросе.

Барби, разобравшись, кто есть кто в расстановке фигур, основной упор сделала на одноклассниц из Гонёндзенской школы. В еврейских семьях были очень сильны женщины, и девочек готовили стать главами семьи. Им Барбара и передала информацию о гетто, о роли «польских сограждан» в этом вопросе и о том, что в Треблинке, Бухенвальде и Освенциме в охранных подразделениях числилось большое количество их «сограждан» – украинцев и поляков. И подействовало! В комендатурах районов появилось множество заявлений граждан, желающих выехать в восточные районы Советского Союза. Возможность предоставлялась всем, кроме лиц призывного возраста. Таким образом решалась одна из главных проблем укрепрайона: многие места было не обстрелять, так как там находились граждане СССР, бывшие граждане Польши, а пристрелка требовалась.

С вопросом переселения Варя и Влад приехали на мызу Прешовец, где жили Варины родители.

– Михаил Ефимович и Мария Вацлавовна, уезжать надо. Время пришло. Немцы идут.

– Знаю, Владислав. И что вы их не удержите, тоже знаю. А кто помогать вам будет? Кшиштофы? – так он презрительно называл всех своих соседей. Мария Вацлавовна тихо улыбнулась в руку.

– Ну, хотя бы пусть жена ваша уедет в Ленинград.

– Нет, Владик. Ту войну пережила, и эту переживу. Когда внуками порадуете?

– Скоро, мама, – ответила Барбара.

– Вот ее и отправляй. А мы еще повоюем! – ответил бывший штабс-капитан артиллерии. – Погреб есть. Бог не выдаст – свинья не съест. Патронов подбрось, по возможности. А нет, так сам достану. Это наша земля, мы с нее не уйдем. Спокон веку так.

Вот как с ними разговаривать? Отвезли в крепость сала копченого и соленого, несколько мешков крупы и муки, две тушки свинины «воинству христовому». Перекрестили их и наказали Варвару в тыл отправить. Вот только она тоже с гонором, не поехала.

Пятнадцатого мая Италия напала на Грецию, а ВВС округа посадила прорвавшийся самолет Ю-52 в Витебске. Головы начальников ВВС и ПВО страны остались на своих местах, но их почему-то арестовали. По радио передали именно такую информацию. Владислав пересекся с Копецом, тот улыбнулся и сказал, что «так надо, майор».

– Мы могли этот «юнкерс» завалить у Августова, но специально пропустили его дальше. Игра идет по-крупному, ставки сделаны, и хозяин в курсе. Я ведь его хорошо знаю. Не дрейфь! Все идет как надо. И данные ваши с Варварой полностью совпадают. Прямо по часам. Низкий поклон ей. Все, побегу. Выдели место для авианаводчиков на Карском тракте, на левом фланге. Есть где их разместить там? Западное направление исключать нельзя, а локатор туда не смотрит.

– Есть там мыза отселенная, пусть подъезжают и найдут меня.

– Добро.

Много хлопот доставляли немецкие диверсионные группы, для усиления контроля пограничникам и особистам было передано несколько кавалерийских эскадронов. Но абвер тоже не дремал и сразу попытался использовать этот маскарад для попытки проникнуть в Альзерский лес.

Есть первые жертвы в бригаде. Война еще не началась, а Владислав подписал первые похоронки. Сколько их еще будет! Активизировалась и ZWZ. Это потом они будут говорить, что на немцев они не работали. Еще как работали!

Владислав побывал в седьмой бригаде. Там, к сожалению, все не так хорошо, как хотелось бы: страшный некомплект даже стрелкового оружия, не говоря об орудиях. Переговорив с бывшим своим командиром, уже подполковником, Зайцевым, Влад дал ему совет: если будет тяжко, то отходить к Осовцу. Сплюнули через левое плечо, но положение на левом фланге тяжелое. Позиции подготовлены хуже, мало готовых дотов и дзотов, недостаточно средств ПВО. Личный состав готовится к увольнению, и его проведут в конце мая, а пополнение прибудет 18 июня, причем призывники, а не запасники. Так что седьмой бригады, считай, нет. Задерживать старослужащих подполковник не решился – уже отпустил. Поздновато Владислав с ним встретился. В Осовце тоже изменения: вместо полковника Дролина прислали майора Максименко из Мозырьского УР. В чем надобность такой замены, было непонятно, но Дролин тут же собрался и уехал в отпуск в Крым. Судя по всему, существовала какая-то лазейка, позволявшая обходить приказ о запрете отпусков. Но майор прокомандовал всего неделю, 10 июня он пропал. Прибывший из тылового УРа, он не врубился, что попал на фронт, выехал с одним шофером проверять Райгрудский ОП и исчез. Машину нашли в речке, водитель был убит. И было неизвестно, какие документы с ним были. Секретного портфеля, с которым не расставался новый командир УР, в машине не оказалось.

Налетели особисты, перевернули все бумаги секретного отдела. Все по спискам. Все экземпляры на месте. Сам он структуру обороны крепости либо не знал, либо знал плохо. Но все равно на душе было неспокойно. Из Гродно приехал Карбышев, он почти безвылазно последнее время находился в 68-м УРе. Вместе с ним приехал генерал-майор Михайлин, командующий по УРам округа. Михайлин был подчеркнут красным в списке. Он был политработником до этого, но стал начальником по УРам. В первые же минуты войны «потерял» связь с войсками, и больше его никто не видел. Кроме нескольких генералов, так же, как и он, прятавшихся по лесам. В мемуарах он всплывает, но его должность стыдливо прячут, называя его «военным строителем», коим он никогда не был. Но сейчас он был нужен Карбышеву, вернее, его подпись. Дмитрий Михайлович сразу взял быка за рога, вызвал в штаб майора Преображенского, позвонив тому в штаб бригады, расположенный в Альзерском лесу. Михайлин по УРам ездил мало, предпочитая вызывать их командиров к себе в Минск, поэтому старшину Преображенского он не знал. Выслушав Карбышева, который заявил, что этот человек с тридцать девятого года служит в крепости, что он устанавливал и пристреливал главный калибр, хорошо знает возможности данного укрепрайона, и справится с задачей не хуже майора Максименко. Михайлин подумал пять минут, задал вопрос о текущей политике, получил стандартный ответ: на провокации не поддаваться, – и подмахнул назначение.

Уже вечером удалось переговорить с Карбышевым наедине. Тот зашел к нему на квартиру с целью увезти в тыл самое ценное: Варвару.

– Про Максименко? Героический мужик. Дай бог ему удачи. У немцев теперь есть копия последней директивы номер один. А вот содержания «красных пакетов» не знает ни Павлов, ни Болдин, ни немцы. Это удалось сделать в том числе и благодаря Максименко. Ну, и все сделано для того, чтобы отстранить от командования Дролина и поставить на это место надежного человека. Смотрите сюда: на юге целью наступления немцев является Гайновка, но не сама она, а вот это место за Гайновкой в лесу. Это окружной склад боепитания 10-й и 13-й армий. Они будут рваться туда через минные поля, надолбы и заграждения. Много чего там с четвертой армией нагородили. И найдут там дырку от бублика. Основные склады сейчас здесь, но эшелоны из Минска шли на Гайновку, а здесь они «отстаивались». Крепость изначально планировалась с обеспечением возможности круговой обороны. Немцы учли все, кроме Важновецкого канала и той самой потерны. Через них мы сможем обеспечить снабжением оба мехкорпуса, и сюда отойдет 13-й мехкорпус Ахлюстина. У него ничего, кроме Т-26-х, нет, но пехоту поддержать он может хорошо. Так что, майор, теперь на вас лежит ответственность за весь правый фланг выступа. На вас обеспечение связи, подвоз боеприпасов и топлива в войска двух армий. Сил и средств удержать район у вас достаточно. 151-й и 229-й полки вернулись в расположение?

– Да, товарищ генерал.

– Итак, что бы ни произошло, вскрываете «красный пакет» 21 июня в 20:00. Проследите, чтобы остальные дивизии это сделали. Доклад о выходе на исходные жду не позднее нуля часов двадцать второго. Шестой ПТБр надлежит занять места в крепости не позднее двадцати двух ноль-ноль двадцать первого июня. И еще считаю необходимым вывезти Варвару Михайловну в безопасное место.

– Я никуда не поеду. И нет никакой гарантии, что в другом месте сохранится возможность просмотра будущего. Мы ведь не знаем ее природы. Экспериментировать нужно было раньше, Дмитрий Михайлович. Кроме нескольких человек, об этом никто не знает. Сведений обо мне у противника нет. Я останусь здесь, с мужем и родителями. Плюс, Дмитрий Михайлович, в той истории не было такой крепости, не было боев возле нее, вы же в курсе, что район остался не занятым войсками прикрытия. Это будет совсем другая история, которую я хочу писать здесь, вместе с теми, кто мне дорог. Поймите меня правильно.

Глава 3

66-й УР принимает бой

Стрелка секундомера на часах медленно, но неумолимо подходила к отметке двенадцать. Командир крепости Осовец подошел к сейфу и открыл его. Начальник особого отдела взглянул на часы и сделал отметку. Владислав вытащил ключ из нагрудного кармана и открыл дверцу верхнего ящика. Достал пакет с пятью сургучными печатями. На пакете стояло: «Вскрыть в присутствии начальника особого отдела в 20:00 двадцать первого июня 1941 года».

– Печати целы! – он показал пакет обратной стороной капитану ГБ Мазурову. Тот мотнул головой.

– Время! – сказал начальник особого отдела.

Владислав сломал пакет, вытащил бумагу и взялся за трубку.

– Дежурный! Передать сигнал «Гроза» во все подразделения. По исполнении – доложить! Я на КП! Капитан! Боевая тревога! Сигнал «Гроза»!

Так началась Великая Отечественная в старинной крепости Осовец, преграждавшей путь на Брест со стороны Восточной Пруссии.

Майор Преображенский вышел из-под арки штаба крепости и спустился в подземный бункер командного пункта, чтобы принимать доклады со всех опорных пунктов, фортов, батарей, КП полков и дивизий, поднятых по боевой тревоге и спешащих сейчас на свои позиции. Красноармейцам сегодня спать на жестких койках в казарме не придется. Девяносто патронов на пояс, две противопехотные гранаты, вещмешок с минимумом белья и туалетных принадлежностей, и сухой паек на сутки. Скатка шинели через плечо, несмотря на летнюю духоту ночи. Тяжелая каска сдвинута на затылок. Тревог в этом году было много, но все они проходили без выдачи боеприпасов. Сейчас вместе с пулеметом несли четыре коробки, к каждому из них, а гранаты, выдаваемые раньше под расписку, старшина раздавал свободно, но не меньше двух на руки. Бойцы поняли, что это не учения, а что-то большее. Глухо позвякивая металлом, позванивая плохо закрепленными котелками, еще круглой, довоенной формы, грохоча сапогами и юфтевыми ботинками, батальоны выдвигались на свои позиции. У кого-то размоталась обмотка, и раздался звучный мат вездесущего старшины:

– Не растягиваться, Потанин, твою мать! Два наряда вне очереди! Догоняй! Шустрей, шустрей!

– Есть два наряда, а где картошку будем чистить?

– Разговорчики! Наблюдателем пойдешь, башку снайперу подставлять.

Бывший студент Потанин глубже засунул голову в каску, поняв, что лишний раз получать наряды сейчас стало слишком неинтересно. И какого черта он влюбился в эту шлюшку Танечку и прогулял зимнюю сессию?!

Отдышавшись после довольно длительной пробежки, 2-й батальон 239-го стрелкового полка занял позиции за северной окраиной Граево, между одним фронтальным пулеметно-артиллерийским дотом и двумя фланкирующими. Бойцы принялись наводить марафет в траншеях, командиры – занимать землянки, зажигать коптилки, устанавливать приборы наблюдения. Чуть погодя сзади в траншею впрыгнули несколько незнакомых командиров и красноармейцев. Но они назвали пропуска и получили штатный отзыв. Остановились возле блиндажа комбата.

– Лейтенант Архипцев, артиллерийская разведка 130-го полка, товарищ майор. Приказано занять НП на вашем участке. Разрешите оставить корректировщика и радиста?

– Где приказ?

Лейтенант протянул ему предписание, подписанное командиром 4-й батареи. Внимательно посмотрели на отметки – их недавно ввели в качестве обязательных на все документы. Отметки были правильными.

– Справа метров сто – батальонный НП. Зайцев, проводи.

Лейтенант отдал приказание, и два человека пошли вдоль траншеи на НП. Сам лейтенант выпрыгнул на бруствер, перевернулся на живот и подал руку второму радисту. Ползком они двинулись к доту. Простучали условный знак, обменялись любезностями с гарнизоном. Заскрипели кремальеры, и их впустили в дот. Владислав, памятуя о «Бранденбурге», решил подстраховать ОПы радистами и корректировщиками дальнобойных корпусных пушек, выдвинутых сегодня на передовые позиции, с которых они могли поддержать и опорные пункты, и накрыть разведанные батареи на территории Пруссии. Сейчас важно с нескольких точек засечь вспышки залпов, решить треугольник и перейти на подавление. Поэтому во все полки и батальоны первой линии ушли такие группы.

Сам командир крепости принимал доклады на КП. Внизу было тихо и спокойно. Связисты сложностей со связью пока не имели. В 23:20 начальник штаба Корзунов доложил, что все приданные части выдвинулись на исходные, по докладам их командиров.

– Корректировщики все на месте?

– Нет доклада от двух групп на правом фланге.

– Ждем.

Спустя четыре минуты группы доложились. Майор подошел к БОДО и набрал условную фразу об исполнении «Грозы». В ответ получил сигнал, означавший, что доклад принят. И наступила томительная пауза. Секундная стрелка приклеивалась к каждой точке на циферблате. А красноармейцы, вначале судорожно вцепившиеся в винтовки и автоматы, постепенно устраивались поудобнее. Через час, вдоволь наругав начальство за ночевку под открытым небом, большинство из них мирно посапывало, лишь дежурные наблюдатели пытались что-то рассмотреть в темноте летней ночи. Среди них был и Потанин. Каску этот разгильдяй уже снял, и лишь страх перед старшиной удерживал открытыми его глаза. Старшина не замедлил появиться с проверкой. Вообще, начальство не спало, достаточно регулярно проверяло наблюдение. В 02:30 со стороны Пруссии послышался звук запускаемых моторов. Их было много, но через некоторое время звуки пошли вправо, в сторону Августова. А через двадцать пять минут послышался заунывный звук летящих бомбардировщиков. Видно их не было, и бойцы не знали, что локатор крепости уже засек приближающиеся к границе группы «хейнкелей», и на аэродромах четырех истребительных дивизий начали запускать моторы истребители МиГ-1 и МиГ-3. В дивизиях было достаточно много истребителей-ночников. В той истории они находились на квартирах и успели на аэродром тогда, когда от их аэродромов остались только воронки и пожарища. Некоторых из них вернули из вылета, побоявшись спровоцировать немцев. Сейчас более ста машин выруливали на старт, во второй волне будет еще двести.

Четыре группы «хейнкелей» имели каждая свою цель. Целый гешвадер в полном составе шел на крепость. Через десять минут почти над самой границей на высоте семи тысяч метров разгорелся воздушный бой. «Хейнкели-111» шли без прикрытия. Истребители построили маневр правильно: пропустили немцев под собой, перевернулись, набирая скорость, и выставили их силуэты в полосу более светлого неба на востоке. Загрохотали «Березины» и ШКАСы, расчерчивая небо серебристыми трассами очередей. Навстречу им неслись красноватые трассы 7,92-мм МГ. Но для большинства ночников это был далеко не первый бой. Их вели генералы Копец и Захаров, боевых вылетов у которых было не меньше, а может быть, и больше, чем у любого летчика люфтваффе. Плохо, что управлять боем было некому и нечем. Самолетные радиостанции еще далеко не на всех самолетах. Но генерал Захаров летел на радиофицированной машине. Получив сигнал от радионаводчика, он включил огни, что означало «сбор». Эскадрилья, которую он вел, вся, кроме одного самолета, развернулась, оставив потрепанный гешвадер. Один самолет, летчик которого увлекся атакой на «хейнкель», вошел вслед за ними в зону действия батарей 6-й ПТБр. Но для зенитчиков это не имело никакого значения.

Залп! Второй! Поправка! Залп! Беглый на сопровождение. Впервые в СССР стрельба дивизионом по высотной цели без применения прожекторов, с наводкой через РЛС. Строй бомбардировщиков, сохранявшийся даже под атаками истребителей, дрогнул, они заскользили в сторону, уходя от вспышек шрапнели, густо покрывшей осколками их путь. Массированного удара уже не будет. А наблюдатели РЛС выдают данные на продолжающие идти к цели машины. Нервы бомберов не выдерживают, и они сбрасывают бомбы, не доходя до цели. Первый налет на крепость отражен. Но на возврате их ждут истребители Захарова, правда, уже в неполном составе.

У боя было много зрителей поначалу, но тут заговорила немецкая артиллерия, что спасло красноармейца Потанина: как только грохнуло на севере, он надел каску и тут же отлетел со своего места вглубь окопа. Что-то хрустнуло в шее. В глазах круги, в ушах звон. Снайпер попал вскользь по каске. Со страху Потанин закричал, заверещал высоким и громким голосом. К нему подскочил санос, осмотрел его и сунул ватку с нашатырем в нос.

– Шея, шея! Мне сломало шею.

– Со сломанной шеей так не кричат! – послышался голос бывалого старшины. – Довысовывался? Чхеидзе! Замени его! Гусев, веди его к себе, пусть очухается.

Но старшину прервала начавшаяся артподготовка немцев. В ответ заговорили батальонные 120-мм минометы, для которых корректировщики успевали дать обнаруженные цели. А над головами у батальона прошелестели чемоданы шестидюймовых МЛ-20, которые вступили в бой.

В том сорок первом, не успевший получить боеприпасы и оставшийся без артиллерийской и воздушной поддержки, полк продержался два часа и начал беспорядочно отступать к Осовцу. На этот раз немецкой атаки не последовало. Минометчики, пусть и случайно, но вывели из строя командира 217-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта Рихарда Роберта Карла Бальцера, который лично посетил 3-й батальон, которому первому предстояло пересечь границу в его дивизии. Здесь было одно из немногих мест, где граница шла не по реке. Батальон, понеся значительные потери от огня артиллерии и минометчиков, срочно окапывался. Немцы были настолько уверены, что сильного сопротивления не будет, что подкатили к границе на открытых «ганомагах». А уж на артиллерийско-минометный ответ они вообще не рассчитывали. И получили. Решили ждать утра и уповали на авиацию. Двести тридцать девятый полк майора Ежова подтягивал полковую артиллерию, но вот зенитной артиллерии у него не было. Приходилось уповать на истребительную авиацию. Крепость зенитной артиллерией передовые части поддержать не могла.

Справа продолжались довольно упорные бои, которые вела вторая стрелковая дивизия. Для того чтобы прекратить давление, на правый фланг был переброшен танковый батальон 6-й ПТБр – семнадцать танков Т-26. Но основные бои развернулись не здесь, а севернее Гродно, в направлении на Алитус. Там у немцев наметился прорыв.

Но сегодня явно не день генерала фон Рихтгофена! В тот момент, когда он собирался выпускать наводившие на всю Европу ужас Ю-87, наблюдатели доложили, что с востока – там день начинается раньше – летит просто толпа бомбардировщиков. Рядом с которыми крутится не меньшая толпа истребителей. Они шли бомбить его аэродромы. И Рихтгофен, считая, что русские всё поставили на один удар, поднял все имеющиеся «мессершмитты» против авиации округа и послал пикировщиков без прикрытия обработать артиллерийские позиции у Осовца, чтобы помочь 42-му АК преодолеть сопротивление русских на «второстепенном участке». Их там ждали истребители четырех полков армейской смешанной 9-й авиадивизии генерала Сергея Чёрных. Их было много. Да, они действовали устаревшими тройками, да, у них было мало радиостанций. Но их было много. Очень много. Иногда они мешали друг другу, но прорывались сквозь огонь одиноких стрелков «штук» и жгли их. С яростью и озлобленно крича в эфир в кабине все, что они думают о летящих, с растопыренными «лаптями», неказистых устаревших бомбардировщиках люфтваффе. «Горишь, сука!» – было самым ласковым.

На юге ожесточенные бои развернулись на переправах через Буг. Усиленные красноармейцами, пограничники уверенно держали оборону правого берега реки, а 7-й армейский корпус, который находился на исходных на правом берегу, увяз в боях за три деревушки под Зумово, что у Замбрува, уткнувшись в скрытый ОП, доты которого располагались в домах выселенных членов ZWZ. Карбышеву удалось, незаметно для немецкой разведки, расположить там связанные между собой четыре опорных пункта, где развернулась 86-я дивизия, усиленная 7-й противотанковой бригадой. Увы – некомплектной! Но противотанковых средств хватало, а сохранившиеся самолеты трех авиаполков 9-й авиадивизии, основные аэродромы которых находились, по плану и по сведениям немецкой разведки, как раз в этом дико неудобном для обороны месте, поэтому и были уничтожены в первый день войны, в том сорок первом, перелетели к Осовцу и поддерживали 86-ю изо всех сил. С самого утра 13-й СБАП утюжил позиции 7-го корпуса и прикрывал накопление казаков 6-й кавдивизии, которые вместе с 13-й стрелковой готовили фланговый удар, если у немцев наметится успех. С тыла 86-ю прикрывал мехкорпус подполковника Ахлюстина. Корпус был не полностью укомплектован, и новая техника не поступила. Только танки Т-26 и значительное количество БА-10. В тот раз у них кончились снаряды к 45-мм пушкам, а главное, топливо, к исходу второго дня обороны. В этот раз снабжение поступало ритмично.

Сильнейшие бои шли за погранзаставу Гачково на реках Брок и Малый Брок, и у шоссе Варшава – Белосток, и у погранзаставы Гасиорово, которая была ключевым местом обороны. Её падение позволяло немцам выйти во фланг обороняющим правый берег Буга бойцам 4-й армии. Тринадцатый СБАП сумел повредить в первом налете железнодорожный мост у Малкина Перевоза. Замбрувский УР держался, хотя сильно ощущалась нехватка крупнокалиберной артиллерии, ведь в Осовец ушел 262-й полк корпусной артиллерии, и вести контрбатарейную борьбу было нечем, впрочем, и некому. В той войне артиллерийский парк 262-го полка достался противнику. Артиллеристы сумели вывести из строя двадцать из тридцати шести орудий. Остальные служили Гитлеру до конца войны. Так что ставить такой полк в заведомо слабое место в обороне генерал Карбышев не решился. Отвел его ближе к Осовцу, но на замену выдвинул туда полевые орудия в сто двадцать два миллиметра. У них скорость буксировки больше, чем у МЛ-20. В случае прорыва их могли отбуксировать в тыл. Но из-за артиллерийского огня немцев батальоны прикрытия в Замбруво несли потери. Впрочем, без потерь теперь не обходилось нигде.

Владиславу привели первых пленных: упакованных в меховые куртки и меховые штаны летчиков, штурманов и бортстрелков ночных бомбардировщиков люфтваффе. Несколько экипажей забили насмерть местные крестьяне, напуганные ночной бомбардировкой и недолюбливавшие немцев за разгром Польши в тридцать девятом. Из этой партии у нескольких человек тоже носы набок свернуты, но живые. Начальник особого отдела довольно формально допросил их, заострив внимание только на времени отдачи приказа о начале войны с СССР. Зачитали им его вчера вечером. Гораздо раньше, чем самому вермахту. Немцы ведут себя нагло. За убийство четырех крестьян, совершенное одним из экипажей, тот весь был расстрелян, а приговор об этом вывесили в соседних городках и селениях. Дружбу с местными надо крепить, хотя бы для того, чтобы в спину не стреляли. Впрочем, не все здесь за ZWZ. Приехал тесть, с ним человек сорок, привезли письмо из райкома ВКП(б) с просьбой передать легкое вооружение, боеприпасы и инженерное обеспечение 1-й партизанской бригаде Граевского района. Базироваться будут в Рудском лесу, который принадлежит тестю, там у него уже готовы бункеры. То-то он патроны просил! «Сам достану!» Выдали им винтовки, ручные пулеметы, несколько снайперских винтовок, пару автоматов Дегтярева, патроны, тол и взрыватели. Тесть втихаря на карте и показал, где его искать, если что. Такие «бригады» организовывались по всей Белоруссии. Пока это небольшие группы, которые потом разрастутся в соединения. А это их затравка.

Воздушный бой у Гродно по очкам выиграло люфтваффе, если не считать урона, нанесенного наземным войскам и сооружениям, но в процентном отношении к общей численности это был разгром 8-го авиакорпуса. Он лишился практически полностью истребительной и штурмовой авиации. А бомбардировочная перестала существовать еще ночью. Наши полки понесли потери, где-то до четверти в истребительной авиации, и пятнадцать-семнадцать процентов в бомбардировочной. Можно иметь превосходную технику, иметь «черный пояс» по карате, но в массовой свалке сила на стороне более массовой компании. Плюс тактика советской авиации сильно отличалась от тактики фашистов. А немецкое знаменитое «бей и беги» здесь не подходило: требовалось обороняться, а не нападать, и бежать было некуда. Их просто не хватило на всех, а их аэродромы и взлетные площадки были перекопаны бомбами. Садиться было негде, а бензобаки у «мессеров» маленькие, далеко не улетишь. Особенно досталось Хе-113, у которых бензобаки были еще меньше, чем у Ме-109Е. Никто на этих самолетах на базу не вернулся. Несколько машин село на вынужденную в расположении наших войск. Тут и выяснилось, что никакие это не «хейнкели», а новейшие Ме-109F, «Фридрихи», с новой модификацией двигателя DB-601Е-1. И что летают они быстрее, чем все советские самолеты. И что увеличение на семьдесят километров в час максимальной скорости достигнуто в основном за счет лучшей аэродинамики.

В тот день всем советским авиаторам пришлось поволноваться, когда сказалась согласованность действий немецкой авиации: в момент отхода от аэродромов 8-го авиакорпуса, начали взлетать самолеты 2-го немецкого корпуса, чтобы подловить возвращающихся без топлива и боеприпасов русских. Но тут сказалось то обстоятельство, что у 9-й авиадивизии, перелетевшей ближе к Осовцу, было два комплекта самолетов: новенькие «миги» и старенькие «ишаки» и «чайки». Сбивать «лапотников» летчики вылетали на старых самолетах. Плюхнувшись на землю, пересели на «миги» и вылетели прикрывать отход «окружной авиации». Не застрелившийся Копец хорошо начитался о штурмовках после посадки и полностью переподчинил себе всю авиацию фронта. Плюс на всех аэродромах сидели «дежурные эскадрильи». Они и «миги» «девятки» не позволили немцам безнаказанно атаковать аэродромы. Ну, и ПВО округа не дремало! Сазонов заранее озаботился обороной аэродромов, понимая, что все сейчас зависит от того, сумеют ли летчики удержать небо.

По докладам, поступавшим на узел связи армии, стало понятно, что южный и северный фланги выступа немцам прорвать с ходу не удалось: мосты через Буг взорваны вместе с частью войск вермахта, берега оказались плотно минированы, позиции вдоль реки заняты регулярными войсками, а не одними пограничниками. Наиболее слабый в плане обороны участок Замбрувского УРа за счет 13-й бригады насыщен противотанковой артиллерией до предела. Восьмая ПТБр сумела отбить наступление немецкого 8-го АК, но у немцев успех севернее, где два немецких мотокорпуса прорвались через пограничные укрепления Прибалтийского ОВО и движутся на Алитус, Друскининкай. Бои на окраинах Мариямполя. Это не наш округ, но требуется следить за тем, чтобы немцам не достались целыми мосты через Неман. В районе дислокации 1-го стрелкового корпуса довольно тихо, как и в ту войну, действуют только несколько батальонов 42-го корпуса немцев.

Лишь к 09:00 уже 102-я дивизия немцев попыталась атаковать позиции 27-й дивизии, левее, в районе Щучина. Корпусные артполки из Шиманского леса позиций немецких батарей не достают, поэтому дивизионным артиллеристам двадцать седьмой помогают дивизионщики 8-й дивизии имени Дзержинского. Слава богу, узлы связи работают, связь есть, и есть какое-то взаимодействие. БОДО из Минска: запрашивают, кто отдал распоряжение на контрартподготовку в 03:05. Подписано Павловым. Владислав ответил, что приказал он, в соответствии с планом прикрытия границы, вскрытым в соответствующее время в присутствии начальника особого отдела. Из Минска сообщили, что к ним вылетел замкомандующего округом Болдин. Майор связался по другой линии с Гродно, с Карбышевым. До выступления Молотова оставалось три часа. Ответ пришел немедленно: задержать до 12:00 под любым предлогом. Из Москвы уже вылетела группа представителей Ставки Главнокомандующего, которую возглавляет Мехлис. Сядут в Минске в 11:00. В 10:20 начался налет немецкой авиации с южных направлений. Часть бомбардировщиков прорвалась к крепости, остальные бомбили Белосток. Зенитчики сбили два «Юнкерса-88», один из которых упал недалеко от южных ворот. Но первые бомбы разорвались совсем недалеко от первого форта. Одна бомба попала в ров. Ничего существенного налет не повредил, зато зенитчики потренировались в стрельбе по видимой цели. Пока стрелять по радару у них получается лучше, но в ту сторону он не смотрит. Увы! Радиометристы обещают, что в течение недели должна прийти вторая часть антенны, и тогда обзор станет круговым. Если придет, конечно.

Генерал Болдин до крепости добрался после 14:00. Уже было известно, что округом командует генерал-лейтенант Еременко, ЧВС назначен Мехлис, начальником штаба стал генерал-лейтенант Соколовский. Болдина в крепости ждало несколько особистов из Москвы, которые прилетели раньше его и, кстати, забрали и ленту с запросами из Минска за текущий день. Болдина арестовали возле упавшего «юнкерса». Он остановился возле него, чтобы сфотографироваться. Владу не удалось познакомиться с бывшим замкомокруга. Небольшие бои в районе досягаемости орудий МЛ-20 шли практически непрерывно, но было заметно, что Осовец – не первостепенная цель для немцев. Так, демонстрируют активность, но войска просто так в бой не бросают. Им пока на основных направлениях работы хватает.

К вечеру получил сообщение, что 6-й мехкорпус начал движение в направлении исходных для атаки на Сувалки через Августов. Спешат товарищи начальники! Но делать нечего, связался со штабом фронта, доложил, что направляет на усиление ПВО мехкорпуса батарею 37-мм пушек и пять батарей противотанковых 57-мм пушек 6-й ПТБр. Штаб информацию подтвердил, но приказал одну батарею оставить в крепости, есть информация, что немцы крепостью займутся завтра. Затем последовала довольно пространная беседа о том, зачем ему нужны два полка корпусной артиллерии, не лучше ли их перебросить на помощь шестому мехкорпусу. Выяснив, что при любом раскладе к началу атаки полки не успеют, Соколовский дал отбой.

Первый день войны завершался, Владислав впервые за день поднялся из КП на улицу. Совсем не так он представлял себе этот день. Где-то на правом фланге слышны раскаты артиллерии, бой под Августово идет с трех утра, не прекращаясь ни на минуту. А здесь – задворки истории! Лишь у складов легкая суматоха: грузят снаряды для артполков, которые опять меняют позиции и переходят на запасные. Где-то высоко в небе гудит самолет.

Постоял, покурил на улице. Папироса была горькой, в горле першило, и он вспомнил, что со вчерашнего дня не ел, только выхлебал невероятное количество чаю. Тут подошел начштаба Виктор Иванович Корзунов с просьбой подписать сводки: оперативную, по потерям и по расходу боеприпасов. Лишь взглянув на общий расход снарядов, он понял, что день был достаточно насыщенный, просто в тишине КП было не слышно, что крепость ведет бой. Ведь крепость – это не только сама цитадель, но и все войска, которые ее окружают. То, что в цитадели тихо, означает, что войска находятся на своих позициях, и сбить их оттуда противнику не удалось. Затем раздался звонок сверху, часовой просит разрешения пропустить вниз Барбару. Она принесла поесть. Они по-прежнему живут на третьем форту, надо бы перебираться на первый всем семейством. Времени об этом подумать до сих пор не было. Спросил у начштаба.

– Да, конечно, квартира коменданта свободна. Мы все удивлялись, что вы в старшинской комнате до сих пор ютитесь.

– До войны не было времени даже подумать об этом. И потом, это была отличная вечерняя прогулка.

Вошла Барбара, сказала, что от стрельбы на кухне вылетело стекло, и что она ждала-ждала его на обед, и решила сама принести. У нее в обеих руках было по авоське с кастрюльками.

– Вообще-то здесь столовая есть, товарищ майор. Дальше по коридору и направо, – заметил Виктор Иванович. – Мы думали, что вы не хотите есть, вот и не приглашали.

Времени знакомиться с подземными коммуникациями первого форта у командовавшего крепостью десять дней Владислава тоже не было. В третьем форте на КП была столовая, но готовили там ужасно, поэтому он предпочитал обедать вместе с батареей наверху, а завтракать и ужинать дома. Как обстоят дела здесь, он не знал, но Виктор Иванович похвалил местную кухню, где командовала его жена. Каждый кулик свое болото хвалит.

– Что с задержанными в Белостоке и Слониме эшелонами, товарищ подполковник? Есть данные, когда они будут? Требуется довести снабжение до штатного. Если требуется, снимайте на разгрузку два батальона 151-го полка с участка у Овечек. Там тихо пока.

– Есть!

– И найдите вот этот вагон с антенной для радиолокатора и кунгом. Добейтесь присвоения ему литера. У нас дыра в ПВО, он требуется немедленно. Найдите коменданта станции, надерите ему задницу так, чтобы свербело, пусть найдет груз.

– Вы бы поспали, Владислав Николаевич, вон там ваша комната отдыха. Если что, дежурный поднимет.

Барбара ушла организовывать переезд, а майор зашел в комнату отдыха. Полковник Дролин понимал толк в отдыхе! Широченная кровать, явно немецкая, дубовая, кухня, обставленная дубовой же мебелью прошлого века, ванна, похожая на небольшой бассейн. В финском холодильнике очень неплохой подбор различных напитков. В огромном шкафу висело несколько пижам и весьма пикантных женских комбинаций. Особенно майора поразили черный кожаный корсаж с затяжками и черные кожаные женские трусы с разрезом в нужном месте, плетка и наручники. Семейство полковника жило где-то под Киевом, а его частенько видели с шикарной женщиной из Белостока в ресторанах. Видимо, они бывали и не только там. Пожав плечами, майор увалился на диван, бросив туда подушку и накрывшись пледом.

Через пару часов зазвонил телефон, дежурный доложил, что прибыло командование фронтом. Быстренько сполоснув лицо, Влад вышел через двойную дверь на КП. Там суетился с заспанным лицом Виктор Иванович.

– Последние оперативные данные где?

– У вас справа в черной папке.

Влад подошел к своему креслу и пробежался глазами по сводкам: переброшен батальон на разгрузку, произведена смена батальонов в шести ОП на севере укрепрайона.

– Пошли наверх?

– Конечно!

Но было уже поздно, по коридору потерны уже шли люди, а дежурный по штабу открыл дверь для начальства.

– Товарищи командиры! – подал команду Влад и четко доложил: – Товарищ генерал-лейтенант! Гарнизон укрепленного района номер шестьдесят шесть в течение суток ведет оборонительные бои с частями 42-го и 20-го пехотных корпусов вермахта. На вверенном участке противнику не удалось перейти границу Союза Советских Социалистических Республик. Проведено восемнадцать контрартподготовок, отбито шесть наземных и две воздушных массированных атаки противника. Гарнизон понес умеренные потери, в основном на правом фланге, где противник непрерывно атакует позиции приданных 27-й и 2-й стрелковых дивизий, есть незначительные потери среди личного состава 92-го артиллерийско-пулеметного батальона, обороняющих опорные пункты Райгруды и Риджево. За последние три часа произведена смена войск на шести участках. Части отведены в тыл для пополнения и отдыха. Командир крепости Осовец и комендант УР-66 майор Преображенский.

– Хорошо устроились, майор! Во вверенных частях были? – грозно спросил Еременко.

– Нет, товарищ генерал. Связь работает хорошо, и я имею полную информацию из опорных пунктов. В основном руководил действиями двух полков корпусной артиллерии в Шиманском лесу, обеспечивая необходимую артиллерийскую поддержку приданным частям гарнизона и обеспечивал полки данными для стрельбы, боеприпасами и топливом.

– Вот я и говорю: для кого война, а для кого мать родна.

Он разорялся еще минут двадцать, говоря о том, что благодаря таким горе-командирам враг до сих пор не разбит, что не проведено ни одной атаки противника, что пассивная оборона ведет к проигрышу сражения. А командир, не показывающий личного примера для подчиненных, это трус и ничтожество. За все, что он сделал, и расстрелять мало! Жаль, что публичные порки кнутом запрещены. Он бы только этим и занимался, что порол бы трусов. Влад долго крепился, потом вынул из папки «Директиву № 1» и протянул ее генералу Еременко.

– Что ты мне протягиваешь?

– План действий по прикрытию государственной границы на участке УР-66. Там же план мобилизационных действий в этом районе. Он полностью выполнен. Предложение атаковать вчетверо более сильного противника, бросая в атаку один стрелковый корпус с усилением против двух армейских корпусов вермахта, каждый из которых в два раза больше приданного мне корпуса, означает поставить задачу по удержанию укрепрайона на грань срыва. Также считаю поставленную задачу атаковать Сувалки силами двух мехкорпусов преждевременной. Разрешите показать обстановку на участке обороны.

Судя по всему, Еременко не видел полной картины: он видел только то, что ему показали в штабе округа, куда эту информацию не передавали, и считал происходящее на границе «мелкими шуточками немцев». В Москве он не был, его высвистали из-под Смоленска, где он командовал армией, и сунули сюда. Павлова, начштаба округа и Болдина уже арестовали, и дела он принял по тем картам, которые были в штабе округа. То есть пустым. А Владислав подвел его к настоящей поднятой карте. Генерал-лейтенант тихо присел на краешек стула. В этот момент дверь растворилась, и на КП появился Карбышев, который сопровождал невысокого военного в кожаном реглане. Его лицо было знакомым, но Владислав никак не мог вспомнить ни его фамилию, ни имя-отчество. Затем Еременко назвал его:

– Вот, Лев Захарович, кажись, влипли мы по самое не хочу, – он рукой показал на карту, лежащую на столе.

– Я уже это видел, – ответил комиссар 1-го ранга. – Кофе есть? Сделайте кто-нибудь кофе, и покрепче. С ног валюсь.

– Может быть, покушать будете? – спросил подполковник Корзунов. И, услышав раздраженное «нет», выскочил из КП. Жена – повар, так что кофе найдется. Он вернулся через несколько минут и потихоньку прошел к столу.

Через некоторое время появилась увесистая тетка в накрахмаленном фартучке и в кокошнике, с серебряным подносом в руках. Она неотрывно смотрела на Мехлиса. Еще бы! Какие люди и в наших гиблых местах! Ну и что, что подняли среди ночи и заставили варить кофе. Сам «кремлежитель»!

А Карбышев докладывал обстановку новому комфронта. Он тоже считал атаку Сувалок преждевременной.

– Противник должен дойти до Алитуса или Друскининкая, упереться во взорванные мосты и подтянуть туда артиллерию и инженерные части, сконцентрированные на Сувалкинском выступе. Лишь после этого следует его атаковать, а сейчас требуется изматывать противника и обескровливать его части.

Тем не менее Еременко переспросил, как Карбышев оценивает действия майора Преображенского и всей группировки Осовецкого УР. Не кажется ли генералу, что оборона слишком пассивна.

– Нет, войска своевременно перебрасываются и усиливаются в необходимых местах. Пассивность проявляет лишь командир 1-го стрелкового корпуса, который фактически самоустранился от командования. Связи с ним нет, прислал донесение самолетом из Визна, что в Ломже диверсанты вывели из строя узел связи, кругом парашютисты, и что он отошел в Визна.

– А что он делает в Визна? – спросил Мехлис.

– Там у него квартира, – ответил Влад. – Он с тридцать девятого года живет там.

– Что в Ломже? Там стратегический мост! – спросил Еременко.

– По донесениям командира 57-го отдельного саперного батальона капитана Швецова, там находится 4-я рота его батальона. Мост подготовлен к взрыву и обороняется силами этой роты. Связь действительно неоднократно прерывалась. Мною отдано распоряжение 6-й кавдивизии: направить в Ломжу эскадрон с бронемашинами. Распоряжение выполнено вчера в 16:00. После этого связь больше не прерывалась, – ответил Владислав и показал записи в журнале боевых действий.

– Но, товарищ инженер-генерал, вы так и не дали оценки действиям командира и коменданта района, – заметил Мехлис.

– То, что на его участке противник и головы поднять не может, говорит само за себя. Вот приказ по ГВИУ, заверенный подписью Главнокомандующего. Командиром крепости и комендантом Укрепрайона номер шестьдесят шесть назначен майор Преображенский. Поводов для его снятия у меня нет. Район находится в стадии строительства и формирования, и по-прежнему в прямом моем подчинении. Армии и фронту он не передавался. Командир на своем месте и хорошо исполняет свои обязанности.

– Но получается так, что майору подчиняются несколько генералов, товарищ инженер-генерал. Он командует стрелковым корпусом с усилением, – заметил Еременко.

– Оборона корпуса завязана на укрепрайон. Майор Преображенский – отличный артиллерист и инженер, прекрасно знает сильные и слабые стороны этого участка обороны. Исполнителен, хладнокровен и точен. Вверенные ему войска уверенно держат оборону на этом участке. Еще раз повторяю, что не вижу надобности что-либо менять в УР-66.

– Ну, хорошо, Дмитрий Михайлович. Товарищ Сталин предупреждал меня, что сейчас вы фактически руководите обороной этого участка. Что считаете необходимым сделать, чтобы ситуация не ухудшилась? – Мехлис решил встать на сторону человека, о котором ему говорил Сталин. Еременко, с его растерянностью в первые минуты появления Мехлиса на КП, не слишком понравился. Слишком многих вчера поразила паника. Слишком многие на поверку оказались вовсе не такими боевыми и преданными, как того требовали обстоятельства. Майор вел себя уверенно и понимал место командира в бою. Он впитывал в себя сообщения со средств связи, проверял их и выдавал решение. Продуманное и точное. На исполнение которого требовался минимум сил и средств. Это, наверное, и есть талант командира. А одинокая медаль «За отвагу» говорила о том, что оная отвага у него присутствует.

– За что получили? – спросил комиссар Мехлис у Влада.

– За бои у озера Хасан.

Мехлис тряхнул кудрями. Потянулся к кофейнику и разжег спиртовку под ним.

– А удобно тут у вас!

– Строилось с учетом возможных артобстрелов еще при Александрах Втором и Третьем и позже, перед той войной. Царские генералы комфорт ценили, – ответил Карбышев.

– Может быть, здесь расположить КП фронта? – спросил оценивший помещение Еременко.

– Нет никакого смысла подтягивать сюда управление фронтом. Здесь достаточно командиров. Необходимо принимать войска второго эшелона и накапливать силы для ответных действий. Это удобнее делать в Минске. А мы, командиры трех крепостей, будем изматывать противника здесь. Держится Гродно, стоит Осовец, и Брест качественно поддерживает 4-ю армию. Крепости, конечно, старые, отремонтировать их до конца не удалось, но пока они держатся, будет держаться весь фронт, – ответил Карбышев, спрашивая разрешения присесть и закурить.

– Да-да, конечно. Кофе?

– Не откажусь!

Владислав, понявший, что разбор прыжков в сторону закончен, заглянул в холодильник на кухне и принес запотевшую бутылку «Московской». Судя по всему, вовремя, у генералов во рту пересохло от споров. Множества похвал удостоилось домашнее сало. Затем прошли в столовую, и… Наверное, это был ужин.

Слегка осоловевший Еременко поинтересовался именем-отчеством и записал его в блокнот. Так сказать, контакт налажен. Через час машины с начальством в сопровождении бронетехники двинулись наводить порядок в других местах. Первые сутки войны закончились. «Интересно, столько таких еще предстоит?» – подумал майор, глядя на узкие щелки красного света отъезжающей техники.

А где-то, довольно далеко от крепости, ездовые нахлестывали лошадей, матеря командование, которое приказало возвращаться туда, откуда только что уехали. Надрывались моторы ГАЗов-ААА, волоча за собой обратно противотанковые пушки. Чахлый пятидесятисильный мотор с трудом справлялся с довольно тяжелым орудием на подъемах. Заряжающие налегали на тормоза на спусках, едва держась на подпрыгивающем, жестко подвешенном станке. Командиры недоумевали, зачем понадобился этот бестолковый марш туда-обратно.

К утру батареи прибыли на место. Там их посетил виновник ночной кавалькады майор Преображенский. Что он мог им сказать? Изменились обстоятельства, данные разведки показывают непосредственную угрозу укрепрайону. Он не мог сказать им, что командующий фронтом просто не подумал о том, что он делает. Но вернулись они вовремя! Утром начались атаки на единственном танкоопасном направлении в районе Козловки. По всей видимости, противник знал, что батареи сняли, потому что проскочил на большой скорости сектор обстрела трех артиллерийских дотов, потеряв на этом рубеже несколько танков. Его пехоту отсекла и положила мордой в землю пехота и фланкирующие доты, и танки противника развернулись, чтобы расправиться с их охранением, и подставили борта шести орудиям первой батареи.

– Батарея! Огонь! – прокричал комбат Новосельцев.

Раздался залп, и три танка выбросили жирный огонь из двигателей, а еще два просто остановились. Еще два залпа – и все танки противника зачадили горящим синтетическим бензином. Владислав осмотрел подбитые танки после боя. Все они были пробиты насквозь, как картон. Но большинство экипажей приходилось добивать уже на земле. Лишь несколько человек были убиты внутри машин. Бронебойные снаряды были избыточны для стрельбы по этим танкам. Но тут опять начался налет немецкой артиллерии, пришлось уходить в ходы сообщения, а оттуда довольно долго добираться до «козлика», стоящего в километре от места боя. Артиллеристы-противотанкисты меняли позицию, перекатывая пушки по противному рассыпчатому песку в сосновом лесу. При виде того, как упираются красноармейцы, Владу хотелось помочь им толкать тяжелые орудия.

«Сорокапятки были бы удобнее для такого боя и против таких танков», – подумал он, садясь в свой «газон».

– Домой, поехали!

Из леска выскочил Ба-10, занял позицию впереди, сзади пристроился еще один. Каждый выезд начальников обходился в бешеное количество бензина, но тот пока был.

Глава 4

Первые дни, или «Не … а чтоб деревню вернул!»

Стояла ужасающая жара, самым необходимым продуктом была вода на позициях: она была нужна людям и пулеметам. В опустевших селах реквизировали все молоковозки, их вымыли, но вода все равно была жирноватой и пахла прокисшим кефиром. Пока проблем с продовольствием не возникало, но его подвоз резко сократился. Железнодорожники старались протолкнуть за ночь как можно больше боеприпасов, которых требовалось много, очень много. Корпус только обстреливался, и бесполезной стрельбы было многовато.

Владислав начинал каждый день с просмотра данных авиаразведки, хотелось увидеть, что сосредоточение войск противника на Сувалокском выступе хоть немного бы уменьшилось. Наконец, на четвертые сутки боев стало заметно, что часть бронетехники куда-то ушла. Он созвонился с Карбышевым.

– Владислав Николаевич, организуйте поиск, крайне важно не ошибиться, что противник действительно выдвинулся к Друскининкаю, а не замаскировал технику в лесочках. И выдвигай три батареи в помощь «шестерке».

– Могу переместить правее три батареи 130-го полка.

– Желательно весь полк, товарищ майор. Рассчитайте время перебазирования, а после артподготовки немедленно пусть отходят на место. Девятая дивизия их прикроет.

Карбышев решил бить врага его же оружием: маневром и взаимодействием. Но требовалось плотно прикрыть громадины МЛ во время отхода. И тут судьба улыбнулась Владу. В эшелоне, пришедшем ранним утром, в шести вагонах оказались долгожданные ДШК и боеприпасы к ним. Сняв две роты 102-го пульбата со второго и первого форта, их придали 130-му полку. Ночью полк медленно пополз к Августово. Предстояло за ночь пройти пятьдесят шесть километров, занять позиции в лесу у села Хута и оттуда провести артподготовку по позициям 20-го корпуса немцев, атакующим сейчас Августов. Главное препятствие – мост через Бобры.

Ревя моторами, «сталинцы» проехали через крепость и свернули налево. Вслед за ними майор отправил порожняком еще шесть тракторов с пульротами. На всякий пожарный случай. Трактора отличались не слишком высокой надежностью. На месте уже работали несколько десятков человек, расчищая места под орудия и заготавливая маскировку. Марш длился на полтора часа дольше запланированного, но полк успел развернуться в срок. Правда, его колонна внесла сумятицу в действия танкистов. Тем не менее доклады ото всех поступили на армейский узел связи.

В 05:30 заговорила немецкая артиллерия, наносившая удар по нашим позициям у Августова. В ответ ударила наша артиллерия, добившаяся подавления двенадцати из шестнадцати батарей противника. Самое дурацкое место – Бялобреги: там был взорванный мост, через который саперы перебросили шесть козловых опор и соорудили три моста. Во время артподготовки все танки 6-го мехкорпуса перебрались через Августовский канал, развернулись для атаки. Впереди немногочисленные КВ, затем Т-34. У всех на бортах сидел десант, затем пошла пехота, а за ней Т-26. Сто тридцатый полк обеспечивал огневой вал. Целью атаки был мост в местечке Рачки. По данным разведки, он находился на стыке 20-го и 42-го корпусов. Но дело осложнялось тем обстоятельством, что слева от Рачков в лесу находилось множество немецких батарей, которые обстреливали Августов. Там находились немецкие «стопятидесятки». Владислав считал, что бой будет проигран, но изменить ход событий он уже не мог. Однако Карбышев и здесь сумел найти неплохой ход.

Во время атаки на немецкие батареи обрушились Пе-2 60-го СБАП, единственного полнокровного полка на новых Пе-2, успевшего перевооружиться и освоить их. Это сильно отвлекло немцев от атакующего корпуса, и в итоге мост был захвачен, а шесть батарей противника было уничтожено. Правда, на поле осталось более сорока сгоревших танков, в основном Т-26. Проскочив мост, танкисты попали под огонь развернувшейся батареи 50-мм пушек, которую подавили танки Т-34 и КВ. До Сувалок танки не дошли совсем чуть-чуть. Они сосредоточились в небольшом леске на западной окраине, дожидаясь пехоту. Но пришлось возвращаться, так как пехота, попав под фланговый огонь, залегла. В этих условиях Хацкелевич согласовал с Карбышевым отход и занялся немецкой пехотой, остававшейся в леске вдоль канала. Первый блин оказался комом: и довольно большие потери, и цель, казавшаяся такой близкой, ускользнула между пальцами. Но немцам показали, что оставлять у себя в тылу вполне боеспособные подразделения крайне опасно.

Шестой мехкорпус занял оборону у Августова, дополнительно укрепив этот сложный участок. Сто тридцатый полк Карбышев не вернул, только пульбат. Он надеялся, что дальнобойные МЛ помогут выбить немцев из леса севернее Августово. Потери среди защитников Августова были слишком значительными в эти пять дней, и требовалось усилить контрбатарейную составляющую обороны.

Неудачное наступление поставило крест на Еременко как на комфронта. Мехлис, подозрительно присматривающийся к нему, дал отрицательную характеристику на него, и Еременко сняли, точнее перевели его в замкомандующего фронтом.

Вначале сложилась пикантная ситуация, что на фронт одновременно прибыло два маршала: Кулик и Тимошенко. И было не ясно, кто из них останется. Каждый был плох по-своему. И оба не хотели брать на себя ответственность за то, что происходит на фронте. Причем вели себя оба безобразно. Приезжал один, разносил командование по какой-либо причине, следом приезжал другой и хвалил за то, за что ругал предыдущий, но находил что-то, за что поставить командование в известную позу, но совершенно по другому поводу. Так продолжалось дней пять, затем немцы умудрились форсировать Неман и создать плацдарм на правом берегу в полосе Северо-Западного фронта. Слава богу, что не на Западном.

Но от этого не легче, тем более что дела на Украине у Гитлера идут значительно лучше, чем в Белоруссии. Ими взят Ковель, и наметился глубокий прорыв к Ровно. Ставка, понимая, что этот прорыв может перечеркнуть достигнутое, все усилия направила туда. Западному фронту достается только то, что находилось в пути на первое июля 1941 года. Давление на южный фланг фронта противник ослабил, видимо перебрасывает войска южнее. Нас решили обойти.

В этих условиях Карбышев передает командование Гродненским укрепрайоном генерал-майору Васильеву, начальнику военно-инженерных войск округа, и летит в Пинск, проверять укрепления на берегу Днепровско-Бугского канала. Туда, вместо Белостокского выступа, направляются резервы Западного фронта. А немцы начинают проявлять активность в районе Осовца. Они подтянули крупнокалиберную артиллерию, и начались ежедневные артиллерийские дуэли. Правда, 130-й полк вернули, заменив его полком Резерва Ставки с орудиями особой мощности у Августово.

Выиграв у противника двенадцать дней, сумели заменить танки в 13-м мехкорпусе, причем старые Т-26 на помойку не выбрасывали. Они превращались в башенные доты, что сказалось тогда, когда «Быстрый Гейнц» попытался сманеврировать и ударить по Замбруву.

Кампфгруппа смогла пройти около трех километров и выжечь один из артиллерийских дотов, но была остановлена минным полем, и назад из них никто не вернулся. Однако Замбрувский УР понес существенные потери. В отместку ударили во фланг танковым полком и кавалерией из 6-й кавдивизии. Успех был полный! Кавалеристы и танкисты ворвались в Остров Мазовецкий. Танки Гудериана пополняли запасы топлива и снарядов и не смогли оказать серьезного сопротивления. Восемьдесят шестая дивизия поднялась в атаку, и был освобожден первый в этой войне город. Или захвачен. Стала понятна ошибка командования под Сувалками. Требовалось в довесок к мехкорпусам перебросить из-под Лиды кавкорпус. Но переброска кавалеристов – дело медленное, поэтому поспешили, а заранее сделать этого не смогли или не захотели. Владиславу было немного проще, кавалеристы стояли в тех местах с 39-го года. К тому же небольшой успех позволил значительно сократить размер танкоопасного участка, так как в районе Острова Буг и Нарев сближаются, и между ними всего двадцать два километра, а потом они и вовсе сливаются. Но до Серока, где это происходит, еще тридцать пять – тридцать семь километров. Стольких сил у корпуса нет, тем более что успех не остался безнаказанным: 42-й корпус начал атаковать Кольно, пытаясь отвлечь всех от Острова. Оставлена небольшая деревня Винсента. Командование орет, требует вернуть контроль над ней, а у восьмой дивизии сил и средств не хватает. Отошли-то всего ничего, метров четыреста, до опушки леса и заняли более выгодный рубеж. Тимошенко изошел на слюну: вернуть Винсенту во что бы то ни стало.

Провели три атаки, все без результатов. Наступила ночь, и в Осовец приехал Тимошенко. До этого он здесь не бывал. Слушать об успехах у Острова он не пожелал, напирал на то, что потеряли деревню на самой границе.

– Мои орудия туда не достают. От позиций 262-го артполка дотуда почти пятьдесят километров.

– Переместите несколько батарей.

Влад показывал, что там почти везде чистое поле, надо гнать батарею в Ставински, понадобится двое суток, чтобы ее вернуть.

– Не … а чтоб деревню вернул! – ответил маршал и улегся спать во Владовой комнате отдыха.

Батарея пошла в Ставински. Деревушку перепахали, правда, разведка 8-й дивизии смогла подкорректировать стрельбу по мосту в Боркене – шоссейно-железнодорожному. Это было по-настоящему важно. Тимошенко проснулся поздно, Влад доложил ему, что развалины деревни захвачены. Тот злобно посмотрел на него и понизил в должности, отправив в 6-ю противотанковую. Его место занял генерал-лейтенант Клич, начарт округа.

Карбышев был еще в Пинске, да и что он мог сделать против наркома обороны! Принял должность начарта бригады. Юрьев развел руками, так как должность зама по боевой была занята. Барбару отправил к родителям, квартира в крепости теперь не положена ни ей, ни ему. Штаб бригады находился в Альзерском лесу, как и раньше, а батареи были разбросаны по танкоопасным направлениям. Приходилось много ездить из одного места в другое. Пушки ЗиС-2 были довольно капризными и с малым ресурсом ствола. Постоянно приходилось их контролировать. В бытность комендантом он старался лишний раз батареи не трогать, и стреляли они редко, но новая метла по-новому метет.

Новый комендант решил активизировать оборону. Ему требовалось отличиться, а то война идет, а он ни разу еще никому ни одного приказа не отдал. Зашевелились не только корпусные полки, но и противотанкисты. Гонял он полки и бригады нещадно, а как уже говорилось, трактора и чахлые автомашины были не шибко надежны. И тут как гром среди ясного неба: немцы захватывают Граево! Оба корпусных полка болтались где-то, немцы провели короткую артподготовку и ночным штурмом взяли северную окраину. Начались бои в городе. Спустя два часа после этого известия в штабе бригады зазвонил телефон. Незнакомый голос приказал прибыть на КП крепости.

КП забит битком, не протолкнуться. Владислав подошел к дежурному и доложил о прибытии. Дежурный был незнаком ему.

– Вас вызывал ЧВС армейский комиссар 1-го ранга Мехлис. Он в комнате отдыха. Подождите. – Дежурный поднял трубку и позвонил по 011 в комнату отдыха.

– Прибыл майор Преображенский… Есть! Пройдемте, я покажу.

Раздвигая людей, они двинулись в сторону дверей. Дежурный остановил его перед дверью, прошел внутрь, затем вышел и пригласил майора пройти.

В комнате стоял сплошной ор. Видимо, дошло до рукоприкладства, потому что у генерала Клича была разбита губа и заплыл глаз.

– Майор Преображенский, начальник артиллерии 6-й противотанковой бригады, прибыл по вашему приказанию.

– Садись и не мешай! – грубо ответил Тимошенко и продолжил допрос Клича: – Какого хрена, я спрашиваю, ты снял все батареи из Шиманского леса? Какого черта они делают под Снядово? Кто приказал?

– Я, я, я, – пробормотал Клич, с трудом сдерживая рыдания. Ответить он уже ничего не мог. Его еще несколько раз ударил Тимошенко и приказал арестовать. Человек пять в комнате оказались особистами, они вывели коменданта. Оказалось, что в комнате находился и Карбышев, который брезгливо смотрел на разошедшегося наркома. Тот прошел на кухню и вернулся, вытирая губы, наверное, водки хватанул.

– В общем, так, майор, обидел я тебя ни за что. Уж больно у тебя звание несерьезное для такой должности. Принимай дела, полковник. Не возражаешь, Лев Захарыч?

– Нет, я настаивал на его возвращении на эту должность, Семен Константинович.

– Я не об этом, я о звании.

– Нет, не возражаю.

– Семен Константинович! – сказал Карбышев. – Крепость Осовец не передана армии и фронту, поэтому я настаиваю убрать отсюда штаб фронта. Это ключевой пункт обороны выступа и центральный склад боепитания. С появлением здесь штаба фронта стали наблюдаться провалы по поставкам, задержки разгрузки-погрузки важнейших грузов. В итоге мы потеряли Граево.

– Граево он возьмет, – хмуро заметил нарком. И взглянул на Мехлиса.

– Я поддерживаю мнение генерала Карбышева. Я помню, как здесь все было организовано и с какой четкостью все выполнялось. В настоящее время здесь сплошной бардак и бордель. Считаю, что штаб фронта необходимо вернуть в Минск. Мы обсуждали это еще в самом начале, и я вижу, что вы, Дмитрий Михайлович, были тогда совершенно правы.

Было видно, что Тимошенко побаивается и недолюбливает одновременно Мехлиса.

– Ну, что ж, погостили, пора и честь знать. Пусть здесь хозяйничает полковник.

Глава 5

Переход границы и первый штурм Восточной Пруссии

Полковник вышел из комнаты отдыха, прошел в штаб УР, который переехал в другое помещение, еле нашел журнал боевых действий, переспросил, где найти Виктора Ивановича, на что ему ответили, что тот сидит под домашним арестом.

– Пулей сюда доставить!

Стало понятно, что произошло: 262-й полк сидит без топлива под Снядово, а 130-й застрял из-за моста в Лапах – там немцы мост разбомбили. Вот и все маневры. Прибыли майоры Андреев и Самойлов, их вызвали на распыл, и они ожидали самого худшего. Увидев Владислава с четырьмя шпалами и видя, что «фронтовые» собирают манатки, они заулыбались: гроза обещала пройти мимо. Однако положение было серьезное. У Самойлова трактора еле ползают, движки жрут масло бочками, у обоих все пальцы в траках восстановленные. Ходовая разбита в дым. Ежедневные марши убили технику, а люди валятся от усталости. Запчастей нет. На складах для «сталинцев» все выгребли. Остались только прокладки под цилиндровую группу. Нет распылителей, насосов. Проще говоря, ничего нет. Где-то через три часа появился Карбышев, выпил целый графин воды и сел на диван.

– Ну, что, докладывайте!

– Артиллерия полностью лишилась подвижности. Стволы у шестой расстреляны, большая часть пушек – полный утиль. Семнадцать орудий в двух тяжелых полках требуют заводского ремонта.

– Угу, а командование требует вернуть Граево.

– Вот пусть и дают трактора, иначе полки сюда не доберутся.

– Хорошо, пойдемте ругаться дальше. – Дмитрий Михайлович устало застегнул ворот гимнастерки, встал и поправил заправку. – Готовы?

Они вышли из нового штаба и поднялись наружу. Уже светало. Увидели Мехлиса, стоящего возле ГаЗ-61. Тот что-то кому-то выговаривал. Вокруг насыпи КП и возле казарм носилась просто стая женщин различного возраста с какими-то бумажками, папками, мешками и пакетами. Пока Карбышев разговаривал с Мехлисом, Влад удивленно крутил головой, не понимая, откуда такое нашествие.

– Чего башкой крутишь? Налюбоваться не можешь? – грубовато спросил Мехлис.

– Откуда их столько, и что они здесь делают?

– Полк связи и управления фронтом! Насчет связей – они большие специалистки! Разгоню, б…й, к чертовой бабушке! – плюнул под ноги Мехлис и сел в машину. Затем вновь открыл дверь и сказал: – Будут вам тракторы, и артиллерию заменим. Взял на контроль.

Взвизгнув покрышками, его автомобиль сорвался с места, надрывно гудя клаксоном и распугивая барышень. В тот же день стало известно, что вместо Ставки Главного Командования образована Ставка Верховного Главнокомандующего, маршал Тимошенко снят с должности командующего Западным фронтом, исполняющим обязанности стал Еременко, Тимошенко сняли и с должности наркома обороны, им стал Сталин, но Тимошенко оставили первым заместителем наркома обороны. Так сказать, «наказали».

Трое суток вытаскивали орудия из той… в общем, из того места, куда их загнал Клич. Угробили последние трактора, но орудия встали в Шиманском лесу. Мехлис не подвел: пришел эшелон с новенькими харьковскими «ворошиловцами», самыми надежными тяжелыми тягачами. Двадцать новых МЛ-20 и тридцать две «сорокапятки» в шестую бригаду. На конной тяге. ЗиС-2 приказано заскладировать, а грузовики использовать для подвозки боеприпасов и в экстренных случаях. В общем, их оставили УРу. Старые орудия отправили на ремонт. Начала подходить свежая моторизованная дивизия, 209-я, из 17-го мехкорпуса. Два мотополка, один танковый, артиллерийский полк, три артдивизиона, один из них парковый. Специально для любителей слова «мото» – именно «мото», а не «мотто». Никаких бронетранспортеров в моторизованном полку не было: «В составе трех батальонов и артиллерийской батареи шестиорудийного состава». Вооружены они были хуже стрелковых, у тех дополнительно была полковая минометная батарея. Некоторые полки вместо пушек имели 122-мм гаубицы. В частности, в этой дивизии довольно удачно артиллерия делилась поровну: были и 76-мм ф-22УСВ, и 122-мм М-30. Зато в полках было просто отлично: вместо «бобиков» все батареи имели УСВ. Во второй и в 27-й дивизиях полковые батареи были вооружены полковыми пушками двадцать седьмого года. Слово «мото» означало, что в дивизии все подразделения имели грузовики для перевозки личного состава. Не более того. Понятно, что на скорость передвижения в бою это никак не влияло. По уму, эту дивизию следовало расформировать и пополнить ею уже обстрелянные дивизии, но кто ж позволит это сделать? Для пополнения 27-й и второй прислали новобранцев, причем из Западной Белоруссии. Говорили-говорили, и все как в песок ушло! Так у любого руки опустятся! Когда в очередной раз приехал Мехлис – поторопить со взятием Граево, – Владислав напомнил ему об этом, но…

– Где я тебе других возьму? Усиль политико-воспитательную работу! Политработников я тебе подброшу.

Смена двух полков прошла гладко, красноармейцы немного обжились. Затем пришел танковый полк, и началась операция по освобождению Граево. Из бойцов 27-й дивизии набрали добровольцев в штурмовые группы. Обучили их пользоваться толом и огнеметами. Собрали в кулак минометы с двух дивизий и пошли. Танковый полк был танковым только по названию: БТ-7 и десять Т-34. В первый день удалось зацепиться за южную окраину в районе элеватора. В день получалось брать не более квартала. В 42-м корпусе много старых опытных солдат ландвера, практически готовых офицеров. Они отличались устойчивостью в обороне, смекалкой и опытом. Но и наши добровольцы, перевооруженные на новенькие автоматы ППШ и большое количество пулеметов ДП, уже были достаточно опытны. Вдобавок из крепости подтянули тяжелые пулеметы, с помощью которых удавалось доставать немецкую пехоту в укрытиях.

После взятия нами станции и костела немцы организованно отошли. Но все оборонительные сооружения были тщательно подорваны до самой Богуцы. Саперы приступили к их восстановлению. В ходе наступления удалось выбить немцев из Просткена. Но потом его пришлось оставить – из-за снайперов, бивших через Лик из леса. Обошлось это удовольствие в триста пятьдесят человек убитыми и ранеными.

Сразу после взятия Граево Мехлис был куда-то переведен, вместо него назначили Булганина, но на выступе тот не появлялся: начались бои в районе Пинского УР. Ходили слухи, что у нас в тылу разворачиваются три армии: 20-я, 21-я и 22-я. Но на положении здесь это пока не отражалось. Только в Белостоке появились первые казаки группы генерала Доватора: 50-я и 53-я кавдивизии. Ну, и изменения у противника: меняют две дивизии корпуса генерала Матерна, и сам генерал подал в отставку, видимо за то, что взять Августов не смог. И более активно ведет себя 206-я охранная дивизия немцев: куда-то выгоняют поляков с той стороны фронта. Среди еврейского населения ходят упорные слухи, что на западе страны (имеется в виду Польша) всех евреев начали сгонять в гетто и концлагеря. Их имущество реквизируется и направляется в фонд обороны рейха. На северном фланге стала более активна немецкая авиация, видимо сумели пополнить корпус Рихтгофена. Участились воздушные бои, но авиация фронта по-прежнему действует большими силами и старательно бомбит части и соединения немцев. Толку от этого не сильно много, но шум есть.

С появлением новых тягачей Владислав воспользовался опытом финской войны и перевел несколько батарей на кочующе-засадный образ жизни. Дело в том, что у немцев почти вплотную к границе шла отличная рокадная дорога. Вот она, точнее танки и автомобили на ней, стали целью этих батарей. Шоссе не везде просматривается. Разведка разыскивала такие места. Там устанавливалась засада, которая, расстреляв колонну, быстренько удалялась от линии фронта. Это страшно нервировало командование и самих немцев. Генерал Кунце, командир корпуса, назначил денежную премию за разгром таких батарей. Но так и не сумел ее потратить. В конце концов его сняли с корпуса, чему он был, наверное, очень рад, и направили на строительство укреплений в Мазурских лесах. Немцы понимали, что мы просто копим силы, чтобы расправиться с ними.

Полковник Муравьев, командир 209-й, в отличие от генерал-майора Степанова, командира 27-й дважды Краснознаменной дивизии имени Итальянского пролетариата, стоявшей на этих позициях с 21 июня, расположил свой штаб не в Суховоле, что на пересечении шоссе Белосток – Августов с грунтовкой на Осовец, а на ОП «Волков», поближе к складам топлива и боепитания. Тем более что Степанов не стал менять положение своего штаба, несмотря на отвод дивизии в тыл. Впрочем, тылом Белосток назвать было сложно. Дивизию отвели в Городянскую пущу, где и пытались переформировать: начались поставки противотанковых ружей и автоматов ППШ. Степанов не захотел менять полковые «бобики» на УСВ, мотивируя тем же, чем и Владислав, когда просил поставить «сорокапятки» вместо ЗиС-2: более легкая пушка удобнее в городских боях и сосновых лесах с их песчаным грунтом, а 345-й и 132-й полки полтора месяца дрались в Августово, в том числе и в городе. Тяжелой техники у немцев еще не было, и даже короткоствольная «полковуха» справлялась с Т-III и с T-II; Т-4 она брала, но только в борт. И «сорокапятку», и «бобика» расчет свободно просто поднимал, затаскивал их, как пианино, чуть ли не на крышу дома, быстрее окапывал, их было легче маскировать. А потом исполнял концерт Моцарта на скрипках водосточных труб – с участием этих самых пианино! И если пушка справляется практически с любыми целями, то в чем смысл корячиться с тяжелым и неудобным орудием? Для стрельбы по амбразурам вполне подходит и 45-мм, тем более что немецкие дзоты были рассчитаны противостоять 76-мм снарядам. То есть УСВ их разрушить мгновенно не могла.

Через некоторое время стало известно, что 209-ю передали в 1-й корпус на постоянной основе. Это сильно выручило остальные дивизии в плане обеспечения транспортом, плюс немаловажно, что 129-й танковый полк получил роту тяжелых танков КВ-1 и КВ-2 (с которыми, правда, намучились изрядно, так как ездить они не шибко умели), и ему заменили все оставшиеся БТ-7 на харьковские Т-34. Они отличались обрезиненными катками и глушителями, и не так гремели на марше, как их сталинградские собратья. Вот только башня была неудобной из-за двойного люка. В общем, корпус был усилен, 27-я заменила собой 6-ю кавдивизию, и у Владислава появилась конно-механизированная группа. Не без злого умысла, естественно! Ее придали группе Доватора и приказали обеспечить прорыв конного корпуса в тылы противника. Час от часу не легче! Местечко для этого выбрали явно чисто по карте – напротив города Йоханнисбурга. Там на карте лес нарисован. Во-первых, там хутор на хуторе сидит, и в каждом хуторе войска 42-го корпуса, во-вторых, речка на болоте уселась и озером погоняет, плюс каналы, где каждый шлюз – укрепленная точка обороны с дотом и бронеколпаками. В случае если прижмут, то даже деблокировать не удастся, так как местность для танков непроходима. Владислав связался с Минском: дескать, так и так, место выбрано не слишком удачное. Чтобы прорваться в Великую пущу, придется форсировать шесть рек и четыре канала.

– Критиковать может каждый, что предлагаешь?

– Взять Лик, это вполне по силам кавкорпусу.

– Как ты себе это представляешь?

– У Просткена в лесу крупный опорный пункт 20-й дивизии в районе высоты сто двадцать два. Со стороны леса у озера Тозилово – не просматриваемый участок, который минировали немцы. Опорный пункт на высоте «сто двадцать восемь» наша разведка уже несколько раз посещала, но не тревожила. Со стороны Длугосенна туда идет дорога. За дотом «Корд» лежит мост через канал. Позиции немцев оттянуты от канала и дота на расстояние восьмисот метров. Как раз на обратном скате этой дороги. Танковый полк при поддержке артиллерии форсирует канал и атакует позиции немцев у Длугосенны, разворачивается и атакует высоту сто двадцать восемь. С нее как на ладони форт Остроколлен, который танкисты и артиллерия берут под обстрел, а кавалерия, в поводу, лесом проскакивает на исходные к высоте сто двадцать два. После этого пускаем танки по правой опушке леса в направлении Реглера и пытаемся перерезать шоссе Лик-Райгород. Всего четыре деревни и две высоты. Везде опорные пункты, так что артиллерии придется много поработать. А на левом фланге плотно поддержать артиллерией войска возможностей маловато.

– Хочу на месте ознакомиться, – ответил Еременко и повесил трубку ВЧ.

Канал Богуши-Райгород был основным местом обороны. На его берегах немцев держали доты УРов и бойцы 2-й и 27-й дивизии с июня. Здесь мы ни разу не переходили в атаку. В месте, где предлагал атаковать Владислав, граница проходила по самому берегу канала. Некогда там был металлический мост, который за два часа до начала войны был вытащен лебедкой на наш берег. Три дота держали берег и окрестности плотно. А разведчики 27-й дивизии частенько пользовались этим местом для скрытного прохода на ту сторону. На том берегу существовали блоки, с помощью которых можно было подтянуть пролет и поставить мост на место. Канал был старинный и очень узкий, но с крутыми каменными берегами. Принципиально его наличие превращало это направление в не танкоопасное. У немцев здесь противотанковой артиллерии не наблюдалось. Плюс господствующая высота сто двадцать восемь давала возможность наблюдать за всем районом. Еременко не поленился и сам приехал прямо на передний край. Рассмотрев каменные стенки канала, который был шириной около пяти метров, он покачал головой:

– Ну, хорошо, один мост положим, и что?

– Так я в Белостоке видел штук сорок СТ-26, – ответил Влад.

– Они Т-34 не держат.

– Это один не держит! Класть их рядом и пускать каждую гусеницу по своему мосту, по тринадцать тонн на мост, при максимуме двадцать. А таких каналов у нас море, можно надрессировать экипажи так, чтобы мгновенно укладывали.

– Дело говоришь! – сказал Еременко и еще раз припал к стереотрубе, рассматривая рубеж будущей атаки. – Давай, готовь артиллерию, а танкистам я сам задницу надеру. Они ж, гады, в один голос утверждали, что СТ-26 – полная дрянь и нелепость.

Через неделю двадцать шесть танков успешно форсировало канал, часть из них шла еще и с тралами, проделали проходы, смяли опорный пункт немцев у деревни Длугосенны, обеспечив захват господствующей высоты «сто двадцать восемь». Куда немедленно перебросили батарею 122-миллиметровых гаубиц, несколько минометных батарей, и сделали существование немцев в Просткене невыносимым. Казаки Доватора совершили рейд на Лик, основательно повредив две железнодорожные станции, крупный склад ГМС и боеприпасов. Еще одной стороной этого рейда был массовый исход немцев, имеется в виду гражданских, со своих хуторов в прифронтовой зоне. Мосты аккуратно сняли и со всеми предосторожностями потащили вправо к Августову. Там огромное множество таких каналов, очень затруднявших использование танков на том направлении. Их, конечно, использовали, но потери были очень солидными.

Спустя буквально два дня после окончания операции под Ликом Еременко, собрав во всех мехкорпусах «устаревшие» СТ-26, организовал многочисленные переправы под Августово, смял двумя усиленными мехкорпусами – 11-м и 20-м – части 8-го корпуса немцев, и казаки и танкисты ворвались в Сувалки. Оставили там разбираться подоспевшую пехоту и продолжили наступление в направлении Вержболово, стремясь перерезать снабжение группы армий «Север». Опасность осознал сосредоточившийся на берегах Немана Гот, который развернул свои два корпуса и стал подрезать зарвавшихся Мостовенко и Никитина. Те бой приняли, развернулись и нанесли с двух сторон удар по Готу.

В эти дни как никогда было тяжело в Осовце: требовалось перебросить на правый фланг кучу боеприпасов и топлива. И это при том, что оба корпуса не стояли на учете – не входили ни в 10-ю, ни в тринадцатую армии, снабжение которых по-прежнему висело на Осовце и Владиславе, но фронтовые снабженцы, в чьем ведении находились корпуса резерва фронта, не успевали перебрасывать их снабжение, так как их склады были под Минском и Могилевом. В итоге пришлось фронту перебрасывать эшелонами все в Осовец, а Владиславу лезть из кожи вон, просовывая снабжение через разбитые дороги под Сувалками.

Взять Вержболово не удалось. Фон Лееб имел достаточно сил, чтобы в конечном итоге отбить неожиданную и эффектную атаку. Корпуса через пятнадцать дней вынуждены были частично оставить позиции севернее Сувалок, но фронт откатился от Августова до Требурга, и вторично был взят Лик, это уже сделал Осовецкий УР и Первый стрелковый корпус. Красная Армия стояла и вела боевые действия на территории Германии. Именно не Польши, а Германии. К сожалению, 20-й мехкорпус остался без командира. В одном из боев был ранен генерал Никитин, командование принял его заместитель генерал-майор Николай Денисович Веденеев. Ничем особенным он себя не проявил и через некоторое время, из-за больших потерь в корпусе на завершающем этапе боев в районе Сувалок, с командования корпусом был снят и отозван в Москву в распоряжение ГАБТУ.

Еще шли бои за Пшеросль, небольшой еврейский городок на границе с Пруссией, когда Владислава неожиданно вызвали в Минск, в штаб фронта. Было предчувствие чего-то нехорошего. Двести девятая дивизия понесла потери при наступлении. Лик они взяли, но так как кавалеристов забрали на правый фланг к Августово, то наступление шло медленно, с соответствующими потерями как в танках, так и в пехоте. Но деваться было некуда, приказали, и вперед! Требовалось поддержать наступление на Требург, хотя дивизия только вышла из боев и еще не пополнилась. В штабе было неестественно мало народу.

– Ты чего опаздываешь? – спросил его корпусной комиссар Фоминых. – Давай быстро в театр!

Улица Ленина была перекрыта баррикадами, между ними небольшой проход, но военные машины пропускали. Фоминых подталкивал Владислава в спину, поторапливая его. Прошли в театр, в зале полно народа, на сцене стол, накрытый красным бархатом, и сидит весь генералитет. Фоминых кому-то отчаянно махал на сцене.

– Стой здесь! – приказал он Владу, а сам, чуточку пригибаясь, побежал на сцену. Что-то сказал немолодому бородатому корпусному комиссару и уселся за стол. На трибуне стоял молодой авиационный генерал и громко выдавал в зал сплошные лозунги. На него обрушился шквал аплодисментов. Затем слово взял тот самый бородатый комиссар и вызвал Владислава на сцену. Зачитал приказ командующего фронта, затем приказал расстегнуть гимнастерку, проделал дырку над карманом шилом складного ножа и прикрутил орден Красного Знамени полковнику Преображенскому. Затем подтолкнул его к трибуне. Требовалось что-то сказать, а дыхание перехватило. Смахнул слезу с глаза, которая предательски выступила.

– Гарнизон крепости Осовец первым вступил на землю Германии. Обещаем закончить этот поход в Берлине, – и взял под козырек.

Зал не понял, что это всё. Несколько секунд молчания, а затем начались хлопки, довольно быстро перешедшие в овации. Заводить людей не требовалось. Все понимали, что вся война еще впереди, что будут и победы, и поражения. Враг еще силен, очень силен. Но это первое наступление на советско-германском фронте.

После награждения состоялся корпоративчик для награжденных, командования фронтом и самых главных фронтовиков: штаба и обслуживающего персонала штаба фронта. Самим себе не откажешь, поэтому вся не выданная в полки по причине убыли личного состава водка выставлена по всему театру. Море закусок, тут же организованы танцы, концерт артистов из Москвы, которые тоже оказались, совсем случайно, в театре. Тосты, здравицы, смех, песни. В общем, праздник. Среди «фронтовиков» немало свеженагражденных, многие сверкают новенькими медалями – ордена в те дни раздавались не очень, и БКЗ считался чуть ли не высшим орденом, остальное выдавали только в Москве, но чаще всего награды оставались в отделе награждения, так как были посмертными. Все правильно, это ж они «обеспечили», «провели», «подготовили», «осуществили», «вдохновили» и «проконтролировали» первое успешное наступление Красной Армии.

Немного посидев за столом, Влад засобирался в обратный путь. На выходе буквально столкнулся с тем бородатым комиссаром. Это был новый ЧВС Булганин, который кого-то проводил, помахав рукой, и повернулся, чтобы войти в театр.

– А вы куда, товарищ полковник? Мало того, что опоздали, так еще и с праздника убегаете! Вашего, кстати, праздника.

– Я не мог приехать раньше, выехал сразу, как получил приказание. В десять минут девятого. Приказ пришел в восемь часов три минуты. Собрал бумаги и выехал.

– А почему не самолетом? У вас же эскадрилья в Лазях стоит.

– Так она ж разведывательная и подчинена 1-му корпусу.

– А первый корпус подчинен вам. Мы, Военный Совет фронта, надеялись, что вы примете участие во всех мероприятиях. Раз пять звонили в Осовец.

«Ну вот, теперь надо заезжать в штаб фронта и связываться со своими, чтобы успокоились», – подумал Влад, но вслух ответил, что обычно не пользуется ничем, кроме положенной ему машины и охраны.

– Когда вызывает штаб фронта, требуется использовать самый быстрый тип транспорта! – назидательно сказал корпусной комиссар Булганин. – А что так быстро засобирались?

– Возвращаться долго, только к утру поспею, товарищ комиссар. И бойцы не кормлены.

– Так заводите их в театр, это же и их праздник!

– Они у штаба фронта остались. Здесь только водитель.

– Ну, хорошо, Владислав Николаевич! – «Надо же, имя-отчество знает!» – Жаль, конечно, что так получилось. Ждем вас на партийной конференции в следующем месяце.

– Я не член партии, товарищ комиссар. Я – бывший член партии.

– Я в курсе. Ждем на конференции! – последние слова прозвучали приказом.

Попрощавшись с ЧВС, через пятнадцать минут он был у штаба. Перезвонил по ВЧ в штаб крепости и предупредил, что выезжает, все в порядке. Добирались назад довольно долго, так как ночами дороги крепко забиты транспортом, лишь после Белостока, ближе к утру, обстановка разрядилась.

В небе висит стареющий месяц, на дороге пыль, поднимаемая впередиидущим БА-10. Высоко прошли возвращающиеся ДБ-3, видимо бомбившие ночью Варшаву или Берлин. Несколько машин пошли на снижение, сядут где-то поблизости, видимо повреждены. Вообще-то, они базируются много дальше, под Витебском.

Заскочил ненадолго в штаб и поехал в Прешовец, к Барбаре. Возвращаться в крепость она не захотела, живет у родителей, ей скоро рожать, и с матерью немного спокойнее. Рудский лес немцы почти не обстреливают, так как тяжелой артиллерии там нет.

Глава 6

Последний довод Рейхенау, восьмидесятисантиметровый

Орден большого интереса у родственников не вызвал, они же «неместные», не знают, что это означает в СССР. Тестя больше интересовало снабжение для его отряда и сводки с других фронтов. Тещу – «когда же это, наконец, кончится?», а Барбаре было просто приятно, что муж нашел время и заскочил домой. Просит приезжать почаще, но где взять время для этого! Тем более что не все так хорошо, как хотелось бы. Стало известно, что Карбышева отзывают в Москву, скорее всего, сюда он больше не вернется. Дела на Украине идут не очень, немцы продолжают попытки прорваться на юге, перебросили туда часть войск группы «Центр». События там разворачиваются не по самому лучшему сценарию.

Вернувшись в штаб УРа, нашел новое подтверждение этим мыслям. В сводках по снабжению появилась 20-я и 19-я армии, которые начали накапливаться южнее Белостока. Часть снабжения приказали перенаправить на Гайновку. По всей видимости, Генштаб решил фланговым ударом и форсированием Буга ослабить давление на Юго-Западный фронт. То-то по дороге они видели несколько понтонных парков на марше. Так что, не закончив с Готом и фон Леебом, приходится рисковать и бить влево. Единственное более-менее удачное место для этого – район Острова Мазовецкого. Но ведь и немцы понимают, что удар будет там!

На фронте опять изменения, вместо Еременко назначен Жуков. Он собрал всех в Белостоке, куда переместил штаб фронта. Крут! На совещании несколько командиров дивизий разжалованы, два комкора понижены в должности. От северного фланга требуют только одного – держаться, при условии того, что пополнение практически прекратило поступать. Недокомплект в дивизиях укрепрайона уже почти двадцать процентов. Благо что в снабжении боеприпасами пока не ограничивают. Но северный фланг командующего не сильно волнует. Тем более что Северо-Западный фронт во время наступления Западного сумел сбросить немцев с плацдарма у Алитуса. Из корпуса забрали 86-ю дивизию, переподчинив ее 4-й армии. Правда, и кусок фронта отрезали. Теперь это не участок Владислава.

Двадцать шестого августа Жуков в трех местах: севернее и южнее Бреста, и под Островом попытался форсировать Буг. Зацепиться у Рудни у него не получилось, 21-я армия не смогла закрепиться на левом берегу. А вот 19-я и 20-я армии создали плацдармы у Кильчева и Маковиц. Но немцы остановили продвижение частей этих армий уже через пятнадцать километров. Цель – Соколов-Подляски – достигнута не была, но более глобальная цель достигнута: немцы сняли танковый корпус с Ровенского направления и начали перебрасывать его к местам прорывов. В этот момент Жуков неожиданно вводит свежий, только с переформирования, 20-й танковый корпус Никитина в бой в направлении Вышкува и берет его. С тремя мостами через Буг! Девятнадцатая армия передала плацдарм четвертой и пошла в Вышкув. А оттуда до Варшавы всего ничего. И эти козлятушки-ребятушки из ZWZ поднимают в Варшаве восстание!

Немцы начинают активно долбать артиллерией на севере, постоянно атакуют наши позиции в Восточной Пруссии, Гот предпринимает атаку на Сувалки. Рейхенау, 6-я армия, безостановочно долбит по плацдармам, пока 19-я переползает на восемьдесят километров юго-западнее. Все как с цепи посрывались, а у нас явно не хватает еще одной армии на Западном фронте. Но успели! Плацдармы, правда, пришлось оставить все, кроме одного – под Вышкувом, но освободили междуречье Нарев – Буг и вышли к Сероку, где они сливаются. Оттуда в ясный день видна Варшава. А наступление на Ровно у немцев захлебнулось.

Наконец, стало подходить подкрепление, и уже не как раньше, целыми дивизиями, а маршевыми батальонами. Плешь ведь Тимошенко проели, пока добились! А то в большинстве рот по девяносто-сто штыков во всех четырех дивизиях. Танков – кот наплакал: один покоцанный полк в двадцать четыре Т-34 и восемь оставшихся КВ. Но немцы взбеленились, особенно генерал Рейхенау, командующий 6-й армией. Жить этому стервецу оставалось совсем чуть-чуть! Но старый кайзеровский генерал, вложивший кучу денег в штурмовиков Рема и лично в Адольфа Гитлера, получил из-под Ровно 14-й моторизованный корпус фон Виттерсхайма, два сверхмощных 807-мм орудия «Дора» и «Густав», которые перегнали из Франции в Бяла-Подляску, плюс два корпуса тяжелой артиллерии калибра 210 и 280 мм, и начал сносить старую Брестскую крепость, выдвинутую к самой границе и не имевшую сверхпрочных фортов, как Осовец. В результате обстрела «дорами» сдетонировал армейский склад боеприпасов 4-й армии, и прикрытие осталось без снарядов, а корпусные пушки не обеспечивали поражение тяжелых орудий вермахта. Были задавлены артогнем доты Тереспольского УР, и их гарнизоны были сожжены, после того как закончились боеприпасы. Массированный огонь немецких батарей позволил вначале создать плацдарм, а затем навести мосты справа и слева от крепости, и моторизованный корпус рванулся к Кобрину, где находился склад стрелкового боепитания 4-й армии.

Немцы сманеврировали частями 17-й и 4-й армий и сунули их в прорыв, взяв направление на Барановичи. Вторая танковая группа Гудериана двумя корпусами поддержала удар в направлении Минска. Они шли мимо реки Неман и Днепровско-Бугского канала, где части Пинского УР не дали им возможности пробить их оборону фланговым ударом. Они держались за Пинские болота мертвой хваткой. Сопротивлялся и Минский УР, но сила солому ломит. Три армии резерва фронта были выдвинуты вперед, и прикрывать тылы было особо некому. Фронтом командовал уже не Жуков, улетевший в Москву, а бывший командующий 19-й армией Конев, отличившийся в наступательных боях конца августа. Он находился под Варшавой и потерял управление войсками. Плюс личные терки между ним с Жуковым и Филатовым, командармом 13-й армии.

Тринадцатая армия занимала позиции у Могилева, прикрывая южный фланг Пинского УР. Ей давали команду срочно выдвинуться в район Острова в августе, но Филатов, понимавший, что он не успеет при любом раскладе, через Тимошенко добился отмены этого приказания, и Коневу пришлось перемещать свою армию. Тот успел выдвинуться и обеспечил успех и удержание позиций под Вышкувом. Сейчас, видя, что Конев замешкался и не может принять единственно верное решение, Филатов оставляет на старых позициях всего одну дивизию и выдвигает армию вперед, стремясь помочь Минскому УР.

Под Белостоком творится невообразимая свалка: «Смешались в кучу кони, люди…» А главное, поезда! Они отскочили из-за обстрелов от Бреста, и сюда же направлены подкрепления в 20-ю, 19-ю и 10-ю армии, все пути забиты, на всех разъездах стоят поезда, некоторые из которых уже без топлива. Владислав, с механизированным батальоном 209-й дивизии, начал наводить порядок на станциях. У железнодорожников настоящая паника, так как поезда из Бреста выскочили вне графика и забили все. Была ли это диверсия или просто следствие обстрелов и паники, Влад не устанавливал. Удалось за пять бессонных суток раскидать составы. И не без пользы для себя! В 4-ю армию, разбитую под Брестом, направлялось два эшелона с новейшими самоходками СУ-122. Шестьдесят четыре таких машинки были выгружены в Осовце и раскиданы по полкам приданных дивизий по четыре машины в каждый полк. За счет четвертой армии смогли полностью укомплектовать и минометные батареи 120-миллиметровыми минометами. Они тоже находились на эшелонах и не успели занять позиции на Буге.

Филатов подоспел вовремя, Минский УР был практически выбит, когда подошли его корпуса и дивизии. Четверо суток они удерживали позиции под непрерывными атаками немцев как на земле, так и с воздуха. И когда уже казалось, что все кончено, пошел первый за этот период дождь! Сильный и продолжительный. Сразу превративший поля и леса сражений в грязное месиво. Лето кончилось, и начался обычный слякотный осенний период, к которому наша армия была лучше подготовлена. Вспухли все реки и каналы на Белостокском выступе, и без того болотистом. Немцы встали у Березова, на берегах реки Ясельда, где огнем крупнокалиберных корпусных пушек с Бронной горы они были остановлены. Там же находился резервный склад боепитания 4-й армии, который не успели еще взорвать, и у 13-й армии была возможность пополнять боезапас.

Наступление немцев было стремительным, и потеряна большая часть территории республики. В числе самых важных потерь: самолеты 10-й авиадивизии, двенадцать полевых и три стационарных аэродромов. Надо отдать должное люфтваффе, что при наших наступлениях они успевали отводить своих летчиков и техников заранее. Здесь же невосполнимые потери техсостава целой дивизии.

Отделившаяся от основной группы прорыва и пошедшая на Бельск-Подляски 113-я пехотная дивизия большого успеха не добилась и была остановлена 10-й армией у поселка Черемухи, в Южной оконечности Беловежской пущи. Части 4-й и 21-й армий оттеснены противником в Рудянские леса, продолжают сопротивление, но связь с фронтом потеряна, войска действуют на свой страх и риск. Стало известно, что командарм-21 Кузнецов не находится в штабе армии, но туда вышел командарм-4 – генерал-майор Коробков, который и принял командование над армейской группой. Двадцать первая была самой большой армией фронта: четырнадцать дивизий! Но благодаря «умелому» руководству, они рассеяны и частично уничтожены. Коробков пытается там что-то организовать.

Через двенадцать дней после начала немецкого наступления наконец в штабе фронта в Белостоке появляется опять Жуков. Как обычно, собирает всех там, по-другому он действовать не привык. На удивление ведет себя тихо и очень спокойно, что настораживает всех еще больше. Более шумного командующего на фронте не было. Владислав, которому до смерти надоели все эти перестановки и чехарда с командующими, тихонько стоял позади всех, опустив голову и рассматривая паркет во дворце Браницких. Отчитывался Конев.

– Связь с 21-й и 4-й восстановлена? – сжатые кулаки в черных лайковых перчатках у Жукова напряглись. Кожа противно заскрипела.

– Устойчивой радиосвязи с ними не имеем. На связи только генерал-майор Коробков. Где находится генерал-полковник Кузнецов, установить не удалось. Возможно, погиб.

– Что вами предпринято, чтобы восстановить снабжение и связь с армиями?

Конев начал перечислять неудавшиеся попытки наладить связь и управление на южном фланге фронта.

– Берешь самолет, и туда! В противном случае – в Москву. Имею все полномочия для этого.

Конев побледнел, но откозырял и вышел. Жуков продолжил опрос командующих армиями и УРами. Дошел и до Владислава.

– Чем занимается командир «самого тылового» укрепрайона? – изволил пошутить комфронта.

– Расчетом сил и средств по взятию Кенигсберга, товарищ командующий.

Все грохнули! Заулыбался и Жуков.

– Ну, а точнее?

– Наводил порядок в тылу, разбирался с перебоями в поставках снабжения на линии Минск – Белосток – Осовец. Затор был. В настоящее время функционирование всех веток железных и шоссейных дорог восстановлено. Вошли в график поставок. Необходимо вдвое увеличить объемы поставок авиационного топлива, товарищ генерал армии. Иначе через семь дней авиация на Белостокском выступе встанет. Второе: из-за наступления у меня изъяли 86-ю дивизию, поэтому активных действий мы не предпринимали. Отбивали отвлекающие атаки противника. Есть задумка навестить «роддом» немецкой армии, но не хватает сил и средств: 6-й кавдивизии и 86-й стрелковой.

– Постой-постой, ты о чем?

Владислав разложил карту.

– Это – Арес, это – Арес-зюд, а это – Дригаллен. Здесь родилась немецкая армия. В Аресе находится и штаб 42-го армейского корпуса. Здесь находятся крупнейшие в Германии военные полигоны – артиллерийский, танковый, стрелковый.

– И ракетный, – вставил начарт фронта.

Владислав кивнул и продолжил:

– Вот смотрите, что задумано.

Жуков внимательно рассмотрел карту.

– Отличный отвлекающий удар! Товарищ Курочкин! Дивизия у тебя? В каком состоянии?

Курочкин пожал плечами.

– Потери, как у всех.

– Отдашь ему!

– А чем я ее заменю у Брока?

– Не понял? – нахмурил брови комфронта. Курочкин понял, что сказал лишнее, и ответил:

– Есть.

Последовала накачка всех присутствующих. Жуков в выражениях не стеснялся.

– Так, товарищи, по местам. Будем исправлять то, что наворотил генерал Конев.

Владислав не сдержался и заметил:

– Генерал Конев на момент начала наступления немцев четвертый день фронтом командовал. Информация о том, что немцы подтянули тяжелую артиллерию к Бяло-Подляске, по каналам связи армии и фронта не проходила. Разведка это дело профукала.

Жуков, уже повернувшийся к комнате отдыха, остановился и обвел всех недобрым взглядом:

– Смотри-ка! Умный! А знаешь, полковник, не у всех так получается, как у тебя: вышел на исходные и стоишь, как будто ничего вокруг не происходит. И не просто стоишь, а наступаешь, хотя сил и средств с гулькин нос. И сейчас ты не армию у меня попросил, а две дивизии, чтобы выбить корпус. Получишь ты их. Не я этот цирк устраиваю, и не нам это обсуждать. Наладит связь и сопротивление двух армий – в обиду его не дам. Все свободны!

«Похвалили…» – ухмыльнулся Владислав, выходя из кабинета командующего.

– Владислав Николаевич! – услышал он сзади. Вытирая платком чисто выбритую голову, к нему подходил генерал-лейтенант Курочкин.

– Здравия желаю, товарищ генерал!

– И тебе не хворать! Слушай, мне четыре дня требуется, чтобы заменить ее на позициях. Договорились?

– Артиллерию сразу отдавайте, а транспорт я подгоню через три дня. Сколько их осталось?

Павел Алексеевич передвинул вперед сумку, вытащил оттуда боевые донесения, пролистал, отделил копию от одной из них и передал Владиславу. Негусто! Почти ничего не осталось, особенно пострадали 128-я ОИПД и 342-я ОЗД, противотанкисты и зенитчики. Да и в полках меньше половины штатной численности.

– А где 124-й гаубичный? Мы же с ним передавали? Он мне требуется. Мне же наступать.

– Без ножа режешь, Владислав. Два гаубичных полка забираешь!

– Что отдавал, то и забираю! Сто двадцать четвертый – это полк 1-го стрелкового корпуса 10-й армии. Мой с самого начала войны.

– Да, знаю, знаю! Ну, хорошо! Но марш ты обеспечиваешь, на машины ты богатый.

Они пожали друг другу руки и сели в разные машины. Павел Алексеевич что-то недовольно пробурчал, но Владислав этого уже не слышал. Как и все командиры, Курочкин пытался подгрести под себя побольше войск. Так же действовал и сам Владислав. Восемьдесят шестая была нужна ему, чтобы подменить 27-ю, которая готовилась взять штурмом Арес.

Созданные еще в июле штурмовые группы не распались, а наоборот, стали основой всех полков в дивизии. Каждая группа имела восемь ручных пулеметов, четыре снайперских винтовки, до взвода автоматчиков, обученных точно метать гранаты, пользоваться толом, минами, огнеметом, и минометный расчет или 45-мм орудие. Все в группе обучены приемам рукопашного и ножевого боя. Действовали они в основном ночью. Обучались ночной стрельбе, использованию трофейных осветительных ракет, трофейного оружия.

Были в дивизии и проводники – местные жители, хорошо знавшие эти места. Этих людей подбросил Владиславу тесть, так как его 1-я партизанская бригада как отдельное соединение развития не получила. Район прочно удерживался Красной Армией. Владислав направил в штаб фронта требование на пополнение 86-й дивизии, которое, понятно, будет выполнено не сразу, и придержал два маршевых батальона до подхода частей дивизии. Вышел на связь полковник Бойков, командир 86-й, доложил, что отправил в сторону Осовца 883-й ГАП и 248-й артполк. – А что со 124-м ГАПом?

– Я не в курсе, их на моем участке нет. Подтверждаю готовность к маршу 16 октября из трех районов сосредоточения – Пореба, Лашковицы и Орло.

Восемьдесят шестая под Осовцом еще не была, они все время были на южном фланге, больше общаясь с Замбрувским УР, чем с Осовецким. На второй день войны был ранен командир дивизии, и полковник Бойков заменил его. Его Краснознаменная дивизия была на хорошем счету в 10-й армии. В самые тяжелые дни она прикрывала танкоопасное направление – от Острова на Белосток, и погранзаставу Гачково. Раз десять немцы объявляли по радио, что 86-я дивизия уничтожена. Жива, курилка, и собирается перебираться на территорию Германии, в Дамерау.

Сам Владислав ближе к ночи сначала заехал в Прешовец, но лишь на несколько минут, узнать, как дела, а потом выехал в Лик, точнее в Дамерау. Там в подвалах электростанции находился штаб артиллерии и несколько наблюдательных пунктов. Отсюда будет корректироваться артподготовка перед началом прорыва в Дригальский лес. Чуть сзади – высота сто двадцать два, господствующая над местностью. Впереди несколько костелов, на колокольнях которых немцы устроили наблюдательные пункты.

Проверив работу наблюдения и артиллерийской разведки, выехал на высоту сто двадцать два, где собиралась в кулак артиллерия. Второй такой же кулак находится в лесах под Раково. Переехали через мост, объехали горку, стоит большой фольварк – довольно большой трехэтажный дом, рядом крытый красной черепицей амбар, длиннющий хлев, свинарник, огромный сеновал и навес со стоящей техникой. Красноармейцы-артиллеристы все в лагере на холме, там палатки, землянки нарыты, окопы со щелями – в общем, все как положено. Уже горят буржуйки, в палатках и землянках тепло.

Спустились с холма в фольварк. Там три штаба двух артиллерийских бригад и одного полка плюс охранение. В доме несколько женщин, как понял Владислав – немок. Интересно! И какого черта они тут делают? Начал выяснять: хозяйка имения и четыре дочери. Тут же возник вопрос, что они здесь делают. Муж хозяйки призван в вермахт и служит где-то в Греции, а они занимаются хозяйством и помогают охранению обслуживать помещения штабов.

– Что за фигня? – задал вопрос Владислав начштабу 75-го полка. – Почему немцы в расположении?

Вмешалась хозяйка, которая с сильным акцентом, но говорила по-русски:

– А мы не есть немтцы, товаристч! Мы есть мазури!

Сильнейшая логика! Вызвал начальника особого отдела дивизии. Тот приехал довольно быстро, затем отвел в сторону Владислава.

– Это наши люди, товарищ полковник. Проверенные и надежные.

– И дочки?

– Ну, насчет одной есть сомнения, но пока не подтверждаются. Все на контроле.

– Ты понимаешь, майор, что это штаб трех полков и дивизионов!

– В помещениях штаба они не бывают, товарищ полковник.

– А не проще ли было бы их убрать отсюда совсем?

– Нет, не проще. Здесь тоже придется советскую власть устанавливать, товарищ полковник, и мы имеем соответствующие инструкции. Вы ужинали?

– Нет.

– Фрау Марта такие кнёдли делает! Просто объеденье.

«Блин! Ему вареное тесто все мозги затмило!» – подумал Влад, глядя на улыбающегося майора ГБ.

– Вы понимаете, майор, что у меня наступление на носу?

– Конечно, понимаю. Муж фрау Марты воевал в Роттен-бригаде в Испании, и знаком со многими в нашем Генштабе и Ставке. Его семья находится под нашей защитой.

– Хорошо, майор. Идите, кушайте кнедели. Приятного аппетита!

«Черт! Но более удобного места для артиллеристов нет! Хрен с ним, посмотрим, чем кончится». Владислав, несмотря на то что хотел заночевать здесь, отправился в Раково. Чуть южнее уже расположилась корпусная артиллерия. Здесь все в порядке. Вернулся в Осовец и уснул в комнате отдыха. Поездка не понравилась.

Утром рванул в Прешовец, разбираться, кто есть кто в Мазурии. Теща успокоила:

– Здесь много национальностей – мазуры тоже делятся. Когда-то они жили во всей центральной Польше, потом начали делиться на шесть регионов. Коренным населением в этих местах были пруссы. Они воевали со всеми поляками, и с мазурами, в том числе. Польский князь Конрад I Мазовецкий (мазур) пригласил сюда немцев, обратившись к магистру Тевтонского ордена Герману фон Зальца с просьбой помочь ему в войне с пруссами. Получив разрешение у папы римского и его буллу, орден прибыл сюда и построил первую крепость Торн в 1230 году. Орден тогда получил в дар Хелминскую землю. Там они тоже построили свой замок. Это место сейчас и раньше Кульмом называлось, но после той войны носило название Хелмно.

– Что-то припоминаю: битва под Кульмом.

– Немцам отдали земли на правом берегу Вислы, левый берег был польским.

– Отдали то, что им не принадлежало?

– Да, орден собственной земли не имел и поначалу пытался заполучить земли в Палестине, на земле обетованной. Но поняв, что там усидеть несколько сложно, сначала поселился в Трансильвании, но их оттуда через год выгнали, потом здесь. Их замок в Палестине тоже носил название Торн. Там братья ордена были «госпитальерами». Сюда они пришли надолго: лишь в 1525 году орденские владения были изъяты в пользу герцога Прусского, и орден покинул территорию Пруссии.

– Ну, а при чем тут мазуры?

– Мазуры пришли позже, в тот момент, когда орден стал ослабевать и стал вассалом польских королей. Немцев они, мягко скажем, недолюбливают. Но тут сказывается чисто польское упрямство. Когда сформировалась Германская империя, то мазуры уже жили в южной части Восточной Пруссии. И в 1920 году, после поражения Германии в мировой войне, прусские мазуры отказались на плебисците принимать польское гражданство, оставшись в Германии.

– А почему какой-то плебисцит?

– Когда-то давно кто-то даровал право населению Пруссии приносить присягу на верность. Русским они тоже присягали в 1757 году.

– А сами вы полячка?

– Нет, русская. С 1795 года это русская земля. Родилась в России, дома говорю по-русски, ну, а крови у меня смешанные: в семье были и русские, и мазуры, и пруссы, и немцы, и кого только не было. Этот край кто только не захватывал! – улыбнулась Мария Вацлавовна, которая во время рассказа умудрялась шить будущему внуку или внучке какие-то распашонки.

– Молочка на дорожку попей! – сказала она, видя, что Владислав встал, начал поправлять форму, готовясь уходить. Поблагодарив тещу, он выехал на левый фланг в Кольно. Предстояло отправить в тыл немцев несколько групп корректировщиков и артиллерийских разведчиков. Требовалось поставить непосредственные задачи каждой группе. Им предстояло пройти через пишские болота мимо Йоханнисбурга к Аресу, названному так в честь греческого бога войны Ареса. Путь разведчикам предстоял неблизкий и очень опасный. В Йоханнисбурге немцы держали несколько бронеплощадок, и требовалось уничтожить мосты, чтобы помешать им перебрасывать силы по разветвленной сети железных дорог. Местность здесь вроде как удобная, чтобы скрытно передвигаться. Но насыщенность войсками очень высокая, и фельджандармерия свирепствует.

Глава 7

«Дора», «Густав» и бог войны

Днем авиация работала по двум опорным пунктам немцев в Байковене и Ульшивене. Их бомбят часто, так как немцы оттуда обстреливают Граево и окрестности. Это обычные действия нашей авиации. Пока войска только прибывают, и требуется поддерживать видимость того, что ничего не происходит. Ночью шесть тяжелых пулеметных рот усилили позиции на Ликском выступе. Но им пока запрещено открывать огонь. А Жуков тянет и не дает команду начинать. Лишь через пять дней стало понятно, почему: пришло десять эшелонов с казаками группы Доватора и танковая бригада на танках КВ-1 и Т-34. Вроде как усилили, но это такая головная боль! Особенно КВ-1. Да и «тридцатьчетверки» все сталинградские, шумные. Владислав их оставил в резерве. Действовать будет 129-й танковый полк и САУ.

Двадцать седьмого Жуков приехал сам и потащил Влада на НП в Дамерау. Ознакомившись на месте с обстановкой, поставил задачу:

– Начинаешь первым. Действуешь жестко и нахально. Артиллерии ты понаставил до двухсот сорока стволов на километр прорыва, должно хватить. Собственно, меня интересуют только Байковен и Ульшивен, остальное – как получится. Но время проведения операции – не менее шести дней. На третий день мы атакуем их у Кобрина. Ты еще три дня давишь, а потом можешь сворачиваться. Группу Доватора обязательно пропустить в Великую пущу. Ее основное задание там. Через пять часов начинаем! Где здесь полежать?

Его проводили в неплохо оборудованную комнату. Вместе с ним приехал и Булганин, тот спать не стал, а потащил Владислава по позициям. Там и так вступить негде, народа втрое больше обычного, а тут еще и проверка. Владислав шел за комиссаром и потихоньку ворчал.

– Вы что там бурчите, товарищ полковник?

– Людям ночью наступать, а мы им поспать не даем. Да и немец может зашевелиться.

– И что вы предлагаете?

– К артиллеристам съездить.

Булганин остановился возле сухого дерева. Спиной прислонился к нему. Почесал бородку. Было видно, что в нем борются между собой два человека – нормальный и комиссар.

– Вы считаете, что подбодрить людей не требуется?

– Там сейчас три комплекта людей. Повернуться негде, негде поспать, а тут начальство. Шум возникнет. А ну как немец ударит? Они бьют на шум, и из пулеметов, и орудиями. Потери могут быть.

– Нет, все-таки на КП полка хотя бы надо пройти!

– Мы оттуда идем, впереди только КП батальонов.

– Ну, хорошо. Поедем к артиллеристам.

Они повернули назад, за ними пристроилась и охрана ЧВС. Но дальше КП 770-го полка они не ушли. Булганин зацепился за проволоку и порвал брюки. А тут еще к Байернхофу подошла бронеплощадка, которую обнаружили наблюдатели, и началась перестрелка между ней и артиллерией на высоте сто двадцать два. Проснулся Жуков.

– Что за шум?

– За Вайтенбергом обнаружили бронеплощадку, отгоняем артогнем двух орудий.

– Ну, раз такое дело, то начинай, полковник.

– Еще три часа до атаки.

Жуков недовольно сморщился:

– Начинайте!

Владислав снял трубку и перенес начало атаки, назначив пятнадцатиминутную готовность. Начал принимать доклады. Дольше всего готовились корпусные артиллерийские полки. Лишь через четырнадцать минут от них пришло подтверждение, что готовы. Дождавшись окончания пятнадцатой минуты, Влад дал команду:

– Огонь.

Отрепетированная сотню раз артподготовка началась. Главное условие – выдержать темп, иначе корректировщикам будет не поправить огонь, идущий с трех основных мест. Через пятнадцать минут дали команду САУ и танкам выдвигаться на исходные. Двадцать пять минут артподготовки, и артиллеристы перешли на беглый, без корректировки, по целям на переднем крае на поражение. Подключилась полковая на прямую наводку, заработали гаубицы СУ-122. И пошла пехота и танки. Перенос огня на вторую линию обороны.

– Слаженно работают! – довольный Жуков подтолкнул Владислава локтем и снова припал к окулярам стереотрубы. Танки и десант с ходу форсировали первую линию траншей и пошли ко второй, а сзади подбегала пехота. За ними артиллеристы и минометчики катили свои «трубы» и «самовары». Время от времени вспыхивал огонь противника то в одном, то в другом месте, но недостаточно интенсивный, чтобы задержать пехоту. Наконец, от Байернхоффа заговорили немецкие пулеметы, и на них тут же обрушили огонь гаубичники. Стали видны вспышки пушечных выстрелов и из захваченной первой линии траншей. Танкисты доложили, что прошли вторую линию и повернули на Раушендорф.

– Почему не прямо? – грозно спросил Жуков.

– Там танк застрял, вытаскивают. Обойти Клауссен не удалось, товарищ генерал. Дожди.

Жуков выругался и продолжал смотреть в стереотрубу. Что он там мог видеть, кроме огоньков разрывов? А Владислав ввел в бой приданную бригаду 20-го корпуса. Им тоже посадили на борт штурмовые группы и ввели в прорыв с разворотом налево, на Дригаллен, по которому продолжала молотить корпусная и дивизионная артиллерия. Немецкие орудия из Дригаллен-форст пытались нащупать позиции корпусников. У Гросс Бреннена танковая бригада вступила в бой, затем напоролась на минное поле, повернула на Бзуррен, там развернулась в линию и атаковала Дригаллен. Зацепились за окраину, и начался штурм города при поддержке танков. Вот только стреляли танкисты ночью, наверное, первый раз в жизни. Владислав собрал в колонну двенадцать САУ, придал им охранение и отправил вдогонку 129-му полку, который подходил к форту Клауссен. Форт он, конечно, условный: старый монастырь с высоким костелом и старинной каменной стеной вокруг. Там были 88-мм орудия, а сам форт прикрывал проход между двумя озерами. Но командир 129-го полка, зачистив Малый Клауссен и расстреляв в упор два пулеметных дзота, свернул налево, провел инженерную разведку плотины через Липецкое озеро и выскочил к лагерю немецкой пехоты на окраине полигона в Клауссах. Раздавив там все, что было возможно, обошел Клауссен и рванул в Арес! А две батареи самоходов взяли под обстрел и корректировку форт. К этому времени пехота разобралась с немцами на участке прорыва, и 754-й полк на машинах отправился вслед за танкистами, так как десанта хватит ненадолго. Тем же маршрутом, что и танкисты, они догнали их у Столлендорфа. Немцы замаскировали несколько 37-мм пушек на кладбище. Один из КВ остановился и расстрелял их прямо на месте. И нести никуда не надо! Танки пробили стену вокруг корпусного городка, и штурмовые группы ворвались туда. Следом за ними и мотострелки подоспели. Особенно упорно немцы сопротивлялись у железнодорожной станции. Сожгли шесть танков. Потом танкисты попали куда-то, и прогремел взрыв такой силы, что станции просто не стало! Осколки и обломки, поднятые этим взрывом, разлетелись по всему городу, кругом пожары. Из бункера возле штаба корпуса замахали белым флагом. Генерал-лейтенант Ханс граф фон Шпонек, создатель немецких воздушно-десантных войск, «героев Крита и Нарвика», предлагал себя в качестве заложника, чтобы спасти жизни женщин и детей – жен офицеров корпуса, оказавшихся под развалинами города после взрыва эшелона с 807-мм снарядами и зарядами для пушек «Дора» и «Густов». Подполковник Алабышев связался с полковником Муравьевым, тот с Владиславом, доложили о происшествии и просьбе Шпонека. Жуков и Булганин переглянулись:

– Забирайте генерала и отходите к Столлендорфу. Развалины не сильно нужны. Пусть убедятся, что пушки разбиты.

– Только одна, и ствол от другой. Что-то немцы успели отогнать куда-то.

– Потери большие? – поинтересовался Владислав.

– Есть потери.

– Отходите!

С рассветом все вышли из НП в ожидании Шпонека.

– Слушай, хомяк, ты где САУ захомячил? И я смотрю, что их у тебя много! – спросил Жуков, рассматривая новенькую самоходку, стоящую неподалеку от НП.

Подошли к ней. Экипаж неохотно вылез из машины, командир доложил:

– Товарищ генерал армии, экипаж самоходного орудия номер восемьдесят шесть отдельной самоходно-гаубичной батареи 169-го Краснознаменного полка отдыхает после боя. Командир орудия младший лейтенант Ковригин.

– Как настроение, бойцы? – тут же поинтересовался ЧВС.

– Устали, товарищ бригадный комиссар. Три боезапаса расстреляли и четвертый погрузили.

– Как вам орудие? – спросил Жуков.

– Да ничего, если прямо стрелять, а если ствол на полную поднимаешь, то снизу дырка появляется. И если в сторону кладешь, то тоже дыра.

– Ну-ка, ну-ка!

Наводчик залез в машину и показал маску на предельных углах. При этом угол возвышения был совсем маленьким, градусов тридцать.

– Двадцать восемь, – поправил генерала командир орудия.

– А как выходите из положения?

– Окоп роем с наклоном назад, – устало сказал младшой. Бойцы устали, им бы поспать, и дождь идет, а тут генералов любопытство разобрало. Еще они пожаловались на задымленность боевого отделения и на неудобство заряжания на больших углах подъема. Наконец, Жукову надоело прыгать вокруг машины, и они отпустили экипаж.

– Ни то ни се! – резюмировал Жуков.

– Хотя бы что-то в полки. У немцев 15,0 sIG-33 на вооружении в полках и 75-мм пушка-гаубица leIG18. Восемь орудий на полк. А мне выкручиваться приходится: либо шесть УСВ, либо шесть «бобиков», либо шесть 120-мм минометов. САУ и минометы подобрали брошенными. Предназначались для 4-й армии, а оказались под Белостоком в отцепленных эшелонах.

– Сколько нахомячил?

– Шестьдесят четыре гаубицы и восемьдесят восемь минометов. Раздал во все полки по батарее: четыре САУ и восемь минометов, где нет 122-мм М-30 и нет полковой минометной батареи. Во все не получилось. Больше нет.

– А снабжаешь из каких источников?

– Делю штатный, плюс пока есть излишки за счет 4-й и 21-й. Мы их боеприпасы оприходовали.

– Да, тебя на фронтовой склад только и сажать. Ты ведь высадил три боекомплекта за день.

– Зато потерь мало и есть успех. А комплектов? Наверное, четыре, вечером уточню. Крепостные еще стреляли.

– Артиллеристы у тебя хорошо натасканы! Очень слаженно работают и точно.

– Есть такое. Обучать успеваем, товарищ генерал.

Где-то слева грохотал бой, туда ушли заказанные штурмовики. Пикировщикам сегодня было делать нечего: низкая облачность, местами туман.

– А Шпонек слово держит. По фронту ни выстрела! – заметил Жуков. – Вон, кажется, они.

Он показал на танк, «хорьх» и БА-10, подъезжавшие к развилке дороги. Вместе со Шпонеком приехал и командир 129-го танкового Алабышев. Он доложился Жукову, и тот поздравил его со взятием Ареса.

– Так мы ж отошли? – недоуменно спросил комполка.

– Свою звезду Героя ты заработал! Верно я говорю, Николай Александрович?

Не умевший никому из старших перечить, Булганин привычно закивал и вытащил наградной лист.

– Подполковник Алабышев, имя-отчество? Год рождения?

– Николай Михайлович, шестого года.

Пока Жуков через переводчика знакомился с немцем, бригадный комиссар заполнил наградной лист, подписал его и дал подписать Жукову. Немца хотели тащить на НП, но Владислав рекомендовал отвезти его в фольварк за высотой сто двадцать два. Все поехали туда, кроме подполковника Алабышева, он вернулся в полк.

Немца очень корректно допросили. Собственно, больше всего всех интересовала судьба еще одной пушки, но Шпонек сказал, что ничего об этом не знает. Ничего ценного он не сказал, но пушки сюда привезли по душу Осовца. Собственно, для Владислава в этом не было ничего нового. Операцию под Аресом он планировал именно потому, что после Бреста Осовец ожидала та же участь. А леса под Дригалленом он считал естественными позициями для подобных орудий. Так что успели, через два-три месяца было бы поздно. Арес-Зюд был наиболее вероятным местом для них, как раз на пределе дистанций прицельного огня.

– Господин генерал, позиции под Швенцеком в Дригаллен-форст уже готовы?

– Нет, но там работает инженерный батальон из Арес-Зюд, – недовольно сказал Шпонек. Он тоже понял, по чью душу заглянул в Арес Преображенский. – Судьба вам улыбается, господин полковник. Предыдущего командира корпуса сняли из-за вас, теперь вы расправились с пушками, которыми вас собирались выбить из Осовца, и вынудили меня сдаться.

– Осовец всегда был крепким орешком для немецкой армии. И сейчас вы повторяете ошибки той войны.

– Ту войну у России мы выиграли! – заметил фон Шпонек.

– В этой у вас нет ни единого шанса, – ответил за Владислава Булганин. Сам Владислав хотел ответить по-другому: «Мне очень жаль, что такие генералы, как вы, сидят на таком гнилом дереве, как Третий рейх!»

Глава 8

Московский парад сорок первого

В шесть дней не уложились, наступление продолжалось двенадцать дней, затем перешли к обороне, отодвинув немцев от Осовца в среднем на двадцать пять – тридцать километров. А если считать от цитадели, то почти на восемьдесят. Теперь они ни при каких условиях не могут достать ее. В ходе боев нашлось и второе орудие, точнее часть ее лафета. Он находился в Арес-Зюде на полигоне.

Под Кобрином фронт смог откусить часть шестой армии и загнать ее в леса. Восстановили снабжение и боеспособность 21-й армии. Четвертую расформировали, но ее командарм командует 21-й, которая сейчас имеет в своем составе двенадцать дивизий. Нашелся и Кузнецов. Вышел под Пинском лесами с небольшой группой красноармейцев и командиров. Его арестовали и отправили в Москву.

Остановка наступления вызвана погодой: сильнейшие снегопады, пока без морозов, превратили дороги и поля в сплошное болото. Собственно, весь октябрь и ноябрь лил непрекращающийся дождь, перешедший в дождь со снегом, а затем и в снегопады. Снега уже почти по пояс. Самые тяжелые и кровопролитные бои шли на самой границе, под Бьялла.

Пять высоких холмов прикрывали Бьяллу с юга: высоты 177.0, 202.2, 205.3, 188.1 и 183,0. На обратных склонах стояли немецкие 210-мм гаубицы, которые обстреливали Вонсожский ОП, понесший с начала войны самые высокие потери среди войск гарнизона. Его прикрывала 8-я Минская дважды Краснознаменная дивизия имени Дзержинского. Командовал ею уроженец этих мест полковник Николай Иосифович Фомин. В свое время были некоторые сомнения насчет него у Карбышева: в списках он был подчеркнут синим, пропал без вести, и о его судьбе было ничего не известно. Но в связи с тем, что в сорок первом году штаб дивизии из его родных Ставински переехал в Осовец, и удалось поближе познакомиться с полковником, Карбышев оставил его командовать этой дивизией, ставшей основой гарнизона крепости. Его дивизия прикрывала позиции 119-го и 121-го пульбатов. Но достать немцев за склонами холмов было нечем и некому. Сто семнадцатый гаубичный полк на начало войны был вооружен старыми, времен Первой мировой войны, 122-мм гаубицами 1910/30, причем на окружных складах в Червоном Бору под Замбруво, выдвинутых к самой границе, для полка стояли двадцать четыре новеньких 122-мм гаубицы М-30 и двенадцать 152-мм гаубиц НМ, несмотря на то что по нормам сорокового года в ГАП должно быть шестнадцать пушек и сорок четыре гаубицы. Но было чисто на бумаге. Перед самой войной, со страшным скрипом, вырвали четыре батареи М-30, а остальное хранилось на складах округа.

После начала войны полк в первых боях потерял половину старых орудий, но удержал позиции на левом фланге крепости. Затем, когда паника улеглась и в то, что Осовец будет удержан, поверили, удалось довести количественный и качественный состав полков до нормы. Но в качестве пушек пришли А-19, а вместо НМ – более подходящие для данного района МЛ-20. Однако Владислава такой поворот событий не устроил. Он выделил время и съездил, еще в августе, на артсклады, сразу после взятия Граево. В те дни как раз были сильные бои в районе Замбруво, но артскладов он там не обнаружил, Карбышев их куда-то перевел. Затем – наступление, было не до этого, после этого состоялось немецкое наступление, паника в Белостоке. А вот во время наступления под Аресом удалось довольно обстоятельно поговорить с Жуковым о полковых орудиях. Тут и выяснилось, что в Гайновке скопились сто две штуки НМ. По планам они должны были идти в дивизионные артполки, которые отмахивались от них, как черт от ладана. Дивизионщики привыкли находиться дальше от фронта. И тогда Владислав и предложил Жукову передать эти орудия ему.

– Зачем они тебе?

– В полки передам, товарищ генерал армии. Это же аналог немецкой «стопятидесятки»!

– У тебя и так артиллерии вагон и маленькая тележка! Зачем?

– Она самая легкая и очень мощная. Вес у нее 1130 килограммов. И перед войной она была модифицирована, прошла войсковые испытания. Но в серию почему-то не пошла. МЛ-21 называлась. В стрелковые полки раздам, в довесок к «бобикам». Ими много не навоюешь. А мне под Бьяллой это орудие ох как пригодится – выбивать гаубичные батареи немцев на обратных склонах.

– Ну, бери! Только учти, штаты ради тебя никто пересматривать не будет. И еще, кто первым стрелковым командует? Почему, кроме полковника Соколова, я в Дамерау никого не видел?

– Рубцова сняли и арестовали еще в июне, Соколов – и. о. и начальник штаба корпуса. Корпус приказом по фронту передан мне в оперативное подчинение. Но я не командир корпуса. И не и. о.

– Ладно, разберемся. Макаров! – позвал Жуков одного из своей свиты. – Проверь все по первому корпусу.

На следующий день Жуков убыл с участка под Кобрин. Пока больше не появлялся. Орудия удалось выцарапать из Гайновки быстро и применить их на последнем этапе операции под Бьялла. Но не в составе полков, а как сводную артгруппу. Пришлось привлекать артбаты крепости.

Завтра седьмое ноября, в полках готовятся к празднику и принимают пополнение. Отчеты об операции приняты, звездюлей не получили, и то хлеб! Владислав собирался ехать в Прешовец, когда пришел приказ прибыть в Минск, в политуправление фронтом. Пришлось трястись в Лазы, оттуда лететь на У-2 в Минск. Получать второй раз замечание от Булганина не хотелось. Полет не доставил удовольствия: малая высота, летчик пилотировал резко и постоянно оглядывался. «Мессера» иногда и здесь шалят, особенно между Гродно и Щучиным.

Через два с половиной часа сели на берегу Свислочи в Лошицах, где базируется связная эскадрилья штаба фронта. Сам штаб уже давно в Белостоке, но политуправление теперь занимает все здание бывшего штаба округа. Там же находится и ЦК ВКП(б) Белоруссии. Скорее всего, пригласят на какую-нибудь конференцию. Но нет! Прямо из связного У-2 приходится пересаживаться на ПС-84. Три ПС и несколько истребителей сразу взлетают. В том самолете, где сидел Владислав, находилось несколько генералов, бригадных и дивизионных комиссаров. Из знакомых только Ахлюстин, Константинов (6-я кавдивизия 1-го корпуса), Хацкелевич и командующий ПВО Сазонов. Все сразу к Сазонову, он сел последним.

– Куда летим?

– В Москву. Все приглашены на парад.

Ненадолго сели в Могилеве, кого-то подобрали и сменили эскорт. К вечеру сели в Москве. Владислав подумал, что всех сейчас распустят до утра, но не тут-то было! Усадили в автобусы и повезли в Кремль. Провели в зал заседаний Верховного Совета СССР. Было много военных и немного депутатов. Многих из тех, кого пришлось увидеть, до этого Владислав видел только в журналах и газетах. Сплошные маршалы и генералы, полковников было всего несколько человек, два подполковника, один из них Алабышев, несколько средних и младших командиров, в основном летчиков.

Через некоторое время все расселись по местам, и торжественное заседание открыли. Прослушали довольно скучный доклад замначальника ГПУ РККА армейского комиссара 2-го ранга Щербакова, но надо отметить, что аплодировали ему часто и много, так как говорил он только о хорошем, о том, как доблестно Рабоче-Крестьянская Красная Армия громит немецких захватчиков, проявляя чудеса героизма. Вопросов о том, почему потеряны несколько областей страны, он не поднимал, ссылаясь на то, что враг силен и коварен. Идеологически доклад был построен правильно и должен был поднять на небывалую высоту мужество и героизм красноармейцев, и всего трудового народа. Вот-вот поднимется немецкий пролетариат и в едином порыве уничтожит фашистскую гадину. А вот на фронте было заметно, что немецкие солдаты совершенно не готовы сдаваться в плен во имя пролетарского интернационализма. Перебежчиков практически нет, дерутся уверенно и грамотно. Единственное, чем можно взять, так это нестандартной тактикой и массированным артогнем. Они пришли сюда за нашей землей и готовы сделать все возможное, чтобы навсегда забрать у нас право ею владеть.

Вот такие мысли роились в голове у Владислава, пока он слушал доклад. Он тоже аплодировал вместе со всеми, и вовсе не потому, что кого-то боялся. Слова в основном были правильными, примеры – яркими, а то, что докладчик совершенно не понимает происходящего на фронтах, было отчетливо видно. Следующий выступающий – полковой комиссар с Юго-Западного фронта – отметил это в своем выступлении и достаточно жестко покритиковал ГПУ, что не требуется сейчас говорить о будущей пролетарской революции в Германии. Перевоспитывать фашистов можно только одним способом: уничтожая их. Победим, тогда и заговорим по-другому.

Кстати, «Вставай, страна огромная» не написана. В «моде» совсем другие песни. Но фронтовики уже имеют свое особое мнение и открыто отстаивают его. Совершенно не боясь высказаться против установок ГПУ.

Затем в президиуме появились члены Политбюро ЦК ВКП(б), и «всесоюзный староста» начал вручать награды отличившимся командирам Красной Армии. Тексты указов читал Шверник. Проходы между креслами довольно большие, награждаемые проходили на сцену к президиуму, им зачитывали текст и передавали коробочки с орденами и документы на них. Начали с Северного флота и Карельского фронта. Первым звание Героя получил капитан Сафонов, и. о. командира 78-го смешанного авиаполка СФ, худощавый моряк-летчик, сбивший пятнадцать самолетов противника. Несколько летчиков этого полка также представлены к орденам Ленина. Потом награждали балтийцев, оборонявших Ханко и Моозунд, летчиков Северо-Западного фронта и генерала Ватутина, командующего СЗФ – за быструю и своевременную ликвидацию прорывов первого дня войны и Алитусского плацдарма на Немане. Наград у соседей было немного. Затем перешли к Западному фронту: первым наградили начальника ГВИУ инженер-генерал-полковника Карбышева, после него вызвали Копца, Захарова, Черныха и Сазонова последовательно. Вдруг вызывают командира первого гвардейского стрелкового корпуса, командира крепости Осовец и коменданта укрепленного района номер шестьдесят шесть полковника Преображенского. Владислав встал и пошел к сцене. В отличие от остальных, его указ подписан всего два дня назад. Те, кто получал до него, с их фронта, представлены еще в сентябре. В сентябрьском указе он и Барбара награждены орденами Ленина. Золотую звезду ему вручали по совокупности: удержание района, взятие Острова Мазовецкого, Лика, Ареса и Бьялла, и за уничтожение батареи сверхмощных орудий противника. Звания «гвардейский» в армии не существовало. С приказом Владислав еще не был ознакомлен. В общем, куча приятных подарков и для себя, и для корпуса.

После окончания награждения всех попросили перейти в два других зала. Все ждали Сталина, но он не появился. На пропусках были нанесены цветные полоски, которые означали, в какой зал идти. В том зале, куда Владислава не пустили, были видны накрытые столы, а он с самого утра не ел. Грустно проводив глазами расставленные яства, вошел в зал, где, кроме расставленных стульев и карт на передвижных стойках, ничего не было. Несколько командиров НКВД помогали рассаживаться приглашенным, впрочем, не увидеть собственные фамилии на стульях было сложно. Стулья были оборудованы пепельницей, и большинство генералов тут же закурили.

За столом президиума находились Шапошников, Василевский и Тимошенко. Два стула были свободны. Не успел чуточку расслабиться и рассмотреть указы, как пришлось вскакивать, так как к нему подошел Карбышев с двумя генералами. Два скрещенных топорика показывали их принадлежность к инженерным войскам.

– Вот, Леонтий Захарович, знакомьтесь, это и есть тот самый старшина Преображенский.

Генерал-лейтенант протянул руку и представился:

– Начальник инженерных войск Красной Армии генерал-лейтенант Котляр, а это мой заместитель генерал-майор Воробьев. Он будет начальником инженерного управления Западного фронта.

– Михаил Петрович, – протянул руку и второй генерал.

– Владислав Николаевич, – ответил Влад.

– Михаил Петрович специализируется на форсировании водных преград. – сказал Дмитрий Михайлович. – Ваш опыт со старыми танками СТ-26 оказался в центре внимания как у нас, так и у союзников, и в Германии.

– И союзники прислали несколько батальонов танков «Валентайн» с мостоукладчиками, – подхватил тему генерал-майор. – Они немного усовершенствовали конструкцию. Теперь ширина рва или реки может быть двадцать пять метров, а глубина до трех. В качестве промежуточной опоры можно использовать сам танк. Мы считаем, что необходимо попробовать эти машины в Восточной Пруссии. Поэтому будем усиливать ваш корпус двумя батальонами танков AVRE.

За разговорами время летело быстрее, хотя под ложечкой посасывало. Еще немало смущало Владислава, что все были в парадной форме, с нашивками на рукавах, кроме нескольких гражданских, а он был в полевой, с полевыми петлицами. Плюс самый младший по званию. Приходилось только гадать, как у него оказался пропуск с красной полосой. Неожиданно все встали: в зал вошли Сталин, Жуков и Мехлис. Появились они не через ту дверь, где входили все, а через какую-то боковую, скрытую занавесью. Мехлис и Сталин прошли к столу президиума, а Жуков встал слева в первом ряду.

– Садитесь, товарищи, – тихо сказал Сталин. Не вставая с места, он продолжил: – Товарищи, сто тридцать восемь дней назад против нашей страны совершена агрессия со стороны Германии и ее союзников. Ставка Верховного Главнокомандующего собрала вас в этом составе для того, чтобы обсудить ход боевых действий и необходимые условия, чтобы в кратчайшие сроки разгромить противника. Борис Михайлович, доложите общую стратегическую обстановку на советско-германском фронте.

Маршал Шапошников встал и прошел к трибуне, за которой стояли стойки с картами. Положил папку на трибуну и раскрыл ее. Двумя руками пригладил и без того гладкую прическу с прямым пробором по середине. Откашлялся.

– Благодаря заблаговременно полученным точным разведданным, Генеральный Штаб и Главное командование РККА заблаговременно знали о дне и часе нападения на Советский Союз.

Это заявление разделило присутствующих в зале на три части: тех, кто об этом знал, тех, кто в это не поверил, и тех, кто недоумевал, как это он об этом не знал. Заскрипела кожа стульев, возник легкий шум. Сталину пришлось успокаивать присутствующих. Он поднял руку, заставив остальных замолчать.

– Это действительно так. Продолжайте, Борис Михайлович.

– Наша разведка предупредила нас о наличии утечки информации из штабов различных округов, поэтому была создана специальная группа, которая создала новые планы развертывания и мобилизации и заменила действующие на тот момент «Директивы номер один» во всех особых округах. В каждом округе из числа доверенных лиц были созданы группы, отвечающие за безусловное исполнение новых директив. Благодаря принятым экстренным мерам и соблюдению высочайшего уровня секретности, Ставке Главного Командования удалось своевременно вывести войска на оборонительные рубежи, подготовленные перед войной. Были перемещены основные склады боепитания, выведена из-под ударов авиация, задействованы войска ПВО округов. И тем не менее полностью отразить нападение Германии и сразу переломить ситуацию на четырех фронтах нам не удалось. Немцы прорвались на участках Северо-Западного, Юго-Западного и Карельского фронтов. Лишь ценой огромных усилий и совместных операций Западного и Юго-Западного фронтов, наступления Западного фронта на район Вержболово, и активной обороне Северо-Западного фронта, удалось остановить противника на следующих рубежах. – И он подошел к карте Европейской части СССР и показал причудливую линию фронта, тянувшуюся от Дуная по Пруту к Карпатским горам, затем по старой границе в районе Львовской области. Потом шел большой выступ потерянных городов: от Сосновки до окраин Луцка, по рекам Стоход и Припять до Рудни, за которую идут тяжелые бои. Еще один выступ в районе Бреста и Кобрина. И выдвинутый, нависающий выступ по Бугу до Нарева. По болотистым его берегам фронт уходил в Восточную Пруссию. И завершалось это на берегах Немана, где держал оборону Северо-Западный фронт генерала Ватутина.

– Удачнее всех держит оборону Южный фронт, но имеет уязвимый правый фланг на стыке с Юго-Западным фронтом. Успешнее всего действовал Западный фронт, который, несмотря на тяжелое положение, успевал помогать и своим соседям. На остальных участках положение нестабильное, учитывая большую маневренность немецких войск и умение немецких генералов сосредотачивать на направлении главного удара большое количество сил и средств. И обеспечивать отличное взаимодействие всех имеющихся сил.

Из его выступления было видно, что Шапошников считает, что основные события зимой и летом будут происходить на юге. Почему-то он считал положение Западного фронта устойчивым, как будто не видел нависающих над четырьмя армиями ЗФ двух выдвинутых клиньев в направлении на Минск. Если немцы ударят здесь, то смогут отрезать почти пять армий. И это будет катастрофа почище сорок первого года. Владислав нарисовал конфигурацию на листке в блокноте, обозначил три мотокорпуса немцев на северном фасе и четыре на южном, в районе Бреста. Свернул записку и написал сверху «Г. А. Жукову» и попросил передать ему. Проследил путь записки. Жуков открыл ее, быстро просмотрел и положил в свою папку, которую держал на коленях. Шапошников выступал довольно долго, затем предоставили слово Кирпоносу. Перед этим Сталин задал ему вопрос о том, что делается для того, чтобы ликвидировать угрозу.

Кирпонос выступал довольно долго и постоянно сыпал различными цифрами – количеством штыков, стволов, тонн. Цифр было множество. Через некоторое время стало понятно, что никаких других действий, кроме накопления сил и средств, командование Юго-Западного фронта не предпринимает. Тупо решили задавить массой: измотать противника в оборонительных боях (отдав полностью ему инициативу) и после этого ввести резервы (если они останутся после такой мясорубки) и разгромить противника. Веселенькая перспектива! Там уже сосредоточено более миллиона штыков. Видимо, поэтому Шапошников так и беспокоится за левый фланг. Посыпались вопросы к Кирпоносу, и он начал путаться, бледнеть и потеть. Его уже три или четыре раза меняли, то на Тимошенко, то на Жукова, то на Василевского. Но после выправления обстановки опять ставили его как хорошо знающего местность и войска. Мехлис, а он был ЧВС последнее время на ЮЗФ, начал методично критиковать его за отсутствие инициативы и попыток улучшить положение на отдельных участках фронта, как это постоянно делается на Западном фронте. Тот в свое оправдание и ляпнул, что у Западного фронта было три крепости, вот они и удержались. Карбышев не выдержал и попросил слова. Объяснил, что крепости крепостями не являлись, были наскоро укреплены и связаны с ОПами, расположенными вокруг них. В реальный бой вступила только одна из них – Брестская, цитадель которой находилась в непосредственной близости от границы, и ее артиллерия была задействована для ликвидации переправ и контрбатарейной борьбы. Благодаря неудачному расположению эта крепость разрушена артогнем немцев, и там состоялся прорыв.

– И что, вы хотите сказать, что Осовец и Гродно боев не вели? А за что же тогда награждены их командиры? – огрызнулся Кирпонос, пытаясь укусить и генерала Карбышева, который был командиром крепости Гродно, и Владислава. Карбышев показал на Владислава, и спросил:

– Полковник Преображенский! Была ли задействована артиллерия фортов Осовца?

– Нет, товарищ генерал-полковник. Артиллерия фортов крепости произвела только пристрелку основных директорий. Расход снарядов – три на орудие, сто девяносто два снаряда 152-мм к пушкам Кане и гаубицам 1910/30. Противник на расстояние эффективного огня этих орудий к цитадели не подходил. – Владислав собрался сесть, но его остановил вопрос Сталина:

– А какова функция вашей крепости, ведь на ее восстановление потрачено немалое количество сил и средств?

Сталин деньги считать умел!

– В первую очередь, психологическая, бойцы в предполье уверены, что за их спиной стоит сила. – При этих словах заулыбался Мехлис, всегда напиравший на «солдатский дух». – Но основным назначением цитадели крепости является управление боем. Там расположены хорошо защищенные склады боепитания и топлива, там находится командный пункт, центр связи, центр ПВО района и мощный гарнизон, для того чтобы отбить внезапную атаку противника. Форт Эбен-Эмаэль немцы захватили за шесть часов. Высадили планерный десант, подорвали всю артиллерию и большую часть дотов. Крепость Осовец была еще более уязвима, чем бельгийский форт, и лишь усилиями командующего ПВО РККА и командующего ПВО округа удалось ликвидировать главную опасность для нашей крепости: в мае этого года нам на первом форту установили радиолокатор и радиодальномеры, все эти устройства связали с ПУАЗО зенитных орудий 6-й ПТБр, приданной крепости. По проекту крепость не имела средств ПВО и собственной системы противовоздушной обороны. Благодаря этому противник не смог высадить десант, хотя неоднократно предпринимал такие попытки. Все они кончились неудачей. Но я не вижу здесь генерал-полковника Штерна, и не могу при всех поблагодарить его, – ответил Владислав. Сталин что-то черкнул у себя в блокноте.

– Разрешите, товарищ Сталин? – раздалось слева. Генерал армии Жуков просил слова. Штерна он недолюбливал из-за Халхин-Гола. За него они оба получили звания Героев, но Жуков, став начальником Генштаба, потребовал неизданную книгу о Халхин-Голе. Прочитал от корки до корки и начертал: «Они там не были и ничего не поняли. В архив». Так книга, вскрывшая на небольшом боевом эпизоде те коренные пороки в боевой подготовке войск и командиров, которые выявились, и в том числе во Второй мировой войне, оказалась спрятанной от командного состава.

– Слушаем вас, – ответил Сталин.

– Теперь мне стало понятно, кто создал неразбериху первых дней войны! И сразу всплыло имя генерала Штерна. Становится понятным, почему 22 июня все карты в Генштабе потребовали сдать и получили новый комплект, который был неизвестен большинству командиров, работающих в Генштабе.

– Да, товарищ Жуков. Утечка информации шла и в Генеральном Штабе. Источник остался неизвестным, поэтому Генштаб работал по старым директивам и разработкам, – раздраженно ответил Сталин.

Видя недовольство Верховного, Жуков стушевался, но решил навалиться на полковника Преображенского, обвиняя того в превышении норм расхода боеприпасов, произвольном изменении штатов приданных соединений и полков. Самовольном распределении боеприпасов 4-й и 21-й армий, распоряжаться которыми он права не имел.

– Махновщина какая-то!

– Что можете сказать, товарищ Преображенский? – спросил Сталин.

– Я действительно изменил комплектацию артиллерии частей и соединений в приданном мне корпусе. В момент прорыва под Брестом руководил ликвидацией, возникших из-за паники, заторов на железной дороге, так как на мне лежит ответственность за снабжение 10-й и 13-й армий. Эшелоны, направленные отрезанным четвертой и 21-й армиям, забили пути и узловые станции моего участка. Перестало поступать авиационное топливо. Возникла угроза уничтожения путей и вооружений с воздуха. Все было выгружено на четырнадцати станциях и перенаправлено на фронтовые и армейские склады. Частью вооружений, оставшихся бесхозными, в частности шестьюдесятью четырьмя САУ СУ-122 и восьмьюдесятью восьмью 120-мм минометами, был восстановлен некомплект артиллерийского вооружения во вверенных мне частях, где с самого начала был не выполнен план перевооружения, согласно нормам сорокового года. Некомплект составлял в каждом гаубично-артиллерийском полку двадцать гаубиц и двенадцать пушек. Дополнительно поставлены минометы в те полки, где такого вооружения не было. Сейчас все полки, стрелковые и артиллерийские, укомплектованы согласно штатам сорокового года. В большинстве стрелковых полков корпуса имеется самоходно-гаубичная батарея в четыре СУ-122. Да, сверх штата, так как техника абсолютно новая и никакими штатами не предусмотрена.

Сталин взглянул на начальника артиллерии генерал-полковника Воронова:

– Что скажете, товарищ Воронов?

– Насколько я понимаю, речь идет о 1-м стрелковом корпусе. Его недавно проверял генерал Суслопаров, его доклад я передавал вам, товарищ Сталин, и он рассматривался на коллегии ГАУ. Отмечалось грамотное использование артиллерии как основного рода войск, как в наступлении, так и в обороне. Мы поддерживаем инициативу командира корпуса о введении на вооружение в стрелковых полках самоходной батареи и мортир МЛ-21 с целью уравнять огневую мощь нашего стрелкового и немецкого пехотного полков.

– Почему только уравнять?

– Разрешите, товарищ Сталин? – попросил разрешения Владислав.

– Говорите, товарищ Преображенский.

– Оборонительные позиции немецкого пехотного полка разработаны с учетом опыта Первой империалистической войны, причем на Западном фронте, где было с избытком крупнокалиберных орудий. Наши полки по старым штатам укомплектованы в соответствии с нашим опытом Гражданской войны. Они имеют более легкое вооружение, в основном стреляющее прямой наводкой. По итогам Финской войны разработаны и приняты новые штаты, куда ввели 120-мм минометы. Достать противника в открытых окопах нам по силам, а вот штатные блиндажи, землянки, дзоты имеющимися средствами разрушить сложно. Мина имеет меньшую пробивную способность, чем 152-мм мортирный снаряд. И меньшую точность. Крупнокалиберная гаубица немцев sIG33 свободно разрушает наши штатные блиндажи. Приходится сооружать дополнительное усиление. В орудиях малого и среднего калибра мы превосходим немцев. Отстаем только в крупном калибре. Поэтому уравнять – самое правильное решение. Штаты в полку не резиновые. Целую батарею не потянуть, но пару таких орудий иметь необходимо. Меньше будут обращаться за помощью к дивизионной и корпусной артиллерии. Собственно, в самом корпусе, с помощью генерала Жукова, мы эту проблему решили. Орудия, правда, не МЛ-21, их не производят, а более старые НМ, от которых отказывается дивизионная артиллерия из-за малой дальности. Что касается СУ-122, по штатам сорокового года в стрелковом полку предусмотрена шестиствольная батарея гаубиц. Не везде она есть, так как новых гаубиц М-30 выпущено недостаточно. Однако эта батарея достаточно уязвима при достаточной контрбатарейной активности противника. По ТТХ самого орудия, СУ-122 уступает М-30: малы углы вертикальной наводки, – но гораздо более устойчива к контрбатарейному воздействию, так как экипаж защищен от осколков и мелкокалиберных пушек. Назначение этой бронированной техники – усиление контрбатарейной составляющей в обороне и наступлении, подавление инженерных деревянно-земляных сооружений противника непосредственно на линии соприкосновения войск. И непосредственная поддержка пехоты, в том числе и с закрытых позиций. Так что в полку должна быть либо смешанная десятиорудийная батарея, либо две гаубичных батареи.

Сталин встал из-за стола и начал ходить по невысокой сцене. Все замолчали, в зале было слышно даже дыхание. «Чапай думает!» – возникла в голове у Владислава ассоциация с известным фильмом.

– Товарищ Жуков, вы говорили, что были на его участке, – Сталин показал на Преображенского чубуком трубки. – И сами привезли мне представление на звание Герой Советского Союза. Так хорошо воюет товарищ Преображенский или плохо?

Жуков молчал, было видно, что по его шее катятся крупные капли пота.

– В той операции, что я видел, войска полковника Преображенского действовали слаженно. Особенно удачно применялась артиллерия и танковые десанты.

– Правилно, товарищ Жюков! Именно это вы говорили мне, когда вернулись из-под Кобрина. И именно вы рекомендовали пригласить успешного командира корпуса сюда на совещание. Садитесь, товарищ Жюков. Теперь и мне стало все понятно.

Уже в Осовце Владиславу стало известно, что командующим фронтом стал генерал Штерн, Жукова перевели на Юго-Западный, Кирпонос стал его заместителем. Здесь, на Западном, замом оставался генерал-лейтенант Конев.

После совещания очень хорошо и плотно покормили, а не выпроводили не жрамши. И вообще обстановка на совещании понравилась. Ставка не размахивала шашкой, не кричала: «давай-давай, жми!», а выясняла причины неудач на фронтах. Тут же находились представители важнейших наркоматов, которые со своей стороны и отвечали на вопросы, и записывали претензии командующих армий, их инженеров, снабженцев. По этому поводу Владиславу несколько раз приходилось отвечать на вопросы и задавать их самому. Он поднял вопрос о поддонах и пакетах, с помощью которых можно было бы ускорить процесс погрузки-выгрузки боеприпасов и мелкотарных грузов. Так как для нормальной работы артскладов требовалось значительное количество людей. С помощью Барбары – она срисовала необходимые чертежи – в артмастерских были изготовлены роликовые подъемники, с помощью которых красноармейцы могли перекатывать тяжелые ящики со снарядами. Благо те имели брусья усиления и были приподняты над полом вагона. С помощью этого устройства целый штабель перекатывался к выходу, где его забирал переделанный «тальный мост», с которого начиналась карьера старшины Преображенского. Генерал Котляр внимательно рассмотрел рисунки и фотографии, которые оказались в сумке у Владислава, и тут же на совещании вместе с горьковчанами родился автопогрузчик, который нарисовал Владислав. Это был развернутый назад ГАЗ-А с рамой электроподъемника и вилами и закрепленном на бампере противовесом. Европоддон был тоже нарисован Владиславом, и промышленники обещали немедленно его внедрить. К сожалению, стальная лента промышленностью не освоена, поэтому остановились на пеньковых и стальных тросовых стандартных стреп-лентах. С глаголь-гаками для быстрой натяжки и легкого сбрасывания. На самом деле вопрос был очень актуальным, так как все операции выполнялись вручную. Идея была воспринята. Самой большой сложностью было подобрать русские названия к логистическим терминам. Итак, это теперь поддоны, а не паллеты, такелажные ленты и тросы – стяжки с пряжками.

Кроме этого, был поднят вопрос о прицепах и полуприцепах, которые не требовалось переваливать, а комплектовать на механизированных складах для непосредственной доставки в подразделения. Это позволяло бы сократить расходы топлива и времени на погрузочно-разгрузочные работы.

В целом поездка получилась очень удачной и продуктивной. Постояли на трибунах на Красной площади, по которой, как и до войны, под сильным снегом прошли полки и дивизии частей московского гарнизона и войск, направляющихся на фронты Великой Отечественной. Кинематографисты зафиксировали участников и гостей парада. После парада – торжественный обед в Кремле и Центральный аэродром.

Полуторасуточный отпуск кончился. Впереди были фронтовые будни.

Глава 9

Рождение гвардии

Назад летели весело, много шутили, у многих семьи в Москве, поэтому столики в штабном «дугласе» ломились. Плюс выдали подарки, в том числе и продуктами, и сухой паек, который был не совсем сухим. Было чем смочить горло. В Белостоке все расселись по своим самолетам и машинам и разъехались.

Известие о смене командующего пришло позже. За это время Владислав успел принять корпус и его штаб. С полковником Соколовым они общались мало: штаб УР возглавлял подполковник Корзунов, и всю документацию готовили его люди. К корпусу Владислав отношения особого не имел, и не контролировал работу его штаба, который находился в Белостоке с довоенных времен. Пришлось вернуться туда. Никаких накладок не случилось, Владиславу показалось, что полковник Соколов был рад избавиться от буковок перед своей должностью. Он был довольно пожилой, лысоватый, с торчащей дыбом редкой челкой и центральным пробором. Видимо, по привычке, он часто откидывал волосы, и из-за этого те постоянно стояли дыбом. Арест Рубцова им был воспринят болезненно, и много месяцев подряд он ожидал, что и за ним придут. На чем были основаны его страхи, Владислав не знал, но у него имелись предположения, что Соколов знал о бывшем командире немного больше, чем показал на допросах, но на момент ареста командира он был и. о. начштаба, стал начштабом и и. о. командира, а корпусом никогда не командовал. Настоящий начштаба был на каких-то курсах в Киеве, и так и не вернулся. Для исполнительного, но безвольного человека, каким был Соколов, эта ноша была непосильной.

Они поговорили с Владиславом один на один, сразу после того, как были подписаны бумаги «сдал – принял». Из разговора стало ясно, что начштаба в корпусе нет. Есть снабженец. Требуется искать человека с опытом, потому что вряд ли разрешат забрать из Осовца Корзунова. Второй момент: необходимо перенести махину управления корпусом ближе к местам базирования, ведь сам корпус сейчас находился севернее. Да и соседство со штабом фронта уж больно хлопотное занятие. Проверками замучают.

– Да, проверок много было. Чуть ли не каждые две недели. – сказал Аксентий Михайлович. Всего в Белостоке было пять воинских частей, принадлежащих корпусу: сам штаб, корпусной полевой госпиталь, военный трибунал, военная прокуратура и 3-й (особый) отдел корпуса.

– Квартирьеров высылали куда-нибудь?

– Нет, товарищ полковник. Особой надобности не было.

– Значит, тогда так: госпиталь пока на месте, выслать квартирьеров в Монки, посмотреть, что там есть. Управлению корпуса, юристам и особистам местом дислокации назначаю Второй форт. Сам штаб будет базироваться на Первом форту. Частично – оперативный отдел и вы на КП крепости, там место есть, остальные в северных казармах. Приступайте к передислокации, товарищ полковник. И соберите мне в Осовце всех командиров и начальников штабов соединений и отдельных частей корпуса.

– Когда, Владислав Николаевич?

– Завтра, к 20:00.

– Есть!

Влад обошел штаб, который давно выселили из дворца Браницких, теперь они находились в здании бывшего управления «дефензивы». До революции это здание занимало Третье охранное управление. Наискосок за собором Николая-Чудотворца находилось здание корпусного госпиталя. Удобно пристроились! Подальше от начальства (и войны) и поближе к кухне (и юбкам). Но в штабе был порядок, дыхание войны здесь действительно не ощущалось. За окном дворники метут и разгребают снег. На столах у штабных аккуратно разложены бумаги. Никакой суеты и беготни. Потрескивает и повизгивает «бодо», поскрипывают ручки писарчуков. Они охотно встают, когда к ним заходит комкор, а потом продолжают заниматься своими делами. На столах почти обязательные фотографии жен, девушек и детишек. Как ни грустно было на это все смотреть, но Владислав понимал, что это тоже часть войны. Накроют этот домик, лишат его связи, и все гвардейские дивизии встанут без топлива, боеприпасов, подкреплений, еды и денежного довольствия. Состоянием штаба он остался доволен. Аксентий Михайлович неотступно следовал за ним и внимательно присматривался к тому, на что смотрит не сильно разговорчивый комкор.

Еще до совещания начали названивать тыловики, которых новый комкор приказал выселить из обжитых квартир, стараясь отмазаться от исполнения приказания. Владислав трубку не брал, приказав дежурному передавать приказание прибыть в Осовец на совещание и что командир занят. Ближе к вечеру звонки стихли, видимо командиры выехали в Осовец. С командирами дивизий у него давно сложились отношения, и сложностей от них ожидать не приходилось, а вот корпусные могут доставить кучу проблем и неприятностей.

Первым заявился бригвоенюрист Могелевский Фроим Моисеевич. Принес большую папку приговоров, подписать. Дело в том, что в зоне боевых действий вся законность находится в руках военных трибуналов. Здесь судили всех: паникеров, трусов, дезертиров, спекулянтов, воров, расхитителей, мелких и не очень хулиганов, дебоширов и тому подобное. Лишь малая часть из них были людьми военными, но подписывать приговоры, то есть утверждать их должен был старший военный начальник. Для председателя трибунала 1-го корпуса таким начальником стал Владислав. А до начала совещания минут сорок.

– Знаете, дорогой Фроим Моисеевич, оставляйте их здесь, после совещания я познакомлюсь с приговорами. И, пожалуйста, рассортируйте их по тяжести наказания, отдельно военнослужащих, отдельно пособников, отдельно уголовные и отдельно гражданские дела. Я – человек новый в этой должности, поэтому мне требуется некоторое время, чтобы разобраться с этим вопросом.

– Но у нас нет столько времени, ведь вы приказали перебазироваться в какую-то глушь.

– Тем лучше! В связи с перебазированием передавайте все дела и приговоры, кроме наших военнослужащих, в армию. Пусть они разбираются с положением в Белостоке. Нам бы с корпусом разобраться. Зона нашей ответственности существенно сокращается, дорогой Фроим Моисеевич, не далее, чем Монки, если в тыл. И то, если туда будет перебазирован госпиталь. А так край обороны проходит по Жоджкам, дальше наших войск нет, и исполнять там юридическую власть мы не будем. Пусть этим армейцы и фронтовики занимаются. Отделите наших военнослужащих и сдайте дела в армейский и фронтовой трибуналы. Я не собираюсь отнимать у них хлеб. И вообще, это что, за сутки, что ли, накопилось? Я комкором одни сутки, вчера принял корпус. Так что подпишу только те, которые закончены вчера и сегодня, остальные везите Соколову. Вы что-то хотите сказать?

Бригвоенюрист начал что-то мямлить про неподходящие условия для полноценной работы военного трибунала корпуса в казармах Второго форта. Что там, в Белостоке, и помещения лучше, и тюрьма есть, и следственный изолятор…

– Согласно штатам, у вас в подчинении почти батальон, вот и наведите порядок в помещениях. И, товарищ бригвоенюрист, в армии приказы не обсуждаются, а выполняются. Вы свободны.

Проблема состояла в том, что большинство членов трибунала и прокуратуры живут в Белостоке третий год. По данным Владислава, никто из этой братии в 1941 году не погиб, не пропал без вести, успели и семьи, и даже мебель вывезти. Кстати, чужую. Большинство из них жило в квартирах сосланных или интернированных офицеров жандармерии, дефензивы и классово чуждых элементов. Ну, как же! Имея такую точную информацию об освободившихся квартирах.

Сам по себе Могелевский был очень неплохим юристом и в особых зверствах замечен не был. Просто делал все как все, стараясь не высовываться, чтобы не попасть под удар. В дальнейшем с ним было все в порядке. Нареканий на работу трибунала не возникало. Исполнительный, аккуратный и точный человек. Но красиво пожить любил! Плюс не стоит забывать о том, что большинство населения области было евреями. И среди них главный судья и вершитель их судеб пользовался особым почетом, что грело его душу. Кстати, юристов данной национальности в армии было абсолютное большинство. Как только революция отменила ограничения на поступление в университеты для этой национальности, так юрфаки сразу и превратились в мононациональное сообщество. И прокурор корпуса был из их числа. Его Владислав в тот день не принял.

Совещание состоялось на КП района, в привычной обстановке. Не для всех, некоторых из присутствовавших Владислав видел впервые. Корпус – большая организация, а специально по нему он не ездил. Начштаба подал команду:

– Товарищи командиры!

Все шумно встали, приветствуя появление нового комкора.

– Садитесь, товарищи!

Владислав смотрел на усаживающихся командиров, выделяя взглядом тех, на кого можно сразу положиться. Таких в комнате было большинство, и он с облегчением вздохнул. Честно говоря, назначение на корпус его немного пугало. До этого он не ощущал такого давления: у них свой приход, а у него – свой. В первом ряду сидел полковой комиссар Крайнов Петр Иванович. Их было два брата: один служил в 13-й армии, был бригадным комиссаром, второй служил замом по политчасти здесь. В списках был подчеркнут синим: сведений по его судьбе в той войне нет. Брат принимал участие в Сталинградской битве и погиб на Украине уже в сорок третьем. С Петром Ивановичем Владиславу приходилось сталкиваться, мужик толковый.

Командиры расселись, но места на всех не хватило. Много, очень много частей в корпусе.

– Товарищи, приказом Ставки Верховного Главнокомандующего бывший первый стрелковый корпус 10-й армии переименован в первый Гвардейский стрелковый корпус. Всем частям и соединениям корпуса присвоено такое же почетное наименование. Все дивизии корпуса – 2-я, 8-я, 13-я, 27-я, 86-я – переименованы соответственно в 1-ю, 2-ю, 3-ю, 4-ю и пятую гвардейские стрелковые дивизии, а 6-я кавалерийская и 209-я мотострелковая стали 1-й гвардейской кавалерийской и 1-й гвардейской мотострелковой дивизиями. 130-й и 262-й корпусные артполки стали Первым и Вторым гвардейскими корпусными артполками. Сорок седьмой отдельный разведывательно-артиллерийский дивизион, 38-й отдельный зенитно-артиллерийский дивизион, 23-й отдельный батальон связи и 57-й отдельный Краснознаменный саперный батальон получили наименование первых гвардейских. Наименования полков и отдельных батальонов в дивизиях также изменилось. Всем частям и соединениям будет вручено Гвардейское знамя, и, после принесения гвардейской присяги, все военнослужащие этих подразделений будут иметь воинское звание с прибавлением слова «гвардии». Прошу довести содержание данного приказа до всех военнослужащих. Гвардейские части имеют повышенный паек, повышенное денежное содержание и считаются элитой Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Первый стрелковый корпус – первый корпус в РККА, удостоенный такого звания.

Аплодисменты не стихали минут пять. Командиры, а некоторые из них уже знали новость, но не знали содержание приказа, так как в сводках Совинформбюро этот приказ полностью не зачитывался. Только было упомянуто о создании Гвардии РККА, и что ряд соединений и полков получили это почетное звание, довольно хлопали в ладоши и кричали «ура». Насилу их успокоили. Сразу попросил слова комиссар Крайнов. С речью у него не шибко поставлено, много повторений и сорных слов. И говорил он, сильно волнуясь, о том, что Родина и партия высоко оценили стойкость 1-го корпуса, который не дал противнику переступить через границу СССР на своем участке, и части корпуса были первыми во всем: первыми захватили у немцев город, первыми пересекли границу Германии, первыми освободили захваченный оккупантами советский город. В общем, не подведем, не уроним и пронесем. Пусть будет так! Мы – такие!

После совещания коротко собрались вдесятером в комнате отдыха: отметили награды, все-таки два ордена Ленина и Золотая Звезда, тогда еще очень редкая. На обратной стороне был отлит номер 675. Никто из присутствующих не знал, что ровно через пятьдесят лет ими станут торговать на Сенной. Тогда, в сорок первом, даже мысль об этом казалась кощунственной. Четыре генерала и шесть полковников сдвинули стаканы, в одном из которых лежали эти награды, еще в одном – еще один орден Ленина, а в шести – Красного Знамени. Так отметила их Родина и начальство. Владислав был самым молодым из них, но то, что он стал командиром корпуса, никого в этой комнате не удивляло. Он командовал ими уже давно, целую вечность, на войне время идет по-другому. Сто сорок два дня назад их поднял по тревоге его приказ, поступивший из его штаба, с этого дня он ими и командовал.

– А генерала-то что не присвоили? – спросил генерал-майор Андрей Наумов, командир 13-й Дагестанской дивизии, самый пожилой из присутствующих, вытирая усы после водки.

– Ой, там такое было! Лучше не вспоминать!

– А что, что было? – стал расспрашивать второй генерал, Михаил Петрович Константинов, который тоже летал в Москву и получил орден Ленина за взятие Сувалок. – Ты после награждения куда-то делся, и зале тебя не было.

Михаил Петрович был колоритнейшей личностью! С усами, как у Буденного, двумя орденами Красного Знамени и медалью «20 лет РККА», прожженный кавалерист, гонявший белых и басмачей с девятнадцатого года и выросший из красноармейца в командира дивизии. Носил кубанскую папаху, бурку и курил гнутую трубку, постоянно подкручивая шикарные усы.

– Когда вы отмечали, я был в другом зале, где шло совещание высшего комсостава РККА, на котором присутствовал сам Сталин.

– Вот это да! А к нам Сталин не заходил! И никого из армейского начальства не было.

– Из них дух вытрясали на совещании. Ну, и мне досталось. Жуков обвинил меня в махновщине и перерасходе снарядов. Прицепился к нештатным САУ и замыленным минометам.

– Да как же без них-то? И что? Отберут?

– Нет, удалось отбиться. Плюс гвардейские части будут отличаться от обычных – штатом и вооружением. Обещали придать корпусу танки и гвардейские минометы, что это такое, я не знаю, и в каком количестве – тоже непонятно. Никаких документов пока не поступало.

– А что это Жуков-то взъелся? Вроде уезжал в очень хорошем настроении, – задал вопрос генерал Степанов, командир 27-й, тьфу, 4-й гвардейской.

– Да помянул я одного человека, которого, как оказалось, он терпеть не может. Генерал-полковника Штерна.

– Ну, ты даешь! Ты что, не знал, что они как кошка с собакой с тридцать девятого года живут?

– Нет, Штерн нами командовал у Хасана. Отлично командовал.

– Он накосорезил на Финской, как только совсем не сняли! Да и не слышно о нем ничего последнее время, – сказал повоевавший на Финской полковник Муравьев, командир 1-й гвардейской мотострелковой. – А какие танки дадут и куда?

– Не знаю пока. К вам, наверное. Больше некуда.

– А что обещают? Что людям-то говорить, товарищ комкор? – спросил Крайнев.

– «Не было никого совещания». О нем просили не сильно распространяться. По радио об этом не говорили? Вот и не надо о нем рассказывать. Ну, а задача… Задача – выбивать немцев с удобных позиций. Создавать лыжные батальоны и диверсионные маневренные группы. Использовать опыт Финской войны для борьбы с немцами. Это ближайшие задачи. А для кавалерии – рейды, рейды и еще раз рейды. Тем более что корпус большой, места нам уже хорошо знакомы. Сил и средств стало хватать, не то что первое время. Требуется улучшать позиции. Требуют мыслить стратегически, но не забывать об оперативных и тактических задачах. Скорее всего, результаты совещания будут присланы, том числе и по вашим каналам, Петр Иванович.

– Да, фронт нам подсократили, плотнее стали стоять, и локоток чувствуется, и тылы крепкие. Вот только по снегу в атаки ходить тяжко.

– Для этого и требуют скорейшим образом озадачиться созданием лыжных батальонов. Лыжи есть и на складах, и в дивизиях. Требуется тренировать людей и увеличить количество автоматического оружия и снайперских винтовок. Зимние маскхалаты уже пришли, срочно переодевайте людей. И необходимо наладить стирку, ремонт и подменный фонд. Озадачьте начальников тылов.

– Уже сделано, Владислав Николаевич.

– У меня есть вопрос: насколько полковник Соколов соответствует своей должности?

Все замолчали, так как было понятно, зачем задан такой вопрос. Требовалась расшифровка.

– В течение этих месяцев я очень мало сталкивался с ним и его штабом, и, хотя никаких нареканий на него у меня нет, но все операции корпуса разрабатывались и подготавливались здесь. То есть обеспечивал операции штаб укрепрайона, подполковник Виктор Иванович Корзунов. Но просто поменять их местами я не могу. Начштаба корпуса – должность выше, чем начштаба крепости. Это фактическая должность Виктора Ивановича. УР отдельного штаба не имел почему-то. Штатом не был предусмотрен. Комендант района был, а отдельного штаба не было. Его Тимошенко разогнал, когда здесь располагался.

– Все верно, Владислав Николаевич. Перед войной Аксентий Михайлович был заместителем у генерала Дударева, но тот уехал на курсы, и Соколова поставили исполнять, а двадцать второго приказали исполнять и командира. Слава богу, что у него хватило мудрости не тянуть одеяло на себя, потому что в оперативных вопросах и в вопросах тактики он плавает. Но исполнитель он чудесный, чем всегда и брал, – отрекомендовал начштаба Наумов. – Я давно с ним служу и хорошо его знаю. Согласен с тобой, Владислав Николаич, что его надо вернуть на довоенное место.

– А кого?

– Подать на полковника Корзунова и передать корпус ему. Так привычней и надежнее. Виктора Ивановича мы все знаем, зачем менять уже сложившийся порядок? – заметил Степанов.

Так и решили действовать. Под самый конец заговорил майор Гаврилов, начальник 3-го отдела, или как стали называть его после начала войны – особого.

– Владислав Николаевич, вам обязательно надлежит перевезти своих родственников в крепость. Мои люди уже трижды предотвращали нападение на Прешовец. Кстати, а как дочь назвали?

– Оба! А я и не знал!

– Что? Еще дома не был? Наливаем! Это повод, и еще какой!

Домой Владислав добрался уже поздно ночью. Дочка спала, ей было еще все равно, кто приехал и зачем. Соорудили дополнительный ужин, отметили награды, и Владислав передал слова начальника особого отдела. И тут началось! Тесть, оказывается, подготавливал засады на активистов ZWZ, а они почему-то не приходили. Все было готово для того, чтобы ликвидировать наиболее активных участников польского подполья, и всякий раз все срывалось по совершенно непонятной причине. В расставленную ловушку никто не приходил.

– Михаил Ефимович! Давайте я вас сведу с Гавриловым, и вы это вместе обмозгуете! Но в крепость всем вам перебраться придется.

– Гм, а кто хозяйством заниматься будет? Нет уж, батенька, вот вы с Варварой перебирайтесь, хотя дома ей значительно лучше и спокойнее. А мы как жили здесь, так жить и будем. Продналог я сдал, кое-что в фонд обороны для крепости передал. Меня тут в райсовет выдвинули, так что дел по горло. Никакой надобности перебираться в крепость у меня нет. Война идет, и каждый килограмм хлеба – это удар по врагу. Ты так не считаешь? А там мы нахлебниками будем. Чужой хлеб никогда не ел.

Вот и поговорили! Барбара тоже покапризничала, что там она будет совсем одна и помочь некому будет. Обидело ее тогдашнее выселение из квартиры коменданта. Но Владислав, которому было неудобно выкраивать время на визиты в Прешовец, настоял на своем, и утром они выехали в Осовец. Реально, наоборот, в крепости Варваре будет гораздо удобнее, тем более что по штату командиру корпуса полагались и ординарцы, и помощники. Штат был не маленький, почти взвод, и это – не считая батальона охраны, часть которого занималась обеспечением безопасности «большого начальника».

Оставив Барбару обустраиваться на новом-старом месте, Владислав прибыл на КП. И вовремя! Оказывается, что в Осовец выехал комфронта. Не самый приятный визит, особенно после случившегося в Москве. Но Виктор Иванович успокоил его:

– Командующий фронтом не Жуков, а генерал-полковник Штерн. Вы с ним знакомы?

– Лично – нет. Он был командующим армией, когда я служил на ДВ. Вот эту медаль мне вручал он. Вот и все знакомство.

Начальство, как водится, где-то задерживалось, успели подготовить приказ на повышение в должности Корзунова и ходатайство о присвоении очередного звания. Срок выслуги у него был выслужен. Но самостоятельно назначить его начштабом корпуса Преображенский не мог. Это мог сделать либо командарм 10-й армии Иванов, либо комфронта. Иванов никогда в крепость не приезжал, армией командовал из Барановичей, куда перевел штаб армии из Белостока сразу, как принял командование у «заболевшего» Голубева. Командующий часто болел или делал вид, что болеет. Фактически армией руководил генерал-майор Ляпин, замкомандующего. Очень грамотный и толковый командир. Почему его держали на вторых ролях, оставалось загадкой. Решив воспользоваться ситуацией, Преображенский подписал приказы и ходатайство. В 09:30 прибыл новый командующий на все том же ГАЗ-61. Их на фронте было всего штук пять или шесть. Окрашенные известкой прямо по камуфляжу, три таких «газика» въехали во двор цитадели. Охрана остановилась чуть в стороне. Во дворе была выстроена рота охраны штаба. Владислав подал команду «смирно» и пошел к комфронта. Доложился с перечислением всех должностей. Усатый генерал принял рапорт, прошел в середину строя и поздоровался с бойцами. Отвечали дружно и громко. Прохождения устраивать генерал не стал.

– Где тут у вас КП?

Владислав показал ему вход в бункер.

Новенькие сапоги генерала пронзительно скрипели на спуске по лестнице. Пройдя в тамбур через заботливо открытые герметические двери, он остановился, осматривая толщину бронированных дверей. Чему-то криво ухмыльнулся и прошел далее. Тут Владислав слегка догнал его и показал нужный поворот в потерне в то место, где располагался командный пункт. Следом за генералом шагала немаленькая свита, среди которой выделялся капитан ГБ в фуражке с малиновым околышем. Он был выше остальных, и у него было каменное выражение лица. Эмоции на нем не читались. Генерал вошел в помещение и выслушал доклад дежурного.

– Вольно! – подал он команду и прошел к вешалкам на входе. Владислав помог ему снять полушубок и повесил его. Приглаживая курчавые короткие волосы рукой, генерал прошел к столам, где лежали карты района, занимаемого корпусом. В помещении присутствовали и полковник Соколов, и подполковник Корзунов. Выслушивать представления ни от кого не стал, отмахнувшись левой рукой. Взял указку, лежавшую на карте, и повел ей по линии фронта. Вел молча, внимательно рассматривая условные знаки. Затем так же указкой прошелся по известным позициям противника. Рассматривал карту он довольно долго, но вопросов не задавал. Вокруг стояла почтительная тишина. На груди у комфронта висело семь орденов и медаль Героя. Медаль повешена была не по уставу: за двумя орденами Ленина в одном ряду. Левая рука оставалась в черной лайковой перчатке, хотя правая была свободна, и меховые перчатки он снял и положил на вешалку сверху.

– Чаю! – скомандовал он. Владислав рукой показал на дверь в комнату отдыха, внутри которой была «его» столовая. Они прошли туда, но вместе с ними прошел и тот самый капитан ГБ. Владислав удивленно посмотрел на него.

– Так надо, – за капитана ответил генерал-полковник. – Он приставлен ко мне проследить, а не замышляю ли я перейти на сторону противника.

На лице капитана опять-таки ничего не отразилось. Присаживаться к столу он отказался, чай пили под его неусыпным взором.

– Лицо мне знакомо почему-то. Служил у меня?

– Вторая противотанковая бригада, командир 3-й батареи, тридцать восьмой год, Хасан, товарищ генерал.

– Нет, не помню! Но видеть – видел. А почему полковник, и командует гвардейским корпусом?

– Мне присвоили звание полковник в середине июля сорок первого. В должности коменданта укрепрайона я с 12 июня. До этого майора в конце марта присвоили, а до этого был старшиной батареи 6-го противотанкового дивизиона, теперешнего 1-го гвардейского противотанкового.

– За что сняли капитана?

– Бабушка нашла своего сына, моего отца, в Германии. Он пропал без вести в четырнадцатом году. Здесь, в Восточной Пруссии. Армия Самсонова.

– Понятно. Я слышал, что ты мне спасибо хотел сказать при Сталине. За что?

– За радиолокатор, который нас здорово выручил и выручает сейчас.

– Пожалуйста! И тебе спасибо, что вспомнил. Так что рад был познакомиться, – он протянул руку. – Зовут как?

– Владислав Николаевич.

– Григорий Михайлович. Мне тут все уши прожужжали с этой гвардией, но положение по ней приняли, а как сделать так, чтобы она действительно была гвардией, еще не придумали. Приказано разобраться на месте и привлечь тебя к этим разработкам. Причем, как всегда, срочно, и чтоб к утру было. Так что приехал я по этому поводу. Заготовки есть? Считай, что у нас карт-бланш. Приказано обеспечить всем необходимым. Остальные гвардейские корпуса будут формироваться по этой схеме. Ответственность понимаешь?

– Да, товарищ генерал-полковник.

Перешли в оперативный отдел штаба, извлекли штатное расписание, и работа началась. Подключились генерал-майор Воробьев (начальник инженерных войск фронта), генерал-майор Сазонов (начальник ПВО фронта), полковник Иванин (начальник АБТУ фронта) и генерал-лейтенант Говоров (начальник артиллерии фронта). Спорили до хрипоты по поводу почти всех предложений. В результате появился мотострелковый полк численностью две тысячи двести – две тысячи пятьсот человек: три мотострелковых батальона, артдивизион, танковый батальон и две батареи, противотанковая и зенитная. Плюс четыре отдельных роты: ремрота, санрота, рота связи и управления и транспортная рота. В качестве усиления пулеметная рота с крупнокалиберными пулеметами. Больше всего споров было по поводу танкового батальона. Все считали, что танковой роты (одиннадцать танков на полк) будет достаточно. Владислав настаивал на сорока танках: по десять на батальон и мобильная группа усиления. Ну, а когда подошли к комплектации 4-й гвардейской, по сути своей штурмовой дивизии, тут спор достиг апогея. Учитывая опыт войны и те крохи, которые удалось узнать из будущего, в этой дивизии предложено создать инженерно-саперные штурмовые батальоны с легкопереправочным парком и моторизованной инженерно-разведывательной ротой в каждом полку. Только пулеметное и снайперское вооружение, огнеметный взвод с РОКС-3 в каждой роте. Грудь и спину бойцов должен был прикрывать нагрудник.

Что касалось гвардейской кавалерии, то вместо карабинов на их вооружение пошли автоматы. Тут же был предложен облегченный автомат для кавалеристов и танкистов типа ППС, который можно было выпускать на любом заводе. Прямо здесь, вблизи фронта. Несколько таких заводов было в Граево, имелся завод в Осовце, а в Лике было десять или двадцать таких мастерских, где стояло необходимое оборудование. И народ был. Ну и что, что немцы и мазуры? Они тоже есть хотят. Леонид Александрович посмотрел на опытные образцы, пожал плечами и сказал, что идея провести такой конкурс была, но требуется время, чтобы его организовать.

– Но генерал Воронов явно вам благоволит, – Говоров присутствовал на совещании в Кремле, – поэтому вопросов не возникнет.

Тут Штерн и предложил Говорову заменить Иванова, который опять «заболел» и не прибыл в Осовец. Требовалось лететь в Лазы из Барановичей, а на некоторых участках активно работали «мессеры». В общем, полет небезопасный. На машине командарм не успевал.

Работу закончили ближе к полуночи. Все схемы, списки, штатные расписания были аккуратно разложены по папкам. Штерн подошел к БОДО и связался с Москвой. Доложил, что предложения по формированию Гвардейских дивизий и корпусов готовы, и он направляет их в Ставку самолетом. В ответ пришло короткое сообщение, содержание которого он никому не сообщил. Сунул ленту в карман и напомнил всем, что он еще не ужинал. В этот момент Владислав и подсунул ему приказ и ходатайство о присвоении очередного звания подполковнику Корзунову. Штерн видел, как тот работает, смотрел подготовленные карты и документы. Посидел, потрогал короткие чаплинские усы, чему-то ухмыльнулся и подписал обе бумаги.

– Пусть будет. Поздравляю тебя, полковник!

Соколов остался в штабе заместителем начальника.

Через два дня стало известно, что штаты утверждены, в адрес корпуса направлена затребованная техника: бронетранспортеры «Скаут» М-2 и М-3, средние и тяжелые танки, танковые мостоукладчики и несколько легкопонтонных парков, самоходные орудия СУ-122, большое количество пулеметов ДТ, автоматов и другого вооружения. Организовать производство кирас предложено самостоятельно, но тонкокатаную броню выслали. Для всех гвардейских частей введены погоны и новые знаки различия. Новая форма направлена в Осовец.

Через две недели Говоров сменил Иванова на должности командующего 10-й армией.

Подошла техника, и Владислав начал побатальонно отводить войска на переучивание и переформирование. Много работы было у политуправления: сплошные вручения знамен, принятие гвардейской присяги. Досталось и хозяйственникам: переделали печати, ввели новые нормы, переодели всех, перевели на новые оклады. И все это без отвода корпуса в тыл. На фронте шла обычная работа. Да, в ноябре стояла плохая погода, выпало очень большое количество снега. Бои притихли, но активизировалась разведка, как с нашей стороны, так и с немецкой. На участке под Кольно немцы устроили несколько разведок боем, но морозы пока не начинались, реки и озера еще не встали, поэтому активных боевых действий никто не вел. Лишь в самом конце ноября 1-я гвардейская моторизованно-штурмовая дивизия под Кольно форсировала реку Винсента, навела переправу и обеспечила выход из рейда группе генерала Доватора. Плацдарм разрешили не удерживать, после прохода казаков переправу убрали и отошли на левый берег.

Корпусу была поставлена задача очистить левый берег реки Пиш и взять Йоганнисбург. Ждали только погоду. А морозы никак не наступали.

Предстояло очистить от противника небольшой выступ между городишками Биаликс и Морген (Кумилско). Его не дочистили во время осеннего наступления. Дело в том, что Морген и Гехессен – два крупных опорных пункта, держали под обстрелом всю тридцатикилометровую долину перед ними. Двадцать два хутора превращены в сплошные опорные пункты с хорошо развитой противотанковой обороной. В самих фольварках удобно располагался гарнизон, а его позиции были выдвинуты в поля и удобные места. Здесь немцы впервые применили универсальные доты легкого и тяжелого типа (такие они делали под Ленинградом). Их привозили на платформах, сгружали и окапывали. Сами доты изготавливались под Кенигсбергом. Успели они туда напихать весьма немаленькое количество таких сооружений. Этот участок они считали уже танкоопасным, река Винсента в этом районе имеет многочисленные каменистые броды. Более тридцати батарей противотанковых 50-мм пушек ждало наших танкистов.

Наш 1-й гвардейский ОРАД, вместе с разведывательной эскадрильей корпуса, занимался разведкой этого участка весь ноябрь. Множество наблюдательных пунктов располагалось на небольшом участке фронта. К сожалению, пешая разведка не довела очень ценного «языка» – начальника инженерной службы 217-й пехотной дивизии. Немцы его убили на переправе через Винсента. Разведчики говорили, что немец сам прошумел. То есть сознательно вызвал огонь на себя.

Атаку готовили с двух сторон, в общем направлении на Йоганнисбург. Немцы, как выяснилось, вполне нормально держат фронт, но стоит его пробить и создать угрозу окружения, как возникает паника. Воевать в окружении они не любят. Наличие М-2 и М-3 давало одно преимущество: они тихие, как кошки! Поэтому можно скрытно и быстро перебросить войска ночью куда хочешь. Второе – резко возросло количество пулеметов в отделении. И можно было отказаться полностью от старых тяжелых «максимов». В полках остались «браунинги» двух калибров и ДС-39, для которых насобирали большое количество металлических лент от ШКАСов, а потом поставили их производство на поток в мастерских крепости. Дело в том, что этот пулемет плохо работал с брезентовой лентой и некоторыми устаревшими типами боеприпасов. А так как калибр и длина патронов для него и остальных 7,62-мм пулеметов одинакова, то в войсках вечно жаловались на отказы и отрывы донышка гильз. Особенно при переводе пулемета на режим «Воздух».

Владислав приказал сделать трафарет и дополнительно написать на ящиках с патронами «ДС-39». Провели разъяснительную работу в войсках, и количество отказов и жалоб сократилось. Эти пулеметы были основным оружием пульбатов. Пришли они с опозданием, но зато в большом количестве. Из-за «скверного характера» со складов их неохотно брали в другие части, пока не наладили выпуск металлических нерассыпных лент вместимостью двести пятьдесят патронов и возможностью присоединять другую ленту без остановки стрельбы и перезарядки. Довольно легкий, с треногой вместо станка, вес самого пулемета чуть больше четырнадцати килограммов, и станок с механизмами точной наводки весом двадцать восемь килограммов.

После получения первых «браунингов», по образцу и подобию их станка соорудили двуногие сошки для использования пулемёта в качестве ручного и бортового пулемета. ДС превосходил «браунинг» по скорострельности вдвое. Однако, как уже написано выше, при стрельбе бронебойными и тяжелыми пулями, скорострельность не могла быть выше, чем шестьсот выстрелов. То есть такой же, как и у «браунинга». Существенным недостатком пехотного «браунинга» был малый угол горизонтальной наводки с работающим механизмом точной вертикальной наводки. У ДС-39 он был равен тремстам шестидесяти градусам. А у «браунинга» только сорок.

Почему ждали погоду? План взятия предусматривал просачивание 1-й гвардейской кавалерийской дивизии в тыл противника по льду озера Рош-од-Варшау Зее. Для этого лед должен был держать лошадь и всадника, противотанковую 45-мм пушку и горное 76-мм вьючное орудие. Плюс меньше вероятность для танков увязнуть в здешних болотах и пашнях. Скрытно корпус сосредотачивал артиллерию и танки на направлениях главного удара.

Наконец ударили морозы, и к первому декабря лед на озере достиг нужной толщины. В три ночи заговорила артиллерия, а кавалеристы у Валензуннена вышли на лед озера и форсировали его. Перед этим разведка поработала на трех наблюдательных пунктах немцев. Сплошной обороны здесь не было: берега довольно крутые, и лишь в одном месте небольшой пляж. Там у немцев имелся наблюдательный пост и два стандартных дота. Гарнизон береговой обороны, два пехотных взвода, находились в фольварке Ребиттроен. Кавалеристы взяли их в кольцо и уничтожили до того, как они успели занять оборону. После окончания артподготовки войска перешли в атаку. У деревни Рухден впервые применили английские мостоукладчики. Довольно оригинальная конструкция: танк герметичен и имеет высоко поднятые воздухозаборники. Въезжает своим ходом на середину реки и раскладывает мост. Его корпус служит промежуточной опорой. Мост держит даже КВ. До шестидесяти тонн нагрузка. На усиление 1-й гвардейской кавдивизии рванули танки вдоль озера по лесной дороге. И ворвались, вместе с кавалерией и штурмовыми группами, в Йоганнисбург. Наше наступление под Биаликсом забуксовало в противотанковых заграждениях. Форт Морген сумели отрезать от снабжения, но он продолжал сопротивляться еще пять суток, пока его практически не снесли артиллерией, выдвинутой на прямую наводку, и гаубичным огнем из 122- и 152-мм гаубиц. Немцы начали перегруппировку, чтобы помочь гарнизону Йоганнисбурга, и пропустили удар от Ареса. Владислав перебросил два полка 4-й гвардейской туда, так как гробить их, штурмуя в лоб сильно укрепленные позиции немцев, особого желания не было. У Ареса немцы закопаться еще не успели, ведь Арес взят чуть больше месяца назад. Немецкая группировка оказалась в полуокружении и могла снабжаться только по одной грунтовой дороге. Как только прекратил сопротивление ОП Гехессен, там были повреждены артогнем все орудия, немцы отошли за реку Пиш в Кулликкский лес. Но долго им там отсиживаться не удалось. Чуть перегруппировавшись, 1-я гвардейская танковая дивизия, бывшая 1-я гвардейская мотострелковая (209-я), вместе со свежей 2-й гвардейской мотострелковой, ударили вдоль дороги в тыл форта Турошелн и окружили остатки 217-й дивизии в Кулликках. Тяжелого вооружения у них уже не было, поэтому организованного сопротивления они оказать не смогли. В результате десятидневных боев три форта были разгромлены, захвачен узел железных дорог и обороны целого района. И все это под неусыпным контролем со стороны Штерна и его «тени». Он, и еще Говоров, для которого это был дебют в роли командующего армией, почти постоянно находились на КП корпуса, выезжали на КП и НП дивизий, мотались по всему району. Когда вместе с Владиславом, но большей частью самостоятельно. В день завершения операции ему вручили приказ о присвоении звания гвардии генерал-майор. Гвардия экзамен на зрелость сдала. Хорошо проявили себя и гвардейские минометы. Их, правда, было не слишком много, всего восемь машин, один дивизион. Но именно он решил исход штурма Йоханнисбурга, разгромив разгружающийся полк, присланный на помощь, на станции у вокзала.

Два подарка организовали немцы: было захвачено много тяжелых автомобилей, в том числе и тягачей. Очень неплохих полугусеничных артиллерийских. У них не заводились моторы, пока им не залили наш бензин. Также в депо Йоганнисбурга стоял на ремонте немецкий бронепоезд и несколько бронеплощадок, которыми было очень удобно снабжать войска. Колея везде была немецкая, в том числе и на территории Белостокской области. Поезда переобувались на старой границе, и колею еще не перешивали. А подарком от командования стала железнодорожная крупнокалиберная батарея 180 мм, которую переместили в Восточную Пруссию. Очень мощный и очень точный огонь этой батареи поставил немецкие форты в крайне тяжелое положение. Достать эти орудия немцы могли только авиацией. А особо разгуляться их штурмовой авиации наши летчики не позволяли.

Глава 10

Ликвидация выступов. Зима сорок первого

Но когда сдавали отчеты об операции в штаб фронта, то Влад попросился на прием к комфронта. Пришлось довольно долго сидеть и ждать, когда тот освободится. Затем адъютант Штерна дал разрешение зайти к нему. Во дворце этот кабинет был самым большим и имел три выхода. Паркет, несмотря на то обстоятельство, что здесь бывало очень много народа, был натерт до блеска. Скорее всего, за каждым посетителем затирают. На стенах висели картины старых мастеров. В углу громадный бильярдный стол был накрыт листом авиационной фанеры и скатертью. Там лежат карты. Сверху они закрыты легкой тканью. К углам ткани пришиты небольшие грузики, позволяющие удерживать покрывало на месте. Командующий сидел за столом в очках, капитан Орлов – на стуле в углу комнаты. Владислав доложился. Григорий Михайлович молча указал на стул, продолжая что-то писать. Затем нажал на медный грибок, и из-за дверей показался второй адъютант.

– Зашифровать и отправить! Что хотел?

– Вот, посмотрите, – Владислав достал из портфеля карту Друскининкайского и Брестского выступов. – В случае появления на правом фланге еще одного моторизованного корпуса и накопления на левом трех-четырех таких корпусов, удар на Минск, с целью окружить четыре наших армии, практически неизбежен. Поднять этот вопрос в Кремле мне не удалось. Генштаб, командование ЮЗФ и многие другие считают такое положение маловероятным, но полностью исключать его нельзя. Мы, вернее, наша разведка, слабо контролируем Мендзыжец-Подляски и Бяло-Подляски. Наличие трех веток железных дорог, сходящихся в Бяло-Подляске, дает противнику возможность скрытно и быстро перебросить сюда значительные силы.

– Дальше можешь не продолжать. Предложения?

– Брест. Пока не восстановим там линию фронта, угроза немецкого наступления будет существовать.

– Дополнительных сил и средств фронту не выделяют, считается, что у нас достаточно сил и средств для удержания ситуации. Попытка прорыва к Бресту была отбита Рейхенау. За Бугом он оставил достаточное количество артиллерии и неплохо укрепил свой левый фланг. Отрезанный корпус под Пружанами он уверенно снабжает. То, что готовится его деблокада, совершенно очевидно. Корпусов у него шесть. Вполне хватает, чтобы удержать выступ. Конечно, мы растянули его силы, так как он опасается нашего удара от Вышкува, но под Варшавой замечены части СС.

– Это и есть первый звонок, товарищ генерал-полковник. К весне все эсэсовские части станут танковыми.

– Хорошо, я тебя понял. Свободен.

Оргвыводов сразу не последовало. Все как было, так и оставалось. Единственное, начали увеличивать количество емкостей на фронтовом топливном складе и активно пополнять его. А тут еще немцы похимичили со своими танками, и «сорокапятка» перестала брать их в лоб. Они скопировали с КВ накладную броню на болтах и добавили 30 мм на все типы танков. И раньше один из типов бронебойных не всегда их пробивал, а теперь оба в лоб не берут. Хорошо, что парковый дивизион 1-й гвардейской танковой заменил стволы у ЗиС-2, причем на усовершенствованные, с более глубокими нарезами. Первый гвардейский противотанковый снабдили немецкими тягачами и вернули им 57-мм. «Сорокапятки» пошли частично в 4-ю гвардейскую штурмовую, а частично встали в парк на замену будущих потерь в остальных частях. Говоров без каких-либо проблем такую замену подписал. Он – артиллерист, заканчивал то же самое училище, что и Владислав, только еще перед той мировой войной. Он понимал значение калибра в современной войне.

Вторая половина декабря прошла относительно тихо, что называется, «бои местного значения». Основные события разворачивались на юге, где Жуков предпринял наступление против 17-й армии Штульпнабеля под Ровно, задействовав 5-ю армию Потапова и 21-ю армию, переданную ему с ЗФ. Немцы, уже как обычно, активизировались на нашем фронте на юге. Но припятские болота не позволяли им атаковать на широком фронте Коробкова. Тогда они развернули 1-ю танковую группу Клейста и ударили с другой стороны. Непогода и большое количество снега и грязи больше помогали нам, чем противнику, и Жуков начал усиливать группировку в Рудянских лесах, проводить медленное выжимание противника с занятых позиций. Он пытался выйти к берегам Буга хотя бы там. Для Западного фронта передача целой армии в состав Юго-Западного и перенос стыка с южным соседом еще севернее представляли еще большую угрозу. Фактически, кроме Пинского и Мозырьского укрепрайонов, в составе двух корпусов, оборону там никто не держал. Тринадцатая армия была сдвинута к Минску и держала фронт на острие немецкого прорыва. Если 21-я не выдержит ударов, то фронт рухнет. Под самое Рождество, католическое, Владислава вызвали в Белосток.

Закрытый штабной «Скаут» быстро двигался по заснеженной дороге. Впереди бежало еще несколько таких машин, сзади еще две. С неба сыпался сухой морозный снег. Заметили довольно большую стаю волков. Их много развелось! В штаб фронта прибыли вовремя. Влад успел привести в порядок сапоги, снять полушубок и вошел в кабинет комфронта.

– В общем, так, Владислав Николаевич. Положение осложняется, я вынужден забрать у вас четвертую гвардейскую и первую гвардейскую кавалерийскую. Желательно еще и пару гвардейских полков. Заменить нечем. Отвод обеспечить тихий – так, чтобы противник даже не дернулся. Какие полки можешь отдать?

Это был удар под дых!

– Только один полк от Наумова, он у него в резерве. Третья гвардейская, 2-й ГМСП. Он в Ломже на отдыхе. В остальных местах довольно неспокойно, немцы активно проводят разведки боем. И минимум неделю на тихую замену четвертой. Она сейчас на передке. Кавалерию могу отдать немедленно, она в резерве. Больше у меня ничего нет. Придется заменять «четверку» пульбатами с тыловых опорных пунктов и средствами усиления других дивизий.

– Пять суток. Максимум. В таком случае отдашь 2-й корпусной артполк и реактивный дивизион. Исполняйте!

«И, зараза, никаких объяснений! Может быть, из-за Волкова», – подумал, поворачиваясь, Владислав. Из штаба фронта отдал приказания в кавдивизию, 3-й мотострелковой и артполку. Затем связался с 1-й танковой и приказал направить мотострелковый полк в Йоганнисбург. Больше отсюда ничего не сделать. По пунктам назначения понятно, что направляют всех к Мельнику, в Адамову-заставу. Угробят штурмовую дивизию в полевых условиях. Она предназначена для совершенно других действий. В штабе увидел Никитина, который, тихо матерясь, отдавал приказания своему 20-му корпусу. Поздоровались, коротко обсудили обстановку и разъехались.

Четыре ночи выводили дивизию из-под Турошелна и Йоганнисбурга. Сам бы попробовал сделать это незаметно, если форма у мотоштурмовой и мотострелковой сильно отличается, не говоря уж о гвардейских и негвардейских частях. Пульбаты остались негвардейскими.

Рождество немцы отметили тихо, а вот на Новый год Штерн приготовил им подарок. На свой страх и риск он снял резервный 20-й танковый корпус из-под Вышкува, оставив там танковые макеты, выгреб со всех армий фронта все, что смог собрать, и ударил по 113-й пехотной дивизии, занимавшей позиции у Черемух. Удар с разворотом направления главного удара на девяносто градусов – так же, как действовал на Халхин-Голе, а артиллерию, после прорыва первой и второй линии, поставил на подавление немецкой артиллерии за Бугом. В качестве десанта шли гвардейские полки, которые высадили в Клейниках и Сталинском районе Бреста, а танкисты взялись уничтожать многочисленные переправы через Буг. Штурмовая дивизия занялась привычной работой: выбивала немцев из города. Второй гвардейский полк обеспечивал захват мостов через Мухавец.

Инженерно-саперные штурмовые батальоны и инженерно-разведывательные роты уронили новенький железнодорожный мост в Буг, потопили кучу вспомогательных плавсредств немецких понтонных парков. Повредили все отремонтированные ими быки на мостах. В общем, развлекались по полной. Двадцать первая армия, узнав, что операция проходит успешно, двинулась было навстречу, но Рейхенау прижал ее к земле. Не подтянув большое количество артиллерии, наступать было невозможно, а артиллерия Коробкову требовалась на другом фланге. Лишь через пять суток первые части сводной группы пробились и соединились с войсками 21-й армии. Вот после этого Генштаб отреагировал на изменение ситуации. В адрес ЗФ стали выдвигаться 2-я резервная и 22-я армии, задачей которых стало уничтожение образовавшегося котла.

В непрерывных боях по всей линии фронта прошел весь январь. Немцы атаковали изо всех сил, стремясь перерезать «тонкую красную линию» вдоль Буга, атаковали на всех участках, стараясь не допустить снятия оттуда каких-либо частей. В нескольких местах они сумели добраться почти до берега, и тогда в бой вступали гвардейцы, которых использовали как пожарные команды. Они отбрасывали противника, пользуясь преимуществом в количестве пулеметов, танков и артиллерии. Для восполнения потерь 2-й гвардейский отвели, вместо него задействовали шестой. Два инженерно-саперных батальона, которые еще только готовили и обучали, тоже ушли под Брест. Резервов у Владислава практически не осталось, а Белосток все требовал и требовал людей. Наконец, в Гродно пришло двенадцать маршевых батальонов пополнения для корпуса, почти дивизия. Ими подменили 1-ю гвардейскую, которую спешно перебросили в Черемухи. Дивизия ударила во фланг VIII корпусу, опять по 113-й дивизии фон Арнима, окончательно сломила ее сопротивление, а 14-й танковый корпус немцев уже сидел без топлива и боеприпасов. Вторая резервная начала выгрузку в Волковыске и по-дурацки, с марша, начала вступать в бой. К тому времени стало известно, что Рейхенау умер от кровоизлияния в мозг и вместо него командует генерал Паулюс. Прибывших сил хватило, чтобы вывести, наконец, части первого гвардейского корпуса с берегов Буга на отдых и переформирование. А вокруг трех окруженных корпусов продолжало идти сражение, которое продлилось до марта.

Владислав лично поехал выводить своих из боя. Иначе замылят, и пикнуть не успеешь. Крайние части были аж под Коденом. Там находился реактивный дивизион. Проследил отход и выстраивание в походную колонну. Обогнали ее и двинулись в сторону Бреста. Уже за Брестом у деревушки Церабунь в леске дорогу преградила фигура в кирасе и дала очередь выше бронетранспортера из ППС.

– Останови! Вроде свой! – сказал командир головной машины лейтенант Муромцев. Водитель дал по тормозам, пулеметчики навели «браунинги» на фигуру, остальные взяли на прицел группу солдат на обочине.

– Братишка! Нашего старшину зацепило у «Подковы», надо в госпиталь, срочно!

– Пароль?

– Да хрен его знает! Вчера был «Тарнополь». Уже другой, второй час ночи. Не доводили.

Сзади аккуратно подъезжали остальные бронетранспортеры охраны.

– Что там? – спросил Преображенский у командира машины.

– Не видно, товарищ генерал. Разрешите узнать? – спросил тот у комкора.

– Не надо, я сам. – Влад взял микрофон и запросил ситуацию.

– Вроде раненый из четвертой штурмовой, но пароля не знают.

– Убедитесь, что действительно ранен, и проверьте документы у старшего.

– Проверяем. Второй инженерно-саперный батальон 3-го гвардейского штурмового полка. Вторая инженерно-разведывательная рота. Документов нет, они с выхода. Старшина действительно тяжело ранен.

– Сколько их?

– Семеро, вместе с раненым.

– Раненого обыскать и в машину, оружие изъять. Аккуратно, может быть тол.

Машина тронулись, когда проезжали мимо группы, генерал попросил осветить их прожектором. Свои. Лица двух человек были ему знакомы. И он подал команду «стой».

– Подобрать. Четвертая уже снялась с позиций.

Красноармейцы бегом разбежались по трем машинам. Колонна тронулась дальше. Влад отпустил машину с раненым, она обогнала головной бронетранспортер и рванула в Белосток.

Через час догнали колонну четвертой дивизии и там остановились. Встала и колонна. Владислав вышел из машины и принял рапорт командира колонны. Из машин вышли и виновники остановки. Генерал пошел к ним.

– Разведгруппа 2-й инженерно-разведывательной роты возвращается после выполнения задания по уничтожению дота «Подкова». Ранен командир группы гвардии старшина Иващенок. Дот подорван. Командир первого отделения гвардии младший сержант Потанин. Спасибо, что подбросили, товарищ генерал. Мы все мокрые. Искупал нас фриц.

– Подорван, говоришь?

– Так точно, товарищ генерал.

– Давно воюешь?

– С 21 июня, товарищ генерал. С самого начала! Как тревогу объявили.

– Савицкий! – позвал Влад адъютанта. – Шесть «За отвагу»! Не расстегивайтесь!

Он вручил каждому коробочку с медалью, а Савицкий заполнил наградные. Сержант чуть подбросил на руке медаль и сунул ее в карман, не рассматривая.

– Что морщишься?

– Десять суток отпуска было бы предпочтительнее, товарищ генерал.

– Москвич?

– Да, товарищ генерал.

– Да и бог с тобой! Оформите ему отпуск на десять суток.

Дивизия выводилась для пополнения и отдыха, это не менее двух-трех недель, ведь штурмовиков еще и готовить нужно. В нее направлялись уже обстрелянные бойцы, в основном после госпиталя. Их обучали новым приемам боя, минно-взрывному делу, рукопашке и другим премудростям штурма укрепленных полос и городов. Из госпиталей, специальным приказом, их направляли только в свою часть и даже в свое отделение. Так нарабатывалась слетанность групп и повышалась их эффективность. Вот и сейчас на спинах у бойцов сразу появились одеяла, так как форма была мокрая и вся покрыта сосульками. На отходе на переправе им немцы устроили душ из ледяной воды с осколками. Проводив взглядом уходящих бойцов, Преображенский обратился к командиру колонны:

– Выдвигайтесь в Граево в район элеватора, там вам казармы отвели в здании гимназии. Организуйте дополнительные посты ПВО.

Гимназией назывались старые казармы царской погранохраны, где поляки устроили школу. Городишко совсем маленький, больших зданий практически нет. Впрочем, как и школьников. Все выехали, так как много месяцев это была передовая. Но уже начали возвращаться. А так оставались только железнодорожники и работники элеватора.

Командир козырнул и побежал к машине. Комкор сел в свое кресло, и колонна двинулась в сторону Осовца. Бронетранспортер командира был крытым, внутри дополнительно стояла еще и буржуйка, так как задняя часть корпуса отапливалась от двигателя недостаточно. Посередине стоял стол, на котором можно было разложить карту. Вдоль него три поворотных кресла с каждой стороны. Старший лейтенант Савицкий заботился о комфорте, как для себя, любимого, так и для командира. Изнутри машина была обшита дерматином с утеплителем, все прижато красивыми отожженными деревянными планками. Какой-никакой уют, но создан. Кресло командира достаточно удобное, с подлокотниками. В дальнем углу шипит закрепленный на печке чайник. Жалко, что высота кабинета маленькая – в рост не встать. И «крупняк» впереди мешается. Прихлебывая крепчайший чай, Влад просматривал доставленные оперативки и бодошки.

Все было тихо, корпус отводится в тыл в полном составе. Его меняют свежие семь дивизий новой 28-й армии, которая прибыла из Туркестана. Имеется в виду Туркестанский военный округ. Дивизии обученные, кадровые, экипированы и снабжены по новым штатам. Часть дивизий уже мотострелковые: в Горьком налажена сборка автомобилей GMC, в том числе и «Скаутов». По сравнению с той войной произошли серьезные изменения. Уже конец января, а на Перл-Харбор никто не напал! Америка официально придерживается нейтралитета, но предоставляет в аренду вооружения, снаряжение, боеприпасы и топливо Великобритании и Советскому Союзу. По всей видимости, Сталин слил часть информации японцам и американцам, в итоге получил приличный поток вооружений по Тихоокеанскому маршруту. На всей технике документы оформлены во Владивостоке. Американские конвои идут и в Мурманск. Гитлер недоволен, постоянно выступает на эту тему, но Америку не задирает. Труднее всего приходится Англии, которая ведет бои на Тихом океане, в Северной Африке и в Северной Атлантике. Вступать в войну в Европе Соединенные Штаты тоже не рвутся. Похоже, что решили воевать чужими руками. Японцы активно продвигаются на юг, но американские Филиппины не трогают. В декабре пал Сингапур.

За полгода боевых действий корпус впервые полностью отводится в тыл. Работы очень много: необходимо провести ТО всей технике, выбраковать вышедшую из строя, заменить ее. Оформить соответствующие бумажки на все уничтоженное и поврежденное оборудование и снабжение. Свести баланс войны и подвести итоги боевой деятельности. Вернуть заимствования из других частей, или оформить их соответствующим образом. Кипит работа в ремротах и рембатах, заливаются пулеметными очередями старенькие «ундервуды» и «ремингтоны». Куда-то отправляются и принимаются тонны бумаги. Одна за другой накатываются проверки: армейские, фронтовые, по отдельным видам вооружений, по складским запасам и, наконец, наркоматская. В общем, отдых получается несколько своеобразным. Правда, это касалось не всех! Некоторые умудрились втиснуться в прокуренные вагоны и спешили на восток – кто в отпуск, кто на учебу, а кто и к новому месту службы, или домой, насовсем. Младший сержант Потанин, удачно выпросивший отпуск, спешил в Москву: увидеться с близкими и заглянуть в стены некогда родного института МИСИ им. В. В. Куйбышева, где он учился незадолго до войны на гидротехе. В вагоне было битком народу, в основном командированные, немного беженцев, некоторое количество отпускников, главным образом после ранений, и довольно большое количество демобилизованных по инвалидности. На фронте продолжались тяжелые бои по уничтожению Брестского котла. Потери были немаленькие. Замучили постоянными проверками «комендачи». Лишь за Смоленском их стало ненадолго поменьше, затем количество резко возросло, и так до самой Москвы.

С вокзала довольно долго не выпускали, плотную толпу людей проверяли, иногда заставляли предъявить к осмотру вещи. Изымали стреляющие и взрывающиеся трофеи. В этом случае человека отделяли и уводили в комендатуру. Стасика еще в Белостоке предупредили о том, что можно и что нельзя везти в подарок. Шикарный трофейный «Вальтер» остался в роте. Начало отпуска не было омрачено инцидентами, его даже не досматривали, пропустили так.

Дать телеграмму не получилось, слишком велики были очереди на вокзалах, поэтому его никто не встречал. Три остановки на трамвае до памятника Пушкину и почти бегом до Петровских ворот. Тут же получил замечание за не отдание чести какому-то тыловику. И минут пятнадцать выслушивал его наставление о том, как надо вести себя на улице военнослужащему и младшему командиру. Москва набита воинскими частями до предела, а на Петровке – крупный авиационный госпиталь, поэтому большое количество военных и патрулей. Ловят выздоравливающих. Пришлось идти чуть ли не парадным шагом и с приложенной рукой к шапке. Проскочив таким образом во дворы, чуть прибавил шагу, но дома все равно уже никого не застал. Странно, ведь мать никогда не работала. Делать было нечего, он достал из вещмешка уже вскрытый «второй фронт»: колбасный фарш, отрезал кусок хлеба немецким десантным ножом на деревянной ручке и пообедал, сидя на подоконнике в подъезде. В течение часа никто не появился. Стало скучно, и он отправился в институт. Это неподалеку, в Малом Харитоньевском переулке, в пяти кварталах от дома. В небольшом дворике располагались три здания МИСИ. Напротив – здание Главного штаба РККФ. Опять патрули, парадный шаг, куча ничего не делающих флотских и армейских командиров, или, как их стали называть последнее время, офицеров. Потанин уже проклял ту минуту, когда решил пойти в эту сторону. Наконец, вошел во дворик, и… А в институт не пускают! Раньше вход был свободным.

Немного покрутился у входа, и на него обратил внимание профессор Стрелецкий. Когда-то его двойка по «землеройным машинам» поставила крест на инженерной карьере Стаса. У того не оказалось конспекта, и на экзамене он «поплыл». Николай Станиславович остановился возле сержанта и спросил о делах.

– Служу в инженерно-разведывательной роте первой гвардейской штурмовой дивизии в Осовце, товарищ профессор.

Он не знал, что затрагивает самую чувствительную часть души профессора: он родился в крепости, его отец строил второй форт. Охране было велено пропустить бывшего студента и гвардии младшего сержанта в одном лице. Профессор вытащил из стола старинные фотографии крепости и стал расспрашивать, что сохранилось, а что нет в крепости. Время за разговором пошло гораздо быстрее, профессор потащил его в аудиторию к студентам, которым Стас прочитал политинформацию о несокрушимой гвардии РККА, показал новенькую медаль «За отвагу», в красках расписал крайнюю боевую операцию и удостоился восторженных улыбок студенток, коих было большинство на ранее мужском факультете. Его приглашали туда и сюда, и на время он стал популярным, везучим и счастливчиком.

Но на обратном пути домой опять пришлось выслушивать замечания от патруля, командир которого «отпустил» девочек, пока воспитывал младшего сержанта. Самым яростным желанием было снять форму и просто походить по улицам. Отходив час строевым во дворе комендатуры штаба флота, уже в темноте он добрался до дома. Дома были все, даже дальние родственники. Мать прочла его записку и обзвонила всех. До начала комендантского часа отмечали его приезд, отпуск и медаль. Отец отсоветовал переодеваться, так как лиц мужского пола и призывного возраста останавливают на улицах гораздо чаще, чем военнослужащих. Бдительность! Через три дня сержант взвыл от тоски, так как делать было абсолютно нечего. Вести умные разговоры было не с кем: все либо работали, либо учились. За посещаемостью теперь следили очень строго, так что мимолетные встречи со студентками – это был тот максимум, на который он мог рассчитывать. Москва из шумного веселого города превратилась в осажденную крепость, где все было подчинено одному: порядку.

Решив все-таки посетить ту самую Танечку, которая жила неподалёку на Огородном или Стопани, окончательно вляпался в историю: часов двенадцать просидел в управлении НКГБ, так как Танечка завела шашни с кем-то из посольства, и ее комната была под надзором. Танечке сержантик был совершенно не интересен, и она дала ему от ворот поворот, а на обратном пути его и задержали. Пока проверяли, прошло немало времени. Родители уже стояли на ушах. Стаса к утру отпустили из управления на Лубянке, дружески посоветовав ему даже не приближаться к дому на Огородном. В тот же день сержант поехал на Белорусский вокзал и получил билет на поезд. Остатки отпуска он решил провести в Белостоке.

Опять прокуренный общий вагон, верхняя полка, та же самая публика, только инвалидов нет. Возвращающиеся, как он, отпускники и командировочные. Небольшие команды различных специалистов, остальным такие райские условия не положены: «шесть лошадей, сорок человек» – стандартная двухосная теплушка с печкой посередине. Здесь Стасу повезло: в Осовец в корпусной госпиталь ехал целый выводок молоденьких медсестренок. Познакомился со всеми, плюнул на то, что собирался немного потусоваться в Белостоке, и вместе с хохочущими девицами перевалился через борт GMC, идущего в крепость. Отпуск кончился.

Отпуск закончился не только для него, корпус тоже заканчивал переформирование, но отводился глубже в тыл, к Августово. Туда, где не хватило восемнадцати километров оборонительных сооружений, и куда ударили немцы, точно знавшие этот расклад. Там они прорвались, обошли лесными дорогами Копцевский УР, на котором не успели обсыпать доты, сбили охранение и выжгли их гарнизоны. В итоге дошли до Друскининкая, где уперлись во вторую линию обороны. Трижды предпринимались попытки выбить их с нашей территории и перерезать железную дорогу, по которой они снабжались. Но корпуса Гота отлично держали оборону, активно атаковали, как позиции у Гродно, так и пытались захватить плацдармы на правом берегу Немана. Ставка решила провести еще одну операцию силами двух фронтов. Особую сложность добавляла высокая концентрация немецких сил на этом участке: одиннадцать дивизий только у Гота, из них шесть моторизованных, а кроме них, здесь находились части 8-го корпуса, а чуть севернее стояли еще двадцать три пехотных дивизии, шесть танковых и моторизованных дивизий, шестьсот сорок шесть танков, четыреста тридцать пять боевых самолётов, тысяча двести орудий. И если бы стояли! Нет, они ломились через наши оборонительные позиции, и только наличие здесь нескольких полнокровных армий Красной Армии, в том числе четырех танковых корпусов, способных перерезать тоненькую пуповину у Вержболово, серьезно их сдерживало. И они зарывались в землю, создавая сплошную глубокоэшелонированную оборону.

Суперзадач перед корпусом не ставили: требовалось занять Копцевский УР. Всего двенадцать километров по прямой. И шестнадцать по фронту. В обороне на одну дивизию обычно приходится восемь-двенадцать километров. В наступлении двенадцать километров – это фронт корпуса в четыре дивизии. Учитывая лесистую местность и снежный покров, Штерн решил сосредоточить весь первый гвардейский корпус в лесах под Копцево. Мог бы этого и не делать, так как для танков местность практически непроходимая: сосновый лес и болотистая река Сейни. Зима, конечно, давала некоторую вероятность того, что первую линию обороны будем прорывать танками, но на артиллерию надежд больше.

Пикантность ситуации прибавляло то обстоятельство, что у комфронта в тридцать девятом воевать в лесах не получилось. Три из пяти дивизий его армии были окружены, две полностью уничтожены. Знамя одной из них сейчас хранится в военном музее недалеко от Хельсинки. Видимо, этим обстоятельством и был обязан Владислав направлением в Августовский лес. Вся беда заключалась в том, что все дивизии были мотострелковыми. Использовать бронетранспортеры в лесу было несколько затруднительно.

В первую линию пошли штурмовики. Перед этим все разведроты были выдвинуты вперед и вели активное наблюдение за противником. Сосредоточив две дивизии в междуречье Шлямицы и Сейни, ночью, без артподготовки, двинули штурмовую дивизию вперед. Три немецких батальонных опорных пункта находились в деревушках Коди, Петракас и Куоджай. От Сталая заговорила немецкая батарея, на которую обрушился шквал снарядов корпусной артиллерии, а полковые пушки и гаубицы работали только на прямую наводку. В районе Петракаса удалось задействовать бронетранспортеры, точнее, их крупнокалиберные пулеметы.

Штурмовики ночной бой выиграли, и не только по очкам. Немецкий полк в основном погиб в ночном рукопашном бою. Образовался довольно удачный плацдарм, а корпусная артиллерия взяла под наблюдение и обстрел рокадную дорогу слева. Там же, выведя СУ-122 на прямую наводку, расстреляли несколько дзотов на левом берегу Сейни и навели переправу для танков, оседлав эту рокаду окончательно. Отсюда 1-я гвардейская дивизия нанесла фланговый удар частям 8-го корпуса немцев, расположенным по берегу Кракинского болота. Фронт между деревнями Будвиг и Становишко был вскрыт этим ударом. Обезопасив себя от удара слева, продолжили наступать на Копцево. Развернуться вправо не давали болото и довольно густой лес за ним. Приходилось действовать на том направлении максимум ротами, а в основном штурмовыми группами, которые постепенно выжимали немцев из опорных пунктов вдоль реки.

Соседу справа – генералу Сахнову из 56-й дивизии 3-й армии – никак не удавалось поддержать усилия гвардейцев. Речушка Черная Ганьча у деревни Галавенчицы не давала ему возможности перейти в наступление. Немцы сосредоточили возле нее большое количество самоходной артиллерии и танков. Командир 4-го корпуса Герой Советского Союза Сергей Егоров, принявший командование 4-м корпусом 22 июня 1941 года, прекрасно организовал прорыв первой линии обороны и взял Соничи, но не провел разведку у Галавеничей и напоролся на непредвиденный опорный пункт 7-й танковой дивизии Гота. Владиславу это грозило фланговым ударом вдоль дороги Соничи – Копцево. Пришлось усилить давление вправо и ввести в бой еще одну дивизию, 2-ю гвардейскую. В помощь Сахнову направлен 1-й гвардейский противотанковый дивизион и 1-й гвардейский танковый полк. Совместными усилиями должно было получиться связать 7-ю дивизию боем.

Но генерал фон Функ разгадал замысел и начал перебрасывать два батальона 25-го полка и 37-й разведбатальон вправо, к Копцево. У старого канала их перехватила 3-я инженерно-разведывательная рота, которая подорвала мост через Августовский канал и более шести часов расстреливала из «сорокапяток» немецкие (чешские) LT vz 38 на лесной дороге у старой литовской погранзаставы. Затем рота отошла, так как понесла в ночном бою очень значительные потери. Но по запечатанным на дороге танкам уже работала авиация.

Наступление на основном направлении проходило медленно: немцы оставляли многочисленные заслоны, использовали минирование дорог, всеми способами тормозили продвижение. На выходе из леса состоялось настоящее сражение, в котором принимали участие части 8-го пехотного и 39-го моторизованного корпусов немцев. Немцы сумели остановить наступление штурмовой дивизии на Копцево на высоких песчаных берегах реки Белая Ганьча. Но подошедшая гвардейская танковая решила исход боя в нашу пользу. Поставленная задача была выполнена, правда, на десять дней позже, чем требовала Ставка.

Доты немцы восстанавливали с помощью пленных поляков и красноармейцев, но полностью был восстановлен только один. За него несколько дней шли бои на северной окраине Копцева.

Глава 11

На Гольдапском направлении

Владислав уже собирался ехать в Белосток с бумагами по проведенной операции. Чувство неудовлетворенности буквально раздирало его на части. Столько усилий, столько потерь – и нулевой результат! В тот момент, когда он садился в БТР, принесли шифровку от генерала Егорова: 39-й корпус генерала фон Функа из танковой группы Гота начал отход с занимаемых позиций.

Не понравилось ему появление у него в тылу гвардейского корпуса!

Это был уже результат! По дороге в Белосток получили еще два подтверждения по этому поводу. Так как в руках корпуса оказались две важнейший дороги, ведущие на Вейсицы (Вейсеяй) и Лейпуни, а у фронта появилась возможность сосредоточить здесь танковые корпуса и нанести фланговый удар по позициям 39-го корпуса, занимавшего позиции от Привалок до Сереи. Здесь местность уже позволяла использовать танки и бронетранспортеры. Поэтому, чтобы не испытывать судьбу, немцы и отошли. Впрочем, совсем ненамного, оставив неудобный выступ у Друскининкая, и заняли заранее подготовленные позиции второго рубежа обороны, действительно спрямив и сократив линию обороны. Здесь у немцев мощная противотанковая оборона, в основном из новых 75-мм орудий и довольно большого количества 88-мм противотанковых PAK-41, переделок из FLAK-18: наложили ствол «флака» на лафет 100-мм полевого орудия фирмы «Рейнметалл-Борзиг». Орудие получилось очень тяжелым, но чрезвычайно эффективным. Оно надежно пробивало танки КВ. Наше преимущество в танках растаяло. Т-34 пробивался ее снарядами на любой дистанции. Стоило лишь попасть. Выручало танкистов только то обстоятельство, что пушка была высокой и носила у немцев название «амбарные ворота». Вследствие малой подвижности была достаточно уязвима в бою. Дульный тормоз выдавал положение пушки достаточно хорошо.

В отличие от той войны, в этой немцы не ждали целых полтора года, что победоносный вермахт вот-вот войдет в Москву и Ленинград, перережет Волгу и возьмет Баку. Они начали перевооружать армию сразу, пытаясь уже не за счет подвижности и лучшего взаимодействия победить Красную Армию, а сделать «чудо-оружие», которое поможет им преодолеть сопротивление армии и народа СССР. «Сумрачный германский гений» пытался разыграть инженерно-техническое превосходство над армией и промышленностью СССР.

Части корпуса, действовавшего в полосе чужой 3-й армии, сначала задействовали для создания новой линии обороны, а затем отвели из района Вейсиц, разместив его в лесах между Августово и Сувалками. Здесь было много немецких блиндажей, которые построили как до войны, так и в сорок первом году. Их ремонтировали и приспосабливали для жилья в зимних условиях. Не слишком комфортно, но обещали, что только на время пополнения.

Штаб корпуса по-прежнему находился в Осовце, ставшем уже довольно глубоким тылом. Но Владислав все это время находился не дома, а в Липском УР, который принял на себя самый жестокий удар немцев летом сорок первого. Здесь, на берегах Августовского канала, враг был остановлен, а затем тремя ударами отброшен от нашей границы. Большую часть Августовского леса вычистила 3-я армия еще в момент второго наступления на Сувалки. Здесь активно использовали сам Августовский канал для снабжения войск. Но с наступлением зимы все переключились на диверсионную деятельность – как наши, так и немцы. Из-за этого и было принято решение окончательно очистить выступ и вытеснить противника за линию старой границы рейха. Полностью это сделать не удалось. Владислав специально съездил посмотреть на укрепления немцев в этих местах. Оборона сделана грамотно, очень много используется дзотов и блиндажей. Хорошо выполнены хода сообщений, но есть уязвимые места: траншеи очень узкие, артиллерию стараются выдвинуть вперед, а не назад, как принято у нас. Сзади находятся только минометы. Внимательно осмотрел конструкцию блиндажей, дотов, средств и способов маскировки. Вместе с собой водил по позициям начальника артразведки корпуса и его подчиненных из дивизий. Война перешла в новую стадию – окопную, или «зиц-криг» по-немецки, и требовалось разрушать систему оборонительных сооружений. Еще на совещании в Кремле Владислав поднимал вопрос о незаконченности проекта СУ-122 и о необходимости создания полноценной 152-мм пушки-гаубицы с высокой мобильностью и высокой скорострельностью. Находящиеся на вооружении А-19 были очень тяжелыми и малоподвижными. Приводил в качестве примера удачное наложение более мощного ствола на лафет ЗиС-2, в результате имеем превосходную 76-мм полковую пушку ЗиС-3.

– Если наложить М-10 на лафет М-30, то получится уникальное по своим свойствам орудие: шесть дюймов и вес около трех с половиной тонн, с дальностью стрельбы до пятнадцати километров. Для дивизионной артиллерии – прекрасно подходящее орудие. И есть неплохие лафеты от пушек М-60 и великолепные 130-мм пушки Обуховского завода с дальностью стрельбы до двадцати семи с половиной тысяч метров. То есть мы, имея такие пушки на вооружении, будем иметь возможность поражать любые немецкие орудия. Чисто контрбатарейная пушка. Тем более что все компоненты производятся серийно, в том числе и боеприпасы.

Грабин и Петров, присутствовавшие на совещании, положительно восприняли данные предложения, и в марте сорок второго года на войсковые испытания поступили орудия Д-1 и М-46. А вместо отправленных на ремонт орудий МЛ-20 поступили орудия М-47. Понравилось конструктивное решение с опорной плитой под лафетом: позволяет довольно быстро развернуть орудие на триста шестьдесят градусов. Но маловат угол возвышения у обеих пушек. Заменить полностью МЛ-20 они не могут. Зато очень понравилась Д-1: легкое, мощное и достаточно дальнобойное орудие. В самый раз для дивизионной артиллерии.

Заменили самолеты в разведывательной эскадрилье корпуса. Теперь вместо У-2 и Як-4 летают Ока-38. У них полностью закрытая кабина, установлены два дальномера и фотоаппарат. Очень маленькая скорость, но отличная маневренность и живучесть. На работу эскадрильи было множество нареканий до этого. Як-4, имевший высокую скорость, но низкую надежность и малый радиус действия, не мог корректировать артиллерийский огонь. Кстати, и радиостанции на нем не было, что еще больше затрудняло его использование. У-2, работяга-кукурузник, отличная машина для всего, кроме корректировки. Выставить его днем на эту работу фактически означало его потерять. У немцев была «Рама» высотная, маневренная и прикрытая всегда истребителями. С хорошей радиостанцией и отличным обзором. «Раму» очень не любили красноармейцы. «Прилетела “Рама” – жди бомбежки или обстрела!» Наличие у нас только легких корректировщиков, к тому же имевших слабые и шумные радиостанции, не давало возможности вести полноценную артиллерийскую разведку и корректировку. Выручили американцы, поставившие по ленд-лизу A-29B. Сам по себе «Гудзон» как бомбардировщик уже никого не устраивал: маленькая бомбовая нагрузка, а сам довольно большой, – но как разведчик-корректировщик он получился просто замечательной машиной. Наличие иллюминаторов на бортах позволяло установить дальномеры, американцы же поставили отличную многократную оптику и хорошие фотокамеры. Плюс он мог висеть над линией фронта десять часов подряд! Имел большой практический потолок: более семи с половиной тысяч метров, стояли хорошие радиостанции, которые были дублированы. Корректировщики не являлись членами экипажа, но могли вести оборонительный огонь в случае необходимости. Четыре таких самолета поступило в разведывательную эскадрилью, для их обороны прислали восемь истребителей «Киттихаук», так как у наших самолетов-истребителей был очень ограниченный запас топлива.

Кроме самолетов разведка активно использовала наземные наблюдательные пункты, сделанные на высоких деревьях и оборудованные приборами наблюдения, парковые дивизионы имели оборудование для наполнения аэростатов, оболочки, корзины и лебедки. К сожалению, уязвимость аэростатов была очень высокой. Немцы охотились на них, используя авиацию, зенитную артиллерию. Если у наблюдателей были парашюты, то приборы наблюдения их не имели. Наличие у немцев среднекалиберных дальнобойных 88-мм пушек сводило на нет усилия парковых дивизионов по организации такого наблюдения. С появлением нормальных самолетов с этим вопросом стало значительно легче. Работы по воздушной разведке проводились днем и ночью с использованием бомб «фотаб» и фотоаппаратов «АФА-Р» с фокусным расстоянием 500 мм и «Кодак», имевших фокус в один метр.

Днем «гудзоны» использовались преимущественно на нашей стороне фронта для корректировки огня артиллерии и обнаружения колонн противника. Ночью, при обнаружении колонн, они могли вызвать огонь и откорректировать его. Но в основном летали глубже в тыл противника и производили аэрофотосъемку там. К сожалению, на этом участке фронта у немцев было довольно много ночных истребителей, а в начале весны сорок второго появились и радиолокаторы на них. Так что весной, после потери двух «гудзонов», от дальних рейдов пришлось отказаться. К счастью, их быстро заменили, и сбиты были самолеты-разведчики, а не корректировщики. После этих потерь все ночные полеты проходили в пределах радиуса действия локатора Осовца, который помогал «гудзонам» уклоняться от противника. В дальнейшем пришли самолеты с радарами, которые на них начали устанавливать еще в сороковом году.

Малыши «тридцать восьмые» тоже много работали, и там были потери, потому что вооружены они были слабенько: один ДА защищал верхнюю заднюю полусферу, снизу самолет был беззащитен. Правда, летали они «низехонько-низехонько», но без прикрытия, так как скорость у него предельно маленькая. В случае атаки они активно уклонялись, переходя на бреющий полет, и вызывали истребителей с ближайших аэродромов. Атаковать их было сложно, только внезапная атака могла принести успех. Сложность их использования для корректировки заключалась в том, что из-за маленькой высоты и неровного полета произвести замер дистанции было сложно. Поэтому времени на пристрелку уходило больше, так как замер дистанции производился с точностью «два лаптя на карте». Тем не менее большинство стрельб артиллерии корпуса были обеспечены корректурой. Стрельба по площадям была сведена к минимуму.

Снарядного голода не было, в районе Белостокского выступа работало на полную мощность два снаряжательных завода-поезда, по инициативе как военных, того же самого Владислава, так и гражданских властей на всех заводах и заводиках было организовано производство всего необходимого для армии, в том числе и снарядное производство. Это давало возможность людям получить рабочие пайки, деньги – их ведь никто не отменял. Организовывались производственные кооперативы, порой довольно мощные. Те предприятия, которые находились близко от линии фронта, демонтировались и вывозились дальше от мест боев и опять-таки получали свой план, снабжение и производили необходимую продукцию. В феврале сорок второго автомат ППС-42 был официально принят на вооружение, и его производство из опытного стало серийным. Кроме Осовца, его производство началось в Белостоке на машиностроительном заводе и в Лике в механических мастерских.

После боев под Августово Штерн решил, что гвардейцы отлично действуют в лесах, и сосредоточил корпус на Гольдапском направлении. Целью была все та же железная дорога из Кенигсберга в Ленинград. У Пшеросля немцы остановили продвижение наших войск. Они оборудовали мощную оборонительную линию, используя насыпь рокадной узкоколейки под стационарные доты. По самой узкоколейке бегали бронированные площадки с 88-мм орудиями и пара небольших бронепоездов.

Для борьбы с ними и обстрелов Гольдапа корпусу придали 180-мм 12-ю железнодорожную морскую батарею из 1-го отдельного тяжелого дивизиона и три отдельных бронепоезда (7-й, 8-й и 30-й). До этого моряки-балтийцы действовали на другом, Северо-Западном, фронте. Батарея имела три морских орудия Б-1-П длиной пятьдесят семь калибров в башнях МК-1-180 с дальностью стрельбы тридцать семь километров. Орудия были новыми, лейнированными. Бронепоезда были вооружены башенными 130-мм пушками Б-7 и Б-13. Тридцатый бронепоезд имел четыре двухорудийных башни Б-2-ЛМ. Все бронепоезда имели мощную ПВО с двух- и четырехствольными 37-мм пушками и большим количеством зенитных пулеметов 12,7 мм. В общем, весьма солидное усиление и без того мощного артиллерийского кулака корпуса.

Получив задачу, Владислав усилил разведку в направлении Слепой речки. Немцы так называли реку Красную, как она называется теперь. Участок был новый. Пришлось искать через тестя знатоков Роминштейнского и Хейденовского лесов. Местность складчатая, насыпь высокая, множество бетонных и каменных виадуков, и немцы зарыли туда большое количество стандартных тяжелых и легких дотов. Оборона была очень насыщенной. Но ее глубина, по сравнению с другими участками, была меньше. Сейчас от этих мест осталась только насыпь и виадуки. Рельсы давно сняты, о былых постройках говорят только старые фундаменты, как у нас на Карельском перешейке. В сорок втором здесь хутор на хуторе сидел и фольварком погонял, но лес был частным, и, кроме нескольких егерей, там никто не жил. Но отправленные туда группы разведчиков не вернулись. Не все так просто в этих лесах. Не зря речку переименовали. Через лес шло множество дорог, выложенных брусчаткой. Некоторые мосты могли выдержать и танки. В общем, судя по всему, лес полон войск и сюрпризов. Немцы – хорошие ученики, обжегшись в Августовских лесах, они готовятся.

Расположившись в старом польском доте «Правый лаз», Владислав рассматривал немецкие укрепления из бронеколпака наверху дота. Замаскировано здорово! Метров триста сплошных проволочных заграждений. Даже берега болот затянуты проволокой. Значки, видимо обозначавшие минные поля. Снег еще не сошел, лежит ноздреватый, звонкий и ломкий. Железная дорога идет вдоль опушки леса, как бы очерчивая ее. В некоторых местах дорога скрыта кустами. Деревушка Аддерсфельд. Перед ней несколько метров каменных и бетонных надолбов. Длинный ряд уходит вправо и влево. А вот и доты! Здесь явно «амбарные ворота» прячутся.

– Четырнадцатый! Ориентир два, влево десять, глубже семь, дымовой.

Выстрела даже и не слышно. Справа от дота падает снаряд, выпуская оранжевый дым. Передав поправку, Владислав переводит огонь на фугасный. Вторая батарея мажет по доту, еще раз поправка, беглый, три снаряда. Они срывают маскировку с дота.

– Четырнадцатый! Бетонобойным. Один!

– Влево ноль-ноль-два, дальше ноль-ноль-один, беглым три!

Владислав видит, как первые два снаряда просто отскакивают от тысячного бетона. Крепко строят!

– Батарея, залпом, беглым, три.

Перешли на поражение. После второго залпа Влад дал отбой. Дот пробит, он не тяжелый, а стандартный, но обошлось это в двадцать три снаряда 152 мм. Причем здесь есть возможность точно определять поправки, вокруг сплошной бетон толщиной полтора метра. А бронеколпак почти полуметровый и округлый. Плюс перископ и дальномер, этот, правда, работает очень плохо, похоже, сорвана резьба.

Устроил маленький разнос командиру дота из 92-го ОПАБа. Стоит пунцовый. Шесть месяцев стоят здесь, а дальномер в ремонт не сдали. С картами полный бардак, обстрелянный дот на карте не обозначен. Чем занимается расчет, непонятно.

– Воду откачиваем, вручную. Заливает нас, товарищ генерал. Генератор демонтирован еще немцами, они же подорвали гидроизоляцию, там же в генераторной. Так что это теперь не дот, а колодец.

Командир говорит все точно. Немцы, прежде чем передать в тридцать девятом польские доты на границе, так и делали. Этот дот, под Сувалками, они не передавали, эта территория была немецкой, но испортили таким же образом. Здесь подземные воды близко. Болота сплошные.

– Выпишите помпу, силикатный клей и цемент. И заделайте подрыв. Так и будете гноить все оборудование?

Лейтенантик откозырял, но он гродненский, чужой, так что, скорее всего, все так и останется. Дот – фланкирующий, и лейтенантик смотрит только в ту сторону, куда смотрят амбразуры, а колпаком и перископом не пользуется. «Жираф большой, ему видней!» Командование участком глубже в полукилометре отсюда, оттуда дота не видно. В общем, надо сюда разведчиков направить и отремонтировать здесь немецкую оборону. Этот участок достаточно перспективный.

– Обстреливают часто? – спросил он у лейтенанта.

– Нет, товарищ генерал. Первые три месяца пытались атаковать и выбить, теперь тихо. Зима настала, и все затихло.

– Наблюдение почему за противником не ведете?

– Здесь снайпер у немцев противный, у него все пристреляно, это он дальномер повредил. Последнее время тише стало, реже бьет. А так колпак у него пристрелян, – лейтенант посветил фонариком и показал отметки от пуль. Бронестекла в колпаке отсутствовали. Дотом никто не занимался. Колпак не был даже покрашен известкой, так и торчит, как прыщ. Механизм поворота сломан. При штурме достаточно подцепить ломиком и можно сдвинуть, или просто забросить шашку через амбразуру. Владислав записал все замечания в журнал боевых действий, еще раз прочитал нотацию лейтенанту, надел маскхалат и вышел в боевой дворик. Спустился в ход сообщения и пошел в сторону командного пункта пульбата.

За ним шли его охрана, радист и ординарец. Оборону тут держали еще бойцы 3-й армии, они ожидают смену, как манну небесную. Позиции не ухожены. Так всегда бывает, когда солдаты долго стоят на месте. Усталость берет свое, образуются привычки. Кое-где висят таблички: «Снайпер! Пригнись!», «Пулемет!», «Наблюдатель». Вот так и живут, все знают, все отработано, а постройку дота – пропустили.

Комбата больше интересовало, когда будет смена, чем все остальное. Ругать его было бесполезно.

Смену производили по ночам, а командование и разведка любовались местными видами, заснятыми на фотопленку, видимыми в стереотрубы, обнаруженные разведчиками, выявленными во время перестрелок и разведок боем. Все это наносилось на карты и отправлялось в штаб корпуса, где готовили наступление. Лес оказался с сюрпризом, там танки, и довольно много. Больше двухсот. Скорее всего, расквартирована полнокровная танковая дивизия. Номер дивизии пока не установлен. Охранение несут отлично, пешая разведка несет серьезные потери. Забросили две группы осназ, с тем же результатом: на связь не вышли. Но мало-помалу авиаразведка набрала данных о размещении этой дивизии. Штаб дивизии в Гольдапе, дивизия базируется в лесу вдоль шоссе Гольдап – Роминтен – Сзитткехмен. Штабы батальонов и полков расположены скорее всего в фольварках Роминтен, Миттел Яодубб, Бинненвальде. Собрав сведения, Влад поехал в штаб фронта, так как стало ясно, что немцы ожидают наступления и подготовили неплохой сюрприз. С ним увязался Петр Иванович, которому что-то понадобилось узнать или получить в Белостоке. Он недавно прошел переаттестацию и получил звание гвардии генерал-майора. Политические звания были упразднены. Комфронта принял их сразу. И ринулся в атаку!

– Так, чего ты возишься? Где доклад о готовности?

– Нет его, Григорий Михайлович. Вот что имеем, – Владислав развернул карту планируемой операции. – От Пшеросля наступать бессмысленно. Крупный опорный пункт находится Дубенингене, там находится 8-я легкопехотная дивизия генерала Хене. Слева держит оборону 28-я легкопехотная «Железный Крест», справа 161-я пехотная дивизия, она недавно прибыла из Кенигсберга. Укомплектована местными жителями Восточной Пруссии. Командир генерал Реке. Непосредственно в Роминтенском лесу базируется какая-то танковая дивизия. Ее точный номер и численность установить не удалось. В пределах действий полковых разведок ее частей не обнаружено. Более глубокий поиск осуществить не удалось. У немцев есть рокадная дорога, по которой они могут перебросить эту дивизию как в центр, так и на любой фланг. По сути, мы имеем дело с усиленным пехотным корпусом, не имея превосходства в силах. В этих условиях лезть в Роминтенский лес бессмысленно.

– Но операция утверждена Ставкой! – довольно громко сказал Штерн.

– Я предлагаю ударить на Шарейкен от Требурга. И выманить эту дивизию из леса. Артиллерийский кулак могу собрать в Филиппове. А сейчас их достать сложно. Лес густой, и замаскированы они хорошо.

Владислав сменил карту и показал разработанную операцию.

– Нам голову открутят, и не только.

– А вы смотрите внимательно: части корпуса остаются на месте, кроме 1-й штурмовой и 1-й танковой. Силами двух дивизий атакуем, прорываемся и ждем их действий. Атака идет вдоль дороги прямо на Гольдап. А справа у меня еще три дивизии для флангового удара. И местность там позволяет в полную силу использовать танки и БТР. А если влезу в лес, то все будет делать только одна дивизия, остальные будут только помогать. Всем скопом навалятся, мало не покажется.

Комфронта постучал по кнопке звонка, вызывая адъютанта.

– Начальника секретного ко мне.

Вошел и доложился генерал-лейтенант Щеглов.

– Быстренько вот это зашифровать и отослать в Ставку, – он передал карту Щеглову, а сам начал писать что-то на бланке.

– Иди, покури, я вызову. – сказал он Владу.

Тот поднялся, вместе с ним поднялся и Пётр Иванович, они вышли в коридор.

– Владислав Николаевич! А что ж ты не сказал, что все изменил?

– Я ничего не менял. Успокойтесь. Мы не можем отменять приказ Ставки. Но можем сделать предложение.

Они вышли из кабинета, предупредили адъютанта, что пойдут в столовую. Оттуда Крайнов убежал по своим делам, а Влад вернулся в приемную командующего. Через час примерно там же появился сосед слева, командир 5-го корпуса Гарнов.

– Давно сидишь?

– Второй час, здравствуйте.

– Здорово, здорово. Михалыч, доложи, что прибыл, – обратился он к подполковнику Родькину.

Тот снял трубку, доложил, что прибыл генерал-майор Гарнов. И показал ему на стул рядом с Владом:

– Посидите, Александр Васильевич, вас вызовут.

– Ну, вот, давай-давай срочно, а теперь посиди, – ворчливо отозвался комкор. Большой любитель шумно поговорить, Александр Васильевич с трудом сдерживался, чтобы не расшуметься, рассказывая, какую атаку вчера отбивали его молодцы под Аресом. Еще немного поболтав, он вытащил из сумки донесения, достал очки, тяжело вздохнул и начал разбирать их по полкам и дивизиям, освежая в голове обстановку на участке.

Их обоих вызвали через полтора часа. Штерн был свежевыбрит, от него пахло одеколоном. Парикмахер поправил усы и виски. В кабинете находился и командующий авиацией фронта генерал-лейтенант Копец. Когда и как он туда попал, было неизвестно, через приемную он не проходил.

– Ставка дала добро на перенос направления главного удара, но целью наступления по-прежнему считается Вержболово. В случае успеха вашей задачей, Владислав Николаевич, является железнодорожная линия Кенигсберг – Ленинград. Теперь о взаимодействии. Прошу к карте.

В течение часа отрабатывали варианты взаимодействия, снабжения и вероятные действия противника. Атаковать требовалось через позиции 5-го корпуса, который оставался на месте и начинал двигаться только после закрепления успеха, составляя вторую линию обороны 1-го гвардейского. Нечто новенькое, так еще ни разу не действовали. Наличие у противника мощного резерва диктовало действия от обороны. Резервы Гарнова должны быть подготовлены к переброске на угрожаемый участок. В операции задействована почти вся штурмовая и истребительная авиация фронта.

– Теперь о сроках! Ставка настаивает на скорейшем воплощении замысла. Что у вас, товарищ Преображенский?

– Мне требуется две недели, чтобы перебросить войска в указанном направлении. По моим подсчетам, не ранее шестнадцатого – восемнадцатого апреля. Хотя бы чуть-чуть подсохнет.

– Вы, Иван Иванович?

– Скорее всего, к пятому – десятому апреля успеем прикатать аэродромы. Сейчас очень тяжко.

– Александр Васильевич?

– Пусть гвардейцы транспорта подбросят, возьмут на себя переброску 49-й дивизии. Нечестно получается, товарищ комфронта, одним все, а другим шишки собирать.

– Хочешь вместо него? – улыбаясь, спросил Штерн.

– Угу, но комкором. Имея такой корпус, грех не наступать! Семь дивизий! И две из них – бывшие мои! Так ведь и не вернул!

Все рассмеялись. До войны 13-я и 86-я входили в пятый корпус. Но на его участке серьезных боев не было, и дивизии забрали. Затем, когда появились резервы, вместо этих дивизий ему отдали туркестанцев – 312-ю и 249-ю дивизии. Танковой дивизии в корпусе тоже не было, как и средств усиления.

– Вот, становись гвардейцем, Александр Васильевич, укомплектуем по новому штату.

– Ну, во-первых, я – гвардеец, начинал служить именно в гвардии, правда в царской. Затем стал красногвардейцем. А с вами станешь! Вон, под Аресом, как мои там дерутся, а хоть бы раз во фронтовой прописали!

– Напишем, напишем, сегодня же дам указания Булганину.

– Нет, я серьезно, с транспортом надо помочь, Владислав Николаевич. Я настаиваю!

Владу совершенно не улыбалось это делать, так как своих забот хватало. Как пойдут дела, было неизвестно, поэтому давать заранее какие-либо обещания не хотелось.

– Могу подать порожняк в Дибовен, шесть эшелонов. Больше вряд ли чем смогу помочь. – Железнодорожными перевозками в районе базирования продолжал ведать он, так как фронтовой склад находился в Осовце.

– Договорились! Зафиксируйте это в плане операции, товарищ Штерн. Так, чтобы он потом не отвертелся.

Сорок девятая должна была заменить 3-ю гвардейскую на участке у Филиппово в случае ввода 3-й гвардейской в прорыв на форт Гурнен. Выходили от комфронта все вместе, Копец поинтересовался у Влада, чего тот такой мрачный, ведь все идет, как он предложил.

– Да вспомнил, как генерал Карбышев нам рассказывал об «атаке мертвецов» в Осовце после применения газов.

– И что?

– Вот и посмотрел на тех, кто был в кабинете, с этой точки зрения.

– И он – тоже? – Павел Васильевич показал на спину Гарнова.

– Да, на третий день войны.

– Ничего, злее будем.

– Все зависит от погоды! Они будут разворачиваться ночью, если будет туман, то корректировщики взлететь не смогут. Тогда – встречный бой.

– Помолимся Дажьбогу, он весной ведает! – улыбнулся Копец, усаживаясь в машину.

Задуманная операция в корне отличалась от тех, которые проводил корпус до этого. Но действовать по шаблону значит заранее давать противнику преимущество. Здесь же расчет делался на то, что противник не видит серьезного сосредоточения сил и средств корпуса, так как линия обороны у него довольно значительная. Не двенадцать – шестнадцать километров, а целых сорок пять. Но две лишних дивизии сосредоточились на участке всего в шесть километров. Началась муторная работа по разминированию проходов в инженерных сооружениях. Для ускорения процесса Влад заказал большое количество старых пожарных рукавов, которые в избытке хранились на немецких, польских и наших складах с довоенных времен. Из них изготавливались удлинённые заряды. Протаскиваться они должны были новыми ЛТ-1. Глубина противопехотных сооружений на некоторых участках была более двухсот метров. ЛТ-1 – это реактивный снаряд от БМ-13, к которому цеплялся проводник, а к нему – удлиненный заряд. К заряду цеплялся проводник с якорем, который останавливал полет заряда, обрывая его у основания ракеты. Ракета летела дальше и, как положено, взрывалась у противника. Шланг падал на проволоку заграждений и взрывался, перебивая заграждение. Испытаниями этого чудо-оружия занимались инженеры корпуса пол зимы на полигонах в Аресе, где таких укреплений немцы понастроили великое множество. Там они учили своих солдат преодолевать их. Владислав не преминул воспользоваться тренажерами же для обучения своих гвардейцев и для тренировки инженерных рот. Там на полигоне и родилась эта идея, слегка подтолкнутая Владом.

К шестнадцатому, как водится, не успели все закончить, но установилась туманная погода, поэтому перенесли наступление на двадцатое апреля. В ночь на двадцатое заговорила артиллерия под Требургом, довольно удачно отстрелялись новыми зарядами по заграждениям, вперед пошли тяжелые танки разминирования. За ними, прикрываясь их броней, выдвинулись инженерно-разведывательные роты. Используя удлиненные заряды, они разрушали надолбы, которые немцы в изобилии поставили на танкоопасных направлениях. Танкисты тоже принимали в этом участие, разграждая проходы с помощью скреперов и тросов. Они же давили огневые точки противника, если таковые начинали работать. Артподготовка длилась почти два часа, перед самым окончанием саперы, танки разграждения начали отход, а штурмовики залегли в ожидании первой волны, которая вошла в проходы.

Через три минуты после переноса огня в первой траншее противника начался рукопашный бой. В районе Эрленталя и Шарейкена удалось прорвать первую линию обороны. Но на этом успех первой атаки был исчерпан. Между первой и второй линией стояло не меньшее количество сооружений, и их приходилось разбивать артиллерией снова. В первой атаке сумели продвинуться всего на полтора километра. Влад перебросил под Шарейкен дополнительно два полка 152-мм Д-1 и приступил к разбору позиций на мелкие фракции, обрушив на немцев столько снарядов, что они и головы поднять не могли, пока саперы готовили проходы для танков. В этот раз артиллерия работала днем, с полной корректировкой, ей помогали полковые орудия и танки.

Через шесть часов проходы были готовы, и начался штурм второй линии обороны. Артиллеристы выкатили свои шестидюймовки на прямую наводку и добивали ожившие точки. К четырнадцати часам сумели ворваться в траншею. Сразу же пошла вторая волна наступления, на помощь штурмовикам было брошено два гвардейских полка, а это еще сорок танков в каждом, плюс бронетранспортеры, но штурмовые роты уже доложили о захвате второй линии траншей. Там практически никого в живых из немцев не осталось. Захвачен фольварк в Стоснау, точнее его руины, так как он был превращен в опорный пункт с несколькими дотами. Все дома здесь имеют очень крепкий каменный фундамент, и там довольно легко можно оборудовать вполне приличный дот или капонир. А хуторов здесь море, и любой из них – практически готовый опорный пункт. Так что только крупным калибром можно вразумить немецкую пехоту.

Впереди примерно четыре километра относительно свободного пространства и новый опорный пункт Рейманнсвальде. Впрочем, надежды на более-менее свободный проход не оправдались: у Роггенфельде наступающих танкистов первой дивизии встретили огнем 88-мм PAK-41, целая батарея которых открыла огонь из небольших рощиц. Три танка потеряли, еще два подбиты, но их ремонтируют экипажи. Танкисты вызвали огонь артиллерии по трем фольваркам: Монеттен, Даниеллен и Роггенфельде. Одновременно туда вышел второй полк 1-й танковой, и немцы побежали – слишком много танков. По ним отработала авиация: целая эскадрилья Ил-2 навалилась на отходящий батальон, так как отходили немцы хитро – по противотанковому минному полю, заманивая танкистов в ловушку.

В воздухе почти беспрерывные бои, но численное преимущество на нашей стороне. Очень эффективно работают и штурмовики, и пикирующие бомбардировщики, но основная работа по-прежнему на артиллерии. До самого вечера шел бой за Рейманнсвальде, но проклятая танковая дивизия в бой так и не вступила. Под «шумок» Гарнов неожиданно взял Залесчен, открыв проход в Боркен-форст, Боркенский лес, куда Штерн сразу сунул казаков 6-й кавалерийской дивизии. Сам Штерн появился на КП корпуса в Осовце ближе к ночи.

– Как успехи?

– Никак! Не удалось выманить их из леса. Либо не считают прорыв состоявшимся, либо подозревают, что не все так чисто, как хотелось бы им. Если ночью не появятся, то завтра придется остановиться и сделать вид, что выдохлись.

– Сколько прошли за день?

– Почти четырнадцать километров на основном направлении, больше трети.

– Потери?

– Сводку отослал. Умеренные. Но инженерно-разведывательные роты потрепаны значительно. Одно хорошо, в основном с легкими ранениями. Направили пополнение из Арес-зюда. Выдвигаю противотанковую артиллерию к Рейманнсвальде. Прогноз на ночь неутешительный: возможен туман, но пока корректировщик в воздухе. Но никакого шевеления в тылах у немцев нет. Вероятно, тоже ждут тумана. Или когда мы подойдем поближе. Чужие мозги – потемки, товарищ командующий.

Штерн недовольно посмотрел на Влада.

– А останавливаться зачем?

– Вот из-за этих вот лесков, – Влад ткнул в Дзингельские высоты. – Там наверняка противотанковой артиллерии напихано по самое не хочу. Самое удобное место для контратаки.

– А где хочешь встретить?

– У Хегельлингена и Дорсчена. Местность не такая пересеченная. Поэтому и дам команду «стоп». Но не сразу, а проведу «неудачную атаку». Что все, снаряды кончились, танков не осталось, все стерли о Рейманнсвальдский рубеж.

– На остальных участках?

– Пока тихо. Постреливают, атаковать не пытаются.

– Проедусь по частям. Быть на связи!

– Есть!

Влад проводил комфронта до машины, которая выехала в сторону Граево. Влад отзвонился по частям и предупредил о возможном появлении гостей. По докладам корректировщика, на дорогах севернее Рейманнсвальде обычное движение. Чуть усилилось ближе к ночи. Туда вылетели ночные бомбардировщики У-2, которые будут до утра беспокоить немцев, а заодно контролировать дороги.

В четыре утра Владислава разбудили: поступил доклад, что аэродром в Лазях накрыло туманом. Отдельная разведывательная эскадрилья отменила вылеты. У находящегося в воздухе разведчика топлива на три часа патрулирования, и он уходит на запасной аэродром в Сувалках или в Лиду. Ночники вылеты тоже отменили. В этот момент корректировщик обнаружил несколько взлетевших ночных истребителей немцев. Ему приказали отходить к Сувалкам, там дозаправиться и вылетать снова. Но и Сувалки закрыло туманом, и корректировщик пошел в Лиду.

Влад связался с 4-й дивизией, которая ближе всего находилась к Роминтенскому лесу. Приказал усилить наблюдение и внимательно прислушиваться к противнику. Но как только прекратил гудеть А-29, так заговорила немецкая артиллерия. Стало понятно, что немцы глушат звуки со своей стороны.

– Машину! – надевая на ходу папаху, Влад выскочил из бункера и сел в бронетранспортер. – В Лази!

Три километра пролетели в сплошном молоке тумана. Тормознули на миг у шлагбаума аэродрома и остановились у штаба эскадрильи. Отмахнувшись от доклада дежурного, Владислав зашел в комнату отдыха дежурного экипажа.

– Взлететь сможешь, капитан?

– Туман, товарищ генерал…

– Я вижу!

– И там «мессеры» работают.

– Знаю, но мне нужен там корректировщик.

– Так ведь туман, товарищ генерал!

– У тебя есть локатор.

– Товарищ генерал! – взмолился дежурный по аэродрому. – Я выпускать права не имею!

– Мне нужен корректировщик в воздухе. И сейчас.

Подошел разбуженный командир эскадрильи майор Головачев.

– Он не сможет. Я пойду. Готовьте прожектора. Топлива на десять часов, так что найдем, где сесть.

Вместе с экипажем и корректировщиками Влад дошел до толстобрюхого самолета. Готовился экипаж довольно долго. Сзади поставили два зенитных прожектора, но молоко тумана было очень плотным. Наконец, возник небольшой разрыв, и самолет, взревев двигателями, нырнул в туман.

– Взлетел! – заорали вокруг болельщики, услышав чуть сброшенные обороты двух «Райтов».

Владислав сел в БТР и через пятнадцать минут уже разговаривал с Копцом, согласовывая прикрытие борта ночниками из Лиды. Там же готовили к вылету второй борт. Головачев через час обнаружил колонну, выходящую из Яркентайля, и по ней отстрелялась дальнобойная артиллерия. Чтобы немцы не расслаблялись, совершили налет и на штаб в Гольдапе. Но точно корректировать огонь корректировщик не смог. Снизу был плотный туман, и наблюдатели могли видеть только отдельные вспышки разрывов. Сами цели были им скрыты.

Колонна продолжала движение, сопровождаемая морскими 180-мм орудиями. Пройдя Гольдап, она разделилась, это уже из-за огневого воздействия, и двинулась по трем дорогам на юг. Удовлетворенно хмыкнув, Преображенский начал маневр в сторону Сеескена одним танковым и одним мотострелковым полком. Для того чтобы выйти к Хегельлингену, они будут вынуждены подставить борта. Огнем сопровождали только колонну, шедшую по Проккенской дороге, тех, кто сам шел в огненный мешок, не трогали.

Ближе к утру немцы заняли позиции для флангового удара по Коваллену. Головачев передал их координаты. В Осовец вернулся Штерн, вместе с ним приехал и Булганин. Влад передал им наградной для экипажа Головачева.

– Взлетели в плотном тумане и обеспечили разведку и сопровождение немецкой танковой дивизии. Головачев достоин звания Героя Советского Союза.

Штерн поморщился и сказал:

– Посмотрим, что нам это даст. Возьмите, Николай Александрович. Давай диспозицию, Владислав Николаевич.

Влад прошел к карте и показал свежие отметки.

– Когда начнем?

– За час до рассвета. Через полтора часа. Может быть, чаю?

– Лучше кофе, – высказались оба начальника. Они прошли в комнату отдыха, где стояла трофейная кофеварка и был подготовлен то ли завтрак, то ли поздний ужин. Штерн ел быстро и продолжал рассматривать какие-то документы, он всегда возил с собой много бумаг. Что-то писал карандашом в блокноте. Начштаба корпуса полковник Корзунов попытался подарить ему трофейную авторучку. Это он и его жена обставляли хорошей трофейной мебелью и техникой эту комнату, зная, что начальство оценит.

– У меня есть, но карандашом удобнее, – буркнул Штерн, отказываясь принимать подарок. Им завладел Булганин.

Долго посидеть не удалось, немцы попытались начать артподготовку, и все вновь перешли на КП. Влад дал команду подавить немецкую артиллерию. Постепенно в разговор начали подключаться корпусные артполки, вошло в диалог и усиление. Весь участок от Венсовена до Филиппова сосредоточил огонь на немецких позициях от Грабовена до Хегельлингена. Подключились и гвардейские минометы, которых уже было по дивизиону в каждой дивизии, и гвардейский минометный полк в самом корпусе. Через двадцать минут немцы перестали отвечать огнем на огонь. Все их батареи были подавлены. За счет правильного расположения артиллерии удалось сосредоточить огонь и создать на участке примерно шести-восьмикратное превосходство над противником. Огненный вал бушевал еще двадцать минут, затем последовала атака от Сеескена, с иного направления, нежели наступали днем раньше. Судя по ответу немцев, основные их силы на этом участке полностью уничтожены и деморализованы. В Вилкассене уже хозяйничают казаки Константинова, выскочившие из Боркен-форста, Грабовен под огнем дальнобойной артиллерии, а гвардейцы двинулись дальше на Казакен. Влад выдвинул вперед 3-ю гвардейскую от Филиппова, усилив наступающие две дивизии еще одной. По данным разведки, все немецкие резервы исчерпаны, и впереди у корпуса Гольдап. Активность проявляется на всем участке, в том числе и у Пшеросля, где также прорвана оборона, и 4-я гвардейская вошла в Нассавер-форст и продвигается к Роминтену. Активность проявляет не только Преображенский, Штерн подключил к операции весь северный фланг фронта, чтобы у противника не возникло желания перебрасывать войска с других участков.

В середине дня забеспокоился Булганин и потянул всех в Дорсчен, посмотреть на поле боя. Ему же отчитываться перед Москвой, перед ГПУ. Штерн отмахнулся и не поехал, а Владу пришлось сопровождать неугомонного ЧВС фронта. Первое, о чем доложили командиры 1-й штурмовой и 1-й танковой гвардейских дивизий:

– У противника новые танки! Захвачено и уничтожено двенадцать тяжелых танков на участке Дорсчен – Хегельлинген. Шесть из них не сгорели, повреждена только ходовая часть. Два полностью целых, застряли в воронках от тяжелых снарядов, один из них перевернулся. Маркировка на бортах: 502-й и 503-й тяжелые танковые батальоны.

Сзади на башнях танков красовались или белый мамонт, или желтая голова бенгальского тигра. Несколько пленных, в том числе командир 502-го батальона майор Шванер. У майора перебита нога у стопы, ее ампутировали, на допросе показал, что вчера в Роминтенском лесу находился Адольф Гитлер. Не побоялся появиться почти на самой линии фронта. Танки новые, несерийные, идут, точнее шли на войсковые испытания. В танковый бой вступить не успели. При выходе на рубеж атаки попали под сильный обстрел тяжелой артиллерией. Все были выведены из строя до начала нашей атаки на Хегельлинген. Машина тяжелая, с маленькой скоростью, вооружена 88-мм пушкой. Сгоревшие машины имели попадания в кормовую часть 180-мм и 152-мм снарядами. Трофейщики уже готовят уцелевшие машины для эвакуации в тыл. Влад связался со Штерном, и тот приказал эвакуировать все машины в тыл.

Дальнейшее продвижение происходило относительно быстро, насколько позволяла обстановка. Было несколько противотанковых засад, проявилось и местное ополчение – куча пожилых и очень молодых немцев с маузерами. Но в качестве пулеметчиков у них бывалые солдаты вермахта, так что приходилось считаться и с этими подразделениями. Но в обороне они действовали много хуже.

Четвертая гвардейская совершила марш через Роминтенский лес и завязала бои на восточной окраине Гольдапа. В этот прорыв Штерн ввел части 3-й армии, которые уничтожали немецкие войска, расположенные восточнее Нассавер-форста. Гитлер приказал держать город до последней капли крови, хотя никакой стратегической ценности тот не имел. К тому же гвардейцы захватили высоту триста четыре у Петрашена, установили там артиллерийские батареи, а с этих высот Гольдап как на ладони.

Спустя неделю бои стихли. Город был захвачен. Но и наступление выдохлось. Корпусу требовался отдых и переформирование. В целом наступление было успешным, освобождено или захвачено почти полторы тысячи квадратных километров. В результате операции станция Гумбинен и мост через реку Роминтен оказались под огнем морских крупнокалиберных батарей, что существенно нарушило снабжение группы армий «Север», оборонявших Восточную Пруссию. А Даркехмен могли обстреливать и дивизионные пушки. Однако в приказе Ставки в основном говорилось об успехе пятого корпуса генерала Гарнова, который действовал на левом фланге наступления и меньшими силами и средствами добился значительных успехов, действуя в районе Боркен-форста. Совершенно заслуженно корпусу присвоили звание 5-го гвардейского, и его первый отвели на переформирование. Штерн таким образом решил дополнительно усилить 10-ю армию, которую тоже переименовали в первую гвардейскую, так как оба корпуса, входивших в нее, стали гвардейскими. До Кенигсберга было сто двадцать километров по прямой, но все дороги на войне – кривые!

Глава 12

Лето сорок второго. Атака Паулюса

Смену начали производить почти через месяц, в конце мая сорок второго. И не от хорошей жизни. На левом фланге вновь появилась 6-я армия в составе семнадцати дивизий. Ею командовал генерал Паулюс. Предстояли серьезные бои, поэтому корпус быстро пополняли. Вместо Штерна, которого сняли с формулировкой «за недостаточную активность», назначен генерал-полковник Богданов, бывший командующий фронтом резервных армий и бывший начальник погранвойск ЗОВО. Очень обиделись Соколовский и Конев, начштаба и замкомфронта, которые также получили в личные дела соответствующую формулировочку. Кто ее дал, осталось за кадром.

Фронт действовал достаточно успешно, хотя снабжался во вторую очередь, ведь еще в ноябре сорок первого основное внимание Ставки было обращено на Юго-Западный фронт. А там было относительное затишье: и немцы, и наши накапливали силы. На остальных фронтах шли оборонительные бои, а Западный провел три наступательные операции. Скорее всего, дело было в том, что на Варшавском направлении Штерн действовал осмотрительно и несколько раз доказывал бесполезность перехода в наступление на этом участке фронта. За зиму он сумел срезать выступы, угрожающие нам окружением, и провел Гольдапскую операцию, позволившую улучшить наше положение в Восточной Пруссии. Но этого показалось недостаточным Ставке.

Богданов был из другого ведомства – НКВД. За удержание линии госграницы в сорок первом году ему было присвоено звание генерал-полковника, правда не сразу, а после того, как был ликвидирован фронт резервных армий, которые пошли на усиление действующих фронтов. Еще четыре месяца он сидел в резерве Ставки, видимо всем надоел, и его отправили сюда. Собственно, всю войну он занимался тем, что отправлял и принимал эшелоны. Именно с таким настроением его и встречали на фронте, ожидая чуть ли не самого худшего. Однако новый командующий не стал «писать три письма» и на первом же заседании в штабе фронта поблагодарил бывшего комфронта и его штаб за активную работу в условиях зимы-весны, особо подчеркнул значение ликвидации Брестского и Алитусского выступов и взятие под обстрел железной дороги Кенигсберг – Ленинград. То есть высказал все то, что было на уме у присутствующих. Однако оперативного опыта у него было маловато, как и опыта планирования снабжения, чем был силен Штерн. Это стало очевидным во время пополнения 1-го гвардейского. Рваный ритм создавал совершенно ненужные авралы, полную неразбериху с танками: обычно в корпус приходили только новые машины, сейчас идут россыпью и много восстановленных. То же самое с артиллерией. Его «требовательность» к снабженцам зачастую вынуждала их «делать вал», лишь бы не попасть под разборку. Поэтому штабу корпуса и инженерной службе приходилось тяжко. Часть подошедшей техники приходилось отправлять обратно. Из путного, что состоялось в тот момент, это придание корпусу собственной авиадивизии. В корпус она не вошла, но стала официально приданной. Три полка штурмовиков и полк пикировщиков. Истребители по-прежнему оставались во фронтовой авиации. Командовал 292-й дивизией полковник Каманин.

Корпус переформировывался под Осовцом. Куда дальше кинут, было непонятно. А пока можно немного расслабиться и посидеть вечерами дома. Тем более что последние дни на это было крайне мало времени.

Барбара освоилась в роли матери и много времени уделяла маленькой Веронике – так назвали дочь, несмотря на возражения Владислава. Та уже гулила и любила пускать пузыри. Так что скоро первые зубы пойдут. Много времени уделить семье невозможно, так как освобождался Владислав поздно, но будучи в Осовце, специально приходил домой обедать.

Так прошло почти два месяца. В ночь с четвертого на пятое июля 1942 года немцы начали наступление на двух участках нашего Западного фронта. На северном фасе они ударили от Амтсфрейхта силами двух армий в направлении на Ломжу, и у Цехановца попытались форсировать Буг части 6-й армии. То, о чем все время говорили на Западном фронте, произошло: немцы попытались срезать Серокский выступ. Их наступление ожидалось, и фронт готовился к нему. Немцы выбрали не самые удобные места для наступления: у них было мало танков, восстановить потерянное в боях сорок первого и зимы-весны сорок второго года сложно, но есть довольно много «штугов» – StuG III Ausf. F/8 с новой 7.5 cm StuK 40 L/48, которая уверенно пробивает Т-34, основной наш танк. Наша пушка ф-34 новые «штуги» в лоб на дистанциях пятьсот и более метров не брала. Немцы бросили в наступление более четырехсот пятидесяти таких самоходных орудий и небольшое количество танков Т-IV с такой же пушкой, но имеющей меньшую длину ствола – тридцать три калибра. Плюс повсеместно они стали навешивать на лоб и борта гусеницы от подбитых танков, тридцатимиллиметровые дополнительные экраны. В общем, уравняли бронирование с нашими машинами. Сделано это было быстро и достаточно эффективно. Наша промышленность с некоторым запозданием отреагировала на «летнюю моду-42». Основной противотанковой пушкой оставалась 45-мм 53-К под кодовым названием «Прощай, Родина». «Арт-штурм» она не пробивала уже ни на какой дистанции.

На весь корпус было двадцать четыре орудия М-42, полученных в мае сорок второго года, и на вооружении 1-го гвардейского противотанкового дивизиона стояло тридцать шесть орудий ЗиС-2 57 мм. Кроме того, было довольно много 130-мм орудий М-46. Но они стояли на вооружении не полков, а дивизий и дивизионных противотанковых полков.

Удар в направлении Кольно и Ломжи приняли на себя артпульбаты 66-го УР и бойцы 320-й дивизии, которые подменяли 5-й гвардейский корпус на этом направлении. Ситуация резко обострилась, так как разведка проспала сосредоточение немцев в Великой Пуще. Немцы форсировали реку Пису у села Птаки и двинулись на позиции 112-го артпульбата. Народ в 112-м обстрелянный и стойкий, но вот пехота, недавно прибывшая на фронт из Крыма, к такому накалу боя оказалась не готова. Немного выручили штурмовики Каманина, отработавшие по атакующим всей дивизией. Но положение было очень серьезным! Несколько дотов сильно повреждено, оборона ослаблена, и командир 320-й явно паникует. Так как с Владислава командование УРом никто не снимал, пришлось срочно подключаться к ситуации. Два мотострелковых и один танковый полк подняты по тревоге и перебрасываются в направлении Кольно.

Немцы не просто так сидели до начала июля! Лето в этом году опять неимоверно жаркое, прибрежные болота просохли, речки обмелели, противник пытается использовать сосредоточение массы артиллерии и танков на узком участке. Но глубина обороны здесь большая! Прорыв – это очень опасно, однако есть резервы, достаточно снарядов, вполне налажена работа с авиацией. Но все равно вспоминается сорок первый год! Те же названия, те же устремления противника. А танки 1-й гвардейской танковой спешат в Йоганнисбург, готовятся ударить во фланг атакующим. Немцы нарвались на минное поле и надолбы, ворочают вправо, стала понятна их цель – Ломжа. В лоб на позиции 112-го артпульбата не лезут, повернули. С одной стороны, это плохо: там пехотинцы 476-го полка майора Дорошкевича, а у них серьезных орудий нет. Только 45-мм в капонирах и два арткапонира фланкирующих. Должны удержать атаку, ведь там 76-мм Ф-34. В борт берут. Почему подполковник Шаповалов не поддерживает их дивизионной артиллерией, не понятно. Влад сорвал трубку и запросил КП 320-й дивизии. Связи нет! И радист не отвечает.

– Дайте Бирюсу!

– Бирюса на связи!

– Николай Петрович! Они прошли 1.7 км и повернули на юг. Угости их еще!

– Через двадцать минут будем над целью, передайте зелеными обозначить, противник – красными в направлении.

– Где твой корректировщик?

– Это не мой район, там «девятка» должна работать.

В общем, дурдом разрастался, связь с 320-й восстановить пока не удается. Заработали доты в «Колымагах» и в «Пупках». Четыреста семьдесят шестой держится, но нет артподдержки, так что это максимум на два часа.

Наконец, через почти час после начала немецкого наступления, заговорил 1-й гвардейский артполк от запасных позиций в Ставински. И вот, наконец, сообщение из Кольно из штаба 320-й дивизии. Там генерал Гришин из первой гвардейской.

– Владислав Николаевич! А здесь никого! И телефоны все сняты.

– А провода?

– Провода на месте!

– Делайте связь, Михаил Данилович! Срочно! И дайте огня на Птаки. Сто двенадцатый еще держится!

Появление у обороняющихся довольно большого количества танков и артиллерии немного выровняло ситуацию, но немцы продолжали пытаться проломиться через заграждения. Произвести смену не удалось, так как бой ни на секунду не прекращался. Требовалось еще усилить артиллерийский кулак на участке прорыва. Туда же перебрасывается и 1-й гвардейский противотанковый дивизион и несколько дивизионных противотанковых полков. Однако немцы накопили довольно большой потенциал на этом участке, и заставить их перейти к обороне не удавалось. Шел бой на изнурение противника с обеих сторон. Небольшая ширина прорыва вынуждала сосредотачивать крупные силы на неудобных участках обороны. С такой тактикой Влад еще не сталкивался. Даже в сорок первом году этот участок был относительно спокойным. Доты здесь стояли на холмах и отлично могли оборонять эти участки. Танкоопасных направлений всего ничего.

Чем дольше шло сражение, тем больше Преображенский понимал, что это – не главное направление удара. Удар еще последует, но где? Вторая линия обороны находилась за рекой Скрода и была полностью готова отразить атаки немцев. Промежуток между линиями полностью заполнен оборонительными инженерными сооружениями. Пробиться здесь было очень сложно. Было непонятно, на что надеялись немцы. Второй вопрос, который волновал Влада, куда делся штаб 320-й дивизии? Через четыре часа после начала немецкого наступления генерал-майор Гришин восстановил полностью связь с полками 320-й и отдельными ее частями. Дивизия хоть и понесла очень серьезные потери, но оставалась на своих местах. Заработали ее артиллерийские полки и средства усиления, но обнаружить полковника Шаповалова не удавалось. Его обнаружили через двое суток в Пятницкой крепости, в двадцати пяти километрах от Кольно.

Гришин, командир бывшей второй стрелковой, ныне 1-й гвардейской, вернулся на свой участок, где провел весь сорок первый год, поэтому спустя три дня наступление немцев на этом участке выдохлось, но они ударили в районе Новогрода – там, где обмелевшая Писа позволила им без особых проблем ее форсировать. Забрувский УР также запросил помощи и из Осовца, и из Белостока. Помогли и авиацией, и артиллерией, и танками. Прорыв по правому флангу у немцев не получился, но корпус понес довольно солидные потери, в основном в бронетехнике. Новые немецкие орудия уверенно пробивали Т-34 и начали пробивать КВ. Танкисты жаловались на недостаточную мощность пушки Ф-34, но промышленность продолжала выпускать танки со старым орудием, хотя на заседании в Кремле много говорилось о том, что техника противника на месте не стоит и требуется переход на новый калибр. В летних боях отлично проявили себя 57-мм и 130-мм противотанковые орудия ЗиС-2 и М-47.

На левом фланге немцам удалось создать довольно большой плацдарм, и пока они удерживают его. Но их план срезать выступ практически провалился. Пятый гвардейский корпус был переброшен под Цехановец, туда же привлекли две дивизии 1-го корпуса, придав их пятому, и начали выдавливать немцев с плацдарма. Но дивизий у Паулюса было много, они, сменяя друг друга, продолжали более двух месяцев оборонять захваченный плацдарм, срывая тем самым наше наступление в Восточной Пруссии. Богданов попытался атаковать в лоб Мариамполь, но неудачно. Там даже не смогли прорвать первую линию обороны. Все лето происходили какие-то непонятные операции то на одном участке, то на другом. Брать Мариамполь следовало с запада, но там не хватало сил и средств, так как большая часть 10-й армии с июля находилась в боях, и, несмотря на имевшийся план удара от Виштынецкого озера в направлении Вилкавышек, высвободить 1-й гвардейский для этого у Богданова не получилось. В итоге Богданова сняли в сентябре и вместо него назначили Конева.

Дело командира 320-й дивизии принес бригвоенюрист Могелевский: ВМСЗ за потерю управления вверенными частями и не согласованный отвод штаба дивизии в тыл. Фроим Моисеевич специально положил папку с делом на самый верх. По званию бывший полковник Шаповалов был самым старшим, и давненько такие дела в трибунале не рассматривались. Поэтому Фроим Моисеевич немного нервничал. Влад начал листать дело. Прочел собственноручные показания, протоколы допросов свидетелей. Из них было видно, что запаниковал комдив, оказавшись под довольно мощным обстрелом. Но на фронте он всего двадцать шесть дней. Против него играл и еще один факт: Барбара нашла сводку о судьбе 320-й дивизии в той войне, и там черным по белому было написано, что командир 320-й добровольно сдался в плен и спустя три месяца начал сотрудничать с немцами в лагере. Дальнейшая судьба не прослеживается, из плена он не освобождался, но и в РОА замечен не был. Встречаться с осужденным Влад не стал. Просто подписал приговор. Фроим Моисеевич облегченно вздохнул и подал следующее дело.

– А где дело на начальника политотдела дивизии?

– Не было!

– Почему? Где находился политотдел дивизии?

– В штабе…

– Почему это обстоятельство не рассмотрено?

– Никаких указаний по этому поводу от товарища Крайнова или товарища Дубровского не поступало.

– Даже так? – сказал Владислав, снимая трубку телефона. – Петр Иванович, зайдите!

Поприветствовав вошедшего генерал-майора, комкор протянул ему дело полковника Шаповалова.

– Тут такое дело, Петр Иванович, командир дивизии будет расстрелян сегодня за оставление штабом Кольно и самовольную передислокацию штаба в тыл. А начальника политотдела дивизии почему-то оставляем на месте, он не пострадал. Когда поощряем соединение, то ордена раздаем и командирам, и политработникам, а когда наказываем, то только командиров. Так, что ли? Вначале курим твои, а потом каждый свои?

– Товарищ генерал-майор, эта дивизия не входит в наш корпус, поэтому я лично не принимал участия в разборе действий полковников Шаповалова и Троицкого. Они относятся к армии.

– Но судит не армия, а трибунал нашего корпуса. Разберитесь и доложите!

– Я должен согласовать этот вопрос с генерал-лейтенантом Дубровским, ЧВС нашей армии. Потребуется время.

– У вас есть шесть часов. Комдив и начпо должны быть осуждены в один день, товарищи. Вы меня понимаете?

– Так точно, Владислав Николаевич. Я тоже считаю, что это должно быть так.

Однако так не получилось! У полковника Троицкого оказалось легкое ранение, практически царапина от немецкого осколка, полученная в Кольно, и рассмотрение его дела затянулось на два месяца. За него заступались на самом высоком уровне и в конце концов перевели его на другой фронт. Но Могелевский нашел свидетельницу – военфельдшера, которая оказывала помощь полковнику Троицкому, и это происходило не в Кольно, как было записано в медсанбате дивизии, а под Ломжей, и ранен он был не осколком снаряда, а осколком бомбы, сброшенной на колонну штабных машин. Этот подлог в конечном итоге и поставил черту под деятельностью бывшего начальника политотдела 320-й дивизии. Военврач 2-го ранга Антонова, сделавшая эту запись, также была осуждена и приговорена к расстрелу.

Глава 13

Третий штурм Пруссии

В целом лето сорок второго года немцы провели активно, пытаясь пробить нашу оборону на многих участках, используя новую, точнее модернизированную технику. На некоторых участках фронта это им частично удалось, и они немного потеснили наши войска, в том числе и на участке Западного фронта под Цехановцем, мы смогли восстановить там положение только после длительных и упорных боев силами почти двух армий. Лишь объединив две гвардейские штурмовые дивизии на одном участке, войска фронта сумели выбить немцев с плацдарма на правом берегу Буга. После этого фронт немного успокоился, начались восстановительные работы на всем участке обороны. Для немцев такая задержка в нашем наступлении была очень выгодна, так как зимой и весной их заметно потеснили на Кенигсбергском направлении.

Кроме боев под Кольно, корпус активно работал в Роминтенском лесу, продолжая выбивать немцев из него, зачищать Выштенецкую возвышенность, готовя условия для наступления в направлении Вержболово. Взять его было задачей еще довоенной! Поэтому, как только немного затихло на западе, корпус начали пополнять и перебрасывать в Нассавер-форст. Сейчас там почти пусто, несколько небольших поселков, а в сорок втором – через каждые пятьсот метров стоял фольварк, дот или дзот. В каждой рощице – противотанковая батарея, сплошные минные поля. С высоты двести тридцать два Влад внимательно осматривал панораму будущей битвы. Все это предстояло снести артиллерийским огнем, выжечь доты и дзоты, снести все стены, все надолбы и контрэскарпы. В корпус пошла новая техника: танки ИС с 85-мм пушкой, Т-34-85, САУ ИСУ-152, СУ-85 и СУ-76. Прибавилось и реактивной артиллерии.

Удачно разместив корпусную артиллерию, спрятав ее в лесу на обратных склонах многочисленных высоток, артиллерийская разведка зря времени не теряла, и, проведя серьезную воздушную разведку, Преображенский надеялся на успех, тем более что сзади его подпирала свежая 62-я армия, прибывшая на фронт совсем недавно. В Ставке, наконец, вспомнили о фронте и перебросили сюда две свежие армии. Одну в район Осовца, вторую – правее, усилив 3-ю армию. Но первыми в бой пойдут гвардейцы. Влад считал, что у соседей более выгодная позиция, впрочем, это всегда так кажется. Чуть справа возвышается небольшая башня, костел в Вензловишкен, небольшой деревушке на самой бывшей границе. Костелы в этой местности больше сторожевые башни напоминают. Скорее всего, так и строились, а уж потом под церкви стали использовать. Ну, и как наблюдательные пункты. Так что первый снаряд – ей!

В этот раз наступление «фронтовое», поэтому подтягивается артиллерия Резерва Ставки и фронта. Эшелон за эшелоном подходят боеприпасы, их развозят по позициям в прицепах и полуприцепах. Все ящики уже на паллетах, новшество освоено полностью. Войска и грузы идут только ночью. Корпус выполняет обычную работу, прикрывая эти перемещения. Фронт наступления очень узкий – всего двенадцать километров по фронту. По расчетам получается триста двадцать орудий на километр. Внушительная мощь. Сзади появилось новое соединение – танковая армия. Не очень удачная затея Конева! Назвать эту местность танкоопасным направлением язык не поворачивается. Но в Белостоке Иван Степанович сказал, что танкисты войдут в прорыв после 1-го гвардейского корпуса, чтобы гарантированно достичь Вержболово, которое является целью наступления.

Стояла прекрасная погода, даже ночами было еще тепло. Бабье лето, украшенное яркими красками осени. Синоптики дают такую благодать еще на две недели. Как только на юге закончили возню с плацдармом Паулюса, так и дали отмашку здесь. В три ночи заговорила артиллерия, и вперед выдвинулись инженерно-разведывательные роты 4-й гвардейской штурмовой дивизии, следом за ними шли новенькие ИСУ-152 для проделки проходов в заграждениях. Дивизионная и полковая артиллерия работала по переднему краю, пытаясь прикрыть этот нелегкий и очень опасный труд. Несмотря на кирасы, самые большие потери у наступающих именно в этих подразделениях. Противник применяет снайперов с вынесенных на нейтралку позиций, поэтому все внимание наблюдателей и командиров рот сейчас направлено туда. Их надо давить быстро и беспощадно. Это место выбрано потому, что здесь противник не полностью сумел перекрыть линию фронта надолбами. Здесь есть вероятность того, что проходы успеют подготовить за время артподготовки. САУ уже вступили в бой. Одна из них горит – на участке два фланкирующих арткапонира немцев. ИСУ и группы саперов-штурмовиков разбираются с ними.

Ударил ручной огнемет, и через некоторое время земля над дотом подпрыгнула. Одним дотом стало меньше. Второй активно сопротивляется, но туда перенесли огонь гаубицы 4-й дивизии, поэтому через некоторое время ИСУ-152 доложил о попадании и уничтожении дота. Артиллерия работала уже час двадцать, вперед двинулись инженерно-саперные штурмовые батальоны. Местность складчатая, есть множество канав, ровиков, овражков, так что выдвигаться пришлось на своих двоих, а не на бронетранспортерах. За пять минут до окончания обработки переднего края они доложили о готовности, и Влад перенес огонь на вторую линию обороны. Сто двадцать танков трех полков дивизии рванулись вперед, и поднялась штурмовая пехота. Сразу же доложили о захвате первой линии. По докладам получалось, что живых немцев там практически не оказалось. Конев, тоже находившийся на КП на высоте двести тридцать два, повернулся к Владу:

– Ну, и где противник?

Влад пожал плечами и приказал 2-й дивизии двинуться вперед к первой линии обороны немцев. Артиллерия продолжала работать по второй еще двадцать минут. Танки уже на исходной, саперы доложили о готовности проходов. Поднялась пехота, и тут немцы огрызнулись. Да еще как! Пехота залегла, танки, потеряв тринадцать машин, откатились назад.

– На колу мочало, начинай сначала! Что твоя разведка делала? Столько снарядов зазря положили! – взревел генерал-полковник. Влад не ответил ничего, продолжая отдавать приказания начарту корпуса, и принимал доклады от 2-й и 4-й дивизий. Прижав трубку к уху плечом, он писал данные о потерях противника и трофеях. Молча протянул бумагу Коневу.

– У, гляди-ко! Неплохо поработали! А что со второй делать собрался? – подобрел комфронта.

– Скорее всего, наш замысел известен противнику, и он подтянул резервы. Продолжаем работать артиллерией. Надолго их не хватит.

К этому времени начарт сумел организовать работу всей артиллерии и корректировщиков с новых наблюдательных пунктов. Ситуация под Птаками просто зеркально отразилась. Вторая линия обороны у немцев была очень мощной, но инженерное обеспечение уже взломано, войска корпуса находились в ста пятидесяти метрах от линии траншей. Да, несут потери, полковая артиллерия пока меняет позиции, от танков мало проку, местность совсем не для них, но работают, даже в таких невыгодных условиях. Сейчас требуется ювелирная работа корректировщиков. А они в корпусе опытные! Тяжелые орудия корпуса продолжали обстреливать позиции противника, вышли на прямую наводку «полкачи», переместились минометчики и тоже накрыли дождем мин позиции немцев.

Немецкий огонь значительно ослабел. Отводить войска Влад не стал, наоборот послал вперед 2-ю гвардейскую. Как только они подошли на двести метров, он перенес огонь на пятьдесят метров дальше. Поднялись поредевшие роты 4-й дивизии, и в двух местах все-таки ворвались в окопы противника. По центру немцы ожили и сумели положить пехоту опять, однако танкисты проскочили под огнем и начали давить всех гусеницами. Через час у немцев из второй линии осталась только высота сто сорок три на левом фланге и высоты сто семьдесят восемь и сто девяносто два на правом. Фронт был прорван до Эрленхагена, но там уперлись в долговременные огневые точки, закопанные под железнодорожной насыпью.

Идут уличные бои в Шлоссбахе. До рассвета сумели пройти четыре с половиной километра. Стремительным такой прорыв не назовешь, но успех есть. Дальше есть надежда, что сопротивление ослабеет. Утром начали отводить четвертую дивизию и заменять ее первой. Потери большие. До тридцати процентов дивизии потеряли во время ночного штурма. Основные потери в танковых экипажах и у инженерно-саперных штурмовых рот. Обидно! Не смогли так же качественно обработать вторую линию, как первую. Не доработали. Правда, местность здесь такая, что каждую складочку не достать, далеко не все просматривается, и корректировка дает не полную картину.

Сейчас работают штурмовики Каманина, уже на новых двухместных «илах». Вываливают на противника малокалиберные бомбы, добавляют сотками и двухсотпятидесятками. Поливают из пушек и пулеметов. А артиллеристы с танкистами глушат доты под их прикрытием. Днем воевать немного легче, но убирать инженерные заграждения много тяжелее. Вот и приходится рисковать людьми, стараясь все-таки сократить потери.

Немцы у Птак атаковали только днем и мало чего добились. В воздухе тяжелые бои, но Копец говорит, что немец уже не тот. Численно наша авиация превосходит немецкую многократно, лучшие летчики у них выбиты еще в прошлом году, много неопытной молодежи. Но самолеты хорошие, и работают они в основном в режиме свободной охоты. Что совершенно не мешает нашим наносить удары по немецкому переднему краю. Довольно большие потери у наших от немецких зенитчиков. Меньшие – от действий истребительной авиации. Последнее время увеличилось, и значительно, количество пикирующих бомбардировщиков Пе-2, которые начали выполнять роль воздушной артиллерии. Их наводили на цель с помощью тех же корректировщиков А-29В, которые не только корректировали их работу, но и контролировали небо, позволяя отходить без особых потерь. Авианаводчики находились непосредственно на НП дивизий и вызывали авиацию в необходимых случаях. Приданной дивизии, в принципе, хватало, но иногда приходилось обращаться и к воздушной армии, чтобы усилить давление в необходимых местах с помощью пикировщиков.

Вот и сейчас на не взятые в ночном бою высоты они обрушили град бомб. Привезли несколько пленных офицеров как с первой, так и со второй линии обороны. Начальник разведки и Крайнов их допрашивают. Командир трофейной команды докладывает о большом количестве сошедших с ума среди пленных немецких военнослужащих, особенно в первой линии обороны. Еще бы! На нее вывалили столько боезапаса, что взяли позиции почти беспрепятственно. Вторая линия была тоже полностью уничтожена, немцы дополнительно перебросили к себе в тыл 2-ю авиаполевую дивизию, которую держали в ближайшем тылу. Это она оказала сопротивление нашим атакам, быстро заняв разбитые позиции. Несколько крытых ходов сообщения вели к местам ее сосредоточения. Гвардейцы наступали в пешем строю, поэтому немецкие десантники успели занять позиции. Осмотр укреплений противника выявил несколько новых способов маскировки противотанковых орудий. Их выкатывали с помощью мощных лебедок из основательно заглубленных блиндажей с бетонным перекрытием. Плюс новые «штуги» теперь располагаются в глубине обороны и выдвигаются на позиции после переноса огня. Новая тактика немцев вынуждала применять ответные хитрости: требовалось неоднократно переносить огонь. В этом Влад видел основную причину больших потерь у штурмовой дивизии. Собрав экстренное совещание на НП «232,0», он в присутствии Конева устроил разнос артиллеристам, но у генерал-майора Филиппова, начарта корпуса, было два плана: один, им разработанный, с тремя переносами огня, и тот, по которому работали. Подписан Коневым был только последний, он предусматривал меньший расход боеприпасов. Артиллерия Резерва Ставки не успела подвезти нужное количество боеприпасов, поэтому командующий артиллерией фронта, не мудрствуя лукаво, ограничил расход боеприпасов временем работы артиллерии особой мощности. Конев приказал обязательно отразить все это в отчетах и приложить свои расчеты. Эти отчеты читали многие! Вплоть до Ставки и самого Верховного. Так передавался опыт проведения крупных операций. В том числе и за счет подобных ошибок.

Но первый день наступления не дал возможности командованию фронтом ввести в бой танкистов. Приходилось пробиваться через многочисленные опорные пункты немцев и сносить все тяжелой артиллерией. За день продвинулись на полтора километра, правда сумели взять справа и слева господствующие высоты и выйти на насыпь железной дороги у Эрленхагена. Окончательно взяли Шлоссбах. На левом фланге подошли к Кассубену. Здорово помогают моряки-артиллеристы от Гольдапа, их бронепоезда носятся по восстановленной дороге и дают фашистам прикурить на левом фланге, а батарея стовосьмидесятимиллиметровок лупит из Роминтенского леса. И очень точно! А вот у соседей дела шли несколько хуже: корпус бил во фланг основным оборонительным сооружениям немцев, а третья армия била в лоб. Потери у них были еще выше. На вторую ночь Конев приказал слегка развернуть артиллерию корпуса и нанести удар в 6:30 по немецким позициям восточнее Выштенецкой пущи в районе озера Визайни. Туда он бросил 1-ю танковую армию и части 62-й.

После взятия в ожесточенном бою высоты триста удалось окружить Визайненский гарнизон. Местность здесь проходима для танков, но имеется множество песчаных холмов высотой до трехсот метров, каждый из которых немцы превратили в укрепрайон с перекрестными огневыми мешками. Загонять туда танки Влад считал ошибочным решением, но кто его спрашивал об этом? В пользу этого решения говорило только одно: слабость местных грунтов давала простор артиллерии. Генерал-лейтенант Василий Иванович Кузнецов так и поступил, но командующий фронтом поторапливал, а прибывший с Юго-Западного фронта генерал-майор Колпакчи еще не освоился на данной местности и поторопился.

Под Вигреле 33-я гвардейская стрелковая дивизия попала в такой огненный мешок и понесла очень серьезные потери, ее пришлось отвести в тыл. Пришлось перебрасывать под огнем противника две морских и восемь бронепоездов 62-й армии через недавно взятый Нассавен, чтобы подавить противника на высотах двести шестьдесят и двести восемьдесят шесть. Обошлось! Ночные паровозные гонки прошли без потерь. Снаряды ставосьмидесятимиллиметровок быстро превратили позиции на высотах в братскую могилу.

Владислав той же ночью двумя переформированными полками 4-й гвардейской взял Вышковец и высоту двести двадцать девять, ввел туда 3-ю гвардейскую, еще незадействованную в боях, и, проведя атаку в тыл немецкой 7-й дивизии, соединился с 3-й армией под Визайни. Такими быстрыми ударами действовать было удобнее. Местность здесь такая, что можно незаметно провести довольно значительное количество пехоты по густому кустарнику, еще не сбросившему листья, и при наличии хорошей связи быстро вызывать огонь многочисленной артиллерии.

Вся оборона данного участка была развернута на сто восемьдесят градусов от направления удара. Шестьдесят вторая армия немного изменила направление главного удара и пошла на соединение с 1-м корпусом в направлении Попечек. Согласовав с Коневым вопрос, Владислав тоже пустил танковую дивизию и 1-ю гвардейскую вдоль двух дорог на старой русско-прусской границе, продолжая наносить фланговые удары по войскам 20-го корпуса немцев.

Через пять дней и ночей корпус подошел к Грюнвальде и взял под обстрел прямой наводкой Сталуппонен. Конев, у которого была в запасе еще одна армия – 19-я, – ввел ее в прорыв на левом фланге корпуса, расширяя этот прорыв влево на Шеппетчен и Родебах.

Конев захотел лично посетить места боев, и они с Владиславом двинулись в сторону Грюнвальде. Пейзаж сильно напоминал лунный: сплошные воронки, куча сожженной техники, как нашей, так и немецкой. Корпус за шесть суток продвинулся всего на пятнадцать километров по фронту. Остро пахло гниющими трупами, воронье с карканьем растаскивало останки. У Грюнвальде попали под обстрел, пришлось отлеживаться в канаве. Наконец, добрались до позиций 15-го гвардейского полка и ввалились на НП.

– Ну, показывай! – сказал подполковнику Муравьеву, командиру 15-го полка, Конев. Слегка контуженный, с перевязанной головой подполковник встал, болезненно поморщился и подвернул стереотрубу.

– Вот. Здесь две батареи минометчиков, правее до роты СС, слева – фольксштурм. Шесть «штугов», маневрируют. За домом – тяжелый танк. Охотимся. До ночи атаковать не могу. Вызвал авиацию, жду третий час. Вон тот мост и есть железная дорога. А впереди Гориттен и река Добур, глубокая и с крутыми берегами. Переправочных средств нет, отстали.

Зашипела рация, на связь вышла группа штурмовиков 262-й дивизии, подходят. Конев и Влад посмотрели на штурмовку. Вроде и точно ударили, но противник остался на позициях.

– Я Пе-2 просил, – ухмыльнулся комполка.

Владислав взял станцию и связался с «232», со штабом корпуса. Объяснил задачу. Вызвал корпусные артполки, приказал обработать Гориттен. Пара десятков снарядов ударило по немцам. Появились очаги пожара и коптящий дым сгоревшего топлива. Муравьев поднял шестую роту и двинул вперед, поддержав ее танками. Вылез немецкий «тигр», по нему сработали еще раз «корпусники». Влад связался с 1-й танковой, в состав которой входил 15-й полк, и приказал выдвинуть вперед батарею М-47. Полковые 152-мм МЛ-21 были повреждены, замены не поступало. Наступление начало выдыхаться, требовалось сменить 1-ю гвардейскую танковую свежей частью. А в резерве была только 1-я гвардейская мотострелковая.

– Так, Вячеслав Ильич, а что там слева?

– Вот тут – минное поле, здесь по карте болото.

– Сам смотрел?

– Сам нет, там у меня первый батальон.

– Дай-ка его!

– Заря-1, Накату.

– Накат, Заря-1.

– Здесь Выстрел. Даю трубку.

Остановив доклад, Влад поинтересовался, что происходит на левом фланге. Оказалось, что от соседнего фольварка Миллюхнен работает батарея РАК-41, которая не позволяет идти вперед. Разведку произвели, проход в минном поле сделали. Влад вызвал комдива 1-й мотострелковой Муравьева, однофамильца командира полка, и командира первой гвардейской танковой Роговцева. Поставили задачу срочно перебросить сюда танки и 2-й мотострелковый полк на БТР. И кого-нибудь подменить раненого подполковника Муравьева.

Прибывшие артиллеристы занялись «тигром». Пока они с ним возились, прибыли танкисты: двадцать шесть танков и двенадцать СУ-85. Проход влево танкам перекрывала насыпь железной дороги. Переезд находился сзади, за Грюнвальде, и был минирован немцами. Танки и БТР накапливались в трех километрах южнее в небольшой рощице у канала. Среди танков три мостоукладчика «Валентайн».

Влад отпросился у комфронта назад к подошедшим резервам и выбрался из НП. Через час заработала артиллерия по Мюллихнену, а два батальона напрямую выскочили к переезду, там под тралом сработало две мины, но ИС-85 не пострадал, батальоны развернулись и пошли в атаку прямо на Эбенроде, как тогда назывался Сталлуппенен и сегодняшний Нестеров. Уложив три моста, форсировали Добур, проскочили мимо основных опорных пунктов немцев и ворвались на вокзал в Эбенроде, выполнив задачу Ставки – перерезать железную дорогу Кенигсберг – Ленинград.

Город обороняла 17-я пехотная дивизия 12-го армейского корпуса генерала Гресснера. Корпус состоял всего из двух дивизий – 17-й и 263-й. Двести шестьдесят третью 1-й гвардейский корпус уже дважды разносил в дым. Семнадцатая дивизия фон Цангена была свежей. С ней сталкиваться не приходилось. Двенадцатый корпус до этого действовал немного севернее, против Северо-Западного фронта. Он здесь с самого начала войны. Малиновский основательно потрепал его зимой, из четырех дивизий в корпусе осталась одна, 17-я, 263-я действовала в составе 42-го корпуса, разгромленного под Аресом. Так что старых опытных солдат здесь было немного. В основном воевали местные «пруссаки». Но они были неплохо мотивированы: это их земля. Так что сдаваться они и не думали.

Воздушные корректировщики засекли западнее Гумбинена, у форта Юдтшен, выгрузку свежей танковой дивизии. Так что бои предстоят совсем не кислые. Резервы у немцев еще есть. А вот корпус практически исчерпал свои возможности. В резерве была только пятая гвардейская генерала Бойкова. Ее выдвинули в Эбельроде, в котором продолжались бои. Корпусу требовался отдых. С этим вопросом Владислав обратился и к Говорову, и к Коневу.

– Корпус с 4 июля практически не вылезает из боев, во многих полках ротами сержанты командуют. Госпитали переполнены, пополняемся из маршевых батальонов и не успеваем подготовить должным образом красноармейцев. Практически из ударной части превратились в линейную. Танки и артиллерия нуждаются в профилактике и ремонте. Некомплект техники на сегодняшний день почти сорок семь процентов.

– Чего ты плачешься! – сразу насупился Конев. Он вообще не любил, когда ему напоминали об отдыхе. Сам он с июня сорок первого еще ни разу с фронта не уходил, должность не позволяла. Якобы ничего не делающий замкомфронта. Теперь комфронта. – Летом же отводили в тыл!

Пришлось напомнить, что немцы сорвали переформирование своим наступлением, и вместо двух месяцев, по плану, этим занимались только двадцать два дня. А техника не железная. Говоров поддержал отвод корпуса в тыл, так как у него заканчивал переформировку 5-й гвардейский корпус, выведенный сорок пять дней назад из боев под Цехановцем. На том и сошлись, что требуется продержаться еще две недели и начнется смена.

– Я тебе из первой танковой армии 399-ю дивизию передам, пока заткнешь ею дыры. – сказал Конев. – И чтобы к смене Эбельроде был взят!

Пришлось еще раз переформировывать 4-ю гвардейскую штурмовую, перетасовывать ее батальоны и снова кидать их на штурм города. Пока у нас взята одна водонапорная башня, пара костелов и пакгаузы перед вокзалом. Сам вокзал переходит из рук в руки. Сразу за вокзалом – ледник, из него несколько выходов, через него немцы часто и успешно атакуют наши позиции через молокозавод. Проклятая горка! Обороняются умело и инициативно. Используют много минометов и гаубиц, бьют из-за домов. По железной дороге носятся бронеплощадки, перебрасывая людей и боеприпасы из Шлоссберга (Пиллкаллена) в Эбельроде. Пришлось пробиваться восточнее, разрушать доты и дзоты, благо что с фланга, у них оборона построена на восток, а не на юг, обходить город, брать Баринген. Уничтожать мост через канал Раошва, два других повредила авиация, брать станцию Риббен, лишь после этого немцы стали пытаться отходить из города. В итоге части корпуса вышли на берега реки Раошве и многочисленные ее каналы, что проходят западнее города, и начали укреплять позиции, в то время как 4-я гвардейская продолжала уничтожать 17-ю дивизию в самом Эбельроде. Прошло пять дней, и немцы силами двух танковых дивизий ударили слева от железной дороги от Гумбинена на Эбельроде. Им навстречу Конев послал 1-ю танковую армию. Под Спрингеном состоялся встречный танковый бой, который длился полных двое суток. Немцы прекрасно знали местность и использовали единственное действительно танкоопасное направление. Справа и слева – торфоразработки, не пройти, а здесь у фольварка Биркенвальде сошлись в смертельном бою почти тысяча двести танков с обеих сторон. Из них более четырехсот немецких, в том числе два тяжелых батальона. После двух дней боев Спринген и Биркенвальде пришлось оставить, и отойти к Каттенау. Дальше противник продвинуться не смог. Но и наши надежды выйти к Кенигсбергу по этому удобнейшему направлению также растаяли в дыму сгоревших «тридцатьчетверок» и Т-50.

Тем не менее немцы начали отходить от Каунаса к своей старой границе. Снабжение их армий нарушено, медленно, с боями, они начали отход, понимая, что Каунасский выступ будет срезан еще до зимы.

Глава 14

Новый старый командующий фронтом

С опозданием на сутки началась смена. Но вместо 5-го гвардейского корпуса их меняли части 4-й ударной армии вновь образованного 1-го Прибалтийского фронта, в составе четырех армий. Ее командармом был генерал Курасов. Верховное командование было недовольно проведенными операциями. Ему стало понятно, что силами одного фронта проблему с Восточной Пруссией не решить. Требовалась более мощная и хорошо спланированная операция нескольких фронтов одновременно, чтобы у противника не было возможности перебрасывать резервы туда-сюда. Всех вызвали в Москву на «распыл», где раздали всем по шапке. Досталось и Владиславу. Второй раз его отругали, в основном за то, что «слабо использовал танки». А то, что танки были восстановленные и все-таки половину из них корпус сохранил, и именно они остановили немецкое наступление как под Кольно, так и под Каттенау, это в расчет не принималось. Слабо, и все! Четырехмесячные мотания с одного фланга на другой по всему фронту не принесли ни наград, ни похвалы, хотя за взятие под контроль дороги на Ленинград обещали ГСС. В общем, все перенесли с больной головы на здоровую. Конев от командования фронтом отстранен, но отправлен на отдых, вспомнили о его здоровье. Командующим Западным фронтом стал опять Штерн, но 1-ю гвардейскую армию у него забрали во Второй Прибалтийский фронт, которым назначили командовать Говорова. Командующим 1-й гвардейской армией стал уже генерал-лейтенант Александр Васильевич Гарнов, бывший командир 5-го гвардейского корпуса. Владислав остался на корпусе.

Возвращались из Москвы в одном самолете с командующим фронтом. Леонид Александрович, как обычно, молчал, что-то читал и не обращал ни на кого внимания. Гарнов, громкоголосый и большой любитель поговорить, попытался втянуть всех в беседу, но ни Владислав, ни Говоров никакого желания поддержать ее не выказали. Тот насупился, прикрикнул на адъютанта за отсутствие ужина и занялся жареной курицей, время от времени бросая взгляд на то, что делают комфронта и комкор. Преображенский писал в блокноте заявки на пополнение и передавал их подполковнику Стрельникову, своему адъютанту, Говоров молча читал какие-то бумаги.

Приземлились в Минске, где каждого из них ждал собственный самолет. Дальше этим бортом полетит только Говоров. В составе фронта шесть армий, одна из них – воздушная. Прощаясь, Леонид Александрович приказал послезавтра быть на совещании в Лике. Владислава это вообще-то не касалось, там собирались командармы, и он удивленно посмотрел на Говорова.

– Вам тоже быть, Владислав Николаевич. Первая гвардейская армия – мой резерв.

Гарнов тоже недоуменно посмотрел на комфронта:

– А Бобков?

– Он корпус принял?

– Нет еще.

– Вот пусть и принимает. – Говоров коротко взмахнул рукой, отдавая честь и показывая, что разговор окончен. Оба генерала приложили руки к козырькам фуражек.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил Гарнов Влада.

– Нет. Разрешите отбыть?

– Бывай-бывай.

Обменявшись отданием чести, они разошлись по разным самолетам. Владиславу тоже не понравилось, что Говоров, молчавший на разборе в Генштабе и не пытавшийся даже защитить его от необоснованных нападок Жукова, зачем-то приглашает его на совещание командармов. Не по Сеньке шапка!

Полет до Лазов прошел нормально, немцев на этом участке уже нет. Их «мессеры» сюда более не достают. Наконец-то дома!

Обняв Барби и посмотрев на спящую дочь, он пошел ужинать с женой и делиться последними новостями. Штаб корпуса сейчас находился не здесь, а в Нассавене, здесь размещались лишь тыловые службы. Собственно, по их душу Владислав и приехал в Осовец, но все это завтра. Семья есть семья.

Устроив поутру маленький разнос всем службам штаба корпуса, Владислав уселся читать многочисленные бумаги, заявки, докладные, накопившиеся за время его отсутствия в Осовце. Формально он оставался командиром крепости, хотя его обязанности на месте выполнял его заместитель подполковник Хворостов и новый комендант УР майор Губанов. Того прислали недавно, они практически незнакомы.

Губанов – небольшого роста, довольно полный лысоватый мужчина примерно сорока лет. Служил комендантом Копорского УР под Ленинградом. Придирчивый, красноармейцы его побаивались и недолюбливали за это. Так как он еще и не воевал, а гарнизон состоял из опытных бойцов, сидевших в крепости с тридцать девятого – сорокового годов плюс всю войну, то недовольства у старослужащих хватало. Влад решил присмотреться к новому коменданту и погонять его по УРам, которые непосредственно контактировали с противником. Так сказать, обстрелять. А там и решить, что с ним делать. В конце концов, крепость давно стала глубоким тылом, и лишь два УРа находились на линии соприкосновения войск.

Вызвал Губанова, поставил ему задачу выехать в Кольно и Замбрув и доложить о состоянии войск и сооружений там. Коротышка вытянулся, отдал честь, громко, по уставу, ответил:

– Есть! – и выскочил из кабинета.

Владислав связался со штабом корпуса и получил доклад начштаба Корзунова: 1-я гвардейская начала отход в расположение, срок окончания движения – послезавтра, 24 октября, в 16:00.

– Я из Лика заеду в Роминтен, посмотрю, как устроились в хозяйстве Гришина. И передай Константинову, что ему назначен смотр на четвертое ноября.

– Не успеет!

– Он в боях практически не был, все время в резерве, так что пусть не придуривается!

– Владислав Николаевич, большая часть его хозяйства еще в Выштынце.

– Там и проверю.

– Есть, понял, доведу до сведения. Но у меня по плану они должны в Теербудене квартироваться. На их место запланированы не наши части.

– Попробуй согласовать со штабом армии, Виктор Иванович. Там для лошадей места нет, а они тоже в отдыхе нуждаются. И квартирьерам своим выпиши как следует за такой прокол. Поэтому Константинов и тянет с перебазированием.

День прошел быстро и незаметно. Вечером, отправив сводку в штаб армии, получил оттуда ЦУ по поводу завтрашнего дня: напоминание от Гарнова о совещании и разрешение оставить штаб и КП корпуса, передав командование Александрову, новому заместителю. Ехать на совещание не очень хотелось, хотя в бытность командармом 1-й гвардейской армии Говоров умело проводил такие заседания, на них разбирались ошибки и промахи, допущенные в тех или иных операциях, а не просто раздавались плюшки и пряники. Просто было непонятно, зачем понадобилось тащить его в Лик, когда Генштаб уже осудил его за проведенную операцию. Еще раз макнуть в собственные ошибки? Да, они были, но лежали в другой плоскости. Не хватило духу сказать, что корпус не готов действовать на этом направлении в этом состоянии. Понятно, что замена на ходу командующих фронтами не самым лучшим образом отражается на планах подготовки операции. Даже если сменяет командующего его зам. Конев не успел качественно подготовить наступление, тем более что впервые самостоятельно проводил фронтовую операцию. Чуть поторопился ответить «есть», потом выяснилось, что маловато боеприпасов, мало бомбардировщиков, есть недостатки в подготовке ударных дивизий и корпусов. И противник действовал решительно, наступательно, его боевой дух еще не сломлен. Наступать следовало южнее, там, где максимально его потрепали – у Кольно и Новограда, но интересы всего северного участка советско-германского фронта требовали усилий именно на участке у Эбельроде.

С таким настроением Влад уселся в бронетранспортер, который через час доставил его в штаб фронта на улице кайзера Вильгельма, недалеко от главной кирхи города. Рядом, в старинном монастыре, расположился штаб 1-й гвардейской армии. Вначале Влад нанес визит новому командарму. Александра Васильевича он обнаружил сразу во дворе монастыря, и по голосу! Тот разносил кого-то, стоя у неработающего фонтанчика внутри каре. Увидев Преображенского, сразу переключился на него. Видимо, разнос был дежурным, дабы не расслаблялись.

– Николаич, приветствую! Как добрался?

– Здравия желаю, тащ командующий! Нормально. Мост у Дамерау надо чинить. Совсем его танками разбили. А почему здесь, а не в замке? – до этого штаб находился в зданиях замка на острове.

– Его дважды немцы бомбили. Видимо, кто-то донес, что это штаб армии. Пришлось переехать. Да и холодно там, а ты же знаешь, что я сырость терпеть не могу!

Про то, что командующий не любит сырость, Влад, естественно, не знал. Они, конечно, встречались на совещаниях, но близкими друзьями не были, тем более у них значительная разница в возрасте.

– Ну, хорошо, что прибыл заранее, пойдем, поговорим.

Разговор вылился в целую беседу о том, как отныне будет контролироваться корпус, какие Влада ждут проверки в текущий период. Добавилось и количество «совершенно необходимых» командованию армией отчетов, справок и докладных. Новая метла совершенно уверенно входила в роль и всерьез готовилась «исправлять ошибки», допущенные «молодым» командиром корпуса в деле «использования танков в наступлении» и «во взаимодействии в бою». Слегка офигев от натиска, Владислав ответил «есть» и обещал подготовить учения с боевой стрельбой в кратчайшие сроки.

Маленький пушной зверек подкрался незаметно! Особую пикантность моменту добавляло то обстоятельство, что Гарнов за всю войну провел единственную наступательную операцию, причем исключительно на преследовании отходящего противника. Развить наступление он не смог. Перед этим, весной, взял небольшой городок Залесчен, но успех там достигнут за счет 6-го кавкорпуса, который двинул туда Штерн. Пятый корпус оставался на своих позициях. Гарнов так и не понял, что Штерн выдвигал его вперед в отчетах, чтобы создать гвардейскую армию и получить ударный кулак. Он искренне считал все случившееся своими собственными успехами!

«Кажется, полоса удач для меня закончилась, и начинается черная полоса в моей армейской жизни. Что ж, не привыкать! С корпуса, скорее всего, вот-вот снимут», – подумал Влад, прикидывая, что под чутким руководством Гарнова он скоро провалит какое-нибудь наступление, и все полетит в тартарары. Ладно, бог не выдаст – свинья не съест!

Он следом за командующим вышел из кабинета и пошел по коридорам и лестницам монастыря вниз на улицу, не забывая козырять в ответ на приветствия личного состава штабов армии и фронта. Вошли в довольно большой зал с готическими окнами и старинными стульями с высокой резной спинкой. Мрачновато, но все выдержано в рыцарском духе. Хотя столы передвинуты и образуют стандартное «Т» с тремя креслами во главе стола. Остальные стулья вплотную придвинуты к столу и пока никем не заняты. Кресла во главе, наоборот, отодвинуты от стола. Так что сесть не приглашают. Несколько офицеров что-то развешивают на черных досках, стоящих справа от стола. Народу немного, стульев больше, чем стоящих вдоль стены генералов. От каждой армии их два: командующий и начальник штаба, – и только от первой гвардейской трое, что еще больше расстроило Владислава. «Значит, будут сейчас снимать! Поэтому и не сажают». Вошел генерал-майор Сидельников, начштаба фронта, и подал команду:

– Товарищи генералы!

Следом за этим вошли маршал Мехлис и генерал-полковник Говоров. «Довольно неожиданное появление! – подумал Влад. – В Москве об этом не говорили!» Стоявшие у стены генералы были не менее удивлены присутствием Мехлиса в комнате. Первым заговорил Говоров:

– Надеюсь, что представлять начальника Главного политуправления РККА никому не надо. Товарищ Мехлис назначен Членом Военного Совета фронта и представителем Ставки Верховного Главнокомандующего на нашем фронте. Прошу присутствующих сразу понять, какое значение придает Ставка нашему фронту и тем задачам, которые предстоит выполнить. Прошу вас, Лев Захарович, и вас, Николай Петрович, – Говоров рукой указал Мехлису и Сидельникову на места в президиуме. Дождавшись, пока они сели, продолжил:

– Товарищи генералы! Ставкой поставлена задача разгромить группу армий «Север» в Восточной Пруссии, и, взять оплот и символ Германской империи: город и порт Кенигсберг, силами четырех фронтов. Это самая крупная операция наших войск с момента начала Великой Отечественной войны. Впервые в истории столь значительные силы брошены на решение подобной задачи. Но исходя из опыта предыдущих боев в Восточной Пруссии, Ставка пришла к выводу, что для ее решения требуются согласованные усилия такого количества войск.

Показав на карте полосу наступления 2-го Прибалтийского фронта, он перешел к противнику. Оборону здесь держала 4-я армия вермахта под командованием генерал-полковника Хейнрици в составе трех армейских корпусов, в которых находились тринадцать дивизий, одна из них танковая. Однако ее состояние неизвестно, так как она принимала участие в боях под Биркенвальде. Кроме того, в 56-м моторизованном корпусе числилась группа генерала Шлемма, куда входили тяжелые танковые батальоны, точное число их неизвестно. Противник серьезный, опытный, давно действует на этом участке фронта.

– Что касается наших войск, то в боях на территории Пруссии принимало участие только две армии из шести, при этом одна из опытных армий – воздушная. Но и в единственной армии лишь один корпус проводил самостоятельные и совместные наступательные операции на этом участке. Командиры остальных корпусов и командующие всех армий опыта проведения подобных операций не имеют.

По ряду командующих пробежал шумок, который быстро затих под ударами карандаша в руках маршала Мехлиса. Говоров продолжил:

– Я еще раз повторяю: опыта проведения успешных наступательных операций на территории Восточной Пруссии ни у одного из командующих нет. Исключение – генерал-майор Преображенский. Собственно, весь участок, занимаемый сейчас фронтом, захвачен первым гвардейским корпусом. Лишь небольшой участок в районе Вальтилькеннена взят 19-й армией, но ее в составе нашего фронта нет. Поэтому на совещании в Генеральном штабе было принято решение назначить командира 1-го гвардейского корпуса главным инспектором войск фронта и возложить на него обязанности по подготовке личного состава частей и соединений фронта к предстоящей операции, с сохранением должности командира 1-го гвардейского корпуса, который находится на переформировании до 15 декабря 1942 года.

«Опля! Вот это фокус!» – подумал Влад, с некоторым недоумением посматривая на командующего. Но тот подал команду «вольно» и предложил всем сесть за столы, предоставив потом слово генералу Сидельникову, который доложил о размещении сил и средств фронта, затем о планах проверки войск, графике пополнения и прочих штабных премудростях, которые предваряют начало подготовки крупного наступления. Как и прошлой зимой, время начала операции увязывалось с наступлением холодов, что позволяло в более полной мере использовать превосходство в численности в танках и авиации.

После выступления Мехлиса, который в основном напирал на политическую подготовку войск к тяжелым наступательным боям, слово предоставили Владиславу, который доложил о действиях корпуса в последнем наступлении и коротко осветил те приемы, исполнение которых позволило продвигаться вперед осенью. Разбирались, в том числе, и ошибки в планировании первой артподготовки в начале наступления, отсутствие у соседей воздушных корректировщиков, из-за чего часто приходилось дорабатывать за ними. Отдельно осветил тему, что все гвардейские полки имеют собственный танковый батальон, а не приданный. Так достигается более плотная поддержка танками пехоты и защита пехотой танков. Особое внимание всеми командирами в корпусе уделяется взаимодействию с артиллерией. Одним из главных недостатков он назвал постоянное отставание полковой артиллерии от порядков пехоты, а появившиеся СУ-76 назвал недостаточно маневренными из-за сложности управления, постоянно глохнущего левого двигателя и недостатка мощности одного работающего мотора.

– Мы отсылали наши предложения по упрощению машинного отделения СУ-76, но ответа так и не получили.

Мехлис остановил Владислава:

– Вопрос рассматривался в Ставке и решен положительно. Наш и другие фронты в ближайшее время получат новое самоходное орудие СУ-76М, мощностью сто шестьдесят четыре лошадиные силы. Имеющиеся установки будут переделаны фронтовыми мастерскими под проект «М». Управлять механик-водитель будет одним двигателем, а не двумя, как сейчас. Ваша критика была признана убедительной. Продолжайте, товарищ генерал.

Преображенский осветил состояние и подготовку инженерно-саперных батальонов, сказал, что по набранной статистике в среднем на километр фронта немцы выставляют до тысячи семисот мин и тысячу – тысячу двести противотанковых и противопехотных заграждений, со сплошной глубиной обороны до двадцати пяти километров. При этом ведут постоянную охоту за танками с тралами и системами разграждения. В корпусе в качестве таких танков применяются ИС-85 и, последнее время, ИС-2. Производство тралов и скреперов разграждения организовано в крепости Осовец, в Лике, Граево и других городах на железнодорожных мастерских и заводах. Без них наступление в такой местности было бы невозможным. Затем Владислав перешел к вопросам связи. В бывшей 10-й армии со связью обстояло значительно лучше, чем у вновь сформированных армий. Он обещал проверить склады в Осовце и передать в армии дополнительно средства связи и телефонный провод. Выступал он долго. Этот доклад он готовил для Москвы, но выступить там не удалось, так как тон на совещании задали сразу резко отрицательный, в основном ругая Конева и не замечая успеха под Эбельроде.

Затем посыпались вопросы со стороны генералов Николаева, Труфанова, Курасова и Романовского. Лишь Гарнов обиженно молчал. Это заметил Мехлис и, со свойственной ему прямотой, задал вопрос Александру Васильевичу. Тот помолчал, а потом сказал:

– Я что-то не понимаю! В Москве все ругали его за слабое взаимодействие. А здесь в пример ставят. – Гарнов вопросительно посмотрел на Говорова.

– Как бывший командующий 1-й гвардейской армией, я имею собственное мнение об уровне взаимодействия в войсках 1-го корпуса. О чем и было доложено как маршалу Шапошникову, так и товарищу Сталину. Западный фронт в целом поставленную задачу-максимум не выполнил. Задача-минимум была выполнена именно 1-м гвардейским корпусом. Плюс устойчивая оборона корпуса остановила немецкое наступление под Каттенау. И по уровню потерь, понесенных в ходе операции, корпус значительно выделяется в меньшую сторону по отношению к другим частям фронта. Что касается 5-го гвардейского корпуса, то наступая в полосе со значительно менее насыщенной обороной противника, под Цехановцем, корпус был практически обескровлен и выведен на переформирование в связи с шестидесятивосьмипроцентными потерями. Восстанавливался корпус полные два месяца, поэтому вы, Александр Васильевич, в бой под Эбельроде и не успели. В итоге первая гвардейская армия не смогла полностью пробить оборону противника на всю глубину. Генерал Конев, видя, что остальные армии фронта пробуксовывают, принял решение не вводить вас в бой, а держать как резерв на случай успеха немцев под Каттенау. Но войска Преображенского позиции удержали.

– А почему тогда в Москве звучала цифра сорок семь процентов потерь в танках?

– У танков кончился моторесурс, больше половины танков были восстановленные, а не новые, – ответил Влад. – Боевых потерь – двадцать один процент.

– У вас, Александр Васильевич, только под Козаржем сгорело три полных танковых батальона, – напомнил Говоров.

– Двадцать танков мы восстановили, – пробурчал Гарнов, уже пожалевший о том, что задал лишние вопросы.

Говоров был командующим армией довольно долго и был полностью в курсе событий. Александр Гарнов понял, что стал командующим армией лишь из-за стечения обстоятельств и каких-то подковерных игр в Ставке, и, чтобы отвлечь всех от своей персоны, сменил тему:

– У меня в разведэскадрилье нет корректировщиков, а в первом корпусе их шесть.

– И у нас нет! – поддержали его командующие. – И что делать?

– Можно использовать «Ил»-вторые, двухместные, или попросить товарища Пятыхина заказать А-29В в необходимом количестве. А корректировщиков мы сами готовили, требуется только пройти медкомиссию, выполнить прыжки с парашютом и попрактиковаться, – ответил Владислав.

Все переключились на командующего 14-й воздушной, и тому пришлось пообещать приложить все усилия, чтобы «гудзоны» были во всех армиях. Хотя было бы проще, если бы в самой воздушной армии существовал разведывательный полк. У нее была только разведэскадрилья, которая вела разведку целей для самой воздушной армии, и не было машин, оснащенных приборами для корректировки артогня. Иван Гаврилович записал все в блокнот и обещал заглянуть в первый гвардейский.

Нагрузка на Владислава возросла неимоверно. На аресских полигонах у него существовал учебный полк. Для корпуса этого хватало, а вот для фронта требуется несколько учебок. Сидельников подбросил технику, а командиров и младший командный состав пришлось выделять корпусу. Вместо отдыха очень много работали над созданием инженерно-саперных рот и батальонов в других армиях. На них ложилась максимальная нагрузка при прорыве обороны противника. Каждый боец должен быстро и безошибочно подбирать необходимое средство для уничтожения противотанкового или противопехотного препятствия. Уметь готовить и применять различные подрывные заряды, быстро и безопасно использовать их, и все в полной темноте.

Пехоту и артиллерию гоняли за огневым валом, тренируя и психологически подготавливая бойцов. Это страшно: идти туда, где сплошной стеной стоят разрывы, из которых вылетают многочисленные осколки. На глаз определять дистанцию, на которой еще безопасно идти, чувствовать перенос огня и продолжать движение. Приходилось и самому генералу показывать личный пример.

Дома в Осовце Влад появлялся периодически, уставший, грязный, в очередной раз проверив какое-то подразделение или соединение. Зима запаздывала. Первый снег выпал и тут же растаял, добавив грязи на дорогах и в полях. На участке фронта небольшое затишье, которое каждая из сторон использовала по-своему.

Еще летом пали Бирма и Таиланд, японцы удачно высадились в Новой Гвинее. Африканский корпус взял Каир, бои на берегах Суэцкого канала. Удар по Перл-Харбору японцы нанесли не в декабре, а в мае. Америка вступила в войну с Японией, сразу потеряв Филиппины, атолл Мидуэй и целый ряд небольших атоллов в океане. Японцы высадились на Гавайях. Сталин переписывался с Рузвельтом и Черчиллем, но речь об открытии второго фронта не шла. Англия проигрывала войну, как на море, так и на суше. Было заметно, что у нее уже недостаточно сил, ресурсов и боевого духа. Германия не объявила войну Америке и не топила их корабли. Гитлер, ведя упорную войну на истощение с Советским Союзом, не стал рисковать и привлекать на сторону своих противников еще одну мощную страну. Но по сведениям нашей разведки, активно строит подводные лодки в расчете довести морскую блокаду Англии до абсолюта. Строится большое количество дальних бомбардировщиков, появились и тяжелые истребители сопровождения. Готовится вторая битва за Британию, прерванная в сороковом году в связи с подготовкой вторжения в СССР. Через различные страны засылаются предложения Сталину о заключении перемирия и разделе Европы между СССР и Германией. Но «дядюшка Джо» уже почувствовал силу, и его не остановить.

Глава 15

Четвертая Восточно-Прусская операция

Семнадцатого декабря 1942 года Северо-Западный, 1-й, 2-й Прибалтийские и Западный фронт начали наступление в районе Восточной Пруссии и Мазурии. Фронт общей протяженностью в пятьсот двадцать километров пришел в движение. Наиболее удачно действовал Западный фронт под командованием Штерна, который прорвал за четыре дня оборону 6-й армии Паулюса на всю глубину и двинулся в направлении Бромберга, выбивая немцев из междуречья Немана и Вислы. Немцы называли эту область Западной Пруссией.

Город Бромберг был печально известен «Кровавым воскресеньем», произошедшим в тридцать девятом году. Там польскими жителями, при поддержке жандармов и солдат почти разбитой польской армии, был устроен погром, в котором погибло шестьдесят две тысячи фольксдойче – польских граждан немецкого происхождения. «Просто у поляков “сдали нервы”, и они выместили свою бессильную злобу на немцах-жителях города», – пишет директор института Истории быдгощской Академии Влодзимеж Ястшембский.

Как и предполагал Влад, наступление на том участке, где летом потрепали немцев, и где они сами сняли часть инженерных сооружений для наступления, оказалось более успешным. Здесь же, в Восточной Пруссии, приходилось проламываться через их систему укреплений, нести потери, наносить мощнейшие артиллерийские удары, снося все на своем пути, и лишь после этого пуская вперед танки и пехоту. Появление в частях и соединениях тяжелых, но высокоманевренных ИСов, ИС-2 и ИСУ-152, позволяло прямой наводкой громить тяжелые стандартные доты и капониры. Фронт медленно, но верно продвигался вперед. Скорость – примерно два-три километра в сутки. Корпус располагался у Гольдапа и еще не был задействован в наступлении.

Говоров таскал Преображенского с собой, заодно и проверяя, как тот справился с порученной ему работой. Иногда подключал к операциям разведкорректировочную эскадрилью 1-го корпуса. В этом случае управление огнем переходило в руки Владислава. Быть на вторых ролях было немного обидно, но Владислав довольно быстро понял, что Говоров таким образом заметно повысил его в должности, фактически сделав своим первым заместителем. Но в открытую об этом не говорилось. Говоров не был настроен ввязываться в «битву гигантов». Он действовал осмотрительно, в свою пользу. Не забывая при этом пользу для всего фронта.

По картине боев стало заметно, что необходимо переместить направление главного удара в направлении Бартенштейна, где наблюдался разрыв между 4-й и 5-й армиями немцев. Пятая армия наступала летом на Кольно, а ее пополнение было сорвано нашим наступлением на Эбельроде. В результате образовался небольшой разрыв, где, кроме фольксштурма, никого не было. Сил и средств у фронта хватало с избытком, поэтому, даже не докладываясь в Ставку, чуть усилили давление в том направлении, и, проломив оборону между Норденбургом и Дренгфуртом, войска 4-й ударной армии генерала Курасова пошли вперед. Об успехе доложили в Ставку. Оттуда немедленно прилетел Жуков. Сухо поздоровался со всеми, руки Владиславу не подал. Выслушал Говорова, посмотрел на карту. Чуть в стороне пути наступления – город Гердауэн, крупный железнодорожный пункт. Из укреплений в нем старинный замок, превращенный немцами в форт. До него войскам Курасова еще восемнадцать километров. Жуков повернулся к Владу:

– Где твой корпус?

– В Роминтене, резерв фронта.

– Взять Гердауэн. К послезавтрему доложить. Исполняйте!

– Есть!

Мотострелковая, инженерно-штурмовая и гвардейская кавалерийская дивизии получили приказ выдвинуться на исходные. Артиллерия корпуса уже на позициях и активно исполняет свою арию в концерте. Лишь немного переместили реактивные дивизионы. Отведенное время – минимально, малейшая задержка будет воспринята резко отрицательно. Комфронта придал 249-й тяжелый танковый полк прорыва на ИС-2. Основная линия обороны немцев проходила вдоль Мазурского канала, снабженного значительным количеством шлюзов и имевшего бетонные берега. Каждый шлюз превращен в дот. Но на участке прорыва все они разрушены и разбиты. Части накапливались чуть за спиной у армии Курасова, в лесах напротив фольварка Лекникен. Войскам Курасова предстояло утром идти на юго-запад, гвардейцам путь лежал на северо-запад. Сразу за Карловским лесом начиналась довольно большая плоская равнина, удобная для действий 5-й танковой армии резерва Ставки. Последовали доклады о готовности.

И никто не знал, что в двадцати одном километре отсюда, строго на юг, вылез на верхнюю площадку зенитной башни невысокий худощавый человек в кожаном пальто на меху. Он смотрел на север, отыскав на небе Полярную звезду, и просто дышал свежим холодным лесным воздухом. Опустив правую руку ниже живота, он прижал ее левой рукой к корпусу, и неотрывно смотрел на мириады звезд в ночном небе. Вдруг горизонт украсился большими беззвучными вспышками. Человек круто развернулся и спросил у стоящей неподалеку свиты:

– Вас ист дас?

– Мой фюрер! Наша ловушка сработала! Говоров вводит войска в проделанный прорыв, вместо того чтобы зачистить район Летцена и Растенбурга. Его цель, как мы и предполагали, Кенигсберг. О сосредоточении здесь корпуса СС он не догадывается.

Пока говорил генерал-фельдмаршал Кейтель, до вышки донеслась канонада. Несколько десятков минут члены ОКВ прислушивались к грозному реву русской артиллерии, затем сполохи стихли. Прошло еще несколько минут практически полной тишины, грохот стрелкового оружия сюда не доносился, и горизонт вновь украсился сплошными сполохами. Так повторилось три раза, затем количество сполохов сократилось, но не полностью.

– Я продрог, – заметил Гитлер и двинулся к трапу, ведущему вниз в подземелье. Он прошел сразу в зал заседаний Ставки и подошел к карте, лежащей на огромном столе. Следом за ним, не снимая черной шинели, спешил генерал-майор Шмундт. Он с ходу показал место, где, предположительно, русские продолжили наступление.

– Мой фюрер! Скорее всего, вот здесь.

– Где донесения? Мы задержали русских? Какими силами они атакуют? – Гитлер заметно волновался.

– Связи с участком наступления нет. Генерал Хейнрици сейчас уточняет ситуацию и будет готов сообщить ответ через полчаса-час, мой фюрер, – ответил Кейтель.

– Мой фюрер! Может быть, чаю с пирожными? – спросил Шмундт.

Гитлер не ответил, прошел к стулу перед столом и устало сел на него боком. При этом положил локти на стол и придерживал руками челюсть. Взгляд устремлен в пол. На лице написано страдание. Положение Германии резко ухудшалось, требовалось переходить к тотальной войне и перекраивать экономику полностью на военный лад. А это влекло за собой и падение популярности в народе, и неприятности со стороны немецких магнатов и банкиров. Он не был трусом и охотно посещал и фронтовые части, и частенько бывал здесь, в Вольфшанце, тем более что русские, видимо, не знали о нем. Бомбить его ни разу не пытались.

Снявший шинель Кейтель принес фюреру план операции «Rache», предусматривающей создание мешка для армий 2-го Прибалтийского фронта на участке Гросс-Гартен – Тремпен. С обеих сторон прорыва сосредоточено по три танковых и три пехотных дивизий. Командует операцией генерал Макензен, из первой танковой армии. Они обсудили детали операции. В этот момент позвонил Хейнрици и доложил, что русские силами двух-трех дивизий из района Карловского леса атаковали и захватили город и железнодорожную станцию Гердауэн. Разрушены железнодорожные пути, взорваны склады, повреждены все паровозы, разрушено депо, водокачка, взорвано нефтехранилище. Русские оставили город и отошли в направлении Лангмихель, который тоже взят. В настоящее время идут бои за мост через Мазурский канал в десяти километрах восточнее Гердауэна.

Владислав доложил Жукову о взятии Гердауэна и сразу запросил разрешение на отход. Оборонять город возможности не было: к нему подходило сразу пять дорог, местность ровная, как стол, ни одной высотки, чтобы зацепиться. Плюс замечательный «язык» попал в руки разведки 1-й гвардейской мотострелковой – немецкий полковник, у которого в портфеле нашли мину, предназначавшуюся Адольфу Гитлеру. Сам Адольф сейчас находится в тридцати шести километрах от Гердауэна, поэтому никакого смысла удерживать город просто не было. Вперед, на Ставку! Получив такое сообщение от Муравьева, Преображенский буквально перебежал через улицу в штаб фронта и подал его Жукову.

– Ох, везунчик! – широко улыбнулся Георгий Константинович и схватил трубку ВЧ. Четко доложил Сталину. Помолчал, пару раз попытался возразить и замолкал.

О наличии в лесу под Растенбургом замаскированной Ставки Гитлера в Москве было известно, но против нее ничего не предпринимали, так как проведенная разведка показала, что у Красной Армии нет достаточных боеприпасов, чтобы каким-то образом разрушить укрепления такого рода. Но это было почти полтора года назад. Сейчас авиация дальнего действия имела пятитонные бомбы. Приказ Сталина был следующим: имитировать атаку в направлении Растенбурга, полковника фон Шлабрендорфа доставить в Москву. Дать возможность Гитлеру уйти. Руководит заговорщиками генерал-фельдмаршал Кейтель, который находится сейчас в Ставке на должности начальника ОКВ. Цель заговора – мир с Англией и разгром СССР совместными усилиями Англии, США и Германии. Войска фронта должны не допустить подобного развития ситуации. Расшифровку принесли Жукову, и тот был вынужден показать ее Владу.

– Всё понял? Атакуй, но осторожно!

Прямо из штаба фронта Владислав передал распоряжение войскам, и они двинулись в сторону Лангмихеля. Здесь сплошной обороны уже не было, двигаться можно было достаточно быстро. Корректировщики повисли над районом, связались с ведущим бои чуть левее Курасовым. Тот попросил немного помочь под Эглоффштейном. Корпусная артиллерия отработала по немецким позициям, и 16-я гвардейская дивизия генерала Шафранова продолжила наступление.

Гитлеру доложили, что русские изменили направление удара и движутся на Растенбург по кратчайшему пути. С ходу взят Бартен, навстречу русским дивизиям разворачивалась немецкая 5-я танковая. Ее движение было обнаружено, и по ней начала работать русская штурмовая авиация. Теперича не то, что давеча! Раньше эффективность атак штурмовиков против танков была мизерной, только машины теряли. Теперь бомбят маленькими кумулятивными двухкилограммовыми бомбами. Очень эффективное оружие против танков на марше. Да и окопанные танки в обороне достают неплохо. Бомбят ими как сами штурмовики, так и «яки», которые их сопровождают. Времени у немцев выдвинуться и развернуться в сумерках не было, поэтому они попали под удары и несут потери, а части первого гвардейского продолжают продвижение в сторону Растенбурга. Но в отличие от остальных городов района, он укреплен: развитая противодесантная оборона, достаточно большое количество зениток всех калибров. Так что войти в Растенбург в составе маршевых колонн не удастся. Впрочем, приказ: сымитировать атаку на него. Однако допрос полковника фон Шлабрендорфа велся в поле и стал известен в войсках. И рядовой состав считал себя вправе решать судьбу фюрера «великой» Германии совершенно самостоятельно. Наступательный порыв был таким, что в момент столкновения с 5-й дивизией гвардейцы открыли такой огонь, что через полчаса после начала боя генерал-лейтенант Эдуард Мец заявил, что его дивизии больше не существует. Встречный бой с пятьюстами танками, значительное число которых составляли тяжелые ИС-2 плюс несколько самоходных полков с ИСУ-152, а в пятой дивизии было всего двадцать тяжелых танков, остальные – Т-IV. Несколько «тигров» было потеряно еще на марше.

– Противник ввел в бой гвардейские части 1-го гвардейского корпуса. Их поддерживает 4-я ударная армия. На неподготовленных к обороне позициях они сметут все на своем пути. Требуется перебросить сюда дополнительные силы, в том числе авиацию, – закончил свое сообщение генерал Мец.

Части Западного фронта вели наступление южнее и уже вышли на оперативный простор, пройдя мимо солидно укрепленного района Великой Пущи. Неожиданный поворот на сто восемьдесят градусов удара 2-го Прибалтийского фронта поставил множество вопросов перед Кейтелем. Стало понятно, что их замысел раскрыт и наступление на Гердауэн было отвлекающим маневром. Вполне возможно, что целью наступления является окружение группировки Макензена в Великой Пуще.

Понять, что перед фронтами поставлена задача уничтожить всю группу армий «Север», включая и корпус СС, обороняющий район Великой Пущи и Мазовецких лесов, где находились поместья верхушки гитлеровской Германии, Кейтель не сумел. Он считал, что сил и средств у Красной Армии для этого недостаточно. Так, только у 2-го Прибалтийского в резерве была 1-я Гвардейская армия, у которой была задействована только меньшая часть 1-го корпуса. А за группой фронтов маячил Резервный фронт. Появление и модернизация СУ-76 ликвидировало отставание полковой артиллерии прямой поддержки. «Голопопики» полюбились всем. Юркие, маленькие и удобные, они поспевали везде, уничтожая пулеметные расчеты, вступая в огневые дуэли с полковыми орудиями немцев, помогая танковым батальонам избавляться от противотанковых пушек. Они имели отличную проходимость в зимних условиях, практически не вязли в грязи.

Появление на фронте большого количества танков и самоходных орудий выявило слабость немецкой противотанковой обороны, и Германия лихорадочно начала переоборудовать Т-III в самоходные пушки. На фронте появились довольно грозные 75-мм «гадюки», многочисленные варианты самоходных орудий, создаваемые под 88-мм громоздкую «Флак-18». Правда, их пока было мало. Самым распространенным вариантом был «Ганомаг» с установленной в кузове зениткой. В середине года появилась его тяжелая версия с более мощным чешским мотором воздушного охлаждения. Броня – противоосколочная. Несколько раз попадалась огромная самоходка «Насхорн», где пушка была прикрыта уже противоснарядной броней. Но главный недостаток пушки – ее огромный вес, размеры и наличие дульного тормоза – позволял быстро определять ее позицию. Из начавшегося боя эти пушки выйти уже не могли.

Оборонительный бой на неподготовленных или слабо подготовленных позициях вермахт проигрывал практически сразу. Слишком много танков и другой бронированной техники направлялось на его позиции. А при малейшем организованном сопротивлении вызывалась артиллерия и авиация, научившиеся эффективно поддерживать пехоту. Инициатива полностью перешла к нашим войскам. Немецкие контратаки стали редкостью.

После разгрома пятой танковой дивизии корпуса продолжали наступать, последовательно уничтожая небольшие гарнизоны окрестных городков. Реально противостоять нашим танкам, поддержанным пехотой и артиллерией, немцы были уже не в состоянии. Бои частенько заканчивались тем, что сопротивляющийся противник полностью уничтожался артиллерией, которой в гвардейских частях было много и самых разнообразных калибров.

Двести девяносто вторая авиадивизия нанесла штурмовой удар по аэродрому Вильхельмдорф, понесла довольно ощутимые потери, но аэродром размолотили полностью. Вместе с ангаром, где стоял «юнкерс» Гитлера. У деревни Вехлак части СС в странной, не полевой, а в парадной форме попытались задержать наступление. Вооружены были поголовно неизвестным автоматическим оружием с кривым рожком калибром 7,92 мм с укороченным патроном. Это оказался автоматический карабин Вальтера MKb.42. Эсэсовцы были из личной охраны Гитлера, что еще больше раззадорило бойцов. Толкового сопротивления они оказать не смогли.

После падения Вехлака и разделения колонн, часть из которых пошла на Массехнен, охватывая Вольфшанце слева, а вторая часть сошла с шоссе и двинулась по заснеженным полям к Шварцштайну, оставляя Растенбург справа, стало понятно, что русские знают точно расположение Ставки, как и то, что там находится Адольф Гитлер. К огромному сожалению для Кейтеля, полковник фон Шлабрендорф в расположение Ставки не прибыл по какой-то причине, а так можно было списать смерть Адольфа на штурм русскими Вольфшанце.

В 13:20 двадцать третьего декабря кортеж Гитлера покинул Вольфшанце. Фюрер приказал оборонять Ставку, а в случае угрозы ее захвата взорвать всё. Гитлер выехал в Зенцбург, там на полевом аэродроме в Обер-Проберге его ждал другой самолет, на котором он и улетел в Берлин.

Комендант Вольфшанце штандартенфюрер Фергеляйн, возглавлявший оборону, неожиданно для себя остался старшим командиром, остальные генералы и адмиралы вслед за Гитлером поспешили на юг.

Кавалеристы дивизии СС «Флориан Гайер», которые осуществляли охрану периметра Ставки, выдвинули вперед батарею штурмовых 75-мм орудий и развернули противотанковый батальон, стремясь плотно перекрыть узкую горловину между двумя озерами. Но русские заняли Янкельдорф и вышли к Ставке с другой стороны. Видя бесполезность дальнейшего сопротивления, Фергеляйн, знаменитый «охотник за партизанами», приказал взорвать заряды, заложенные в основные сооружения Ставки, и отходить на соединение с основными силами корпуса СС, который базировался восточнее, за Даргинскими озерами, и готовился ликвидировать прорыв 4-й армии в лесах у Тремпена. С юга сюда же рвались войска Западного фронта, окружая немецкий корпус и готовясь взять Летцен.

Кейтель напрасно надеялся, что о существовании здесь трех дивизий СС советскому командованию было неизвестно. Через трое суток войска 2-го Прибалтийского и Западного фронтов соединились у Гросс-Ринненсдорфа и приступили к осаде Летцена, взять сходу, который, не удалось. Войска первого гвардейского корпуса остались на внешнем кольце и наступали на Зенцбург. Здесь местность была не такая удобная, как под Растенбургом, поэтому ближе к Новому 1943 году гвардейцев сменили на этом направлении и перенацелили на Бартенштейн, где немного забуксовала 4-я армия.

Глава 16

Отдельная группа гвардии генерал-майора Преображенского

Выбрав мягкое подбрюшье у группировки немцев в Восточной Пруссии, войска фронта существенно осложнили положение немецких войск, развернутых против 1-го Прибалтийского и Северо-Западного фронтов. Было нарушено их снабжение, подход резервов, и потихоньку войска этих фронтов двинулись вперед, выбивая и вытесняя немцев от границы. Особенно тяжело давались первые километры Северо-Западному фронту, который должен был захватить плацдармы на Немане и Минии. Громадной сложностью было взять Тильзит и Рагнит. Надежды на фланговый удар 1-го Прибалтийского не полностью оправдались, поэтому лед Немана был густо полит кровью пехоты. От снятия с должности Малиновского спасло взятие Мемеля, который он захватил довольно быстро и эффектно.

Восточно-прусская группировка съеживалась, как шагреневая кожа, под ударами четырех фронтов. Немцы явно не рассчитывали на удар такой силы. И полной неожиданностью для них стал переворот в Румынии и переход на нашу сторону всей румынской армии. Южный фронт с огромной скоростью покатился по Валахии и Трансильвании к границам Венгрии. Почти одновременно с этим событием болгарский царь Борис разорвал договор с Гитлером. Судя по всему, все эти события готовились к покушению на Гитлера как со стороны английской, так и со стороны советской разведки. В свете крушения этих договоров стала очевидной незавидная судьба Германии. Совершенно неожиданно прозвучало из Вашингтона известие о вступлении в войну против Германии еще и Соединенных Штатов – поняли, что еще чуть-чуть, и они не успеют к делению главного пирога. Всем захотелось стать «победителями». Что ж, война явно идет к завершению, теперь от желающих поучаствовать отбоя не будет!

Переговорив на эту тему с Мехлисом и получив от него втык за подобное настроение, улыбающийся Влад уселся в БТР и попылил в Роминтенский лес, где у него стояла половина корпуса. Требовалось закончить проверку первой и второй дивизий. Последние дни декабря принесли обильные снегопады, снизилась поддержка авиацией из-за непогоды. За бронестеклом густо сыпет снег, довольно холодный сильный ветер – хороший хозяин собаку в такую погоду из дома не выгонит. Спереди и сзади идут такие же машины с охраной. Заведенный порядок с сорок первого года не меняется.

В штабе 1-й гвардейской узнал, что немцы атаковали от Гросс-Гартена части 51-й армии. Пытаются пробиться к окруженным частям СС и деблокировать их. От Говорова поступило приказание немедленно прибыть в Лик и впредь из него не отлучаться. Час от часу не легче!

– Вот что, Владислав Николаевич, Труфанов и сам справится, а вот Ставка требует выйти к морю. Так что приказано вести ваш корпус в прорыв, взять Бартенштейн и перерезать железную дорогу у Браунсберга. И поспешать требуется, чтобы к Новому году это сделать.

– Пять дней на все про все? В Ставке, видимо, решили, что дело сделано и все у нас в кармане? Там противодесантные укрепления, которые пару веков создавались!

– Вы слышали приказ? – довольно резко спросил его Говоров. – И вообще, Владислав Николаевич, имея таких друзей, и врагов не нужно. Приказ передали за подписью Жукова. Пятый гвардейский корпус придается вашему.

– А как же Гарнов?

– Я отдал приказ считать главного инспектора фронта командующим операцией по взятию Браунсберга. Действуете не в составе фронта, а отдельным направлением. Выделены в отдельную группу генерала Преображенского. Идите, вы свободны.

Получив письменный приказ в оперативном отделе фронта, Владислав перешел через улицу в штаб корпуса, который он вынужден был организовать здесь по приказу Говорова два месяца назад. Первой армии предстояло действовать на фронте шириной в двадцать километров, взаимодействуя с 4-й ударной на левом фланге. С правого фланга был противник – какие-то смешанные части различного подчинения. Единого фронта у немцев здесь не было. Но дрались до последнего патрона. Правда, последнее время наметилась тенденция сдачи в плен отдельных подразделений, у которых потеряно командование. Корпус начал отходить от Зенцбурга, и остававшиеся в Роминтене дивизии готовились к ночному маршу. Прибыл генерал Бобков, командир пятого гвардейского корпуса.

– Проходите, Михаил Владимирович. Присаживайтесь. Читайте.

Нацепив очки, бывший начштаба 5-го корпуса вчитывался в бумагу. Почесал затылок, подписался: «Ознакомлен», – и засунул свой экземпляр в командирскую сумку.

– Александр Васильевич знает?

– Без понятия.

– Ну, так оно и лучше. Переживает очень, что практически от командования отстранен. Впрочем, всю войну так: первый корпус все забирал из пятого, мы готовили дивизии, а потом их опять забирали. Прям учебный комбинат какой-то.

– Кто-то и этим вопросом должен был заниматься. Но к делу. Вот ваша диспозиция. Время выхода на рубежи – двадцать восемь часов, считая от времени ознакомления с приказом. Проставьте время. Построение плотное, поэтому с соседями держать плотный контакт. Вы – во втором эшелоне, и от работы вашей артиллерии очень многое зависит. Сейчас все внимание ей. Начарта ко мне направить немедленно. Он давно у вас?

– Нет, два месяца как назначен, после академии Генштаба.

– Тем более. Командиров корпусных артполков ко мне вместе с ним.

– Есть.

– Зачнем, помолясь, Михаил Владимирович. Времени на операцию дали всего ничего.

– Я вижу. Разрешите идти?

– Удачи!

– К черту!

Бобков вышел из кабинета, аккуратно притворив высокую резную дверь из черного дерева.

Влад отзвонился во все части корпуса, принял доклады. В большинстве дивизий командиры и начальники штабов были на марше, отвечали дежурные офицеры. Их снимут после того, как полностью заработает связь на новом месте. Влад позвонил комфронта и попросил разрешение организовать НП группы ближе к фронту.

– Где планируешь?

– В Бартенском замке, саперы его уже проверили.

– Добро, – ответил Говоров, и повесил трубку. Владислав вызвал начштаба и начальника квартирьерской службы. Времени у них было очень мало. Подполковник Кудасов выразительно посмотрел на часы, но возражать не стал. У прижимистого подполковника были свои приемчики и неприкосновенный запас средств связи. Генерал Корзунов выслушал приказание молча и в самом конце добавил, что у него все готово для переезда. Не нравилось ему работать в одном здании со штабом армии. К утру последовал его доклад, что можно перебираться на новое место. Оперативненько!

Погода стояла по-прежнему снежная, поэтому выехали с утра. Налетов авиации можно было не опасаться. У Ангенбурга довольно сильные бои, пришлось огибать по проселкам. Там СС тоже пытается вырваться из мешка. Справа видна работа реактивной артиллерии куда-то в сторону Гросс-Гартена. Пятьдесят первая армия отбивает попытку прорыва немцев. Владислав подумал, что, на месте командующего, он бы дал возможность немцам выйти из мешка. Уж больно удобное место для обороны они занимают. А после падения Вольфшанце смысла им сидеть в мешке особого нет. Но у Говорова свои планы на этот счет. Он – персона самостоятельная.

Через три часа Влад уже отогревался у камина в своем новом кабинете в северо-восточной башне замка. Рядом – спальня с огромной кроватью с паланкином. Узкие, как бойницы, окна. Скорее всего, они и были когда-то бойницами. Рыцарский замок Бартен некогда имел большое военное значение. Сейчас его амбар служит для размещения батальона охраны штаба, а в каре разместили все остальные службы. Часть замка имеет повреждения и недавно горела. Восточнее в двадцати двух километрах еще сидят эсэсовцы, поэтому части первой гвардейской заняли круговую оборону вокруг Бартена. Но непосредственного участия в ликвидации окруженной группировки части первой армии не принимали. Так, на всякий случай держали равнину под обстрелом и наблюдением. Вдруг вырвутся.

Пятый корпус шел по графику, первый уже находился на отведенных участках обороны и принимал целеуказание от сменяемых частей 4-й ударной армии, которую отводили в ближайший тыл для пополнения и отдыха. Две недели они находились в почти непрерывных боях. Немцы уцепились за берега Ди Алле и довольно успешно отражали атаки армии Курасова. Сам Владимир Васильевич появился в Бартене ближе к вечеру – сдавать участок. Он передал поднятые карты, разведдонесения, позиции сторон, часть неизрасходованного боезапаса на корпусных и дивизионных полевых складах – то, что было неудобно вытаскивать на левый фланг.

– Вот здесь у Рохдена – укрепрайон с тяжелыми танками. Удачно расставлены наблюдательные пункты. Лед на Ди Алле слабенький. Мы сунулись было, потопили несколько танков.

– А что мешало ударить напрямую на Бартенштейн? Там вроде полегче местность.

– Вот здесь у Писы нас остановили, навести переправы не получилось, мосты все взорваны. Берега укреплены надолбами. Танки не идут.

– А через Галлинген обойти?

– Этого не пробовали. Там у меня 334-я действовала. Инициативы никакой! Снимать надо этого пьяницу Иванцова. Сейчас отведу в тыл и сниму к чертовой бабушке.

– Ну, что, давайте подписывать, и к столу.

Они поставили подписи на донесении и отдали его шифровальщику. Сами прошли в столовую, организованную в другом крыле замка.

– Чудно! По замкам шляемся, в баронских апартаментах живем! – хохотнул генерал-майор Курасов. – Давеча прибегает ко мне Крашенинников, из политотдела, дескать, дворец какой-то сожгли, вместо того чтобы целым взять. Он, дескать, сокровищница мировой культуры. А что ж в нем опорный пункт сделали?

– Где это?

– В Прассене. Два дня брали! Ну, на посошок, Владислав Николаевич. И удача тебе не помешает. Справа появилась группа Шлемма, у него «тигров» полно.

Владислав скорректировал планы наступления, направив 1-ю инженерно-штурмовую левее к Галлингену, артиллеристы и танкисты внесли изменения в планы артподготовки и к трем ночи доложили о готовности. Удар наносился от Гросс-Швансфельда (Большого Лебединого поля) строго на запад на Галлинген. В этом направлении у противника не было естественных преград в виде плохо замерзших речушек. Но были минные поля и противотанковые заграждения. Наступление началось в четыре утра, в два по московскому. Сопротивление довольно слабое, противник еще не уловил, что произошла смена, лишь у Хейнрихсгефена танки попали под фланговый удар немцев и потеряли несколько машин Т-34.

Выскочили на шоссе и двинулись на Галлинген. Владислав сразу ввел в прорыв значительную танковую группировку, что в прошлый раз сломало немецкую оборону сразу. С этой стороны верховья Писы, и это небольшой ручей, правда с довольно крутыми берегами. В одном месте пришлось все-таки мост укладывать, но наступление развивалось достаточно успешно. К рассвету танки и мотострелки были уже под Бартенштейном. Инженерно-штурмовая готовилась штурмовать его, а две дивизии фланговыми ударами расширяли прорыв, продвигаясь к Рохдену с юга. Там находилась танковая группа Шлемма.

Сам Бартенштейн в основном находится на восточном берегу, но позиции немцы заняли на западном. Ди Алле, по-польски Лина, или как ее сейчас называют – Лава, в нижнем течении зарегулирована каскадом малых электростанций, образующих несколько водохранилищ. Правый берег крутой, левый – болотистый. Речка довольно полноводная. Поэтому Владислава очень обрадовал доклад разведки, обнаружившей брод справа от города в районе кладбища. Перенацелив танки туда, он с помощью новейших ИСов сумел форсировать довольно глубокий брод и навести два моста. Совершив обход, танки приданного 249-го полка под Роскеймом встретились с танками группы Шлемма. Состоялся тяжелый и кровавый бой двух групп тяжелых танков, и если бы не организованная поддержка с воздуха, несмотря на плохую погоду, то неизвестно, как бы сложилась судьба танкистов. Однако Каманин поднял несколько звеньев штурмовиков, которые смогли обнаружить цели и выбить танки, стоявшие в засаде. Наводил штурмовиков на цель комэск и Герой Советского Союза подполковник Головачев, который летал над облаками и корректировал всех по РЛС.

Взятие Бартенштейна дало возможность группе фланговыми ударами разгромить 331-ю дивизию 56-го моторизованного корпуса, находившуюся в обороне на левом фланге в районе Хайльсберга. Фронт наступления расширился до определенного Ставкой коридора шириной двадцать километров. За первые сутки пройдено почти восемнадцать километров, что очень неплохо для такой местности. Несколько сдерживала ситуация под Зенцбургом, где в старинном замке продолжали держать оборону фашисты из «Великой Германии». Сдаваться они не собирались и сопротивлялись Курасову отчаянно.

По докладам корректировщиков, под Алленштейном замечена крупная колонна немецких войск. Влад доложился Говорову и попросил его запросить Ставку о переходе к обороне на этом участке, пока не возьмут Зенцбург. Продвигаться вперед узким фронтом было опасно. В Хайльсберге продолжались бои, там тоже средневековый кирпичный замок, в котором закрепились части СС, и к ним шла подмога. Преображенский спешно перебрасывал туда один из корпусных артполков с новенькими Д-1 Новочеркасского завода. Они только пришли: шестьдесят четыре красавицы-пушки, меньше месяца назад их доставила делегация Ростовской области. Полк торопился занять господствующую высоту сто тринадцать, с которой он мог поддержать огнем 2-ю гвардейскую дивизию у Хайльсберга и подавить, наконец, гаубичные батареи немцев на восточном берегу Алле, занимавших три высоты: «122», «125» и «136». Вся оборона Хайльсберга была направлена на восток, а корпус взял его с севера и с левого берега Алле. Обошли. Но требовалось добить немцев и не допустить подхода свежей дивизии. Звонок по ВЧ, Ставка, на связи Жуков. Голос злой, отрывистый:

– Какую задачу вам поставили?

– Взять Бартенштейн и Браунсберг. Бартенштейн и северо-западную часть Хайльсберга взяли, обнаружили подход подкреплений со стороны Алленштейна. Выбить противника с Гренских высот в Хайльсберге пока не удается. У противника есть возможность нанести сильный фланговый удар и забрать обратно Бартенштейн. Левый сосед отстал на двадцать километров. У меня в тылу в Ангенбурге три дивизии СС. Требуется перейти к обороне.

Фронт действительно напоминал слоеный пирог. Ситуация могла качнуться в любую сторону. Но что возобладает в голове у Жукова, одному богу известно. Пока в трубке один мат и ни одного дельного предложения.

– Товарищ маршал, до Фришес-хафф еще пятьдесят восемь километров по прямой, не зачистив фланги двигаться на Браунсберг глупо.

– Поговори у меня! Останавливать наступление запрещаю. Ну, а за флангами – следи.

Поговорили! Чего звонил? Звонок Боброву:

– Михаил Владимирович! Двигай 105-ю к Хайльсбергу, пусть Денисенко поможет Фомину взять и удержать Хайльсберг. И побыстрее, там немцы подходят. Артиллеристам и корректировщикам указания переданы.

Еще два звонка в кавалерийские дивизии Константинову и Моисеенко из 5-го корпуса:

– Соединяетесь и взаимодействуете в группе. Провести разведку на участке Хоппендорф – Блюменштейн. Взаимодействовать со штурмовиками Каманина. На рожон не лезть, не забывайте, что вы разведка, а не штурмовая дивизия. Маневрируйте. Танки с собой не брать, только кавалерия. Крайняя точка рейда – Эйссенберг. Как поняли?

– Все понятно! – ответили обе трубки.

– Михаил Петрович! Вы – старший.

– Есть!

Формально приказание Жукова выполнено, 1-я гвардейская армия ведет наступление в направлении Браунсберга силами двух дивизий. Конников Влад послал туда, чтобы не заморачиваться с топливом для танков и БТР. Штабы и тяжелое вооружение дивизий в рейд не послали. Остальные части и соединения группы готовились к боям на левом фланге или продолжали наступление по ранее утвержденным планам.

Немцы подошли к Хайльсбергу через шестнадцать часов, и их встретили артиллерийским огнем, который корректировался с воздуха. Немцы были готовы к такому развитию событий и сразу попытались отогнать корректировщиков с помощью 3-го полка 51-го ягдгешвадера «Мельдерс». Командовал ими гауптман Карл-Гейнц Шнелль. У нашей эскадрильи в воздухе находился «06» борт, командир капитан Архангельский. Его прикрывало два звена И-185. Подходящих от Вормдитта «фоккеров» оператор РЛС обнаружил заранее, но нашим истребителям не хватило потолка, и они перехватить немцев не смогли. Немцы прошли выше, перевернулись и пошли в атаку на большой скорости. Отбив атаку первой пары, Архангельский, маневрируя, попытался прижаться к земле, чтобы дать возможность истребителям атаковать немцев, но немцы в свалку лезть не желали. Прикрытию пришлось разделиться: одно звено «ножницами» пыталось прикрыть хвост А-29, а второе моталось вверх-вниз, пытаясь перехватить немцев на выходе из атаки. Наших было больше, но положение было не в их пользу. Наконец, ведущий первой пары ухватился за хвост ведомого одной из пар «фоккеров». Было видно, что М-71 выплюнул довольно густой шлейф дыма из коллекторов до предела форсированного движка. Затем его нос осветился вспышками трех пушек. Немец поднырнул под очередь и ушел на вираж. Вслед за ним потянул уже ведомый первой пары, а ведущий продолжил атаку на ведущего немца. На наборе высоты сказалась большая мощность двигателя И-185, но немец дал впрыск воды в двигатель и кратковременно форсировал его. Скорость сближения упала. Атака растянулась, а сзади уже спешила еще одна пара свободных охотников. Но атаки на корректировщика прекратились. Немцы, поняв, что сбить А-29 внезапной атакой не удалось, начали отходить на запад. Одна из четверок немного попреследовала их, затем вернулась к корректировщику.

Но корректировку немцы сорвали! Ранен один из офицеров-артиллеристов, и тяжелый самолет, прижимаясь к земле, ушел в сторону родного аэродрома. На смену ему вылетел второй борт, и было усилено охранение. Через пятнадцать-двадцать минут уже «02» борт висел северо-западнее Хайльсберга и помогал корпусной и дивизионной артиллерии громить противника.

Здесь наступала 227-я пехотная дивизия из пограничной службы «Эйфель», усиленная двумя тяжелыми танковыми батальонами. До сотни «пантер» и «тигров» пошли в атаку. Генерал Либман получил приказ фюрера отбить Хайльсберг и Бартенштейн. Немцы попытались сосредоточиться за Гренскими высотами и атаковать по кратчайшему пути. Но Влад сосредоточил огонь почти трех сотен 152-мм гаубиц по районам сосредоточения. А воздушный корректировщик выдавал поправки для каждой батареи. И тут опять прилетели «фоккеры». На этот раз уже наши схитрили, так что немцам не удалось провести даже первую атаку. Завязался бой, в котором было сбито несколько наших и почти все немецкие машины. Часть наших истребителей имела высотные движки, вторая часть низковысотные. Выстроившись этажеркой, шестнадцать самолетов прикрытия сумели связать боем четверку «фоккеров» и не пропустили их к корректировщику. Но этим все не закончилось! Когда на помощь артиллерии прилетели штурмовики, опять появились немцы, теперь их было достаточно много – двенадцать машин. А сверху шли две пары «свободных охотников». И опять обоюдные потери. И даже ночью корректировщикам спокойно летать не дали: как только стемнело, появились Ме-110. Но А-29в тоже имеет носовое вооружение и радиолокатор. По маневренности почти не уступает старенькому «мессершмитту». Опять был воздушный бой. «Мессера» Головачев сбил, но и сам получил повреждения и ушел домой.

Трое суток продолжалась эпопея с боями за Гренские высоты, и лишь к пятому января бои на этом участке закончились: слева подошла армия Курасова, и 227-я дивизия отошла в Вичертхоффский лес. Точнее, отошли уцелевшие части.

Кавалерийский рейд проходил относительно успешно: несколько раз, правда, натыкались на крупные силы немцев, но отрывались. Константинов маневрировал и передавал много информации о состоянии немецких войск на участке. За время боев у Хайльсберга Влад сумел пополнить двумя маршевыми батальонами инженерно-саперную дивизию, и 229-й танковый полк прорыва получил подкрепления и новую технику. Вновь сформирован ударный кулак, и корпуса, оставив несколько заслонов на опасных участках, двинулись вперед. Части ворвались в Ландсберг, закрепляя успехи кавалеристов, которые уже взяли Мехльсак. Тяжелый полк прорыва и два инженерно-штурмовых полка рванули туда.

Из Москвы звучат сплошные угрозы, что медленно наступаем. Там, видимо, не понять, что выход к Висленскому заливу ничего не дает. Это не окружение, а полуокружение. Через два дня Константинов понес очень серьезные потери и был вынужден отойти от Мехльсака: его обстреляли из орудий очень крупного калибра. Судя по всему, били залпами два тяжелых корабля. Владислав продолжал расширять прорыв, уничтожать отдельные очаги обороны. Вдруг среди ночи его разбудили.

– Товарищ генерал! Немцы взяли Фюрстенау, атакуют позиции 1-й дивизии под Дренгфуртом.

Подойдя к окну, Владислав откинул штору и зашел за нее. Не очень далеко от замка мелькали сполохи, шел ночной бой.

– Связь с Гришиным есть?

– Так точно.

– Соедините… Михаил Данилович! Что у тебя?

– У меня пока тихо, бой идет на позициях пятьдесят первой. Связи с ними нет. Послал туда четвертый батальон третьего полка. И восстановить связь, и выяснить, в чем дело. Противотанковую оборону поднял по тревоге.

– Добро! – ответил Влад и позвонил в штаб 51-й.

Николай Иванович ответил сам:

– Какие-то непонятки, Владислав Николаевич. Связи нет. Не отвечают. Твои уже звонили.

– Твои же два дня как взяли Триергартен! А тут…

– Я перезвоню! – ответил Труфанов и повесил трубку.

Утром авиаразведка обнаружила в Фришес-хафф два крупных корабля, и авиация Балтфлота попыталась торпедировать их. Взрывов торпед зафиксировано не было. Глубина маленькая, торпеды зарывались в ил. Бомбы не наносили кораблям повреждений, но немецкие корабли начали отход от побережья у Браунсберга и прекратили обстреливать Мехльсак, который опять взяли гвардейцы. Первая гвардейская начала наступать на Фюрстенау, оказывая помощь 51-й армии. Выяснилось, что немцы «забыли» на железнодорожной станции цистерну с метанолом. Они его использовали для высотного форсажа двигателей в авиации. Бойцы 320-й дивизии 51-й армии ночью обнаружили цистерну и растащили спирт по подразделениям. Массово отравились. Немцы беспрепятственно забрали обратно Триергартен и пошли громить тылы 320-й дивизии. Удалось их задержать только за Фюрстенау. В ночных боях отличился полковник Щербаков, начальник Особого отдела 320-й, сумевший прекратить панику и организовавший оборону на позициях дивизионного гаубичного полка на западной окраине поселка. Они и подошедший батальон первой гвардейской сумели остановить немцев. Чуть позднее сманеврировали резервами Труфанов и Преображенский.

Дыру залатали, но понаехало столько проверяющих, что Владислав предпочитал открещиваться от участия его войск в операции, так как требовалось сдать на анализ чуть ли не весь спирт в армии. Мехлис свирепствовал более месяца: Труфанова сняли с выговором, полетели головы в 320-й, расстреляли начальника ее политотдела и еще пять человек. Не было учтено даже то обстоятельство, что вообще-то это была тщательно спланированная диверсия. Немцы перевозили метанол в специальных цистернах, украшенных таким количеством красных и зеленых черепов, что мама не горюй. Здесь же была использована обычная, на которой знаков опасности не было.

Пятьдесят первую принял генерал-полковник Черевиченко из резерва Ставки. Но через некоторое время из-за неудачно проведенных нескольких операций его вновь сменил Труфанов, который сумел доказать на заседании в Ставке, где рассматривалось его дело, что налицо настоящая диверсия. К сожалению, голос здравого смысла был услышан поздновато, а законы военного времени жестоки. К слову сказать, генерал-полковник Черевиченко почему-то нигде не приживался, черт знает почему. Обычно он командовал войсками не слишком долго, и потом его отстраняли. По оценкам других Владу было известно, что оперативным искусством генерал-полковник не владел, обожал смотры, шагистику и был очень строг к подчиненным.

Наступление к берегам залива было остановлено Ставкой по двум причинам: действия немецкого флота в заливе мы ограничить не могли, и железнодорожную ветку перерезал Западный фронт западнее, взяв Мариенбург, и она перестала играть стратегическую роль. Первая гвардейская армия остановилась в двадцати трех километрах от побережья, сменила направление главного удара и пошла на Пройссиш Холланд и Эльбинг, бывшую столицу Пруссии. Левый сосед, 4-я ударная, получила подкрепление и довольно активно продвигалась вперед, тесня части 5-й армии вермахта, очень сильно потрепанные в сражениях за Великую Пущу. Их выбили из Алленштейна, идут бои за Остероде.

На западе Восточной Пруссии разгружается бывший Резервный фронт. Теперь он стал Прибалтийским. Войска бывшего 1-го Прибалтийского переданы Северо-Западному фронту. Второй Прибалтийский переименован в 2-й Белорусский фронт. Западный фронт стал Первым Белорусским. Ставка считает задачу по разгрому группы армий «Север» выполненной и сокращает количество войск, задействованных в операции по взятию Кенигсберга. Теперь эту задачу предстоит решать двум фронтам. Два других готовятся к форсированию Вислы и взятию Померании. Первая гвардейская армия остается на своем участке, и после выполнения задачи по взятию Эльбинга должна развернуться и идти вновь на Кенигсберг. Такие решения приняты в связи с острым дефицитом крупнокалиберных снарядов у немцев, они исчерпали запас 150-мм снарядов и выше. Их пушки делают не более двух выстрелов в сутки. Более мелкие снаряды у них еще есть. Крейсер «Принц Ойген» лег на грунт в канале, перегородив его полностью. В него балтийцы сумели воткнуть крупную бомбу. Второй крупный корабль стоит в эллинге на «Шихау» на третьей дорожке, видимо тоже поврежден. У него работают зенитки, впрочем, у «Ойгена» – тоже. Еще и жива одна башня. В условиях отсутствия флота в Висленской губе, появилась возможность выйти, наконец, к морю. Владислав усилил группировку на западе двумя дивизиями пятого корпуса и 16 января выполнил задачу: взят Эльбинг и Браунсберг. Вот только вместо пяти суток возились двадцать один день. Преображенский специально съездил на побережье и сфотографировался на фоне залива и гнилой сосны на его берегу.

Глава 17

Последний бой – он трудный самый

Ставка потребовала завершить разгром корпуса СС в лесах Мазурии и продолжать наступление на Кенигсберг. Отдыха войскам не предоставили, но войск было достаточно, и командующие сами отводили уставшие и потрепанные части для отдыха в тыл. Наступление шло планово, средняя скорость была низкой, из-за этого приходилось выслушивать кучу «приятных слов», тем более что южнее фронты двигались с отменной скоростью. Здесь же сама природа и человек нагородили столько препятствий и укреплений, что каждый шаг давался с боями и потерями. Один корпус СС чего стоил 51-й армии! Там немцы соорудили целую систему фортов, создав целую крепость. Она, правда, была построена только частично. Начали они это строительство в сорок первом. Его вел генерал-полковник Кунце, который некогда командовал 42-м корпусом на участке обороны под Осовцом. Генерал учел свой неудачный опыт! И старался воплотить в лесах Мазурии суперкрепость. За образец он взял Кенигсбергскую и попытался связать цитадель с вынесенными фортами. Всего фортов собирались построить сорок восемь, пока готовы были только шесть. Но и с ними пришлось изрядно повозиться. Суперкрепость должна была окружать Ставку Гитлера по окружности. Хорошо, что у немцев было мало времени и денег, чтобы завершить проект. Так как по довоенным фотографиям форты Кенигсберга и Ангенбурга довольно похожи, то Владислав снял с фронта инженерно-штурмовые дивизии обоих корпусов и направил их в Вольфшанце и Ангенбург учиться штурмовать форты в реальных условиях. Сам генерал тоже попробовал поучаствовать в учебном штурме. Попотеть придется! Внимательно рассмотрев шедевр Кунце, нашли несколько уязвимых мест. Первое – центральный пост наблюдения, второе – полное отсутствие нормальной артиллерии. Все форты служили опорным пунктом пехоты и складом боепитания.

Еще одной странностью, которую выявили, когда вышли к морю, было то обстоятельство, что внутренний берег Фришес-хафф был практически не укреплен! Амбразуры всех дотов смотрели на воду. Лишь несколько фланкирующих могли стрелять по берегу.

Поэтому уже 24 января инженерно-штурмовые дивизии двинулись на Кенигсберг в целях проведения ночной разведки боем. Прорвав оборону противника у Рехфельда, танки и БТР по шоссе рванули к Кальгену и Каршау. Немецкие танки были выбиты уже давно. Вместе с инженерно-саперными ротами гремели гусеницами тяжелые ИСУ-152. В результате разведки, оба форта ночью были взяты с минимальными потерями, с тыла. Ворота форта – автоматические и поднимаются противовесами.

На мост влетел БТР и остановился на нем. Резиновые гусеницы позволяли БТР буквально подкрадываться к противнику. Массы противовесов не хватило, чтобы его закрыть. Пока немцы его уничтожали, колонна танков оказалась уже на казематах, а по потернам растекалась штурмовая пехота в кирасах, поголовно вооруженная ручными пулеметами. Южный фланг, или, как немцы его гордо называли, Южный фронт был прорван. Начались бои за город.

Влад побывал в захваченных фортах через пять дней, в течение которых к фортам было не подойти: немцы как с цепи сорвались и пытались выбить штурмовые батальоны из них. Но с тяжелой артиллерией у немцев было весьма погано. А в ответ на попытку обстрелять их из орудий кормовой башни «Ойгена» по нему отбомбились пятитонными бомбами. Башня и даже зенитная артиллерия крейсера прекратили действовать. Там же погибло большое количество водолазов-спасателей, готовивших подъем крейсера и освобождение фарватера. Поняв, что с фортами уже ничего не сделать, а там были складированы огромные запасы боеприпасов к немецким пулеметам, которые составляли основное вооружение фортов, немцы прекратили атаки. Правда, взяли форты под снайперский обстрел, стараясь выбить обороняющихся. Взятие остальных фортов было организовано с учетом тех знаний, которые были получены под Ангенбургом, на фортах «Донна» и «Кениг Фридрих I»: форт накрывался артналетом, вперед выдвигали ИСУ-152, которое выходило на прямую наводку и било по верхним углам моста, пока не сбивала цепи крепления. Мост падал, и по нему прорывались штурмовые группы. Конструкция всех подъемных мостов была стандартной, и с 1890 года не менялась.

Командование расширяло прорыв, очень мешала группировка немцев в Хайлигенбайле, где засели части 18-го горного корпуса, переброшенного из Франции, но не успевшего попасть на место новой дислокации под Гумбиненном, так как ожидали ремонта железнодорожного моста. Там же немцы мобилизовали все мужское население в возрасте от пятнадцати до шестидесяти пяти лет.

Преображенский передислоцировал пятый корпус, расположив его на правом фланге, он продолжал командовать «группой генерала Преображенского», так как Гарнов неожиданно «заболел». Проще говоря, ушел в запой из-за фактического отстранения от командования.

Бобров ударил на Ромиттен, оставив сильно укрепленный Прейсиш-Эйлау справа. Оборона противника здесь, в глубине Восточной Пруссии, уже носила очаговый характер. Главные силы противника – двенадцать из пятнадцати дивизий – были уже перемолоты. Гота сменил австрийский фашист Рендулич, который сводил остатки дивизий в группы и сажал их в города, вынуждая Красную Армию тратить море боеприпасов на их снос. Он еще надеялся на чудо, что у Преображенского и Говорова не хватит снарядов. Однако все заявки на них исправно исполнялись, подходила и новая техника, ремонтировалась старая, с полностью расстрелянными стволами. Восемь парковых дивизионов успевали ремонтировать орудия. Снарядные поезда работали на полную мощность уже полтора месяца. Остановить запущенную машину уничтожения уже никто и ничто не могло.

Прейсиш-Эйлау был окружен, и через две недели в штабе группы появились парламентеры. Переводчиком у них был однорукий инвалид, свободно говорящий на русском, но со странным лексиконом и сильным немецким акцентом. Возглавлял переговорщиков немецкий майор Рунге. Он был комендантом города. Дело было в том, что при первой попытке Северо-Западного фронта захватить мост через Неман в городе Рагнит в сорок втором году, немцы взорвали мост вместе с десятками тысяч немецких беженцев, которые бросились на левый берег Немана от наступающих русских танков. Затем геббельсовская пропаганда использовала жуткие фотографии этого преступления как «факт зверств татаро-монгольских орд». Немцы реально боялись сдаваться! А у гарнизона города практически кончились боеприпасы, а все склады с продовольствием уничтожены артогнем две недели назад. В городе голод.

Немец пришел предложить капитуляцию в обмен на неуничтожение мирного населения. В качестве жеста доброй воли майор привел с собой в качестве переводчика Николая Георгиевича Преображенского, отца Владислава.

К этому моменту вся левобережная часть Кенигсберга уже была захвачена первым гвардейским корпусом и другими частями фронта, но немцы взорвали все мосты через Преголь и затопили тоннели. Но левобережная часть города – маленькая, и население оттуда все ушло. Части Малиновского пока к городу с другой стороны не подошли. Огромное количество людей рвалось в Пиллау, чтобы эвакуироваться в рейх. Но их не пускали. Всех мужчин направляли в фольксштурм, молодых и крепких женщин – во вспомогательные подразделения и в ПВО, которое еще действовало. Правда, заградительного огня уже не вели, только на сопровождение целей. Снарядный голод посетил и части ПВО. А люди рвались на Фришскую косу, чтобы уйти из города. Лед в этом году слабый. В Пиллау существовал тоннель на косу, ночами беженцев, имевших разрешение на эвакуацию, понемногу пропускали через него. «А там пешком, и не стенать!» до Штуттхофа, там ближайшая железнодорожная станция. На левом берегу Эльбингена 18-й горный корпус держит оборону и не дает окончательно замкнуть кольцо блокады. Но глубина плацдарма местами меньше километра. Так что вырваться из колечка очень сложно! Лишь иногда в Пиллау заходят немецкие корабли и транспорты, и, по приказу командующего флотом гросс-адмирала Редера, они берут на борт всех, но путь их во мраке, и над Данцигским заливом господствует наша авиация, и на позициях много подводных лодок.

В общем, гуманитарная катастрофа. А в Прейсиш-Эйлау около пятнадцати тысяч местных жителей, которых уже отрезали от пути возможной эвакуации. Далеко не все они мирные, у многих еще в голове сплошная нацистская зараза и готовность драться до последнего патрона, даже у женщин. С этими явлениями первой гвардейской уже приходилось сталкиваться. В городишке Лангвальде сутки не могли взять фольварк, снайпера головы поднять не давали. После боя выяснилось, что фольварк обороняли пятнадцать женщин и не было ни одного мужчины. Все оставшиеся в живых застрелились. Так что решение предстояло сложное.

Владислав смотрел на отца, которого не помнил совсем. Лишь несколько фотографий сохранилось в альбоме у бабушки. Мать почему-то все фотографии его выбросила. Тот тоже смотрел на сына, довольно пристально. На отце добротное пальто, измазанное где-то землей и кровью, серая фетровая шляпа, меховые наушники прикрывали уши. Вместо левой руки – протез с черной перчаткой. Тщательно выбрит, взгляд – настороженный. Он переводил то, что говорилось, сухим, чуть хрипловатым голосом:

– Немецкое командование просит проявить милосердие к мирным жителям и пропустить их в сторону Кенигсберга для эвакуации на территорию рейха.

– Эвакуации как таковой не было и нет. Адольф Гитлер и Эрик Кох приказывают сражаться за Пруссию до последнего патрона. Всех, кто способен носить оружие или оказывать помощь сражающимся, направляют в фольксштурм. Никакого резона выпускать пятнадцать тысяч человек, будущих солдат, у нас нет. На всей территории бывшей Восточной Пруссии идут бои, левобережная часть Кенигсберга в наших руках. Предлагаем безоговорочно капитулировать. Других условий не будет. Вывесить в домах из окон белые флаги и не оказывать сопротивления при осмотре помещений на наличие оружия. Все имеющееся оружие и боеприпасы сдать. Военнослужащие и члены фольксштурма будут направлены на сборные пункты для пленных. Мирным жителям разрешается оставаться в своих домах и квартирах. Всем придется предъявить правое плечо на предмет оказания сопротивления Красной Армии, включая женщин и детей старше пятнадцати лет. Если капитуляция гарнизона пройдет без эксцессов, то с завтрашнего утра город получит необходимое снабжение продовольствием по существующим нормам. У меня всё.

Переговоры закончены, всю делегацию посадили в машины и повезли обратно. У них четыре часа для ответа. Николай Преображенский уехал вместе со всеми. Ни сын, ни отец не сказали друг другу ни одного слова. Больше Владислав отца не видел. По документам, найденным в его квартире, он был членом Русской Фашистской партии. Куда он делся, никто из соседей не знал. Занимался этим делом особый отдел корпуса. Генерал Гаврилов доложил о результатах расследования устно и с глазу на глаз. Но наверняка отметочка об этом в личном деле найдется. Лишних вопросов он не задавал, ему самому было известно об этом обстоятельстве больше, чем самому Владиславу. Где-то втайне командование немецкой группировки надеялось этим отстранить успешного генерала от командования. Не получилось!

Город и гарнизон капитулировали. По заснеженным улицам уныло шагали гитлеровцы. В отличие от взятых в бою немцев, у этих в руках были чемоданчики с личными вещами и за плечами висели ранцы. Более пожилые солдаты улыбались, для них война кончилась, и они – живы. Молодые брели, опустив головы, старательно отворачивались от камер вездесущих кинооператоров. По приказу Гитлера, родственники добровольно сдавшихся в плен солдат лишались карточек. Почти все дома украшены вывешенными простынями и наволочками. Гвардейцы активно осматривают кварталы в поисках затаившихся противников. Большинство людей в дома не вернулось, ютятся по подвалам, где прятались от обстрелов. Сдача прошла тихо, без стрельбы. Назначили коменданта города, вытащили из подвала бургомистра. Особый отдел 5-го корпуса приступил к проверке помещений и фильтрации гражданских военнопленных.

О первой в ходе операции добровольной сдаче города раструбили по радио, как на русском, так и на немецком языках, разбросали листовки об этом, с фотографиями, сделанными в сданном городе. Был ли от этого эффект? Не знаю. Но когда войска Малиновского полностью окружили город и начали успешный его штурм, комендант Кенигсберга генерал Ляш также прислал парламентеров, и войска противника, зажатые в его кварталах, сдались. Оставался не взятым небольшой полуостров Земланд и несколько гарнизонов окруженных городов в южной части Восточной Пруссии. Плюс идут непрерывные бои на Хайлигенбайльском плацдарме.

Дальше события замелькали, как в калейдоскопе: первого февраля сорок третьего года расформировали группу генерала Преображенского. Четвертого под ударами первого гвардейского корпуса ликвидирован плацдарм у Хайлигенбайля. Его последние защитники утоплены во Фришском заливе. Шестого у корпуса изъяли всю артиллерию и перенаправили ее на Земландский полуостров. Восьмого вывели первый гвардейский в Растенбург на переформирование и отдых. Десятого в Растенбург приехали Барбара и Вероника. Восемнадцатого ликвидирован последний очаг сопротивления в Инстернбурге. Двадцать первого февраля соединениями Северо-Западного фронта, при поддержке 2-го Белорусского, взят Пиллау. Восточно-Прусская операция завершена. Двадцать третьего февраля в честь войск Северо-Западного и 2-го Белорусского фронта отдельно был дан салют двадцатью четырьмя залпами из трехсот двадцати четырех орудий. Первая гвардейская армия получила почетное наименование Кенигсбергская, 1-й гвардейский корпус стал Кенигсбергским. Пятый гвардейский корпус получил наименование Прейлаусский. Генерал-лейтенант Гарнов, командующий 1-й гвардейской армии, получил звание Героя Советского Союза и звание генерал-полковника. Других приказов не последовало. Днем 24 февраля генерал-майор Преображенский выступил на митинге в Кенигсберге и возвращался на открытом «виллисе» в Растенбург. У моста через Преголь на чердаке старинного здания его ждал однорукий снайпер. Он видел, в кого целился, но хладнокровно нажал спуск. Поправил повязку «гражданский военнопленный» и зашагал в сторону западной окраины. Свое задание старый абверовец выполнил. Впоследствии долго работал на Радио «Свобода», организовывал «письма деятелей культуры», разрушая ту страну, которую создали люди, подобные его сыну. Генерал Преображенский был похоронен на воинском кладбище в Кенигсберге.

Закончилась война. Восточная Пруссия вошла в состав СССР. Встал вопрос о переименовании городов и поселков Восточной Пруссии. По Первой гвардейской распространили подписной лист с новыми названиями. Один из таких листков получил старший лейтенант инженерно-штурмовой дивизии Потанин. Он вычеркнул все названия и крупно написал на листе: «Этот город должен носить имя генерала Преображенского: Преображенск. Мы сделаем все, чтобы преобразовать этот край в русский! Командир инженерно-саперной разведывательной роты Герой Советского Союза старший лейтенант Потанин». Об этом узнали, на него давили. Но вся армия написала: «Преображенск и Преображенская область».

Сталину доставили отчет об опросе. Трое суток он лежал у него на столе.

– Вообще-то народ сам пишет свою историю! – заметил Верховный Главнокомандующий и подписал переименование Кенигсберга в Преображенск.

Примечания

1

Автор песни О. Газманов.

Content

Комбат Найтов
Жернова Победы: Антиблокада. Дробь! Не наблюдать!. Гнилое дерево: сборник

Антиблокада

Дробь! Не наблюдать!

Гнилое дерево

Глава 1 Осовец тридцать девятого

Глава 2 Пакеты № 1

Глава 3 66-й УР принимает бой

Глава 4 Первые дни, или «Не … а чтоб деревню вернул!»

Глава 5 Переход границы и первый штурм Восточной Пруссии

Глава 6 Последний довод Рейхенау, восьмидесятисантиметровый

Глава 7 «Дора», «Густав» и бог войны

Глава 8 Московский парад сорок первого

Глава 9 Рождение гвардии

Глава 10 Ликвидация выступов. Зима сорок первого

Глава 11 На Гольдапском направлении

Глава 12 Лето сорок второго. Атака Паулюса

Глава 13 Третий штурм Пруссии

Глава 14 Новый старый командующий фронтом

Глава 15 Четвертая Восточно-Прусская операция

Глава 16 Отдельная группа гвардии генерал-майора Преображенского

Глава 17 Последний бой – он трудный самый

Примечания