Николай Свечин

Столица беглых

Автор благодарит Виктора Рябенко за помощь в создании этой книги, а также за саму идею послать Лыкова в Иркутск.

Глава 1

Командировка как наказание

Лыков явился к генерал-майору Курлову в тот же день, как вернулся из Одессы. Он понимал, что товарищ министра внутренних дел, шеф корпуса жандармов и заведывающий полицией на него обижен. Сыщик игнорировал прямое приказание начальника и не отстранил Азвестопуло от дознания убийства его родителей[1]. Велено было прислать титулярного советника в Петербург, а тех, кто разбил головы отцу с матерью Сергея, искать в одиночку. Ну, при помощи одесских коллег, однако без ученика и помощника. Иначе, мол, получится вульгарная месть, что недостойно полицейского чиновника. Алексей Николаевич не выполнил приказ и ловил изувера Степана Балуцу вместе с Сергеем. Взяв с него слово поймать негодяя живым. И вот командировка в Одессу закончилась. Большой славы двум сыщикам она не принесла, и теперь они ждали неприятностей.

Курлов принял коллежского советника, как и ожидалось, подчеркнуто сурово:

— Ну, доложите о своих художествах.

— Что имеет в виду ваше превосходительство? — столь же подчеркнуто невозмутимо уточнил Лыков.

— А вы не понимаете?

— Видимо, не до конца. Если насчет Азвестопуло, то, как я докладывал, он был болен и не мог сразу выехать к месту службы…

— Да будет врать! — взорвался генерал. — Мне все известно! Тамошнее градоначальство уведомило, как оно происходило на самом деле. Вы посмели нарушить мое категорическое распоряжение, привлекли сына убитых к дознанию и тем самым поощрили кровную месть. На коронной службе!

Лыков молчал. Он догадывался, что градоначальник Одессы Толмачев не удержит язык за зубами. Теперь следовало менять тактику.

— Ваше превосходительство. Позвольте напомнить, что вы командировали меня в Одессу с двумя поручениями одновременно. Я должен был арестовать убийц семьи путевого сторожа Дроздова — раз. А два — я имел приказ найти изменников, передавших германским шпионам планы минирования Одесской бухты на случай войны.

— Ну, помню. И что это меняет?

— Да ничего не меняет. Я просто хочу обратить ваше внимание на то, что оба приказания выполнены. Лукьянов, один из убийц Дроздовых, сидит в камере смертников в Тирасполе. И ждет виселицы. Второй злодей, Балуца, лежит в земле. Изменники со шпионами изобличены и посажены в тюрьму, Военное министерство весьма довольно. Так ли велика моя вина, если оба дознания закончены? И трудные дознания. А без помощи Сергея Маноловича не знаю, как бы я справился… Да, ваше распоряжение мне пришлось… скорректировать. Исходя из обстоятельств, для пользы дела. Признаю. Но я бывалый сыщик, часто принимавший подобные решения в трудной обстановке, руководствуясь опытом.

Лыков помолчал чуток и продолжил:

— Говоря по правде, Павел Григорьевич, я буду так поступать и впредь.

Курлов опешил:

— И вы столь невозмутимо мне об этом сообщаете? Мне, своему начальнику?

— А что еще остается?

— Алексей Николаевич… — генерал стал подыскивать нужные слова. — Я знаю ваш послужной список, он очень достойный… В Департаменте полиции нет уголовного сыщика опытнее вас. Сложнейшие дознания только вам и поручают. Но…

Коллежский советник невежливо перебил товарища министра:

— Больше все равно некому, Павел Григорьевич. Вы уж простите мне мою вину, она не из прихоти, так было нужно, чтобы выполнить ваши же поручения. И августейший приказ.

Генерал вспомнил, что убийц семьи путевого сторожа действительно велел поймать сам государь. И он, Курлов, в свое время с гордостью доложил Его Величеству, что чины МВД приказ исполнили. Но прощать сыщика заведывающий полицией не торопился:

— Так значит, без помощи титулярного советника Азвестопуло вы не смогли бы справиться с делом?

— С двумя делами. В Одессе существовала глубоко законспирированная секретная организация, служившая германскому генеральному штабу. Что же касается Балуцы, преступный мир упорно его защищал. Это несвойственно нашим фартовым. А вот в городе акаций свои уголовные обычаи, и вышло так. Даже вдвоем мы провозились почти три месяца. Один я скорее всего торчал бы у моря и по сию пору.

— Хм… Не знаю, не уверен. Раз вы такой опытный, как сами мне только что заявили… Под вашей рукой была вся местная полиция. И как мог один человек оказаться незаменимым? Признайтесь, вы это нарочно, мне назло.

— Такими категориями, как назло начальству, никогда не мыслил. Только на пользу делу.

Генерал словно только что вспомнил и сообщил коллежскому советнику:

— Его Величество через премьер-министра Столыпина передал свое удовлетворение тем, что убийцы семьи Дроздова наказаны. И военный министр, уже мне лично, сказал, что в Одессе сделано много полезного.

— Вот видите, Павел Григорьевич, — упорно продолжил именовать генерала по имени-отчеству Лыков, — главное — это результат. Прошу поэтому и в дальнейшем разрешить мне действовать исходя из опыта и целесообразности.

Курлов откинулся на спинку кресла и неприязненно сощурился:

— Что ж, вам предоставляется хорошая возможность проявить свой опыт. Помножив его на целесообразность. Идите к директору департамента Зуеву, он даст важное поручение. Нужно провести обследование условий содержания ссыльных в Туруханском крае. Что-то часто оттуда стали бежать… Разберитесь и доложите.

— Главное тюремное управление подчиняется Министерству юстиции, при чем тут мы?

— Узнаете от Зуева, — холодно ответил генерал-майор.

— Слушаюсь, ваше превосходительство. Когда прикажете отбыть на место?

— Не позднее завтрашнего дня.

У Лыкова дернулась бровь, но он совладал с собой и сказал спокойно:

— Я не успею составить рапорт о командировке в Одессу. Кроме того, в Военном министерстве хотят обсудить со мной результаты агентурной игры.

— Хорошо, — пробурчал генерал-майор, — даю вам три дня на завершение всех ритуалов. А в понедельник чтобы выехали в Туруханск! Вместе с Азвестопуло.

Лыков вышел из кабинета злой. Вот достался начальничек… Дешевая месть обличала мелочную душу Курлова. Три месяца сыщики не были дома. У Сергея жена вот-вот родит. И на тебе, катись к Полярному кругу еще на полгода, чтобы помнил свою вину… Кретин!

Алексей Николаевич пошел на Фонтанку, 16, пешком, чтобы успокоиться. Не хотелось показывать департаментским, что товарищ министра сумел испортить настроение. Дойдя до службы, сыщик сразу явился к директору.

Зуев был не один. За столом сидели еще двое: исполняющий обязанности начальника Особого отдела коллежский советник Виссарионов и делопроизводитель Восьмого делопроизводства надворный советник Лебедев.

Василий Иванович Лебедев был давний товарищ Лыкова, хоть и занимал его место. Восьмое делопроизводство задумывал еще покойный Благово много лет назад. Задумывал как всероссийский уголовный сыск, управляющий деятельностью всех отделений в империи. Алексей Николаевич развил идеи учителя, проработал штаты, сформулировал служебные обязанности. Год назад давняя борьба МВД с Министерством финансов наконец-то закончилась победой правоохранителей. В крупных городах было создано сразу 89 новых сыскных отделений. Командовать ими уполномочили Восьмое делопроизводство, которым, по совести, должен был руководить Лыков. Однако он угодил в опалу к государыне, когда неудачно разыскивал пропавшую икону Казанской Божией Матери[2]. Императрица была известна злопамятностью. А еще безграничным влиянием на августейшего супруга. И опытный Столыпин задвинул провинившегося сыщика, отдав предпочтение Лебедеву. Случившаяся несправедливость не поколебала дружбы и взаимного уважения двух достойных людей. Хотя, конечно, осложнила их отношения в первое время.

Виссарионов был другой человек. Новое лицо в департаменте, он пришел сюда из прокурорского надзора. Полностью его должность называлась — чиновник особых поручений при министре IV класса сверх штата. Сергей Евлампиевич командовал важнейшим в структуре Департамента полиции Особым отделом и одновременно вел агентурные расходы. Наружно весьма религиозный, склонный к актерству, но при том чрезвычайно способный и трудолюбивый, Виссарионов держал дистанцию со всеми. Говорили, что он целит на должность вице-директора, но ему мешает еврейское происхождение.

Лыков застал коллег за привычным занятием: они кроили список разыскиваемых лиц под литерой «А». В этот раздел включались преступники, подлежащие, при их обнаружении, немедленному обыску и аресту[3]. Большую часть их составляли политические, а меньшую — уголовные. Список обновлялся дважды в год и рассылался во все полицейские управления империи. В раздел «А» обязательно включались беглые.

— Здравствуйте, господа, — пожал три руки Алексей Николаевич. — Опять зеленые ноги[4] заносите? Не их ли мне только что велел отыскать Курлов?

Директор недовольно воззрился на подчиненного:

— Расскажи, как сходил.

— А ты, Нил Петрович, не догадываешься?

Лыков с Зуевым давно служили вместе и были на ты.

— Послал он тебя?

— Послал, — вздохнул сыщик. Хотел кое-что добавить, но покосился на Виссарионова и промолчал.

— А нечего начальству перечить, — назидательно указал Зуев. — Меня ты уже давно в грош не ставишь, так хоть товарищ министра научит чинопочитанию.

— Может, он еще и убийц ловить меня научит? — желчно парировал коллежский советник. — А то я без его руководства запутаюсь.

— Но-но, — прикинулся рассерженным действительный статский советник. — Шталмейстера не обижай. Он за нас за всех думает.

Курлов представлял редкое исключение в чиновном мире Петербурга: имел военный чин генерал-майора и придворное звание шталмейстера вместо свитского аксельбанта.

Департаментские дружно хмыкнули, потом Лебедев участливо спросил:

— Когда отбываешь?

— Дня через три-четыре, — ответил Лыков. — Как только сдам рапорт и объяснюсь с контрразведкой.

— А Сергей Манолович?

— Ему велено следовать за мной.

— Когда супруге его рожать?

— Недели через три, может, через месяц.

— Эх…

Теперь уже Лебедев покосился на заведывающего Особым отделом. Но не удержался и продолжил:

— Хоть бы ему дал дома пожить, ребеночка дождаться.

— Я бы сам не прочь дома пожить, отдохнуть от гостиничной вони и трактирной пищи.

— А ты знал, на что шел, когда противился Курлову, — возразил директор. — Так что теперь молчи.

Наконец Виссарионов сменил тему:

— Второй год составляю эти списки, а они все толще и толще делаются.

— Верно подмечено, — согласился Алексей Николаевич. — Я их уже двадцать лет верстаю. Помнится, сначала умещались на десяти страницах. А теперь как «Война и мир»… Нил Петрович, что за спешка такая с Туруханским краем? Кто оттуда сбежал, если надо бросить все дела и ехать смотреть условия надзора?

Зуев наморщил лоб:

— А ведь кто-то знатный утек… Как бишь его? Африкант Силин. И с ним еще трое.

Африкант Силин по кличке Африканец был известный в центральных губерниях налетчик, получивший каторжные работы с последующим водворением на поселение в отдаленные местности Сибири. Но таких по Руси — батальон… Почему из-за какого-то гнуса надо отрывать немолодого и заслуженного человека от дома?

— И все? Экая важная птица упорхнула… Что-то ты, Нил Петрович, не договариваешь. И почему я, чиновник МВД, еду проверять епархию Министерства юстиции? Курлов сказал, что ты объяснишь мне загадку.

Директор департамента бросил на сыщика раздраженный взгляд:

— Чего привязался? Все равно тебе ехать. Даю три дня для написания отчета о командировке в Одессу. Больше не могу, сам понимаешь. Курлов будет за тобой приглядывать. Зачем гуся дразнил? А то не знал характер его превосходительства!

— Но не выдумал же он эту поездку в Туруханск только для того, чтобы наказать меня за строптивость! — воскликнул коллежский советник.

— Нет, конечно. Просто до государя дошло истинное состояние дел с нашей ссылкой. Какой-то расторопный болтун сообщил, что треть ссыльных постоянно находится в безвестной отлучке. Что бегут тыщами. Что Сибирь зеленые ноги терроризировали дальше некуда. И Его Величество повелели дать детальный отчет по этому вопросу. От нашего ведомства, в обход Минюста. Причем с рекомендациями, как исправлять! Чуешь?

Лыков погрустнел. Очередное высочайшее поручение, на котором орденов не заслужишь, а шею свернуть можно запросто. «Ссыльный вопрос» болезненный, там давно надо наводить порядок, а государство на это уже не способно. Хорошего решения нет, а плохое лежит на поверхности: усилить репрессии. Придется съездить в Туруханский край, посмотреть, как люди там умирают или бегут от невыносимых условий жизни. А потом вернуться в столицу и предложить еще сильнее затянуть гайки?

Виссарионов почесал свой знаменитый местечковый нос и сказал, словно приглашая обсудить:

— Странно все же. Приняли закон, отменили уголовную ссылку. Думали, станет лучше. А что получилось? Ничего хорошего не получилось. Почему так, господа?

Он имел в виду закон от 12 июня 1900 года «Об отмене и ограничении ссылки в Сибирь». Заселение отдаленных земель преступным элементом всегда создавало множество проблем. Ссыльные не имели способов содержать себя честным трудом. В глухих лесах и на берегах великих рек просто не было такой возможности. Пособие от казны, само по себе недостаточное, полагалось не всем. И люди начинали пьянствовать, воровать и грабить местное население.

Закон от 12 июня отменил самый массовый вид ссылки — уголовную, то есть ссылку на житье и на поселение как наказание за уголовные преступления. Вместо этого теперь назначали лишение свободы в исправительных арестантских отделениях. Или, проще говоря, в тюрьмах. Перестали ссылать в Сибирь и за бродяжничество, бродяг теперь тоже сажали в тюрьмы. Кроме того, раньше крестьянские и мещанские общества имели право отправлять в Сибирь своих неугодных членов, изобличенных в порочном и развратном поведении. Теперь этих негодяев начали переводить в соседние волости, а не гнать за Урал. В результате количество высылаемых снизилось на 85 %. Остались только ссылка на каторгу с последующим поселением, а также ссылка за политические и религиозные преступления.

— Это все пятый год, — не удержался от комментария Зуев. — Уголовных теперь мало, тон в Сибири задают политические. А меж них, в свою очередь, больше всего солдат, осужденных за бунты. И всяких булочников, сапожников и печатников, рядовых деятелей социал-демократов. Прежней интеллигенции, страдающей за народ, теперь днем с огнем не сыщешь, они все живут в Швейцарии.

— Кто же тогда бежит? — поворошил на столе бумаги Лебедев. — Вон их сколько. Это ваши пекари да солдатики?

— А вот Алексей Николаич съездит туда, а потом нам расскажет.

Чиновники потребовали чаю и еще час разбирали приготовленные списки. Лыков сидел сбоку и помогал советами. Идти в кабинет не хотелось. Там его ждал Азвестопуло. Как сказать Сергею, что он через три дня уезжает к Полярному кругу?

Но делать было нечего. В очередной раз Алексей Николаевич подавил в себе злость на начальство и отправился огорчать помощника.

Глава 2

По Енисею

Лыков с Азвестопуло сошли с поезда в Красноярске, помятые и уставшие от семидневной езды. В пути они разделили обязанности. Алексей Николаевич взял на себя самую трудную часть командировки — он собрался обследовать Туруханск. Для этого ему предстояло спуститься по Енисею на полторы тысячи верст. А у села Монастырское свернуть в речку Туруханку и подняться по ней на тридцать пять верст, в непроходимые болота. При удачном ходе дела поездка должна продлиться почти месяц. Причем непосредственно обследование можно было завершить за два-три дня, а все остальное время съедала дорога.

Помощнику Лыков отдал что полегче: изучить ближние, южные уезды Енисейской губернии — Минусинский и Ачинский. В среде ссыльных поселение там считалось чуть ли не курортом. Сергей должен был управиться за неделю и быстро вернуться к жене. Авось успеет к родам. В его отсутствие надзор над Марией взяли на себя опытные дамы: Ольга Лыкова-Оконишникова и баронесса Таубе.

Красноярск — живописный город на левом берегу Енисея. С трех сторон его обступают горы. Но полицейским было не до красот, они торопились. Плыть вниз лучше всего на пароходе, а судоходство развилось слабое, пароходы к Монастырскому ходили редко. Лыков бегом отправился к губернатору, но того не оказалось. Прежний, Гирс, уже убыл, а его преемник Бологовский еще не вступил в должность. Ехал-ехал из Риги, где прежде начальствовал над Лифляндской губернией, и до сих пор не приехал… Алексея Николаевича принял вице-губернатор Миллер. От него питерец узнал, что опоздал на пароход. Три дня назад отплыл «Мономах» с партией новых ссыльных. На судне имелись каюты для пассажиров, пусть и второго класса. Следующий рейс не скоро, поскольку в Туруханск ходит только этот пароход, других нет.

— И что делать? — расстроился коллежский советник. — Когда он вернется, через три недели?

— Примерно, — ответил Миллер. — Но есть способ его догнать. Наймете илимку, это такая лодка. И в путь. При хорошей погоде настигнете «Мономах» где-нибудь в Анциферовской волости и пересядете. Только надо действовать быстро!

— А моего помощника устроите?

— Поручу полицмейстеру, он распорядится, — ответил вице-губернатор. — А вы тотчас ступайте в полицейское управление, пускай вас снарядят.

Так Лыков остался один. Нужно было спешить, и он даже не ночевал в гостинице. Командированный едва успел купить в дорогу чаю, сахара и водки. Уже через пару часов помощник красноярского полицмейстера усадил его в большую плоскодонную илимку, наказал команде стараться и взял под козырек. И лодка отправилась в путь.

Алексей Николаевич впервые плыл на таком экзотическом транспорте и с любопытством смотрел по сторонам. В попутчики ему достался штабс-капитан резервных войск Сухобрус, который возвращался к себе на кордон. Офицер давал питерцу пояснения.

Перво-наперво гостя удивил экипаж илимки. В нем было четыре гребца и рулевой. На веслах сидели бабы и девки, а единственный мужчина правил. Слабый пол оказался весьма даже сильным: крепкие чалдонки быстро гнали большую лодку по течению. Рулевой, жилистый и коричневый от загара, едва успевал маневрировать. Енисей возле Красноярска не набрал еще ширины, но несся на север стремительно.

Посреди илимки была устроена будка из ивовых прутьев, в которой расположились пассажиры. На корме повизгивали четыре собаки.

— А они зачем? — спросил сыщик у штабс-капитана.

— Как же! Это вниз легко лететь. Особенно когда поднимется попутный ветер и можно будет поставить парус. А вверх другое дело — тяжело против течения. Вот тогда собаки и пригодятся. Они потащат илимку, как бурлаки — по берегу, на веревках. А чалдоны пойдут пешком.

— Вот скажите, к слову — что за люди ваши чалдоны? — начал от скуки длинный разговор питерец. — Я имел с ними дело в Забайкалье, а здесь они какие-то другие.

— Не знаю, как на той стороне Байкала, а у нас думают так: чалдоны — это коренные сибиряки. То есть те русские, что сотни лет назад пришли сюда. Некоторые фамилии ведут свой род от Ермака и его есаулов, чем очень гордятся. Проверить родство, правда, нет никакой возможности, и скорее всего тут вранье, легенды. Почему-то считается, что казаки Ермака пришли с Дона. Про них так и говорили: человек с Дона. Потом со временем сократилось до чалдона, такое объяснение. Глупость, но верят. Народ крепкий, самостоятельный. Охотники, рыболовы, таежные следопыты. Одно плохо — сильно пьют. Что мужики, что бабы. Русских с той стороны Урала, переселенцев, чалдоны презирают и называют лопотонами.

— А почему бабы сидят на веслах, а этот прохлаждается у руля?

— Здесь так принято, — пояснил Сухобрус. — Они и на медведя ходят, честное слово! Смелые…

— А где, по-вашему, мы нагоним «Мономах»?

Штабс-капитан неопределенно указал рукой вперед:

— Поздно выступили, до Енисейска, уездного города, не догоним. Придется проскочить мимо. Жаль, там хороший есть трактир… А может, заглянем?

— Мне надо на пароход успеть.

— Мы на часок всего. Провизии так и так нужно прикупить. А пароход нагоним уже в Анциферове. Это большое село, волостное.

— Провизии-то зачем? — удивился Лыков.

— Вам, может, и незачем, а мне на пароходе не плыть и из его буфета не столоваться. До Ворогова на одной ухе не дотяну.

— Почему вам на пароходе не плыть? Там же удобнее. Вы офицер.

Сухобрус мотнул головой:

— То-то и оно, что офицер. На пароходе нужно за билет платить. А илимка бесплатно отвезет. Чалдоны обязаны доставить, кровь из носу. Это их обязанность: возить по реке почту и людей. Взамен жители прибрежных станков освобождены от воинской повинности.

Лодка продолжала нестись полным ходом. Рулевой вывел ее на середину Енисея, подальше от коряг и камней. Левый берег реки был низменный, а правый — высокий. На воде не обнаружилось никаких других лодок — пустая река, сколько видит глаз. Берега тоже выглядели ненаселенными, и от этого на душе делалось как-то угрюмо.

— Тут еще что, — заметил настроение питерца штабс-капитан. — Леса хорошие, красиво даже. А как спуститесь в Туруханский край, начнется. Болота да болота, ельник низкий, убогий. Комаров несчетное количество. Вы, кстати спросить, накомарник-то с собой взяли?

— Догадался.

— Поди, кисейный?

— Нет, из конского волоса.

Штабс-капитан посмотрел на попутчика с уважением:

— Бывали здесь раньше?

— Здесь впервые, а бывал в Забайкалье, я же говорил. Комары везде бич, что там, что тут. А от мошки никакой накомарник не спасет…

Потом они долго плыли молча, пока Алексей Николаевич не спросил, куда держит путь штабс-капитан.

— Есть такой станок — Ворогово, — ответил тот. — Он охраняет границу между Енисейским уездом и Туруханским краем. Там военный кордон, которым я командую. Сам край начинается от знаменитого Осиновского порога, который ваш пароход должен будет прошмыгнуть. А это не всегда удается…

— Что за кордон? Беглых ловите?

— Точно так, Алексей Николаевич. По тайге ходить, где вздумается, нельзя, попадешь на заломы — и застрянешь…

— Заломы — это вывал леса? — сообразил Лыков.

— Угу. Бывает, что они тянутся на версту, и стволы лежат в два-три слоя. Ураган как саблей срубил. Такую баррикаду не перелезешь и не обойдешь. А если даже попытаешься, угодишь на болото или гарь. Так что с тропы никуда не свернуть. Тропа — вдоль берега, на тропе — наш кордон. Беглому другой дороги нет.

— А по реке?

— И там кордон! Все лодки и пароходы причаливают, мы их осматриваем, проверяем документы, грузы.

— Судно обыскиваете или только бумаги глядите?

— Теперь обыскиваем, — заявил штабс-капитан. — А то в прошлом году был случай: трое беглых спрятались на «Мономахе» в якорном ящике. И доплыли до Енисейска, сволочь. Команда помогала!

— И как вы об этом узнали?

— Да их поймали потом: одного — в Иркутске, а двоих — в поезде, по пути в Москву. Они и рассказали. Теперь я строго за этим слежу, все потайные места велю проверять.

— Еще как убегают ссыльные? И правда ли, что зимой побеги абсолютно невозможны?

— Зимой да, совершенно нельзя. Замерзнешь или от голода пропадешь. А то тунгусы по следам отыщут и приведут к стражникам, им за это премия полагается. Зимой — никак.

— А летом кому-то удается?

Сухобрус вздохнул:

— Вы же не из простого любопытства спрашиваете?

— Служба такая, Иван Остапович. Я бандитов ловлю-ловлю, а они потом опять возникают. Вот начальство и послало узнать, как это происходит. Будьте добры ответить.

— Летом, конечно, проще утечь. Но тоже не всякому удается. Вот попадете в Туруханск, сами увидите. Городок словно на острове: с одной стороны — речка, с другой — озера да болота. Деться некуда.

— А как же тогда сбежал Африкант Силин? — задал давно подготовленный вопрос сыщик.

— Силин? Это который после каторги прибыл на поселение? Налетчик?

— Он, сукин сын.

Штабс-капитан опять мотнул головой:

— Черт его знает… Говорили, что через Карское море сдернул.

— А это возможно?

— Теоретически — да. Там ниже Монастырского есть станки Индигирка и Диксон. В них заплывают иногда норвежские пароходы. Они могут взять на борт беглого. Теоретически.

— А достоверные такие случаи вам известны? — продолжал расспросы коллежский советник.

— Говорят, что того… было раз-другой. А правду кто скажет? Такие вещи держат в секрете. Однако…

Офицер запнулся. Лыков ждал: у него возникло ощущение, что собеседник сейчас сообщит что-то важное.

— Мы между собой обсуждаем иногда. Ну, стражники. И такое есть мнение, что кто-то им помогает.

— Им — это беглым? — уточнил питерец.

— Да. Смыться из Туруханского края нельзя, я вам уже говорил. Край огромный, по площади как четыре Германии. А живет в нем всего десять тысяч человек. Отошел в сторону от тропы — и пропал. А на тропе — кордон, тоже пропал. Но ссыльные все равно бегут. И не всех мы потом находим живыми или мертвыми.

— Кто же им помогает? Тунгусы? Чалдоны? За деньги вполне возможно… — рассудил Лыков.

— За золото еще, — добавил штабс-капитан. — Недалеко от Назимова есть прииски, туда кого попало берут, паспорта не спрашивают. А то можно его, золотишко, самому намыть, хищническим способом. Если повезет или знать места.

— Деньги… — повторил коллежский советник. — Откуда они у ссыльного? И сколько может стоить побег из Туруханска?

Сухобрус пожал плечами:

— Сам не бегал, не знаю. Но несколько сотен придется отдать, навряд ли меньше. А откуда такая мошна у поселенца, тут все ясно. Товарищи с воли помогают.

— Допустим, я достал три-пять сотен. Дальше что?

— Дальше ищете помощника из местных. Который проведет до Монастырского, а еще лучше спустит вниз по Енисею. Например, на такой вот илимке при помощи собак.

— Но ведь ссыльные обязаны отмечаться у стражника.

— Раз в неделю он приходит, — отмахнулся штабс-капитан. — Да и то можно соврать: или рыбу ловить нанялся, или телеграфную линию починяет, а то в соседний станок двинул, в картишки перекинуться с другими ссыльными.

— Про линию не понял, — остановил попутчика Лыков.

— Видите, вон она вдоль берега тянется. И так до Диксона. Чуть не две тысячи верст. Столбы надо подправлять, менять, усиливать. Почтово-телеграфное ведомство за это платит. Ремонт телеграфа — исконное занятие ссыльнопоселенцев, чалдоны никогда за него не берутся. Им надо, пока лето, рыбы и мяса наморозить, ягод да грибов набрать. У иного запашка есть, особенно южнее, там рожь кое-как да вызревает. Вот ссыльным и поручают, других рабочих рук здесь нет.

— Хорошо, — согласился Алексей Николаевич, — я достал деньги и нашел помощника. Обманул стражника с урядником, которые считают, что я подправляю телеграф и скоро вернусь. Сколько они так будут думать?

— До осени могут.

— Дальше что?

— Дальше верный чалдон везет вас вверх по Енисею. Докуда получится.

— Я попадаю на ваш кордон в этом, как его?

— В Ворогове, — подсказал штабс-капитан.

— Как же я там проскочу через стражников?

— Нет ничего невозможного. Старшим в карауле стоит унтер-офицер. Их у меня в отряде четверо. Вроде бы порядочные, службу знают. Но ведь в душу не заглянешь. Дадут ему полсотни, это его жалованье за полгода. Как он устоит? А если больше сунут? То-то…

Лыков не унимался:

— Проскочил я Ворогово. Сколько мне идти дальше?

— До Енисейска пятьсот верст, но беглому туда не надо, там его поймают. Беглому нужно в большой город, где можно затеряться и где железная дорога.

— То есть в Красноярск, — констатировал сыщик. — А до него тысяча?

— От Ворогова? Да.

— И как прячущийся от всех человек преодолеет эту тысячу верст? На берегу пусто, каждая душа на виду. А он ясно, что нездешний.

Сухобрус думал недолго:

— Ссыльнопоселенец имеет право на отлучку с разрешения начальства. Для приискания заработка, например. Или в город к доктору. Сооруди документ и маши им, где надо. Подпись туруханского царя Булевского подделать нетрудно.

— Это приставу так фамилия?

— Да.

Лыков стал загибать пальцы:

— Деньги — раз. Помощники из местных — два. Фальшивые документы — три. Что еще нужно, чтобы успешно сбежать отсюда?

— Тайные квартиры в больших городах.

— Пристанодержатели — четыре. Все?

— Нет, не все, — ответил штабс-капитан. — Рано или поздно станет известно о побеге. По телеграфу сообщат фамилию и приметы. И тогда отчаянному человеку нужно будет где-то отсидеться. Сменить наружность, обзавестись новыми документами, купить билеты на поезд. То есть не день-два прокантоваться в притоне у воров, а месяц или больше. Чуете?

Лыков понял, что нащупал важную нить:

— Меблирашки, где не спрашивают прописку? Таких нет. Рано или поздно околоточный все равно придет. Или вы, Иван Остапович, имеете в виду нечто другое?

— Другое, Алексей Николаевич. Давно об этом слухи ходят, по крайней мере у нас здесь. У вас в Петербурге — не знаю.

— О чем слухи?

— Будто есть где-то в Восточной Сибири санатория для беглых. Так мы ее промеж себя называем.

— Где-то в Восточной Сибири… — задумчиво произнес Алексей Николаевич. — Но не здесь, на Енисее?

— Здесь нельзя, мы, стражники, сразу увидим. Надо поближе к железке, но не в полосе отчуждения, а на некотором удалении. Чтобы людей вокруг было мало. Но при этом имелись лавки, амбулатория, баня, свежий хлеб, продажные девки, галантерейный магазин с готовым платьем. Ничего этого здесь нет, а есть вокруг больших сибирских городов: Тобольска, Красноярска и Иркутска. Лично я думаю, что… что санатория, если она действительно существует, спрятана под Иркутском.

Коллежский советник насторожился:

— Почему именно там? Были сигналы?

— Не то чтобы сигналы, но слухи ходят давно, — признался Сухобрус. — В прошлом году из Туруханского края сбежали семнадцать человек, десять политических и семеро уголовных. Беру лишь тех, кого не поймали и мертвого в тайге не нашли. Куда они делись? Как сумели просочиться? Не на воздушном же шаре улетели. Без сильной поддержки невозможно, я объяснял почему. Значит, кто-то им помогает. И этот кто-то при власти околачивается. Провел мимо кордонов, приставов с урядниками, станционных жандармов. Но ведь опытный полицейский подозрительного человека увидит сразу. А тут не разглядел. Как так? В лапу дали, он и не разглядел.

— Но вы сказали про Иркутск…

— Да! Иркутск подходит лучше других. Там места глухие, на севере почти безлюдные. Но уже благоустроенные, баню с девками найти — не проблема. Железная дорога, опять же. Ссыльнопоселенцы бродят толпами, да на законных основаниях. Строят Амурскую колесуху[5], тянут второй путь железки[6], на золотые прииски большой набор, на ангарщину не меньше — есть где затеряться.

— Ангарщина что такое?

— Рыбный промысел на севере Байкала, возле устьев рек Верхняя Ангара и Кичера. Дикие места. С мая по ноябрь там куча народу кормится; ссыльные, бродяги, беглые каторжники — все в дело идут. Полиции не бывает, условия жизни адские, поэтому нанимается сброд, кого в другие места не возьмут.

— А вы откуда знаете про ангарщину? — удивился Лыков.

— Я там служил, в Пятом Иркутском резервном батальоне. Его во время войны с японцами в полк переверстали, а тогда был батальон. Ну и того… иркутские обычаи не забыл. Самый страшный в Сибири город, скажу я вам. А может, и во всей империи. Даже днем могут жизни лишить за полушку. В том же Красноярске не в пример спокойнее.

Коллежский советник осмыслил услышанное и сказал:

— Иркутск называют столицей беглых. Сам я был там проездом и давно, ни подтвердить, ни опровергнуть не могу. Неужели так плохо?

— Собственно город приличный: театр есть, Ангара красивая, имеется несколько нарядных улиц. После бедственного пожара тысяча восемьсот семьдесят девятого года, когда выгорела лучшая часть, запретили в центре деревянные дома, и наш Иркутск похорошел. Но… Он действительно столица беглых. Весь сброд тянется почему-то сюда.

— Странно, полицмейстер в отчетах об этом молчит.

— А чего ему молнии на голову привлекать? — усмехнулся штабс-капитан. — Я тоже начальству не все рассказываю. А вы разве не так?

— Я чиновник особых поручений Департамента полиции, бумаг пишу мало, все больше тащу и не пущаю. В том смысле, что в командировках постоянно.

— А… Повезло вам со службой, Алексей Николаевич. Бумаг мало. Я вот мелкая фигура, а и то замучили отчетами. Сейчас вся Россия пишет и в Петербург шлет, скоро засыплют его по самый шпиль Петропавловского собора.

— А подсказки какие-нибудь есть у вас, Иван Остапович? Возьмут да отправят меня в Иркутск заразу выкорчевывать. Или я сам напрошусь.

Сухобрус внимательно посмотрел на сыщика и предостерег:

— Самому туда проситься не надо.

— Почему?

— Уж поверьте мне, Алексей Николаевич, что не надо. Дались вам эти беглые…

— Если на то пошло, то дались, — взъелся коллежский советник. — Ловишь их, ловишь, а потом лыко да мочало, начинай сначала! Прибить этой гадине голову гвоздями к собственной спине, ей-ей руки чешутся.

— Они сами кому хочешь прибьют. Особенно кавказцы.

— Кавказцы? В Иркутске?

Штабс-капитан невесело рассмеялся:

— Их там больше, чем в Кутаисской губернии.

— Поясните.

— Эх… После войны я там уж не был, но от батальонных товарищей знаю: ничего не изменилось. Все так же на улицах режут и грабят. Особенно отличаются в этом подвиге грузины. Исстари в Иркутск ссылали оттуда всякую шваль. И довели до того, что сейчас кавказцы творят на Ангаре, что хотят, и управы на них нет.

— А полиция?

— Куплена, судя по всему.

В разговоре возникла долгая пауза. Лыков обдумывал услышанное. В департаменте тоже давно подозревали, что где-то за Уралом есть «номера для беглых». Они появились три-четыре года назад. Сыскные заметили, что преступники крупного калибра стали реже попадаться. А в случае проверки документов предъявляли подлинные бумаги на чужие фамилии. Недавно внимание Алексея Николаевича на это обратил его приятель Запасов. Сыщик сдружился с жандармом, когда дознавал железнодорожные кражи в Москве[7]. После успешного завершения дела Дмитрий Иннокентьевич был произведен в полковники «не в очередь» и получил повышение. Теперь Запасов командовал Нижегородским ЖДЖПУ[8]. Месяц назад его подчиненные изловили в поезде, едущем из Сибири в Петербург, опасного финляндского сепаратиста. Тот сбежал из Акатуя в кандалах и арестантском халате. А попался в богатой чесучовой тройке, с карманами, набитыми деньгами. Еще с измененными приметами и заграничным паспортом. Как произошло столь чудесное превращение?

Сухобрус назвал номера для беглых санаторией, что сути не меняло. Сибирь наводнена этим беспокойным элементом, счет идет на десятки тысяч. А до введения закона от 12 июня 1900 года в бегах находилось сто тысяч человек! Закон уменьшил количество ссыльных в разы, теперь статистика не такая удручающая. Но все равно дело плохо, и с каждым годом все хуже. На последнем совещании у Зуева возник разговор: найти бы притон и разорить его. Ясно, что местная полиция не справится, ее запугают или купят. И вот сейчас Лыков в Сибири. Когда еще сюда попадешь? Воспользоваться оказией и попробовать разобраться? А надо ли? Как говорили ему в полку: от службы не отказывайся, на службу не напрашивайся. Старый армейский закон. В нем вековая мудрость. Потом, в чужой земле порядка не наведешь. Лишь дурак может думать, что он приедет на месяц и все наладит. Если здешняя полиция бессильна, значит, на то есть серьезные причины. Никакой варяг их не устранит. И что делать?

С другой стороны, терпеть ситуацию было уже невмоготу. Алексея Николаевича разбирала злость. Раз за разом повторялось одно и то же: злодея с трудом изымали из общества, запирали в Сибирь, а он вскоре выныривал снова. И опять грабил и убивал. Ладно, сейчас сыщику надо разобраться с Туруханском. Есть время подумать… Но уж больно удобный момент: он недалеко от столицы зеленых ног. Закончить здесь, на Енисее, и перебраться на Ангару. Повод всегда можно найти. Например, формально это будет инспекция сыскного отделения иркутской полиции. Новых отделений открыли чуть не сотню, и хорошо бы проверить, как там обстоят дела. А Курлову с Зотовым объяснить по телеграфу истинные цели командировки. Нил Петрович — опытный человек, сразу поймет и одобрит. Люди калибра Лыкова в Сибирь попадают не каждый год. А шталмейстер будет только рад, что опальный сыщик сам себе придумал трудное поручение.

Сплав по реке продолжался до темноты. Питерец торопил лодочника и заставил того поднять парус. Илимка полетела, как на крыльях. Заночевали путники в селении Нахвальском, в доме волостного старосты. Спали всего пять часов, а ранним утром опять помчались вниз. Плыли целый день и не встретили даже шитика[9]. Заночевали в станке Каргино, возле того места, где в Енисей впадала Верхняя Тунгуска[10]. Местные жители сообщили, что «Мономах» останавливался тут сутки назад, выгружал провиант для ссыльных. Лыков велел еще поднажать…

На третий день плавания еда, взятая в Иркутске, закончилась. Волей-неволей требовалось заглянуть в Енисейск. Город открылся в прогале тайги по левому берегу. Потом долго его не было видно из-за леса, и только через час лодка причалила.

Енисейск, по сибирским меркам, оказался крупным городом. Девять каменных храмов, гостиный двор, монастырь, две полные гимназии — мужская и женская. Имелись даже публичная библиотека и книжная лавка. Прежде тут находилась столица пушной торговли, и местечко процветало. Однако удаленность сыграла с ним дурную шутку. Уж больно удобно оказалось ссылать сюда ненужных людей. Еще в семнадцатом веке девять лет тут провел протопоп Аввакум. Затем пришла очередь декабристов — Якубовича, Фонвизина, Шаховского. Их сменил Буташевич-Петрашевский, а последнего — Елпатьевский. К началу двадцатого века Енисейск сильно сдал. Сибирская железная дорога прошла южнее, через Красноярск, и забрала отсюда всю жизнь. Разъехались иконописцы, составлявшие прежде славу Енисейска. И теперь это был просто грязный убогий городишко…

Лыков воспользовался своим старшинством в чине и торопил штабс-капитана Сухобруса. Как тому ни хотелось задержаться в цивилизации подольше, уже через четыре часа илимка снова двинулась в путь. Господа успели помыться в бане у исправника, пообедать и слегка напиться. Коллежский советник подарил спутнику бутылку рябиновой на коньяке, чтобы не очень брюзжал. Сам тоже запасся этим благородным напитком. Лодка шла всю ночь, пробираясь в темноте, и утром оказалась в Анциферовой деревне. К радости сыщика, он увидел там пароход. Догнали!

«Мономах» уже собирался отчаливать, когда коллежский советник дружески простился с Сухобрусом и поднялся на борт. Иван Остапович чуть не прослезился — ему не хотелось расставаться с щедрым попутчиком. Обе каюты второго класса оказались пусты, пассажиры сошли еще в Енисейске. А тут целый полковник и до конца плавания. Алексей Николаевич своими тремя червонцами резко улучшил экономику рейса. Он с комфортом расположился у окна, окружил себя батареей пивных бутылок, заказал уху из осетров. Хорошо…

Снова мимо потянулась тайга. Окна лыковской каюты были по правому борту, там, где высокий и живописный берег. Сыщик отдыхал от неудобств трехдневного сплава в илимке и обдумывал планы на будущее. Ехать добровольно в Иркутск или нет? И как быть с Сергеем? У того жена рожает, он мечтает скорее вернуться в Петербург. А тут шеф сам напросился на долгую командировку аж к Байкалу. Бросить его одного Сергею будет неудобно. Да и для дела два сыщика лучше, чем один. И возникает вопрос: есть ли у Лыкова право так осложнять жизнь своему помощнику?

Пароход шел быстрее лодки, зато чаще останавливался. Анциферово командированный осмотреть не успел, а другие местечки оказались совсем уж невзрачными. Михалево и Гурино — по пять изб, Холмогорово — семь, а в Шадрино целых четыре… Только Назимово со своими тридцатью избами и мелочной лавкой выделялось из этого унылого ряда. Капитан, не знавший, как ублажить знатного пассажира, взял на себя функции чичерона. Он пояснил Лыкову, что через Назимово идет снабжение всем необходимым золотых приисков. И дальше столь больших селений не будет до самого Монастырского.

По левому берегу бесконечно тянулись леса. Анциферовская волость! Площадь больше Франции, а народу живет меньше, чем в Арзамасе.

Наконец показался небольшой станок с часовым на берегу возле бревенчатой казармы. Это было знаменитое Ворогово, граница с Туруханским краем и вотчина штабс-капитана Сухобруса. Дальше — Осиновский порог, о котором Иван Остапович говорил, что не всякий проскакивает его благополучно.

«Мономах» пробыл на кордоне полдня. Чинили что-то в машине, готовились к рискованному броску. Коллежский советник от нечего делать осмотрел кордон. Полурота солдат резервных войск, будка телеграфиста, девятнадцать домов обывателей. Ссыльных ни одного, чтобы не могли подсобить товарищам проскочить караулы. Питерец отбил экспресс директору департамента (так и так, все по плану). Истребил на пароходе большую сковородку тагунков — мелкой енисейской рыбешки размером с кильку, но очень жирной и вкусной. И лег спать среди дня. А когда проснулся, страшный порог уже остался позади. Капитан рассказал, что возле левого берега есть узкий проход, где вымыло каменную гряду; в него и проскочил «Мономах». Так Лыков оказался в Туруханском крае.

После теснины Осиновского порога Енисей принял в себя Подкаменную Тунгуску и сделался вдруг неимоверно широким. От берега до берега в нем стало пять верст — как три Волги! Пейзаж изменился в худшую сторону, сообразно обещаниям Сухобруса. Деревья не такие высокие, между ними разрывы болот, в воздухе пахнет гарью и носятся клочья белого дыма. Тот же чичерон сообщил, что здесь всегда так. Лес горит каждое лето, никто его не тушит — некому. По воде мимо борта потянулись тушки мертвых белок, сотни и сотни. Животные спасались от огня, прыгая в реку, и тонули. Показались несколько лосей, пытавшихся переплыть на другой берег. Матросы махнули рукой — навряд ли получится… Далее боролись с течением медведица и два медвежонка. У этих шансы спастись были больше — звери пробивались к острову посреди Енисея.

— Доплывут, — утешили пассажиров те же матросы. Они спустили шлюпку и стали собирать с воды мертвых белок — на шкурки. А Лыков уселся к окну и снова задумался над своими делами.

Опять замелькали станки с непонятными названиями: Сумароково, Инзырьевская, Бахтино, Мирная, Чулковская, Долгоостров, Искупая, Верхнеимбатская… Сумароково являлось складочным местом для скупки у населения рыбы. Буфетчик купил там нельму свежего копчения, и весь пароход пропах ею.

Итак, Лыков в Туруханске. Площадь края — 1 659 010 квадратных верст. Это больше, чем Германия, Австро-Венгрия и Франция, вместе взятые. На севере он выходит к Ледовому морю, как арестанты называют Северный Ледовитый океан. Алексей Николаевич впервые оказался в этих местах, и многое его удивляло. Вдруг на небе появились три солнца! Одно главное, а по бокам, справа и слева — еще два, менее ярких и соединенных со средним радужными лентами. Что за чудеса? Питерец побежал к капитану. Тот равнодушно ответил: здесь всякое бывает, такие широты…

Наконец, когда плавание надоело Лыкову окончательно, справа показалась на горе белая церковь, а под ней горсть домов с плоскими, как по всей реке, крышами. Это было село Монастырское, последний пункт на Енисее. Отсюда командированному надо плыть уже по другой реке, Турухану. Всего-то тридцать пять верст, зато против течения.

Алексей Николаевич знал от капитана, что «Мономах» простоит в селе полдня, а потом двинется в административный центр края. До самого города он подняться не сможет — Турухан сильно обмелел. Пароход выгрузит пассажиров, где придется, и верст десять-двенадцать придется идти пешком. После девяти суток беспрерывного плавания сыщику это было даже в охотку. Он сошел на берег — и тут же подбежал коренастый мужчина в полицейском мундире с петлицами пристава:

— Ваше высокоблагородие! Туруханский отдельный пристав надворный советник Булевский. Позвольте приветствовать вас на вверенной территории.

Глава 3

Туруханск

Полицейские чины двинулись вверх по горе в сторону храма. Позади стражник тащил багаж командированного.

— Желаете сразу в баню? — тактично поинтересовался пристав. — Натоплена к вашему прибытию.

— Вот спасибо! Давайте и впрямь с нее начнем, а то я чуть не одичал, покуда плыл. Вас как зовут?

— Лев Фердинандович, ваше высокоблагородие!

Булевский шел, будто палку проглотил: спина прямая, голос преданный, с придыханием. Чует вину, пытается загладить…

— А меня Алексей Николаевич. Давайте по-простому, без китайских церемоний.

— Слушаюсь!

— Нельзя ли задержать пароход, чтобы он не ушел без нас в столицу края?

«Туруханский царь» смешался:

— Так мы уже в ней.

Лыков даже остановился:

— Простите, не понял. Мы в селе Монастырское, а я имел в виду заштатный город Туруханск.

— Изволите ли знать, упомянутый вами город того… Центральное управление краем оттуда переехало. Сюда.

— Как переехало?

— После пожара в пятом годе восстанавливать сочли нецелесообразным. Перенесли все в Монастырское, и теперь, стало быть, головка здесь. Пока неофициально, и не все еще перебрались, однако…

— Что за пожар?

— Так вам в Красноярске не объяснили? — удивился пристав. — В июне мы переехали. Здание полицейского управления, тюрьму — заново отстроили. Из четырех лавок, что были в городе, три переместились следом за администрацией. К зиме достроим больницу, тоже сюда переведем. Жители почти все Туруханск покинули, оседают здесь. Помер город, считайте. Река когда обмелела, начал народ оттуда уезжать. А после того как его сожгли, и вовсе жизни не стало.

— А кто сжег?

— Уголовные из ссыльных, больше некому, — убежденно сказал Булевский. — Однако доказать не получилось.

— Странно, Александр Константинович ничего мне не сказал.

— Миллер? — догадался пристав. — Да вы, верно, торопились. На пароход. Так?

— Так. Беседа, вы правы, получилась короткой.

— Вот он и не успел. Решение о переносе местоположения властей принято еще в прошлом году. Формальности оказались долгие, но к осени закончим. Вот.

Лыков кивнул:

— Хорошо, это я понял. Но мне все равно надо попасть в Туруханск. Ведь Силин с приятелями бежали оттуда?

— Так точно.

— Я должен изучить обстоятельства побега на месте. Поедете со мной для дачи разъяснений. Как же так вышло, Лев Фердинандович?

— Не моя вина, ваше высокоблагородие! В округе уголовных ссыльных пруд пруди, скоро будет больше, чем коренного населения. Я докладывал, что больше нельзя, надзор будет невозможным, и вот… А рука руку моет. Уряднику сказали, что ушли на работы в Гольчиху и Дудинское, пароходы разгружать. Нужны заработки, мы понимаем… Административно-ссыльные получают от казны ежемесячно пятнадцать рублей, на них еще кое-как, но можно жить. А ссыльнопоселенцам ничего не полагается. Им хоть с голоду помирай. И губернское начальство по нашим ходатайствам разрешило отпускать таких на заработки в пределах округа.

— Как сбежали Африканец с товарищами? Могли они сесть в Енисейском заливе на пароход и уплыть в Европу?

— Никак нет. Проведенным дознанием точный маршрут выяснить не удалось. Молчат, как омули! Никто ничего не знает. Однако побег на иностранном пароходе практически неосуществим. Капитан знает, что это нарушение закона, — для чего ему рисковать? Денег у голодранцев нет, люди они беспокойные… Считаю такой маршрут невозможным[11].

— Значит, уголовные бежали вверх по реке? — недоверчиво спросил Лыков. — Но как они сумели преодолеть кордоны?

— Об этом следует спросить караульных, — зло парировал надворный советник. — У меня, ваше высокоблагородие, под управлением земли с пол-Европы. Разве за всеми углядишь? Штаты смешно сказать какие. Оклады жалованья еще смешнее. Чего они там, в Петербурге, хотят? Приехали бы да сели на мое место, а я бы посмотрел, как они управятся!

Было ясно, что «они» для Булевского — это в том числе и Лыков.

— Отложим разговор, — примирительно сказал командированный. — Но в Туруханске продолжим его. Я должен дать отчет товарищу министра генералу Курлову. Если считаете себя невиновным, дайте аргументы. Настоящие, а не про пол-Европы.

Алексей Николаевич не собирался куковать у черта на куличках. Провести быстрое дознание — дело двух дней. Дольше пароход задерживать нельзя, а подниматься по течению до Красноярска в собачьей упряжке сыщик не собирался. Он велел Булевскому сообщить капитану «Мономаха», что отплытие назад состоится по решению коллежского советника. Требование являлось незаконным, но в Сибири проходило и не такое.

Быстро вымывшись в бане и пообедав, питерец вернулся на судно. Его уже ждали и тут же снялись с якоря. Пристав сопровождал столичное начальство и покрикивал на капитана и матросов. Действительно, тут он был царь и бог…

Монастырское находилось на правом берегу Енисея, а Турухан впадал в него слева. Пароход развернулся против сильного течения и зашел в устье притока. В Енисей с другой стороны впадала Нижняя Тунгуска, и ширина реки достигала шести верст, поэтому маневр не составил затруднений. Как только вошли в Турухан, пароход резко сбавил ход. Подниматься не спускаться… Кроме того, речка оказалась засоренной карчами, «Мономах» принялся лавировать. На носу стоял боцман и лотом замерял глубину, сообщая данные на мостик.

Так они плыли целых пять часов, а поднялись лишь на двадцать верст. Пешком было бы быстрее, подумал Лыков. Но присмотрелся внимательно и понял, что ошибся. Лес по обоим берегам стоял редкий, то и дело проглядывали обширные болота. Севернее начиналась Тазовская тундра, она и формировала пейзаж. Еще много попадалось озер, и все они имели правильную круглую форму. Гость спросил у хозяина, почему так. Тот ответил по-солдатски:

— Не могу знать! Местные называют их — шары. Они здесь повсюду и такие, словно их циркулем чертили…

Вскоре стоять на палубе стало невозможно. Налетели такие полчища комаров, которые возможны лишь в Сибири. Полицейские спрятались в каюте. Унылые виды, медлительность хода, гнус — все навевало невыносимую тоску. «Я-то скоро уеду, а как тут люди годами живут», — думал про себя Лыков.

Наконец пароход встал окончательно. На берег полетела сходня. Капитан доложил:

— Дальше фарватера нет, слишком мелко.

Откуда-то выскочил бравый малый кавказской наружности и доложил Алексею Николаевичу:

— Ваше высокоблагородие! Помощник пристава, не имеющий чина Кибирев явился в ваше распоряжение!

Булевский пояснил:

— Это мой ближайший подчиненный, осетин по нации. Я послал его приготовить илимку с собаками. Дальше будем на ней добираться.

Начальство уселось в лодку. Чалдоны толкнули ее на воду, один сел к рулю, остальные двинулись пешком — подгоняли собак. За ними поспевал не имеющий чина.

Собаки продвигались вверх по реке намного быстрее парохода. Через два часа, когда начиналась серая полярная ночь, полицейские оказались в Туруханске. Кибирев теперь шел впереди и показывал:

— Тут была лавка купца Кашина. А тут, ваше высокоблагородие, меховой склад Зеликсона. Тоже был…

Лицо у помощника пристава было опухшее, и питерец спросил:

— Что с вами? Гнус?

— Так точно! Со вчерашнего дня в тайге, дожидался на берегу вашего прибытия.

— Лев Фердинандович! — укорил гость Булевского. — И зачем это нужно было? Пожалейте людей. Дождались бы мы, пока пришлют лодку из города.

Тот осклабился:

— Знаем, как гостей принимать… А этот пусть, чего его жалеть…

Туруханск поразил Лыкова своим видом. Всюду были разруха и запустение. Десятки, если не сотни домов стояли брошенные, без крыш, без дверей и окон. Только кое-где на порядке попадалась жилая изба самой бедной наружности. Людей не было видно, лишь собаки лаяли на новеньких. Да и то вполголоса, будто по обязанности. И это Новая Мангазея, столица провинции с семнадцатого века… Бывший уездный город, бывший главный меховой торг всей Сибири. Сюда на Петропавловскую ярмарку съезжались купцы от Москвы до Кяхты. Теперь все это было в прошлом.

Начальство уселось в здании полицейского управления. Там уже чадили дымокуры, выгоняли наружу гнус. Лыков с наслаждением снял с себя накомарник. Услужливый осетин тут же поставил перед ним стакан с горячим чаем и бутылку водки — на выбор. Все у помощника пристава было подготовлено заранее, и питерец от души поблагодарил его.

Далее Лыков провел формальное дознание. Он вызывал по одному тех, кто был причастен к побегу Африканца, задавал вопросы, уточнял, иногда проводил очные ставки. Сыщика интересовало, как могли четыре человека убежать из такого гиблого места и не попасться. Понемногу картина начала проясняться. И помог в этом все тот же Кибирев. Алексей Николаевич сразу почувствовал какое-то напряжение между приставом и помощником. Булевский старался свернуть интересные разговоры, торопил с отъездом, обрывал слишком откровенных рассказчиков. Говорил, что все уже изложил в рапорте, который отослал губернатору, но в Монастырском у него имеется копия и он предоставит ее в распоряжение ревизора. Там есть ответы на большинство вопросов. И вообще пора возвращаться, ночевать тут негде…

Осетин же, наоборот, домогался от свидетелей подробных и точных ответов. Скоро коллежский советник понял, куда клонят эти ответы. Урядник и два стражника сообщили, что Африкант Силин часто наведывался в Монастырское, с тех пор как туда перебралось управление полиции. Он имел заручку у письмоводителя управления Мелентия Непогодьева. Не иначе, тот помогал налетчику с бумагами, потому как официального разрешения на работы тот не просил. Письмоводитель в этих местах — большой человек. У него на руках бланки, печати, он всегда может подсунуть приставу на подпись нужный документ.

Продавец магазина фирмы «Ревельон» показал, что у Силина имелись денежные суммы, и немаленькие. Налетчик купил даже граммофон с пластинками! И подарил его Непогодьеву, каковой факт письмоводитель пытался скрыть.

Ссыльнопоселенец Шумилкин, из киевских воров, был за что-то обижен на Африканца и сообщил важные факты. Перед тем как сбежать, тот похвалялся за бутылкой водки, что у него «куплена вся полиция, начиная с головы». И только помощник пристава, кавказская цаца, пока кочевряжится. Но управа на него найдется, сверху прикажут, и никуда не денется.

Пристав сидел красный, как рак, и пытался ошельмовать свидетеля. Разговор принял опасный для него характер. Но вор держался смело, слишком смело для своего положения. Лыков не мог объяснить себе такую откровенность перед приезжим ревизором. Тот уедет, а надворный советник Булевский останется. Наконец на третьем часу дознания выяснился важнейший факт. Алексей Николаевич спросил у полицейских:

— Где сейчас Непогодьев? Надо его срочно допросить.

— Он отпросился на охоту, — торопливо ответил пристав.

— Вот как? А кто ему разрешил? — с нажимом спросил Лыков.

— Я.

— Вы? Зная, что из Петербурга к вам едет проверяющий?

— Так он через четыре дня вернется. Я телеграфировал в Красноярск, выяснил, что вы на «Мономах» не попали, и отпустил Непогодьева. Думал, вы позже прибудете, и он успеет.

— А то, что я на илимке пустился догонять пароход, вам в Красноярске не сообщили?

— Э-э… Я подумал, что не догоните.

— Как вы могли так решить? У вас побег за побегом, из столицы выслали ревизию, а письмоводитель вздумал поохотиться. Прошел бы ее, тогда и гулял бы.

— Я не подумал о ревизии, — фальшивым голосом произнес Булевский. — Отправил рапорт губернатору, тот ничего не ответил… Мало ли их бежит?

Кибирев смотрел коллежскому советнику прямо в глаза; казалось, он сейчас подмигнет.

— Когда ваш Непогодьев вернется? — в голосе ревизора звучало отчетливое раздражение. — Я не собираюсь торчать тут четыре дня. Срочно отзовите его в Монастырское. Сумеете?

Пристав молчал, и тогда за него ответил помощник:

— Не получится, не для того уплывал.

— В каком смысле?

— Ни на какой он не охоте, а сбежал. Непогодьев в понедельник сел в моторную лодку Министерства путей сообщения, что возвращалась в Красноярск из Карского моря. Они промеры делали. Смерили — и домой. Вот письмоводителя по пути захватили. Вместе с варшавьяками.

В комнате повисла тишина, потом Булевский заорал диким голосом:

— Тебе кто разрешил поперед начальства говорить, туземная рожа?! Молчать!

— Я разрешаю, пусть докончит мысль, — хладнокровно осадил «туруханского царя» сыщик. — Продолжайте, господин Кибирев. Как вас по имени-отчеству?

— Иван Игнатьевич, ваше высокоблагородие.

— Говорите мне Алексей Николаевич. Так что там с варшавьяками?

— Блонский, Пшибышлавский и Леймер. Три револьверца проживали в округе. Первые двое — в Диксоне, а Леймер — в Толстом носе.

— Это из банды «Червоный Круль», что ли? — воскликнул Алексей Николаевич.

— Так точно.

— И?..

— Сели они с Мелентием в ту лодку и отплыли вверх по реке.

— А документы?

Помощник пристава хмыкнул:

— Этого добра им Мелентий сколько хочешь нарисует.

Лыков повернулся к приставу:

— Про этот побег вы тоже сообщили в Красноярск?

— Не успел. Собственно, я и не знал! А…

И Булевский опять заорал на помощника:

— Почему мне не доложили? Я отстраняю вас от должности!

— Отставить! — повысил голос питерец. — Вот, потрудитесь прочесть вслух.

И он вручил приставу свой открытый лист. Тот развернул бланк и срывающимся голосом прочел о полномочиях командированного. Все чины МВД обязаны оказывать содействие… выполнять распоряжения, отданные в рамках исполнения возложенного на него поручения… знакомить с документами… Внизу стояла подпись Столыпина.

— Ну, поняли?

— Так точно, понял, — вытянул руки по швам надворный советник.

— Тогда слушайте. Вы временно отстранены. Не Кибирев, а вы. До завершения разбирательства. Выйдите в соседнюю комнату. Скоро мы здесь закончим и вернемся в Монастырское. Там оформим ваше отстранение, я телеграфирую Курлову. Еще губернатору, он должен уже прибыть. На вашу переписку я накладываю арест до завершения следствия. Все бумаги опечатаю. Если есть что сказать в свое оправдание, говорите.

— Это все Ванька, он давно хочет меня подсидеть.

— Что Ванька? Он помог сбежать полякам? И он дал слишком много воли письмоводителю? Идите.

Как только Булевский вышел с гримасой оскорбленного достоинства на лице, Кибирев сказал:

— Правильно, ваше… Алексей Николаевич. Обыск, непременно обыск. И деньги найти, Мелентий с ним делился. Но деньги пристав не дома прячет, я уверен. А у своей любовницы Серафимы Мухиной. Там тоже надо обыскать. Разрешите, я лично?

— Рассказывайте, что у вас здесь творится, Иван Игнатьевич. С самого начала.

— Да вы уж все поняли. Бегут от нас за деньги, махинация отлажена. У кого нет за душой, тот сидит. С ума сходят многие…

— Давайте ближе к делу.

— Слушаюсь.

— Давно это у вас завелось?

Помощник пристава понурился:

— А что я мог сделать? Булевский мне ходу не давал, все бумаги только за его подписью… И выехать отсюда ни-ни. На Гыданский полуостров, к полюсу — пожалуйста, а в Красноярск, сказал, и думать забудь.

— Я вас спросил о другом.

— Давно, Алексей Николаевич. Третий год.

— Дела… И сколько за это время ссыльных утекло? Через отлаженную махинацию.

— За полсотни. Эсеры своих бойко вытаскивают, социал-демократы, финляндцы. Это из политических. Варшавьяки денег никогда не жалели, любимые клиенты были у Непогодьева. Потом дашнаки, армянские боевики. Этих не поймешь, политические они или уголовные.

— Анархисты еще не пойми кто, — поддакнул Лыков. Но осетин возразил:

— Нет, для побегов организация нужна. Анархисты каждый сам за себя.

— Хорошо. Кто из социал-демократов чаще бежит — беки или меки?[12]

— Беки. Они злее.

— Хоть что-то вы пытались сделать? — не удержался от укора Лыков.

— Писал товарищу, он канцелярский служитель в губернском жандармском управлении. Тот сказал: сиди и не чирикай. Губернатора меняют, придет новый, тогда и подумаем. Хорошо, что вы приехали…

Коллежский советник понимал, что помощник пристава топит своего начальника. Это производило неприятное впечатление. Но с другой стороны, нужно было исправлять ситуацию. Похоже, Булевский не просто запустил дело, а изменил присяге с целью наживы. Измену требовалось доказать, и для этого имелись нужные люди. Но они далеко, за тысячу восемьсот верст отсюда. А пока суд да дело, кто будет управлять огромным краем? Его нельзя бросить ни на день, иначе ссыльные окончательно разбегутся. Вот Кибирев и станет пока исправлять должность, до утверждения губернатором.

Пора было возвращаться в Монастырское. Лыков напоследок собрал всех наличных ссыльных бывшего города и выслушал жалобы. Люди говорили одно и то же: работы нет, жить не на что. Чалдоны если и нанимают кого, то лишь за еду. Сытым будешь, но денег не получишь. С рыбной ловлей та же история: закупка для городов два месяца в году, а потом чем заняться? Разрешение на отлучку в пределах Туруханского отдела кое-как дают, но тут нигде не нужны рабочие руки. Хорошо платят на золотых приисках. Однако туда как раз не отпускают. Хоть с голоду подыхай!

Что скажешь усталым озлобленным людям? Не надо было воровать и делать революцию? Алексей Николаевич записал претензии и обещал передать их губернатору. И покинул Туруханск.

Обратный путь оказался легче. Ветер дул не с болот, а со стороны Енисея, и комаров по сибирским меркам было немного. Когда дошли до парохода и поднялись на палубу, оказалось, что она вся забита людьми и пожитками. Это очередные эмигранты из Туруханска ехали на новое место жительства в Монастырское.

— Скоро тут совсем никого не останется, — вздохнул Кибирев.

Когда добрались до села, Булевский удалился к себе на квартиру. Алексею Николаевичу пришлось делать там обыск. Заодно он допросил бывшего пристава. Пришлось обходиться без постановления судебного следователя. По закону, в случаях, не терпящих отлагательства, сыщик имел на это право, и ковал железо, пока горячо.

Еще он отослал две длинные телеграммы. В одной сообщил начальству о том, что своей властью отстранил пристава отдела от должности за преступную халатность. И объяснил, в чем она выразилась. Депешу он адресовал Курлову, Зотову и губернатору Бологовскому. Начальство пусть само решает, как правильно оформить действия коллежского советника.

Вторую телеграмму Лыков послал по всей коммуникационной линии Монастырское — Красноярск. В ней он предписывал арестовать письмоводителя Непогодьева и трех поляков. Сообщались приметы беглецов. Когда Иван Игнатьевич прочел эту депешу, то сказал:

— Поздно. Они уже ускользнули.

— Моторная лодка еще не успела добраться до Красноярска. Прошло только четверо суток.

Кибирев покачал кудрявой головой:

— Беглецы не дураки, понимают, что в Красноярске их уже будут ждать. Они свернули в Верхнюю Тунгуску. Там спустятся, сколько хватит возможности, а потом посуху пойдут в Иркутск.

— Почему именно в Иркутск? — встрепенулся Лыков. — Кстати сказать, часть пути к вам я плыл в компании штабс-капитана Сухобруса. Знаете его?

— Так точно. Начальник Вороговского кордона. Добросовестный офицер, японцами раненный.

— Про рану он ничего мне не сказал. Зато выдвинул предположение, что где-то в Восточной Сибири есть потайное место, в котором отсиживаются беглые. Выжидают, пока полиции надоест их искать. Заодно лечатся, кто больной, меняют наружность, запасаются документами. Ничего не добавите к словам Ивана Остаповича?

Осетин энергично поддержал версию штабс-капитана:

— Я потому и говорю так уверенно про Тунгуску. Иркутск ведь стоит на ней; правда, там она называется Ангара. А город ох какой непростой… Оттуда куда хочешь можно податься: или в Харбин, или во Владивосток, или в европейские места.

— Сухобрус назвал убежище санаторией. Мы в Департаменте полиции говорим: номера для беглых. Но точный адрес, имя содержателя, пароли, подводчики — ничего не известно. Само существование притона только предположение. Как нам его найти?

— Номера для беглых… — задумчиво повторил осетин. — А название правильное. Или санатория — тоже подходит.

— Так что скажете? Нет каких-то подсказок или догадок?

— Догадка имеется. Мы тут промеж себя тоже обсуждали. Есть беглые, так сказать, бестолковые. Дают стрекача наобум, без денег, с дурными документами. Таких мы быстро ловим. А есть хитрые и смекалистые. У них и деньги в наличии, и бумаги комар носу не подточит. Но этого для успеха мало. Нужны еще люди, которые подберут пути следования. Сопроводят, укроют на этапах. Сменят прокисшие паспорта на свежие. И доставят через обходные тропы в санаторию.

— Ага, — оживился сыщик. — Кажется, я вас понял. Вы хотите сказать, что санатория, чтобы быть успешной, нуждается в агентах. Так?

— Именно. Причем агентов должно быть много. Они повсюду на маршруте, у них связь, пароли-явки и свои люди в каждой полиции, навроде нашего продажного Непогодьева. Вот что я имел в виду.

Слова осетина захватили питерца. Неужели он прав? Целая организация с представителями во всех важных пунктах, где сильный надзор. С явочными квартирами, по которым, как эстафету, передают беглеца с рук на руки. Почему нет? Такие организации много лет существовали у бегунов[13]. А народники с их ячейками в каждом крупном городе? Тут же кто-то придумал штуку похитрее. Способную давать доход. Сибирь наводнена людьми, которые спят и видят, как бы отсюда убраться. Многие готовы за это платить. У других имеются сильные и денежные покровители, согласные выкупить своего человека. Лыков знал, что крупные антиправительственные партии создали у себя специальные органы, отвечающие за вызволение арестантов из мест заключения. Спрос есть, значит, есть и предложение. Уже не в первый раз всплывает Иркутск как базис номеров для беглых. Фактов никаких, но не просто так называют именно этот город. Надо ехать, разбираться.

До отплытия «Мономаха» оставались сутки. Лыков обложился бумагами, конфискованными у пристава. В запечье у его полюбовницы Мухиной Кибирев отыскал семнадцать тысяч рублей! Ни баба, ни сам пристав не могли внятно объяснить происхождение этих сумм. Видимо, они не ожидали побега письмоводителя и не успели спрятать улики. Кое-что удалось найти и на Мелентия. Он готовился к побегу и сжег все лишнее. Но в почтовой конторе остались копии полученных им телеграмм. Алексей Николаевич просмотрел их и обнаружил, что Непогодьев накануне обменялся пятью депешами с неким Самсоном Родонаем. Телеграммы он посылал в Иркутск! И фамилия нерусская, похожа на грузинскую. Возможно, это была ниточка.

Закончив дела, Алексей Николаевич сел на пароход и дал команду отчаливать. В Монастырском никогда не видели человека в чине шестого класса, поэтому все пожелания сыщика расценивались как приказы. Радостный — дорвался до должности! — Кибирев ублажил ревизора, как мог. Лыкову в дорогу положили варенье из кислицы[14], жирной енисейской сельди, туруханских омулей и хайрюзов[15]. «Мономах» дал свисток и пустил дым не хуже паровоза. И отчалил. Гора с белой церковью на макушке стала медленно удаляться. Мелькнули остяцкие чумы на берегу, между ними стоял исправляющий должность пристава и махал фуражкой. Все, прощай, Туруханск.

Когда столица ссыльного края скрылась из виду, Лыкову стало легче. Он выпил водки в буфете, закусил селедкой — сделалось еще легче. Как люди живут в этих гиблых местах годами? Сыщик отогнал тяжелые мысли, ему надо было думать о другом: следовало продлить ревизию.

«Мономах» шлепал по воде целую неделю, прежде чем добрался до Красноярска. В Енисейске Алексей Николаевич сошел на берег и послал в Петербург телеграмму. В ней он излагал директору департамента свой план. Уж коли сыщик оказался в Восточной Сибири, следовало воспользоваться этим. И поручить ему поиск номеров для беглых. Косвенные улики указывают на Иркутскую губернию. Само прибежище где-то в глубинке, не в городе, но концы наверняка там. Коллежский советник сам напрашивался на длинную и заведомо неблагодарную командировку. Неизвестно, получится ли у него справиться с задачей. Но если кто в департаменте и может провести такое дознание, то лишь Лыков. И начальство это хорошо понимало.

Кроме того, Алексей Николаевич предложил Зотову согласовать командировку с Курловым. Тут был подтекст. Сыщик показывал товарищу министра, что не боится ни дальних поездок, ни ответственности. И даже ищет сложных поручений. Шталмейстер думает, что наказал строптивого подчиненного, послав его в Туруханск. А тот взял и шагнул еще дальше. Выяснив важные обстоятельства, Лыков добровольно застревал в Сибири на неопределенный срок. Для пользы дела, без понукания начальства.

Сойдя с парохода в Красноярске, коллежский советник первым делом явился на телеграф. Там его ждали две депеши. Первая была от Азвестопуло. Сергей сообщал, что у них с Марией родился сын, крепкий и здоровый. Орет басом с утра до вечера, но добродушно. Крестили ребятенка Алексеем, понятно, в честь кого. Помощник звал шефа быстрее вернуться домой, чтобы обмыть долгожданное событие. Он еще не догадывался, что Лыков решил остаться за Уралом надолго. И скоро потребует к себе помощника.

Вторая телеграмма была от Зотова. Директор Департамента полиции сообщал, что предложение Лыкова одобрено наверху. Генерал-губернатору Восточной Сибири Селиванову послано предписание: оказать полное содействие ревизии коллежского советника Лыкова. Тот должен проинспектировать вновь созданное в кадре иркутской полиции сыскное отделение — и проверить его в деле. А именно, найти с помощью тамошних сыщиков санаторию для беглых. Там же на телеграфе питерца ждали триста рублей прогонных и новые полномочия. Под ними опять стояла подпись Столыпина.

Глава 4

Первые шаги в столице беглых

Алексей Николаевич сошел с поезда на иркутский дебаркадер ранним утром 28 июля. Его встречали. Мужчина лет тридцати пяти, основательный, с пытливым взглядом, снял шляпу:

— Позвольте представиться, ваше высокоблагородие: коллежский регистратор Аулин Бернард Яковлевич, начальник иркутского сыскного отделения. Разрешите доставить вас к губернатору.

— Сначала я хотел бы заселиться, — доброжелательно улыбнулся Лыков. — Не ехать же к его превосходительству небритым. Какую гостиницу порекомендуете? Я в вашем городе ничего не знаю. Был один раз, давно и проездом…

Аулин поправил гостя:

— Иркутский губернатор Гран состоит в чине статского советника.

— Ну к его высокородию. А меня зовите без чинов, Алексеем Николаевичем. Что насчет гостиницы?

— Я бы посоветовал «Деко». Ее у нас еще именуют Польской. Раньше «Деко» содержали паны и установили хорошие порядки. Чисто, буфет что надо, электрическое освещение. Всего двадцать восемь номеров, и находится на лучшей улице.

— Поехали.

Сыщики вышли из нового, пахнувшего краской здания вокзала. Особняком от биржи извозчиков стоял полицейский экипаж. Они уселись в него и тронулись. Питерец с интересом крутил головой, осматривал незнакомый город. В 1883 году Лыков действительно был здесь — пришел по этапу под видом «спиридона-поворота»[16]. Вспоминать ту командировку не хотелось. Лихой коллежский асессор чудом вернулся из нее живым…

Пролетка сначала поехала вдоль путей назад. Строения кругом были неказистые, в глаза бросалось большое количество портерных, пивных и трактиров. Возле них терся народ полууголовного вида. Некоторые провожали полицейских недобрыми взглядами, а один даже погрозил вслед кулаком.

— Публика тут у вас… — заметил приезжий.

— Это Глазково, самое криминальное место, — пояснил Аулин. — И дело не только в вокзале. При вокзалах всегда толчется всякая дрянь. А тут целая слобода. Большинство, конечно, мещане с железнодорожниками. Но и жуликов в избытке. Притон на притоне. Но мы сейчас переберемся на правый берег, в лучшую часть, там поприличнее.

Экипаж повернул направо, пересек рельсы по виадуку и выехал на понтонный мост. Широкая и стремительная Ангара удивила Лыкова: живая, светлая, какая-то удивительно чистая. Он поделился наблюдением с Аулиным.

— Как же иначе? — ответил тот. — Она же из Байкала вышла. А там знаете какая вода? Питьевая, вкуснее не бывает. Смотришь в реку, все камешки на дне видать! Это вам не Волга с Невой.

Когда открылась панорама города, коллежский регистратор стал указывать гостю достопримечательности:

— Набережная у нас знатная, и многие лучшие дома видны. Вон справа — видите? Памятник покойному государю, только в этом году открыли.

Иркутянин прыснул и прикрыл рот рукой:

— Когда торжество было, случился конфуз. Памятник, как водится, закрыли белым полотном. Сказали речи, потом дернули за веревку, а полотно не спадает! И так, и эдак — ни в какую. Пришлось пожарных вызывать; с лестницы снимали.

Аулин сделал серьезное лицо и продолжил рассказ:

— Рядом с памятником — дом генерал-губернатора. А с другой стороны улицы — здание Сибирского отделения Императорского Географического общества, знаменитое своей архитектурой, и с музеем. Оттуда к нам ежели смотреть, видна золотоплавильная лаборатория. Важнейшая! Одна на всю Сибирь. Ну храмы торчат… в смысле, возвышаются. Долго рассказывать какие.

Лыков отметил про себя, что храмы у начальника отделения «торчат». И зовут его Бернард, такого имени в православных святцах нет. Но расспросы о личности он пока отложил.

Так, за разговорами, спутники оказались на правом берегу. Пролетка полетела по немощеной набережной. Вблизи она оказалась не такой парадной, какой виделась с моста: пристани, склады, штабеля дров. Но вот открылся благоустроенный бульвар, за ним памятник Александру Третьему, и они выехали на широкую нарядную улицу.

— Называется Большая, — не без гордости объявил иркутянин. — Самая лучшая улица во всей Восточной Сибири. Глядите, какие дома! А городской театр!

Копыта лошади звонко застучали по мостовой. Лыков всмотрелся в покрытие и удивился:

— Булыжник у вас какой мелкий… Почти как галька.

— Из Ушаковки извлекают, потому и мелкий. Другого здесь и не водится.

— Ушаковка — это река такая?

— Точно так, Алексей Николаевич. Впадает в Ангару напротив Московского тракта, с правой стороны. Так себе речонка, но она разделяет центральную часть города и Знаменское предместье. Еще булыжник в ней копают, такие ямы нарыли, что прости господи…

Они ехали, а дома вокруг становились все лучше и параднее. После театра слева показался забор, а напротив него — лютеранская кирха. Здесь Большую улицу пересекала не менее приличная, тоже замощенная.

— Русско-Азиатский банк тут будут строить, — коллежский регистратор кивнул на забор. — Я видел проект: необычное здание, со статуями. А поперек пошла Амурская, другая главная улица. На Соборную площадь выходит. Ну да разберетесь потом. Я вам экскурсию проведу. Город у нас купеческий, из заводов главные — пивоваренные. Но богатеев много. Взять того же Второва. Он хоть и переехал в Москву, мы по-прежнему считаем его иркутянином. А так — народ с хитрецой, но и с совестью. В распоряжении городской думы находятся девятнадцать капиталов, пожертвованных разными лицами на благотворительность. Общая сумма тех капиталов — шесть миллионов рублей! Не знаю, есть ли другой такой город в империи.

— Экскурсию — это хорошо, — поддержал мысль хозяина гость. — Но тогда и по притонам тоже. По криминальным слободам и окраинам, а не только по казовым проспектам.

— Как прикажете, — с запинкой ответил Аулин.

Они подъехали к элегантному корпусу Польской гостиницы. На первом этаже размещались «Варшавский магазин» и буфет, номера были на втором. Лыков взял дорогой четырехрублевый номер окнами на двор. Усадил спутника внизу пить кофе, сам быстро умылся и побрился, после чего местный сыщик повез приезжего представляться губернатору.

Дом начальника губернии располагался на Шалашниковской улице. Та же пролетка довезла полицейских до конца Большой и повернула направо. Аулин называл по дороге именитые купеческие фамилии, многие из которых гремели и в столицах. Все они имели на главном проспекте или магазин, или пассаж, или жилую усадьбу.

Шалашниковская оказалась много скромнее, ее оживлял большой парк. Бернард Яковлевич назвал его Интендантским садом. Неброский двухэтажный дом губернатора стоял в ограде парка. Здание губернского правления вообще оказалось бревенчатым.

Аулин завел гостя в приемную, представил секретарю. Тут же вышел губернатор и протянул командированному руку:

— Петр Карлович Гран, к вашим услугам.

И провел Лыкова в кабинет. Аулин остался сидеть в приемной.

Внутри оказался еще один человек, высокий, с бойким выразительным лицом:

— Здравствуйте, а я Василий Адрианович Бойчевский, здешний полицмейстер.

Помолчал и добавил:

— Коллежский регистратор.

Лыков назвал себя и обратился к губернатору:

— Петр Карлович, как так вышло? Губернский город, лучший во всей Сибири, а полицмейстер в четырнадцатом классе, ниже некуда.

Гран желчно ответил:

— А я? Начальник губернии — и не генерал. Который год в чине задерживают.

— Но полиция… Как Василий Адрианович команды раздает? Наверняка господа приставы повыше стоят в Табели о рангах.

— Помощник полицмейстера Пирашков — надворный советник, — поддакнул Бойчевский.

— Вот-вот. Это же ненормально.

— А вы, когда будете делать доклад Курлову, и укажите на такое, — все так же сердито посоветовал Гран.

— Сначала надо его поручение выполнить, — напомнил гость. — По итогам доложу, как сочту нужным. Дам всем вам характеристику, само собой.

Иркутянам почудилась в этих словах угроза, и они насупились. Лыков на всякий случай не стал их разубеждать.

— Давайте поговорим о вашей ревизии, — начал статский советник. — Курлов прислал телеграмму, но в ней не все понятно. Вы проверяете полицейское управление в целом и еще особо его сыскную часть. Так?

— Так. И потому странно, что Аулин сидит в приемной. Моя ревизия касается в первую очередь его.

— Пусть посидит, — хладнокровно ответил губернатор. А полицмейстер согласно кивнул:

— Позовем, когда надо будет. И так у него завышенное самомнение…

— Если вы им недовольны, зачем назначали на должность? — осторожно поинтересовался питерец.

— Некого было, вот и назначили. А там поглядим.

Губернатор дал подчиненному высказаться и продолжил:

— Так я насчет ревизии. Товарищ министра упомянул в телеграмме, что у вас имеется еще одно важное поручение. О котором вы сообщите мне лично. И оно, это поручение, будет у Курлова на особом контроле. Соблаговолите пояснить, Алексей Николаевич, — во что именно я вляпался?

— Есть такое, Петр Карлович. Мне поручено выяснить, куда деваются беглые.

— Какие еще беглые?

Лыков вздохнул, помолчал и продолжил:

— Люди беспрерывно бегут и из каторжных тюрем, и из ссылки. Многих ловят, а многих и нет. Мы в Петербурге заметили, что в последние три года самые опасные попадаются редко. И всплывают сразу в столицах, а часто и за границей, пройдя каким-то образом все кордоны, проверки в поездах, обыски в гостевых номерах…

— Но при чем тут я или Бойчевский? — с нарастающим раздражением спросил губернатор. — Вы на нас хотите это повесить? Час от часу не легче!

Коллежский советник невозмутимо продолжил излагать:

— Как беглым удается не попасться полиции? Возникла догадка, что где-то в Восточной Сибири есть для них сеть убежищ. Именно сеть. Мы в департаменте назвали их номера для беглых. Приметы таких убежищ очевидны. Они должны располагаться близко от дорог, однако не на виду. Но и в глухом лесу их тоже не поставишь: нужны условия для клиентов. Преступники покидают места заключения налегке, им надо отсидеться, восстановить здоровье, сменить внешность, получить уход и широкого рода услуги, вплоть до наличия публичных женщин. Целый город понадобится для таких людей! Парикмахер, врач, фотограф, повара с лакеями, специалист по фабрикации паспортов… Все это стоит больших денег. Нужны и агенты повсюду, которые договорятся с заказчиком, проведут нужного человека в секретное убежище, выведут, когда наступит срок. Словом, господа, это организация. И она где-то здесь.

— В Иркутской губернии? — чуть не выкрикнул Гран. — У меня?

— Есть такое предположение.

— А факты тоже есть или только предположения?

— Петр Карлович, — Лыков счел нужным добавить жесткости в голосе, — факты я и приехал искать. А вы мне поможете. Именно этого ждет от вас Курлов.

— Конечно, поможем. Однако как искать то, чего нет в природе?

— Неужели нет? — коллежский советник еще добавил металла. — А вдруг есть? Вы готовы подписаться под рапортом?

— Каким рапортом? — насторожился губернатор.

— Ну, так, мол, и так, приехал некий Лыков и возводит напраслину. Номера для беглых будто бы имеются во вверенной мне губернии. Глупость это, нет у нас никаких убежищ. Куда опасные преступники деваются, я лично не знаю. Но знаю, что в Иркутской губернии им укрыться негде. Дата, подпись.

В кабинете повисла тишина, которую прервал Бойчевский:

— Ваше превосходительство[17], догадку из Петербурга мы обязаны проверить. Тут я согласен с господином коллежским советником. Хотя бы для того, чтобы отмести эту догадку, но обоснованно, с аргументами.

— Ну? — Гран по-прежнему смотрел волком. — Как будете отводить? Если из столицы лучше нас знают, что у нас творится… Ох уж эти верхи, у них там такая сильная лупа — все видать!

Бойчевский скосил глаза в сторону командировочного: мол, аккуратнее в выражениях. И продолжил в примирительном тоне:

— Усилиями подчиненной мне полиции мы проверим Иркутск. И даже Иркутский уезд. Исправники покопаются у себя, в других уездах. Надо тряхнуть притоны — они есть, конечно, как не быть? А вот организация… Я о такой не слышал. С берегов Невы ее рассмотрели? Позволю себе выразить удивление. Что ж, поищем. Вместе с Алексеем Николаевичем. Ему потом докладывать Курлову, которого, видимо, уже убедили, что номера для беглых существуют. И именно у нас. Вы только напомните его превосходительству, Алексей Николаевич, наш масштаб. Иркутская губерния разделена на двадцать три стана. Средняя площадь одного стана чуть больше, чем вся Московская губерния…

— Напомню, Василий Адрианович, — примирительно поддакнул командированный.

— А почему номера не у томичей? — саркастически спросил губернатор. — Или не в Енисейской, в Тобольской губерниях? Только у нас есть ссыльные и каторжные, больше ни у кого? А в Забайкалье, в том же Приморье?

— Там уже ищут другие люди, — вставил фразу Лыков. Тон разговора ему не нравился, но начальника губернии можно было понять. Если выяснится, что догадка питерца верна, легко и должности лишиться.

Услышав, что под подозрением находится не только его вотчина, Гран несколько успокоился. Но продолжил расспросы:

— Что насчет конкретных фактов, Алексей Николаевич? Организация, такая, как вы ее описали, только в голове Курлова существует? Или есть следы?

— Пока больше в области догадок. Но вот факт. Я приехал к вам из Туруханска. Оттуда недавно бежали три опасных налетчика, члены знаменитой варшавской банды «Червоный Круль». Поляки поднялись по Енисею до устья Верхней Тунгуски, вошли в него и как сквозь землю провалились. А тот, кто готовил их побег, письмоводитель Туруханского управления полиции, обменивался телеграммами с иркутским жителем Самсоном Родонаем. Ничего это имя вам не говорит? Похоже, Родонай и есть агент, который прячет беглых.

Иркутские чиновники воззрились друг на друга. Бойчевский торопливо ответил:

— Я слышал где-то фамилию, но вспомнить не могу. Спросим у Аулина. Позвать его, ваше превосходительство?

Гран отмахнулся:

— Успеется. Я хочу сначала понять, что значит приезд господина Лыкова. Кончилась наша спокойная жизнь или это рядовая ревизия, каких мильен?

— Не совсем рядовая, — подал реплику Алексей Николаевич.

— Значит, особенная? Подсидеть меня приехали, так?

— Фу, Петр Карлович. Губернаторов сейчас снимают просто, без затей. Для этого липовые ревизоры не нужны. Расскажите мне лучше о криминальной ситуации в губернии, надоело воду в ступе толочь.

Как ни странно, этот прием сработал. Докладывал полицмейстер, но Гран слушал его и успокаивался на глазах. Видать, рыло в пуху, если боится любого приезжего. Хотя большинство начальников губернии находятся в таком же постоянном страхе. И думают лишь о том, как подольше продержаться на должности. Про таких даже поговорка есть: положение хуже губернаторского…

Бойчевский держался непринужденно и говорил вполне убедительно. Начал он с себя:

— Я прибыл в Иркутск не так давно, до того служил в полиции города Владимира. Полдня езды от Москвы. Теперь мне до Первопрестольной ехать неделю… А сменил на посту полицмейстера коллежского асессора Баранова. Который сейчас находится под следствием.

— За что?

— А он покровительствовал шайке аферистов, которые мошенничали с грифованными[18] банкнотами. Меняли их дуракам на настоящие, а когда те начинали подозревать подвох, приезжала полиция и все конфисковывала: и липовые деньги, и подлинные, отобранные у жертв. В шайке это называлось «приехать на разгон». Если ограбленный хотел жаловаться, ему грозили каторгой за фальшивомонетничество. В случаях очень уж больших сумм на разгон приезжал полицмейстер лично…

— М-да…

— А до жулика Баранова полицмейстером был жулик Никольский, — со смешком продолжил свой рассказ коллежский регистратор. — Этот прибыл сюда из Петербурга, где служил в градоначальстве в чине капитана. Не были с ним знакомы?

— Николай Антонович? Бывший пристав третьего участка Литейной части? — сообразил Лыков.

— Он самый.

— Так он у вас осел? Был какой-то скандал, с ним связанный, и его удалили из столицы. Но ведь это было давно, в тысяча девятисотом году!

— К нам прислали голубчика, — подтвердил Бойчевский. — И правил Николай Антонович в Иркутске до самого бунта девятьсот пятого года. Когда по всей России полицмейстеров стали стрелять, как собак, Никольский с перепугу заболел. Возложил свои обязанности на помощника, на Драгомирова. А тому вскоре засадили пулю в спину. Убийцу не нашли. Никольский вышел в отставку и исчез с глаз долой. Вот каково, Алексей Николаич, служить в Иркутске полицмейстером…

Питерец дипломатично сказал:

— Я до поездки в Сибирь почти три месяца провел в Одессе. С апреля по июнь. И тоже насмотрелся. Думаете, там легче служить?

— Конечно, легче, — хором произнесли иркутяне.

— Это можно проверить. Сколько у вас в городе в прошлом году было убийств? Полицмейстер должен помнить такие цифры на память.

— Я помню, — воскликнул Бойчевский. — Пятьдесят восемь.

Лыков ошарашенно молчал. Это было больше, чем в Одессе и Ростове-на-Дону, вместе взятых. Да еще оставалось на Киев. Как же он упустил такую статистику? В Петербурге мало обращали внимания на Восточную Сибирь. От столицы далеко, ну и черт с ними…

— Однако… Похоже, вы правы, а я просто самоуверенный турист. Что с другими преступлениями?

— Все по памяти не приведу, но самые тяжкие извольте: двести шесть грабежей, семнадцать поджогов, двадцать девять побегов из мест заключения.

Гран веско резюмировал:

— Вот так, Алексей Николаевич. А вы говорите — Одесса… Там рай земной в сравнении с нами.

— Э-хе-хе… — Лыков не знал, что ответить. А полицмейстер продолжил:

— Коренные сибиряки нас, приезжих, знаете как называют? Навозные. В смысле, что посторонних привезли и над ними в начальники поставили. А еще от слова «навоз», конечно. Сие тоже не облегчает исполнение обязанностей.

Коллежский советник расправил плечи, сел прямо и заявил:

— Господа! Вижу, что ваш город и впрямь тяжел для несения полицейской службы. Виноват, недооценил. И когда собирался к вам, не посмотрел в отчеты. Времени мало дал на сборы товарищ министра… Но поскольку задание от Курлова получено, надо выполнять. Петр Карлович! Давайте мы с Василием Адриановичем пойдем к нему в управление. Я по преимуществу его гость, а не ваш. От вас попрошу поддержки.

— Будет в полной мере.

— Генерал-губернатор сейчас в городе?

— Выехал в Сретенск. Да и не нужен он пока, без него обойдемся. Он такой, знаете… генерал от инфантерии. У Андрея Николаевича Селиванова дел невпроворот: командующий войсками Иркутского военного округа, наказной атаман Забайкальского военного округа, член совета военного министра… На управление губерниями времени уже не остается, да оно и к лучшему.

— То есть справимся своими силами? — бодро спросил Лыков.

— Надо будет — обратимся. А пока давайте сами. Губернию мы вам просветим, как лучами Рентгена. Исправникам я указания дам. За город отвечает полицмейстер, он в вашем распоряжении. Ишь, номера для беглых… А что, если вы правы и они действительно существуют? Как думаешь, Василий Адрианович?

Бойчевский насупился:

— Теоретически почему бы нет? Услуга нужная. Политические партии должны за нее хорошо платить. Им же требуется своих людей из Сибири вытаскивать. С политиками вполне вероятно. С уголовными вот не знаю — там каждый сам за себя. И потом, откуда у них на это средства?

— Сбежали же три варшавьяка, — напомнил командированный.

— Паны — люди серьезные, — признал полицмейстер. — А в Иркутске польское присутствие еще с прошлого века очень сильно. Сколько их сюда сослали за бунты. Кто осел, завсегда своему поможет.

— Дашнаки готовы платить, они ребята денежные, — Лыков стал загибать пальцы. — Контрабандисты, фальшивомонетчики, конокрады, мошенники. У крупных уголовных атаманов, у кого остались помощники на воле, тоже будет спрос на такую услугу. Чтобы бежать и не попасться.

Гран хмыкнул:

— Вот и нашли общий язык. Сначала мы убедили вас, что Иркутск — город особенный. Тяжелый, опасный. А теперь вы доказали нам, Алексей Николаевич, что и ваша догадка имеет право на жизнь. Я сначала подумал: под меня копаете, высасываете из пальца эту «организацию». Извините, был грубоват… Ну, за дело! В случае чего обращайтесь в любое время дня и ночи.

— А почему все-таки Иркутск называют столицей беглых? Не просто же так?

— Потому, Алексей Николаевич, — ответил за губернатора полицмейстер, — что таково наше местоположение. Пять каторжных тюрем у соседей, в Забайкальской области. Огромный Александровский централ в нашей губернии. Ссыльные, можно сказать, под каждым кустом. Плюс каторжники строят две железные и одну колесную дороги. И все, кто бежит из перечисленных мною мест, стремятся попасть в Иркутск. А суньтесь в леса? Там толпы шляются, прямо как в Родительскую субботу на кладбищах. Летучки из котельников насчитывают каждая по десять-двадцать человек…

— Котельников?

— Да, беглых, которые носят на себе котлы для варки пищи. Лето, тепло, вот они и развлекаются, воруют да попрошайничают. К зиме придут сдаваться в полицию. Иных местные убьют с досады и закопают. А мы по весне насчитаем этих «подснежников» чуть не сотню.

— Осенью хуже всего, — подхватил Гран. — Закрываются работы: и рыбные промыслы, и золотодобыча, и дорожное строительство. Армия оборванцев приходит в город. Что им делать до апреля? Есть-то надо. Вот и начинается кошмар для обывателей…

Командированный выразил сочувствие начальнику губернии и откланялся. Полицейские вышли из кабинета чуть ли не в обнимку. В приемной их дожидался Аулин.

— Поехали все ко мне, будем сочинять план, — предложил Василий Адрианович.

— Что за план? — навострил уши начальник сыскного отделения.

— Сейчас узнаете. Господин Лыков приехал не столько нас ревизовать, как следовало из телеграммы Курлова. Он будет искать в губернии номера для беглых.

И полицмейстер изложил главному сыщику суть лыковской командировки: сжато и точно.

Аулин сразу схватил суть и поддержал питерца:

— Мы также полагали, что где-то эта сволочь отсиживается. Уж больно ловко иные прячутся. Нет их и нет. Все прошерстим, паспортный режим самый злой, каждую ночь притоны трясем — и бесполезно. А позабудем, отвлечемся — они всплывают. Есть у беглецов нора, есть!

— Мой попутчик по Енисею, начальник кордона, назвал эту нору еще изящнее: санатория.

— Тоже подходит, — согласились иркутяне. — Вот только где ее искать?

Троица приехала в городское полицейское управление на Луговой улице и расположилась в начальственном кабинете. Бойчевский потребовал чаю с баранками. Когда служитель принес чай и закрыл за собой дверь, Алексей Николаевич подробно рассказал коллегам о случае в Туруханске. Три опасных бандита сбежали при помощи мелкого канцеляриста. Но тот, при всей своей ничтожности, оказался весьма полезен. А переписывался негодяй с неким Самсоном Родонаем. Что о нем известно иркутской полиции?

Аулин опять думал недолго.

— Родонай? Их два брата, и младшего как раз зовут Самсоном.

— Что они за люди?

— Подлецы первый сорт!

— Бернард Яковлевич, а поподробнее? Ведь это ниточка, может быть. Похожи братья на укрывателей беглых?

— В Иркутске таких похожих хоть в штабеля складывай. Но братаны действительно интересные. Не рядовые злецы, а прямо штаб-офицеры!

— Грузины? Из Кутаисской губернии?

— Точно так. Но каким образом вы догадались?

— Кое-что доходит и до Петербурга, — со значением сказал командированный.

— Кое-что? — с иронией переспросил Аулин. — Так, может, до Петербурга дойдет наконец, что пора прекратить высылать сюда всякую горскую рвань? Нагнали их сотни и сотни. И теперь этого дерьма у нас больше, чем в самом Кутаисе. Пошто нам такая честь? Мне пришлось на абреков особую картотеку заводить!

Лыков примирительно попросил:

— Бернард Яковлевич, сделайте, пожалуйста, обзор криминальной обстановки в Иркутске. Поподробнее.

— Охотно. Глядишь, вам станет понятнее, как мы тут живем.

Аулин набрал в грудь побольше воздуха и начал свой рассказ.

Глава 5

Доклад начальника сыскного отделения

— В Иркутске проживает сто тринадцать тысяч человек, это из сведений о прописке. Думаю, что по количеству умышленных убийств на тысячу душ населения мы занимаем одно из первых мест в империи. Может, даже первое. Меньше сорока в год не бывает уже давно, а в лихолетье недавней революции зашкаливало за семь десятков. При том, что покойников тут принято бросать в Ангару, и многие жертвы уносит аж до Енисея. Где, понятно, их никто не считает.

Лыков кивнул:

— Тяжелая статистика, согласен. В Самаре двенадцать умышленных в год, и это считается очень много для поволжских губерний.

— Двенадцать? — развеселился полицмейстер. — Одно в месяц… Нам бы такую благодать!

Аулин дал высказаться начальникам и продолжил:

— В полицейском отношении город разделен на пять частей. Первая находится в этом здании, ниже этажом, и она самая парадная. В том смысле, что преступность здесь под лупой, много живет богатых купцов, тут банки, главные храмы, и улицы чище, чем в других частях. Вторая сидит на Шалашниковской, откуда мы только что приехали. Она хоть и помещается рядом с губернаторским домом, но совсем другая. А именно более беспокойная. Это оттого, что Вторая часть отвечает за сенной и дровяной базары, вокруг которых честные люди не селятся. А еще в нее входят местности, прилегающие к речке Ушаковке. Где, как говорится, черт плутал и ногу сломал.

— Поподробнее, пожалуйста, — захотел уточнений командированный.

— Ушаковка — граница, отделяющая центр города от Знаменского предместья. Помните, я упоминал о ней? Еще имеется Ремесленная слобода, которая помещается между Ушаковкой и другой дрянной речкой, Пшеничной. Рядом ручей Сарафановка, там хуже всего.

— Притоны?

— И притоны, и постоялые дворы, где селят без прописки, и конокрады те места любят. Так-то в Знаменском живут мещане как мещане. Но, Алексей Николаевич, надо же помнить, что у нас в Иркутске за народ! Половина или бывшие ссыльнокаторжные, или их дети. Которые выросли в тюрьме и по привычкам те же арестанты. Любой соблазнится, когда выпадет случай. Беглого спрятать, грифованный билет обернуть, краденое купить по дешевке — не устоит ни один!

— Да так по всей России, — утешил иркутского сыщика питерский. — Нравственность куда-то вся подевалась после пятого года. А по правде сказать, ее и раньше не было… Но продолжайте, Бернард Яковлевич. Вы остановились на Второй части, портрет ее понятен. А что с Третьей?

— У! Там тоже будь здоров — не кашляй. А все из-за Хлебного базара. Самое криминальное место в городе, ежели не считать окраин. Тут любая квасная, пивная или портерная представляют собой притон. Особенно выдаются в этом восточные люди: те же кутаисцы и их подданные, армяне с греками…

— Греки у вас тоже замешаны? — оживился Лыков. Он мысленно искал, как лучше сунуть в дознание Азвестопуло, если вдруг окажется, что Сергея придется вызывать на подмогу. — Вы мне потом особо доложите об этом народе. Хорошо?

— Да запросто. Так вот, про Хлебный базар. Там их не один на самом деле, а целый большой квартал, где продают что угодно. От Ивановской площади до Базарной шагу ступить негде: мелочная торговля, а еще скупка краденого, толкучка, как в Москве на Хитровке. Вообще же вся сторона по правой руке, если идти по Большой улице от Ангары к Сенному рынку, кормится от темных торговых операций. Там полицию ненавидят столь же рьяно, как и за Ушаковкой. Трудная эта Третья часть…

— Ясно. А Четвертая лучше?

Аулин чуть не сплюнул с досады:

— Чем же она лучше? Иерусалимская гора, Сарайная падь и все остальное, вплоть до Пивоварихи.

— А Пятая часть что представляет?

Оба иркутянина дружно рассмеялись, и полицмейстер ответил за подчиненного:

— Хуже Пятой ничего нет, Алексей Николаевич. Она самая новая, выделена совсем недавно с целью усиления надзора за Глазковским предместьем. Где бандиты устроили себе столицу.

— Не воры, а именно бандиты? — уточнил коллежский советник.

— Там всякой твари по паре, — вмешался Аулин. — Но бандиты заправляют, это верно. Вокруг вокзала все под их рукой. Да и в целом по слободе тоже. Больше всех покойников мы там собираем. Тех, кого до Ангары не дотащили…

— Далее имеется местечко, называемое Порт-Артур, — продолжил лекцию Бойчевский. — Это между Глазковым и рекой Иркут, на том же левом берегу Ангары. Началось оно, как во многих городах, самозахватом. Дума пыталась сломать то, что нищеброды понастроили, да не вышло. Куда девать стольких нарушителей? Пришлось узаконить. Теперь Порт-Артур — еще одна клоака. Криминальная обстановка там хуже некуда. Но вы уж поняли, Алексей Николаевич, что так здесь повсеместно.

— Кроме Первой части, — напомнил слова Аулина Лыков. — Тут вы не исключение, как и во всем остальном. Окраины всюду захвачены уголовными. Полицейский надзор слабее, соблазнов у околоточного больше. Итак, резюмируем: местности вокруг Сенного и Хлебного базаров — раз. То, что за рекой Ушаковкой, — два. Глазковское предместье с Порт-Артуром — три. Самые беспокойные иркутские места. Никого не забыл?

— Дальние окраины надо прибавить, — подсказал начальник сыскного отделения. — Станция Иннокентьевская Сибирской железной дороги, с товарными пакгаузами и селением Подгорное-Жилкино. Формально это уже не Иркутск, но тяготеют к нам. Тоже множество притонов. Затем местность за селением Кузмиха, выше по Ангаре от увеселительного сада «Царь-Девица». И другие темные места: выселок Лисиха, падь Топка и самострой из землянок на Веселой горе.

— И на все про все у нас, Алексей Николаевич, сто шестьдесят городовых и четырнадцать околоточных надзирателей, — вздохнул Бойчевский. — Как хочешь, так и крутись.

— А что с сыскным отделением? — обратился Лыков к Аулину. — Где набрали кадр?

Тот вздохнул еще громче полицмейстера:

— Э-эх! Какой тут может быть кадр? Вот давеча сыскной городовой Петр Катков нажрался водки, сел на извозчика и стал разъезжать по городу. Стреляя для развлечения из револьвера. Ну как вам такое?

— Уволили?

Аулин развел руками:

— А где я ему замену найду? Отделение третьего разряда, мне даже помощник не полагается. Три надзирателя и четверо городовых — весь мой штат. Жалованье — без слез не помянешь. Аппарат «Бертильон» куплен на частные пожертвования, казна денег не нашла. Ну выгоню я Каткова. Сам же себе службу осложню. На его место никто не придет. А если придут, то еще хуже будут. Так что я оштрафовал дурака на два рубля и оставил.

Бойчевский с раздражением в голосе поддержал подчиненного:

— Вот скажите нам, Алексей Николаевич: как такое возможно? Иркутск всегда был опасным городом. Тут дважды заводили сыскное отделение, оба раза на временных основаниях. Из-за отсутствия денег их быстро закрывали. А какие сыщики были у нас! Яков Кондратьевич Чусов, Николай Дмитриевич Добронравов — легендарные люди… Но без финансирования, без постоянных штатов что они могли сделать? С каждым годом обстановка в городе все хуже. С конца прошлого века Иркутск держит первое место по тяжким преступлениям среди всех российских городов. Десять лет подряд мы в этом отличаемся. А сыскное отделение учреждают третьего разряда! В таком трудном для полицейской службы месте. Чем они там думали в Петербурге?!

— Я предлагал второй, но Министерство финансов переправило, — буркнул Лыков.

— И как нам быть?

— Служить, Василий Адрианович. Как служат все другие. Не нравится — уходите, что вы еще ожидали услышать?

— Но…

— Описанная вами картина одинаковая по всей России.

— А…

Бойчевский покосился на Аулина и махнул рукой:

— Действительно, Бернард, что мы еще ожидали услышать? От столичного ревизора.

Лыков вел такие разговоры уже много раз, и они порядком ему надоели. Министерство финансов вело себя хуже злейшего врага: урезало штаты, снижало жалованье, восставало против усиленных пенсий для полицейских. Поделать тут ничего было нельзя. Центральная власть сама себе рыла яму с удивительным упрямством. Когда они свалятся в нее, будет поздно принимать меры. И как объяснить это Коковцову?[19]

— Продолжим, коллеги, — Алексей Николаевич вынул из кармана блокнот. — Братья из Кутаиссской губернии, как бишь их там? Родонай. Ниточка для ловли револьверцев и вообще для розыска санатории для беглых. Что у вас на них имеется, Бернард Яковлевич? Валите все, не скупитесь. Агентурное осведомление имеется?

— Нет, и оно невозможно, — отрезал коллежский регистратор.

— Так-таки совсем невозможно?

— Совсем.

— Почему?

Лыков догадывался, что услышит в ответ, и не ошибся. Главный иркутский сыщик стал валить на кастовый характер кавказской преступности. Чужих не пускают, даже говорят между собой на своем языке, постороннему человеку и не подслушать. Сотрудничающих с полицией сразу убивают. Местные жулики у них на подхвате, серьезные преступления им не поручают. И что даст такое осведомление?

— Я понял, — оборвал Аулина питерец. — Сообщите хотя бы те сведения, что имеются. Есть браты-акробаты в вашей картотеке?

Полицмейстер велел принести учетные карточки на обоих братьев. Выяснилось, что они происходят из дворян Зугдидского уезда Кутаисской губернии. Младший, Самсон, был лишен прав и осужден на пять лет за сбыт фальшивой монеты. Отбыв наказание, он поселился в Иркутске, записавшись мещанином. Держал пивную на Поплавской улице и чаевую на Барахольном базаре. Оба заведения пользовались дурной славой. В них спаивали и обирали легковерных посетителей, держали тайную проституцию, покупали краденое. Старший брат Федор приехал из того же Кутаиса помогать Самсону в его темных делах. Агентура сообщала, что он выступает курьером между Иркутском и Кавказом: возит туда на продажу наиболее ценную добычу. Еще лихие братья обменивали у дурных солдат на выпивку оружие и патроны и снабжали ими бандитов. То есть выступали наводчиками, организаторами налетов. Доказать это в суде было невозможно: сами Родонаи в опасных делах не участвовали, а кто участвовал — тот их не выдаст. По сообщению осведомителя по кличке Масляный, адрес пивной на Поплавской знали все сибирские кавказцы вплоть до Владивостока. Там они встречались, обсуждали предстоящие грабежи, прятались от полиции, делили добычу… Русских к этому кругу не подпускали на пушечный выстрел.

— Значит, братья Родонай местные «иваны», заправилы и вожаки преступного мира, — констатировал Лыков. — Так?

— Можно сказать и так, — согласились с ним иркутские коллеги.

— Тогда они вполне могут быть владельцами санатории для беглых, которую мне велено найти.

Тут местные задумались. Аулин стал рассуждать вслух:

— Конечно, эти стрекулисты берутся за все, что может дать доход. Однако… санатория для беглых… Трудное дело. В Иркутске ее спрятать нельзя. А где-нибудь в уезде — там власти Родонаев нету. Вся их сила — в вооруженных бандах кавказцев. Налететь, отнять, спрятать, поделить — для таких дело привычное. Но тайные квартиры в глуши, на мой взгляд, не по их специальности.

Бойчевский поддержал подчиненного:

— Братья, пожалуй, в самом деле «иваны» в ихней табели о рангах. Здесь, в Иркутске. Ну, с ними считаются по всей Сибири — те, кому нужны наводка и скупка добычи. А санатория ваша такой шушере уже не по зубам. Только местный какой царек способен ее учредить и содержать. В тихом углу, где он — главная власть.

— Пусть так, — согласился коллежский советник. — Но Родонаи, скорее всего, с таким царьком состоят в связи. Бегство поляков на это указывает. К ним же они явились, судя по телеграммам.

— Связь может быть, оно весьма вероятно.

— Так давайте сделаем облаву и в пивной, и в чаевой. Вдруг да зацепим кого?

— Из револьверцев? — опять засомневался Аулин. — Это навряд ли. Они ведь не дураки. Уже перебрались в тот тихий угол, о котором говорит Василий Адрианович.

— Все равно налететь нужно, — заявил полицмейстер. — И для порядку, чтобы кавказцы не задавались. И для осведомления. Обыщем все тщательно — мало ли какая подсказка попадется? Краденое накроем да хвост им прищемим.

Однако начальник сыскного отделения возразил:

— Эдак-то лишь для проформы. Отчитаемся: налетели и нашумели, вот мы какие молодцы. Но для дела облава в двух местах ничего не даст.

— Почему же?

— А вот почему, — Бернард Яковлевич зашелестел бумагами. — Гляньте хоть в эти учетные листы. Центр города весь усеян подобными заведениями. Я зачитаю: пивная лавка Головадзе на Кузнечной, квасная Жордания на Сенной, портерная Бебурии на Ланинской улице, трактир Битарашвили на Большой Блиновской… Вот еще две квасные лавки: Шмугия на том же Сенном базаре, и Ахалкалакелова на Пестеревской. Все грузины и заодно с нашими братьями. Если прятать беглых, так они первые и спрячут.

— К чему вы ведете? — не понял Лыков. — К тому, что облава бесполезна и надо оставить, как есть?

— Нет, я имею в виду другое. Если уж чистить, так подряд. Устроить облаву одновременно во многих местах. Чтобы они не перебегали из одного притона в другой. Накрыть всех в один час.

— А сил на это у нас хватит? — одернул подчиненного Бойчевский. — Придется посылать людей сразу по десяти адресам. Иначе нет смысла.

— Скорее даже по двадцати, — ответил Аулин. — Трудно, но можно. Ежели снять уличные посты на три часа, заместив их конными стражниками. И привлечь городовых из Пятой части. Тогда получится.

Полицмейстер вздохнул:

— Да, второе змеиное гнездо придется отложить.

Начальник сыскного отделения пояснил питерцу:

— Василий Адрианович имеет в виду Глазково. Там второй центр кавказского засилья, но на него наших сил уже не хватит. Будем шарить только по правому берегу.

Глава 6

Лыков осваивается

Идея масштабной облавы была одобрена, и Аулину поручили ее подготовку. Дня через три полиция громко стукнет по столу кулаком. Лыков в ожидании облавы решил изучить архив полицейского управления: переписку, приказы полицмейстера, рапорты осведомителей. Он хотел лучше понять, насколько действительно опасен Иркутск. К коллежскому советнику прикрепили на время его командировки надзирателя сыскного отделения Франчука.

Уже на третий день пребывания в городе Алексей Николаевич угодил в заварушку. Он шел из полицейского управления к себе в номера, выбирая, где бы поужинать. Его заинтересовал ресторан «Модерн» в подвале гостиницы «Централь» на углу Большой и Амурской. Сыщик потоптался перед входом, но что-то его удержало. Он решил прогуляться по Большой улице пешком и найти заведение поскромнее. Вдруг на углу Шестой Солдатской питерец услышал громкий крик:

— Помогите! Убивают!

Кричала женщина средних лет, наполовину высунувшись из окна второго этажа. Дверь в дом была распахнута, изнутри слышался шум борьбы. Лыков хлопнул себя по боку и браунинга не обнаружил — тот остался в гостинице. Раззява… Не раздумывая, Алексей Николаевич ворвался в дом. Внизу было пусто, драка происходила выше. Сыщик взлетел по лестнице и увидел, как двое кавказцев режут русского, по виду — дворника. Его уже ранили в руку и в бок, но он продолжал отбиваться черенком лопаты. Дела храбреца были плохи: против двух финских ножей долго не устоишь. За спиной дворника продолжала голосить женщина.

Лыков не стал тратить время на окрики, а молча налетел на бандитов. Первый получил крепкую плюху и укатился к лестнице. Второй, всклокоченный, с бешеными глазами, тут же развернулся и атаковал сыщика. Вид у него был такой, что Алексей Николаевич не счел нужным церемониться. Увернувшись от выпада, он сверху приложил нападавшего в темя. В полную силу, так, чтобы навсегда… Налетчик, охнув, упал лицом вниз. А питерец уже сидел верхом на его сообщнике и выкручивал ему руку за спину.

Через секунду все было кончено. Женщина из двери ошарашенно наблюдала за происходящим. А ничего бабенка, подумал про себя коллежский советник.

— Идти можешь? — спросил он раненого. Тот вдруг икнул и осел на пол, из его бока обильно лилась кровь.

— Бегите на улицу и зовите полицию, живо! — приказал сыщик женщине. Та молча кивнула, проскочила мимо лежащих тел и кинулась вниз.

— И доктора хорошо бы найти! — крикнул ей вслед Лыков. Потом врезал пленному по уху так, что тот потерял сознание, и подошел к дворнику.

— Держись, я тебя перевяжу.

Он разодрал на себе сорочку, быстро затамповал мужику рану под сердцем и туго ее перевязал. Кровотечение сперва остановилось, но вскоре началось снова. Человек угасал на глазах.

— Эй! Не спи! — осторожно тронул его за плечо сыщик. — Айда вниз, не помирай!

Он взвалил раненого на плечо и направился к лестнице. По пути двинул пленному бандиту ботинком в лицо, чтобы подольше не вставал.

На углу уже стояла толпа зевак.

— Доктор есть? — спросил сыщик, укладывая раненого на лавку.

Ему никто не ответил. Тут прибежал, расталкивая народ, городовой в сопровождении женщины. Та сразу упала перед раненым на колени:

— Никифор! Что с тобой? Ты же мне жизнь спас…

Видя бардак, Алексей Николаевич начал распоряжаться. Он велел соседскому дворнику поймать извозчика и срочно отвезти Никифора в больницу. А городовому приказал:

— Пошли со мной наверх.

— А вы кто такой?

— Коллежский советник Лыков из Департамента полиции.

— Да? — недоверчиво ответил дядька. — А чего у вас с платьем?

— Раненого перевязывал. Давай живее! Там наверху двое налетчиков. Один навряд ли встанет, а второй вот-вот убежит, пока ты тут вопросы задаешь…

Полицейские поднялись наверх. За ними осторожно шла женщина — видимо, хозяйка дома. Городовой увидал нападавших и сообразил. Он потребовал полотенце и связал руки тому из бандитов, который шевелился. Потом осмотрел второго. Тот лежал лицом вниз без движения.

— Вона как…

— Живой?

— Да как сказать, ваше высокоблагородие… Не похож он на живого… Это Малявкин его так уделал? Никифор — парень храбрый.

Тут женщина впервые вступила в разговор:

— Нет, Синеоков, его неизвестный господин поборол. Еще бы секунда, и лежали бы мы с Никифором оба, исколотые.

Женщина всхлипнула, но удержалась от рыданий. Вместо этого она вдруг в пояс поклонилась сыщику:

— Спасибо вам, не знаю, как вас звать. И как благодарить, тоже не знаю.

Полицейский вытянулся перед Лыковым во фрунт:

— Городовой Второй части, бляха нумер сто пять, Синеоков. Какие будут распоряжения?

— Вызови пристава и сыскных, у двери поставь караул.

— Слушаюсь!

— Живого мы с Аулиным будем допрашивать. А покойника пусть везут на опознание.

— Будет исполнено, ваше высокоблагородие.

Городовой выбежал на улицу, и в комнате остались трое. Связанный кавказец щерился на сыщика, потом сказал с угрозой:

— Зря ты влез, барин. Теперь тебе кирдык.

Он говорил с сильным акцентом, и вид у бандита был жутковатый. Женщина замерла, прижав руки к груди:

— Ну вот, они от меня не отстанут. Господи Боже, что же это такое делается! Как мне дальше жить?

Лыков за волосы поднял кавказца с пола, подвел к хозяйке:

— Кирдык сейчас тебе, дураку, будет. Если не извинишься.

Он руками зажал бандиту нос и рот. Тот забился, но вырваться был не в силах. Через минуту кавказец стал хрипеть, посинел и обмяк. Алексей Николаевич разжал руки.

— Не слышу извинений, генацвале. Сдохнуть хочешь?

И опять перекрыл арестованному воздух. Отсчитал тридцать секунд.

— Ну? Я вас, крысенышей, столько уже задавил. Одним больше, одним меньше… Думаешь, с меня спросят, если ты сдохнешь? Спасибо скажут.

— Не надо, ваше благородие, я все понял, — прохрипел бандит.

Лыков хлопнул его по плечу, и тот упал перед женщиной на колени.

— Прошу простить, барыня… По глупости мы. Русский плохо знаем, да, больше хамить не буду, вай.

Коллежский советник тычком отправил пленника в угол и подошел к женщине.

— Меня зовут Алексей Николаевич Лыков, я чиновник особых поручений Департамента полиции. В Иркутск прибыл в командировку.

— Ядвига Андреевна Космозерская, купеческая вдова. Спасибо вам! Я…

Сыщик перебил ее, не желая слушать благодарности:

— Вы тут хозяйка?

— Да. Дом остался от мужа, он умер шесть лет назад. На первом этаже магазин лодзинского товара[20], им и содержу себя. Как вы думаете, Никифор выживет? Сильно его порезали? И за дворника был, и за приказчика, и даже за телохранителя. Без него как? Они ведь уже в третий раз нападают.

— В третий? Так обычно не бывает. Что их притягивает?

Вдова хотела ответить, но запнулась. Тут снизу полезли, и скоро вся комната оказалась заполнена людьми. Первыми явились Аулин с надзирателем Франчуком. Сразу за ними пришел крупный мужчина и доложил:

— Пристав Второй части прапорщик запаса армейской пехоты Пемошевский Владислав Иванович. С кем имею честь?

Лыков представился.

— Как вы здесь оказались, господин коллежский советник? И что, наконец, произошло?

Питерец начал было рассказывать все с самого начала. Но тут прибежал запыхавшийся Бойчевский:

— Погодите, погодите! Как все было? Говорят, дворника зарезали?

Полицмейстер глянул на арестованного и скрипнул зубами:

— Опять кутаисцы! А тот чего валяется?

— Да он покойник, — сообщил из-за плеча начальства Синеоков. — Знамо дело… екзитус морталес[21].

— Как покойник? Слов дрянных откуда-то нахватался… А крови нет. Это чья лужа, не его ведь?

— Так точно, ваше благородие, из раны дворника Никифора Малявкина натекло. Тяжелый он, навряд ли живой останется…

— А…

Тут Лыков сжато рассказал случившееся. Бойчевский нагнулся над убитым, долго его рассматривал, потом произнес:

— Не понимаю. Как вы его наповал-то? Каким предметом?

— Да кулаком, Василий Адрианович.

— Каким кулаком? Нашли время шутки шутить.

— Да вот этим.

Алексей Николаевич показал. Бойчевский скривился, будто укусил лимон:

— Нам для протокола надо, я серьезно спрашиваю.

— А я серьезно отвечаю.

— Да ведь это невозможно.

— Отчего же?

— Ну как отчего? — полицмейстер обернулся в растерянности. — Ведь вы такой же, как я или вот как он.

И ткнул пальцем в пристава:

— Пемошевский еще и поздоровее будет. Значительно. И то кулаком человека не убьет.

Лыкову начал надоедать этот бессмысленный разговор:

— Василий Адрианович, давайте уже к делу перейдем. Надо провести опознание обоих бандитов и допрос живого по горячим следам. Мы зря теряем время.

— Но я так и не понял! Что писать в протоколе? Алексей Николаевич, объясните ради бога. Нельзя угробить крепкого, в соку, человека, просто ударив его голой рукой в голову.

— Однажды в деревне я убил так бешеного быка, — нехотя пояснил питерец. — Голой рукой, потому как ничего другого не оставалось. Правда, то было двадцать лет назад, я был тогда моложе. Сейчас, боюсь, уже не убью. Только оглушу.

Аулин открыл было рот, но Лыков продолжил:

— Здесь тоже было не до разговоров. Конечно, хорошо бы взять обоих живыми. Но я оказался без оружия, влез в драку случайно, не готовился. Ну и… Когда тот детина полез на меня с ножом, тут уж сами понимаете. Что вышло, то вышло.

Полицейские замолчали. Убийство преступника при задержании никогда не приветствовалось. Теперь придется писать рапорты с объяснениями, ждать служебной проверки. Да еще командированный, в чужом городе, на третий день… То-то Курлов разъярится. Многое зависело теперь от позиции местных властей, от того, в каком виде они подадут неприятный инцидент в столицу.

Обстановку неожиданно разрядил начальник сыскного отделения. Он присел перед убитым налетчиком, осмотрел его и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Ха! А ведь это сам Роман Гуруа. По нему петля давно плачет, по сволочи.

Бойчевский ахнул и тоже наклонился к покойнику:

— Точно он?

— Видите три ямки от угрей на шее? И левый мизинец кривой. Он!

Аулин обернулся к командированному:

— Ай да господин коллежский советник!

— Что за птица ваш Роман? — ободрился Лыков. Авось, если он прихлопнул патентованного злодея, местные обелят его перед Курловым.

Полицмейстер подскочил с другого бока и затараторил:

— Гуруа — бандит первый сорт, правая рука самого Биты Секания! Представляете, кого вы приложили? Он же у Биты есаулом состоит. А за убийство в прошлом году стражника в Нижнеудинске приговорен к смертной казни, но сбежал из тюрьмы. И вот подох от вашего кулака. Чего жалеть негодяя?!

— У Секания был есаулом? — впечатлился Алексей Николаевич. — Ну, другое дело…

Бита Секания был легендарным налетчиком, известным всей стране. В 1903 году он отбыл в Александровской каторжной тюрьме восьмилетний срок за грабеж с убийством и вышел на поселение. Когда началась война с японцами, записался добровольцем и храбро сражался на фронте. Секания заслужил за свои подвиги аж два «Георгия» и по Высочайшему повелению был восстановлен в правах. Начал вести мирную жизнь, занялся торговлей, поставлял из Грузии кахетинские вина. Усыпил бдительность полиции, у которой состоял под негласным надзором. И вновь взялся за преступный промысел. Согласно агентурным данным, Секания участвовал в ограблении артельщика Амурской железной дороги. Он же организовал нападение на приисковиков на реке Зея, где было похищено десять пудов шлихтового золота. Знаменитый бандит жил на нелегальном положении, разъезжал по всей Сибири и творил свои черные дела; полиции никак не удавалось его поймать.

— Тем более тщательно надо допросить пленного, — повеселел коллежский советник. — Вдруг выведет нас на Биту?

Иркутяне хмыкнули, но промолчали.

Через два часа Лыков закончил допрос кавказца и подытожил:

— Вы оказались правы. Смешно было ожидать, сам теперь вижу…

Пленный налетчик сообщил лишь свое имя. Он оказался беглым в розыске, наказание — десять лет каторжных работ — отбывал в Зерентуйской тюрьме. Звали бандита Автандилом Шукишвили, он проходил как участник по нескольким ограблениям. Иркутская губерния все еще находилась на военном положении, и за умышленное убийство здесь полагалась петля. К вечеру дворник Малявкин умер в больнице. Алексей Николаевич попробовал запугать налетчика, но не вышло. Парень был тертый и сразу сообщил, что смертельную рану дворнику нанес Гуруа. А он лишь стоял рядом… Свидетелей, чтобы подтвердить или опровергнуть это, не было. Купеческая вдова звала в окно на помощь и не видела момент удара. А может, и видела, но боялась подтвердить.

Полицейские разошлись по своим делам, договорившись встретиться на Луговой в девять пополудни. Лыков задал Аулину с Бойчевским давно назревший у него вопрос:

— Госпожа Космозерская сказала мне, что ее грабят уже в третий раз. Как это объяснить?

Иркутяне переглянулись, и полицмейстер ответил:

— Ну и что тут такого? Она женщина не бедная, муж оставил хороший капитал.

Аулин из угла поддакнул:

— Квартиру Шестерикова, владельца кирпичного завода в Рабочей слободе, четыре раза в прошлом году грабили. Это Иркутск.

Алексей Николаевич почувствовал недосказанность. Его коллеги что-то от него скрывали.

— Ну ладно. Иркутск так Иркутск. Бернард Яковлевич, скажите мне вот что. Я смотрел рапорты негласной агентуры…

Аулин напрягся.

— Создается впечатление, — продолжил питерец, — что они кем-то отцензурированы.

— То есть? — возмутился Бойчевский. — Вы что хотите сказать, господин коллежский советник?

— Я хочу сказать, Василий Адрианович, что очень большие разрывы в датах по этим рапортам. Агент Масляный дал всего три донесения за весь год. Агент Байкальский вообще одно-единственное.

— Он штучник, потому и единственное, — сразу стал оправдываться начальник отделения.

— Так переведите его в штучники. А то по платежной ведомости для сыскного кредита Байкальский проходит у вас как постоянный осведомитель. И получает двадцать рублей ежемесячно. Не много за одно донесение?

— Исправлю, ваше высокоблагородие, — охотно согласился Аулин.

Да, с такими ребятами правды не узнать, вздохнул про себя командированный. И продолжил расспросы:

— Значит, рапорты мне дали в полном объеме?

— Точно так.

— Я хочу пообщаться с агентами Масляным и Вороном. Они ближе других стоят к кавказцам.

Бернард Яковлевич и глазом не моргнул:

— Сделаем. Только не сразу. Ворон записался в кострожоги и убыл на ангарщину, появится в городе лишь к ноябрю. А Масляного хоть завтра заслушаете.

— Вызывайте на встречу.

Вечером питерец ужинал в буфете «Деко», когда к нему подошел официант:

— Вашество, там женщина дожидается, просит принять. Что ей ответить-то?

— Женщина?

— Ага. На углу живет, где нынче дворника зарезали.

— Ядвига Космозерская?

— Ага.

Сыщик наскоро закончил с ужином и вышел к стойке. Ему навстречу метнулась вдова:

— Господин Лыков, удостойте разговора, молю вас!

— Конечно, удостою, Ядвига Анжеевна. А меня зовите Алексеем Николаевичем. Вы ведь полька, я правильно отчество произнес?

Космозерская осеклась и посмотрела на него настороженно:

— Да, я польской крови. Имеете что-нибудь против нашей нации?

Лыков не стал рассказывать, что много лет назад его в Варшаве чуть не зарезала горячая паненка. Мстительница русским захватчикам с садистическими замашками…[22] Он не любил вспоминать ту историю. Поэтому сыщик ответил:

— Нет, я хорошо отношусь к полякам. Воспитанные люди. А женщины самые красивые в империи. Хоть бы на вас поглядеть: сразу видна шляхетская порода.

Купчиха польщенно улыбнулась. Она действительно была интересна, несмотря на возраст. Сколько ей? Между тридцатью пятью и сорока, решил Лыков. Стройная, с чистой молодой кожей, одета со вкусом. Женщин обычно выдает шея. А у этой ни единой морщины…

— Так о чем вы хотели поговорить?

Ядвига Андреевна оглянулась — на них пялились все окружающие.

— Может, отойдем в другое место? — предложил сыщик.

— Да наплевать на них, — отрезала полька. — Я хочу вам предложить переехать на жительство ко мне. У меня есть пустая квартира о двух комнатах. Удобная, окна во двор. Кухарка готовит очень вкусно. Чего вам ютиться в номерах? Никакая гостиница не сравнится с домашним уютом. А уют я вам обеспечу.

Последняя фраза прозвучала особенно двусмысленно. Лыков поморщился и спросил:

— А как это будет выглядеть в глазах общества? Приезжий мужчина поселился у одинокой дамы…

— Повторюсь: наплевать на них на всех. Мне, Алексей Николаевич, защита нужна. Боюсь я, что они опять придут. Так что… спасите бедную вдову ради бога. Отблагодарю так, что останетесь довольны.

Сыщик растерялся. Конечно, нравственность в империи давно расшаталась. И женщина без мужа сама себе хозяйка, ей ни у кого разрешения спрашивать не надо. Однако так цинично предлагать себя в обмен на защиту… Алексея Николаевича покоробило, но не сильно. Уж очень привлекательна была полька. И потом, как откажешь даме, нуждающейся в помощи?

Космозерская внимательно следила за мимикой сыщика. Она торопливо добавила:

— И денег с вас ни копейки не возьму, хотя, кажется мне, вас деньги не интересуют, вы не из таких.

Эта незамысловатая лесть разрешила сомнения Лыкова. Он сказал:

— Я готов. Есть лишь одно возражение. Боюсь, вы меня переоцениваете. Если налетят снова, без полиции все равно не обойтись.

— Неужели? А я поглядела вчера, как мразь от ваших оплеух кувыркалась, и думаю иначе. Так мы договорились?

— Договорились. Сегодня, так и быть, я переночую здесь, а завтра поутру переберусь к вам. Готовьте комнату.

— Да она готова, — удивила сыщика полька. — Соберите чемодан и пошли. Кухарка Феоктиста приготовила битки с луковым соусом, пальчики оближешь.

В результате через полчаса Алексей Николаевич раскладывал вещи на новом месте. Комнаты его оказались чистыми, хорошо меблированными, как, впрочем, и весь дом. Во всей обстановке было что-то нерусское, слегка иностранное. Феоктиста, баба лет пятидесяти, зыркнула на нового жильца с едва заметной ухмылкой. Ну и пусть.

Устроившись, Лыков явился в гостиную пить вечерний чай. Ядвига Андреевна сама разливала, удалив прислугу. Обстановка была вполне интимной, однако сыщик решил не сдаваться без боя. И начал серьезный разговор:

— Скажите, почему бандиты раз за разом грабят ваш дом? Нет здесь какой-то подоплеки?

— Я сама думала над этим. Но какая может быть подоплека у бедной… у небогатой вдовы? Полагаю, их привлекала заведомая беззащитность моего жилища. После первого налета, когда у меня отняли личные драгоценности, что муж подарил, я наняла Никифора. Он бывший солдат, смелый человек. Второе нападение Никифор отбил, надавав кавказцам по шее. И вот чем все закончилось…

Ядвига Андреевна вдруг заплакала, утираясь салфеткой, а затем уткнулась гостю в плечо. Тот сидел несколько секунд, ничего не предпринимая.

— Страшно… очень страшно… Вы меня простите, я всего лишь одинокая женщина… Если вам кажется…

Космозерская запнулась. Алексей Николаевич отвел ее лицо, мокрое от слез, и поцеловал в губы.

К удивлению Лыкова, к ним пришли той же ночью. Когда в дверь забарабанили, вдова побледнела:

— Неужели опять они? Когда же это кончится?!

Лыков накинул халат, взвел браунинг, сунул его в карман и спустился вниз. Дверь тряслась от сильных толчков.

— Открой, стерва, а то с косяком вынесем!

Алексей Николаевич отодвинул засов и распахнул дверь. Туда полез крепкий детина в армяке, но натолкнулся на Лыкова. Отступил на шаг, крякнул. За его спиной стояли полукругом еще трое.

— Ну? — дерзко ухмыльнулся незваный гость.

— Еще раз так «нукнешь», башку оторву, — спокойно ответил сыщик. — Чего надо?

— Ядвигу позови.

— Иди к чертям.

— Ах лешман!

Детина сунулся в проем. Алексей Николаевич приложился, не сдерживаясь. Парень вылетел наружу, словно им зарядили пушку. Остальные сбились в кучу и озадаченно смотрели. Сыщик вынул браунинг.

— А как начну сейчас шмалять… Кто не спрятался, я не виноват.

— Эй, эй! Погоди! — крикнул курчавый мужик в дорогом казакине. — Не стреляй, разговор есть. Ты ведь новый, делов не знаешь?

— Каких делов?

— А таких!

Мужик властно цыкнул на своих товарищей — замри! — и продолжил:

— Напрасно ты, фраер, сюда влез. Тут бессовестно поступили, не по-людски. Мы за своим пришли. Скажи ей, пусть по-хорошему вернет, мы ведь не отступим.

— Да что вернет-то?

— Совсем Ядвига тебя втемную пользует? Хе-хе… Тогда слушай. Ломбард мы взяли. Давно, три года назад. А наводчик, жидовская рожа, нас кинул. Слам[23] принял, обещал расплатиться и ничего не дал.

— Таких историй миллион, дядя. При чем тут Космозерская? Это ее муж вас нагрел?

— Нет, тут другой мошенничал, ювелир Рафильзон. Тот самый. Понял теперь?

Лыков по-прежнему стоял в проходе с пистолетом в руке, готовый в любую секунду выстрелить. Налетчик видел это и не решался напасть.

— Никакого Рафильзона не знаю. Давай от Адама и Евы, пока я не заскучал.

— Э, да ты еще и не местный… Ладно, пускай будет от Адама. Ломбард сломали, добычи взяли на сорок тыщ. Но вещами: часы, портсигары, брошки всякие. Рафильзон, слышь, знатный блатер-каин, он сам тот налет задумал. Обещал слам в деньги обернуть. Да не сделал!

— И что? При чем тут Ядвига?

— Ядвига твоя в лучших подругах у Рафильзонихи была. Оттуда и след. Ювелира мы казнили, чтоб не жульничал. Полагали, вдова его одумается и деньги вернет. А та еще жаднее мужа оказалась. Ничего не отдала, стерва. Тогда мы и ее удавили. Неужто ничего про то не слыхал? Вся Сибирь знает!

— Продолжай. Выходит, вы прикончили и наводчика, и его жену, а денег не получили?

— Точно так, — кивнул налетчик и сделал полшага к Лыкову. Тот навел ему браунинг в лоб:

— Стань на место.

Курчавый подчинился и продолжил:

— Что за люди? Им жизнь оказалась дороже сорги[24]. Теперь скажу, при чем тут твоя баба. Учти, кстати, ты не первый, кого она дурит. Одного, казачьего офицера, мы отвадили. Объяснили, что к чему, он и ноги в руки. Второго пришлось вчера на тот свет услать. А все потому, что деньги наши покойная Рафильзониха Ядвиге вручила. Вместо того чтобы нам, кто дело делал. Вот!

— Что «вот»? Хочешь, чтобы я съел твою сказку? Что банда лихих налетчиков три года свою добычу вернуть не может? Вы кто после этого?

— Мы-то ребята правильные, живем по воровскому закону. Все указывает, что Ядвига унаследовала наши сорок тыщ. Больше некому. Скажи ей, пусть вернет. Иначе аминь.

Коллежский советник опять поднял браунинг:

— Ну-ка пошли вон! Я полицейский полковник.

— Да нам хоть генерал! Придут пятнадцать сердитых мужиков, ты что с ними сделаешь?

— Считаю до трех. Три!

Сыщик выстрелил в воздух. Налетчики подхватили своего товарища, так и не оправившегося от лыковской оплеухи, и удалились с руганью. На прощание курчавый сказал с угрозой:

— Ну, баран, сам напросился. Теперь жди…

Постоялец запер дверь и поднялся наверх. Там стояла вдова, белая от страха.

— Рассказывай, как все было. Во что ты меня впутала?

— Это все ложь! Или какое-то страшное, безумное заблуждение. Мы действительно дружили с Марией Абрамовной Рафильзон… при ее жизни. Я не знаю, что произошло на самом деле. Ее супруг Рафаил Григорьевич держал ювелирный магазин на Харлампиевской улице. Он был честнейший человек.

— А твои гости говорят, что блатер-каин, то есть скупщик краденого. А еще наводчик.

— Это невозможно, я не могу такое представить, — убежденно ответила вдова. — Сколько лжи в людях… Почему ты веришь бандиту и не веришь мне?

— Ядвига, я тебя совсем не знаю.

— А тех, кто сейчас приходил, знаешь? То-то.

— Что же случилось с твоими друзьями?

Космозерская в отчаянии замотала головой:

— Рафильзон мне никакой не друг был! Только Мария Абрамовна. А его зарубили топором в тысяча девятьсот шестом году. На улице, у всех на виду. За что, я понятия не имею, ей-богу. А через месяц пришли в дом и удушили его несчастную жену.

— Убийц нашли?

— Кто знает? Ты спроси в полиции, тебе скажут правду. Повесили двоих, сказали, что за Марию Абрамовну. А так ли это на самом деле?

— Почему теперь бандиты ходят к тебе по два раза на дню?

Ядвига Андреевна схватила сыщика за руку, провела в гостиную и поставила перед иконой.

— Вот, смотри. Клянусь Всевеликим Богом, что понятия не имею. Святой истинный крест!

— А ты не католичка? — засомневался Лыков. История с ограблением ломбарда и последующими смертями нравилась ему все меньше и меньше. Не хватало командированному ввязаться в разборки между здешними бандитами. Ведь если ночные визитеры правы, его хозяйка — воровка. А он — дурак, которого хитрая баба использует.

— Нет! — вскрикнула полька и зарыдала во весь голос. — Мы венчались, и я приняла православие… Искренне приняла! А теперь… Это ложь, навет, жуткое недоразумение. Но если ты не веришь мне или боишься — уходи. Пусть меня зарежут за чужие грехи.

Сыщику стало не по себе. Что, если вдова говорит правду? Уголовные очень подозрительны. Иногда в их не шибко ученых головах выстраиваются такие заключения, что хоть смейся. Но эти фантазии потом кончаются кровью, и тут уже не до смеха. Неужели можно бросить сейчас эту женщину? Нет, сначала надо разобраться.

— Хорошо. Я буду смотреть дело и говорить с полицией.

— А пока?..

— Пока смотрю, живу здесь. И в обиду тебя не дам.

— Слава богу!

— Но учти, Ядвига. Если выяснится, что ты меня обманула, то сядешь в тюрьму за соучастие в ограблении ломбарда.

— А вот это мне никогда не грозит, потому как я не виновата, — наконец-то улыбнулась полька. — Ну, пойдем ко мне, мой храбрый рыцарь.

Однако сыщик уклонился и досыпал ночь у себя в кровати. Браунинг лежал под подушкой.

Глава 7

Иркутский криминал

Утром Алексей Николаевич первым делом навестил полицмейстера. Тот о чем-то совещался с Аулиным. Увидев питерца, иркутяне повеселели:

— Что, пришли узнать насчет облавы? Будет, в девять вчера тряхнем Первую и Вторую части.

Коллежский советник посмотрел бумаги и сразу же заметил неладное.

— Василий Адрианович, где вы набрали столько городовых для прочеса? Сто человек! У вас их всего сто шестьдесят. Нельзя же так оголять город.

Бойчевский хитро сощурился:

— Я чуток слукавил. Да, сто шестьдесят. В постоянном штате. Еще сорок шесть человек служат на временных основаниях, а содержание оплачивает акцизное ведомство. Их наняли для охраны винных лавок, но на самом деле они усилили наружную полицию, несут такую же службу.

— Ого! Не так плохи ваши дела, как вы мне жаловались.

— А не пожалуешься — и сочувствия не дождешься.

Трое полицейских долго обсуждали предстоящую операцию. Нужно было оцепить и обыскать девятнадцать притонов в разных концах города. И сделать это одновременно. Из разговоров коллег Лыков понял, что такие облавы — забытое прошлое. Их практиковал капитан Никольский, а его сменщик прекратил. Аулин со смехом рассказал о личном опыте:

— Я при Никольском служил помощником пристава Первой части. Ну, послали нас как-то обыскать Сарафановку. Поступили сведения, что в сараях кирпичных заводов прячутся беглые. Где именно, осведомление не сообщало; пришлось шерстить все подряд. С нами были казаки Иркутской сотни и охотничья команда Первого Верхнеудинского полка. Ну, думаю, с армией не пропадем. Вдруг из бараков, где ассенизационный обоз, выскочили пятеро и побежали прямо на меня. Оборачиваюсь — никого рядом нет. Ни станичников, ни охотников. Только что были и вдруг все как сквозь землю провалились! Да… Вспомнил тут и мамашу, и папашу, как они отговаривали меня в полиции служить.

— И как ты выкрутился? — спросил полицмейстер.

— А драпанул сам от них быстрее ветра. Что сделаешь один против пятерых? Ребята быстренько исчезли. А потом одного из них поймали возле дачи сиропитательного дома Медведниковой, и оказалось, что на нем чуть не дюжина убийств. Долго я ту облаву вспоминал…

Полицейские зубоскалили еще четверть часа, Лыков вспомнил пару смешных эпизодов из своей биографии. Потом спросил:

— А что за история была с убийством семьи Рафильзонов?

Оба коллежских регистратора в один голос ответили, что дело — давнее и надо смотреть в архиве.

— У нас, Алексей Николаич, каждый день кого-то на нож сажают. Всех и не упомнишь. Вы, чай, составили уже представление, что за город Иркутск.

Тогда питерец рассказал о ночном налете и о предостережении главаря бандитов.

— Курчавый, ростом с меня? — ухватился Аулин.

— Да. Казакин на нем шикарный, видать, парень модничает. И наглый. Сказал, что ему хоть полковник, хоть генерал, все равно зарежет.

— Это Володька Чалдон, маз с Иннокентьевского поселка. Опасный человек. Вот, значит, кто ломбард грабил… Ну-ну. Поймаем, я ему объясню, как полковников обижать.

Бойчевский возразил:

— Мы его три года ловим, и все без толку. Надо Алексею Николаевичу возвращаться обратно в гостиницу.

— Чтобы они зарезали Космозерскую? — одернул полицмейстера Лыков. — Скажите лучше, как вы оцениваете их слова? Есть в них правда или нет? Может вдова действительно прятать ограбленные вещи?

Иркутяне стали менжеваться:

— А кто ее разберет, эту вдову? Она действительно дружила с покойной Рафильзон. Не просто так слух идет. Однако… Дело с ограблением ломбарда темное, виновные не обнаружены, покража не найдена. А четыре человека жизнью заплатили.

— Семья ювелира и те двое, которых вы повесили?

— Не мы, а военно-полевой суд, по законам военного времени.

Аулин мялся-мялся, потом высказался со всей определенностью:

— Не верю я, что Ядвига Андреевна замешана и прячет краденые ценности. После трех налетов и не выдать? А потом что, гроб купюрами обклеивать? Она не дура.

— Но где тогда похищенные золото и серебро?

— У ювелира осталось два сына. Им бандиты предъявили. Так они схоронили мать и в ту же ночь исчезли из города. Если старик Рафильзон действительно был наводчик, то ценности сыновья с собой увезли.

— Почему же тогда уголовные обвиняют Ядвигу Андреевну? — дотошно спросил коллежский советник.

— Там народ не семи пядей во лбу. Иные верят в любую чепуху. Кто-то сболтнул, они и купились. А сболтнул, вернее всего, тот, кто сам и украл, а от себя подозрение отводил. Как теперь узнаешь? Почти три года прошло.

— Выходит, — резюмировал питерец, — Космозерская невиновна, но ей угрожает опасность. За чужой грех. Так?

— Думаю, что так, — подтвердил Бернард Яковлевич.

— Значит, я остаюсь жить на углу Шестой Солдатской.

— Алексей Николаевич, мы ведь под вашими окнами пост выставить не можем, — напомнил командированному полицмейстер. — Тем более круглосуточный.

— И не надо, у городовых есть заботы поважнее.

— И как вы будете отбиваться, если придет пятнадцать головорезов?

— Пулемет у военных возьму.

— Я серьезно!

Лыков поднялся:

— Нельзя же бросить беззащитного человека. Тем более одинокую женщину. Мы — полиция и должны защищать обывателей. Пусть состав Третьей части помнит, что Космозерской угрожают. Лишний раз мимо дома пройдут, шороху наведут…

— Это при налете не поможет, — поддержал начальника Аулин. — Вломиться могут хоть ночью, хоть днем. Лучше Ядвиге Андреевне на время уехать из города.

— А когда вернуться? — желчно спросил коллежский советник. — Вы три года не можете дело распутать. Сколько ей скитаться?

— У нас, ваше высокоблагородие, имеются дела помимо старых дознаний, — вскочил полицмейстер. — Вчера опять на Амурском тракте мертвяка нашли. Со следами удушения. Облаву вот готовим… по вашему совету.

Они едва не поругались, но в конце концов вернулись к спокойному разговору. Алексей Николаевич понимал, что предъявить иркутянам нечего. Больше половины дел остаются нераскрытыми. И никто не будет караулить обычную купеческую вдову, даже если известно, что ей угрожает опасность. А Лыков не сумеет защитить бедняжку, потому как занят по горло своими делами. Уйдет утром на службу, а через час ее зарежут… Ситуация была невеселая и на вид безвыходная. Жизнь понравившейся сыщику женщины висела на волоске. Спасти ее могло лишь быстрое обнаружение действительного похитителя воровской добычи. Но этим никто не собирался заниматься. А Лыков если и хотел бы, то не мог.

Он взял в судебном архиве старое дело и стал его изучать.

27 марта 1906 года была совершена кража в городском ломбарде на Преображенской улице, в доме благотворительного общества «Утоли моя печали». Воры проникли в помещение через подкоп и похитили золотых и серебряных закладов на сумму 37 800 рублей. Преступление осталось нераскрытым.

28 сентября того же года на Баснинской улице возле дома Громова был зарублен топором хозяин ювелирного магазина Рафаил Рафильзон. Негласная агентура сообщила, что блатные отомстили ему за обман. Будто бы именно ювелир выступил наводчиком в деле ограбления ломбарда и забрал похищенное на реализацию. Но за пять месяцев бандиты не получили от него ни копейки. Решив, что их обмишурили, они убили блатер-каина, рассчитывая вернуть свою добычу через его вдову. Далее история окончательно запутывалась. Мария Рафильзон то ли не смогла, то ли не захотела расплатиться с грабителями. В результате ее задушили в собственном доме на Харлампиевской улице. Налетчики перевернули все вверх дном. По подозрению в совершении злодеяния были арестованы рецидивисты Петров и Голубев (он же Некрасов). У них обнаружили вещи убитой вдовы. Учитывая военное положение в Иркутской губернии, 19 декабря бандиты были повешены. Связь ограбления ломбарда со смертью четы Рафильзон осталась не выясненной дознанием, на нее указывали лишь скупые намеки негласной агентуры. А вскоре в городе случилось очередное громкое преступление. Грабители прорыли подкоп под золотоплавильную лабораторию на Набережной улице и унесли четыре с половиной пуда золота в слитках! Полиции стало ни до чего. И вот теперь, почти три года спустя, тени несчастных Рафильзонов опять напомнили о себе. За грех старого наводчика — если он был — хотели спросить с купеческой вдовы.

Алексей Николаевич ломал голову и так, и сяк. Ценности почти на сорок тысяч рублей до сих пор не найдены. Бандиты уверены, что их прячет Ядвига Космозерская. Питерец вовсе не исключал, что так оно и есть. Но вот Аулин сомневается, а он начальник сыскного отделения. Если у ювелира были сыновья, логично, что заклады достались им. Ребята уехали, увезли все с собой. И как теперь быть?

Единственное, до чего додумался коллежский советник, это нанять сразу двух дворников вместо погибшего Никифора. Найти отставных солдат, таких же нетрусливых, и платить им хорошее жалованье. А Ядвига пусть пока не выходит из дома. Командировка Лыкова должна продлиться месяц, а то и два. За это время многое в загадочной истории с ломбардными закладами прояснится. Например, можно попробовать отыскать беглых сыновей ювелира и допросить их. Пусть расскажут, почему уехали, кто их запугал. Если младшие Рафильзоны увезли ценности с собой, то высока вероятность, что они их уже обернули в деньги на новом месте. Полиция поищет, нет ли признаков такой операции. Купили особняки, бросают билеты певичкам в ресторанах… Тогда можно шепнуть их адрес Володьке Чалдону. Пусть снимет подозрение с Ядвиги и летит туда требовать справедливости. Идея Лыкова была, конечно, фантастичной. Но ничего лучшего в голову не лезло.

Вечером коллежский советник отправился на облаву. Он выбрал себе пивную на Поплавской улице. Хотел лично познакомиться с братьями Родонай и задать им пару вопросов.

Результаты разочаровали сыщика. Братья якобы уехали в Читу по торговым делам, и знакомство не состоялось. И в заведениях оказалось прилично до скукоты. Полиция арестовала десяток человек, все мелкая шушера без документов. Еще взяли дезертира, сбежавшего из дисциплинарной роты Пятой стрелковой дивизии. И это на девятнадцать притонов! Пшик. Сердитый, Алексей Николаевич вернулся в полночь в полицейское управление и с порога сказал Бойчевскому:

— Так не бывает. Их кто-то предупредил.

— Запросто, — не стал спорить коллежский регистратор. — Когда готовишь такую облаву, приходится извещать много людей. Среди них найдутся и болтуны.

— Это, Василий Адрианович, изменники, а не болтуны. Мы хлопнули по пустому месту. Все опасные знали заранее и перебежали в Глазково.

— На одновременную облаву по всему городу у нас сил не хватит, — стал защищаться полицмейстер. — Даже если армию привлечь. Мой предшественник Никольский так и делал. Однажды двести человек зараз арестовал! А никого серьезного и там не зацепили. Как будто у них агентура есть среди нас, а не у нас среди них. Тьфу!

Тут вошел без стука Аулин:

— У вас так же пусто, как у меня?

— Никого стоящего, — ответил Бойчевский.

— А я чуть Мишку Глухова не поймал. Уже совсем у меня в руках был и вдруг куда-то делся. В трактире Битарашвили он играл в карты с Исидором Махарадзе…

— Махарадзе — известный у нас бандит, неоднократно судимый, — скороговоркой пояснил Бойчевский Лыкову. — Но спокойно владеет торговым предприятием, потому как формально чист. И что дальше, Бернард Яковлевич? Ты упустил Глухова?

— Так точно. За минуту до облавы смылся. Как будто его кто предупредил.

— Вот и Алексей Николаевич мне то же самое говорит. Измена, мол, в рядах. Не просто так все крупные преступники разбежались, одна мелюзга сидела в притонах.

— Иначе и быть не могло, — согласился главный иркутский сыщик. — Когда сто человек привлекаешь, кто-нибудь да продаст присягу с потрохами. Жалованье маленькое, люди зарабатывают, как умеют.

— Ладно, пора спать, — зевнул во весь рот полицмейстер. — Меня три-четыре раза за ночь еще разбудят. Так что… шли бы вы, господа, по своим делам.

На другой день Лыков встретился с негласным осведомителем по кличке Масляный. Мужчина лет пятидесяти, с елейным голосом и вкрадчивыми манерами, служил маклером в бильярдной возле Сенного базара. Алексей Николаевич расспрашивал его целый час. Он быстро вычислил, что сведения агента носят случайный характер. И он далеко отстоит от серьезных уголовников. Что-то подслушать и донести по команде — таким был предел возможностей маклера. Тоже неплохо, иногда так можно получить ценные сведения, но это если повезет.

Лыкова интересовала кавказская преступная среда и как она соотносится с русской. Есть ли между ними взаимодействие, или, наоборот, они конфликтуют. Имеются ли общие барыги, наводчики и укрыватели. Вот, например, в той же бильярдной — сходятся наши с кутаисцами погонять шары?

Тут Масляный сообщил кое-что интересное. Да, сказал он, русские жулики с кавказскими вполне уживаются. Притоны общие есть, там купят краденое у кого угодно, лишь бы было выгодно. И документ липовый сварганят за положенную мзду. Но в некоторые заведения русским ходу нет. Среди туземных притонов имеется своя иерархия. Самым главным агент назвал меблированные комнаты Ононашвили на Кругобайкальской улице в доме номер девять. А самого хозяина — атаманом кавказской преступности.

Беседа проходила на явочной квартире сыскной полиции на Графо-Кутайсовской улице. Бывшая Арсенальная, она была переименована решением городской думы в честь бывшего генерал-губернатора, по случаю его пятидесятилетнего пребывания в офицерских чинах. Лыков хорошо знал графа. В молодости он начинал службу именно под началом Павла Ипполитовича, тогда нижегородского губернатора. Что называется, встретились…

В беседе участвовали, кроме питерца, Аулин и надзиратель Франчук. Когда агент назвал фамилию Ононашвили, иркутские сыщики и ухом не повели. Видимо, главарь туземцев был им хорошо знаком. Лыков же слышал о нем впервые и налег на расспросы.

Масляный неохотно сообщил, что дел атамана никто толком не знает. Он поселился в городе давно и осел в Глазково, возле железнодорожного вокзала. Нико Ононашвили владел меблированными комнатами «Крым» и рестораном «Южный Кавказ». Сам ничего противоправного не совершал, для этого у него имелись особые люди. Поскольку у кавказцев круговая порука, подобраться к Нико не представлялось возможным, и он полиции не боялся.

— А почему вы решили, что Ононашвили — атаман всех кавказцев в городе? — спросил Лыков.

— Ваше высокоблагородие, сужу с их же слов: как Нико скажет, так и будет. Много раз это слышал самолично.

Больше ничего важного освед про туземцев сообщить не мог. Тогда Алексей Николаевич зашел с другой стороны:

— А кто такой Мишка Глухов?

— О, это новый маз налетчиков из Лисихи. Боевитый парень!

— Расскажите о нем подробнее.

Масляный говорил о русском налетчике более охотно. По его словам, Мишка появился на иркутском преступном небосклоне менее года назад. Но ввалился шумно: ограбил на восемь тысяч кассу пивоваренного завода Половникова. После этого гулял неделю, щедро угощая всех подряд. Поступок так понравился людям, что с тех пор они налетчика любили и укрывали от полиции. Глухов стал популярной личностью и даже появлялся на улице средь бела дня. А сыщики узнавали об этом с запозданием…

Тут в разговор вступил Аулин и добавил кое-что о Мишке. По здешним меркам, тот был человек образованный: служил в военно-топографическом депо штаба округа в чине сверхсрочного унтер-офицера. Вел делопроизводство, чертил карты, собирался после отставки идти в землемеры. А вышел в налетчики. Глухов грабил лишь богатых, никого при этом пальцем не трогая. А добычу пропивал в компании обычных горожан. Говорили, что он устроил на свой счет хворую девочку в Солдатовскую больницу, помогал деньгами Знаменскому монастырю… Эдакий Робин Гуд иркутского пошиба! Ловить его у полиции не получалось — бандита укрывали всем миром.

Алексей Николаевич отпустил осведа и сказал оставшимся сыщикам:

— Я потому интересуюсь Мишкой Глуховым, что он может нам помочь унять кавказцев.

— Это каким манером? — удивился Франчук.

— А вот сами рассудите, Федор Степанович. Мишка — русский и вроде бы как с понятиями о совести.

— У бандита — и совесть? — с иронией переспросил надзиратель. — Ну-ну…

— Я к тому, что можно сыграть на противопоставлении: мы тут русские, а понаехали дикие ребята с кавказских гор и щиплют православных будь здоров.

— Грузины тоже православные, — возразил Аулин. — Но вообще задумка интересная. Национальные различия сильные. Хотите вбить клин?

— Хочу. А как так вышло, Бернард Яковлевич, что в Иркутске образовалось такое засилье кавказцев?

— Издавна повелось. Я сам этому удивился и посмотрел архивы. Первые горцы появились здесь аж в тысяча восемьсот двадцать третьем году. Прислали сразу сто пятьдесят пять человек за грабежи, убийства и воровство. Это были, как сказано в архиве, «грузины, армяне и прочие азиатцы». Сначала их помещали в Томскую и Тобольскую губернии, но ребята начали оттуда бежать. И их задвинули дальше на восток, к нам. С тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года наместник Кавказа великий князь Михаил Николаевич приказал ссылать в Восточную Сибирь и чеченцев. В результате ссыльных или вышедших на поселение бывших каторжников из кавказцев накопилось в Иркутской губернии несколько тысяч. За все годы. Они осели, прикупили недвижимости, занялись торговлей. А в душе остались преступники. И вот результат.

— Что же полиция бездействует?

Коллежский регистратор хотел обидеться, но передумал.

— Сами знаете, какая между ними спайка. Если кого мы поймали на грабеже, то ему, конечно, тюрьма. Но не было еще случая, чтобы арестованный выдал сообщников. Вот вы ухватили на месте преступления беглого по фамилии Шукушвили. Того, кто помогал убивать дворника Малявкина. И что? Сказал он вам хоть одно лишнее слово?

— Нет, — признал питерец.

— И никто не скажет. Потому — у них за такое кишки выпускают. Это русский Ваня сдаст всех за полушку, а кутаисцы молчат.

— Вот я и предлагаю столкнуть их с нашими злодеями!

Франчук все так же недоверчиво произнес:

— А как мы это сделаем? Мишку Глухова надо сначала поймать. А когда поймаем, ему каторга светит. Вербовать и срок скостить за это? Другие враз догадаются. Да и по характеру судя, Мишка на доносчика не похож. Больно хитро вы, Алексей Николаевич, замыслили. Не выйдет так.

Начальник отделения поддержал своего надзирателя:

— Верно Федор Степаныч говорит. Мишка — умный. Догадается, что сначала мы уймем кавказцев, а потом возьмемся за него. И зачем помогать полиции?

Разговор на этом закончился.

До конца дня Лыков успел сходить на Соборную площадь, помолиться в кафедральном Казанском соборе. Храм был знаменит. Красивый, гармоничный, сложенный из местного камня, он вмещал пять тысяч человек. Четвертый в России среди провинциальных соборов! Особенно славился иконостас его главного престола, вырезанный из гагата. А к иконе Казанской Божией Матери у коллежского советника было особое отношение, после того как он не сумел отыскать образ, похищенный в Казани…

Вернувшись из храма, Лыков решил один важный вопрос. Они с Ядвигой Андреевной зашли на постоялый двор Ситникова на той же Шестой Солдатской. И там перекупили старшего дворника. Рослый, спокойный, с уверенными движениями парень, герой Японской войны, сначала ломался. Он знал о событиях по соседству и совать голову в петлю не хотел. Однако когда узнал цену — сорок целковых в месяц и питание, — заколебался. А услышав, что ему полагается еще и напарник за четвертной билет, сразу согласился.

— Я товарища возьму, он караульщиком в Тюрюминских торговых рядах. Можно?

— Бери кого хочешь, но спрос будет с тебя, — сказал Лыков. — Я распоряжусь, вам выдадут револьверы.

— А у меня есть, — шепотом признался парень.

— Тогда узаконим. Ну, по рукам?

К вечеру два новых дворника уже стояли на посту. Старшему была фамилия Иванов, младшему — Петров. Так вдова обзавелась сторожами. Алексею Николаевичу сделалось спокойнее.

Глава 8

Беседа в охранном отделении

Лыков уже намылился в спальню к Ядвиге, когда в дверь постучали. Иванов крикнул снаружи:

— Ваше высокоблагородие, к вам сыскной.

— Впусти.

Вошел Франчук.

— Алексей Николаич, извините, что так поздно.

— Что случилось, Федор Степанович? Полицмейстер вызывает?

— Да нет, я по другому делу.

Надзиратель помялся и выговорил, смущаясь:

— Вас приглашает на беседу начальник Иркутского охранного отделения ротмистр Самохвалов.

— Вот как? А почему передаете приглашение вы?

— Ну…

Франчук смотрел, ожидая, что питерец сам догадается.

— Вы их человек в полиции?

— Так точно.

— Бойчевский с Аулиным знают?

— Нет, это секрет. Вы уж не выдавайте.

— Хм. И что нужно Самохвалову?

— Он хочет ввести вас в курс дела с кавказскими ребятами. В полиции вам не все рассказали. Там много есть чего добавить.

— Жандарм готов помочь сыщику? — удивился коллежский советник. — Не часто, но случается.

— У вас один начальник, генерал Курлов, — напомнил Франчук. — Полагаю, он дал команду корпусу жандармов оказать содействие. Учитывая, что творится в иркутской полиции, это пойдет вам на пользу.

— А что творится у вас в полиции?

— Вот ротмистр и расскажет.

Лыков быстро оделся, сунул браунинг в кобуру и вышел вместе с надзирателем. На улице стояла пролетка с поднятым верхом. Как только полицейские сели, экипаж сразу тронулся.

Они ехали полчаса. Когда вышли, Алексей Николаевич осмотрелся. Темная улица без единого фонаря, лает собака, неподалеку пьяный голос выводит матерную частушку.

— Мы где?

— На Покровской, позади военного госпиталя. Вот сюда пожалуйте.

Лыков шагнул в приоткрытую дверь и скоро оказался в освещенной комнате с мещанской обстановкой. Навстречу ему поднялся мужчина в штатском, среднего роста, неброской наружности.

— Спасибо, что пришли, господин Лыков. Я ротмистр Самохвалов. Выполняю предписание генерал-майора Курлова помочь в поиске номеров для беглых. Прикажете чаю?

— Не откажусь. Зовите меня Алексей Николаевич. А вас как?

— Александр Ильич.

Два человека сели напротив, внимательно разглядывая друг друга. Франчук пристроился сбоку. Было видно, что он тут свой человек.

— Ваша квартира?

— Одна из трех, — пояснил ротмистр.

— Ну. Начинайте. Федор Степанович сказал, что полиция про кавказское засилье сообщила мне далеко не все. И вы можете многое дополнить.

— Так и есть. Вы интересовались у Аулина господином по фамилии Ононашвили. А знаете, что это за фрукт?

— Атаман иркутских горцев.

Самохвалов вынул из кармана исписанные листки и зашелестел ими.

— Если бы просто атаман. Скорее, он падишах. Не обычный «иван», а то, что у них называется «иван иваныч».

— Даже так? — поразился Лыков. — В столицах эдаких уже давно не осталось. Их вывели еще двадцать лет назад.

— А в Иркутске есть. Вы послушайте…

Начальник охранного отделения нацепил очки и стал похож на гимназического учителя.

— Николай Соломонович Ононашвили, иркутский мещанин тысяча восемьсот пятьдесят пятого года рождения. Родился в семье пастуха в Сигнакском уезде Тифлисской губернии. В тысяча восемьсот восьмидесятом году осужден к ссылке на поселение в Сибирь за покушение на убийство с целью грабежа. Обосновался в Иркутске и начал тут потихоньку разбойничать. Но хитро, так, что полиция долго ничего не подозревала. Орудовал под прикрытием легальной деятельности. Рос постепенно. Сначала Ононашвили открыл пивную, потом трактир в Глазкове, потом номера для приезжих. И стал прибирать к рукам земляков. У него выдающиеся организаторские способности. Деньги Нико ворованные, с грабежей; на них кровь. Однако внешне все шло чин чином. Нико давал средства в долг грузинам, и те открывали по городу пивные, квасные, чаевые и тому подобные заведения. А он в них совладелец. Сейчас Иркутск покрыт целой сетью притонов. Шагу ступить негде, чтобы не попасть на очередной. Аулин вам чуток о них рассказал, и вы даже делали на днях облаву. И никого не поймали. Так?

— Так, — подтвердил Лыков. — А вы? Почему не помогли хотя бы информацией?

— Информацией? — переспросил Самохвалов. — Это теперь в Петербурге так выражаются? Надо будет вставить в рапорт.

— И все же: почему?

— Видите ли, Алексей Николаевич… По закону, что вам хорошо известно, жандармам запрещено заниматься уголовными преступлениями. Только политическими. Мы и не лезем. Нам удалось внедрить своих агентов в окружение Нико. Не в самый близкий круг, но кое-какие сведения мы уже давно получаем. Сначала по приказу начальника ГЖУ полковника Познанского я… информовал?

— Информировал.

— … информировал о них полицмейстера. Тогда еще им был капитан Никольский, не к ночи будь помянут этот человек.

Ротмистр вдруг возмущенно хлопнул себя по коленям:

— Представляете: будучи на такой должности, он лично руководил аферами по реализации поддельных банкнот! А насчет взяток Никольскому просто равных не было… Его сменил Баранов, против которого сейчас возбуждено уголовное преследование. За компанию с ним идут бывший пристав Первой части Арцебашев и бывший пристав Второй части Римский-Корсаков. Тоже аферисты высший сорт. Такая у нас в Иркутске полиция! И вот мы заметили, что наши сообщения становятся известны преступникам. Потом убили лучшего осведомителя, он был поваром холодного буфета в ресторане «Южный Кавказ». Ясно, что его раскрыли из-за нашей откровенности с городским управлением. Повторюсь: полиция в этом городе давно сгнила. Вон хоть у Франчука спросите.

Надзиратель кивнул с кислым видом.

— А Бойчевский с Аулиным? — спросил коллежский советник.

— Что? Честны ли они?

— Да.

— Аулин, на наш взгляд, служит на совесть. Ну, берет кое-что по мелочи. Так все берут! Бернард Яковлевич по крайней мере не дает спуску кавказцам. И не ест с их ладони. Однако его должность не самая видная, все решается наверху. А там…

— Бойчевский куплен джигитами?

— С высокой степенью вероятности. И он сам, и его начальство из губернии.

— Даже так? — поразился питерец. — Кто именно? И еще вопрос: ваши сведения достоверны или это лишь подозрения?

— Ононашвили — человек умный и уже очень богатый, — пояснил ротмистр. — В частности, он еще и дисконтер. И собрал в своих руках векселя на большие суммы, выписанные известными в городе личностями. Среди них вице-губернатор Юган и старший советник губернского правления Корейша. Тот самый, который курирует полицию. Так что ваша идея насчет внезапной облавы была весьма наивна.

— Понятно, — помрачнел Лыков. — Но вы продолжаете вести наблюдение?

— Продолжаем, только теперь уже не делимся с полицией. Так, подшиваем в папку. На всякий случай, до лучших времен. Тут вы вдруг приехали. С важным поручением, чистый-незамаранный. Я получил приказ помочь вам, и поверьте, Алексей Николаевич — как будто камень с души! Все-все расскажу, но с одним условием: не выдавайте Бойчевскому источник. И вообще побольше держите при себе. Аулин хоть и кажется честным, но по долгу службы обязан все докладывать начальству. Даже от него скрывайте то, что услышите от меня. И бейте их наповал!

Самохвалов выговорился, но тут же сам себя поправил:

— Хотя наповал не получится. Сами знаете.

Лыков знал. Сведения, полученные от негласной агентуры, нельзя предъявить в суде. Точнее, можно, но вместе с самим осведомителем. Что значит спалить его навсегда. Какой же сыщик пойдет на это? И получается, что многое полиции известно, а распорядиться информацией нет возможности.

— Так, — вернул разговор в прежнее русло питерец, — продолжим насчет Ононашвили. Вы начали рассказывать, как он рос. Рос-рос и вырос до «иван иваныча». И даже губернское правление и полицмейстера под себя подмял. Сейчас у него что, многочисленная банда?

— Берите выше — организация, — ответил Самохвалов. — Мы в своих документах так ее и называем: грабительская организация сибирских кавказцев. Эта фирма стоит за всеми значительными преступлениями по эту сторону Урала.

— Ну это вы загнули! — усомнился Алексей Николаевич. — Не может один человек контролировать столь обширное пространство. «Ночной губернатор Иркутска» — такое я еще могу понять. Встречал подобных царьков не раз.

Начальник охранного отделения не обиделся:

— Я понимаю: в это трудно поверить. Но послушайте продолжение рассказа и поймете. Николай Соломонович Ононашвили создал настоящую уголовную касту навроде индийских браминов. Говорят, в Италии это называется «мафиа», то есть семья. Если кто в Иркутской губернии и держит номера для беглых, то непременно его люди. Дело подобного масштаба не могло пройти мимо Нико. Чтобы найти санаторию, вам придется так или иначе схватиться с этим человеком.

— Расскажите мне подробнее о касте вашего подопечного.

— О! Там сложная структура, мы сами долго разбирались. Костяк гвардии Ононашвили составляют грузины — уроженцы Кутаисской и Тифлисской губерний. Они боевики, их дело грабить и убивать. По нашей терминологии — активные работники. Их в Иркутске около пятидесяти человек. Есть разъездные отряды, которые катаются по железной дороге и нападают на артельщиков и денежную почту. Над активными работниками стоят организаторы — что-то вроде обер-офицеров[25]. Они планируют нападения: находят объект, подбирают людей, вооружают и снабжают их, готовят пути отхода и способы реализации добычи. Им помогают субсидаторы — пайщики дела, а также наводчики, укрыватели и алибисты…

— Алибисты — это те, кто обеспечивает алиби активным работникам? — уточнил сыщик.

— Именно так. Над организаторами стоят штаб- офицеры, или, как мы их называем, даватели дел. Ваши братья Родонай как раз такие даватели. Они планируют крупные акции и отвечают перед Нико за целые участки преступной деятельности. Ведь помимо грабежей организация кавказских инородцев не брезгует и другими злодействами. Например, скупка оружия у армии или нападения на диких старателей. Еще проституция, финансовые аферы, изготовление фальшивых денег. Недавно, например, в Иркутске появился новый интересный персонаж, некий Нестор Александрович Каландаришвили. Не слыхали про такого?

— Не имею чести.

— Занятный тип. И с большим уголовным будущим! Он из дворян, хотя на этом Кавказе каждый абрек мнит себя дворянином, а то и князем. Каландаришвили, — ротмистр заглянул в записи, — уроженец села Шемокмеди Озургетского уезда все той же Кутаисской губернии. Окончил гимназию, а из учительской семинарии его выгнали. Будто бы за революционную деятельность, но на мой взгляд он просто жулик. Сюда Каландаришвили сослали как эсера. Он поселился в местности Звездочка, это на окраине все того же Глазковского предместья. Живет широко, двух рысаков содержит и катается на них с утра до ночи. Но при этом занимается фабрикацией фальшивых банкнот и подложных документов. Тесно связан со Степаном Котовым, крупным аферистом, содержателем номеров «Эльдорадо». В прошлом году эти два молодца чуть было не нагрели Кругобайкальскую железную дорогу на восемнадцать тысяч. Подослали в казначейство мещанина с незамысловатой фамилией Иванов, и тот по поддельной ассигновке пытался получить сумму. В последний момент кассир распознал фальшивку, и афера не удалась. Иванова судили, но он не назвал сообщников. Так вот, Каландаришвили — один из давателей дел в империи Нико.

Лыков записал ловкача в блокнот и спросил:

— Кто еще числится у вас в штаб-офицерах?

— Князь Николай Цулукидзе. Председатель общества взаимопомощи кавказцев. Отбыл четырнадцатилетнюю ссылку за то, что в запальчивости ранил пристава. Пошел добровольцем на войну с японцами, получил прощение; ему вернули дворянство и титул.

— Благородный человек? — ехидно уточнил сыщик.

— Еще какой! Кличка — «Коля». Карточный шулер и одновременно бандит; время от времени сам выходит на штопорку — это так у нас уличные грабежи называются. Но показаний никто не дает, и князь спокойно понтирует в клубах.

— А другие выдающиеся деятели?

Самохвалов зашелестел бумажками:

— Простите, что не могу дать вам их с собой. Вдруг кто-то подсмотрит? Завалите мне всю агентуру.

— Я буду делать выписки при вас, Александр Ильич. И закодирую их своим личным шифром, который даже в Департаменте полиции знают лишь два человека.

Ротмистр сразу протянул листки сыщику:

— На таких условиях — другое дело. Я вам помогу.

Он стал называть питерцу самых выдающихся помощников «иван иваныча». Среди них Лыкова заинтересовал Лазарь Попандопулос, владелец кофейни в номерах «Крым». По словам охранника, грек в империи Ононашвили специализировался на контрабанде.

— Очень хорошо, — обрадовался коллежский советник. — Я знаю, кого к нему подослать. А другие чем заняты? И что у вас есть на братьев Родонай?

Самохвалов рассказал много интересного. Он особо остановился на личности главаря.

— Вы должны понимать, на кого собираетесь идти войной. Николай Соломонович — чудовище. Говорят, он собственноручно забил до смерти первую жену. Ножкой, которую отломил от стола. А дочь от первого брака также лично удушил, а труп выбросил в Ангару. За взятку полиции супругу похоронили без вскрытия. А про дочку распустили слух, что она сбежала с любовником.

— Полноте! Уж больно похоже на сплетню…

— Сам я при этом не присутствовал, — обиделся шеф охранки. — Но сведения исходят из его ближайшего окружения. Конкретно от Рафаила Эристова. Наш освед записал его реплику дословно. Вот: «Если бы власти знали хотя бы часть того, что совершил наш Нико, не миновать бы ему петли».

— Убил жену и дочь собственноручно… — Лыков был ошарашен. — Зверь какой-то. А вторая жена не боится?

— Она под стать мужу. А ее брат служит смотрителем в Иркутском тюремном замке. И тюрьма находится у Нико под контролем. Все его люди это знают и тем более молчат на допросах. А то в прошлом году один аджарец проболтался, так его нашли повешенным в уборной.

Ротмистр перевел дух, отхлебнул уже остывшего чая и продолжил:

— Самое гнусное Ононашвили проделал во время недавней войны с японцами. Тогда на восток, к театру военных действий, через Иркутск ехало много молодых офицеров.

— И что? — поперхнулся коллежский советник. — Неужели…

— Да, — кивнул жандарм. — Несколько человек пропали без вести. Из числа тех, кто поселился в номерах на Кругобайкальской. У них были при себе деньги и дорогие вещи, и… молодые, полные жизни люди погибли. Их зарезали, ограбили, а тела выбросили в Ангару.

— И полиция опять ничего не сделала?

— Опять. С самим атаманом давно уже нельзя совладать, он неприкасаемый. Разве что пощипать пехоту. И тут у Нико уже трижды возникали серьезные неприятности. Причем терпение кончилось не у власти, возмутились простые обыватели. Рассказать?

— Да, конечно.

Самохвалов оживился:

— Наконец-то на эту тварь нашлась хоть какая- то управа!

Он снова заглянул в свои записи:

— Первый раз полыхнуло в тысяча девятьсот втором году. В январе средь бела дня в портерной грузина Огалова на Вокзальной улице был ограблен и избит солдат. Он обиделся и поднял крик. Сбежалось более двухсот человек окрестных обывателей и обступили заведение. Требовали наказать виновных. В ответ хозяин догадался бросить в толпу несколько бутылок с пивом. Решил, что, как всегда, будет безнаказанно, — и ошибся. Народ окончательно осерчал, люди ворвались в портерную и разнесли там все в щепки. А кавказцев, оборонявших заведение, отлупили. Это была генеральная репетиция.

Спустя пять месяцев, в июле того же второго года, история повторилась. Только уже не в Глазковском предместье, а в торговой части Иркутска, на углу Большой Блиновской и Матрешкинской улиц. Это возле Хлебного базара, где жулик на жулике. И вот в портерной кавказца Багинова случился очередной скандал. Приказчик Рафаил Эристов — я только что упоминал его фамилию, прохвост еще тот, — избил русского посетителя. Палкой. Тот поднял крик и быстро нашел сочувствие у православного люда. Сбежались, как и в январе, заинтересованные лица. И бросили призыв бить «черкесов» — так мужики по простоте называли грузин. Явился помощник пристава с одним-единственным городовым и отобрал у Эристова палку. Но арестовывать наглеца не стал. Толпа возбудилась: Рафаил был известный всем бандит, клейма ставить негде, а тут полиция его покрывает! И начался погром. Пристава забросали камнями, а портерную раскатали к чертям. Сбежалось уже не двести человек, как в Глазкове, а две тысячи. И начали громить все туземные заведения в округе. Винно-бакалейный магазин Шайхарукова вообще сожгли дотла. Русские и еврейские магазины не тронули. Разгул удалось прекратить только вызовом казачьей сотни.

Но и этот урок люди Нико не усвоили. И тогда грянул уже настоящий гром. Шел тысяча девятьсот пятый год, зловещий год. Все были взвинченные. Разгул преступности в тогдашнем Иркутске не передать словами: убивали и грабили каждый день. В течение лета и осени в окрестностях Глазкова было поднято двенадцать трупов, их удушили или зарезали. Молва приписывала эти смерти кавказцам. И вот шестнадцатого декабря в восемь часов поутру местные жители обнаружили под мостом на Малой Александровской улице покойника. Как потом выяснилось, убили ефрейтора Четвертого Заамурского железнодорожного батальона Николая Кузьменко. Сначала выстрелили в грудь, а потом еще и перерезали горло от уха до уха. Причем убийцы совершенно не стеснялись и даже не замели за собой следы. Капли крови вели прямо в чаевую Хахутова, одного из подручных Ононашвили. Совсем страх потеряли туземцы. Ну и… Погиб железнодорожник, а рядом железнодорожные мастерские! Быстро собрались оттуда взъерошенные мужики в большом количестве. Полиция успела тайно вывезти Хахутова, спасая ему жизнь. Хотя я бы ту сволочь спасать не стал. А чаевую разложили на бревна. Рабочие не собирались останавливаться, терпение у людей лопнуло. Решили перебить всех кавказцев. Те начали отстреливаться из своих домов, что еще больше взбесило толпу. Тут явилась полиция: пристав и пять городовых. Что они могли сделать? На них навалились тысячи. Пристав обратился за помощью к воинской команде, которая охраняла здание вокзала. Ее начальник ответил отказом. Там было всего сорок штыков, они так и так не смогли бы противостоять толпе, да еще и оголили бы сам вокзал. Примчался на выручку полицмейстер Никольский и привел целую стрелковую роту. Так его едва не убили! Капитан с трудом вырвался из рук погромщиков и сбежал на тот берег. Чудом спасся… А толпа вошла во вкус. Беспорядки продолжались до семи часов вечера, и унять их удалось, только стянув в Глазково все наличные военные силы. Возмущенные люди сожгли номера и ресторан, принадлежавшие Нико. А утром собрались снова и пошли громить все кавказские заведения подряд. Сожгли собственный дом Ононашвили, чаевые Лоена Агапова и Мурадова, кухмистерские «Америка» и «Железная дорога», ресторан «Ялта», номера «Лондон» и «Байкал», магазины Петроса Погосова и Манука Антонова, лавки Петрушанца, Бабаева, Аялахверды, Абелова, пекарню Люсцерона… Семерых туземцев забили до смерти, еще пятнадцать покалечили. Отвели душу русаки, нечего сказать.

— А что «иван иваныч», съел все это? — спросил сыщик.

— Куда деваться? — развел руками жандарм. — Против силы не попрешь. Власть самоустранилась, и народ решил взять правосудие в свои руки.

— И никого потом не арестовали?

— Нет. Ононашвили срочно сбежал в Грузию и жил там несколько месяцев. А когда вернулся, чуток притих. И все кавказские туземцы после того погрома стали вести себя скромнее. Поняли, что полиция полицией, а можно получить и от коренной нации. Нико отстроил заново номера для приезжих — вокзал-то под боком, и возродил ресторан. Он еще более спрятался за посредниками, теперь к нему на козе не подъедешь. Все внешние дела ведут лица из его ближайшего круга, те самые даватели дел, штаб-офицеры: Платон Дадиани, Николай Цулукидзе, Рафаил Эристов, Владимир Головадзе, братья Родонай, Нестор Каландаришвили. Есть в свите и другие умельцы, там, где требуются особые навыки.

— Какие?

— А помните, я рассказывал про фальшивые деньги и финансовые документы? Тут банкуют наши соотечественники на паях с евреями. Григорий Ющенко, он же Гришка Фартовец, владелец легкового извоза и ресторана «Полярная звезда», — мошенник. Еще ему негласно принадлежат публичные дома на Сарайной улице. Илья Завьялов — гравер и фальшивомонетчик. Валериан Белослюдцев — специалист по подделке ассигновок. Но самый фактурный из них — Евгений Бальтазарович Старжевский. Вот же талантливый человек! Мошенник с большой буквы «мэ». Выдающийся специалист по подкопам. Это именно он совершил подкоп под городской ломбард. Он же потом выкрал из золотоплавильной лаборатории чуть не пять пудов золота. Затем получил по подложным документам из Томской почтовой конторы почти триста тысяч рублей, а из Иркутского отделения государственного банка шестьдесят две тысячи. Правда, на последней афере Старжевский попался…

Ротмистр откинулся на спинку стула и улыбнулся:

— Ну что, Алексей Николаевич, перегрузил я вас нашими уголовными?

— Есть маленько, — признал сыщик. — Скоро из ушей польется. Надо поразмыслить, выстроить вашу информацию в понятую мне схему.

— Ну-ну… Я к чему веду? Николай Соломонович Ононашвили — сильный противник. Мне он не по зубам. Думаю, что и вам тоже.

— Это как поглядеть.

— С какого конца ни гляди, все равно рукой его не ухватить. А вот прижать — давно пора. Вам поручено найти и разорить номера для беглых. Повторюсь: без Нико такое дело в Иркутской губернии поставить невозможно. Так что мимо него вам не пройти. А биться с ним весьма небезопасно. И рассказал я вам об Ононашвили с той целью, чтобы вы поняли: у него есть противники. Которые могут стать вашими союзниками.

— Это кто? — сыщик опять взялся за карандаш. — В таком сложном дознании любая помощь полезна.

— Первый так и называется — «союзник». В том смысле, что он председатель иркутского отделения «Союза русского народа». Зовут Петухин-Кошелев.

— Предлагаете с черносотенцами сдружиться?

— Почему бы нет? Вам какая разница? Тот погром в пятом году, когда перебили в Глазкове всех кавказцев, направлял именно Петухин. Он давно зуб точит на туземцев и борется, как может, с их засильем. Ну, сообщить адресочек?

— Давайте, — согласился коллежский советник. — Тут не до чистоплюйства.

— Вот-вот. Дядя вам и с агентурой поможет, у него свои люди повсюду. Сам Петухин держит пимокатное заведение на Старо-Сенной площади. У него с Соломонычем личные счеты с той поры. Удивляюсь, как он по улицам ходить не боится. Нико очень злопамятный.

Лыков записал адрес и хотел уже убрать книжку, но жандарм его остановил:

— Второй союзник еще хлеще. Это некий Бакрадзе. Грузин и бывший подручный Нико. Первостатейный бандит. Интересно?

— Бывший подручный? Интересно. Там обида?

— Еще какая, — сообщил Самохвалов с довольным видом. — Георгий Бакрадзе был из числа любимцев Ононашвили. Но между ними вышел личный конфликт. Поссорились два джигита. Не знаю уж, на какой почве, но теперь там лютая ненависть. Нико публично избил бывшего подручного, сильно избил. И унизил. Потом распустил слух, что Бакрадзе — доносчик. Прочие грузины от него отвернулись, но не все. Прежде тот был порядочный налетчик, кровь лил как воду. И некоторые усомнились. Теперь конфликт повис в воздухе. Ни одна из сторон не предпринимает никаких действий. Но взаимная неприязнь никуда не делась. Предлагаю вам ее использовать.

— А вы сами почему не попытались?

— Георгий не пошел со мной на контакт. Увы. Видимо, он еще не готов к прямой измене. У вас же руки развязаны: начальство далеко. Придумайте ему какой-нибудь фантик, в который он завернет свое предательство.

— Попробую, — согласился сыщик. — Ну, у вас все? Можно по домам?

— Можно. Для первого раза хватит, а так — обращайтесь! Хе-хе… Франчук вас проводит, а я еще посижу: у меня через полчаса следующая встреча.

Алексей Николаевич простился с очень информированным жандармом и поехал на Шестую Солдатскую. Надзиратель всю дорогу молчал и, только прощаясь, напомнил:

— Вы уж осторожнее там насчет источников.

Глава 9

В поисках союзников

Лыков вышел из экипажа, стукнул в калитку. Тут же ее распахнули изнутри. Иванов посторонился, пропуская припозднившегося жильца:

— Извольте, ваше высокоблагородие.

Сыщик обернулся через плечо и увидел на углу фигуру.

— Это кто там маячит?

— С десяти часов стоит, будто на карауле, — ответил дворник.

— Черкес?

— Он самый.

Лыков развернулся и решительным шагом направился к туземцу. Тот не сдвинулся с места.

— Ты чего тут торчишь, паскудник?

— Хочу и стою. Ты что, купил весь тротуар?

Питерец развернул наблюдателя и дал сильного пинка. Кавказец вскочил с руганью, полез было в карман, но не решился.

— Еще раз тут увижу — буду твоей башкой гвозди забивать. Брысь отсюда!

Расправившись с уголовным, Алексей Николаевич вернулся.

— Стану их отучать, — сообщил он свои намерения дворнику.

— Может, и нам тоже гонять?

— Нет, вам нельзя. Они подадут жалобу мировому, и вас засудят.

— А вас?

Лыков удивился:

— Какой дурак станет судиться с полковником полиции? Мне можно. А вы просто держите ушки на макушке. Они могут и средь бела дня полезть.

— Мы бдим, — уверил сыщика Иванов. — Кто-то один всегда на месте и при оружии.

Было два часа ночи, и питерец не стал тревожить Ядвигу Андреевну, ушел спать в свою комнату.

Утром он явился в городское полицейское управление и первым делом отбил клерную телеграмму[26] Азвестопуло. В ней он срочно вызывал помощника в Иркутск. Сергей должен был проникнуть в город тайно, под видом беглого. Легенда для такой роли была заготовлена еще в Петербурге: титулярный советник подделывался под одесского контрабандиста, бежавшего из Александровского централа.

С телеграфа питерец направился к Аулину.

— Бернард Яковлевич, а кто такой Бакрадзе?

— Георгий? Бандит. А что?

— Он арестовывался?

— Нет пока. Улик против него не сыскать, показаний никто не дает.

— То есть головорез спокойно ходит по улицам Иркутска, не прячась.

— А что я могу сделать? — раздраженно стал оправдываться начальник сыскного отделения. — Арестовать? На каком основании? Выслать из города? Тоже нужен повод. Следователь не выпишет распоряжение просто так.

— У вас столько народа сидит в тюрьме месяцами безо всяких формальностей, — напомнил Лыков. — Ну хоть бы припугнули наглеца: ходи да оглядывайся!

— Прокурорский надзор не даст, Алексей Николаевич. И потом — отчего вы заинтересовались этой личностью? Таких полсотни; чем он лучше других?

Лыков понизил голос:

— Я слышал, он в ссоре с Ононашвили. Правду говорят?

— Правду, — собеседник тоже перешел на шепот. — А… Вон вы что задумали… Хотите его завербовать?

— Хочу. Он же изнутри знает всю хевру Николая Соломоныча. Многое может рассказать.

— Мысль правильная. Я сам над ней думал, но отказался.

— Почему, Бернард Яковлевич?

— Да моих силенок на такое не хватит. Бакрадзе — крупная птица, он много лет был у Нико штатным палачом. Такое знает о бывшем хозяине, что хватит на смертный приговор. Сам весь в крови. Он потребует гарантий не от скромного начальника отделения в четырнадцатом классе, а как минимум от губернатора. Или даже выше.

— И что? Вы начните, а наверху вас поддержат.

— Вы так думаете? — Аулин даже вскочил со стула. — А по мне, будет ровно наоборот. Выкинут меня со службы за такие инициативы. А Жорке голову отрежут.

— Но как бандиты узнают?

Коллежский регистратор долго молча смотрел на коллежского советника, колебался, говорить или нет. Потом сделал официальное лицо:

— Разрешите обсудить вашу мысль с господином полицмейстером.

— Он же нас с вами первый и сдаст, — констатировал Лыков.

— Кому?

— Сами знаете кому. Ононашвили. Что, его векселя у Нико тоже имеются?

Аулин подошел к двери, прикрыл ее поплотнее и ответил спокойным голосом:

— Хорошо, что вам уже многое понятно. Я даже знаю, кто подсказал.

— Кто, по-вашему?

— Зенков. Угадал?

— Какой такой Зенков? — удивился питерец.

— Да будет вам. Константин Константинович, делопроизводитель особого делопроизводства канцелярии губернатора. А ему велели жандармы. Ну, так и было?

— Почти. Бернард Яковлевич, давайте не гадать, а сотрудничать. Втайне от вашего начальства, как ни грустно мне это говорить.

— Ага! Потом вы уедете в свой Петербург, а с меня тут шкуру спустят.

— Если по-умному, аккуратно, то проскочите до пенсии.

— Это как: по-умному? — саркастически уточнил начальник сыскного отделения. — Мы с вами будем встречаться на явочных квартирах, а переписываться шифрованными посланиями? Бойчевский быстро догадается, что я помогаю вам в обход его.

— Но вы и должны мне помогать. Вас к этому прямо обязывает приказ генерал-майора Курлова. И открытый лист за подписью Столыпина. А не будете, так я пожалуюсь нашему общему начальнику. И вас с полицмейстером обоих турнут. Так и скажите Василию Адриановичу: давай, мол, хотя бы делать вид, будто содействуем Лыкову. А то мы лишь скулим, что Нико — неприкасаемый, улик нет, показаний на него никто не дает. И ничего не предпринимаем. Дурак, и тот заподозрит, что мы у «иван иваныча» на довольствии.

— Давайте попробуем, — нехотя согласился Аулин. — Пожалуй, я выйду с ним на разговор. В том духе, как вы сейчас сказали. Будто бы надо прикинуться, помочь в каких-то пустяках, не выдавая главного. И тем получу, так сказать, законность наших с вами отношений. Годится?

— Годится для начала, Бернард Яковлевич. И учтите: я ведь действительно могу выкинуть вас с Бойчевским со службы! Наушничать не привык, но если обстоятельства заставят… Вы правы: жандармы имеют зуб. Не на вас, а на полицмейстера. Они видят разницу. Как только Курлов получит мою жалобу, он первым делом запросит мнение ГЖУ. Каким оно будет, вы понимаете. Тогда вам обоим укажут на дверь. Доведите это до сознания Бойчевского. Пусть сдаст хотя бы пехоту. И номера для беглых придется открыть, без этого я отсюда не уеду. Ну? По рукам?

— Так точно.

— Где мне найти Бакрадзе? И как лучше с ним договариваться?

— Жорка большую часть времени проводит в пивной Шмугия на углу Ланинской и Поплавской. Там его лагерь.

— А кто этот Шмугия? — взялся за карандаш коллежский советник.

— Крестьянин из ссыльных Манзурской волости Верхоленского уезда. Отбыл каторгу за убийство. Опасный человек; впрочем, они там все опасные.

— Что у них за отношения с Бакрадзе?

— Георгий не простой уголовный, а маз, главарь банды. Даже когда он служил при Нико, его хевра подчинялась только ему. Там семь или восемь головорезов. Когда Георгий и Нико поссорились, маз ушел из организации и обособился. В пивной Шмугия их притон. Сейчас между атаманами идет война. Силы в ней заведомо не равны: Бакрадзе может выставить лишь своих, а у Ононашвили больше полусотни штыков.

— Сильно они сцепились?

— Сильно, — подтвердил Аулин. — Никто не знает причины, но обиды смертельные. Жорка ворвался в дом Соломоныча и выстрелил в него в упор, представляете? При свидетелях. Но револьвер дал осечку, и Нико убежал в задние комнаты. Потом их пытались примирить, и Ононашвили отомстил. Примирение он использовал лишь как повод, чтобы заманить обидчика. И так избил его, что тот месяц лежал в больнице. Вражда зашла настолько далеко, что кто-то один должен умереть. Шансов окочуриться больше у Бакрадзе. «Иван иваныч» не может себе позволить иметь такую оппозицию в собственном городе, это бьет по репутации. Я жду крови.

— Значит, надо успеть, — резюмировал Лыков.

— Согласен. Но как вы устроите разговор? Просто придете в пивную?

— Почему бы нет? Или у вас есть другое предложение?

Начальник отделения пожал плечами:

— Черт его знает, того абрека. Говорят, он очень вспыльчивый, чуть что, сразу хватается за нож. А вы туда один явитесь? Вдруг ему разговор не понравится?

— Не зарежет же он чиновника полиции.

— Это Иркутск, Алексей Николаевич.

Сыщики стали судить и рядить. И придумали следующее: в пивную к Шмугия придет околоточный надзиратель с проверкой, на пару с Лыковым. Будто бы поступила жалоба, что в заведении оказывают тайные услуги проституции. Околоточный заведет долгий разговор, а Лыков потребует встречи с мазом. В отдельной комнате. В присутствии другого полицейского Бакрадзе за нож не схватится. А дальше — как пойдет.

Через два часа Алексей Николаевич уже входил в пивную. С ним были помощник пристава Третьей части Мотовилов и здешний околоточный. Навстречу полицейским выскочил хозяин: глаза навыкате, длинные черные волосы, ручищи, как у кулачного бойца. Вид у Шмугия был страхолюдный. Но Лыков за годы службы видел много и уже давно никого не боялся. Вот и сейчас он ткнул горца пальцем в грудь и приказал:

— Позови Георгия, я хочу с ним говорить.

Тот покосился на пристава. Мотовилов сказал:

— Зови, зови. Это коллежский советник Лыков, он приехал из Петербурга.

Шмугия заупрямился:

— За что арестовываете Бакрадзе? Он ничего такого не сделал!

— Никто его не арестовывает. Просто у господина Лыкова есть к нему разговор.

— Здесь?

— Найдется у тебя пустая комната? — уточнил Алексей Николаевич.

— Выгоню всех из чистой половины. Сей момент!

— Пришли туда Бакрадзе.

Лыков уселся у окна. Ему тут же принесли кружку «бергшлоса» и блюдце моченого гороха.

— Хорошее пиво? — перехватил сыщик полового, тоже кавказца.

— Нового завода, только вчера открыли. Вах, вкусное!

За дверью пристав бубнил, а Шмугия оправдывался. Ожидание затягивалось. Алексей Николаевич уже собирался рявкнуть, но тут из грязной половины вошел человек.

— Я Бакрадзе. Зачем меня искал?

Маз оказался высокого роста и еще более устрашающей наружности. Глаза жесткие, на щеке шрам… Прямо злодей из фильмы.

— Я — Лыков, служу в Департаменте полиции. Вот, читай.

Сыщик протянул бандиту свой полицейский билет. Тот внимательно его изучил и вернул обратно.

— Теперь прочти еще вот это.

Алексей Николаевич показал свой открытый лист, подписанный Столыпиным.

— Усвоил?

— Ну, ты легавый из Питера. Дальше что?

Бакрадзе держался независимо. Всем своим видом он показывал, что не боится полиции.

— Разговор к тебе есть, секретный.

Туземец еще более подобрался:

— Валяй.

— От Иркутска до Петербурга пять тысяч семьсот две версты. Я проехал это расстояние не просто так. Начальство поручило найти укрытие, в котором прячутся беглые. Где-то здесь в губернии есть такое, а может, и не одно.

Бакрадзе слушал молча. «Крепкий орешек», — подумал Лыков.

— Мы называем их номерами для беглых. И знаем, что они не пустуют. Вот недавно сбежали из Туруханска три поляка-револьверца и прибыли сюда, к братьям Родонай. А те перепрятали пшеков куда следует. Они там отдохнут, обзаведутся документами, а через месяц-другой окажутся в Варшаве.

— Ты зачем мне это рассказываешь?

— Сейчас поймешь. В Иркутской губернии ни одно большое дело не обходится без ведома и согласия Нико Ононашвили…

Бандит протестующе поднял ладонь:

— Я ему не подчиняюсь. И еще есть вольные мазы: Володька Чалдон, Мишка Глухов, Вацлав Яруха.

— Есть, но крупные дела, такие как номера, которые я ищу, под силу лишь ему. И братья Родонай из команды Нико.

— Продолжай.

— Ты с Ононашвили в ссоре, и мира между вами не будет. Теперь кто кого. Так ведь?

— Ну…

— Вот видишь, твое положение тяжелое. Соломоныч не успокоится, пока тебя не закопают. И сил у него больше. Нужны крепкие союзники.

Бакрадзе откинулся на спинку стула и сверлил сыщика глазами. Тот пододвинулся поближе:

— Слышал поговорку: враг моего врага мой друг?

— А… Вон ты куда клонишь. Хочешь сделать Георгия Бакрадзе доносчиком?

— Нико распустил такой слух давно. Что ты теряешь?

— Я теряю честное имя. Все знают, что Нико врет. А теперь вдруг окажется, что я действительно лягач?[27] Меня поставят на ножи — и правильно сделают. Уходи, наш разговор окончен.

— Значит, пусть он тебя зарежет? Ты же один с ним не справишься! Семь джигитов у тебя? Не густо.

— Это мы еще поглядим, кто кого первый зарежет! — вспыхнул маз.

Алексей Николаевич предпринял последнюю попытку:

— Дай мне подсказку, остальное я сделаю сам. Хлопну так, что от Нико перья полетят. Тебе облегчение.

— Ничего ты не сможешь, хоть и полковник из Петербурга, — Бакрадзе брезгливо скривился. — Ононашвили давно купил здешнюю полицию. Надо будет, положит в карман и губернатора. Захочет — и тебя купит. Как я могу тебе доверять? Вы в полиции все продажные.

— Ты меня не знаешь, согласен. И потому не можешь мне доверять. Так ведь и я тебе не доверяю. И что? Разве мы не союзники? Враг общий. И учти: я тебе нужнее, чем ты мне. Секреты Нико могут выдать и другие, для этого существуют деньги. А вот помочь тебе справиться с «иван иванычем» могу только я.

Бакрадзе задумался. Лыков повысил голос:

— Георгий! Соображай быстрее. Дай мне подсказку, и я разорю номера для беглых. Лишу Ононашвили статьи доходов и тем его ослаблю. Тебе с этого прямая выгода.

Маз долго чесал лоб, потом сказал:

— Дай мне подумать. Где тебя найти?

— Угол Шестой Солдатской и Большой, дом Космозерской.

— Той, которая утаила вещи из ломбарда? — оживился Бакрадзе.

— Говорят, это поклеп.

— Кто как говорит. Многие склоняются, что Ядвига взяла. Она жадная.

— А ты откуда знаешь? — вскинулся сыщик.

— Предлагала мне себя в обмен на защиту. Заместо денег! Вот фря…

— А ты?

Туземец неприятно засмеялся:

— Для меня Ядвига старая. А для тебя, я вижу, в самый раз?

«Черт, во что я вляпался из-за своей похоти, — расстроился Лыков. — Зарекался иметь дело с польками. И вот опять!»

— Сыскные считают, что ее оговорили, — стал защищать женщину питерец. — И сделал это тот, кто на самом деле утаил ценности из ломбарда. Ты можешь поспрошать? В своей среде. Тебе скажут то, что не сообщат другим. Это моя личная просьба, не по службе.

Бакрадзе озадаченно посмотрел на коллежского советника.

— В своей среде? Значит, веришь ей?

Тот лишь вздохнул:

— Не знаю. Хочу верить.

— Ой, Лыков! Бабы такие хитрые. Вокруг пальца обведут, и не заметишь как.

Между двумя мужчинами словно протянулась невидимая связующая нить. Маз покачал головой, улыбнулся:

— Да я сам дурак бываю. Иногда такая попадется, что голову теряешь…

Помолчал и добавил:

— Ладно, спрошу. Ты того… уходи через ту дверь. И здешним фараонам ничего не рассказывай, они купленные.

— Даже Аулин?

— Начальник отделения? Про него разное говорят. Больше хорошего, чем дурного. Ну ловит он нас, старается. Служба у него такая. Бьет на допросах. Так в полиции всегда били… Нас, кавказцев, вы мордовать боитесь, мы можем сдачи дать. А русские терпят, их и лупят.

— На чем расстанемся, Георгий Александрович?

Бакрадзе встал:

— Я тебя найду, когда буду готов. А ты учти: Нико опасный. Очень. Если решил с ним схватиться, будь всегда настороже.

— Буду. Ты тоже… один по улицам не ходи.

Мужчины пожали друг другу руки и расстались.

Закончив с мазом, сыщик пошел к другому возможному союзнику. Он подходил к Старо-Сенной площади, когда увидел неприятную сцену. Высокий обрюзгший русак махал кулаками и орал на троих инородцев:

— Я вас, косорылые, в тюрьму засажу! Я председатель отделения «Союза русского народа». Я так не оставлю! Я… эй, городовой, ко мне! Карагасы[28] православного человека обижают!

Лыков подошел одновременно с городовым. Служивый схватил туземцев за плечи:

— А ну пошли в участок.

— Он нам деньги должен, — стал объяснять старший. — Четыре месяца прошло, не хочет отдавать. Шкуры взял, а платить?

— Какие еще шкуры? — еще громче закричал скандалист. — Ты бумаги покажи.

— Да мы на словах договаривались, — ответил карагас срывающимся от обиды голосом. — Нельзя так жульничать, нехорошо это.

— Городовой! Ты слышал — он меня жуликом обозвал! Меня, потомственного почетного гражданина Петухина-Кошелева! А ну веди их всех к приставу.

Алексей Николаевич развернулся и пошел прочь.

Глава 10

Полицейские и жандармы

Днем, когда Лыков зашел на Луговую, его позвали к полицмейстеру.

— Алексей Николаевич, я слышал, вы встречались с Бакрадзе? — спросил тот, не глядя собеседнику в глаза.

— Да, мы с ним поговорили и разошлись.

— А зачем он вам понадобился, этот головорез?

— Как зачем, Василий Адрианович? Вы разве не знали? Они с Нико Ононашвили в ссоре. Там жуткий конфликт на личной почве. Вот я и решил с вашим головорезом поговорить по душам. Чтобы он выдал все, что знает о своем обидчике.

— Как интересно… Почему мне это самому в голову не пришло? Это… сейчас вспомню… Разделяй и властвуй, так?

— Еще говорят: третий радующийся.

Бойчевский восхитился:

— Да вы прямо Макиавелли! Ну, а каков был результат?

— Увы, Василий Адрианович. С результатом так себе. Нет никакого. Бакрадзе вспылил, он вообще горячий. Одно слово — абрек. Сказал, что доносчиком не был и не будет. Я и так, и сяк. Говорю: Нико тебя уже ославил, распустил слух, что ты нам наушничаешь. Терять тебе нечего. Расскажи, отомсти ему. Бесполезно. У этих кавказцев обостренное понятие о чести.

— А почему вы решили собрать компрометирующие сведения на Николая Соломоновича Ононашвили? Ведь ваши улики указывают на братьев Родонай.

— Я решил, что без ведома Нико такое сложное предприятие, как санатория для беглых, состояться не может.

Бойчевский свел брови:

— Хм… Как знать? Вы не преувеличиваете значение этого туземца? Вонючие привокзальные номера и второразрядный ресторан — все его имущество. Слушайте, кто и что вам наговорил? Алексей Николаевич, поделитесь. Ведь не в ту сторону можете дознание повернуть. Вы тут новый, многого не понимаете. Хоть бы с нами советовались, что ли.

Полицмейстер всматривался в сыщика, словно пытаясь что-то прочесть на его лице:

— Ну? Это вас жандармы сбили с толку? А вы знаете почему?

— Жандармы? У меня с ними всегда как-то не ладилось. Но вы правы в одном: я собирался идти в ГЖУ.

— Зачем?

— За информацией.

— Полно! Что они могут знать? Сами постоянно к нам обращаются. Видите ли, Алексей Николаевич, у нас с ними междоусобица. По их вине. Там кадры — негодяй на негодяе. И голова кружится от вседозволенности.

— Случилось что-то конкретное или так, характерами не сошлись? — поинтересовался Лыков.

— Неприятная и неприглядная история, целиком на их совести. Дело вот в чем. Как-то в феврале жандармский ротмистр Семеко нажрался, как свинья, и решил справить малую нужду прямо на улице. На глазах, так сказать, у изумленной публики. В шинели и при шашке. Помощник начальника ГЖУ!

— Днем или вечером?

— Какая разница? В три часа ночи дело было. Подошел караульный и сделал ему замечание. Ротмистр вынул револьвер и стал угрожать караульному, что сейчас его застрелит! На крик явился городовой Черкашин Первой части, бляха номер семь. Хороший городовой, старательный. Дело-то знаете где было? На углу Большой и Тихвинской улиц, в самом что ни на есть центре города. Черкашин пытался успокоить разбушевавшегося жандарма, но куда там. Тот спьяну совсем ум потерял. Орал на всю округу и целил из нагана уже в городового. Как только не пальнул, дурак. Справил, что хотел, словно собака, прямо на угол и ушел. Черкашин подал рапорт о случившемся приставу Садовскому, тот переслал его мне. Я, как полагается, известил начальника ГЖУ полковника Познанского. Попросил разобраться и наложить взыскание на ротмистра. Чтобы, значит, не повторялось. Как вы думаете, что ответил мне полковник?

— Обиделся? — предположил Лыков.

— Не то слово. Весь дерьмом изошел. Он будто бы произвел дознание и установил, что его офицер был лишь слегка выпивши и вел себя вполне пристойно. Это, значит, когда он ссал на лучшей улице города! Доклад Садовского мне полковник назвал ложью, имеющей целью замаскировать небрежное исполнение чинами Первой части своих обязанностей. Читай так, что голубым мундирам можно все. А кто их ставит на место, тот плохо исполняет службу. Вот такое хамство, Алексей Николаевич. Более того, Познанский пошел еще дальше. Он рекомендовал мне наложить взыскание на пристава за ложный доклад и уведомить об этом его высокоблагородие!

— А вы что?

— Объявил Садовскому благодарность в приказе по городской полиции.

— Вот это правильно, — одобрил сыщик. — Значит, мне на Зверевскую, четырнадцать, можно не ходить?[29]

— Только зря время потеряете. И про меня всякого вранья наслушаетесь.

На этих словах вошел письмоводитель и положил перед Бойчевским бланк телеграммы.

— Ваше благородие, срочная депеша на ваше имя от товарища министра внутренних дел Курлова. Там есть и насчет господина Лыкова.

Полицмейстер схватил телеграмму, пробежал ее глазами и хмыкнул в усы:

— Поспешил я, Алексей Николаевич. Придется вам таки познакомиться с полковником Познанским. Причем с моим участием.

— Что такое?

— Курлов велит срочно провести совещание с участием жандармов и чинов общей полиции. Вам велено тоже присутствовать.

Лыков прочитал текст. Генерал Курлов приказывал всем высшим чинам ОКЖ и полиции Иркутской губернии срочно изучить секретный циркуляр Департамента полиции по Особому отделу от 5 июля 1909 года № 132831. А коллежскому советнику составить прокол совещания и отослать в министерство.

На столе полицмейстера звякнул телефон. Он снял трубку:

— Бойчевский у аппарата. Да, господин полковник, только что получили. Лыков у меня. Да. Не подскажете, что это за циркуляр и почему такая спешка? Ага… Тогда собраться лучше у вас на Зверевской. Нынче вечером? Могу. Мы оба можем. В девять пополудни. Принято. Да, там я вас познакомлю с Алексеем Николаевичем. До встречи, Михаил Игнатьевич.

Полицмейстер положил трубку и сказал сыщику:

— Все слышали? В девять вечера встречаемся с жандармами у Познанского. Там будут также охранники и железнодорожная жандармская полиция. Сразу со всеми и познакомитесь.

— А что за циркуляр?

— Познанский сам не в курсе, но обещает к нашему приходу найти его в своей канцелярии.

Письмоводитель счел нужным сообщить:

— Я, как получил телеграмму, стал его разыскивать. И не нашел. Мы не получали еще такой бумаги, ваше благородие.

— Точно не получали? Или получили и потеряли? — нахмурился полицмейстер.

— Все обыскал и входящий журнал смотрел. Нет нигде.

— А, — легкомысленно махнул рукой Бойчевский, — в первый раз, что ли, нам идти на говорильню не готовыми? Наболтаем чего-нибудь. Я больше чем уверен, что там какая-нибудь ерунда.

Бойчевский не ошибся. В девять вечера в кабинете начальника ГЖУ состоялось совещание. От общей полиции присутствовали полицмейстер коллежский регистратор Бойчевский, его помощник надворный советник Пирашков и коллежский советник Лыков. От жандармов, помимо хозяина, были начальник Иркутского районного охранного отделения ротмистр Лебедев[30], начальник Иркутского охранного отделения ротмистр Самохвалов и начальник ЖПУ Забайкальской железной дороги полковник Мартос.

Лыков познакомился со всеми голубыми мундирами, причем они с Самохваловым сделали вид, что впервые видят друг друга. Познанский на правах старшего пожурил питерца, что тот до сих пор не пришел к нему в гости. Затем помощник начальника, тот самый ротмистр Семеко, с важным видом взял со стола бумагу.

— Господа, зачитываю секретный циркуляр, по которому мы сегодня собрались. Преамбулу опускаю, перехожу сразу к сути. Департамент полиции сообщает следующее. В Управлении военных сообщений имеются сведения об особого рода взрывчатом снаряде, представляющем собой автомобиль, приспособленный для движения по железнодорожному пути без управления людьми.

На этих словах Семеко прервался и со значением поглядел на полковника Мартоса. Откашлялся и продолжил:

— В передней части автомобиля помещается адская машина, то есть заряд взрывчатого вещества с часовым механизмом, для взрыва через определенный промежуток времени. И с приспособлением для взрыва в случае встречи на пути какого-нибудь предмета. При пользовании таким автомобилем может быть причинен существенный вред железнодорожным сооружениям.

Ротмистр запнулся. Все слушали его молча, с важным видом; Мартос даже что-то конспектировал.

— Об изложенном, — чугунным голосом продолжил Семеко, — Департамент полиции предлагает поставить в известность как подлежащие жандармские полицейские пункты, так и чинов общей полиции в районах, прилегающих к железнодорожной полосе отчуждения, на предмет надзора за всякого рода вновь появляющимися автомобилями и моторами, которые могли бы быть со злоумышленной целью подготовляемы вблизи железной дороги для действия на последних. Подписано: директор департамента действительный статский советник Зуев. Скрепил заведывающий Особым отделом коллежский советник Виссарионов.

Ротмистр аккуратно положил листок на стол. Все с интересом обернулись на Лыкова. Тот невозмутимо глазел в потолок, хотя ему очень хотелось расхохотаться…

— Ну, — обратился к питерцу Познанский, — и как это прикажете понимать? Собрали в кучу занятых людей и… Ведь это же… А мы тут…

Полковник с трудом сдерживался. Как-никак Департамент полиции. Алексей Николаевич добродушно спросил его:

— Удивлены? Прогресс не стоит на месте.

— Хм. А сами вы как прокомментируете?

— Я уже привык. Вот весной участвовал в Особом междуведомственном совещании о мерах для борьбы с возможным осуществлением преступных замыслов при посредстве воздухоплавательных аппаратов. Вы тут не проводили подобных?

Начальник ГЖУ порозовел, а его помощник заржал в голос.

— То-то, — назидательно закончил мысль сыщик. — Радуйтесь, что сидите в глубинке, далеко от властителей.

— Но что нам делать с этим циркуляром, Алексей Николаевич? — взмолился Мартос.

— Курлов поручил составить протокол совещания мне. Вот и не забивайте себе голову. Я все оформлю, как надо. А вы потом подпишете.

— Отлично! — хором сказали присутствующие и стали уже было расходиться. Но тут взял слово ротмистр Самохвалов:

— Господа. Коли мы тут все так и так сошлись, прошу обсудить вопрос о Гидулянове. У меня есть новые сведения.

— Это интересно, — объявил Познанский. — И намного ближе к нашей службе, чем автомобили с адскими машинами. Начинайте, ротмистр.

Алексей Николаевич впервые услышал эту фамилию. Но из доклада начальника ИОО быстро схватил суть. Неделю назад в Иркутске случилось серьезное происшествие. Казначей 26-го Восточно-Сибирского стрелкового полка штабс-капитан Гидулянов сбежал вместе с полковыми суммами. Он прихватил с собой аж 160 000 рублей. Причем это была не рядовая кража, какие, увы, случаются нередко. Казначей украл деньги на нужды боевой организации эсеров. И теперь пытался перебраться с ними в Америку. Все силы полиции и жандармерии были брошены на ловлю беглеца, но пока безрезультатно.

— Наши коллеги напали на след Гидулянова, — доложил ротмистр, — и снова его упустили. Последние несколько дней он скрывался во Владивостоке, в Корейской слободке. Жил в доме некоего Нигирошокая, торговца вразнос. Видимо, корейца наняли за деньги, вряд ли тот идейный эсер… Жандармы не успели арестовать штабс-капитана, он ускользнул в последний момент. Думали, что сел на пароход и уплыл за океан. Но сегодня я перехватил письмо. Из Владивостока сообщили эсеровскому комитету железной дороги, что (охранник процитировал с листа дословно) «Виктор Васильевич возвращается обратно, сбить ищеек со следа, и деньги все при нем». О как! Надо бы принять голубчика.

Жандармы с полицейскими дружно зашумели. В таком деле каждый хотел отличиться. За возврат казенных сумм полагалась денежная премия — редкая возможность для людей, живущих на жалованье. Алексей Николаевич подсмотрел, как Бойчевский старательно записывал новые приметы Гидулянова. Одет в длинный желтый дождевик, на голове темная шапка английского покроя. Усы сбриты, имеет накладные бакенбарды, внешностью походит на эстонца. Особая примета — левая норка носа рваная…

Правоохранители расходились уже в одиннадцатом часу. Лыкова хотели подвезти, но он отказался и пошел пешком — хотел лучше изучить город. Уже через несколько минут сыщик пожалел об этом. На ближайшем углу его поджидали трое налетчиков, один держал в руках фунтовую гирю на ремне. Не раздумывая, питерец вынул браунинг и пальнул ему под ноги. Бандиты сбежали, но через пять минут из другой подворотни вылезли новые. Опять пришлось стрелять, на этот раз в воздух. Эдак обоймы не хватит дойти до Ядвигиного дома, стал опасаться Алексей Николаевич. Опасный город Иркутск!

Когда он переступил наконец порог, хозяйка ждала его и сразу бросилась на шею:

— Слава богу! Иван сказал: рядом с нами опять кого-то зарезали. Я места себе не нахожу.

— Иван — это кто? — отстранил женщину сыщик.

— Который Иванов, старший дворник. Его вызывали в понятые. Распороли живот старику, по виду крестьянин. Что можно взять у такого? А они не побрезговали.

Откуда-то взялась Феоктиста и принялась накрывать в гостиной. Поставила бутылку мускат-люнеля и бегом удалилась.

— По какому случаю гуляем? — кивнул на бутылку Алексей Николаевич.

— Ты пришел! Вчера не захотел греть мою холодную постель…

— Ядвига, я очень устал и хочу спать. Пока шел к тебе, пришлось дважды стрелять на воздух. Как вы тут живете?

— Как на бочке с порохом. Особенно я.

Лыков всмотрелся в лицо своей подружки. Под глазами у нее появились тени, изящный нос заострился. Ядвига Андреевна жила в постоянном страхе. «Нет, не похоже, что она утаила те ценности из ломбарда, — подумал сыщик. — Из-за тридцати восьми тысяч так усложнить себе жизнь? Глупо. Покойный муж вполне ее обеспечил. Кто-то оговорил вдову, и теперь ее могут убить. В отчаянии Космозерская схватилась за сильного, уверенного в себе мужчину, первого попавшегося. А он менжуется. Что же, теперь надо ее предать?»

— Ладно, подставляй бокал, — улыбнулся сыщик. — И подвинься поближе.

Глава 11

Первые находки

Лыков вызвал Аулина на разговор в ресторан гостиницы «Коммерческое подворье», что на Тихвинской улице. Командированный распробовал все семь иркутских ресторанов первого класса и остановился на этом. Хотя номера находились неподалеку от Барахольного базара, публика в них селилась солидная: купцы и доверенные крупных обществ. А повар был умелец.

— Бернард Яковлевич, я тут изучил происшествия по Иркутску с начала года, — сказал питерец, отхлебывая «бергшлос». — Одно бросилось мне в глаза.

— Какое же?

— Двадцать третьего апреля в два часа ночи на Покровской улице околоточный надзиратель Емельяненко пытался задержать трех подозрительных людей. Они не подчинились его распоряжениям и побежали. Так и скрылись неопознанные. Но когда драпали, обронили сверток с чистыми паспортными бланками. Помните этот случай?

— Помню, — ответил главный городской сыщик. — И чем это вас заинтересовало?

— Ну как же? Восемьдесят паспортов, настоящих, не заполненных. Санатория для беглых очень нуждается в таких документах.

— Черт, вы правы. А мы тогда и значения не придали.

— Не помните, откуда украли бланки? Ведь вы были обязаны вернуть их по месту пропажи.

— Помню, Алексей Николаевич. Я сам отвез их Иконникову. Это заведывающий землеустройством и переселением в Иркутской губернии. Иван Софронович — коллежский советник, как и вы. Уважаемый человек.

— И как он объяснил пропажу?

— Да залезли в канцелярию и взломали стол. Денег там не было, и воры стянули паспорта. Их же можно продать, хоть вон там, за углом, на Барахольном базаре.

— Личности похитителей установить не удалось?

— Нет. Ребята быстро бегали. Я смутно припоминаю, что Емельяненко грешил на кавказцев. Мол, он за ними гнался, за носатыми. Правда, была ночь — чего он там мог разглядеть?

— Бернард Яковлевич, раздобудьте мне списки служащих в переселенческом управлении. И побыстрее.

— Слушаюсь. Вы полагаете, кражи не было? Кто-то из своих взял?

— Все возможно. А паспорта — товар особый, нужный именно беглым.

Целый день Лыков просидел в канцелярии городского управления полиции, разбирал старые дела. Его поразило большое количество преступлений, совершенных кавказцами. Охранное отделение не солгало: горцы держали в страхе весь город. Почему же это совершенно не доходило до Петербурга? Даже коллежский советник, всю жизнь занимающийся уголовным сыском, ничего не слышал о сибирских кавказцах. То, что Иркутск — «столица беглых», писал еще Максимов полвека назад[31]. Но этническая преступность — вещь новая. Или нет? Просто начальство подправляло отчетность, посылаемую в столицу?

В четыре часа Лыкова отыскал сыскной надзиратель Франчук:

— Ваше высокоблагородие, вот то, что вы велели достать Аулину.

— Очень хорошо, давайте.

Коллежский советник стал просматривать списки работников переселенческого управления. И вскоре ткнул пальцем в одну из фамилий:

— Гляньте-ка, Федор Степанович. Секретарь управления — не имеющий чина Лиадзе. Грузин!

— Ну и что? — не понял Франчук.

— На такой должности он мог легко украсть паспорта.

— Какие паспорта?

Лыков изложил надзирателю свою догадку по поводу происшествия от 23 апреля. Тот быстро согласился. Чуть не сотня бланков — для простых воришек многовато. Если это был заказ санатории, и ее содержатели — люди Ононашвили, тогда все сходится.

— Вот что. Наведите мне справки про не имеющего чина. Знакомства, порочные привычки — все, как обычно.

Франчук удалился выполнять поручение, а Лыков опять засел за архивы. Скоро приедет Азвестопуло. Он назовется Серегой Сапером, бандитом из Одессы, связанным с контрабандистами. Бежавший с каторги налетчик начнет искать укрытие и новые документы. Если ему поверят, то предложат поселиться именно в том месте, которое Лыкову велено разорить. Алексей Николаевич стал выписывать всех лиц с греческими фамилиями, которые встречались в полицейских протоколах. Попандопулос, владелец кофейни в гостинице Нико, был у сыщика на первом плане, но его одного могло не хватить.

Выяснилось, что греки широко представлены, например, в торговле. Им принадлежит несколько пивных, квасных, а также столовых-«обжорок». Много оказалось армян, попалось несколько турок и бакинских татар[32]. А первую скрипку играли евреи. Похоже, русские в этом городе были на третьих ролях. Коллежский советник еще глубже зарылся в бумаги и вскоре реабилитировал соотечественников. В торговле может быть, а в части злодейств православные мало уступали инородцам. Беглый каторжник Рожков убил Корнея Еремышкина, жившего в богадельне при Кузнецовской больнице, и вырезал у него из подкладки пиджака 395 рублей. Богатый попался нищеброд… Илья Федоров удавил столяра Соколова, труп сволок в Ушаковку. А потом в пьяном виде бегал по базару и кричал: «Я убил!» Шестнадцатилетний Павел Тарапущенко зарубил топором буфетчика дома терпимости Алексея Горшкова и украл у него десять рублей, остальные деньги (которых у буфетчика было много) найти не сумел. А легковой извозчик Роман Шестак ударил насмерть седока за неоплату проезда. Взял колесный ключ — и по темечку… За тридцать пять копеек.

Некоторые преступления поражали. Семнадцатого июля на Фельдшерской улице мещанин Артем Кузнецов, 20 лет, зарезал собственного отца. На другой день на Напольной улице Петр Тетерин, 55 лет, застрелил из дробовика своего восемнадцатилетнего сына. Две семейные драмы с интервалом в сутки… Были и курьезные происшествия. В одну ночь в разных концах города случились кражи: из съестной лавки похитили 30 пудов сыра, а из складов Второго Восточно-Сибирского воздухоплавательного батальона стибрили 60 пудов алюминия. Зачем им столько сыра? Его же нельзя продать, обожрется весь Иркутск! А для чего такая пропасть алюминия? Металл дорогой, редко где применимый…

Когда вечером сыщик шел на квартиру, его остановил кавказец. Алексей Николаевич был начеку, но это оказался посланец от Бакрадзе. Он сказал:

— Георгий ждет тебя в номерах Швеца.

— Это где?

— Пошли за мной.

Туземец привел Лыкова на Котельниковскую улицу. Там в буфете меблированных комнат Алексея Николаевича ждал Бакрадзе. Не здороваясь, он сказал:

— Я подумал над твоими словами.

— И что?

— Что, что. Согласен, вот что! Враг моего врага — мой друг, так? Записывай.

— Я запомню.

Маз недоверчиво покосился на сыщика:

— Как знаешь. Послезавтра, в четверг, в пассажирском поезде номер пять до Новониколаевска поедут грузины. Они повезут оружие — разобранные винтовки.

— Ого! Много?

— Двенадцать штук. Магазинки-трехлинейки и патроны к ним.

Новость была серьезная. Винтовки бандиты используют редко, их не спрячешь. Разве что если грабить где-нибудь в тайге, на большой дороге. Видимо, возле Новониколаевска готовилась крупная экспроприация.

— Это люди Ононашвили?

— Да.

— На какие фамилии у них документы, не знаешь?

Бакрадзе раздраженно ответил:

— Как русские говорят? Разжевать и в рот положить? Их будет пятеро, чай, найдете.

— Извини. Конечно, найдем. Еще что имеешь сказать?

— Я узнал, где прячется Гоги Иосишвили.

— А кто это? — опять невпопад спросил Лыков.

— Тот, кто ограбил и убил семью Егошиных.

— Я ничего про это не знаю, — признался коллежский советник. — Недавно приехал, еще не вошел в дела.

— Эх! А еще хочешь поймать Нико. Слушай и запоминай. Гоги — самый страшный человек во всем Иркутске. Когда я ушел от Нико, он меня заменил. До него самым страшным был я. Но Иосишвили много хуже, знай. Вот пример. Зимой на Нижне-Амурской улице перебили всю семью Егошина, он держал там мелочную лавку. Шел слух, что у хозяина водились деньги. И размозжили головы троим, а семимесячному ребенку перерезали шею.

Лыкову показалось, что он ослышался:

— Семилетнему?

— Семимесячному.

Мужчины помолчали, потом Бакрадзе продолжил:

— Я, конечно, бандит. На мне тоже кровь. Но я никогда не убивал детей. И те не хотели, которые грабили. Все отказались, среди них были и русские, и грузины. А Гоги зарезал. Вот сюда ткнул, в шею. Семимесячную девочку. Она же никак не могла быть свидетелем, да? За что ее в шею?

Лыков вынул книжку и записал. Потом сказал сиплым голосом:

— Хочу познакомиться с этим…

— Он живет в задних комнатах кофейни Попандопулоса.

Это все меняло. Кофейню пока трогать было нельзя, именно сюда должен явиться Азвестопуло.

— Расскажи мне про этого подонка.

— Подонок — это плохо? — уточнил грузин.

— Очень плохо.

— Да, Гоги такой. Он неожиданный человек, очень-очень опасный.

— Что значит неожиданный?

— А никогда не угадаешь, что он сделает через секунду. Иосишвили может говорить с тобой о водке или женщинах, спокойно так говорить и смеяться. Потом вдруг выхватить нож и сунуть тебе в сердце. Так он убил моего товарища Нодара Кваришвили. Гиги — абрек. Эй, ты на Кавказе был, слово «абрек» знаешь?

Лыков ответил:

— Знаю. Абрек — это «отчаянный». У него нет друзей на земле, только враги. И ничего святого тоже нет, абреку можно все.

— Правильно сказал, — одобрил Бакрадзе. — Гоги именно такой. Убей его, Лыков, только будь осторожен!

— Хорошо, Георгий. Ты сообщил ценные сведения. Что за них хочешь?

— Уехать из Иркутска, и чтобы меня не преследовали за прошлое.

— А что ты успел натворить?

— Тебе самому лучше не знать. Но у вас ничего нет на меня, я живу открыто, не скрываясь от полиции. Поверь: никто не даст показаний на Георгия Бакрадзе.

— Пусть так. Но ты сам должен дать показания на Николая Ононашвили. В суде, публично. Иначе твоим сведениям другая цена, много ниже.

Маз задумался.

— А по-другому нельзя? Я скажу в протокол, а потом уеду.

— Сначала можно так, — согласился сыщик. — Но потом, когда Нико станут судить, все равно придется выступить. Бумага — это всего-навсего бумага. Нико наймет адвокатов, те потребуют, чтобы ты лично подтвердил свои показания. А потом тебя попробуют убить.

— Я знаю, что попробуют, — вздохнул Бакрадзе и поднял на питерца глаза. Вид у него был затравленный. — Может, даже завтра. — Добавил сердито: — Такое могу сообщить, что Соломонычу — петля. То, что сам видел. А он в ответ расскажет обо мне, и тогда нам обоим виселица. И как быть?

— Не знаю, — честно ответил Алексей Николаевич.

Пора было расходиться. Тут бандит спохватился:

— Да, ты просил узнать насчет бабы. Я узнал.

— Про Ядвигу Космозерскую? Говори!

— Дело темное, в нем завязаны еще люди. Тебе надо познакомиться со Старжевским.

Лыков подумал секунду, вспомнил слова ротмистра Самохвалова и уточнил:

— С Евгением Бальтазаровичем Старжевским?

— Да. Это счастливец[33], еще он роет подкопы. Именно он подрыл городской ломбард. И тоже ничего с этого не получил. Теперь Старжевский ищет, кто взял его долю.

— И?

— И кое-что нашел, вот. Поговори с ним, только вежливо — Женя не любит грубости.

— А где мне его найти?

Бакрадзе опять рассердился:

— Какой ты сыщик — ничего не знаешь! Сыщик должен все знать. Старжевский сидит в здешней цинтовке, во второй камере.

— В Иркутском тюремном замке?

— Да.

На этом собеседники расстались. Лыков немедленно отправился в охранное отделение. Там он передал Самохвалову информацию о грузинах, которые послезавтра повезут оружие. Сыщик и охранник договорились поручить арест железнодорожным жандармам и вместе поехали в Собокаревский переулок к полковнику Мартосу. Начальник ЖПУ не сильно обрадовался перспективе захватить пятерых головорезов. Но у коллежского советника в кармане лежал открытый лист, подписанный Столыпиным, и деваться полковнику было некуда…

Вернувшись на Луговую, Лыков затребовал дело об убийстве семьи Егошиных. Жестокость преступления поразила даже такого бывалого человека, как он.

3 февраля 1909 года было совершено нападение на квартиру хозяина мелочной лавки на углу Нижне-Амурской и Хаминовской улиц. Бандиты убили всех, кто был дома. Хозяина, Ивана Егошина, сначала пытали, а потом размозжили ему голову. Так же поступили с его женой, пятилетним сыном и квартирантом Полуэктовым. Семимесячной дочери, которая лежала в бельевой корзине, заткнули рот тряпкой, а потом перерезали шею. Удалось спастись лишь четырехлетнему сыну хозяина, который догадался спрятаться в шкаф. На другой день по его показаниям полиция произвела арест подозреваемых. Но что мог сообщить ребенок? Задержанных пришлось вскоре отпустить, дело осталось нераскрытым.

Коллежский советник изучил учетную карточку на Гоги Иосишвили. Уроженец все той же Кутаисской губернии, он был приговорен к двенадцати годам каторги за убийство почтальона. Бежал с этапа, прятался в Иркутске. Год назад был арестован при облаве и помещен в тюремный замок. Снова бежал, распилив решетку и покалечив часового. Теперь выяснилось, что негодяй командует отрядом боевиков при Николае Ононашвили. И скрывается в номерах для приезжих, точнее в кофейне при них. Лыков решил пока об этом никому не сообщать. Пусть сначала Азвестопуло осядет в городе. А там будет видно. Про себя сыщик думал, что арестовывать Гоги в третий раз он не станет: чудовище снова убежит. Пусть сдохнет при попытке задержания.

Через день империи Нико был нанесен сильный удар. На станции Иннокентьевской железнодорожные жандармы взяли пятерых грузин с тяжелым багажом. В чемоданах отыскались 12 разобранных винтовок Мосина, винтовка Бердана, браунинг и три револьвера системы «Наган». А еще 150 штук патронов к магазинкам. На допросе все арестованные от багажа отказались.

Алексей Николаевич узнал об успехе жандармов от полицмейстера. Бойчевский сказал не без зависти:

— Вот так люди звезды в погоны и получают. А ты лови всякую шелупонь и сиди в коллежских регистраторах. Поглядите, чем приходится заниматься!

Василий Адрианович протянул питерцу отношение за подписью уездного воинского начальника. Тот прочитал вслух:

— «Прошу немедленно снять с запасного нижнего чина Пятого Восточно-Сибирского стрелкового полка Абрама Ханова Гольденгурова носимые им знаки отличия Военного ордена второй, третьей и четвертой степеней, все без номеров, впредь до выяснения его прав на ношение их». Это как понять?

— Так и понимайте. Еврейчик попал на японскую войну каптенармусом. Ошивался при кухне. Вернулся оттуда и теперь ходит по городу, весь обвешанный Георгиевскими крестами. Без номеров. Вот Аника-воин! Ладно хоть первую степень надеть постеснялся. Ну, держись…

Полицмейстер взял из пачки бумаг еще один лист:

— А вот другое поганое дело. В прошлом году мы повесили за нападение на аптеку Вильшинского некоего Павла Коршунова. Бандит как бандит, попал под военно-полевой суд, да и черт бы с ним. Сегодня я получил письмо из города Мышкин Ярославской губернии. Знаете, от кого? От его отца. Михаил Панфилович Коршунов пишет, что узнал о казни сына из газет. И просит прислать ему оставшиеся имущество и деньги! Каково?

— Деньги? — удивился командированный. — У повешенного бандита еще и деньги были?

— Папаша сообщает, что сын в письмах ему хвалился, будто бы устроился артельщиком и заколачивает по сто двадцать рублей в месяц. И скопил изрядно. Вот Коршунов-старший и беспокоится. Мертвому, мол, средства не нужны, перешлите их мне! Вырастил из сына убийцу, а теперь его имущество требует. Тьфу!

Неизвестно, сколько бы еще продолжалось брюзжание полицмейстера, но тут вошел его помощник надворный советник Пирашков:

— Слыхали новость, господа? В тюремном замке напали на арестанта Старжевского. Едва не убили.

— Старжевский? Мы же его заперли.

— Да, на четыре года, — подтвердил Пирашков. — За подлог ассигновки. Пытался получить из государственного банка шестьдесят две тыщи.

Коллежский советник бесцеремонно схватил надворного за пуговицу:

— Александр Филаретович, скажите: он жив?

— Состояние тяжелое, но живой, — ответил тот. — А чего это вы так за эту сволочь переживаете? Его свои же порезали. Видать, есть за что. Вор у вора дубинку украл!

— Кто напал на Старжевского? Другой арестант? Он кавказец?

Пирашков высвободился и сказал:

— Вроде нет. Фамилия Дибель. Василий Адрианович, не помнишь такого?

— Да ну их всех к бесу. Вы действительно, Алексей Николаевич, чего так беспокоитесь за мошенника? Помрет, и пусть.

— Мне надо срочно с ним увидеться, — прервал разговор сыщик и бегом помчался на Знаменскую улицу.

Иркутский тюремный замок занимал целый квартал. Двадцать шесть корпусов и отделений! Лазарет на сто коек, собственный храм внутри… В лазарет сыщик прорвался, но к пострадавшему доктор его не пустил. Сказал, что жить тот будет, однако в ближайшее время свидания невозможны.

В приемном покое Лыков увидел заплаканную женщину средних лет.

— Это к раненому из второй камеры? — спросил он у санитара. Тот пояснил:

— Так точно, ваше высокоблагородие. Сожительница его, Дзюбы.

— Дзюбы? Он же Старжевский.

— Да мы знаем, — ухмыльнулся санитар, сам, по-видимому, из арестантов. — Всю подноготную счастливца могу вам привести. Просто когда его арестовали, он жил под фамилией Дзюба.

— А как зовут сожительницу?

— Кучерова Анастасия Васильевна. Так в пачпорте написано. А как на самом деле, сказать?

— Не надо. Что, ее тоже не пустили к раненому?

— И не пустят, — отрезал санитар. — Кто она ему? Не жена? Не жена. Тут строго, только законную родню пускают. До вечера пусть сидит, а потом я ее выгоню.

У Лыкова созрела мысль. Он подсел к женщине и показал ей свой полицейский билет. Та увидела чин и перепугалась.

— Вашество, что опять про моего супруга готовится? И так уже присудили четыре с половиной года арестантских отделений. А теперь, говорят, следствие ведут, хотят присудить подкоп под городской ломбард. Евгений Бальтазарович слабый здоровьем. Тут еще ножом его ткнул этот арнаут, раз в спину и другой — в бок. Едва не убил. Христа ради, оставьте вы супруга моего в покое!

— Он тебе не супруг, тебя к нему даже не пустят.

Баба на этих словах зарыдала в голос. Сыщик дал ей выреветься и сказал:

— Ты мой документ видела, я полицейский полковник из Петербурга. Сейчас распоряжусь, и тебя к Евгению Бальтазаровичу проводят. Ухаживать тоже позволят.

Кучерова быстро вытерла слезы и недоверчиво спросила:

— Позволят? А они вас послушаются?

— Еще как. А иначе со службы вылетят в два счета.

— Ой! Спасибочки, вашество. Я бы день и ночь возле него сидела, спала бы на полу, лишь бы при Жене быть. Правда, вы распорядитесь?

— Пошли к смотрителю.

Смотритель замка титулярный советник Терещенко, как увидел открытый лист питерца, тут же принял подобострастный вид. Лыков приказал поместить арестанта Старжевского в отдельную палату и разрешить сожительнице раненого за ним ухаживать. Уже через четверть часа все было исполнено.

Когда Алексей Николаевич собрался уходить, его остановила Кучерова:

— Господин полковник, я ведь понимаю, что вы не просто так, не из сочувствия помогаете. Что Женя за это будет должен?

— Правильно понимаешь, Анастасия. Я приду завтра, ближе к вечеру. Мне интересно знать, за что на твоего супруга напали. Еще хочу выяснить все про ограбление городского ломбарда три года назад. Пусть честно ответит на вопросы.

— Я передам ему, как только вернется в сознание. Он у меня умный, все поймет. С полицией надо дружить.

Лыков думал, что его приключения на сегодня закончились, но ошибся. Вечером он пришел на Шестую Солдатскую, сел ужинать и заметил, что Ядвига Андреевна сильно не в духе. Вина хозяйка не предлагала и глазки не строила, а нервно скребла вилкой по тарелке.

— Что случилось?

— Старжевского правда ранили?

— Правда.

— Тяжело? Он выживет?

— Доктор сказал, что определенно. Он потерял много крови. Но опасности для жизни нет.

— А кто это сделал?

— Арестант, сосед по камере, некто Дибель.

— За что он чуть не убил Евгения Бальтазаровича?

— Я не знаю, но будет назначено следствие, — ответил коллежский советник. Потом отодвинул тарелку и спросил, глядя вдове прямо в глаза: — Ты за него сильно переживаешь? Почему?

Что тут началось! Космозерская швырнула тарелку на пол и гневно закричала:

— Опять допрос?! Когда ты перестанешь лезть в мою частную жизнь? Это невыносимо!

— Но ты же сама просила защитить тебя, — стал оправдываться сыщик. — Вот я и стараюсь. Мне сказали, что Старжевский участвовал в том ограблении ломбарда. И я…

— Довольно! Я больше не желаю от тебя никакой защиты. И позабочусь о себе сама. Собери свои вещи и проваливай!

— Но, Ядвига, нельзя же поступать так безрассудно…

— Я сказала: проваливай! Убирайся из моего дома, шпик!

Лыков встал, как оплеванный, и отправился в комнату. Он ничего не мог понять. Какая муха укусила Ядвигу? С другой стороны, так даже лучше. История с пропавшими из ломбарда вещами — темная и тянется третий год. Она стоила уже несколько человеческих жизней. А у коллежского советника свое поручение, которое дай бог выполнить и уцелеть. Опека вдовы мешала главному делу, связывала сыщика по рукам и ногам. А теперь свобода! Он может заняться номерами для беглых и не подставлять голову под пули Вовки Чалдона. Вот и славно. Поэтому Алексей Николаевич быстро уложил чемодан и вышел на улицу. Его подружка стояла на лестнице, скрестив руки на груди. Она не сказала на прощание выгнанному любовнику ни слова.

Злой и озадаченный, Лыков отправился в «Деко». Хорошие номера все были заняты, пришлось поселиться в комнате окнами на шумную Большую улицу. В ней пахло банными вениками. Это не прибавило сыщику настроения. Черт с ними, безмозглыми бабами, подумал он. Займусь-ка я службой.

Ночью коллежский советник проснулся от неприятных ощущений. Кровать ходила под ним ходуном, с улицы доносился ровный зловещий гул. Что за чертовщина? Сыщик высунулся в коридор. Там скучал гостиничный служитель.

— Опять трясение земли, — сонно улыбнулся он. — Спите, барин. У нас в Иркутске такое через день…

Глава 12

Арест боевцев

Сыщик не сдержал своего обещания и явился в тюремный госпиталь утром. Счастливец уже был в сознании, Кучерова кормила его с ложки толокном.

Увидев вошедшего, раненый напрягся.

— Здравствуйте, Евгений Бальтазарович, — вежливо начал гость, помня, что Старжевский не терпит грубости. — Я Лыков Алексей Николаевич, чиновник особых поручений Департамента полиции в шестом классе.

— Здравствуйте, — слабым голосом ответил тот. — Зачем я понадобился вашему ведомству? Еще что-то хотите повесить на мою шею?

— Нет, лично вы меня не интересуете. Тем, кстати, лучше для вас.

— Это верно. Тогда чем объяснить? Вы даже не дали мне прийти в себя. Значит, дело ваше срочное.

— Сразу видно умного человека, — одобрил сыщик. — Меня интересуют подробности ограбления городского ломбарда двадцать седьмого марта тысяча девятьсот шестого года. Вы ведь участвовали в том деле?

Раненый поморщился:

— Предлагаете, чтобы я сам себе срок набавил? Какой же я тогда буду умный?

— Евгений Бальтазарович, я пришел поговорить секретно, не под протокол. Само ограбление меня не интересует. А вот судьба похищенных закладов на сумму тридцать восемь тысяч рублей…

— Какое вам дело до тех побрякушек? — недоверчиво спросил Старжевский. — Темните вы, господин из Департамента полиции.

— Сейчас объясню. Ограбление проводил Володька Чалдон со своей бандой. Подкоп рыли вы. Наводчиком и скупщиком выступал Рафильзон. Потом его обвинили в том, что он присвоил похищенное и не хочет делиться. И зарубили топором.

Счастливец молча слушал, ничем не выдавая своих чувств.

— После Рафильзона настала очередь его жены, старуху задушили в собственном доме. Но ценностей бандиты так и не нашли. Сейчас в их сокрытии они обвиняют Ядвигу Андреевну Космозерскую. Недавно к ней ворвались и тоже хотели убить. Я случайно шел мимо и успел вмешаться; сторожа зарезали.

— Для чего вы мне все это рассказываете?

— Для того, чтобы вы мне поверили и раскрыли тайну. Мой интерес частный, я хочу помочь Ядвиге Андреевне. Она… попросила меня защитить ее от посягательств и предложила даже поселиться в доме на Шестой Солдатской. Почитал я старые рапорты, Евгений Бальтазарович, и вот что вам скажу. Не верю, что Ядвига укрывает вещи из ломбарда. Это поклеп. Кто-то ее оговорил, и теперь ее жизнь в опасности. А оговорил тот, кто на самом деле украл вашу добычу. Вы ведь тоже до сих пор ничего не получили за свой труд, верно? А украл ваши ценности Николай Соломонович Ононашвили. Ведь так?

Старжевский от неожиданности дернулся и тут же застонал:

— Ой! — Вытер пот со лба и спросил: — Почему вы думаете на Ононашвили?

— Простая догадка. Ломбард брали люди Чалдона, а резать Космозерскую пришли кавказцы. И пост наблюдения на углу выставили тоже они. Какое их дело? Да очень просто: прикончить вдову, и концы в воду. Вроде как слух подтвердился… Следом явился Володька, пытался меня напугать. А ведь он из тех мазов, которые не подчиняются Нико. Поэтому я и решил, что без «иван иваныча» здесь не обошлось.

— «Иван иваныч»… Так его уже давно называют некоторые подпевалы. Ему нравится.

— Ну? Сознайтесь. И тогда я спрячу вас на военной гауптвахте. Ежели промолчите, вам же будет хуже. После выздоровления вернетесь обратно в камеру. И там люди Нико вас добьют.

Старжевский пробормотал:

— А вы тоже умный, господин Лыков. Быстро выяснили, что ценности из ломбарда присвоил Ононашвили. У меня на это ушло два с лишним года.

— И как же вы догадались?

— Увидел на брюхе у надзирателя Тыжнова знакомые часы. А в кармане знакомый портсигар. Я же помнил их по ломбарду! Приметные вещи, дорогие. Сам сложил их в мешок. И вдруг они у чужого человека.

Алексей Николаевич подумал секунду и догадался:

— Тыжнов — брат второй жены Нико?

— Он, скотина. Глаза и уши «иван иваныча» в тюрьме. Чуть что не так, неугодного сразу отправляют достать козы[34]. Или, как меня, под нож.

— Что доподлинно вам известно?

— Теперь, видимо, уже все. Когда мы вылезли из подкопа, нас встречал Рафильзон. Он спрятал ценности на тридцать восемь тысяч, обещая обратить их в деньги за два месяца. Ждали, как дураки… Вдруг ювелир говорит, что ценностей у него нет, их кто-то украл. Как это украл? Разумеется, мы не поверили. Прошерстили весь потаенный Иркутск, люди говорят: мы не брали. Ясно: жид нас обманывает. Володька долго разбираться не стал, ювелира прикончили. Думали, его старуха с испугу все нам вернет; жизнь дороже денег. Но та продолжила лепетать ту же чепуху: серебра с золотом нет, кто-то все спер, я не знаю кто. Кончили и старуху. Стали грешить на сыновей, но те поняли, чем кончится, и сбежали из города в одну ночь. А загадка, куда делись краденые заклады, осталась. И вот недавно прошел слух, что вдова Рафильзон успела передать их своей подружке, другой вдове, Космозерской. Кто-то упорно лил эту пулю, и многие верили. Чалдон, тот вообще не склонен долго думать. Облебастрил дело, а дохода не получил! Такого вора — и самого обокрали. Не могли же пропасть бесследно три мешка скуржи[35]. Ну, и участь Ядвиги была решена. Тем более она в подпольном мире фигура известная.

— Вот как? — лицо у Лыкова сделалось каменным. — Чем занимается вдова, кроме торговли лодзинским товаром?

— А вы и не знали, господин сыщик? — ехидно усмехнулся арестант. — Вижу, вас используют заместо куклы. Но странная вещь, странная вещь… Вы оговорились, что Космозерская сама пригласила вас в свой дом. Я правильно понял?

— Да, после того как ее чудом не зарезали.

— Разве что со страху… Ей ведь нельзя никого к себе селить. Тем более полицейского.

— Почему же?

— Ядвига — представитель польских революционных партий в Иркутске. И вытаскивает панов из заключения, помогает вернуться в Европу, кладет нужных арестантов в больницу, подкупает стражу…

— Представитель революционеров… — повторил Лыков. — А я, как мальчонка…

Старжевский принялся оправдывать вдову:

— Она от души, поскольку фанатичная полонистка. Хотя никогда в жизни не была на родине. Это у нее от родителей. Меня Ядвига Андреевна выделяла за польскую кровь и не скрывала некоторые свои тайны. Например, что недавно вернулась в лоно католической церкви. А Иркутск — столица беглых. Здесь есть представитель армян-дашнаков, еврейский и латышский эмиссары, раньше были и от старообрядцев. Космозерская — доверенное лицо варшавьяков. Главным образом политических, но вытаскивает и уголовных, лишь бы был поляк. И ей приходится часто общаться с иркутским преступным миром. Купить фальшивый паспорт, передать в тюрьму деньги или инструменты для побега можно лишь через блатных. Поэтому в уголовных кругах ее знают. И вот люди Нико пустили слух, что она расплачивается за услуги часами и запонками. Не иначе как теми, что три года назад взяли на Преображенской улице. Я узнал об этом еще до ареста и не поверил. Сам провел дознание, не хуже вас, сыщиков. Хотелось знать, кто же меня так обжулил — неужели Ядвига? Стал сводить концы с концами — не сходятся. Кто-то другой, не она. Тут меня взяли. В тюрьме неделю назад увидел старшего надзирателя Тыжнова. При часах, которые я лично держал в руках в том ломбарде. На внутренней стороне крышки у них есть монограмма прежнего владельца, малозаметная. Ошибиться нельзя. Я спросил, откуда стуканцы с поводом[36], тот ответил: сестра с мужем подарили на день ангела. И вот этот портсигар. Его я тоже помнил, рисунок горячей эмалью изображает вид Карлсбада. Ну и стало мне ясно, кто подвел под смерть Рафильзонов и обмишурил нас с Володькой Чалдоном. В субботу наш корпус отвели в баню, и там я впервые громко об этом заявил. Человек двести слышали. А вчера на меня напали со спины и попытались убить. По чьему приказу — объяснять не нужно.

— Евгений Бальтазарович, вы не можете записать свои догадки официально, так?

— Разумеется. Ведь в этом случае придется признаться, что я участвовал в ограблении ломбарда.

Лыков подхватил:

— Но вы авторитетный человек, счастливец-чистодел. Я хочу спасти Ядвигу. Пусть пересылает в Польшу революционеров, но часы ваши с запонками она не крала. Нужно рассказать все Володьке Чалдону. Пока он не зарезал женщину… Мне придется сослаться на вас. Маз обязательно захочет проверить мои слова. Вы уж подтвердите, хорошо?

— Непременно. Другого пути нет — Нико сильно рассердил меня своей подлой выходкой. Теперь мы с ним враги не на жизнь, а на смерть. Только уж, господин Лыков, сделайте и вы то, что обещали: укройте меня у военных. Я под следствием по делу о ломбарде. Его скоро передадут в суд. Но улик у прокурора не хватит, меня оправдают, и останется досидеть срок за банк. Здесь опасно будет. Можно перевести меня в Читу или Красноярск? Дотуда Ононашвили дотянуться будет труднее.

Алексей Николаевич кивнул:

— Мы договорились. До суда из Иркутска вас деть никуда нельзя, прокурор не позволит. Поэтому спрячем у военных. Когда — и если — вас оправдают, то уедете досиживать срок в другой город. А я займусь «иван иванычем»…

— Ничего у вас не выйдет, Нико все продумал, и на него нет управы.

— Так помогите мне ее найти, Евгений Бальтазарович. Я прибыл сюда из Петербурга с поручением отыскать и разорить притон, в котором прячутся зеленые ноги. Мы называем его санаторией для беглых, или номерами. Ясно, что такое место существует и оно где-то здесь, в Иркутской губернии. Вам что-нибудь известно об этом?

Счастливец едва заметно покачал головой:

— Знаю только, что притон где-то в уездной глуши. Этим у Ононашвили занимаются браться Родонай. Но они не скажут. Они…

Тут раненый стал заговариваться, сбился на шепот, а потом и вовсе уснул.

— Он еще слаб, дайте ему, пожалуйста, передохнуть, — взмолилась сожительница.

И Лыков ушел прочь. Самое главное он узнал.

Коллежский советник заперся в номере и стал чертить на бумаге стрелочки и кружочки. Так-так… Слова Старжевского объяснили странное поведение Ядвиги. Она приблизила к себе сыщика с испуга, хотя не должна была этого делать. Неужели беглые поляки прячутся у нее в доме? Вполне возможно. Дом двухэтажный: внизу магазин, а наверху восемь комнат. Во дворе имеется флигель. Лыков в нем не был, но слышал разговоры, что туда хотят впустить жильцов. Имеются собственные баня и колодец. Прислугу можно прикормить, и она будет молчать.

Из слов арестанта следовал еще один вывод. Ядвига указала сыщику на дверь как-то второпях и под сомнительным предлогом. Это тогда удивило Алексея Николаевича: вся сцена показалась ему наигранной. Он не мог понять смысл. Теперь ясно, что к вдове скоро прибудут очередные секретные гости. И присутствие в доме чиновника полиции стало невозможным.

Додумавшись до столь нехитрой мысли, питерец поехал в полицейское управление. Взял в канцелярии свежие сообщения о побегах и начал внимательно их просматривать. Его интересовали поляки всех мастей: уголовные, политические, военные дезертиры. Таких оказалось немало.

Политический ссыльный Ежи Ясинский бежал из Якутска, переодевшись в форму семинариста. Делоизий Дзержинский, нижний чин 4-й Восточно-Сибирской стрелковой артиллерийской бригады, покинул часть с оружием в руках. А вот еще один Дзержинский, Феликс Эдмондов, уроженец Воложинской волости Ошмянского уезда Вильненской губернии. Возраст 35 лет, рост 2 аршина 7 и 3/8 вершка, телосложение слабое, волосы темно-русые. Бежал из селения Тасеевское Канского уезда. Ишь, с таким слабым сложением и лезет в политику…

Следующим сыщик выделил Александра Филаретовича Скоропись-Иолтуховского. 1882 года рождения, из дворян Подольской губернии. Живописец! Рост 2 аршина 6 вершков, телосложения хорошего, лицо чистое, глаза серые. Бежал из ссылки в селе Черемхово Усть-Удинской волости Балаганского уезда. Живописец вызвал у питерца особое подозрение. И по возрасту годится, и сложение приличное — чем не очередной любовник Ядвиге? Много ли в Иркутске водится художников? Все шансы у Скоропися обаять скучающую вдову…

Вдруг Лыкову попался свежий рапорт заведывающего каторжными работами на постройке Амурской колесной дороги. Он сообщал, что с колесухи сбежали сразу шесть особо опасных преступников. Все они боевцы, террористы из Варшавы, члены одной банды. Зигмунд Баранек (кличка Поважный), Франц Мрук (Куба), Юзеф Грушинский (Визирь), Михаил Денель (Божидар), Станислав Хмиловский (Чвартек) и главарь — Антон Гуральский по кличке Заглоба. Паны получили каждый по двенадцать лет каторги за нападения на полицейских и жандармов. Поди, считаются у себя на родине национальными героями. Алексей Николаевич сразу понял, что вышел на след. Если Ядвига выгнала его в ожидании гостей, эта шестерка и есть те гости.

Теперь нужно было правильно распорядиться своей догадкой. Идти в полицию Лыков не хотел — там все куплено. Пусть отличатся чины охранного отделения.

Не скрываясь, коллежский советник явился к Самохвалову. На всякий случай он проверился, слежки за ним не было. Ротмистр оказался на месте и принял его сразу. Алексей Николаевич честно рассказал ему все с самого начала. Как он случайно спас от гибели владелицу магазина лодзинского платья на Шестой Солдатской улице. Как та пригласила его поселиться в доме и стать защитником. Как, спустя неделю добрых отношений, госпожа Космозерская в один миг выставила своего спасителя на улицу под надуманным предлогом. И что потом насчет этого сообщил сыщику раненый мошенник Старжевский. Заключил свой рассказ питерец копией рапорта начальника каторжных работ на колесухе.

Самохвалов изучил бумагу, тщательно расспросил гостя и согласился:

— Ваше предположение очень правдоподобно. Я тоже вчера получил этот рапорт. И уже думал, где мне искать боевцев. А тут вы. Замечательно. Вы хотите, чтобы мы установили наблюдение за домом вдовы?

— Да. Вряд ли все шестеро поселятся у нее. Слишком много, сразу заметят. Скорее всего паны разделятся на несколько групп. Но кто-то наверняка въедет во флигель.

— Вы не допускаете, что беглые уже там? Не зря же вас выставили в такой спешке.

— Допускаю, ротмистр. Надо срочно наладить наблюдение. Какие будут мысли на сей счет?

Начальник охранки подошел к карте.

— Угол Большой и Шестой Солдатской… Напротив детский приют императрицы Марии Федоровны. На одном углу — отделение Русско-Китайского банка, на другом — «Гранд-Отель». А следующее домовладение по улице — постоялый двор Ситникова. Удобное место!

— У вас есть где-то осведомители?

— Конторщик Ситникова, который отвечает за прописку постояльцев.

— Одного его недостаточно, — возразил Лыков. — Вы не можете подселить кого-нибудь в приют? Желательно на верхний этаж, откуда лучше обзор.

— А почему не в «Гранд-Отель»?

— Там много чужих глаз, могут заметить наблюдателя.

Жандарм с сыщиком крутили так и эдак и решили устроить в приют новое лицо. Верхний этаж здания занимали квартиры персонала. Уже на следующий день там поселился ревизор ведомства императрицы Марии, который приехал из Красноярска. Человек обложился бумагами, затребовав отчеты за последние пять лет. Он щелкал костяшками счетов до позднего вечера.

К большому удивлению Лыкова с Самохваловым, результат наблюдения был получен сразу. Агент доложил: во флигеле дома Космозерских поселились несколько жильцов. Он сам видел двоих. Баня топилась целый день, явно не для хозяйки или дворников.

Пришли топтуны и стали наводить справки в округе. Кухарка Феоктиста купила у мясника десять фунтов говядины, а в пивной лавке — три дюжины венского. Сама дотащить не смогла, пришлось нанимать рассыльного.

Последней подсказкой стал визит вдовы в чаевую на Барахольном базаре, принадлежавшую братьям Родонай.

— Она явилась за паспортами, — констатировал Лыков.

— Думаете, паны переберутся от вдовы прямо в санаторию для беглых? — воспрянул ротмистр. — Тут бы мы и накрыли все заведение. Пройдя по их следам. Взять с поличным — что может быть лучше?

— Эх, Александр Ильич, если бы это было так просто… Шесть человек сразу приехать не могут, им придется разбиться на группы. По двое-трое. Следить за ними по отдельности нелегко. Вдруг упустим кого-нибудь? А сама санатория устроена в глухомани, в которой каждое новое лицо сразу бросается в глаза. Как там встретят ваших филеров?

Ротмистр сник:

— Думаете, лучше взять панов здесь? На Шестой Солдатской?

— Да. Они сами заперлись в ловушку. Судя по количеству мяса и пива, все беглые временно поселились у вдовы. Вряд ли это продлится долго, они начнут рассредотачиваться. Надо брать их сегодня ночью, разом. Шестеро боевиков! Думаю, с оружием. Готовьте операцию.

— Вы пойдете с нами?

— Увольте, — отрезал сыщик. — Боевиков я не боюсь, а вот Ядвигу Андреевну опасаюсь. Еще глаза выцарапает. И так уже шпиком обозвала.

В результате коллежский советник остался ждать результатов ареста у себя в номере. В четыре часа утра к нему постучался посыльный и вызвал в охранное отделение. Самохвалов с красными от недосыпания глазами радостно доложил:

— Взяли!

— Всех шестерых?

— Всех. Один ушел в половине двенадцатого по какой-то надобности. Дали дойти до угла с Малой Блиновской и накрыли. А остальные отыскались в доме госпожи Космозерской, как вы и предполагали. Четверо во флигеле, а пятый — в самом доме. В спальне Ядвиги Андреевны.

— Вот любвеобильная особа, — смутился сыщик. — Обошлось без стрельбы?

— Мы ворвались внезапно, дворник впустил. И повязали всех спящими. Но когда атамана вывели из спальни в коридор, он вдруг сиганул в окно. Никогда такого не видел, Алексей Николаевич. Раз! — и со второго этажа на двор. Вышиб своим телом раму вместе со стеклом. Как только не убился?

— Это Гуральский-Заглоба?

— Он самый.

— Должен был весь порезаться.

— Ловкач! Накинул на голову пиджак — и скакнул. Несколько царапин на руках, и только.

— Далеко он убежал?

— Со двора выскочить успел, но снаружи стоял городовой и сгреб прыгуна в охапку.

— Александр Ильич! Теперь карты у вас в руках. Допрашивайте панов с утра до ночи, без отдыха. И вдову тоже. А я с вашего разрешения спрячусь в кустах. Пусть это будет полностью ваше дело. Мой интерес — номера для беглых.

— А самому неужто не хочется?

— Боюсь, — честно признался коллежский советник. — Введут Ядвигу Андреевну, а она спросит: ну и как я тебе в постели? Натворил я делов, Александр Ильич. Ладно хоть вовремя выпутался. Так что колите без меня.

Днем случился казус. Лыкова вызвали в РОО[37]. Ротмистр Лебедев узнал об успехе Самохвалова и о роли в этом приезжего сыщика. И решил наладить с ним свои отношения.

— Господин коллежский советник. Вот, чем могу. Примите в подарок мой совершенно секретный отчет о состоянии преступности в городе Иркутске. Надеюсь, это станет началом наших добрых связей. И в следующий раз вы придете за помощью не к моим подчиненным, а ко мне.

Командированный поблагодарил и удалился. В номере он изучил подарок и понял: это была копия рапорта Самохвалова, который тот дал сыщику еще неделю назад. Слово в слово. Только подпись в конце стояла Лебедева. Не успел он этим возмутиться, как появился унтер-офицер из губернского жандармского управления и пригласил Алексея Николаевича к полковнику Познанскому. Там история повторилась. Полковник опять пожурил питерца за то, что не сотрудничает, и подарил ему третий экземпляр того же самого рапорта. Но теперь уже за своей подписью. Алексей Николаевич с трудом скрыл улыбку, пообещал заходить почаще и удалился.

Арест боевцев ничего не дал сыщику. Все они не сказали на допросе ни слова. Ядвига Космозерская была отпущена без предъявления обвинения — паны обелили вдову. Знать не знала, ведать не ведала… Местонахождение номеров для беглых по-прежнему оставалось загадкой.

Глава 13

Договор с Чалдоном

Лыков пришел на Луговую с больной головой. Стар он уже делается для ночных бдений… Тут же к нему подскочил Франчук:

— Алексей Николаевич, есть новости.

Два сыщика уединились в кабинете начальника отделения, и надзиратель доложил:

— Я наблюдал, согласно вашему приказанию, за тем грузином из переселенческого управления.

— Лиадзе?

— Так точно.

— И что удалось выяснить?

— Наш клиент, Алексей Николаевич. Дважды за последние дни он заходил в пивную к Родонаям!

— Горячо, горячо… Другие контакты?

— Один раз виделся в кофейне Попандопулоса с Нестором Каландаришвили. Помните этого гуся?

— Фальшивомонетчик из эсеров? — напряг память Лыков. — Тоже человек Ононашвили.

— А третье лицо, с которым говорил Лиадзе, нам не известно. Они полчаса ходили по саду «Царь-Девица», а потом еще вместе плыли на пароходе «Байкалец» на наш берег.

— Личность установили?

— Так точно. Зовут Полубщиков Иван Богданович. Живет на Кравцевской улице в собственном доме, с женой. Детей нет. Служит артельщиком при транспортной конторе Соловейчика.

— Кравцевская улица у нас где?

Франчук показал на карте:

— Самый край Знаменского предместья. Непрестижная улица, прямо скажем.

— Возле Якутского тракта… — задумчиво протянул коллежский советник. — И служит в транспортной конторе… Федор Степанович, что вам приходит на ум?

— Пока ничего. Хотя…

— Именно! — питерец важно поднял палец. — Кто-то должен снабжать номера для беглых всем необходимым. Тем, что можно достать только в губернском городе. И этот поставщик обязан пользоваться доверием организаторов, простому артельщику такое не поручат.

— Это и есть наш Полубщиков? Логично, правдоподобно, но пока не доказано. Разрешите собрать сведения?

— Да, и быстро. С соблюдением осторожности!

Тут вошел Аулин, увидел подчиненного в компании питерца и недовольно спросил:

— Что за тайны мадридского двора за моей спиной? Франчук, напомни, кто у тебя начальство?

— Вы, Бернард Яковлевич, — надзиратель стал во фрунт.

— Правильно. А чего шушукаешься с господином коллежским советником?

Лыков вмешался:

— Франчук по моей просьбе разузнал любопытное. Помните наш разговор про оброненные зимой паспорта?

И он сообщил коллежскому регистратору свою догадку насчет секретаря переселенческого управления.

— Я вам рассказывал о письмоводителе Туруханского отдела. Мелкая сошка, а сделал все, как надо. Начальство у нас в большинстве своем подписывает бумаги, не глядя. Что подсунут, то и подмахнет. Вдруг тут такой же случай? Я решил проверить этого Лиадзе и поручил Федору Степановичу. Вы же сами его ко мне приставили.

Аулин оттаял:

— Ладно, Федька, доложи, что ты накопал.

Надзиратель повторил свой доклад.

— Полубщиков… Никогда не слыхал такую фамилию. По картотеке смотрел?

— Так точно. Чистый.

— Надо околоточного расспросить. Кто там у нас?

— Равич-Гайдук.

— Хм. Он бестолковый. Ты вот что, Федор. Сходи сам, поговори не с этим обормотом, а с городовыми. И доложишь мне. Понял? Ступай.

Отослав Франчука, коллежский регистратор попенял командированному:

— Вы уж на будущее извещайте меня, кому и что поручаете из моих людей. И так Бойчевский под сыскное отделение копает, ищет мне замену. Узнает, что вы в обход действуете, настучит губернатору. Мол, Аулин не на месте, даже приезжий чиновник это понял.

— Хорошо, учту, — попытался успокоить питерский сыщик иркутского. — Неловко дергать по пустякам, у вас своих дел полно. А полицмейстеру я говорю об отделении только хорошее.

— Ну-ну… Что касается вашей догадки, соглашусь — перспективная. Я и не сообразил связать те оброненные зимой паспорта с номерами для беглых. Вот что значит столичная школа.

— Это не питерская школа, Бернард Яковлевич. Я в сыске тридцать лет. От Варшавы до Сахалина изучал русский уголовный мир. Был «демоном», внедренным в банду убийц. Сидел в тюрьмах, ходил по этапу. Одиннадцать раз ранен.

— Одиннадцать? — ахнул начальник отделения. — Меня бог пока милует.

— Вот пусть и дальше милует. А следить за мной не надо. Почую недоверие или чужой глаз — обижусь. Со всеми вытекающими последствиями. Понятно?

— Понятно, ваше высокоблагородие.

Лыков почувствовал, что его коллега задет, и сделал еще одну попытку объясниться:

— Слыхали про арест поляков сегодня ночью?

— У Космозерской? Да, слышал.

— Так вот, это моих рук дело. Можете поинтересоваться у ротмистра Самохвалова, от кого он узнал о беглых боевцах.

— Вы? Но, Алексей Николаевич, как? Вы в городе две недели, агентуры нету, людей, кроме моих, тоже. Как вы поляков установили?

Лыков вкратце рассказал. Закончил так:

— Вы, Бернард Яковлевич, не дуйтесь, как мышь на крупу. Вам лично я доверяю, вот еще Франчуку. А остальным — нет. Взять того же надзирателя Огий-Тышкевича. Он же фальшивый насквозь! Кому Тышкевич сообщает, что творится в сыскной полиции, — Бойчевскому или напрямую Ононашвили? Не знаете? И я не знаю. И как вести с вами дела? Буду утаивать и дальше, в интересах дознания. Не от вас, а от чужих ушей.

Аулин смирился. Известие, что приезжий чиновник в его городе выследил беглых, а местные не сумели, произвело на него сильное впечатление. Сыщики договорились, что Алексей Николаевич и дальше будет доверительно общаться с Франчуком.

Из сыскного коллежский советник отправился на Петрушину гору. Приезд Азвестопуло ожидался со дня на день, и требовалось найти место для секретных свиданий. Лыков снял квартиру на Восьмой Иерусалимской улице. Хозяйку звали заковыристо: Гертруда Казимировна Перестай. То ли немка, то ли латышка, одинокая пожилая женщина, она не держала даже кухарки. Дворник, отставной ефрейтор пограничной стражи, молчаливый и неулыбчивый, понравился сыщику. Он показал ефрейтору свой билет и пояснил задачу: помогать полиции. Тот сразу согласился. А получив трешницу «из секретных фондов», готов был расшибиться в лепешку. Есть еще на Руси люди, желающие послужить государству…

В четыре часа Лыков встретился в чаевой брата Франчука с надзирателем. Тот рассказал, что репутация у артельщика хорошая, ведет он себя тихо, ни в чем предосудительном не замечен. Раз-два в месяц ездит с грузами в Киренск и Илимск. Не бедствует, считается в слободе зажиточным человеком. В долг никому не дает. Что любопытно, Полубщиков сознательно старается быть как можно менее заметным. Хотела его ремесленная управа двинуть в гласные думы — отказался наотрез. И в старосты Покровского храма тоже не пошел, хотя общество очень просило. Скрытный человек.

— Возможно, Иван Богданович имеет слишком темное прошлое, потому и боится высовываться, — предположил питерец.

— Возможно, — согласился иркутянин. — Но мы его прошлое поднять не сможем. Полубщиков приехал в город аж в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году. С тех пор много воды утекло в Ангаре.

— Вдруг он из бывших? Ссыльнопоселенец, а то и беглый каторжник.

— Все бывает. Однако, чтобы выяснить его историю, нам придется рассылать запросы. За подписью полицмейстера. Тогда мы сразу обнаружим свой интерес к артельщику.

— Э-хе-хе… Поставщик в санаторию — очень ценный персонаж. Вот бы кого завербовать. Я хочу его увидеть, незаметно.

Франчук задумался:

— Сверхштатный городовой Сучков показал мне его сегодня на базаре. Каждый день Полубщиков ходит по лоткам. Баба его, слышно, болеет, и он сам себя обеспечивает. Да еще за ней ухаживает.

— Хороший знак. Значит, совесть еще не потерял. Завтра вы так же украдкой покажите мне этого человека. По какому базару он ходит?

— По Хлебному. Часам к одиннадцати будьте на углу Графо-Кутайсовской, возле управления Забайкальской железной дороги. И оденьтесь попроще.

Пора было расходиться, но питерец тянул. Потом сказал, неожиданно перейдя на ты:

— Федор Степаныч, устрой мне свидание с Володькой Чалдоном. Чем быстрее, тем лучше.

— Хотите про Ядвигу ему сказать?

— Хочу. Пока он ее не убил.

— С Чалдоном… — надзиратель задумался. — Он больно резкий. Чуть не по нему, сразу звереет.

— Я ему важную новость скажу. Авось не убьет.

— Пробуете маза с кавказцами столкнуть? — догадался Франчук.

— Есть и такая задумка. Как полагаешь, Вовка спустит такое, что его обманули и на другого свалили? Или озвереет?

— Уж точно второе. А нам только легче будет, ежели фартовые друг дружку лупить начнут!

— Вот об этом и речь, Федор Степаныч. Так что сведи.

Сыскной надзиратель обещал подумать. А коллежский советник отправился в «Деко» пораскинуть мозгами. Он очень надеялся на приезд Сергея и хотел как можно больше успеть сделать до него. Чтобы облегчить помощнику вживание важными подсказками. Но пока тайна номеров для беглых не давалась сыщику. Братья Родонай — штаб-офицеры Николая Ононашвили. Такие показаний не дадут, хоть ты их режь. Подступиться к ним трудно. Особенно если учесть, что полиция частично куплена «иван иванычем». Приходится свои действия прятать не только от бандитов, но и от коллег. Охранное отделение показало свою осведомленность, ну и что? Разработка уголовных запрещена им по закону. Агентура ориентирована на пресечение политических преступлений. К тому же у жандармов свара между собой: один — с сошкой (ротмистр Самохвалов), а семеро — с ложкой. В той же Одессе Лыков мог всецело положиться хоть на местную полицию, хоть на военных. А в Иркутске?

Однако времени на то, чтобы безутешно расстраиваться, у сыщика не было. Курлов ничего не забывает и с удовольствием размажет провинившихся подчиненных в лоск. Идет третья неделя командировки — скоро столица потребует отчета. Пока можно скормить начальству арест боевцев. Вовремя подвернулись ребята; жаль, что они не выведут на санаторию. А Ядвига? Она давно пересылает в европейскую часть своих поляков. Неужели ей неизвестно местоположение притона?

Мысли питерца прервал коридорный:

— Ваше высокоблагородие, к вам женщина.

— Госпожа Космозерская?

— Никак нет, другая.

— А, стало быть, Анастасия Кучерова? Зови.

— Никак нет, и не Кучерова. Вот.

Парень протянул номеранту визитную карточку. Там было написано: «Елена Валерьевна Тальянская. Спасо-Лютеранская улица, собственный дом (нумер 8)». Тальянская! Так звали приятельницу Космозерской, с которой сыщик познакомился неделю назад в доме на Шестой Солдатской.

Алексей Николаевич быстро накинул пиджак и спустился вниз. Там стояла женщина, маленькая, стройная, со смуглым выразительным лицом.

— Добрый вечер. Вы меня помните?

— Конечно, помню. Пройдемте в буфет, выпьем кофею.

— Нет, я только на секунду.

Тальянская выглядела смущенной. Лыков решил ей помочь:

— Вас послала Ядвига Андреевна?

— Да. Она… она не знает, как быть дальше. И просит вас о встрече.

— Елена Валерьевна. Возможно, вы не знаете: она же сама выгнала меня.

— Ах, я знаю, знаю. Теперь Ядвига раскаивается.

— После того, как в ее доме арестовали шестерых опасных террористов?

Женщина смешалась.

— Что она хочет? Зачем послала вас?

— Ядвига очень напугана. К ней в любую минуту могут прийти бандиты.

— Пусть вызовет с каторги новых защитников, — в сердцах сказал сыщик. — Я думал, у нас с ней чувства, а там был один голый расчет!

Тальянская посмотрела на Лыкова так, словно увидела его в первый раз:

— Не верю.

— Во что?

— В вашу жестокость и безразличие. Вы сильный и храбрый мужчина, мы с Ядвигой говорили о вас. Знаете, в каком ключе говорили? Мы давно таких не встречали, вот в каком. И что оказалось? Из обиды вы готовы бросить женщину в смертельной опасности? Не верю.

Алексей Николаевич понизил голос:

— Елена Валерьевна, я даю вам слово, что избавлю Ядвигу от этой опасности. Пока она прятала беглецов, я занимался ее вопросом. И скоро разрешу его до конца. Передайте госпоже Космозерской, что через несколько дней все кончится, ей больше никто не будет угрожать.

— А встреча?

— Во встрече нет необходимости, мы уже определили наши отношения. Честь имею!

Лыков повернулся и ушел, довольный собой. Даже расправил плечи, как павлин хвост… «Ишь, — думал он, — поманила пальчиком и думала, я прибегу. А попала на гордого мужчину с чувством собственного достоинства».

Уже в номере коллежского советника прострелило. А что, если Чалдон зарежет Ядвигу раньше, чем Франчук договорится с ним о встрече? Вспыльчивый, а тут еще узнал, что в ее доме арестовали поляков. Значит, фараоны бросят бабу, не станут ее защищать…

Алексей Николаевич побежал на Луговую. Франчука не было, и никто не мог сказать, когда он вернется. Сыщик взял в картотеке учетную карточку на Чалдона. Оказалось, что его звали Владимир Чайванов. Из крестьян Иркутского уезда, сын ссыльнопоселенца, вырос в тюрьме под нарой. Подозревается в многочисленных грабежах, пятый год безуспешно разыскивается полицией. Считается хозяином Знаменского предместья, имеет под рукой банду до десяти человек. Отличается взрывным нравом и жестокостью.

Что делать? Лыков поплелся на Шестую Солдатскую. Скоро стемнеет. Прямо хоть вставай у ворот вдовы на караул и стой там до утра. Вот придумал себе коллежский советник головную боль. Шестой десяток идет! А он будто юноша…

Неизвестно, как бы провел сыщик эту ночь, но возле воспитательного дома Базанова его окликнул надзиратель Франчук:

— Алексей Николаевич! А я вас всюду разыскиваю.

— Как и я вас, Федор Степанович. Вот, иду с Луговой. Ну, что скажете насчет Чалдона?

— Он готов встретиться нынче же, но только чтоб один на один.

Лыков опешил:

— Как быстро вы, однако, справились. Будто точно знаете, где маз прячется. Ведь знаете? А в документах написано, что пять лет поймать не можете.

— Да очень просто объясняется, — спокойно ответил надзиратель. — В чаевой моего брата служит его маруха, Неонила.

— И кем она там служит? Женская прислуга в чаевых запрещена.

— Проституткой.

Питерец еще более поразился:

— И ваш брат держит у себя в заведении публичных женщин?

— Конечно. Все держат, иначе к тебе ходить не будут. И водку разливают, когда попросят. Как будто вы не знали… Нет такого заведения, которое занимается лишь тем, что написано в патенте. За всю Россию не скажу, но у нас в Иркутске точно нет.

— Так вы за это обязаны отобрать патент.

— Мы и отбираем, — согласился Франчук. — На этой неделе три уже… как это? Аннулировали. Молочную лавку Купчинского, квасную Пожасова и пивную Кравчука.

— А вашего брата почему не аннулируют?

Франчук удивился:

— Кто же его аннулирует, ежели он мой брат? Вот если выгонят из полиции, только тогда…

Коллежский советник махнул рукой:

— Черт с ней, с этой торговлей. Где и когда я увижусь с мазом?

— В два часа ночи в Заиркутном городке, за переселенческим пунктом, возле военной водокачки.

Алексей Николаевич задумался. Заиркутный городок — особый выселок на левом берегу Ангары, где квартируют части гарнизона.

— Войска из лагерей уже вернулись?

— Еще нет, до конца августа простоят в палатках.

— Значит, армия пока не в городке?

— Там оставлены караульные команды. Иначе народ все растащит! По одной роте всегда живут в городке. Войска получается много. Двадцать пятый генерала Кондратенко и Двадцать шестой стрелковые полки. Затем саперы: Пятый и Шестой Восточно-Сибирские батальоны. Еще Второй военно-телеграфный батальон.

— И как мы с Чалдоном там встречаться будем? Всюду караулы. Нас еще подстрелят.

— Водокачка не охраняется, — успокоил командированного надзиратель. — Она не в самом городке, а на берегу реки Иркут. Близ железнодорожного моста.

— А как попасть туда в два часа ночи? Когда плашкоутный мост разводят?

— С четырех до половины шестого утра, успеете.

— Спасибо! — кивнул питерец Федору Степановичу и ушел к себе.

Итак, ему предстояла ночная поездка на край города. И беседа с опасным и вспыльчивым человеком. Вряд ли тот придет один, а вот у сыщика компании не было. Брать ли с собой браунинг? Если его захотят убить, пистолет не поможет. В банде «хозяина Знаменского предместья» около десятка подручных — всех не перестреляешь. Лучше вести разговор по-умному, чтобы не рассердить атамана и уйти оттуда живым.

Лыков все-таки взял с собой не только браунинг, но и бронзовый кастет — табельное оружие французских полицейских, подарок Благово. Мало ли, как вывернет? Опять же, по пути туда ребята из Порт-Артура захотят пощупать карманы сыщика…

Без пяти минут два Алексей Николаевич подъехал к водокачке. Извозчик, получив в качестве аванса целую пятерку, убрался к переселенческому пункту и встал под фонарем.

Сбоку послышался знакомый голос:

— Иди сюда.

Лыков повиновался. От водокачки отделились три фигуры.

— А мне велел одному приходить, — усмехнулся сыщик.

— Ты смелый, однако, — просипел маз. — Не боишься, мы тебя тут в ножи возьмем?

— У меня браунинг и кастет, от троих, пожалуй, отобьюсь.

— Ладно, я пошутил. И у фартовых совесть есть. Зачем звал?

— Сообщить про Ядвигу. Я узнал, кто украл ваши заклады, которые вы из ломбарда изъяли. Это не она.

— Не она? А все на нее указывают.

— Кто все? Тебя за нос водят, а ты веришь. Слушай, как дело было…

И Лыков рассказал Володьке о том, что услышал от Старжевского.

— Если сомневаешься, спроси его сам. Он сейчас в лазарете, люди Ононашвили пытались его зарезать. Именно за то, что сказал правду в бане.

Маз был поражен.

— Нико ограбил? Меня?!

Он повернулся к своим людям и сказал со злой дрожью в голосе:

— Убью, тварь!

— Проверить надо, — осадил его плечистый детина в пыльнике. — Легавые, может, нас нарочно лбами сталкивают.

— Тогда полковника убью.

— Чего зря воздух сотрясать? — Алексей Николаевич кивнул через плечо. — Извозчик вон стоит. Садись да поехали.

— Поедем, а там засада! — парень в пыльнике даже схватил маза за рукав. — Кому ты веришь, Володька?

— Да иди ты, Вчерашний! Лыков дело говорит, надо дознаться до правды.

Вчерашний — это кличка есаула, вспомнил сыщик записи в учетной карточке. И подмигнул детине:

— Дрейфишь, Егор Сосипатович? Думаешь, у полковника из Петербурга важнее дел нет, чем тебя ловить?

В результате все четверо набились в пролетку. Маз приказал извозчику:

— Давай к Московскому перевозу, так ближе до тюрьмы.

Довольно быстро они доехали до того места, где паром-самолет перевозил людей и экипажи на правый берег. У шлагбаума лихую компанию пытался остановить караульщик. Лыков махнул своим билетом, и их беспрепятственно пропустили.

— Во! И мне такой надо! — сострил Чайванов. Он косился на питерца с одобрением. — Дашь поносить?

— Дорого тебе встанет, — ответил Алексей Николаевич в тон бандиту.

Через минуту тот опять повернулся к сыщику:

— А ты откуда знаешь, как Вчерашнего зовут?

— В полицейской картотеке прочитал, когда готовился к встрече с тобой.

— Готовился, значит? Поджилки не тряслись?

Лыков так приобнял маза за плечи, что тот охнул:

— А ты вспомни, Владимир Васильич, нашу первую встречу. Когда я вашему юноше морду начистил в Ядвигиной калитке. Вас четверо пришло, а убрались несолоно хлебавши.

— Было дело, — смутился Чалдон. — Да вижу, вижу, что ты храбрец. Я таких люблю, мои люди тебя пальцем не тронут.

Паром перевез их к началу Московского тракта. Маз решил изобразить из себя приветливого хозяина и показал гостю:

— Во, смотри. Царская беседка называется. Знаешь, в честь кого?

— Знаю, — ответил сыщик. — Это триумфальная арка, в ней в тысяча восемьсот девяносто первом году встречали наследника, когда он возвращался в Петербург из кругосветного путешествия.

— Точно. Теперь он наш царь. А ты, Лыков, встречался с ним?

— Неоднократно. Я охранял государя сначала в Москве на коронации, потом в Нижнем Новгороде на промышленно-художественной выставке.

— Да ты что? Прямо вот так, лицом к лицу? И разговор вел?

— Конечно. Последний раз, когда он мне ленту вручал.

— Какую еще ленту? — уточнил Чалдон. Было странно видеть, что личность императора вызывает такой интерес у жутковатого бандита.

— Ну, орденскую. Ленту ордена Святого Станислава первой степени.

После этого маз зауважал сыщика еще больше.

Когда они подъехали к тюремным воротам, часовой отказался их впускать. Алексей Николаевич опять извлек свою волшебную книжицу. Стрелок вызвал начальника караула. Заспанный поручик с удивлением оглядел живописную группу и спросил:

— А вы кто?

— Читайте, там все написано.

— А эти?

— Эти со мной.

— Как же я их пропущу? — растерялся офицер. — По ним видать, что уголовные!

Лыков вынул открытый лист за подписью премьер-министра.

— Проводится очная ставка. Распоряжение самого Петра Аркадьевича. Быстро откройте дверь!

В результате под утро сыщик в компании бандитов оказался в палате Старжевского. Состоялось бурное объяснение. Лыков с интересом наблюдал, каким весом пользуется счастливец у фартовых. Евгений Бальтазарович убедил маза в два счета.

Закончив дознание, Чалдон-Чайванов протянул питерцу крепкую руку:

— Ну, полковник, в жисть не собирался я спасибо говорить фараону. Но теперь скажу.

— Значит, Ядвига может спать спокойно?

— Может.

— Ты учти, что люди Нико продолжат ее чернить.

— А зачем? — маз пожал плечами. — Ломбард брали мы. Счеты к Ядвиге были у нас. Кавказцы здесь никто, и звать их никак. Сейчас баба перед нами чиста.

— Пусть блатные узнают об этом, — попросил Алексей Николаевич.

— Сделаю.

— Поскорее бы.

— Щас брошу все дела и побегу твою бабу отмывать, — сердито огрызнулся Чалдон. — Ты тово… знай, с кем говоришь.

Лыков боком-боком выбрался в коридор и побрел к выходу.

Глава 14

Человек из прошлой жизни

Лыков с Франчуком уже сорок минут шатались по Хлебному базару, а Полубщиков так и не появлялся.

— Зайдем куда-нибудь, выпьем водки, — предложил Алексей Николаевич. — Обычно это помогает.

Они сунулись в квасную лавку на Преображенской. Надзиратель выразительно показал хозяину два пальца. Тот нагнулся и через полминуты поставил на прилавок пару оловянных стопок. Рядом примостил тарелку с холодной печенкой. Сыщики выпили, закусили, и Лыков бросил бумажный рубль. На лице содержателя мелькнуло удивление. Когда вышли, Франчук сказал питерцу:

— Роняете мой авторитет среди черного народа.

— Не надо было платить?

— Конечно, мы же полицейские.

— Ну извините, не подумал.

На этих словах питерца Федор Степанович вдруг замер и демонстративно отвернулся в другую сторону.

— Он?

— Так точно. У прилавка с дичью, в бурочных сапогах.

Лыков не спеша обогнул лоток, бросил беглый взгляд — и опешил. Он знал этого человека раньше! Через секунду память выдала фамилию.

— Иван Богданович, здравствуйте!

Седобородый благообразный мужчина лет шестидесяти пяти обернулся, увидел питерца, и его словно ударило током.

— Извините, вы меня путаете с кем-то.

— Немудрено, ведь с тех пор прошло двадцать шесть лет, — с нажимом произнес коллежский советник.

— Не понимаю, — бросил Полубщиков и попытался уйти.

Алексей Николаевич ухватил его за плечо:

— Значит, вы отказываетесь признавать, что ваше настоящее имя Иван Богданович Саблин?

— Я Полубщиков, у кого хотите спросите!

— Надзиратель, арестуйте этого человека и доставьте в участок, — распорядился питерец.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие. А в чем его обвинить?

— В присвоении чужого имени. Оформите арест и посадите в камеру, пусть подумает. К вечеру я с ним побеседую.

— Ваше высокоблагородие, жена у меня болеет, — взмолился артельщик. — Если я домой не приду, кто ей лекарство даст, кто накормит?

— Жена та же, прежняя? Авдотья?

Полубщиков-Саблин понурился и ответил шепотом:

— Она.

— Пошли к тебе домой, расскажешь. А меня тоже узнал?

— Узнал, Алексей Николаевич. Постарели мы оба, да…

Лыков отпустил надзирателя, и два давно не видевшихся человека побрели по улице.

— Рассказывай, как жил все эти годы, — потребовал сыщик. — Когда мы виделись последний раз, ты мне зубы заговаривал, а сволочь Елтистов в спину стрелял[38].

— Неправда твоя, Алексей Николаевич. Понимаю, что ты мне не веришь, но вот святой истинный крест — нет там моей вины! Елтистову я велел в окно убраться. Отвлекал тебя, да. Но только чтобы помочь ему сбечь. А он, чурбан безмозглый, решил лобовский приказ исполнить. Сам пропал и мне жизнь поломал. Пришлось нам с Авдотьей из Нижней Кары бежать и по Сибири скитаться.

— Ладно, пускай будет так, как ты сказал, — примирительно махнул рукой сыщик. — Авдотья, когда я очнулся, то же самое поведала. Если заметил, я тогда весь Нерчинский каторжный район на уши поставил. А тебя не искал, отпустил.

— А что с Челубеем стало? Говорили, он при смерти?

— Выздоровел, черт мускулястый… Его я тоже отпустил, в Америку. Яков приезжал шесть лет назад, он теперь у американцев вроде адмирала.

Саблин остановился и жалобно посмотрел на Лыкова:

— А меня? Можно меня второй раз отпустить?

— Нет. Теперь другой расклад, ты мне нужен для дела.

Иван Богданович Саблин встретился Лыкову в Нижней Каре в 1883 году. Сыщик был тогда «демоном», легендированным агентом полиции, внедренным в банду «короля» Петербурга Лобова. Они приехали вдвоем с Яковом Недашевским, уголовным по кличке Челубей. Саблин был представителем Лобова в Нерчинском каторжном районе и отвечал за этапную цепочку. Доверенные люди «короля» пересылали по ней с востока на запад тех беглых, которые могли заплатить за свое освобождение. Они служили во всех крупных пересыльных тюрьмах канцелярскими служащими и писарями. Варганили документы, а подлинные сжигали. Укрывали и направляли. Сбивали полицию со следа. Этапная цепочка была предтечей той санатории, которую сейчас разыскивал коллежский советник. Разница состояла в том, что подручные Лобова использовали систему пересыльных тюрем. А нынешняя организация орудовала на воле. Поэтому как только сыщик узнал Саблина, то сразу же уверовал, что тот занимается прежним ремеслом. Но уже под рукой Ононашвили. Тогда, в восемьдесят третьем, сыщик отпустил Ивана Богдановича. Точнее, не поместил его в список лиц, объявленных в розыск, когда Саблин узнал о сыщике и сбежал. Теперь он был настроен иначе.

— Иван, — сказал он, сворачивая в ближайшую чаевую, — давай угостимся и заодно выложим картишки на стол. Я служу все там же, в Петербурге, в Департаменте полиции. Только в чинах подрос, был поручик, а стал полковник. И приехал сюда, чтобы найти и разорить ваш притон. Мы называем его санаторией, а иногда номерами для беглых. А суть одна: место, где за немалые деньги люди Нико Ононашвили перемазывают беглецов, чтобы потом отправить их, куда попросят. Понял меня?

— Нет.

— Врешь, Иван Богданыч, понял. Ты — часть этого механизма. Думаю, что поставщик, артельщик. Где ваша санатория, в Киренске или Илимске?

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — упрямо заявил лже-Полубщиков. — Что живу под чужим именем, за это полагается два месяца тюрьмы. В остальном я чистый.

— Ну тогда сядешь за старое, — пригрозил сыщик.

— Какое еще старое? Там срок давности давно вышел.

— Кому вышел, а кому — нет.

Саблин насторожился:

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что Лобов был замешан в покушении на цареубийство.

— И кого он хотел кончить, Александра Миротворца? Так его давно уже Бог прибрал. Притом, где Лобов и где я. Какая тут связь? И не при делах я был, сидя в семи тысячах верст от Петербурга.

— При делах или нет, ты будешь доказывать следователю по особо важным делам, — надавил Алексей Николаевич. — В Иркутском тюремном замке. При покушении на цареубийство срока давности нет.

— Да не знал я ничего! — повторил артельщик так громко, что на них стали оглядываться посетители.

— Не ори, не поможет. Знал, не знал — какая разница? Мог знать. И не донес.

— Но…

Сыщик приложил ладонью о стол:

— Заткнись и слушай!

Иван Богданович съежился:

— Ты что задумал? Из полковников в генералы скакнуть по моим плечам? Чего и не было раздуть и начальству подать? Под новым соусом старое жаркое?

— Ты прав: как я скажу, так судья и напишет в приговоре. От тех годов в живых уж никого не осталось. Кроме нас с тобой да Челубея. А Яков мой должник, я его в Америку отпустил. Хотя должен был поместить в Петропавловский равелин. И вдвоем с Челубеем мы тебя подведем пусть не под петлю, но под бессрочную каторгу. Если…

Саблин застыл.

— Если ты мне не поможешь разорить номера для беглых.

— Ты хоть понимаешь, что Нико мне за это кишки вынет?

— Не успеет. Я тебя в центральные губернии отправлю. Не надоело по Сибири скитаться под чужой фамилией?

Лыков сказал это наугад, но эффект оказался неожиданным. Саблин прижал ладони к лицу и зарыдал.

— Что ты, Иван Богданыч, полно! — стал утешать его сыщик. — Пойдем-ка отсюда, все на нас пялятся, а это ни к чему.

Когда на улице артельщик немного успокоился, то пояснил:

— За живое ты меня задел. Давно мечтаю вернуться в родную деревню. Я ведь рязанский, Пронского уезда Суйской волости деревни Румянцево. Там у меня брат… если живой. Писать ему боялся. Тридцать лет скоро, как я боюсь. Авдотья от страха заболела, доктора говорят: болезнь рака, долго не протянет. И куда я тогда? Кому нужен? Хочу помереть на родине, лечь на нашем погосте рядом с отцом-матерью. А? Снимешь с меня этот страх — жить под своим именем в родном дому? Я пятнадцать тысяч скопил. Не украл, заработал, во всем себе отказывая. Может, примет меня брат за эти деньги, даст приютиться? Или, если помер, дети его, мои племянники. Все им достанется, лишь бы не выгнали.

Саблин сглотнул, ударил себя в грудь кулаком и продолжил:

— Но чтобы приняли они меня, надо, чтобы я к ним чистый пришел. А как тут, в каторжной земле, чистым остаться, Алексей Николаич? Объясни.

— Что на тебе еще висит, кроме старых лобовских грехов?

— Влип я по дурости в «Монастыревский бунт»…

Лыков даже растерялся:

— Ты-то каким боком? Политики начали из револьверов по конвою стрелять, почти сплошь евреи были.

— Да я от тебя в Якутск убежал. Тогда, помнишь? Жил укромно, скотину завел, по улусам кирпичный чай на шкуры менял. И дернул меня черт связаться с этими политическими. У них деньги были. Ни у кого нет, а у этих есть. И… Короче говоря, именно я достал револьвер дураку Зотову, который открыл пальбу по солдатам. Кто же знал, что он бешеный?

22 марта 1889 года в Якутске произошел вооруженный бунт ссыльных. Их в городе скопилось за зиму слишком много. Новый губернатор Осташкин, человек злой и беспринципный, своей властью изменил условия этапа до Среднеколымска. Людям уменьшили количество вещей и провизии, которые они могли взять с собой. И времени на сборы оставили мало, а еще отменили выдачу пособий на переезд. В результате 34 человека, среди которых было лишь 5 русских, а все остальные евреи, отказались следовать к месту окончательной ссылки. Они собрались в доме якута Монастырева, где жили несколько зачинщиков неповиновения. Пришли солдаты с полицейскими, с приказом доставить всех бунтовщиков в тюрьму. Когда во дворе столпились и те, и эти, случилось непредвиденное. Народник Зотов вынул из кармана револьвер и выстрелил в подпоручика Карамзина, нанеся ему легкое ранение. Кто-то из ссыльных (имя осталось неизвестным) поддержал товарища из другого револьвера. Солдаты под пулями проложили себе к воротам дорогу штыками, заколов по пути беременную женщину. Трое конвойных были ранены, а городовой Хлебников получил смертельное ранение.

Выбежав на улицу, рассвирепевшие солдаты дали по дому несколько залпов. Следствием лихого поступка Зотова стали 6 убитых ссыльных, еще 7 получили ранения. После короткой осады уцелевшие бунтовщики сдались. Власти решили судить их военным судом. По итогам трое главных виновных (включая Зотова) были повешены, 23 человека вместо ссылки на поселение получили каторгу. Сроки военные судьи им выписали большие (четверым даже бессрочную). «Монастыревцев» наказали чрезмерно, чтобы отбить охоту к неповиновению у остальных. В 1895 году власти сами признали излишнюю жестокость приговора. Каторгу перелицевали обратно в ссылку, сроки уменьшили и амнистировали несчастных. Тех, кто дожил.

Лыков обернулся. Они стояли чуть не на крыльце Третьей части. Нужно было срочно уходить отсюда. Алексей Николаевич махнул рукой извозчику, втолкнул в пролетку Саблина:

— Поехали к тебе, там договорим.

Иван Богданович жил в крепком пятистенке в ста шагах от Ангары. Он усадил гостя на кухне, а сам прошел в комнаты. Лыков услышал приглушенный разговор, потом звяканье стекла. Через несколько минут артельщик вернулся, прикрыв за собой дверь.

— Пускай поспит. Недолго осталось…

— Давай дальше. Ты остановился на том, что продал оружие Зотову.

— Да. А он еще потом, как ранил офицера, стрелял и в подъехавшего губернатора. Осташкин никак такое простить не мог. И понял я, что надо из Якутска тикать. Скотину пришлось бросить и паспорт новый купить. Так деньги-то и повывелись…

— Куда драпанул?

— А вот сюда, в Иркутск. Большой город, легче затеряться. Авдотья тогда еще была здорова, она сразу в прачки пошла. Трудилась не меньше моего, все хотела побыстрее обжиться. Вот и настирала себе хвори.

— Как ты попал в артельщики номеров для беглых? — в лоб спросил Алексей Николаевич. — И где они?

— Номера для беглых? — игнорировал артельщик первый вопрос. — Ну можно и так сказать. Сами мы промеж себя называем это место заимкой.

— Почему заимка?

— А она и есть заимка. То есть выселок Суворкино под заштатным городом Илимском.

Так Лыков впервые достоверно узнал, где находится нужный ему притон. А Саблин продолжил:

— Поскольку городок заштатный, полиции там считай что нет. Даже становая квартира не здесь, а в селе Нижне-Илимское. А какая полиция есть, та на довольствии у Ононашвили. Место дикое: четыреста верст от уездного Киренска и почти девятьсот — от Иркутска.

— Как выглядит притон? Сколько там скрывается людей, где они живут, как время коротают? Кто заправляет лавочкой?

— Погоди, Алексей Николаич, больно много вопросов задаешь. Главный там — Харлампий Харлампиевич Амеросов. Пристав Третьего стана Киренского уезда, чина не имеет и сам по обличью более похож на бандита, нежели на полицейского.

— Ты же сказал, что становой в городе не живет, а квартирует в деревне.

— Точно так. Харлампий обитает в десяти верстах, нарочно, чтобы в случае чего сказать: а я и знать не знал, это урядник, скотина, проглядел. Сам же бывает каждый день, за порядком следит и деньги считает.

— Какие деньги?

— Лучше всего золотой монетой. Но и бумажки возьмет, не побрезгует.

— Ты не шути, а поясни.

— Проживание на заимке платное, — сообщил артельщик. — А именно сто рублей в месяц с человека.

— Ого! Как в хорошей гостинице!

— Далее. Живут постояльцы в домах обывателей Суворкина. Выселок незаконный, губернские власти о нем даже и не знают. Кто побогаче — обычно это щеголи-поляки — селятся в другом выселке, Протасовке. Там хоромы получше. В самом городе Амеросов находиться запрещает, чтобы не бросались в глаза. А так живут будто на курорте: гуляют, охотятся, пьют с утра до ночи или в карты режутся. Я катаюсь туда раз в две недели. Привожу, что заказано по списку, и увожу новый список.

— И что там?

— А все, что хочешь. Только втридорога.

— Назови примеры.

Саблин порылся в комоде и вынул длинный узкий лист бумаги:

— Вот, гляди сам.

Алексей Николаевич стал читать и поразился: три бутылки доппель-кюммеля, английский макинтош с меховым подбоем, консервированные ананасы, пластинки к патефону, охотничья картечь и даже серебряные запонки.

— Ишь ты! Это какой-нибудь пан заказал?

— Запонки? Нет, еврей один, гравер. Но он из Варшавы, от панов научился щегольству.

— Гравер… Фальшивомонетчик?

— Надо полагать.

— А другие кто? — не унимался сыщик.

— Поляков человек семь-восемь. Евреев столько же. Армяне, сарты, грек один жил, но недавно съехал. Бакинские татары все гурьбой, в одном доме десяток. Как только помещаются? Дом, правда, самый большой в городе. Три китайца-контрабандиста. Остальные русские. Да! Есть еще команда в девятнадцать человек, грузины. Тоже живут отдельно, в усадьбе городского старосты Панфилова.

— Что за городской староста?

— Илимск только называется городом, а так хуже деревни. Народу раз-два и обчелся, меньше тысячи человек. Поэтому там упрощенное управление, все решают староста с двумя помощниками.

Лыков удивился, потом сообразил:

— Они его потому и выбрали для базиса. Вроде город, а вроде и нет. Ревизоры туда не поедут. Но продолжи насчет тех девятнадцати грузин. Почему ты о них вспомнил?

Иван Богданович подпер голову кулаком и пояснил:

— Эти держатся особняком. Каждое утро ходят мимо урядника в тайгу, где упражняются в стрельбе.

— Ну-ка, ну-ка! В стрельбе?

— Да. Из револьверов и ружей.

— Хм. Как думаешь, для чего?

— Да понятно, для чего. Готовят налет.

— Уголовные они или политические?

— Уголовные, — уверенно ответил артельщик. — Рожи такие, что хочется шапку снять и деру.

— А зачем шапку снимать? — не понял собеседник.

— Чтобы не потерять, когда драпаешь.

— М-да…

Лыков крепко задумался. Вот он и узнал, где скрываются номера для беглых. И что дальше? Как их уничтожить? И нужно ли спешить с карательной экспедицией? Если целый отряд готовит экс, не умнее ли будет сначала разузнать планы бандитов? Вот-вот появится Азвестопуло.

— Иван Богданович. А как клиенты попадают в тот притон?

— Их направляет Федор Родонай. Знаешь такого?

— Слышал. Хотел познакомиться с обоими братьями, да они спрятались. Будто бы уехали по торговым делам в Читу.

— Оба давно вернулись.

— Я в курсе, мы пытаемся за ними наблюдать, да плохо выходит. А теперь, думаю, надо нам затаиться.

— Чтобы не спугнуть? — сообразил артельщик.

— Да. Будем готовить удар. Так, чтобы всех разом. Чем больше накроем, тем лучше.

— А как ты их накроешь? — засомневался Саблин. — Ежели из Иркутска двинуть туда полицейский отряд, устроители заимки сразу об том узнают. И выведут всех жильцов загодя, вы придете к пустому месту. Вам сначала по Ангаре нужно доплыть до Братского Острога. Там сойдете на берег и по колесной дороге в Илимск. Тайком не получится.

— Так-таки узнают? У них всюду глаза и уши?

— Ежели держатель номеров сам становой пристав, то и рассуди. Здесь, в Иркутске, я знаю, у них письмоводители куплены во всех частях. И помощники пристава, и даже, говорят, сам Бойчевский в доле. Как ты сохранишь секрет?

— Охранное отделение привлеку. Они давно за вами следят.

— Вон что… — расстроился Иван Богданович. — И кто меня тогда отпустит?

— Забыл, что у тебя есть в полиции знакомый полковник? — ухмыльнулся питерец. — Поможешь мне честно, и я так же честно подсоблю тебе. Уедешь из каторжного проклятого места с чистыми документами. Власти не будут иметь к тебе никаких претензий. Но это надо заслужить.

— Я готов, — вздохнул артельщик. — Чего делать-то?

— Пока что рассказать мне все о санатории. Как туда люди попадают? После того, как сговорятся с Родонаем.

— Я их отвожу. На своем транспорте, в очередной в Илимск приезд. Держу в Братском собственный обоз. Другим путем постояльцам там появляться запрещено.

— Вот даже как? Конспирация?

— Само собой. Заимка дает Ононашвили хороший доход. И главное, делает полезным, даже незаменимым. Для всех, кому надо сбежать или человека своего из Сибири вытащить, лучше способа нет. Те, кто прошел через заимку, беспрепятственно добираются потом хоть до Петербурга, хоть до Парижа.

— Последний вопрос, Иван Богданович, и я уйду. Скоро в городе появится грек. Сбежал с каторги и хочет где-то отсидеться. Куда ему идти договариваться?

— Грек? — переспросил Саблин. — Как ты, что ли, в восемьдесят третьем году? «Демон»?

— Вроде того.

— А я ему, значит, должен буду помогать?

— Само собой. Это мой помощник титулярный советник Азвестопуло. Видишь, я тебе доверяю, называю имена, чего делать не должен. Но лучше нам сразу вести себя друг перед другом честно.

— Ишь ты… — взъелся собеседник. — С нашей полицией — и честно! Да там жулик на жулике. Они вон у Ононашвили с руки едят, взятки вымогают, фальшивые деньги по дуракам распихивают. Как же с ними и честно?

— С ними я и не призываю. Я тебе от своего имени предлагаю.

— Ты понимаешь, во что меня втягиваешь? Ведь если случится, как ты хочешь, мне отсюда придется темной ночью удирать. Всю лавочку выкорчевать вам не удастся, Нико уж давно неприкасаемый. И как мне тут жить? Когда ты уедешь.

— Иван, опять сказка про белого бычка? Сказано: вытащу я тебя из помойки, поселишься, где захочешь. Столицы не обещаю, там, чтобы прописаться, нужно разрешение министра. А в деревне прописка не нужна. Я все устрою, власти будут знать, что ты чистый.

— Твоими бы устами… Об чем уж был вопрос?

— Про грека я тебя спрашивал, — напомнил коллежский советник. — Как ему в доверие войти, на вашу заимку попасть?

— Он будто бы с каторги сбежал?

— Да.

— Учти — там проверят. У Нико свои людишки повсюду. Могут даже официальный запрос послать туда, где твой «демон» будто бы сидел. Хоть бы становой Амеросов. Но могут и саму каторгу пощупать. Есть тюремная почта, до любой цинтовки тянется. И по ней ответят: где сидел и сколько, не был ли замечен в наушничестве, как сбежал…

— Понятно. С чего моему помощнику начать?

— Если он грек, пусть идет первым делом к своим, — подтвердил догадки сыщика артельщик. — В Иркутске все дорожки уголовные так и так выведут на Нико Ононашвили. В его меблирашках при вокзале есть кофейня, в ней заправляет…

— Попандопулос Лазарь Константинович, — перебил питерец.

— Верно. Ты уж знаешь?

— Знаю. Говорят, у него в задних комнатах прячется Гоги Иосишвили.

— Прятался, — поправил Саблин. — Сейчас он в Илимске, старший над тем отрядом кавказцев, которые упражняются в стрельбе.

— Ага! Этого негодяя я занес в особый список. За убийство маленьких детей.

— Насчет этого я ничего не знаю, но личность действительно жуткая. Главный при Нико палач. Раньше был Бакрадзе, тоже сволочь — будь здоров, но этот в сто раз хуже. Весь Иркутск от него дрожит.

— А Бакрадзе что, сделался неугоден? — решил поинтересоваться сыщик.

— А он много об себе думать стал. Николай Соломонович такого не прощает. Все вокруг должны быть шестерки. Есть несколько валетов, которых Нико на должность поставил. А туз единый он.

— Когда ты в следующий раз поедешь в Илимск?

— В Успенье Пресвятой Богородицы[39]. Помолюсь — и на пароход. У нас в деревне это престольный праздник…

Саблин опять было загрустил. Но сыщик не дал ему разнюниться и приказал вести себя осторожно. Ничем не выдавать кавказцам своего нового настроения. Если их встречу видел кто-нибудь из уголовных, пусть соврет, что сыщик обознался. Но Алексей Николаевич внимательно смотрел по сторонам и слежки не заметил, а уж его обмануть трудно…

На прощание Лыков сообщил осведу для связи адрес старухи Перестай. И ушел. Он чувствовал, что сделал большой шаг вперед. Теперь санатория на виду, там будет свой человек. Надо готовить удар. Вот только девятнадцать грузин во главе с жутким Гоги очень интересовали сыщика. Лучше всего было бы сцапать их на эксе. И под шумок свернуть Иосишвили шею…

Глава 15

В Иркутске появился новый грек

Вечером того же дня Лыков встретился в домике Гертруды Казимировны со своим помощником. Тот начал с шутливой укоризны:

— Не дали с мальцом посидеть…

— А ты переведись в акцизное ведомство, там служба спокойная.

— Зато неинтересная.

— Вот и не скули тогда. Здесь знаешь, как интересно будет? Дай бог ноги унести…

Коллежский советник окинул титулярного критическим взглядом. Наружность что надо! Азвестопуло всегда имел несколько жуликоватый вид. Теперь же он создал убедительный образ фартовика, с которым надо держать ухо востро. Голова коротко острижена, глаза бегают туда-сюда, одежонка с чужого плеча.

— Годится. Покажи руки с ногами.

Сергей задрал штанину, и Лыков увидел след от кандалов.

— Сам мастрячил?

— Да, и на руках тоже навел. Снял подкандальники с поджильниками, чтобы быстрее натерло.

— Теперь предъяви документ.

Он повертел путевой вид на имя бывшего ссыльнопоселенца Верхоленской волости Бориса Иванова Раздеришина, получившего право на возвращение в пределы Европейской России. А именно в Курскую губернию. На виде имелась отметка Иркутского губернского жандармского управления.

— Приметы исправил? Я вижу следы подчисток.

— Да, они с моими не совпадали.

— Где документик добыл?

Азвестопуло развязно, сообразно своей роли, ухмыльнулся:

— В картишки выиграл.

— А остановился у кого?

— Пока не успел. С вокзала прямо сюда, за инструкциями.

— Денег при тебе сколько?

— Сорок три рубля с копейками плюс серебряные часы с томпаковой цепочкой.

Лыков полез в мошну:

— На еще два червонца. Больше, наверное, не стоит?

Азвестопуло согласился:

— Да, будет подозрительно. Мне бы только банчок соорудить, там я пополню наличность.

— Теперь слушай, что мне удалось узнать.

Старый сыщик рассказал молодому о своих открытиях. Резюмировал он так:

— Саблин — наш союзник изнутри, это большое везение. Бакрадзе тоже может быть полезен, пусть и в меньшей степени. И люди ротмистра Самохвалова. Это в активе.

Сергей остановил шефа:

— Аулин, как я понял из ваших слов, честный служака.

— И Аулин, и несколько его подчиненных: Франчук, Дурбажев, Журомский. Но другие в сыскном отделении вызывают большое сомнение. А главное, сам полицмейстер ненадежен. Прямых улик, что он продался Ононашвили, нет, но слухи ходят. Поэтому наши союзники в Иркутске — это жандармы.

Теперь что в пассиве. Тот же Бойчевский. От него придется скрывать твое присутствие. Саблин говорит, что в городской полиции есть сообщники бандитов. Те же письмоводители и даже помощники приставов. Они могут послать запрос, на бланке и с подписью, в Александровскую каторжную тюрьму. И твоя легенда сгорит. Поэтому предлагаю ее сменить прямо сейчас. Ты не из централа сбежал, а с этапа. Не доехал до каторги. Так будет вернее.

— Побег лучше актировать, — заявил титулярный советник.

— Обязательно, учитывая вышесказанное. Я завтра же съезжу на один день в Красноярск, договорюсь с конвойной командой и смотрителем тамошней пересылки. Мы вставим тебя в ведомость совершенных побегов. С приметами, как полагается. А ты дня три посиди здесь. На улицу не выходи. С Фанариоти все оговорил?

Спиридон Фанариоти был одесский контрабандист. Сыщики познакомились с ним в начале лета, когда дознавали дело о пропаже плана минных заграждений Одесской гавани. Спиридон подружился с Сергеем, они даже провернули вместе одну операцию. Контрабандисты-греки руками чиновника Департамента полиции наказали конкурентов-евреев. Лыков дал на это разрешение. Фанариоти, хоть и являлся преступником, вызывал у него симпатию. В определенном смысле он был более порядочным человеком, чем многие с виду приличные господа. Когда Алексей Николаевич понял, что Азвестопуло придется внедрять в преступный мир Иркутска, то вспомнил о Спиридоне. Тот должен был подтвердить, что беглый каторжник Серега Сапер хорошо ему знаком. И он надежный, настоящий фартовый. Для этого титулярному советнику пришлось сделать крюк на пути в Сибирь, заехав в родную Одессу. Контрабандист с трудом согласился подыграть полиции. Он выторговал за это привилегию: сыщики должны целый год обходить его промысел стороной. Азвестопуло уломал начальника одесской сыскной полиции Черкасова, сказав, что от слова Спиридона в Иркутске будет зависеть его жизнь. Это было чистой правдой, и Черкасов кивнул тупеем. Так Сергею создали легенду.

До того как метнуться в Красноярск, коллежский советник успел заглянуть в охранку. Было шесть утра, но Самохвалов уже сидел в кабинете и раздавал приказы. Вот человек на своем месте! Алексей Николаевич сообщил ему, как завербовал осведомителя внутри кавказской бандитской организации. И пересказал полученные от Саблина сведения. Александр Ильич был поражен:

— Илимск! Городишко размером с починок, у нас оттуда никогда ничего не приходило.

— А кто отвечает в ГЖУ за Киренский уезд?

— Корнет Архангельский.

— Корнет? — хмыкнул питерец. — А годиков-то ему сколько?

— Двадцать пять. И у него два уезда, а не один. Есть еще Верхоленский. По правде сказать, Михал Михалыч девять месяцев в году проводит здесь, в Иркутске. Под разными предлогами. Туда выезжает, только чтобы поохотиться.

— Вот потому у вас и числится, что в Илимске все тихо, — саркастически прокомментировал Лыков. — А мы с ног сбились, отыскивая санаторию для беглых.

— Киренский уезд — самый малонаселенный во всей губернии, — стал оправдывать коллегу ротмистр. — Численность — ноль целых одиннадцать сотых души на квадратную версту! Я должен был догадаться, что именно туда Ононашвили засунет свой притон.

— Осведомления, судя по всему, у вас там нет?

— Какое от корнета Архангельского может быть осведомление, — в сердцах ответил Самохвалов. — Но его легко понять. Девяносто процентов территории Иркутской губернии до сих пор не обмежевано. Значит, эта земля никому не принадлежит. Там есть места, куда не ступала нога человека. По крайней мере цивилизованного. Спрячь дивизию, и никто о ней не узнает.

— Дивизию надо снабжать, — возразил сыщик. — Тот же Саблин возит в крохотный городишко ружья, макинтоши, дорогое вино. И это ни у кого не вызывает вопросов?

— А я вам поясню почему. Через Илимск ведется снабжение Олекминско-Витимской золотоносной системы. Там тысячи рабочих, их надо кормить, одевать, поить водкой. И возок вашего Саблина теряется в этом потоке, делается незаметным. Тракт идет на Киренск, а оттуда по Лене грузы сплавляют до Витимского. Пароходы сворачивают в речку Витимку и через триста пятьдесят верст разгружаются в Бодайбо, столице золотопромышленности. Я больше скажу: Илимск и живет благодаря приискам. Весь старательский сезон надо туда доставлять массу товаров. А в октябре, когда прииски закрываются до весны, рабочие возвращаются к себе. И в вашем городишке спускают последние деньги. Ведь они получили расчет, а многие и золотишко тащат, что утаили от хозяина. Их начинают спаивать и раздевать еще в Витимском, продолжают в Киренске, а добивают здесь. Почти все приходят в деревню с пустыми карманами. А у других и дома-то никакого нет, им сам бог велит пропить выручку. Прошел этот люд, как войско Мамая, выдул целый Байкал водки, и опять в Илимске тишина. До весны.

Сыщик выслушал спич жандарма и сделал неожиданный, но правдоподобный вывод:

— Значит, грузинская дружина готовит экс на сентябрь или начало октября.

— Почему вы так решили?

— Ну, когда через город пойдут тысячи людей, боевиков уже не спрячешь. Надо убрать их с чужих глаз загодя.

Самохвалов задумался, потом согласно тряхнул головой:

— Так и есть. Похоже, мы знаем время. Осталось выяснить место.

— А что в Иркутске самое ценное? Где можно ожидать осенью большого прихода наличности?

Ротмистр опять задумался и морщил лоб долго.

— М-м-м… На железной дороге каждую неделю копятся крупные суммы, которые надо свозить в казначейство. В таможне с окончанием лета собирается много пошлины. Причем в золотой монете! Чайный склад Высоцкого закрывает сезон весьма солидно. И те же старатели несут в золотоплавильную лабораторию свою добычу. Вот, пожалуй, главные точки скопления денег.

— Придется все их взять под наблюдение. Согласны, Александр Ильич?

Ротмистр развел руками и запел знакомую песню, что людей не хватает. Лыков пропустил ее мимо ушей и завершил разговор еще одной новостью.

— Я попробую вам помочь с объектом, — сказал он Самохвалову. — В город прибыл мой помощник титулярный советник Азвестопуло. Под видом беглого арестанта.

— «Демон»? — ахнул жандарм. — Я думал, их совсем не осталось.

— Сергей Манолович, возможно, последний. Уж очень опасно: начальство запретило внедрение сыщиков в уголовную среду. Я весьма надеюсь на Сергея. Его задача — проникнуть в Илимск и стать номерантом притона.

— Однако вы, Алексей Николаевич, мастак. Ну, мастак! Сразу с двух сторон заходите. И осведомителя завербовали, и своего человека хотите внутрь запустить.

— Александр Ильич, мне пора. Я поехал в Красноярск, на день-два. А вы пока ориентируйте негласную агентуру на Илимск. Только очень осторожно. Преступники не должны догадываться, что нам известен их бивуак.

Улица Кругобайкальская спускается с Кайской горы к железнодорожному вокзалу. Она вся уставлена винными лавками, портерными и меблирашками. Из них номера Ононашвили самые престижные и предоставляют более всего удобств.

В кофейню при них в полдень явился незнакомец. Смуглый, серьезный, одет без претензий, но что-то в его лице настораживало. Поэтому, когда человек попросил позвать Лазаря Константиновича, официант сразу отправился за хозяином.

Вышел толстый, с одышкой, мужчина, посмотрел на гостя и спросил:

— Ну и кто вы?

Тот ответил по-гречески, и весь дальнейший разговор шел на этом языке.

— Мне бы пожить где-нибудь в спокойном месте. Я заплачу.

— Но я так и не дождался ответа на свой вопрос.

— В документе написано, что меня зовут Раздеришин. На самом деле я Серега Сапер. Слышали?

Толстяк равнодушно пожал плечами:

— Что-то говорили люди, да не помню подробностей…

— Понимаю, чужому верить глупо. Вы наведите справки. Например, у Спиридона Фанариоти.

— У Фанариоти? Из Одессы?

— Да. Вы ведь у него кофе покупаете?

— Ну, и у него, и у других…

Гость насупился:

— У каких таких других? Может, и у Абрама Немого?

Попандопулос с вызовом ответил:

— А хоть бы и у него. Нельзя, что ли?

— Ай-ай-ай. Грек должен покупать у грека, а не у еврея. Вы же знаете, что в Одессе между ними идет война. Спиридон говорил мне о ваших отношениях. Вы берете три пуда в месяц, а могли бы брать десять. Лазарь Попандопулос снабжает кофейным зерном всю Восточную Сибирь. Но предпочитает кормить жидов, а не своих соотечественников.

— А он говорил вам, что у Немого кофе на пятнадцать процентов дешевле? — рассердился хозяин. — Пусть сбавит цену, и я буду покупать у него.

— Он готов сбавить. Телеграфируйте ему и убедитесь. Еще попросите для меня денег, Фанариоти должен Сергею Маноловичу Азвестопуло триста рублей. Могу я получить их через вас? Самому мне идти на почту неудобно. Я, видите ли, с этапа утек.

Попандопулос, когда услышал последнюю фразу, взял гостя за руку и отвел в задние комнаты.

— Здесь нас никто не слышит. Как уж вас зовут?

Тот повторил.

— А кличка Серега Сапер? Да, был про вас разговор, но давно. Откуда вы взялись?

— На поезде приехал из Красноярска. Плейтовал из тамошней пересылки. Неохота сидеть четыре года, сами понимаете.

— А чего же сюда, к нам? Почему не на запад?

Азвестопуло усмехнулся:

— Они тоже так думают и будут искать меня в тех поездах. Про Иркутск им и в голову не придет. Ну так что? Будет время сходить на телеграф?

Хозяин кофейни недовольно пробурчал:

— Сколько дней ваши три сотни будут идти до Иркутска?

— А вы, Лазарь Константинович, из своих отдайте. Сразу. А с Фанариоти сделаете взаимозачет за поставки.

— А он согласится?

— Согласится. Вы телеграфируйте и узнаете. Адрес у вас есть.

Попандопулос наконец решился:

— Сидите покуда в этой комнате. Я скажу Вахтангу, что вы мой гость до вечера.

— А потом?

— Потом будет видно. Можете покушать, выпить. Есть настоящая метакса.

— А табак?

— Турецкий, высший сорт. Сейчас распоряжусь. Документ свой покажите.

Азвестопуло отдал путевой вид. Толстяк изучил его и хмыкнул:

— Приметы хлоркой вытравливали? Заметно.

— Лучше такой, чем никакого. Поможете достать хорошие бумаги? Чай, где-где, а в столице беглых — это не проблема. Таких, как я, здесь сотни.

— Сначала надо…

Хозяин не договорил, махнул рукой и вышел. Но и без слов было ясно, что он имел в виду: сначала убедимся, что ты Серега Сапер…

Потянулись часы ожидания. Зашел молодой грузин, поставил на стол шашлык с лавашем. Хотел выйти, но грек остановил его:

— А мне метаксы обещали.

— Сейчас принесу.

— Неси, князь, неси. И быстрее — в горле пересохло!

Заполучив коньяк, гость опять пристал к Вахтангу:

— Скажи, князь, а у вас тут в карты играют? Так, чтобы на интерес.

Тот посмотрел на развязного посетителя с осуждением и ответил:

— Ты сначала пропишись, про карты потом спрашивай, да. Мы тебя в первый раз видим.

Ушел и больше не появлялся до вечера. Грек наелся, выпил три рюмки метаксы и заскучал. Вышел в коридор, отыскал уборную, справил нужду. Ему встретились люди, все сплошь кавказцы, и косились они на незнакомца с какими-то ухмылками. Тот принимал их невозмутимо.

Уже в сумерках «князь» втащил в комнату подушку и тонкий засаленный матрац.

— Эй, Лазарь Константинович обо мне не забыл? Долго еще тут торчать? А где одеяло?

Грузин молча вышел. Азвестопуло потянулся и сказал сам себе:

— Ну раз так, надо отдохнуть.

И уснул сном праведника.

Утром его разбудил Попандопулос:

— Сергей Манолович, просыпайтесь! Идем со мной.

Беглый протер глаза и попросил сначала умыться. Вышел из уборной — его уже ждали двое. Один был старый благообразный доктор с медицинским саквояжем, а второй — черноволосый грузин с хищным лицом абрека.

— Айда, — коротко приказал грузин.

Гостя завели в соседнюю комнату, и доктор внимательно осмотрел его руки и ноги.

— Запустили вы свои болячки, — посокрушался он. — Никогда прежде не носили кандалов?

— Носил, да, видать, разучился. Еще подкандальники, дурак, в карты спустил.

Доктор смазал ссадины мазью, оставил склянку на подоконнике. Велел назидательно:

— Утром и вечером! Не забывать!

Эскулап вышел, а вместо него появился содержатель кофейни.

— Ну, ваше дело сделано, — сообщил он соотечественнику, протягивая пачку купюр. — Вот три сотни. Фанариоти подтвердил.

Азвестопуло пересчитал деньги и спросил деловым тоном:

— Сколько запросите за новые бумаги?

— Смотря что вы хотите.

— Дворянский бессрочный паспорт. С иркутскими отметками.

Абрек внимательно смотрел на Сергея, фиксируя каждое слово и каждый жест. Попандопулос повел разговор в снисходительном тоне:

— Ваших трех сотен хватит на что-то одно. Или на документы, или на проживание где-нибудь в тихой окраине. К ноябрю придется уехать, наличность закончится. Что выбираете?

— Если есть руки и голова, деньги можно заработать.

— Это каким образом?

— Серега Сапер с голоду не помрет. Давай так: найди мне адресок, куда фараоны не ходят. И шпалер достань. За все плачу пятьдесят рублей.

— И что потом?

— Через неделю, Лазарь, я буду при деньгах. Приду к тебе в карты перекинуться. Впустишь?

Грузин одобрительно усмехнулся и поддержал:

— Фартовому больше недели и не надо.

Наклонился к греку и спросил:

— Слушай, а почему тебя Серега Сапер зовут?

— Служил в саперном батальоне. Ты для чего интересуешься?

— Несгораемый шкаф можешь взорвать?

— Конечно. Только учти, кацо, не знаю, как звать, что бумаги в том шкафу превратятся в пепел. А вот золото-серебро останутся.

— А так, чтобы и бумаги уцелели?

— Тоже можно, но это сложнее. Надо заряд подбирать, и капсюль не всякий подойдет. Ты кто?

— Исидор Махарадзе. Я в Иркутске при больших делах.

Грек приосанился:

— Я тоже не мальчик-с-пальчик. Спроси в Одессе, спроси в Ростове с Нахичеванью, тебе скажут. А где надо ящик вскрыть?

— В Каинске.

— А, в «сибирском Иерусалиме»![40] Но ведь там в большом выборе меха. Не они ли будут в том ящике лежать?

— Угу. Соболь, вах, много соболя.

Беглый задумался:

— Надо ехать, медведя[41] смотреть. Как я тебе не глядя скажу?

Абрек обратился к хозяину кофейни:

— Лазарь, сделай ему паспорт по-быстрому. Мы в Каинск махнем. Нико торопит.

Попандопулос возразил:

— Нельзя сейчас Азвестопуле никуда ездить. Он три дня как сбежал, его ищут везде. Говорят, начальника Красноярской конвойной команды в гауптвахту посадили.

— Ай, черт! А мне быстро надо. Скоро соболей в Лейпциг увезут, неделя-две, и тю-тю. На пятьдесят тысяч шкурки.

Сергей остановил грузина:

— Погодь, погодь. Ты сказал, товар лежит в несгораемом шкафе. Соболий мех на пятьдесят тысяч — это большой объем, ни в один шкаф не уберется. Разве в банковское хранилище, но в Каинске таких нет. Темнишь, Исидор.

Его собеседники переглянулись, и Махарадзе ответил с напускной беззаботностью:

— Может, и не в сибирском Иерусалиме тот шкаф. И не меха там, а шлихтовое золото. Когда пойдешь со мной на дело, узнаешь подробно. А скажи, что нам понадобится?

— Динамит, капсюли, шнур Бикфорда. Да этого добра в Иркутске завались. Для нужд горного округа все запасено. Не лопатой же у вас в Бодайбо шурфы роют или в Черемховских копях уголек добывают?

— Да? Может, скажешь, и где лежит взрывчатый материал?

— А вы будто сами не знаете? — бойко ответил Азвестопуло.

Грузин продолжил расспросы:

— А ежели мне надо людей не убить, а напугать, чтобы не противились?

— Тогда лучше бросить им под ноги железнодорожные петарды. Мы так в Ростове сделали, когда ломбард брали. Хорошо получилось. Народ наряхался, все попадали на пол со страху.

— Что за петарды и где их взять?

— Да это хлопушки, но взрываются так, будто бомбу швырнули. Путевые сторожа имеют их в своих будках. Когда путь поврежден, они бегут навстречу поезду и кладут их в таком порядке: одну на правый рельс, через двадцать пять саженей на левый, а еще через столько же — опять на правый.

— И что? — спросили иркутяне.

— Как что? Машинист ведет паровоз и вдруг слышит три хлопка под колесами: справа-слева-справа. Сигнал срочного торможения.

— Хорошая штука, — одобрил Махарадзе. — Говоришь, громко бабахает?

— Если в помещении, то все обделаются. Решат, что фугас взорвали.

— Он мне нравится, — обратился Махарадзе к Попандопулосу. — Нужный человек, именно такого Гоги искал.

— Ты бы сначала присмотрелся, — осторожно ответил тот. — Вдруг у Сергея Маноловича другие планы?

— Планы у меня есть, господа, — подтвердил гость. — Я хотел бы до октября пересидеть в уютном уголке. Говорят, такой имеется, и называют его заимкой.

— И кто тебе насвистел? — сразу насторожился грузин.

— Ты его не знаешь, — хладнокровно ответил грек. — Это было во Владимирском централе, в польском корпусе[42]. Мишка Прыщавый рассказал на всю камеру.

— Прыщавый? Налетчик с Боготяновки?

— Вишь ты, да вы знакомцы? Ну тогда слушай дальше. Он говорил, а может, пулю отливал, что где-то у вас прячутся за деньги беглые. Там можно поселиться и переждать. Лазарь Константинович, правда это или как?

— Не знаю, но могу узнать.

— Узнай, пожалуйста. Деньги у меня есть, пусть спрячут до снегопадов.

— Эх, генацвале, тебе твоих денег до зимы не хватит, — язвительно усмехнулся Махарадзе. — Ты их таксу знаешь, нет? Я тебе скажу. Жить стоит сто рублей в месяц. А ведь еще и паспорт придется купить. Клади еще пятьсот. Билет до Москвы в третьем классе семьдесят пять. Ну, сколько набежало? Чуть не тыща. А у тебя всего три сотни.

— Фанариоти за тебя тысячу отдаст? — подхватил Лазарь.

Азвестопуло покачал головой:

— Спиридон рад бы, да не сумеет. У него осенью большая партия специй придет, он оборотный капитал собирает.

— Какая тебе тогда заимка?

— Вернемся к тому, с чего начали, — хладнокровно ответил Серега Сапер. — Продай мне револьвер, через неделю деньги будут.

— И как ты пойдешь на делопроизводство? Иркутска не знаешь, документ у тебя с подтерками. Скажу тебе как грек греку: лучше держись за Исидора. Он человек влиятельный, с самим Ононашвили знается.

— В Красноярской пересылке что-то говорили про вашего «ивана», да я не слушал.

— А зря. Николай Соломонович не просто «иван», бери выше. Он «иван иваныч», здешний заправила.

— И что мне толку с вашего заправилы? Все просто: я вам — деньги, вы мне — услугу. Пересидеть месяц-другой. И я уеду. Если это стоит тысячу, ну, значит, пойду ее зарабатывать.

— На земле Нико и без его разрешения?

Азвестопуло рассердился не на шутку:

— Я всю жизнь делаю, что хочу и где хочу. И ни у кого разрешений не спрашиваю! Здесь тоже не буду. Что за порядки в Иркутске? Фартовому человеку надо кому-то в ноги кланяться?

Местные только посмеялись:

— Ишь, раздухарился… В чужой монастырь со своим уставом лезешь? Погоди, сперва осмотрись.

Разговор завершился в целом доброжелательно. Махарадзе сказал новичку:

— Ты мне подходишь. Я поговорю насчет тебя с хозяином.

— Это с «иван иванычем»?

— С ним. Без ведома Нико тут ничего не делается, привыкай, раз попал сюда. Но он сильный человек. Под его рукой можно хорошо устроиться. Только сначала мы тебя проверим в деле. А то — я Серега Сапер, я Серега Сапер… Вот и поглядим, чего ты стоишь.

Грузин сказал греку тоном начальника:

— Лазарь, устрой его до завтра у себя. Я все приготовлю и заберу.

— А шпалер дашь? — оскалился беглый.

— Когда придет время. А просто так шуметь в Иркутске нельзя. Ты, Серега, не кисни. Жизнь у тебя будет веселая, и в столицы уедешь к зиме не с пустыми руками. Держись за нас, не прогадаешь.

Когда Махарадзе ушел, хозяин кофейни пояснил:

— Исидор владеет кухмистерской «Заря» на Александровской улице. Вон ее в окошко видать… Переедешь к нему, там есть флигель. Постарайся с Махарадзе договориться. Вроде ты ему понравился. Он серьезное дело готовит.

— А чего он глупые вопросы задавал? Про соболей в шкафу, про петарды.

— Проверял, не болтун ли ты.

— Языком всякий набрешет. Пусть проверит меня на гранде[43].

— А так и будет. Ну, живи покуда здесь, в кофейню не лезь. Мало ли что? Иногда сыскные заходят. Сюда они не суются, потому как Николай Соломоныч им запретил.

— Запретил? Сыщикам?

— Ну, не прямо так, но… в общем, узнаешь в свое время. Бумаги твои паршивые, мы тебе получше сделаем. Без документов на улицу все равно нельзя. Тут приехал какой-то Лыков, из самого Петербурга. Начальство перед ним тянется, ввели в моду облавы. Не дай бог, попадешься.

Азвестопуло провел еще одну ночь в задних комнатах кофейни Попандопулоса. Наверху скандалили постояльцы номеров, кого-то с руганью выкидывали на улицу. Полиция на шум так и не пришла, и веселье продолжилось.

После сытного завтрака Лазарь Константинович повел гостя на второй этаж. В большой светлой комнате сидел и грыз миндаль мужчина кавказской наружности, седоволосый, с широкими плечами и тяжелыми кулачищами. Он посмотрел на вошедшего исподлобья. Словно в душу хотел залезть без мыла…

— Ну, говори, с чем явился.

— Здравствуйте, господин Ононашвили. Меня зовут Азвестопуло, я фартовый человек. Независимый. Попался тут неудачно в Одессе, пришлось бежать с этапа. Нуждаюсь в укрытии, о чем и прошу. Готов отработать.

— Независимый… Знаешь, я не люблю независимых. От них хлопоты потом случаются.

— Со мной не будет. Закон гостеприимства знаю, в колодец не плюю.

— Посмотрим. Чем занимался, что умеешь делать?

— Моя специальность в Одессе называется скок, а в Ростове — вентерюшник.

«Иван иваныч» с интересом воззрился на гостя:

— Специальность? Умничаешь?

— Так теперь в столицах говорят, — с достоинством ответил тот. — А я гимназию окончил… почти.

— Где хищничал?

— Не хищничал, а трудился в поте лица. Хорошо знаю Ростов, Одессу, Николаев, Мариуполь, немного Киев и Москву. Сам родом с Одессы, начинал, как и полагается порядочному греку, шмуглером.

— Кем-кем?

— Шмуглером, то есть контрабандистом, — пояснил Азвестопуло. — Могу что хочешь достать, связи при мне. Скажите, что вам надо, и через две недели будет здесь.

— У меня таких доставал целый карман без тебя, — отмахнулся Нико. — Еще что умеешь? Почему тебя прозвали Серега Сапер?

— Служил в Тринадцатом саперном батальоне, он в Ялте квартирует.

— И что с того?

— А то, что умею шкаф несгораемый открыть. Любой. Правда, бумажки в нем могут сгореть.

— А чего Исидор говорил про петарды?

— Есть такие хлопушки, удобная вещь при налете. Я уже два раза использовал — очень хорошо выходит.

Беглый рассказал подробно про петарды, где их достают и как применяют. Ононашвили слушал с нарастающим интересом. Когда Сергей закончил, он поковырял в носу и сказал Попандопулосу:

— Исидор прав, он может быть полезным. Наши костоломы могут только крушить. Поляки шкаф подломят и половину себе заберут. А этот… С петардами хорошая мысль. Достань несколько штук и испытай. Помещение выбери похожее по размеру.

— Слушаюсь.

— Теперь ты, — «иван иваныч» опять повернулся к гостю. — Просишь убежища и готов платить. Только платить тебе нечем, а? Ты опять просишь, но уже шпалер. Выйдешь с ним на улицу и попробуешь кого-нибудь раздеть. А по твоему следу сыщики явятся. Зачем мне это?

Азвестопуло хотел возразить, но атаман властно пресек его попытку и продолжил:

— Можно заработать на золотых приисках. Некоторые жильцы заимки так и делают. Но уже август, скоро зима, ты не успеешь. Предлагаю тебе другое. Пойдешь с нами на крупное дело, потом скажу, какое именно. Однако тебе привычное, если ты вентерюшник. Пока что мы тебя проверим в дельце помельче. Есть один человек, который много болтает. Он рассказал полиции про моих парней, что везли оружие. Люди попали в тюрьму, винтовки забрали. А главное, в душу он мне плюнул! Надо его наказать. Махарадзе — смелый человек, но ему нужен помощник.

— Мокрое дело предлагаете?

— А что, дрейфишь? — поддел грека грузин.

— Тут другие соображения.

Серега Сапер неуловимо изменился: стал не лихой, а умный и проницательный.

— Николай Соломонович, что бы вы подумали о человеке, который в чужом городе по первому слову готов кровь лить?

— Да ничего бы не подумал.

— Врете. Вы решили бы, что он дурак. Откуда я знаю, кого вы мне велите пришить? И кто потом мстить за него придет? Вдруг вы меня как агнца на заклание готовите?

— В каком смысле? — возмутился Ононашвили.

— В том, что сдадите меня сыщикам. Когда я дело сделаю. А что? Чужие-пришлые очень для этого годятся. В Иркутске до сих пор военное положение, за убийства вешают. Нет. О мокрухе не может быть и речи.

— Ишь ты, условия ставишь…

— Давайте так, господа, — вздохнул беглый. — Надоело мне воду толочь. Не дадите шпалер? А и черт с ним. Голыми руками заработаю. Документ не выправите? Обойдусь. На вас свет клином не сошелся, на Барахольном базаре все можно купить. Спасибо, Лазарь Константинович, за хлеб, соль и метаксу. Сколько я тебе должен?

Он вынул из кармана пачку купюр:

— Червонец в день, я был два дня. На, держи.

Попандопулос деньги не принял, а молча смотрел на атамана. Тот опять ковырнул в носу, посмотрел в потолок, потом в пол. И наконец вынес вердикт:

— Ладно. Не люблю, когда поперек говорят, но твою осторожность можно понять. Живи у Махарадзе.

— Но меня же ищут!

— Сходишь с ним на знакомое дело. Обычный гранд, я велю, чтобы без крови. Не будем сыщиков злить раньше времени. Из Петербурга приехал полковник по мою душу. Возьмете магазин, заработаешь, будет на что прятаться в заимке. Зимой уедешь. По рукам?

— Спасибо, Николай Соломонович. Я добро помню, отработаю.

Один грек вышел, а второй остался.

— Что сказал доктор? — спросил у него «иван иваныч».

— Мозоли от кандалов такие, будто их нарочно натирали.

— Вон оно что… А сам как думаешь?

Попандопулос тоже стал глядеть в потолок:

— Так бывает, если человек неопытный… Подкандальники съехали, а он не умеет исправить. Не знаю. Бумаги на него в полицию пришли, побег был. И Фанариоти, одесский контрабандист, по телеграфу подтвердил личность. Вроде настоящий фартовый.

— Пусть за ним внимательно смотрят. Так-то парень мне понравился: не кланяется зазря и подрывному делу обучен. Но — глаз да глаз!

Глава 16

Налет

Лыков не был в сыскном отделении три дня. Когда он наконец переступил его порог, то удивился веселому виду Аулина.

— Что случилось, Бернард Яковлевич? Вы будто золотой империал на улице нашли.

— Да смешная история опять в Глазовском. Ночью караульный Деринович увидел трех подозрительных кавказцев, ехавших в телеге. И крикнул им: стой! А те с перепугу разбежались, трое-то от одного. Телегу бросили посреди Первой Глазковской улицы. А там — три винтовки Бердана, четыреста штук патронов, кинжалы и офицерские погоны. А? Каково?

— Интересно… Молодец караульный. Опять арсенал Нико?

— Похоже. И опять мы его пощипали. Сначала трехлинейки в поезде конфисковали, теперь берданки. Огнеприпасы и там, и там. Ононашвили, должно быть, в ярости.

— Не иначе. Но вот вопрос: зачем его людям понадобились офицерские погоны?

С начальника сыскного отделения враз слетела вся веселость.

— И я задумался над тем же, Алексей Николаевич. Кавказцы готовят большой экс. Другого объяснения нет. Собирают оружие, патроны. Возможно, хотят переодеться при нападении в военную форму. Знать бы, где оно будет…

А в это время в кухмистерской «Заря» собирались люди. Азвестопуло вручили старый «смит-вессон» и представили публике. Он насчитал вместе с собой двенадцать человек. Неужели вся эта шобла учинит налет? Зачем так много людей? Лишь двое из них были русскими и имели рожи потомственных грабителей. Остальные — кавказцы всех сортов, преимущественно грузины. Командовал бандой Исидор Махарадзе. Он объявил:

— Нападаем на магазин золотых и серебряных вещей в пассаже на Пестеревской. Там внутри стоит караульщик, его сразу кладем на пол. Но аккуратно! Шмаляем только в воздух. Нико велел без крови. Беркут, Курмановский — вы держите двери. Микладзе и Чхеидзе бьют витрины, ложат все в мешки: сначала золото, потом скуржу. Азвестопуло ломает кассу. Остальные обыскивают публику. На все десять минут. После этого уходим в Котельниковскую улицу, там садимся в пролетки и ходу.

В шесть часов вечера к пассажу Юциса на Пестеревской подошла толпа мужчин. Самый высокий ворвался в магазин Голдберга и выстрелил в потолок:

— Замри! Деньги-ценности сюда, иначе всем каюк!

Немедленно после выстрела внутрь набились бандиты и начали громить витрины. Крики, ругань, звон разбитого стекла… Охраннику сразу задвинули в ухо, обезоружили и положили вдоль прилавка. Продавщица, отпускавшая часы покупателю, грохнулась в обморок. Хозяин магазина Павел Голдберг находился в мастерской, раскатывал перстень. Когда к нему ворвались, он не испугался, а схватил тяжелый штырь и попер на налетчиков. Те растерялись: была команда никого не убивать. Азвестопуло раздвинул сообщников, подошел к ювелиру, приставил ему ко лбу револьвер и скомандовал:

— Брось дуру, мельхиседек!

Голос у грека был такой убедительный, что ювелир сразу подчинился. Далее налет шел без помех. Через десять минут, собрав ценности в два мешка, бандиты сгрудились у дверей. Высокий опять выстрелил в потолок:

— Стоять смирно!

Налетчики быстро покинули магазин. Напротив обнаружился сторож, который прохаживался взад-вперед по Пестеревской. Увидев выходящих, он закричал и кинулся убегать. К несчастью, дядька рванул в ту же сторону, куда надо было бандитам, где их ждали пролетки. Вся шайка бросилась за караульным, осыпая его свинцом. На узкой улочке поднялась такая пальба, как будто там шло сражение. Пули разбивали стекла витрин, ржала раненая лошадь, визжали женщины. Наверное, сторожу все-таки угодили бы в спину, но Азвестопуло подбил руки самым горячим стрелкам:

— Вы что, очумели? Пусть драпает!

Банда Махарадзе вырвалась на Котельниковскую, расселась по пролеткам без номеров и умчалась прочь. Стало тихо, только рыдала перепуганная барынька. Ошарашенные прохожие испуганно крестились.

Через двадцать минут в ограбленный магазин прибыла сыскная полиция. Вскоре подъехал Лыков и застал картину полного разгрома. Аулин отбивал натиск хозяина. Тот напирал на коллежского регистратора и орал:

— Когда же это закончится? Куда смотрит правительство? Я министру напишу, что вы не на месте!

Сыскные хрустели битым стеклом и собирали с пола перстни и кольца, не замеченные налетчиками. Лыков взял из рук городового пару таких перстней и внимательно их осмотрел. Вернул, подошел к Голдбергу и спросил начальственным голосом:

— На какую сумму похищено?

— На тридцать тысяч! — выкрикнул тот. — Нет, на пятьдесят!

— Составьте опись и отдайте его благородию. А еще перестаньте орать, мешаете дознанию.

Ювелир хотел резко ответить, но глянул на коллежского советника повнимательнее и не решился. Бурча под нос, он отправился в мастерскую. Аулин шепотом обратился к питерцу:

— Беда, Алексей Николаич. Губернатор меня с потрохами съест. Бойчевский давно мечтает избавиться, а вот и повод…

— Не тужите, Бернард Яковлевич. Я кое-что заметил, это вам поможет. А сейчас гоните своих на улицу искать свидетелей.

Сыщики по горячим следам допросили очевидцев, и один из них сделал важное сообщение. Он узнал извозчика пролетки, на которой скрылись бандиты. Некто Гингольд, крестьянин из ссыльных, проживает на Подгорной улице, прямо под Иерусалимским кладбищем.

Правая сторона Подгорной относилась к Четвертой части. Аулин послал к ее приставу Франчука с приказанием найти и обыскать жилье извозчика. Когда полицейские ворвались в квартиру, то обнаружили в ней двух известных грабителей — Курмановского и Беркута. Те пили водку в компании хозяина и были слишком пьяны, чтобы оказать сопротивление. Их обыскали, но ничего, обличающего участия в налете, не нашли. Франчук спросил Беркута:

— А что, даже часов тебе не дали? Ведь три мешка утащили.

— Не три, а два, — поправил бандит надзирателя. — Ой!

Вдруг в дверь с площадки зашел человек, он держал в каждой руке по револьверу. Увидел полицейских и вскинул оружие, готовый выстрелить. Но пристав Четвертой части Рындин опередил его, уткнув свой наган прямо в грудь бандиту:

— Брось, не то убью!

Неизвестный — он оказался грузином — тут же подчинился. Его обезоружили и обыскали, но тоже безуспешно. Ни золота, ни серебра из пассажа.

Утром следующего дня в доме Эристова сыщики арестовали еще трех кавказцев. Их показали свидетелям налета, и те ответили неуверенно: вроде похожи, а вроде и нет… В отличие от туземцев, русские фартовые быстро во всем признались. В тюрьме оказалось шесть человек, включая извозчика. Этот успех помог Аулину удержаться на должности.

Затем в ситуацию вмешался Лыков. Он собрал совещание у полицмейстера и заявил:

— Ограбленный ювелир Голдберг сам первостатейный жулик. Я присмотрелся к якобы золотым перстням, которые валялись на полу. Они липовые.

— Что значит липовые? — уточнил Бойчевский. — И почему якобы?

— Те два, которые я видел, имеют клеймо пятьдесят шестой пробы. Но это обман, клейма пробирной палаты явно поддельные, золото в перстнях низкопробное. Если мы поймаем на этом ювелира, то жаловаться в верха он не сможет.

— Отличное наблюдение, — обрадовался полицмейстер. Ему тоже не хотелось отдуваться по делу о налете на пассаж. — Я сегодня же попрошу у следователя все ордера.

В результате через два дня сыскная полиция снова явилась к Голдбергу, но уже для обыска. Было конфисковано 10 перстней и 24 обручальных кольца, вызвавших подозрение. Заодно проверили еще одного ювелира, Волкенштейна, давно подозреваемого в таких же махинациях. У этого забрали на испытание 12 перстней и аж 38 обручальных колец. Экспертиза в золотосплавочной лаборатории показала, что все изделия изготовлены из низкопробного золота с большой добавкой меди… Оба мошенника оказались в тюремном замке.

Сергей после налета перебрался в балаган в Сарайной пади, возле архиерейской дачи. Место было тихое и безопасное. Рядом располагалась роща, в которой он полюбил гулять по утрам с корзиной пива. Днем по тем же местам шлялся его высокопреосвященство, и беглецу приходилось прятаться.

Через несколько дней грека навестил Махарадзе. Он сказал:

— Молодец, ловко распорядился. Только я не понял, почему ты в караульщика не давал стрелять?

— А зачем было нужно его убивать? Слам взяли, осталось лишь уйти по-тихому. А твои джигиты начали пулять в сторожа, который просто шел мимо. У них, видать, задница вместо головы. Я к таким глупостям не привык.

— Да, Нико говорил, что ты умный, — кивнул маз. — Ребята разволновались. Не каждый день видишь такую кучу золота. На, кстати; это твоя доля. Если захочешь обернуть в деньги, здесь примерно на восемь тысяч.

И он вручил Азвестопуло пригоршню перстней. Некоторые из них были с драгоценными камнями. Вместо того чтобы обрадоваться, грек начал их внимательно разглядывать и вскоре вернул обратно:

— Ты зачем мне медь подсовываешь? Настоящее золото давай. Не на дурака напал.

— Какая медь? — опешил кавказец. — Это то, что мы взяли на Пестеревской.

— Тогда верни барахло на место, ему цена — алтын.

Взволнованный сверх меры Исидор умчался. Вечером он опять появился, вид у бандита был виноватый.

— Вах! Ты оказался прав. Голдберг, сволочь, продавал поддельные вещи. Клейма сам ставил, да! Его уже арестовали, теперь сидит в тюремном замке. Как же быть? Мы два мешка меди, выходит, унесли? Как теперь с людьми расплачиваться?

— Это твои люди, Исидор, ты с ними договоришься. А мне что делать? Я в бегах, ищут все, кому не лень. Тут есть какая-то заимка, где можно пересидеть. Нужны деньги, там все дорого встает. И что? Вместо восьми тысяч, которых бы мне хватило, я опять нищий? Так нечестно. Я дело сделал. Да еще помог обойтись без ненужной крови, чтобы полицию не дразнить. Пусть не восемь, дай сколько-нибудь. Не все же цацки у жида фальшивые! Да и с поддельными клеймами вещички можно выгодно сбыть дуракам.

Махарадзе, надо отдать ему должное, признал справедливость упреков Сергея. И обещал вручить ему за участие в налете две тысячи наличными. С тем, что больше тот не будет иметь никаких претензий и не попросит добавки. Беглый со вздохом согласился. Лучше синица в руке, чем журавль в небе. Маз снова ушел и вернулся к вечеру следующего дня. Он был торжественен, как поп на Пасху.

— Вот твои деньги, мы в расчете, — протянул Исидор греку пачку купюр.

— По рукам.

— Теперь слушай, что постановил насчет тебя Николай Соломонович. Ты можешь ехать на заимку. Тариф знаешь?

— Сотня в месяц за проживание и пятьсот рублей за паспорт.

— Правильно. До зимы дотянешь, а там уберешься за Урал. Ну, доволен?

— А то! Давай махнем на радостях? Заскучал я тут. И финажки есть![44] Где в Иркутске вкусно?

— Э, дорогой. С твоим видом на улицу нельзя. Там хлоркой приметы вытравлены и новые вписаны, сам видел. Хочешь обратно в цинтовку?

Серега Сапер закручинился:

— Жизнь моя — жестянка! И к своим грекосам тоже нельзя?

— Никак, — отрезал кавказец. — Сыскные повадились облавы проводить. Вчера оцепили Мелочный базар, большой наряд полиции с казаками и стрелками. Замели четыреста человек! Из них восемьдесят сунули потом в тюрьму. Некоторые наши попались. Ты лучше исчезни из города.

— Стало быть, на заимку? Где она у вас спрятана?

— Завтра в одиннадцать часов приходи в пивную Самсона Родоная на Поплавской. Хозяин сведет тебя с человеком, зовут Полубщиков. Старый такой, седой, на апостола похож. Он тебя доставит до места. Ну, бывай!

Маз пожал беглому руку и удалился.

Остаток дня Азвестопуло думал. Пойти к Гертруде Казимировне и вызвать на явку Лыкова? А если за ним следят? Так ловко все обделать, и засыпаться в последний момент. Неразумно. Полубщиков — осведомитель Алексея Николаевича, он все, что нужно, передаст. Главное, титулярному советнику предстоит ехать в санаторию для беглых. Увидеть своими глазами то, что сыщикам велено разорить. Попасть туда — уже большой успех. Связь через старика, но есть проблема: он появляется в Илимске раз в две недели. А если нужно передать что-то срочно? Требуется второй канал, быстрый и хорошо замаскированный. Придется его создать.

Еще из головы сыщика не шла мысль. Что за экс готовит команда Гоги Иосишвили? Это ведь им скорее всего везли винтовки Мосина. Им предназначались и берданки с патронами, и офицерские погоны. В городе с винтовкой не походишь. В тайге или на железной дороге готовится жестокое нападение. Ограбить прииск? Слишком опасно. На каждом есть своя охрана, плюс кордоны в подчинении горного исправника, плюс в Бодайбо казачья команда в двести сабель. Дороги там плохие, казаки догонят. М-да… Надо ехать в Илимск, входить в доверие бандитам, узнавать от них про экс. К этому времени у титулярного советника уже должна быть связь с Иркутском. Нико интересовался подрывными навыками Сереги Сапера. Они хотят что-то взрывать… И петарды не зря понадобились. Налет будет громкий.

Глава 17

Будни иркутских сыщиков

Забрав кучу меди вместо золота, грабители оказались с носом. Но Аулин с Лыковым рано обрадовались. Видимо, грузинские банды решили восполнить ущерб. Преступность в Иркутске резко активизировалась.

В понедельник 16 августа дворянин Симон Цишануридзе и личный почетный гражданин Арчил Забахидзе ограбили лавку Чанского, но были задержаны полицией по горячим следам.

Во вторник пятеро вооруженных кавказцев напали на яичную торговлю Родионова. Они обыскали покупателей, взломали кассу. Сыщики арестовали подозреваемого Яшвили, но тот отказался давать показания.

В среду на Старо-Сенной площади около квасной лавки Замараева грузин Омаладзе забил насмерть палкой подвыпившего солдата Шестого Енисейского Сибирского пехотного полка.

В четверг на Ангарском тракте при подъеме к Верхоленской горе два кавказца, вооруженные револьверами, отобрали у крестьян деньги и лошадей.

В пятницу 20 августа в лавке Цуцукеридзе на Матрешкинской улице был смертельно ранен ротный фельдшер Трепинин.

В субботу пристав Рындин по поручению начальника сыскного отделения произвел с казаками и стражниками облаву в огородах возле дачи Артюшкова. Искали тех двух грузин, которые забрали крестьянских лошадей. В результате после погони и перестрелки был схвачен Владимир Цицорий, вооруженный револьвером. Потерпевшие его опознали.

23 августа на проезжавших по Синюшкиной горе трех казаков напали три вооруженных туземца. Они сумели схватить под уздцы лошадь приказного[45] Донского. Два других казака ускакали, а труп Донского нашли к вечеру.

24 августа иркутский мещанин Кокорин возвращался с женой в город. В этот день они должны были получить наследство в размере 12 000 рублей, но, по счастью, не успели. На Веселой горе их экипаж остановила банда грузин. Нападавшие обыскали пассажиров, отобрали у жены сто рублей и отпустили с миром. Отъехав, Кокорин услыхал позади выстрелы и стегнул лошадей. Потом выяснилось, что бандиты ограбили и убили шедшего следом отставного губернского секретаря Белявского.

Тут лопнуло терпение у Лыкова. Он срочно встретился с Бакрадзе.

— Скажи, кто напал на казаков? И кто убил Белявского? Как нам их найти?

— Опять вы, сыщики, ни черта не ведаете. Записывай!

Коллежский советник вынул блокнот.

— Приходи в пивную лавку Согришвили, это угол Ямской и Подаптечной. Там всех и найдешь.

— Кого «всех»?

— Тех, кто убили казака и чиновника. Витька Гегеляшвили у них за главного. Другие у Витьки в подчинении: Эраст Куртанидзе, Александр Хажамия, Вано Султанин, остальных не знаю, как звать.

Полиция ворвалась в лавку в четыре часа дня, во главе шел сам Бойчевский.

— Руки вверх! — гаркнул Василий Адрианович. Но грузины не подчинились и выхватили оружие. Полицмейстер без раздумий прострелил ляжку одному из них, а Лыков ранил второго. Остальные бросили револьверы и сдались. Теперь за сопротивление полиции арестованным светили крупные сроки заключения. Тем более что мещанин Кокорин узнал в Султанине грабителя с Веселой горы. Содержатель лавки-притона тоже угодил на нары, саму лавку опечатали.

Буквально на следующий день состоялось побоище, какого давно не было в Иркутске. Аулин получил агентурные сведения, что на Третьей Солдатской улице в доме № 34 готовится нападение на квартиру купца Лонциха. Он взял Франчука и двух сыскных городовых и отправился на задержание. Был девятый час вечера. Подъезжая к месту, Бернард Яковлевич увидел на углу с Графо-Кутайсовской двух вооруженных мужчин, надевающих черные маски. При появлении сыщиков бандиты бросились удирать. Аулин догнал одного из них, но тот на бегу обернулся и дважды выстрелил почти в упор. Пуля пробила начальнику отделения фуражку и обожгла щеку. Вторая прошла вдоль виска. Коллежский регистратор вырвал у бандита наган и повалил на землю, между ними завязалась отчаянная борьба. Неизвестный кусал сыщика за руки и даже за лицо. Тут подбежал городовой Журомский, приставил ему к голове револьвер и бабахнул. Злодей умер на месте.

В то время с другим негодяем бился Франчук. Бандит отстреливался, Федор Степанович отвечал и сокращал дистанцию. Когда барабан опустел, кавказец вынул второй наган. Но Франчук уже схватился с ним врукопашную. Налетчик вцепился в браунинг надзирателя. Тот, сообразив, что его обойма тоже израсходована, позволил противнику завладеть своим пистолетом. Пока абрек с ним канителился, сыщик извлек второй браунинг и застрелил бандита.

Лыков узнал о происшествии и прибежал в отделение. Герои-сыщики сидели мрачные и молча глушили водку. На столе красовалась целая четверть. Аулин был вымазан йодом, руки обмотаны бинтами, щека вздулась… Алексей Николаевич налил себе полный стакан и сказал короткий тост:

— За вторые пистолеты!

После двух подряд неудач Ононашвили приказал своей армии на время притихнуть. И сделал ответный ход. Три кавказца сбежали из Иркутского тюремного замка. Они перепилили средь бела дня решетку, спустились по веревке на улицу и, никем не замеченные, скрылись.

А вскоре состоялся суд над участниками ограбления магазина Голдберга. Оба русских бандита, Беркут и Курмановский, на следствии признали свою вину. В результате каждый из них получил по 20 лет каторжных работ. Грузины своей вины не признали и были оправданы за недостаточностью улик! Специально подобранные алибисты подтвердили, что в момент налета они находились в пивной Родоная. И никак не могли грабить ювелира.

Затем случилось преступление, которое окончательно доконало Лыкова. Хозяин мелочной лавки на Глушковской улице Фрол Баженов обнаружил подкоп, который вел в его торговое помещение. Он сообщил в полицию. Пришли сыскные, изучили подкоп и уехали. А на другое утро Баженов и его приказчик Филиппов были обнаружены в лавке со связанными за спиной руками и с пробитыми головами. Филиппову только-только исполнился двадцать один год, и он должен был идти отбывать воинскую повинность. Не успел…

Алексей Николаевич опять вызвал на свидание Бакрадзе. На этот раз бандит назначил встречу в кухмистерской «Железная дорога» на Оглоблинской улице.

Ровно в пять пополудни сыщик подошел к заведению. Перед входом сидел одноногий инвалид, жарил на старой разбитой гармошке и пел пьяным голосом:

Хорошо тому живется,

У кого одна нога:

И сапог много не надо,

И порточина одна!

Лыков кинул ему в картуз двугривенный и вошел в кухмистерскую. И сразу услышал изнутри сдавленный стон. Питерец выхватил браунинг и осторожно сунулся в залу. За столом сидел Бакрадзе, прижимая руки к груди. Из-под пальцев струйками выбивалась кровь.

— Георгий!

— Сзади… — прохрипел маз.

Алексей Николаевич скакнул вперед не хуже балетчика Нижинского, одновременно разворачиваясь в прыжке. За ним крался «инвалид», который оказался при двух ногах и с ножом. Бах! Дядя покачнулся, но упрямо сделал следующий шаг. Бах! Бах!

Убийца рухнул лицом в пол, а сыщика опять атаковали со спины. Хорошо, что он почувствовал это и в последний момент отшатнулся в сторону. Лезвие пропороло сюртук и скользнуло по левой лопатке. Противник целил в сердце. Крутнувшись вокруг своей оси, Лыков оказался лицом к лицу с ним. Туземец в ярости вновь занес кинжал. Алексей Николаевич всадил в него оставшиеся пули. Если сейчас выскочит третий, отбиваться будет нечем… Коллежский советник отошел в угол, навел разряженный пистолет на входную дверь. Может, испугаются и убегут?

Действительно, с улицы сунулся какой-то бородач. Увидев направленный на него браунинг, он тут же скрылся обратно. Воспользовавшись секундой, сыщик подбежал к Бакрадзе. Тот хрипел и сползал со стула.

— Прости… — пробормотал Лыков, дрожащими руками обшаривая умирающего. Есть! Он схватил из бокового кармана наган и кинулся во внутренние комнаты. И не нашел там ни души. Выбив дверь ногой, коллежский советник оказался во дворе. Опять никого. Ворота были распахнуты настежь. Только он поставил ногу на тротуар, как с той стороны улицы прогремел выстрел. Пуля прошла высоко, но сыщик в испуге присел. Вот сволочи! В подворотне напротив толкались какие-то фигуры. Он с колена пустил туда несколько зарядов. Бандиты заверещали и начали отступать. Тут наконец со стороны вокзала раздались звуки полицейского свистка.

Через полчаса командированный сидел в кабинете полицмейстера голый по пояс. Врач мазал ему йодом лопатку и утешал:

— Так, царапина. Я вижу, вы человек бывалый, весь в шрамах — вам не привыкать. Уж эти кутаисцы! Негодяй на негодяе.

— Жалко горцев, — не поддержал мнение доктора сыщик. — Я много бывал на Кавказе, очень люблю грузин. Ведь достойные люди, храбрые, гостеприимные. А эти? Из-за них пятно ложится на целый народ.

— К нам приезжает исключительно смитье[46], — согласился полицмейстер. — Издавна повелось. Да, репутацию грузинам они крепко испортили…

— Что с Бакрадзе? — спросил Алексей Николаевич у Бойчевского, когда эскулап ушел.

— Уже холодный. Кто его так, свои же?

— Да. Он был моим осведомителем. Видимо, Нико узнал и…

— Бакрадзе был вашим осведом? Вы же говорили, что он отказался. Патентованный убийца. Самый дикий и необузданный человек, весь в крови!

— Чистенький, Василий Адрианович, не может сказать ничего важного. Он просто не знает. Именно Георгий выдал мне пивную Согришвили, где вы так геройски проявили себя.

— Все равно, Алексей Николаевич, я рад, что он отправился в ад, там ему самое место, — упрямо заявил Бойчевский.

— Радоваться особо нечему. Мы потеряли информанта, а Ононашвили лишился опасного противника.

Так «иван иваныч» ответил на удар. Лыкову теперь оставалось надеяться лишь на Азвестопуло. Тот успел доложить начальнику о своей встрече с Нико, после чего Саблин отвез его в Илимск. Сергей начал там осваиваться. Но вопрос с экстренной связью оставался пока нерешенным. Если вдруг Серегу Сапера выдернут на гранд, он не успеет сообщить об этом Лыкову. И тогда «демону» придется действовать на свой страх и риск.

После покушения на коллежского советника обстановка в Иркутске разом успокоилась. И бандиты, и сыщики нуждались в отдыхе. Люди Аулина накрыли на Кругобайкальской мастерскую по выделке поддельных золотых пятерок из меди. Письмоводитель городского управления полиции Рябиков проиграл в карты пять тысяч казенных денег. На Мастерской улице обнаружили сорок пудов пропавшего у военных алюминия. В городе шла обычная жизнь…

Глава 18

Шпионы на Ангаре

Алексей Николаевич получил шифрованную телеграмму от директора Департамента полиции. Зотов передавал приказание генерала Курлова: оказать содействие Иркутскому ГЖУ в изобличении шпионов. В город со дня на день должен был прибыть известный путешественник подполковник Козлов. Он возвращался из очередной экспедиции, которую газеты называли Монголо-Сычуаньской. Журналисты восторженно писали, что Козлов раскопал в пустыне Гоби целый город. Это был мертвый тангутский город Хара-Хото, существовавший с XI по XIV век. В его развалинах русский путешественник обнаружил библиотеку из 6000 уникальных свитков. В Иркутске он должен был сделать первый доклад о своих находках.

Лыков знал подполковника с другой, негласной стороны. О ней коллежскому советнику поведал его сын Николай Лыков-Нефедьев. Петр Кузьмич Козлов был опытным сотрудником военной разведки, специалистом по Монголии, Восточному Туркестану и Тибету. Попал он в эти дикие места с легкой руки своего земляка Пржевальского. За участие в экспедиции 1883–1885 годов Козлов был представлен великим путешественником и разведчиком к солдатскому «Георгию», чем весьма гордился. Еще он лично доставил в частный заповедник Фальц-Фейна «Аскания-Нова» несколько лошадей Пржевальского, где те впервые в мире дали приплод в неволе.

Поручик Лыков-Нефедьев участвовал в секретных русско-тибетских переговорах с Далай-ламой XIII, сначала в Лхасе, а потом в Урге. Он был связником, а сами переговоры вел Петр Кузьмич. Англичане, оберегавшие Тибет от российского влияния, имели на подполковника большой зуб, но это его мало беспокоило… Раскапывая руины Хара-Хото, Козлов параллельно решал задачи разведки. Ему опять помогал в этом Николка. После соглашения 1907 года «Большая Игра» — русско-британское противостояние в Восточной Азии — вроде бы пошла на убыль. Но это было внешнее впечатление. Шпионаж никуда не делся, он лишь приобрел более скрытые формы.

Подполковник не просто возвращался из очередной длительной экспедиции. Он вез с собой рапорты о происках вражеских разведок в Восточной Сибири. Курлов приказывал коллежскому советнику изучить эти донесения совместно с начальником Иркутского ГЖУ полковником Познанским. И оказать содействие последнему в изобличении шпионов. Видимо, после совместной с военными операции в Одессе товарищ министра считал Лыкова специалистом контршпионажа.

В конце шифровки Зотов сообщал Алексею Николаевичу, что Козлов везет ему частное письмо от Чунеева — таково было семейное прозвище Николая. Вот это новость! Сыщик не видел сына больше года и считал, что тот скучает в Джаркенте[47], на границе с Китаем. И вот письмо от него приходит из пустыни Гоби… Интересная служба у поручика!

Путешественник делал свой доклад в актовом зале классической гимназии. Собрался весь цвет Иркутска, включая членов Сибирского отдела Российского Императорского Географического общества. Доклад длился три часа. Козлов показывал уникальные рукописи, найденные в мертвом городе. Среди них были буддистские манускрипты, которые считались давно и безвозвратно утерянными. Публика рукоплескала докладчику. С большим трудом тот сумел вырваться из объятий газетчиков, географов и просто любителей путешествий. Алексей Николаевич поймал его на подъезде и представился.

— Рад с вами познакомиться, — заявил подполковник. — Вы такого замечательного сына вырастили! Мне вот Бог только дочку послал. Можете смело гордиться Николаем Алексеевичем. Из него выйдет выдающийся, не побоюсь этого громкого эпитета, исследователь Восточного Туркестана.

Козлов понизил голос и добавил:

— Ну и офицер великолепный. Я всегда и во всем мог на него положиться. Спасибо вам!

— Это вам спасибо, — ответил растроганный папаша. — Говорят, у вас его письмо для меня?

— Оно осталось в гостинице. А…

— Мы сейчас едем к полковнику Познанскому. Потом я провожу вас до гостиницы и заберу письмо.

— Едем, Алексей Николаевич. Хорошо, что вы усилите жандармов. Поручик Лыков-Нефедьев рассказал мне несколько случаев из вашей службы. Впечатляет!

— Чего там отпрыск наболтал? Вот у вас с ним служба: вдали от родины годами… Я бы так не смог.

Подполковник с коллежским советником прибыли на Зверевскую улицу, 14. Познанский их дожидался.

— Ну, Петр Кузьмич, ваш доклад имел оглушительный успех. Я посылал своего помощника ротмистра Семеко послушать, он в восторге.

Лыков вспомнил, как этот Семеко справлял малую нужду посреди Большой улицы, и мысленно усмехнулся. Что тот мог понять в древних манускриптах? Но полковник быстро перевел разговор в деловое русло:

— Вы привезли кое-что и по нашей части?

— Два дела, — ответил Козлов. — Ниточки к ним вьются из Урги.

Он вынул из принесенной с собой папки несколько бумаг.

— Первое касается японца Сометаро-Инео. Он приехал в Иркутск в начале года. Имеет на руках паспорт, выданный Приамурским военным губернатором. Ведет образ жизни разъездного коммивояжера, продает аптекарские товары.

— А на самом деле? — спросил полковник.

— На самом деле, Михаил Игнатьевич, он капитан ихнего Генерального штаба и шпион. Секретную корреспонденцию лжекупец пересылает в Токио через Монголию. Условный адрес у Сометаро в Урге. Тут господин японец совершил большую ошибку. Поручик Лыков-Нефедьев, сын Алексея Николаевича, создал в столице Монголии сильную агентурную организацию. И теперь мы читаем донесения капитана. Так вот, в последнем из них Сометаро-Инео сообщает, что провел обследование тоннелей Кругобайкальской железной дороги на предмет их подрыва в чрезвычайный период.

Жандарм нахмурился:

— Чрезвычайный период, надо полагать, это война?

— Именно.

— А как японцы смогут доставить сюда взрывчатку? Даже в девятьсот четвертом году у них это не получилось. Ни одной диверсии не провели.

— Вы в этом уверены? — парировал разведчик. — Я бы не был столь категоричен.

— Но… вроде бы по всем данным…

— Второго августа тысяча девятьсот пятого года на разъезде Точильном Сибирской железной дороги произошло крушение воинского эшелона. Убиты двадцать три нижних чина и пятьдесят два ранены. Тогда по результатам расследования власти пришли к выводу, что произошел несчастный случай. А сейчас из переписки Инео следует, что путь повредили диверсанты. Нарочно обошлись без динамита, подделались под аварию.

Козлов показал одно из перехваченных писем.

— А сейчас они готовы взрывать. Резидент нашел в Иркутске сообщника из числа российских подданных. И тот обещает купить взрывчатые вещества на свое имя, будто бы для нужд золотопромышленности. Со склада горного округа динамит отпустят на законном основании.

— И как зовут этого пособника?

— Некий Ононашвили.

Жандарм наморщил лоб:

— Знакомая фамилия, не могу вспомнить…

«А ведь вручил мне рапорт за своей подписью, где про «ивана иваныча» написано много интересного, — подумал про себя Лыков. — Подписать подписал, а прочитать сведения ротмистра Самохвалова забыл».

— Вы имеете в виду Николая Соломоновича Ононашвили, владельца номеров «Крым» на Кругобайкальской улице? — уточнил сыщик.

— Да, — ответил Козлов. — Он давний сотрудник японской разведки. Во время минувшей войны в его номерах пропал войсковой старшина Обрезков. Офицер штаба Куропаткина вез в Петербург ведомость огневых потребностей Маньчжурской армии на ближайшие три месяца. С указанием всех частей, их численности и вооружения. Тогда наша контрразведка не смогла выяснить, куда делся Обрезков. Решили, что он в прифронтовой полосе попался японским дозорам. Сометаро-Инео напоминает начальству об этой заслуге Ононашвили.

— Тварь… — пробормотал коллежский советник. — Он не только король бандитов, но и японский шпион.

— Мы не сумеем предъявить ему обвинение, — быстро сообразил полковник Познанский. — Строчку из перехваченного донесения к делу не подошьешь.

— Вы правы, Михаил Игнатьевич, — вздохнул Козлов. — Иначе японцы поймут, что мы читаем их письма. Но хотя бы возьмите Ононашвили под наблюдение. Он обещает не только купить взрывчатые вещества, но и хранить их у себя, сколько потребуется. Как только негодяй начнет запасать динамит, пресеките сделку. Далее…

Он взял очередную бумажку:

— Сометаро-Инео завербовал крестьянина из ссыльных, проживающего в Иркутске, его зовут Ян-Август Готлибов Зайден. Бывший мещанин города Здунская-Воля Серадского уезда Калишской губернии. Зайден ведет наблюдение за штабом Иркутского военного округа. Имеет там ряд информантов. Срочно установите за Яшкой надзор, выявите болтунов, а может, и изменников.

Другие сообщники резидента — китайцы. Из Харбина в помощь ему высланы в пределы России семь человек. Они должны поселиться в городах Восточной Сибири для производства съемок и сбора сведений о численности и расположении наших войск. К сожалению, имена агентов установить не удалось. Примите меры к их выяснению наблюдением за резидентом и его перепиской.

Козлов прервался и попросил чаю. Когда принесли стаканы, он продолжил:

— Поговорим о другом персонаже. В Иркутске проживает разъездной инспектор страхового общества «Саламандра» Петр Константинович Пахнопуло. Знакома вам эта фамилия?

— Точно так, — обрадованно сообщил жандарм. — Пахнопуло год назад обратился в ГУГШ[48] с предложением своих услуг военным. Я получил об этом извещение от начальника штаба Иркутского округа генерал-лейтенанта Иванова. Инспектор обещал властям содействие в борьбе с иностранным шпионством. Причем совершенно безвозмездно! По роду службы он много ездит по всей Сибири и Дальнему Востоку. Петр Константинович и здесь бывает, в этом кабинете. Приятный господин и большой патриот. Наблюдательный, умеет вести себя в обществе — очень ценный сотрудник. Я лично выдал ему удостоверение, которое обеспечивает содействие гражданских и военных властей.

— Ваш ценный сотрудник еще более ценен для японцев, — саркастически усмехнулся Козлов. — Он их агент. Узнает, что интересует наши секретные службы, и сообщает об этом Сонетаро-Инео.

Полковник был поражен:

— Но я… как мог не исполнить? Генерал Иванов известил, я сейчас покажу его отношение![49]

— Срочно отберите у инспектора письмо, что вы ему дали. Придумайте какой-нибудь предлог. И возьмите под негласный надзор.

— Э-э… Петр Кузьмич, извините. Вы говорите одно, начальник штаба округа — другое. Прошу дать мне письменное распоряжение за подписью Курлова.

— Я это обеспечу, — предложил свою помощь Лыков.

— Сделайте милость, — охотно согласился подполковник. — Ну, с японскими шпионами закончили, переходим к австро-венгерским.

— Что, в Иркутске и такие есть? — возмутился Познанский. — Чего им тут делать? До нашей с ними границы, как до Луны!

— Ждите гостей. Через неделю к вам прибудут лейтенанты австрийской армии Юлиус Пилавский фон Пилав и Вильгельм Руик. Вроде как поглядеть на Байкал и поохотиться. На самом деле они изучают возможность открыть в Иркутске отделение Русского для внешней торговли банка.

Разведчик посмотрел на жандарма, ожидая нужной реакции. Но тот недоуменно пожал плечами:

— И что? Уважаемый банк, я знаю, он во многих городах есть. Пусть и у нас будет. При чем тут австрийские лейтенанты?

Лыков пояснил:

— Русский для внешней торговли банк на самом деле немецкий. Основан с сильным участием Дойче банка, из пятнадцати членов правления девять проживают в Германии. А его отделения — прикрытие для шпионов.

Козлов одобрительно кивнул:

— Видать опытного человека, видать. Сын ваш так и говорил. А генерал-майор Таубе всю жизнь жалеет, что вы, Алексей Николаевич, пошли в уголовные сыщики, а не в военную разведку.

— Там без меня есть кому гонять шпионов, — усмехнулся сыщик. — В Одессе этим летом я познакомился с вашим учеником Проданом[50].

— Игорем Алексеевичем? — обрадовался подполковник.

— Да. Продан произведен в капитаны «не в очередь за отличие». Разгромил в городе акаций германскую шпионскую сеть. Растет смена нам, старичкам…

На этом совещание закончили. Познанский забрал у путешественника секретные бумаги и приказал доставить его в гостиницу. Лыков, как и договаривались, поехал с подполковником. Взял письмо от Николки и чуть не бегом помчался к себе.

Чунеев писал иносказательно, но понять его было можно. Он снова там, где был в прошлый раз, — читай, в Монголии. Домой вернется к зиме. На Рождество начальство обещает дать длительный отпуск, и они с молодой женой намерены приехать в Петербург. Анастасия Лыкова-Нефедьева, урожденная Лоевская, очень понравилась сыщику в их первую и пока последнюю встречу. Храбрая барышня, настоящая туркестанка, она на глазах Лыкова застрелила барантача…[51] Еще тогда, год назад, невестка мечтала побывать в столице. Неужели и впрямь приедут? В этом месте Николка сделал оговорку: если позволят обстоятельства, поскольку Настя в положении. Это была главная новость, из-за нее и было сочинено все письмо. Братья-близнецы Лыковы-Нефедьевы шли по жизни и по службе не вровень. Павел (семейное прозвище Брюшкин) сидел напротив Зимнего дворца, занимаясь разведкой против Германии и Австро-Венгрии. И женился он на год раньше брата, выбрав в невесты красавицу Эллу Мордвинову. Элла уже родила двух сыновей, и так удачно — тоже оказались близнецы, как Брюшкин с Чунеевым. Лыков был рад внукам больше всех. В Париже растут две дочки, но ведь они не наследницы. А тут продолжилась мужская линия. Если сейчас еще и туркестанская ветвь разродится мальчиком, вот будет здорово…

Уснул коллежский советник с улыбкой на лице. А когда проснулся утром, взялся за карандаш. Козлов сообщил вчера важные новости. Нико Ононашвили сотрудничает с японской разведкой. И готов приобрести динамит для диверсий. Следовало ликвидировать опасность и не выдать при этом источник информации.

Итак, Ян-Август Зайден. Крестьянин из ссыльных, живет в Иркутске и шпионит за чинами штаба военного округа. Если провалить его, то ниточка потянется к резиденту. И никто не догадается, что началось все с вскрытого письма в далекой Урге. Решено, начинаем трясти Яшку, как назвал предателя подполковник Козлов.

Алексей Николаевич в Иркутске более всего доверял Самохвалову. С него он и начал. Еще вчера сыщик договорился с начальником ГЖУ, что будет ловить шпионов при помощи охранного отделения. Познанский охотно доверил столь щекотливое дело ротмистру.

Лыков явился к Самохвалову и с порога спросил:

— Приказ полковника получили?

— Точно так, — ответил тот. — Это вы меня сунули в кашу? Мало мне своих дел…

— Не сердитесь, Александр Ильич. Сунул вас шталмейстер Курлов. И меня за компанию. Отлынить уже нельзя, поздно. Теперь слушайте новости, которые вчера привез один знаменитый путешественник…

Он пересказал сведения, услышанные от подполковника Козлова.

— Поняли значение? В Иркутске целая шпионская сеть, и наш любимец Нико тоже состоит в ней. Запасает динамит для диверсий. А пропажа войскового старшины Обрезкова с секретными документами? Неужели и это спустим мерзавцу?

— Что требуется от меня? — деловито осведомился ротмистр.

— Я по пути сюда заглянул в адресный стол. Отыскал место проживания Якова Зайдена, агента Сонетаро-Инео. Он прописан в доме Зуева номер одиннадцать дробь пять по Александровской улице. Это Глазково?

— Да. Вся дрянь почему-то именно там проживает.

— Служит Зайден приказчиком склада колониальных, аптекарских и перевязочных товаров Савченко и Ананьева, что на Кузнецкой улице.

— Ага, — сообразил жандарм. — Японский резидент торгует лекарствами. И это объясняет его частые встречи с агентом.

— Верно. Мы должны взять Зайдена под осторожное наблюдение. Выявить, с кем он общается, особенно из числа военных. Например, писари штаба округа — лакомый кусок для любого вербовщика.

— А самого резидента? За ним тоже надо бы присмотреть.

— Опасаюсь, Александр Ильич, — честно сознался сыщик. — Все-таки кадровый разведчик. И вы думаете, он на малолюдных улицах Иркутска не заметит вашего филера? Нет, давайте лучше наблюдать крестьянина из ссыльных. Для начала.

— А что с Нико Ононашвили?

— Есть идея. Я иду к губернатору. Хочу предложить усложнить процедуру получения взрывчатки. Сейчас приисковики выписывают ее сотнями пудов по своему усмотрению. Пусть отныне их заявки визирует горный исправник. Под личную ответственность!

— А это законно? — усомнился ротмистр.

— Да стукну телеграмму Курлову, и будет законно. Александр Ильич, пошли к Грану вместе. Следует навести порядок в продаже динамита. Перекроем воздух и японцам, и экспроприаторам Нико.

Самохвалов смутился:

— В нашем ведомстве так не принято. К губернатору без разрешения начальника ГЖУ? Да он меня за это слопает. А разрешения Познанский не даст. Иначе сами понимаете…

В результате Лыков отправился к Интендантскому саду один. Беседа с Граном заняла пять минут. Алексей Николаевич сообщил, что, по сведениям, полученным агентурным путем, бандиты готовят какой-то экс. И пытаются раздобыть для него взрывчатку. В Иркутской губернии ее покупают со складов Нобеля все кому не лень. Надо положить этому конец.

Гран тоже заговорил о законности. И ловко переложил вопрос на генерал-губернатора.

— Селиванов как раз сегодня вернулся из поездки по округу. Хотите, я ему телефонирую?

— Хочу. Пусть примет меня быстрее. Пока у вас в губернии, Петр Карлович, ничего не взорвали…

В результате сыщик через час оказался в Белом доме. Он знал, что Селиванов в прошлом служил в приграничных западных округах, а в Виленском был даже генерал-квартирмейстером. Значит, он занимался вопросами контрразведки. Алексей Николаевич полагал, что это облегчит объяснение, и не ошибся.

Высокий, лысый, с седыми усами, генерал от инфантерии Селиванов принял чиновника МВД с недоумением. Чего надо во вверенном хозяйстве Департаменту полиции? Лыков выложил открытый лист, затем рассказал об агентурной информации. Где-то кто-то готовит налет с применением динамита. Купить его сейчас слишком легко, и он попадет в руки негодяев без особого труда. Хорошо бы наставить им рогаток. Сыщик изложил свой план: обязать горных исправников визировать абсолютно все заявки, подаваемые с их участков. А на складах ужесточить контроль и учет взрывчатых веществ.

Селиванов заартачился. Пойдут жалобы в столицу, что генерал-губернатор мешает предпринимателям добывать ископаемые. Тут командированный вынул лист со сведениями подполковника Козлова. Сообщение о том, что японский шпион поселился в Иркутске и готовится взорвать уникальные тоннели Кругобайкальской дороги, впечатлили хозяина Восточной Сибири. Он сам воевал с японцами и цену разведчикам микадо знал.

Селиванов немедленно вызвал окружного генерал-квартирмейстера Кузьмина-Караваева и начальника отчетного отделения подполковника Языкова.

Питерец повторил свое сообщение. Когда он закончил, Языков молодецки выпятил грудь и спросил:

— Шпион у нас под носом, а мы тянем кота за хвост?

— В каком смысле?

— В таком, коллежский советник, что взять его — и в кутузку.

— На основании чего?

— На том основании, что он шпион. Письма его поганые предъявить. При обыске, глядишь, и другие улики сыщутся.

Алексей Николаевич был раздосадован. Начальник разведывательного отдела штаба округа. На кителе — знак академии Генерального штаба. И такой ребяческий лепет.

— То есть вы предлагаете взять резидента сейчас же?

— Конечно. Пока он ничего не взорвал.

— Вы, подполковник, видимо, слушали мое сообщение вполуха. Рвать тоннели противник собирался в случае объявления войны. До этого вроде далеко.

— А вдруг?

— Что вдруг? — рассердился сыщик. — Резидент одной из лучших разведок, капитан Генерального штаба ни с того ни с сего отважится на диверсию? В мирное время. Он что, идиот? А как вы предлагаете его прижать? Предъявив в качестве доказательства шпионской деятельности его собственную переписку? Пусть японцы знают, что в Урге русские перехватывают и читают их депеши. Так, что ли? Вы в своем уме, подполковник?

Языков возмущенно посмотрел на начальство:

— Ваше высокопревосходительство, я попросил бы оградить меня…

Генералы переглянулись, и Селиванов кивнул подчиненному на дверь:

— Вы свободны, Сергей Михайлович.

— Но…

Кузьмин-Караваев не дал ему закончить:

— Ступайте. Мы тут поговорим, а потом я сам поставлю вам задачу.

Начальник отделения вышел, а генерал-квартирмейстер обратился к Лыкову:

— Алексей Николаевич, что вы предлагаете?

— У Сонетаро-Инео в Восточной Сибири агентурная сеть. Мы знаем лишь двух его агентов, а их, возможно, много. Китайцы вот на подходе… У нас есть преимущество: мы читаем рапорты резидента. Ни в коем случае японцы не должны это заподозрить.

— Согласны, — вставил от имени военных генерал-губернатор.

Ободренный сыщик продолжил:

— Наблюдение и наблюдение. Причем очень осторожное. Сеть! Вот что главное. Спугнем резидента, он уедет домой, а японцы пришлют нового. Почтовый ящик в Урге закроют. И тогда начинай все сначала.

— У нас нет возможностей для контрразведывательной работы, — пожаловался Кузьмин-Караваев. — Офицеры ей не обучены. Сами видели уровень на примере Языкова. Округ не имеет для этого ни денег, ни кадров. Придется корпусу жандармов идти коренником. Мы готовы помогать. Вопрос: чем?

— Усилить режим секретности, — загнул палец Лыков. — Предупредить всех, кто имеет доступ к секретным документам. Завести внутреннее наблюдение, в первую очередь за писарями важнейших отделов. Случаи порочного поведения, расходы сверх получаемого содержания, дурные привычки вроде карточной игры… Остальное сделаем мы с ротмистром Самохваловым.

— Но как поступить с этим туземцем? — вздохнул генерал-губернатор.

— С Ононашвили?

— Да. Подлое убийство войскового старшины… Пять лет прошло. Только сейчас узнали. Неужели оставим безнаказанным?

— Ваше высокопревосходительство, я сам голову сломал. Ликвидация агентурной сети противника важнее частной мести. Негодяя надо наказать. Но, формально, за его уголовные преступления. Не за шпионаж.

— А как сделать? Чтобы было чисто.

— Я как раз этим занимаюсь.

Лыкову пришлось рассказать генералам о своем задании по линии МВД. Самые важные подробности он раскрывать не стал. Илимск как базис бандитов не назвал, про Саблина и Азвестопуло тем более промолчал. Но в целом сделал подробный доклад.

Селиванов был поражен, что под его рукой преступники открыли санаторию для беглых.

— А я думал, куда они все деваются? Почему полиция их не ловит? А оно вон как…

— В Восточной Сибири, по нашим подсчетам, пятнадцать тысяч поднадзорных, которые находятся в безвестной отлучке. Санатория вмещает лишь несколько десятков человек, элиту ссыльнокаторжного мира. Но зато там вся головка.

— Пятнадцать тысяч? — ахнул генерал-квартирмейстер. — Дивизия!

— Это еще мало, Аглай Дмитриевич, — утешил его сыщик. — До изменения закона о ссылке таких беглых насчитывали сто тысяч. Даже не корпус, а целая армия!

Генералы еще долго кудахтали, и питерцу с трудом удалось вернуть их к деловому разговору. Резюме было следующим. Селиванов дает команду своей канцелярии срочно, за сорок восемь часов, разработать новые правила выдачи в интересах промышленности взрывчатых веществ. Штаб округа ужесточает режим секретности в документообороте. Люди Самохвалова получают доступ в помещения штаба и проверяют его кадр. Иркутское полицейское управление привлекает воинский гарнизон к борьбе с уличной преступностью. Усиливается контроль за оружием в армейских частях. И военные суды разбирают опасные уголовные преступления в приоритетном режиме.

Лыков уходил из Белого дома довольный. Правда, у него осталось впечатление, что он поработал за губернатора… И за полицмейстера.

Глава 19

Все переплелось

Прошло десять дней. Иркутск жил своей обычной жизнью. Начался сентябрь. Войска вернулись из лагерей в казармы. В пехотном училище произошло производство в офицеры. Золотые погоны надели 38 юнкеров и 14 прапорщиков с зауряд-прапорщиками. В электротеатр «Одеон» привезли комедию «Байрам из Константинополя». Первый образцовый гранд- электро-театр-иллюзион «Дон Отелло» показывал картину «Месть при помощи загипнотизирования». В цирке Сержа и Бондаренко выступала труппа гимнасток в коротких юбках.

Продолжились и преступления. В рабочем карьере 3023-й версты Сибирской железной дороги нашли обезглавленное тело мужчины, а в саду-циклодроме общества велосипедистов — еще один труп с проломленным виском. Полиции удалось выяснить, что оба были грузинами из банды покойного Бакрадзе. Люди Нико добивали противника; несколько кавказцев срочно уехали из города.

Губернатор Гран устроил выволочку Бойчевскому. Поводом послужило некорректное поведение околоточного надзирателя Понсылиуса. Он явился в Интендантский сад и стал на виду у публики распивать в буфете водку в компании цехового Криса. Начальник губернии как раз шел мимо… В результате статский советник объявил коллежскому регистратору:

— В буфет сада могут ходить только лица высших рангов! А околоточные приравнены к низшим полицейским служителям. Распорядитесь на будущее, чтобы ни они, ни тем более городовые не смели посещать открытые для публики буфетные помещения.

Бойчевский ушел обиженный, а вскоре опять провинился. Полиция давно получала сигналы, что в клубе общества приказчиков на Большой улице по ночам идут запрещенные коммерческие игры. Василий Адрианович лично возглавил наряд, ворвавшийся в клуб. Вторжение было таким неожиданным, и полицмейстер так кричал, что у некоторых дам, сидевших в зале, от испуга произошло мочеиспускание. Прислуга потом долго отмывала кресла. Конфуз довели до сведения губернатора, и он опять отчитал полицмейстера.

Лыков все это время занимался своими делами: следил за японскими агентами, включая людей Нико.

Филеры охранного отделения проникли в штаб Иркутского военного округа: один — под видом нового истопника, а второй — канцелярского служителя в мобилизационный отдел. Одновременно другие топтуны следили за Яшкой-Августом. И спустя неделю были получены важные сведения.

Выяснилось, что писарь мобилизационного отдела Нагевич забирал по вечерам домой отпуски важных бумаг[52]. Никому и в голову не приходило, что с них можно видеть на просвет набранные машиной тексты… Ян Готлибович по субботам навещал писаря и, видимо, покупал у него краденые копирки. Во всяком случае, по воскресеньям Нагевич регулярно буянил в увеселительном саду «Звездочка», тратя немалые деньги.

Кроме того, слежкой за аптечным торговцем были установлены его дружеские беседы с чинами окружного артиллерийского управления. Причем не с писарями, а с самим подполковником фон Агте, начальником инспекторской части.

Наконец, фон Агте вывел охранников на еще одну важную фигуру — помощника начальника строевого отдела штаба округа капитана Шлау. Было зафиксировано, как оба офицера при посредничестве Зайдена тайно встретились с Сонетаро-Инео. Свидание проходило за городом, на берегу речки Кая, на даче, арендованной подручным Нико Нестором Каландаришвили.

Лыков срочно отправился на угол Медведниковской и Толкучей. Здесь, в доме Файнберга, располагался штаб Иркутского военного округа. Доска с соответствующей надписью красовалась на фронтоне, прямо под шестиконечной звездой Давида. Сыщик подивился такому соседству и прошел к генерал-майору Кузьмину-Караваеву. Узнав новости, тот изменился в лице:

— Шлау тайно виделся с японским резидентом?

— Увы, Аглай Дмитриевич, это бесспорный факт. Может, пиво пили, а может, и… Я послал запрос в Департамент полиции. Сейчас по всей стране будут искать активы капитана. Если он продался, то вряд ли станет вкладывать тридцать сребреников в покупку земли в Иркутске. Это сразу вызовет подозрения. Когда мы изловили в Одессе германского шпиона, выяснилось, что он приобретал нефтеносные участки в Баку.

— Проклятье! Только не Шлау!

— Чем он так опасен? — спросил сыщик.

Генерал-квартирмейстер пояснил:

— Японцы интересуются нашими скрытыми кадрами. А именно это и поручено капитану начальником штаба округа.

— Что такое скрытые кадры?

— Алексей Николаевич, тут дело идет о военной тайне, очень засекреченной и любопытной для неприятеля. В феврале в русской армии по образцу германской были созданы так называемые скрытые кадры. В составе всех полевых полков учреждены новые штатные единицы: девятнадцать офицеров и двести тридцать два нижних чина. Что позволит в военное время сформировать тридцать пять второочередных дивизий. Представляете, какой масштаб? И это не все. Военный министр Редигер накануне ухода с должности успел провести еще несколько полезных реформ. Он не только ввел для солдат постельное белье и носовые платки. Армия должна быть благодарна Редигеру за многое. Новый министр Сухомлинов, по правде сказать, ему в подметки не годится. Так вот, в числе прочих нововведений из штатов рот были выделены отдельные команды: пулеметная, разведывательная, денщиков, конных ординарцев и ряд других. В результате строевые части здорово подтянулись: не стало бесконечных отвлечений солдат от основной службы. Чтобы провести реформу, пришлось вторично усилить кадр полка — еще на двадцать офицеров и триста семьдесят семь нижних чинов. До конца эти новые должности пока не заняты, но по мере призыва их заместят. И нашим врагам очень-очень интересно, как продвигаются реформы. С какими трудностями мы столкнулись, где буксуем, достаточно ли у нас людей. В Иркутском округе вопросами скрытых кадров занимается капитан Шлау. Если он изменник, то — караул!

— Улик мало, но и тянуть нельзя, — высказал свои соображения сыщик. — Покуда собираем доказательства, японцы все наши секреты выведают. Отошлите Шлау в командировку. Длительную и далекую, куда-нибудь в Варшавский округ, за опытом. Под надзор моего приятеля капитана Продана. А мы тем временем разорим их сеть. И поищем спрятанное имущество Шлау. А?

— Надо идти к командующему, срочно, — заявил генерал-квартирмейстер. — Вашу мысль про командировку считаю правильной. А успеете? Сколько вам понадобится времени?

— К зиме так и так закончим, — уверил генерала сыщик. — А что с фон Агте? Его куда?

— А этого немчика на восток, — предложил Кузьмин-Караваев. — В Приморский округ, и тоже за опытом. Чтобы японцы ничего не заподозрили, разослать обоих подозреваемых… я пока буду их так называть, шпионаж ведь еще не доказан… с небольшим интервалом. Раз! — и нету у косоглазых ни того и ни другого информанта.

— Пусть Агте во Владивостоке тоже возьмут под негласный надзор, — посоветовал сыщик.

Он спрятался в казенной квартире Аглая Дмитриевича и два дня изучал военные документы. И узнал для себя много нового.

Иркутский военный округ наряду с Казанским и Омским считался резервным. Он появился лишь в 1906 году вследствие разделения огромного Сибирского округа на два поменьше[53]. Это находило отражение и в количестве войск, и в их качестве. Основу военной силы составляли Второй и Третий армейские корпуса. Вся пехота в них (а это четыре дивизии) состояла из стрелковых полков. Они в отличие от пехотных полков четырехбатальонного состава формировались всего из двух батальонов. Обычная «пехотная» пехота была представлена лишь местной резервной бригадой. В кавалерии числились только казаки, регулярной конницы не имелось вообще. Артиллерии тоже не хватало, так как считалось, что воевать начнут другие, а дело иркутян — пополнять фронтовые части. В результате в Иркутском округе было всего чуть более 58 000 нижних чинов, которыми командовали 40 генералов. А Приморский насчитывал более 100 000 солдат при 63 генералах…

Алексей Николаевич с интересом прочел переписку Иркутска с Петербургом по вопросу комплектования войск, хотя это вроде бы не касалось борьбы со шпионством. Столичное начальство, например, сообщало, что в верхах ходит мысль отменить воинскую повинность для евреев. Как «носителей революционных идей и разлагающего дисциплину типа поведения». Предложение уже одобрил государь, заявивший в узком кругу, что евреи — язва русской армии.

Национальный вопрос вообще занимал большое место в служебной переписке. Лыков с удивлением выяснил, что все уезды Европейской России делились на три группы комплектования: великорусскую, малорусскую и инородческую. Белорусы включались в малорусскую группу и считались «самым слабым элементом русского населения и при том имеющим некоторую примесь инородческого». Интересно, видел автор этого пассажа вблизи хоть одного белоруса? Алексей Николаевич бывал в западных губерниях — там люди как люди, не хуже остальных…

Инородческая группа у военных отличалась пестрым составом. В нее входили прочие славянские народы, а также прибалтийские и поволжские плюс евреи. Общее число инородцев не должно было превышать в составе частей 30 %, а в приграничных округах — 26 %. При этом количество евреев при любом раскладе не могло быть выше 6 % от общей численности новобранцев. В армии, как оказалось, тоже была процентная норма! А туземцы Кавказа, Средней Азии и Сибири, всего свыше сорока народностей, вообще не подлежали призыву на воинскую службу как низкокультурные.

Генерал от инфантерии Селиванов принял совет сыщика и разослал подозреваемых офицеров по командировкам. Оставшийся временно без помощников резидент выехал в Читу. Лучшие филеры ИОО на этот раз проследили за ним. Сонетаро-Инео зашел в ресторан «Восходящее солнце», расположенный на берегу реки Ингоды. И провел там полдня. Заведение держали три японца: Тера-Кава, Тера-Яма и Недзу. Читинские коллеги ротмистра Самохвалова подтвердили, что рестораторы давно у них на подозрении. Видимо, они были субрезидентами в Забайкалье. Сеть начала обретать контуры.

Вдруг Лыков получил сигнал, что люди Ононашвили зачастили на Якутскую улицу. Окружные артиллерийские склады находились в Омске, а здесь, в Знаменском предместье, располагался их иркутский магазин. Встревоженный сыщик сам отправился посмотреть на опасный объект.

Магазин притулился на выезде из города, за Фабричной улицей. Наблюдать его было невозможно: любой новый человек на виду. Лыков, одевшись мещанином средней руки, терся возле единственной в округе мелочной лавки. «Долго так не протянешь, — думал он. — Через пять минут придется уходить с глаз долой». Пролетка с Франчуком на козлах пряталась на Адмиралтейской набережной. Неожиданно часовой распахнул ворота склада и отдал «на караул». Первым наружу вышел кавказец в белой приметной бурке, а следом за ним… Азвестопуло. Он держал в руках корзину, в каких обыватели носят пиво. В ней, судя по всему, лежало что-то тяжелое.

Растерявшись, коллежский советник повернулся к парочке спиной. Его окликнул знакомый голос:

— Эй, дядя! Где здесь биржа извозчиков?

Лыков повернулся, успев нацепить подходящее выражение лица:

— Вы тово… идите к Покровской церкве, ближе ни-ни.

«Демон» со спутником бодро зашагали по Якутской, а командированный свернул в Фабричную. Махнул рукой — от реки подскочила пролетка.

— Догони вон тех и предложи себя, потом скажешь, куда их отвез!

Франчук кинулся исполнять приказание. Алексей Николаевич увидел издали, что он взял пассажиров. Ну, дело сделано… Сергей в городе и вышел с артиллерийского склада. Осталось выяснить, где он остановился, и ждать помощника. Или самому его найти?

Коллежский советник перебрал в памяти утреннюю сводку происшествий. С товарного двора станции Иркутск пропал ящик с железнодорожными петардами. Он сначала не придал этому значения. Теперь сыщик вспомнил рассказ Сергея о знакомстве с «иван иванычем». Тот интересовался хлопушками, расспрашивал, как их можно использовать. Только что Серега Сапер вышел со склада с тяжелой корзиной. Он был не один. А спутник его кто таков? Так… Рост 2 аршина 7 вершков, корпусный, нос длинный с горбинкой, левая щека обожжена, походка косолапая… Да это же Гоги Иосишвили! Человек, который зарезал семимесячного ребенка. Стало быть, боевики из Илимска перебираются сюда. Обучение закончено. Осталось снарядить бомбу, и можно идти на дело.

Следующий час Лыков провел как на иголках. Он ждал надзирателя в буфете гостиницы «Амурское подворье». Франчук явился уже в обычном платье, сняв кафтан извозчика.

— Ну?

— Довез седоков до кухмистерской «Заря». Хозяин, некий Махарадзе, бандит, каких свет не видел.

— Мне надо там отобедать.

— Полноте, Алексей Николаевич. Вас уже приметили в городе как сыщика.

— А грим на что?

Коллежский советник загорелся. Разумнее было бы ждать Азвестопуло на явочной квартире. Сам придет и доложит. Но вдруг он под наблюдением и не сумеет отлучиться?

Внутренний рассудочный голос говорил сыщику: если Сергей под надзором, то к нему и в кухмистерской не подойдешь. Зачем рисковать? Но был и второй внутренний голос, безрассудный. И он шептал: а вдруг ты улучшишь момент?

В итоге к вечеру Алексей Николаевич входил в кухмистерскую. Он был в тужурке телеграфиста со споротыми петлицами. Лицо красное, как у сильно пьющего человека, глаза припухшие (пришлось кинуть туда песку), весь вид помятый, но с претензией.

Коллежский советник увидел своего помощника сразу. Тот сидел у окна с мужчиной средних лет, седовласым, заросшим живописной щетиной, и с серьгой в левом ухе. Мишка Глухов! Неуловимый налетчик, иркутский Робин Гуд. Рядом оказался свободный стол, и Лыков уселся с задиристым видом.

— Эй! — крикнул он половому. — Дай вкусной и чего-нибудь на язык положить.

Половой кивнул и убежал за стойку. Лыков прислушался. Азвестопуло громко рассказывал старый анекдот про полковника, который мечтал сделаться генералом. Долго ждал, а когда получил производство, так обрадовался, что нашил генеральские лампасы даже на подштанники. Вдруг «демон» сменил пластинку и заговорил про баб:

— А вот еще хочу сказать. Про них, окаянных. Бабы бывают двух фасонов: с фигурою и без. Лучше, конечно, чтобы с фигурой.

Мишка лениво согласился.

— Я одну такую знаю, Гертрудой зовут, — продолжил «демон». — Молочное хозяйство — во! Не вру, ей-ей.

— Немка? — уточнил налетчик. — Немки такие, у них это запросто. Только на рожу страшные.

— А эта ничего. Особенно в темноте! Поехали к ней? Она меня ждет… в ночь-полночь. Ей-ей.

Лыков понял, что Азвестопуло узнал начальника и сообщает ему, что в ноль часов будет у Перестай. Можно было уходить, не рисковать, но сыщику захотелось осмотреться. Однако у Сергея, видимо, было на этот счет другое мнение. Он вдруг сказал Глухову:

— А гляди, какой стрюк рядом сел. Давай ему карманы вывернем?

Алексей Николаевич затылком почувствовал, что Мишка тщательно изучает его. Через минуту маз сказал:

— Больно плечистый. Как бы он нам самим не вывернул.

— Да чего плечистый! Я таких одной левой!

— Заткнись, он нас слышит.

— Ну и пусть слышит, — нагло заявил «демон». — Чего этот гусь тут расселся? И руки у него трясутся. Не люблю телеграфистов, они мне раз в Одессе дундель начистили, ей-ей. Давай отомстим ему за тех. Прямо сей минут.

Лыков обернулся с испуганным видом, вскочил и быстро засеменил к двери.

— Эй, ты куда? Я ж пошутил.

Но коллежский советник не остановился. Сергей его выпроваживает, значит, так надо.

В полночь они встретились на явке. Гертруда Казимировна поставила самовар и вышла. Лыков не удержался и обнял помощника:

— Ну, привет. Рассказывай.

— Что за дыру вы мне нашли? — делано возмутился титулярный советник. — С Одессой не сравнить.

— Кончай зубоскалить. Выгнал меня из кухмистерской, водки испить не дал. Что случилось, почему ты здесь?

— Дозвольте уж с самого отъезда.

— Дозволяю.

Азвестопуло откашлялся на манер артиста и начал доклад:

— Илимск называется городом совершенно незаслуженно. Безо всякого зубоскальства. Правильнее было бы именовать его селом. Одна улица! На ней сто двадцать восемь дворов, я пересчитал. Есть Спасская церковь, убогая. Еще две стоят, но служба в них давно не идет — некому ходить. Остались от того времени, когда Илимск являлся настоящим городом. Но это было давно, в семнадцатом веке! От тех же затхлых времен уцелела часть деревянного острога, а именно две башни в четыре этажа каждая. Больше там смотреть нечего.

— А где номера для беглых?

— Они в предместьях. По-тамошнему, в заимках. В девятьсот пятом году в Илимске произошел пожар, сгорело сразу шестьдесят шесть дворов. Обыватели опустили руки — такое бедствие, а денег, чтобы отстроиться, ни у кого нет. Тут и появился Ононашвили. Он предложил людям средства на обзаведение, но с условием. Пусть новые дома будут в выселках, а не в самом городе. И пусть в них живут постояльцы, а хозяева за ними ухаживают. Почти все согласились. Так Илимск стал притоном для беглых.

Основные клиенты живут в Суворкине, это на другом берегу речки Илим. Для них выстроены те самые хорошие дома, при каждом своя баня. Есть универсальный магазин, который снабжает ваш приятель Саблин. Выселок незаконный, в официальных бумагах не значится. Но что за хоромы, Алексей Николаевич! Постельное белье меняют через три дня. Никаких тараканов с клопами. Прислуга вежливая-превежливая. Сто рублей в месяц не жалко: и в Иркутске не потерялись бы эдакие номера.

Второй выселок называется Протасовка, он отделен от города одноименным ручьем. Строений в нем больше, а постояльцев — меньше. Господин Амеросов за этим тщательно следит. Место проходное, не как Суворкино, и прятать людей в нем сложнее.

— Амеросов — это становой пристав? — вспомнил коллежский советник. — Саблин говорил, что он внешностью похож больше на бандита, чем на полицейского.

— Так и есть. Харлампий Харлампиевич — очень хитрый мужчина, себе на уме. Не знаю, как они с Ононашвили соотносятся, но в Илимске пристав ведет себя словно хозяин. Без его ведома ничего не делается.

— Сколько номерантов живет в Суворкине и сколько в Протасовке?

Сергей задумался:

— Точно определить затрудняюсь. К примеру, бакинские татары квартируют все вместе. Сколь- ко их там, знает только шайтан. Десятка полтора-два. Мы называем туземную малину караван-сараем. А всего на обеих заимках я видел человек шестьдесят.

— Но где в деревне может укрыться такая прорва народу?

— Караван-сарай устроен в усадьбе Коморникова, помощника городового старосты. Двухэтажный домина, двор на десяток лошадей, огород. Там даже молельня есть для мусульман. И вообще… Вы себе представить не можете, что это за притон! Все для клиентов. В доме самого старосты, Панфилова, находится бордель. Четыре девки трудятся в поте лица. А урядник держит синематограф!

— Урядник с ними заодно?

— Разумеется, — пояснил «демон». — Как могло быть иначе? Вся верхушка в сговоре и хорошо на этом зарабатывает. Поляки — народ капризный, любят бросаться деньгами. Для них Саблин привозит даже французское шампанское. И вообще в санатории можно достать что угодно. Цены, правда, безбожные: бутылка пива — семьдесят пять копеек, водки — два рубля с полтиной, а за шустовский коньяк требуют червонец.

— Это сверх той сотни, что берется за проживание? Грабеж, грабеж!

— Да, сто целковых только за крышу над головой и за обычный стол, как в буфете средней руки. Но публика собралась калиброванная, кто попало сюда не суется, и многие желают развлечений сверх тарифа. Хотя все строго. За неделю до моего появления чиркнули латыша. Он задолжал за четыре месяца и не хотел платить. Вел себя беспардонно. Кричал: я самого полицмейстера стрельнул, теперь имею право у вас на дармовщину жить сколько захочу. И не боюсь никого, а если вы меня тронете, приедут мои товарищи и всех вас по лиственницам развесят. Зарезали дурака и прикопали, другим в назидание.

— Товарищи не приехали?

— Не приехали.

— Но все равно: убили постояльца, — удивился Лыков. — Как так? К ним же после такого побоятся обращаться.

— Не побоятся. Клиентам дали понять, что платежная дисциплина превыше всего. И все приняли. Там много политических, особенно националистов. У них денег больше, чем у фартовых: партии снабжают. Таким в номерах ничего не угрожает, и главные постояльцы именно они. Уголовные тоже в почете, но политики перевешивают. Да, в особой избе находится паспортный стол. Любой документ изготовят. Цены тоже кусаются: с меня за вечный паспорт с отметками просят полтыщи.

— А что ваша стрелковая команда? Я видел, как ты вышел из артиллерийского магазина вместе с Гоги Иосишвили. Это ведь он был?

— Верно. Команда существует, я стал там двадцатым. Моя роль — подрывник. Жили мы у Панфилова и действительно ходили каждый день в лес на учебные стрельбы. Прочие боевики сплошь все кавказцы: грузины, армяне, чечены и два черкеса. Я единственный грек.

— Самый главный вопрос, Сергей: что вы намереваетесь громить?

— Пока не знаю, — разочаровал шефа помощник. — Скрывают. А спрашивать я боюсь.

— Правильно делаешь. М-да…

Алексей Николаевич сцепил руки на затылке и откинулся на спинку стула.

— Все равно в голове не укладывается. Маленький городишко, все на виду. И набит беглыми. Всех мастей жулики; Иван Богданович говорил, есть даже китайцы.

— Есть, сам видел.

— Как устроители ловчатся скрывать всю эту приезжую публику?

— А они и не скрывают, — живо ответил титулярный советник. — Там круговая порука. Местные все имеют с санатории доход. Бабы — в обслуге, мужики охоту гостям справляют. Весь городишко с них живет. Деньги-то у постояльцев есть. А у кого нет, тот может заработать.

— Как? На приисках?

— Да. Надо добраться до Киренска, а там ходят пароходы к Бодайбо. Я расспросил своих новых товарищей, из них двое ездили, месяц поработали, еще весной. Привезли шлихтовое золото, заплатили Амеросову и в ус не дуют.

— Что, можно намыть на чужой россыпи золото и спокойно вывезти его прочь? А куда охрана смотрит?

Сергей стал рассказывать про витимские прииски:

— Они сейчас самые значительные в России. Так-то золота много где есть. Даже в Финляндии намывают пуд-полтора в год…

— У меня в Варнавинском уезде тоже имеется, — похвалился Лыков. — В речке Шуде, притоке Ветлуги.

— Вот видите. Но промышленные разработки — другое дело. В Витимском округе драгоценный металл добывают давно и много. Содержание его в песках было прежде колоссальное: доходило до восьми фунтов в ста пудах песка! Сейчас залежи истощились, берутся уже за россыпи, где три золотника на сто пудов, как, например, в реке Дагалдын. И то считается выгодно. Добычу облегчают различные усовершенствования: бочечные машины, вашгерды, чаши Комарицкого, ручные бутары… Инженер Кулибин усовершенствовал последние, и теперь «кулибинки» позволяют промыть в день до двадцати тысяч пудов породы.

Азвестопуло преобразился: глаза его горели, пальцы подрагивали…

— Золото на Витимских приисках крупнозернистое, попадаются самородки до четверти фунта весом. В низовьях рек оно более мелкое, как бы тертое. Форма очень правильная, Гоги мне показывал: куб или октаэдр. Красиво… Проба удивительная: от восемьдесят шестой до восемьдесят восьмой[54]. А лигатура — серебро и платина!

Сергей перевел дыхание и продолжил; было видно, что тема очень его интересует.

— Главная горная порода там — глинистый сланец. Верхние пласты, именуемые турфами, ничего ценного не содержат, их приходится снимать. Толщина турфов доходит до двадцати аршин. Под ними — золотоносный слой, от двух с половиной до четырех аршин. Иногда он разделяется на верхний и нижний, а между ними слой пустых пород. И в самом низу постель россыпи, то есть почва. Места трудные, встречается вечная мерзлота. Она очень удорожает разработку.

К чему я это рассказываю? Помимо пластового золота, где верхние турфы снимают открытым способом, есть и золотые россыпи. Их можно разрабатывать прямо в реке, безо всяких машин. Взял сковородку и мой. Пока не посинеешь от ледяной воды… Три главные реки округа: Бодайбо, Тохтыгу и Энгаиво. Они уже освоены и поделены между крупными компаниями. Там охрана, надзор, администрация. На Андреевском прииске — полторы тысячи рабочих, на Верхне-Прокопьевском — тысяча триста, а у Ратькова-Рожнова на «Весеннем» — тысяча двести. Целые города. Всюду резиденции, то есть склады припасов и материалов. Мужики тоже, конечно, воруют, но не так. А на отдаленных притоках нет никого. Приходи и вкалывай, сколько здоровья хватит. А здоровье там нужно железное. Кавказцы, которых я спрашивал, больше месяца не продержались.

Лыков с подозрением спросил своего помощника:

— Ты откуда столько про золотишко знаешь? В добытчики решил податься?

Сергей хмыкнул:

— А что? Там, говорят, есть вакансия помощника исправника. Это вам ничего не требуется, у вас лесное имение. А мне детишек кормить надо.

— Пока что только одного.

— Дело наживное.

— Чинам полиции, судебного и горного ведомства запрещено заниматься золотодобычей в той части Сибири, где они состоят на службе. Забыл?

— А, — отмахнулся титулярный советник, — это везде обходится!

— Сыщик с деловой жилкой, — сделал вид, что рассердился, Алексей Николаевич. — Ты давно у меня на подозрении. В Одессе даже взятки вымогал у контрабандистов.

— Про золото я спрашивал специально, — признался «демон». — Мы с Гоги хотели поплыть в Бодайбо за динамитом. Под видом начинающих промышленников. Вот я и подковался.

— А чего же сюда приперлись?

— Да пока собирались, власти ужесточили порядок закупки взрывчатки…

— Это я придумал, — похвалился коллежский советник.

— Правда? А хорошая идея. Так вот, купить ее в резиденциях стало нельзя. Никто не продает, говорят — самим не хватает. Ну, мы и поехали в Иркутск.

— В Бодайбо нельзя, а на военном складе можно? — уточнил Лыков.

— Сколько хочешь, только плати.

— Стервецы, — ругнулся коллежский советник. — И почем товар?

— Мелинит стоит двести рублей пуд. Нам требовалось десять фунтов, так там даже говорить сначала не хотели.

— А кто торгует?

— Унтер-офицеры.

Лыков опять ругнулся.

— Всегда в армии все решают унтера. Я узнал это на войне тридцать лет назад. С тех пор ничего не изменилось.

Тут он спохватился:

— Погоди! Так вы теперь с бомбами?

— Нет, пока только с мелинитом. Еще купили капсюли и огнепроводный шнур.

— То есть бомбу уже можете собрать?

— Дел на полдня.

— А как я объясню это генерал-губернатору? Банда Ононашвили вооружилась разрывными снарядами большой силы. И в этом участвовал мой помощник. Да мне голову оторвут! Вдруг они применят свои штуки, люди же погибнут.

— Генерал-губернатор пусть сначала наведет порядок на своих армейских складах, — хладнокровно парировал Сергей. — Что касается бомб, снаряжать их буду я, Серега Сапер. Других специалистов у Нико нет. А снаряжу я их так, что ни одна не взорвется. Тринитрофенол, он же мелинит, он же шимоза, сам по себе не очень опасен. Для его подрыва нужен капсюль-детонатор. Вот они будут все испорчены.

— А может, лучше так, как в Ростове?[55] Гоги заслужил.

— Нет, нельзя. Опасно. Мы же не знаем, где, когда и как они нападут. И потом, казнить без суда восемнадцать человек… Гоги и мне не жалко, но остальных за что? Пусть уж лучше бомбы не взорвутся.

Лыков опять задумался. Когда Сергей все это узнает? Скорее всего в последний момент. И как предотвратить налет, если он один, а бандитов много? И как известить полицию? Похоже, время ожидания заканчивается. Вон уже и шимозу запасли. Взять всю санаторию, и дело с концом. Попросить у генерала Селиванова солдат, подобраться к Илимску тихо и налететь.

Шеф изложил помощнику свои соображения и спросил:

— Сергей, не пора нам брать штурмом твой городок?

— А как? Колесная дорога всего одна. На ней караулы. Помните, я говорил, что весь Илимск в сговоре, поскольку выгоды из санатории жители извлекают поголовно? Так вот, часть обывателей зарабатывает именно в караулах. Система оповещения начинается от Братского острога.

— Можно спуститься на казенном пароходе по Ангаре до Ванчикова, где в нее впадает Илим, — стал рассуждать коллежский советник. — И свернуть в него. Дальше останется подняться по речке вверх до самого города. Внезапно высадимся — не успеют удрать. Взгляни на карту.

Азвестопуло начал разбирать мысль начальника. Выходило, что план реалистичный.

— Военные пароход дадут, — продолжил Лыков. — Только надо выбрать с мелкой осадкой. Возьмем солдат, а полицию даже не осведомим. С реки нас никто не ждет.

— Согласен. Но лучше дождаться, когда дружина Иосишвили уйдет из города. Иначе кровью умоемся. Девятнадцать отчаянных, при оружии. Мы с Гоги здесь, а остальные пока там.

— А другие? Шестьдесят беглых. Захотят ли они сдаться без боя?

Сыщики сидели до утра. Азвестопуло составил список отряда экспроприаторов. Имен он не знал, кавказцы называли друг друга кличками, но титулярный советник записал их приметы. Еще он нарисовал план Илимска с обеими заимками, обозначив крестиками «номера». Особо указал избу, в которой жила охрана — шесть громил из окружения Ононашвили.

Стало светать, и Сергей ушел. Когда они теперь увидятся? Все было крайне серьезно. Вот-вот произойдет нападение, а полиция понятия не имеет, кого выбрали в жертвы. Хорошо бы «демон» успел сообщить. А если не успеет?

Глава 20

Понеслась душа в рай…

Лыкова срочно вызвали в сыскное отделение. Там его принял Аулин. Коллежский регистратор снова был в хорошем расположении духа.

— Алексей Николаевич, есть зацепка. Мы опознали тех двоих, кого вы застрелили в кухмистерской. Туземец — он просто туземец, из банды Рафаила Эристова. А вот русский, что изображал калеку, интересен. На него отыскалась учетная карточка. Налетчик Иван Перетолчин по кличке Гармонист. Неоднократно судим за грабежи, бежал из Читинской тюрьмы. Осел в Иркутске, где, по агентурным данным, сдружился с Ильей Битарашвили. Чуете?

— Ничего не чую, Бернард Яковлевич. Кто такой Битарашвили? У вас этих «швили» на пехотную роту хватит, почему я должен знать этого?

— Не сердитесь, — примирительно сказал главный иркутский сыщик. — Битарашвили — здешний «иван» и входит в ближайшее окружение Нико. Значит, приказ убить вас шел с самого верха.

— Это и так понятно. Кому еще требовалось избавиться от Бакрадзе? И потом, поднять руку на полицейского в моем чине… Рядовой маз не решится.

— Все верно. Но вернемся к Илье Битарашвили. Ему принадлежит трактир на Большой Блиновской улице. Кстати, он славится кавказской кухней. Узнав, что застреленный вами в «Железной дороге» — Гармонист, я взял трактир под наблюдение. Там рядышком сдавалась комната. Ну, поселили туда одного человека, моего осведа. Он начал столоваться и глазами туда-сюда, туда-сюда. И подсмотрел. Вчера ночью из чистой половины всех выгнали, и состоялось какое-то важное заседание. Сам Нико приезжал!

— Ононашвили? — заинтригованно произнес Алексей Николаевич. — В какой-то трактир?

— Да не в какой-то, а к доверенному человеку! Мой соглядатай разобрал еще несколько фигур. Один был Илья, хозяин заведения. Второй — Гоги Иосишвили, известный бандит. Он уезжал из города и где-то пропадал. И вот объявился. Что-то готовится, Алексей Николаевич. И похоже, я знаю где.

— Ну? — питерец даже привстал.

— Они упоминали Благовещенск.

— Благовещенск…

Лыков прошелся по комнате, снова сел и вцепился в собеседника:

— Давайте подробно.

— Они разговаривали между собой по-грузински. Мой агент разобрал всего три слова.

— Какие?

— «Благовещенск», «биржа» и еще третье, странное. «Петарда».

— Он уверен в последнем слове?

— Божится, что они говорили про петарды. Не пойму только, какой в этом смысл. Фейерверк, что ли, хотят запустить наши абреки?

Лыков с трудом сохранил на лице нейтральное выражение:

— Петарды… Это ведь хлопушки?

— Да.

— Тоже не пойму. Но шут с ними. А вот про Благовещенск крайне интересно. Вы уже пытались выяснить, есть ли в городе биржа? Там идет большая торговля с китайцами. Может, это торговая биржа?

— А может, биржа извозчиков, — пожал плечами Аулин. — Я телеграфировал начальнику благовещенского сыскного отделения. Спросил, что у них там есть из жирного, тучного и вкусного. Достойного внимания такой хищной натуры, как Николай Соломонович Ононашвили.

— Ответ получили?

— Нет пока. Думает. Но ясно, что речь скорее всего идет о налете. Люди «иван иваныча» хотят взять в Благовещенске какую-то биржу. Вытащили для такого дела из норы самого Гоги Иосишвили. Это злодей крупного калибра, он зеленную лавку грабить не станет, ему подавай большой куш.

— А петарды тут при чем?

— Петарды, Алексей Николаевич, в этом деле главная загадка. Хотя…

Аулин схватил со стола бумаги и стал их перебирать.

— Вот! Во вчерашней сводке происшествий. С товарного двора пропал ящик с железнодорожными петардами. А? Не их ли упоминали абреки?

— Может быть, — согласился коллежский советник, досадуя про себя, что Аулин вспомнил сводку. Он бы предпочел, чтобы местные сыщики до последнего оставались в неведении.

Бернард Яковлевич тоже стал ходить по кабинету, повторяя на все лады три слова, подслушанные его осведом.

— Ну и что нам это дает? — сказал он, утомившись шагать. — Пока немного.

— Пока почти ничего, — поддел его Лыков. — Хлопушки, какая-то биржа — вполне может быть, что извозчиков, — и город Благовещенск, который не входит в вашу юрисдикцию.

— Придется ждать ответа оттуда.

— И продолжать подслушивать и подсматривать за трактиром Битарашвили.

— Само собой.

— Бернард Яковлевич, только ничего не говорите Бойчевскому. Пока. Известим его, когда придет время.

— Я ему и половины не рассказываю из того, что знаю. И здесь тоже промолчу.

На этом оба сыщика сошлись. Лыков выпил у коллеги чаю и удалился. Ему нужно было срочно принять решение.

Алексей Николаевич узнал важный факт. Экспроприация готовится в Благовещенске. Возможно, цель ее — какая-то биржа. Руководить нападением будет Иосишвили, для этого у него имеются подготовленные боевики. Им придется что-то взрывать мелинитом: или стену, или бронированную дверь. А для запугивания жертв приготовлены петарды.

Что же это за биржа? И как сообщить полученные сведения Азвестопуло? Лыков загримировался обывателем и отправился домой к Саблину.

Тот оказался на месте — стирал на кухне белье. Из комнаты слышался кашель.

— Авдотья? — спросил сыщик. — Как она?

— Плохо, и с каждым днем все хуже. Хоть бы господь прибрал ее поскорее, так измучилась, — вполголоса ответил артельщик.

— Азвестопуло в городе, — сообщил сыщик. — И Гоги тоже. Не знаешь, другие из его команды там остались или тоже прибыли в Иркутск?

— Все здесь, — огорошил его Саблин. — Пятерых я сегодня самолично привез с пристани.

— И где прячутся боевики?

— По четыре-пять человек в разных местах. Я знаю лишь одно, то, куда доставил своих.

— Где это?

— Меблированные комнаты «Эльдорадо» на Трапезниковской улице. Хозяин — Степка Котов, аферист.

— Иван Богданович, подумай вот над чем. Ононашвили готовит нападение в Благовещенске.

— Вот как… — пробормотал старик, откладывая стирку. — Точные сведения?

— Нет, но предположительно там. Налетят те самые ребята, которые в Илимске обучались стрельбе. Гоги купил шимозу, хочет что-то взрывать, возможно, дверь или стену. Или несгораемый шкаф. И когда главари говорили между собой, то упомянули какую-то биржу. Есть биржа в Благовещенске?

— Есть, — с ходу, без раздумий, ответил Саблин. — Золотая.

— Что значит золотая?

— А то и значит. Только она тайная, власти о ней не знают. Ну, местная полиция, конечно, в курсе, но ее купили.

— Расскажи все, что тебе известно, — потребовал сыщик.

— Этой лавочке уж скоро двадцать лет, — начал Саблин. — В начале октября все прииски закрываются, начинается сдача добытого золота в казну…

— Его все лето сдают, я периодически читаю в газете отчеты золотоплавильной лаборатории, — перебил его Алексей Николаевич.

— Сдают. Как с апреля начинается старательский сезон, так и сдают. Но в октябре подчищают сусеки. В лабораторию привозят со всей Восточной Сибири шлихтовое и лигатурное золото. Знаешь, в чем разница?

— Вроде бы шлихтовое — это не сплавленное, добытое промывкой. А лигатурное то, которое сплавили, но внутри остались примеси.

— Верно, — подтвердил Иван Богданович. — Лаборатория делает из того и из другого то, что, собственно, и является драгоценным металлом. Она очищает и спекает золото в слитки, отделяет серебро, платину. Видел их когда-нибудь, готовые клейменые слитки?

— Нет.

— Сильная картина! Казна покупает старательское золото по цене четыре рубля восемьдесят копеек за золотник…

— Так дорого? Когда я в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году сдавал конфискованное у Бардадыма[56], мне заплатили по три рубля пятьдесят семь с половиной копеек, — припомнил сыщик.

— Витте своей реформой обесценил рубль на треть, золото и вздорожало, — со знанием дела пояснил артельщик. — Так вот. Лаборатория выпекает слитки двух видов: за тысячу рублей и за десять тысяч. То есть весом примерно один целый шесть десятых фунта и вдесятеро тяжелее, в шестнадцать фунтов с хвостиком. Само золото поступает из трех источников: есть кабинетское[57], приисковое и вольноприносительское. То есть то, которое добывают вольные старатели, купившие патент. И этого золота часто бывает в разы больше, чем добыто на огромных приисках.

— А почему так?

— Вольные лазают по таким местам, куда машинные вашгерды не затащишь. Их дело — обшарить ручьи в труднодоступных ущельях, взять самородки, что лежат наверху, ну и идти по россыпи вниз, к приискам.

— То есть они снимают пенки? — догадался сыщик.

— Можно и так сказать. Вот гляди.

Саблин снял с завалинки пачку газет.

— Я, грешен, интересуюсь этим делом. Сам два лета был вольным старателем, да здоровья не хватило. Ну и смотрю отчеты. Их регулярно пропечатывают в газете «Сибирь». В июле месяце по ассигновкам золотоплавильной лаборатории уплачено Кабинету Его Императорского Величества двести пять тысяч триста рублей. Это за одиннадцать пудов пять фунтов четырнадцать золотников металла. Владельцам приисков дали восемьдесят шесть тысяч на всех, за пять пудов с небольшим. А там трудится тьма рабочих! И посмотри на вольноприносителей. Им выплачено триста двадцать тысяч рублей. Золота они сдали в казну семнадцать пудов и шестнадцать фунтов, чуть не в два раза больше, чем все прииски, и царские, и частные, вместе взятые.

Лыков посмотрел в газету: да, все верно.

— Ты для чего мне это рассказываешь, Иван Богданыч?

— А вот для чего. Далеко не все добытое золото вольные старатели несут в казну. Ведь та дает, как я уже говорил, по четыре восемьдесят за золотник. А в Благовещенске в первых числах октября открывается ярмарка ворованного золота. Ее и называют биржей. Бал там правят китайцы, и они покупают дороже. Дают по пять с половиной, по шесть и даже по шесть рублей семьдесят копеек за золотник. Понял теперь?

— То есть многие вольные…

— А также хищники-горбачи, — дополнил Саблин[58].

— …и хищники скоро притащат свою добычу в Благовещенск, — закончил предложение коллежский советник. — Чтобы с выгодой продать китайцам. Именно на них и нацелился Николай Соломонович. Ай хитрец! Ты понимаешь, что он задумал? Отобрать у людей их честно заработанное. Все присвоить под дулом револьвера. А бедолаги даже пожаловаться никуда не смогут, поскольку их операции незаконные.

— Так и будет, — согласился артельщик.

— Но ведь у ярмарки должна быть охрана. Такие торги не устраивают в чистом поле под березкой. И сторожа все с оружием.

— Я сам там не был, но приятель один, горбач, ныне покойный, Сашкой звали, продавал. Он рассказывал вот что. Торги проходят далеко за городом, в конторе кирпичного завода в Моховой пади. Китайцы нанимают охрану из хунхузов. Покупатели разные, и китайцы, и русские, даже англичане приезжают.

— Англичане? На тайную биржу в Благовещенск?

— Россия — третья в мире держава по добыче этого сокровища, после Североамериканских Штатов и Австралии. А главный его скупщик — Великобритания, почти все добываемое золото стекается туда. Вот англичане и лезут везде, где пахнет Молохом.

— Охрана большая?

Саблин стал вспоминать:

— По словам Сашки, человек десять. Рожи страшные, волосы красные — русского человека оторопь берет.

— Ребята Гоги этих страшных хунхузов на шашлык порежут, — заметил коллежский советник. — Они нападут внезапно, при них шимоза и железнодорожные петарды. Плюс двадцать стволов. Девятнадцать… Оглушат и прикончат. А кстати, не знаешь, для чего им взрывчатка?

— Купленное золото складывают в квартире управляющего. Там сделали вроде банковского хранилища, даже пол укрепили железной полосой. Устроители биржи — благовещенские «иваны». Они сами в операции не лезут, но берут себе пять процентов со сделки. И договариваются с полицией, чтобы та не мешала торговле.

— А сколько примерно проходит через биржу?

— Сашка был там девять лет назад. Как раз начиналось восстание боксеров, и год потому был неудачный: из китайцев почти никто не приехал. А золота принесли пятьдесят с лишним пудов.

— Пятьдесят пудов?! Это же… даже если по четыре восемьдесят за золотник…

Сыщик с артельщиком взяли бумажку и принялись считать столбиком. Вышло больше девятисот двадцати тысяч рублей[59].

— Ну, короче говоря, миллион, — констатировал питерец. — Да, губа у Нико — не дура. Но ведь это же смертельно опасное дело. Как он не боится? Обокрасть благовещенских «иванов», китайских золотоскупщиков. А горбачи, которые и черту не кланяются? Кто-то да захочет отомстить.

— Николай Соломонович — человек рассудительный. Здесь, в Иркутске, под его командой чуть не сотня штыков. Попробуй подступись. А в другие города он давно не выезжает.

Теперь Лыков знал все. Он находился в сильном возбуждении. Карты сошлись! Известны и месторасположение номеров для беглых, и объект нападения. Можно действовать. Первым делом следовало вытащить из банды Азвестопуло. Тогда руки развязаны, пора приступать к арестам. Самого «иван иваныча», конечно, не ухватить — выскользнет. Но пощипать его гвардию вполне по силам. Сорвать гигантскую экспроприацию. Разорить номера. Укатать в кутузку тех, на кого имеются улики. И прикончить Гоги Иосишвили. После этого сыщики могут с чистой совестью возвращаться в Петербург. Или почти с чистой. Выжечь власть Ононашвили до самого корня — это останется недостижимой фантазией…

— Иван Богданович, — сказал коллежский советник. — Давай готовься. Скоро я тут все закончу. Поедем в Россию вместе.

Артельщик смотрел на него с недоверием:

— Все? Нико тоже запечатаешь?

— Нет, ты же знаешь. На него показаний никто не даст. Ты первый откажешься.

— Это так.

— Вот. Он затихнет и лишится части своей пехоты. Но по-прежнему будет представлять опасность. Надо тебе уезжать из Иркутска.

— А куда я Авдотью дену? Брошу тут? — рассердился Саблин. — Ты об ней подумал? Дороги она не выдержит.

— Не злись. Пока можно перевезти вас к военным. Я с Андреем Николаевичем договорюсь.

— Каким еще Андреем Николаевичем?

— Генерал-губернатором Селивановым. Положим твою жену в военный госпиталь. А тебя там же поселим, чай, найдут они комнатку.

Перспектива полечить Авдотью и самому спрятаться артельщику понравилась. Он смягчился:

— Хорошо бы так… Смотри, Алексей Николаевич, не подведи меня. Уедешь, а нас с Авдотьей бросишь — считай, что погубил.

— Начинай ликвидировать дела. Пятнадцать тысяч своих спрячь получше. В Илимск больше не езди, я там скоро устрою Варфоломеевскую ночь. Точнее, день. Ну, бывай!

Выйдя от артельщика, питерец задумался. С кого начать? Лучше с ротмистра Самохвалова. Ему и его людям предстоял марш на город-притон. Далее военные: им тоже нужно сообщить полученные сведения. Полицию следует привлечь в самом конце и выборочно. Лыков доверял Аулину и нескольким его подчиненным. Вот их и посадить на секретный пароход. Было неясно, выпадет ли самому Алексею Николаевичу удовольствие лично разорить санаторию. Очень хотелось явиться туда с браунингом и крикнуть: амба, ребята! Но где-то в Иркутске прячутся девятнадцать боевиков. Они разделились на мелкие группы и ждут приказа ехать в Благовещенск. И среди них — Сергей. Он живет бок о бок с самым опасным головорезом, Гоги. Вот с кого надо начать. Гоги пришибить, а Сергея выручить. Его роль «демона» подошла к концу.

Следовало каким-то образом выманить Азвестопуло из заведения Махарадзе. Алексей ломал голову, но не мог придумать безопасного решения. Бандиты находятся в готовности. Когда они сядут в поезд и поедут на восток? Саблин сказал, что золотая биржа открывается в первых числах октября. Значит, есть еще две недели. Но отряд Гоги наверняка захочет проникнуть в Благовещенск загодя. Надо изучить место, освоиться. Видимо, у сыщика осталось несколько дней. Лучше взять громил здесь, на их тайных квартирах, чем в поезде или в Моховой пади. Но где эти квартиры? Лыков знал два адреса: кухмистерская «Заря» и меблированные комнаты «Эльдорадо». Основные притоны Нико Ононашвили охранному отделению были известны. Если устроить облаву и накрыть их разом, попадутся все боевики Гоги или почти все. В тот же день следует разорить и санаторию в Илимске.

Делать нечего. Коллежский советник опять нарядился телеграфистом и отправился в «Зарю». Он вошел и робко огляделся: нет ли там Мишки Глухова с товарищем? Сыщик надеялся, что официанты запомнили ту сцену и примут его как завсегдатая.

— Заходите, почтеннейший, присаживайтесь, — узнал его половой. — Вам как в тот раз?

— А озорник где?

— Да он шутковал! У нас тихо, сроду никого не обижают. Омулей копченых привезли с Байкала, свежие. Запах — у-у!

— Ну, пожалуй, неси. И сам знаешь, чего еще.

— А как же, понятие имеем!

Мгновенно на столе появились графинчик с водкой, хлеб, малосольные огурчики и полдюжины омулей.

— Пива не желаете? Какое хошь есть: Доренберга, Половникова, Блаженского, Сошникова, Белоголового, Чижевского…

— Давай Доренберга, оно самое лучшее.

— Целиком с вами согласен, почтеннейший.

Лыков угощался почти час. Он мог выпить много без особых последствий, но сейчас нервничал и не заметил, как набрался. Зря еще смешал водку с пивом… Наконец в проеме двери мелькнул Азвестопуло. Он был не один и стоял боком. Но Алексей Николаевич надеялся на сообразительность помощника. Он рыгнул и громко осведомился у официанта:

— Эй, а где у вас тут нужник?

— Выйдете в колидор, и налево до конца. А пива добавить не желаете?

— Нет, лучше еще косушку водки. Налево до конца, говоришь? Ик!

Он грузно поднялся и двинулся, ударившись по пути об косяк. Забрался в отхожее и стал ждать. Через минуту раздались быстрые шаги, и вошел Сергей.

— Громить будете подпольную золотую биржу в…

— Я уже знаю! — перебил титулярный советник коллежского.

— Пора всех кассировать.

— Согласен.

— Гоги лучше первым, мы с тобой его сами, без посторонних. Выведи куда-нибудь, а я буду вас там поджидать.

— Он осторожный, в незнакомое место не пойдет. Разве что к Саблину.

— Туда и веди, нынче ночью.

Сергей удалился. Лыков хотел помыть руки, но вспомнил, в каком образе находится, и передумал. Он вернулся в зал, добил омуля и одолел всю водку, включая добавку. Расплатился как полагается, оставив двугривенный на чаек. Уходя, сказал официанту:

— Да, хорошо у вас тут. Буду заходить.

— Ждем-с всегда-с.

Покачиваясь, сыщик вышел на улицу и зашагал к вокзалу. Там поймал извозчика и велел доставить его в Знаменское предместье. Саблина дома не оказалось. Двери в Иркутске было принято запирать, и Алексей Николаевич проторчал на улице целый час. Артельщик вернулся с корзиной картошки. Увидел Лыкова и переменился в лице.

— Чего опять?

— Сегодня ночью Азвестопуло приведет сюда Гоги Иосишвили.

— Зачем?

— Затем, что абрек отсюда живой не выйдет. Я тебе говорил, что это он убил все семью Егошиных?

— Тех самых? Иван Николаевич знакомец мне был. Порядочный мужик.

— Гоги зарезал в том числе семимесячную девочку. Я два месяца жду момента поквитаться. Теперь пора.

— А мы с Авдотьей?

— Ты мне нужен. Впустишь бандита в дом. Как все закончим, перевезем вас в военный госпиталь. Но ты ничего не видел! Знаешь, как сейчас за внесудебную расправу судят?

Лыкову приходилось спешить. Скоро уже вечер, а военные ни сном ни духом. Он помчался в Белый дом. Селиванов принял его тут же, как будто ожидал.

— Есть новости, ваше высокопревосходительство. Пасьянс сошелся, теперь я знаю все.

— Говорите!

— Времени в обрез. Разрешите сразу сделать общий доклад? Понадобятся генерал-квартирмейстер Кузьмин-Караваев и начальник ИОО ротмистр Самохвалов.

— А этот для чего? Если надо жандармов, так сейчас телефонирую полковнику Познанскому.

— Рабочая лошадка — один Самохвалов, а начальство переписывает его доклады, ставит внизу автограф и вручает вам. Нужно провести специальную операцию. Полковник там бесполезен, нужен ротмистр.

Но генерал-губернатор возразил:

— Для дела, конечно. Но есть соображения субординации. Если не позвать Познанского, он рассердится. А обиду выместит на ротмистре.

В результате питерец делал доклад четверым военным. Новость о том, что бандиты планируют ограбить ярмарку краденого золота в Благовещенске, поразила их. Причем каждый выделил свое. Познанский ахал насчет плохого контроля за старателями. Самохвалов удивлялся, как легко в российские пределы проникают хунхузы. А генерал-губернатор вознес руки к потолку:

— Двадцать лет у него ворованное золото торгуют. Двадцать лет! А он все в неведении.

Сыщик понял, что Селиванов имел в виду своего коллегу, приамурского генерал-губернатора Унтербергера.

Дав слушателям выговориться, коллежский советник продолжил. Он высказался за немедленную экспедицию в Илимск. И изложил свой план с пароходом, который неожиданно нагрянет в город по реке.

Селиванов тут же согласился. Он сказал:

— В моем распоряжении имеется паровой катер «Орел». Он сейчас стоит без дела. Забирайте и выжгите змеюшник.

Кузьмин-Караваев добавил:

— Можете взять людей из служительской команды штаба округа[60]. Или разведчиков от Двадцать восьмого стрелкового полка, они лучшие в Седьмой дивизии. Там весь полк — молодцы, геройски обороняли Порт-Артур, половина состава полегла в боях…

— На катер много не поместится, — напомнил сыщик.

— Пятьдесят человек вам должно хватить.

— В их число входят жандармы под командой ротмистра Селиванова, и еще три-четыре человека от иркутской полиции — для проведения дознания. Список людей я готов сообщить хоть сейчас.

Ротмистр взялся за перо.

— Начальник сыскного отделения Бернард Аулин, надзиратель Федор Франчук, сыскные городовые Матвей Журомский и Ефрем Чабан.

— А вы сами? — хором спросили вояки.

— Пока не знаю, господа. Хочется тоже принять участие. Мне же потом докладывать Курлову. А как докладывать то, что сам не видел?

— Так в чем же дело?

— В Иркутске прячется боевая дружина под командой Гоги Иосишвили. Двадцать человек. Именно они скоро должны выехать в Благовещенск на экс. Надо их ликвидировать.

— Так сплаваете, вернетесь и того, — предложил Познанский.

— Когда катер вернется, все уголовные будут знать об экспедиции. У них очень хорошо поставлено оповещение. Ловить боевиков окажется поздно…

— То есть нужно громить и тех, и этих одновременно, — констатировал ротмистр.

Лыков начал рассуждать:

— Если взять Гоги, уже полдела, считайте, сделано. Он — шапка, без него банда не так опасна.

— Шапка? — не понял Селиванов.

— Ну, главный, заправила.

— А…

— Мне известно местоположение Иосишвили. Сегодня ночью я постараюсь его арестовать.

— В одиночку? — опять не понял генерал-губернатор.

— Вдвоем с моим помощником титулярным советником Азвестопуло.

— А справитесь? — встревожился ротмистр. — Могу помочь людьми.

— Вы лучше сообщите свои соображения насчет притонов, где могут скрываться остальные боевики.

Тут сыщик счел нужным пояснить начальникам:

— Ротмистр Самохвалов проделал большую работу. Он давно наблюдает за преступной организацией сибирских кавказцев. И накопил важный материал.

Дальше коллежский советник и ротмистр говорили между собой, а генералы с полковником слушали.

Алексей Николаевич сообщил, что знает два притона. Атаман скрывается в кухмистерской «Заря», а пять рядовых дружинников — в номерах «Эльдорадо». Остальные злодеи прячутся неизвестно где. Самохвалов тут же привел десяток адресов, где людям Ононашвили всегда откроют двери. Договорились, что ночью эти норы будут обысканы чинами полиции, которых возглавят жандармы.

Тут полковник Познанский счел нужным обратить на себя внимание генерал-губернатора:

— Видите, ваше высокопревосходительство, какие кадры мною выращены? Ночей не сплю, все время на службе — и вот результат.

Селиванов покосился на Лыкова и ничего не ответил. Вместо этого он стал подробно расспрашивать сыщика о номерах для беглых. Что там за люди? Как они туда попадают и как потом убираются? Почему полиция не замечала, что целый город превратился в притон?

Алексей Николаевич рассказал, что знал. Новость, что в восьмистах шестидесяти двух верстах от Иркутска вольготно расположились преступники, расстроила генерала вконец.

— Что, прямо по улицам с гармошками ходят?

— Насчет гармошек не знаю. А на охоту ездят, французское шампанское пьют, даже публичный дом с синематографом завели. Фильмы, кстати, им крутит урядник.

— Ух я ему задам! Но почему, почему все молчат?

— Население в сговоре и извлекает выгоду из такого соседства. Телеграф испорчен и с весны не чинится. Нарочно, чтобы связь с внешним миром была только через продажного станового. Кстати, связь нам самим понадобится. Вдруг кто-то ускользнет? Как мы известим вас об этом, чтобы приняли меры?

— Возьмите полевой аппарат искрового телеграфа, — тут же предложил генерал-квартирмейстер. — В Иркутске стоит Вторая рота. Она на войне с японцами здорово выручала войска. Отстучите нам, как все прошло и нужна ли помощь.

— Это радио профессора Попова? — уточнил сыщик.

— Оно самое. Теперь аппараты стали переносными, катер доставит до места.

— Отличная мысль, Аглай Дмитриевич.

Генерал от инфантерии опять заговорил про номера:

— Скажите, а кого там больше, уголовных или политических?

— Политиков.

На эти словах Селиванов машинально потер правый бок, и Лыков вспомнил, что три года назад во Владивостоке взбунтовавшиеся солдаты прострелили ему печень.

— Алексей Николаевич, — генерал-губернатор впервые назвал так командированного. — Сделайте милость, сожгите там все дотла. В фигуральном смысле.

— Истреблю, Андрей Николаевич. А вы пока готовьте катер.

В завершение беседы Лыков заговорил о своем осведомителе, которого надо спрятать у военных. А больную жену положить в окружной госпиталь и лечить на совесть. Селиванов на правах командующего округом тут же телефонировал начальнику медицинского управления. И распорядился сделать все, что попросит коллежский советник Лыков.

За два часа до полуночи сыщик в третий раз навестил Саблина. Тот встретил его напряженный, со сведенными скулами.

— Ну, уходить нам или как?

— В госпитале уже выделили Авдотье отдельную палату. Ты будешь жить в служебных квартирах хирургического отделения. Я только что оттуда; вас ждут.

— Честно?

— Приказал сам Селиванов. Как бы они смели не исполнить?

— Дай Бог, дай Бог…

— Я свои обещания держу. И в Россию уедешь, когда придет время.

— Дай Бог… А сейчас чего мне делать?

— Впусти Гоги в дом, а сам оставайся на дворе. Проследи, чтобы все было тихо. И еще, Иван Богданыч. Измени выражение лица. Не то абрек догадается.

Было без четверти двенадцать, когда Лыков услышал из сеней голоса. Он встал у комода, подобрался. Вошел высокий человек в белой бурке. Вот наглец! Сам в розыске и ходит по улицам в такой приметной одежде…

Гоги увидел незнакомца и замешкался. Азвестопуло сзади дал ему сильного пинка в зад. Бандит влетел в горницу и наткнулся на кулак коллежского советника…

Когда он очнулся, то обнаружил себя сидящим на стуле, с вывернутыми карманами. Лыков навис над пленником и спросил нехорошим голосом:

— Знаешь, кто я?

Иосишвили внимательно оглядел сыщика и отрицательно покачал головой.

— Я — Лыков. Слыхал?

— А! Из Питера приехал. Ну, чего скажешь?

— Это ты убил семью Егошиных?

— Не помню.

Сильная зуботычина чуть не оторвала ему голову.

— А теперь как с памятью? Прояснилось? Или еще отвесить?

Абрек хладнокровно выплюнул кровь и спросил:

— Ты что хочешь, Лыков?

— Задушить тебя, тварь.

— Ну так души. Чего тянешь?

Сыщик поражался: схваченный и обезоруженный маз совершенно его не боялся.

— Скажи, где прячутся другие боевики, и я оставлю тебя в живых. Суд, правда, потом тебя вздернет, но хоть немного еще покоптишь небо…

— Врешь. Ты же все равно меня задушишь, я вижу.

— Выдай явки и будешь жить, даю слово.

— А суд меня не вздернет, потому как свидетелей нет.

Эти слова Иосишвили окончательно решили его судьбу. Лыков понял, что если сейчас не убить маза, то он вывернется.

— Ну тогда подыхай. Не страшно на том свете ответ держать? Ты зачем ткнул ножом в шею семимесячного ребенка?

— Того света нет, Лыков, есть лишь этот.

— Ребенка — зачем?

— Да плакал громко, надоел.

У Алексея Николаевича потемнело в глазах. Он сглотнул и сказал:

— Ты прикончил в лавке Егошиных пять человек. За это я забью тебя до смерти. С пяти ударов. По одному за каждую душу. Итак… Ну?

— Чего «ну»? Бей. Я абрек, абреки смерти не боятся.

— Тогда получи. Это первый, за Ивана Николаевича Егошина.

…Когда все было кончено, Азвестопуло вызвал со двора Саблина. Тот вошел, посмотрел на лежащего кверху бородой бандита.

— Справили? Слава Богу, отбегался, зверюга.

— Надо выбросить тело в Ангару, так, чтобы никто не видел, — сказал Лыков. — Поможешь?

— А то.

Они вышли втроем за ворота. На Кравцевской не имелось ни одного фонаря, и сейчас это было кстати. Избавившись от трупа, коллежский советник сказал артельщику:

— Мы с Сергеем Маноловичем в охранное отделение. Плывем громить твои заимки.

— А мне как быть?

— Через час приедет экипаж. Собери самое необходимое, приготовь жену. Вас ждут. Тебе тут до госпиталя рукой подать. К утру уже освоишься на новом месте.

— А…

— На улицу не выходи. Я вернусь из Илимска и навещу тебя, тогда все и обсудим.

Двое немолодых мужчин расстались, не пожав друг другу руки. Лыков побоялся: вдруг Саблин побрезгует? Только что этой рукой сыщик забил до смерти человека. А Иван Богданович свою первым не протянул…

Глава 21

Разгром

До утра сыщики успели побывать в номерах «Эльдорадо». Когда жандармы проникли на этаж, Азвестопуло постучал в дверь:

— Это я, Серега. Откройте.

Ему отворили — и через минуту все пятеро боевиков лежали на полу в ряд.

— Где другие? Говори, не то заколочу до смерти! — кричал на них Лыков. Однако никто из кавказцев не испугался и явки не выдал. Оставалось надеяться, что их обнаружат другие арестные команды.

Доклады от этих команд коллежский советник получал, уже стоя у сходни парового катера «Орел». Тот стоял выше рыбной пристани и принимал на борт десант. Сначала спрятались в трюм пятьдесят солдат из разведывательной команды 28-го Восточно-Сибирского стрелкового полка. За ними поднялись три человека из сыскного отделения, включая Аулина. Следом погрузились девять жандармских унтер-офицеров, которыми командовал Самохвалов. Особняком устроились связисты — отделение Второй Восточно-Сибирской роты искрового телеграфа с полевым аппаратом системы «Маркони». Капитан катера ждал только начальника экспедиции — Лыкова. Того задерживали рапортами чины городской полиции. Наконец выяснилось, что из дружины Иосишвили удалось накрыть еще четверых боевиков. Они прятались в Пшеничной пади, на кирпичном заводе Арона Рова. Когда полиция пошла на штурм, кавказцы сдались без боя. Других поймать не сумели. На свободе оставались девять бандитов из числа тех, кто обучался стрельбе в Илимске.

Облавы в притонах дали чуть не сотню задержанных. Среди них уже опознали нескольких опасных преступников, включая беглых каторжников. Остальных предстояло идентифицировать.

Поняв главное и отмахнувшись от мелочей, коллежский и титулярный советники поднялись на борт. Катер ухнул и отчалил. В Братский острог еще днем полетела телеграмма: обеспечить проход корабля, который везет офицеров-топографов в Енисейскую губернию.

Началось плавание. Люди сгрудились в тесном трюме катера. Лыков, Азвестопуло, Самохвалов, Аулин и командир разведчиков штабс-капитан Чегодаев старались держаться на палубе, но дым из трубы загнал их внутрь. Они заняли каюту командующего. Алексей Николаевич обнаружил под кроватью ящик пива и бесцеремонно вытащил его наружу. Иркутяне сначала стеснялись, но когда увидели, как питерцы истребляют запасы генерала от инфантерии, присоединились. К Братскому Острогу пиво закончилось. Лыков приказал остановить пароход. Вдвоем с Чегодаевым они сбегали в лавку и притащили полведра водки и три дюжины венского. Алексей Николаевич пояснил:

— Это для конспирации. Общеизвестно, как лопают военные топографы. Если бы мы не запаслись выпивкой, противник заподозрил бы подвох.

Все, начиная с Лыкова, немного нервничали, и алкогольные напитки шли хорошо.

Плавание продолжилось без приключений. К вечеру «Орел» достиг того места, где Илим впадает в Ангару. Капитан предложил встать на ночевку: плыть в темноте по узкой таежной реке было небезопасно. Коллежский советник согласился. Кораблик причалил к песчаному берегу. Обитатели трюма с удовольствием размяли затекшие члены. Жечь костры Лыков запретил. Начальству сготовили горячую пищу на камбузе, а нижние чины довольствовались чаем с булками. Едва начало светать, экспедиция снова двинулась в путь. «Орлу» повезло: только что прошли дожди, уровень воды в Илиме поднялся, и катер двигался без остановок. На реке не встретилось ни паузка, ни завалящей лодки. Из-за встречного течения экспедиция прибыла в городок лишь около трех часов пополудни. Горсть домов раскинулась на правом берегу, чуть меньше — на левом. По улицам ходили гуси и обыватели. И те, и другие с удивлением глядели на редкое и неожиданное зрелище.

Только сходня полетела на берег, как по ней стали сбегать ловкие подтянутые разведчики. Азвестопуло заранее раздал отделенным листки с обозначением домов. Пять групп, не мешкая, приступили к арестам. Стрелков усилили жандармы с сыщиками. Лыков лично возглавил три отделения, которые очищали Суворкино. Азвестопуло взял себе Протасовку. Самохвалов захватывал паспортный стол и караван-сарай. Аулин прижал урядника с городовым старостой. Чегодаев с фельдфебелем стояли посреди базарной площади и наблюдали. Связисты остались на катере и настраивали свой диковинный аппарат.

Ошарашенные номеранты оказались не готовы к нападению. Одни гуляли по выпасам, другие пили пиво в лавочке, человек двадцать сидели в синематографе. Все они попались сразу и не оказали сопротивления. В караван-сарае случилась короткая сшибка. Татары успели запереться и пустили в окна несколько зарядов. Ротмистр тут же скомандовал:

— С колена… пачку… беглый… огонь!

Стрелки выпустили по обойме, и уцелевшие сдались. Трое туземцев были убиты наповал, пятеро получили ранения.

Второй инцидент произошел на заимке Суворкино. Два постояльца увидели солдат и бросились в тайгу. Чегодаев заметил это раньше коллежского советника и приказал своему фельдфебелю:

— Сними их.

Тот вскинул винтовку, прицелился и двумя выстрелами положил обоих. Потом оказалось, что это были Блонский и Леймер, поляки из банды «Червоный Круль», сбежавшие из Минусинска.

Увидев мгновенную расправу, другие постояльцы Суворкина подняли руки. Шесть охранников притона первыми подали пример.

В третий раз пришлось применить оружие в Протасовке, в доме, где проживали пятеро дашнаков. Один из них выстрелил из револьвера в жандармского унтер-офицера. Солдаты рассердились и закололи всех штыками.

Уже через час Лыков в избе городового старосты подводил итоги. Арестная команда отделалась незначительными потерями. Были легко ранены два стрелка и жандармский унтер. Их перевязали и посадили на корабль; жизни людей ничего не угрожало.

Обитатели санатории понесли более значительные потери. Десять из них были убиты, еще двое умерли к вечеру от ран. В плен попали пятьдесят восемь человек. Лыков присоединил к арестованным всю правящую головку Илимска, включая станового пристава Амеросова.

Несколько самых бойких постояльцев все же успели скрыться в тайге. Но коллежский советник предусмотрел это. Для того он и прихватил искровой телеграф! Азбукой Морзе сообщение о беглецах полетело в Иркутск. По условиям местности ребята могли уйти лишь в Киренск или Братский острог. И там, и там уже стояли кордоны. Иркутск обычным телеграфом известит их, и беглецам хана.

В целом операция по уничтожению притона прошла успешно. Переночевав, каратели поутру двинулись на Братский. Пришлось реквизировать всех лошадей в округе. Беглых связали попарно и усадили на возы. Разведывательная команда охраняла пленников. Питерцы с Чегодаевым ехали в тарантасе во главе колонны. Самохвалов с иркутскими сыщиками остались довершать разгром: делать повальный обыск, сочинять протоколы, реквизировать вещественные доказательства.

Лыков с Азвестопуло вернулись в Иркутск победителями. Их принял генерал-губернатор и с любопытством расспросил «демона» о его внедрении в банду. Алексей Николаевич телеграфировал в Петербург Курлову с Зотовым и сообщил предварительные результаты. Дело было сделано: номера для беглых уничтожены, их содержатели и постояльцы арестованы. Попалось много опасных преступников, объявленных в розыск. Захвачены паспортный стол, бухгалтерия и архив, что позволяло выявить сообщников предприятия.

В Иркутске продолжались облавы. В гостинице «Марсель», известном притоне, взяли Африканта Силина, побег которого и вызвал командировку Лыкова в Сибирь. А в чаевой Кабахидзе сыщики обнаружили бывшего письмоводителя из Туруханска Мелентия Непогодьева. Заперли даже самого Ононашвили, хотя Алексей Николаевич был против этого. Однако генерал-губернатор настоял.

Лыков лично пришел арестовывать главаря кавказцев. С ним были Азвестопуло, Аулин и надзиратель Франчук. Нико узнал Сергея и презрительно скривился. Тот взял грозного хозяина за шкирку и пинком выкинул в соседнюю комнату. Сыщики начали обыск. Лыков открыл бюро, вытащил оттуда толстую пачку банкнот и принялся раскладывать их на три кучки. В каждой выходило по нескольку сотен. Иркутяне с недоумением наблюдали. Разделив деньги, коллежский советник вручил их каждому из сыщиков со словами:

— Это вам премия от Николая Соломоныча.

— А он того… прокурору жалобу подаст… — робко сказал Франчук, не принимая купюр.

— Вот я ему подам!

Бернарда Яковлевича смущало другое:

— А вы себя обошли.

— У него лесное имение в Костромской губернии, ему не требуется, — пояснил Азвестопуло, деловито засовывая свою долю в портмоне.

— Тогда того…

Через неделю «ночного губернатора» отпустили на волю. Улик против него, как и ожидал Лыков, не нашлось. Но удар нанесли чувствительный. Грабительская организация сибирских кавказцев объединила множество беглых. Десятки их вновь угодили на нары. Тюремный замок, и без того всегда переполненный, теперь трещал по швам.

Ситуацией воспользовался Володька Чалдон. За один вечер его банда ограбила три заведения, принадлежащие Ононашвили через подставных лиц. В биллиардной на Соломатовской знаменским громилам пытались помешать. В результате двух грузин зарезали. Добыча Чалдона составила лишь несколько тысяч рублей — несопоставимо с тем, на сколько его обокрал «иван иваныч». Но маз хотя бы отомстил.

Несколько дней питерцы занимались многочисленными и хлопотными делами, с трудом выкраивая четыре часа на сон. Затем к ним пришел ротмистр Самохвалов.

— Александр Ильич, вы вернулись? — бодро приветствовал его коллежский советник.

— Еще вчера.

— А что в Илимске?

— Выжженная пустыня, как и просил генерал-губернатор.

— Очень хорошо.

Жандарм помялся, потом сообщил:

— Знаете новость? Полиция нашла труп Гоги Иосишвили. Лежал в Ангаре на перекате, напротив Жилкина.

— Да? И кто его? — спросил Лыков без особого интереса.

— Ведется дознание. Представляете, кувалдой вбили нос в череп.

— Собаке — собачья смерть.

— А вы, Алексей Николаевич, помнится, хотели его арестовывать в ту ночь? Вместе с помощником.

— Искали, да не нашли. Времени было в обрез: катер стоял под парами и ждал нас. Мы и плюнули.

— Ну ладно…

Ротмистр ушел, а следом явился Аулин.

— Алексей Николаевич, мне телефонировали из окружного госпиталя. Они ищут вас.

У сыщика сжалось сердце:

— Что случилось?

— Зарезан какой-то артельщик. Говорят, его поместили в госпиталь по вашей просьбе.

Лыков сидел, как пришибленный. Потом поднялся, посмотрел на коллежского регистратора и сказал:

— Поехали туда.

— Сейчас не могу, я…

— Поехали туда, — жестко приказал питерец. — Немедленно.

Пока они добирались на другой конец города, командированный молчал. Уже когда переезжали по мосту Ушаковку, он признался:

— Это мой освед Саблин. Именно Иван Богданович рассказал про Илимск.

— Ваш освед? Откуда он взялся?

— Старый-старый знакомый. Я знал его по Забайкалью в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году.

— Мне тогда было десять годов.

Алексей Николаевич вздохнул:

— У Ивана Богдановича жена больная. Можно сказать, что помирает. Как ей сообщить? Добить несчастную женщину?

Они нашли тело артельщика в анатомическом покое. Тот лежал скорбный, с суровым, еще более постаревшим лицом, словно хотел сказать сыщику: вот ты меня и погубил…

— Как его?

— Ножом три раза в спину, — ответил прозектор.

— Где?

— А в той комнате, что начальник госпиталя выделил.

— У вас прямо здесь людей режут? — вспыхнул коллежский советник. — А куда охрана смотрит?

— Так ведь клиника, все окрестное население идет на прием. Сотни людей в день. Как караулу уследить?

— Он выходил за пределы госпиталя?

Прозектор увидел несчастные глаза сыщика и вызвал медицинскую сестру, ухаживающую за Авдотьей. Та пояснила:

— Да, Иван Богданыч вчера ходил в Медведниковский банк. Купоны гасил.

— Какие купоны?

— С облигаций. Подошел срок, он и погасил.

— Вот дурень! — сорвался Лыков. — Из-за купона глупого себя под нож подвел. Я же велел ему не соваться в город!

Остальные молча смотрели на питерца.

— Ах, дурень… Они его увидели, выследили и убили.

Лыков с трудом взял себя в руки и спросил:

— Сестра, а что супруга Ивана Богдановича? Она уже знает?

— Да, ей сказали.

— Сказали…

Сыщик отпустил всех. Только велел Аулину взять это дознание под свой личный контроль. Потом постоял на дворе, поглядел в сентябрьское иркутское небо. Хотелось выпить, а к Авдотье идти очень не хотелось. Но выбора не было.

Подсознательно желая оттянуть разговор, сыщик сначала зашел к лечащему доктору.

— Сколько протянет больная Саблина? — спросил он.

— Полубщикова? — поправил его доктор. — Много, если месяц.

— И надежд никаких?

— Медицина еще не умеет лечить рак.

Наконец Лыков решился. Войдя в палату, он сел в ногах у женщины и спросил:

— Авдотья, узнаешь меня? Я — Лыков.

Больная посмотрела на гостя безразлично.

— Помнишь? Восемьдесят третий год. Ты просила меня не искать твоего Ивана. Он, мол, не содействовал бухгалтеру стрелять мне в спину. Я пожалел Саблина, поверил тебе. И не искал.

Он помолчал, но молчала и Авдотья.

— А теперь вот что вышло…

Лыков вздохнул и опять попытался объясниться:

— Иван Богданович желал вернуться в свою деревню. Я обещал помочь, снять все обвинения. Да, выходит так, что я твоего мужа втянул. Но он сам хотел уехать отсюда. От этих диких кавказцев, от негодяя Ононашвили. То была его плата за обратный билет. Он согласился.

На этих словах из глаз Авдотьи потекли слезы, но она по-прежнему молчала. Коллежский советник встал и пошел к двери. С порога сказал:

— Тебя будут держать здесь до последнего. Меньше месяца осталось, потерпи. Там вы с Иваном снова будете вместе.

Из палаты коллежский советник направился в комнату, ставшую последним прибежищем Ивана Богдановича. Обыскал ее и нашел в двойном дне старого чемодана пятнадцать с лишним тысяч рублей. Куда теперь девать эти деньги? Сыщик подумал и принял решение. Две сотни он вручил сестре-сиделке и попросил скрасить на них оставшиеся Авдотье дни. А остальную сумму положил в карман и поехал по городу. Сначала Лыков посетил городскую Медведниковскую больницу для хроников на Кайской горе. Затем Ивано-Матренинскую детскую больницу на углу Казачьей и Первой Иерусалимской. А закончил на Луговой, в Доме призрения бедных имени Сибирякова. Везде сыщик оставил по пять тысяч. Сказав, что эти средства дарит человек, пожелавший остаться неизвестным…

Глава 22

Последние приключения

Лыков сказал Аулину:

— Хочу знать, кто зарезал моего осведа.

— Зачем? Человека не вернешь.

— Бернард Яковлевич, помогите. Я скоро уеду. Напоследок окажите содействие.

Начальник сыскного отделения крякнул:

— Их столько в городе, кто может ударить человека ножом в спину! Как угадать?

— Гадать как раз не надо. Мне нужен настоящий виновный.

— Я думал внедрить в кавказскую арестантскую среду своего слухача, — осторожно начал коллежский регистратор. — Их там сейчас много, сидят друг у друга на головах. Нового человека не заметят.

— Ну-ка поподробнее.

— А вот, — Бернард Яковлевич выложил на стол папку. — Из Читы к нам пересылают. Он, конечно, дрянь. Но может оказаться полезным.

Лыков взял документы и стал их читать.

Читинское полицейское управление просило поместить в Иркутском тюремном замке срочного арестанта Сергея Печенева. Он получил два года временно-заводских работ за покушение на кражу. Отбывал срок в Читинской тюрьме, где выдал подготовку арестантов к побегу. Спасая доносчика от мести, администрация перевела его в Нерчинскую тюрьму. Там доброволец снова отличился. Он сообщил, что готовится заговор с целью отравить морфием дежурного надзирателя, а затем перебить охрану. Для нападения группа арестантов уже приготовила два револьвера. Печенев во время обыска прошел по корпусу со смотрителем и указал тайник, в котором хранилось оружие.

Ценного осведа перебросили в Сретенскую цинтовку. Он вошел в доверие к сокамерникам и узнал, что трое его соседей сидят под чужими именами. За пустяковую кражу, и скоро будет суд, который выпишет им небольшие сроки. А на самом деле они сбросили в шахту урядника на прииске «Трудный», и по ним плачет виселица.

После такого Печенев не мог сидеть ни в одной тюрьме Забайкалья: арестанты приговорили его к смерти. Он парился в лягавой камере[61] и боялся даже выносить в коридор свою парашу. И читинцы попросили иркутян, чтобы остаток срока слухач досидел у них.

— Отлично, — поддержал мысль коллеги Алексей Николаевич. — Терять ему уже нечего, пусть работает на нас. У парня, видать, талант залезать в душу. Я встречал таких.

— Я тоже, — брезгливо сообщил Аулин. — Но полезные, сукины дети. Заставлю его разузнать о боевиках Нико Ононашвили. Заодно вдруг кто-то проговорится насчет убийства вашего Саблина. В тюрьме всегда все знают.

Печенева посадили в пятнадцатую камеру острога, туда, где сидели подследственные кавказцы. Они приняли новичка настороженно. Однако через три дня молодого вора уже держали за своего. Бандиты разговаривали между собой по-грузински, полагая, что русские их не поймут. Но Печенев вырос в Поти, учился в тифлисской начальной школе. Он многое забыл и большую часть бесед не разбирал. Но освед запоминал некоторые фразы, казавшиеся ему важными. Потом приходил в допросную и записывал их по памяти. Бывший пристав Четвертой части Гургенидзе по просьбе Аулина переводил эти каракули. В большинстве случаев подслушанное оказывалось ерундой. Но несколько важных фактов полиции таким образом удалось узнать.

В частности, бандит Дадиани сказал своим товарищам, что Нико ведет собственное дознание. Он хочет знать, кто его предал. И как фараоны разведали илимский притон. Роль артельщика Полубщикова выяснилась быстро: Гоги Иосишвили ушел ночью к нему на квартиру и пропал. С ним был провокатор Серега Сапер. Потом Гоги нашли мертвым. А Серега участвовал в разгроме Илимска вместе с жандармами. Нико дал команду, и артельщика зарезали. Для этого специально выписали из Селенгинска блатного на мокру[62] по кличке Фикса. Тот жил в городе, а люди Ононашвили повсюду искали изменника. Уже решили, что он сбежал, и Фиксе даже выправили обратный билет. Но вдруг встретили артельщика возле банка, проследили за ним, а потом блатной выполнил заказ…

В другом разговоре тот же Дадиани обмолвился, что Нико велел казнить какого-то Лыкова. Тот приехал из России и сильно мешал «иван иванычу» вести дела. В разгроме Илимска Лыков принял главное участие. За голову приезжего назначена награда в восемь тысяч рублей — огромные для Иркутска деньги. И уже нашлись желающие их заработать.

Аулин получил эти сведения поздно ночью и не стал сообщать их командированному, отложил на утро. Потом оказалось, что эта задержка едва не стоила Лыкову жизни.

Ни свет ни заря курьер принес питерцу визитную карточку и сказал, что ее хозяйка просит зайти к ней. Желательно как можно быстрее. Алексей Николаевич глянул на карту. Знакомая визитка, Елены Валерьевны Тальянской, Спасо-Лютеранская улица, собственный дом.

Сыщик обрадовался просьбе и сразу дал ей объяснение. Не иначе, Космозерская хочет помириться! Узнала, что командированный завершает свои дела и скоро уедет. Как-никак некоторое время мужчина и женщина были близки. И вдова желает расстаться без обид. А подругу выбрала в качестве посредника примирения.

Лыков и сам в последнее время начал думать о Ядвиге Андреевне. Шикарная полька, темпераментная. А какая ухоженная! И в столице таких поискать. Коллежский советник не прочь был восстановить отношения. И пожить последние дни перед отъездом в доме на Шестой Солдатской. Самому делать первый шаг не хотелось, а тут такое дело. И он, надушившись одеколоном, отправился по указанному адресу.

Перед гостиницей удачно стоял свободный извозчик. Но Алексей Николаевич решил пройтись пешком. Путь был неблизкий, однако ему казалось неприличным оказаться у Тальянской столь рано. Вдруг еще подумает, что он бросил все и прибежал на радостях…

Извозчик очень хотел заполучить седока и ехал следом до пересечения Большой и Амурской. Сыщик же продолжал идти своим ходом. Через Харлампиевскую он свернул на Луговую, как вдруг увидел перед собой двух грузин. Они стояли поперек тротуара и недобро щерились на питерца. Тот мигом развернулся, чтобы бежать, и опешил: позади полукругом расположились еще трое. Засада! И где — на Луговой, в шаге от городского полицейского управления.

Времени на раздумья не было. Алексей Николаевич метнулся в ближайший подъезд, оттолкнул дворника и закрыл дверь на засов.

— Я из полиции! Там кавказцы, они хотят меня убить. Дуй через другой ход и зови городового. Живо!

С улицы послышались крепкие удары — бандиты ломали дверь. Лыков вынул браунинг и дважды пальнул на звук. Ни в кого, судя по всему, не попал и только раззадорил противников. А запасной обоймы-то и нет, вспомнил коллежский советник. Плохо дело…

Он бегом поднялся на второй этаж, распахнул окно. Пять крепких ребят увлеченно вышибали дверь. Та трещала и готова была поддаться. Что делать? И Лыков решился.

— Русские люди! — заорал он во весь голос. — Черкесы жизни меня лишают! Православные, выручай! Что же это делается: в русском городе русскому человеку спуску не дают!

Сначала прохожие на крики сыщика не обратили особого внимания. Двое или трое задрали головы, посмотрели затем на абреков и лишь ускорили шаг. Но вскоре подошла кучка человек в десять, по виду рабочие. Эти остановились и начали наблюдать за тем, что происходит.

Лыков приободрился и заголосил еще громче:

— Ребята! Бей черкесов! Много они русской крови пролили, нешто будете потакать? А я, как освободите, ведро водки выставлю. Спасите меня, православные!

Кавказцы злобно зашипели и вынули кинжалы. Один шагнул к толпе и пригрозил:

— Кто двинется, кишки выпущу.

Но толпа становилась все гуще, и люди в ней делались все смелее. Какой-то рослый цеховик обратился к своим:

— Ребята, как так? У нас на глазах одноверца жизни лишают, а мы буркалы пялим? А ну подмогнем!

И тут же зазвездил туземцу с кинжалом в ухо. Тот рухнул на тротуар, а толпа, воодушевившись, бросилась на остальных абреков. Те пытались отбиться, но куда там. Мужики сомкнули круг и принялись месить «черкесов» руками и ногами. Со стороны полицейского управления послышались свистки и прибежали городовые — им тоже досталось! Под шумок Алексей Николаевич выбрался во двор, боком-боком шмыгнул в калитку и быстро зашагал прочь.

Он явился на Спасо-Лютеранскую улицу и велел разбудить хозяйку. Вышла удивленная Елена Валерьевна, в кокетливом пеньюаре и заспанная.

— Алексей Николаевич? Что случилось? И почему в такую рань?

— А вот, — гость протянул хозяйке клочок картона.

— Моя визитная карта? Откуда она у вас? Ах, я же вам давала тогда, в «Деко».

— Это другая. Курьер принес утром. И сообщил, будто бы вы меня ждете. Срочно.

Он рассказал Тальянской, что с ним произошло четверть часа назад. Женщина только ахала. Разумеется, никаких встреч Лыкову она не назначала. И как в руках у бандитов оказалась ее визитка, не знала.

Прощаясь, Алексей Николаевич спросил:

— А что Ядвига Андреевна? Я на днях покидаю Иркутск, передайте ей поклон от меня.

— Передам, когда увижу, — ответила Тальянская. — Ядвига уехала на воды в Пятигорск с новым кавалером, еще неделю назад.

— Ну-ну… — пробормотал обескураженный сыщик и ушел.

Полиция пыталась дознать нападение на полицейского чиновника из Петербурга, но не преуспела. Очевидно, что ваньку, дожидавшегося у «Деко», подослали бандиты. Тот должен был взять пассажира и привезти его прямо к кинжальщикам. Лыков, пойдя пешком, спас себе жизнь.

В очередной раз коллежский советник сказал себе: не связывайся с польками!

Еще он вынужден был признать, что отомстить убийце Саблина не получится. Улик против Фиксы нет, бандит укатил в Селенгинск и останется безнаказанным.

Удивительно, но на Азвестопуло никто нападать не собирался. Сергей свободно ходил по улицам, участвовал в допросах и очных ставках, а по вечерам понтировал в ресторане «Модерн». Причем всегда оказывался в плюсе, так, что даже скопил к отъезду пятьсот рублей! Еще по секрету титулярный советник показал шефу золотой самородок, который он спер из Илимска, когда обыскивал караван-сарай. Кусок высокопробного золота чуть не в полфунта весом отливал на свету… Все же у лыковского помощника была очевидная коммерческая жилка. Такой, если вылетит со службы престолотечеству, не пропадет.

Алексей Николаевич похоронил Саблина на Знаменской горе, в ограде Борисоглебского кладбища, в хорошем месте, рядом с часовней. Еще он сходил в окружной госпиталь и попросил начальника не оставлять уходом Авдотью до последнего ее вздоха. А когда преставится, положить рядом с супругом.

Сыщики выбрали время и съездили на Байкал. Полдня они гуляли по берегу, любовались Саянами на той стороне, пили из горсти необыкновенно вкусную байкальскую воду. Пора было домой, и питерцы прощались с этим удивительным местом.

Лыков совершал по Иркутску последние прогулки. Город в дуге быстрой и чистой Ангары начал ему нравиться именно сейчас, когда командировка заканчивалась. Деревянные дома непривычной архитектуры, с обязательными ставнями. Храмы столь же необычного «сибирского» стиля. Множество магазинов, пассажей и лавок при почти полном отсутствии фабрик с заводами. 1763 торговых заведения! Немощеные полупустые улицы, оживленные только на базарах. Веселые обыватели и хмурые буряты. Стаи уток на острове Любви. Очередь старателей в золотоплавильную лабораторию, каждый из которых пытается узнать, сколько намыл сосед. Роскошь Большой улицы и гнилушки Знаменского предместья. Когда еще Алексей Николаевич сюда приедет? Скорее всего уже никогда.

Коллежский советник подписал акт дознания. Потом питерцы устроили прощальный банкет для иркутян в ресторане «Купеческого подворья». Были приглашены Кузьмин-Караваев, Самохвалов, Бойчевский и Аулин. Алексей Николаевич захотел на прощание отведать тарасуна[63]. Официант лишь развел руками. Коллежский советник по-приятельски обратился к полицмейстеру:

— Василий Адрианович, когда еще? Будьте добры…

Бойчевский кивнул, и заветная бутыль вскоре появилась. Действительно, тарасун отдавал навозом, но это лишь придавало ему экзотический оттенок.

Крепкие напитки текли рекой, звучали приятные речи. Местные обещали камня на камне не оставить от империи Нико. Начало положено, вот сейчас допьем и завершим…

Наконец пришел час расставаться с Иркутском. Лыков с Азвестопуло заняли купе скорого поезда № 1. Поезд отъезжал в Москву в 10 часов 11 минут утра каждые вторник, четверг, субботу и воскресенье. Бернард Яковлевич явился на вокзал проводить их. Он снова улыбался.

— Новость сорока на хвосте принесла. Помните Мишку Глухова, иркутского Робин Гуда?

— Помним, и что?

— Когда начали мы тут мести всех подряд, Мишка сбежал. Не стал дожидаться. И вот прислал чекушку[64] моему осведу. Он перебрался в Нижний Новгород, поселился близ Сибирской пристани и пьет там водку с землемерами.

— Почему именно с землемерами? — спросил Лыков.

— Он же был топограф.

Азвестопуло встрял со своим:

— Мишка Глухов — порядочный, я с ним лично знаком.

Главный иркутский сыщик поддакнул:

— И я рад, что Глухов сбежал. Не хотелось, честно говоря, его арестовывать.

Звякнул колокол, до отправления осталось пять минут. Аулин простился и ушел. Титулярный советник забросил на полку саквояж и глубокомысленно процитировал известную воровскую песню «Погиб я, мальчишечка»:

— Две пары портянок,

Два пары котов[65],

Кандалы надеты

И в Сибирь готов!

Начальник укоризненно хмыкнул:

— Что, никак не выйдешь из образа Сереги Сапера?

— А весело там было, — отозвался грек. — Только страшно. Вдруг в этом Илимске кто-нибудь опознал бы чиновника особых поручений? Кричи не кричи, а помощь не придет… Потому — урман[66].

— Думаю, Сергей Манолович, что ты последний раз послужил «демоном», — ободрил помощника Лыков. — Образ твой примелькался, далее уже опасно.

— Хорошо бы!

Свистнул кондуктор, потом закричал и дернул паровоз. Поползли мимо серые привокзальные строения Глазкова. Колеса прогрохотали по железному мосту через Иркут. Слева мелькнули казармы военного городка, справа скрылась за соснами Ангара. Все!

Эпилог № 1

По приезде в Петербург Лыков сразу явился к генералу Курлову. Тот принял сыщика непривычно радушно:

— Ну, Алексей Николаевич, вы молодец так молодец. Разбили в щепки номера для беглых! Годами они процветали, местное начальство закрывало на это глаза. А вы приехали и расчихвостили.

— Павел Григорьевич, я привез материалы Иркутского охранного отделения. Там творится черт знает что. Сибирские кавказцы создали настоящую мафию на итальянский манер. Делают, что хотят. Полиция не справляется или не хочет справляться. А жандармам запрещено соваться в уголовные дела. Прошу вас прочитать рапорт и… принять меры, что ли. Так дальше быть не должно!

— Давайте сюда, я внимательно изучу, — сказал генерал-майор. Взял у сыщика папку и положил сверху высокой стопки других. — А вас хочу порадовать. По моему докладу министр внутренних дел ходатайствует перед Его Величеством о производстве вас в следующий чин статского советника. Засиделись вы в коллежских. Вот-с.

— Государь не подпишет, — скептически отозвался Алексей Николаевич. — Столыпин уже дважды подавал, а толку нет. Это из-за Казани.

— На этот раз подпишет, — уверенно ответил Курлов.

— А мой помощник Азвестопуло? Он с риском для жизни проник в Илимск под видом беглого уголовника. И больше всех сделал для разорения санатории.

— И его не забыли — сделают коллежским асессором. Ну, ступайте.

Алексей Николаевич вышел на панель, там его дожидался Сергей.

— Как прошло?

— Одобрил. Взял доклад, обещал изучить. Да! Говорит, ты скоро будешь высокоблагородием, а я — высокородием.

— Прокатят, как и в прошлый раз, — отмахнулся Сергей.

— Я бы сам себе не дал, — признался Лыков. — В Иркутске, по правде говоря, мы не отличились. Сорвали вершки, да оставили корешки. Нико Ононашвили на свободе, его хозяйство скоро оправится от наших слабых ударов. И бандиты опять возьмутся за свое. Ну, пошли. Покажешь своего отпрыска. Я ему на зубок кой-чего подарить хочу.

— Надеюсь, золотишко? Берем, берем…

Два сыщика вышли на набережную Фонтанки, посмотрели на ее серую воду.

— Не Ангара, конечно, — заметил Алексей Николаевич.

— Зато столица! У вас омули не стухли по пути? Мои стухли. По правде сказать, надоели они мне, хочу корюшки.

Эпилог № 2[67]

Восточная Сибирь до конца империи оставалась ее самым опасным и беспокойным местом. Полиция не могла совладать с грабительской организацией кавказцев. Беглые продолжили наводнять города, нападать на обывателей. Иркутск каждую неделю сотрясали кровавые преступления. Только питерцы уехали в столицу, как в городе пошли новые убийства. Это банда Бебурия начала свои вылазки из Черемховского…

В 1910 году распоряжением Селиванова из России выслали Сонетаро-Инео и трех его читинских субрезидентов. Агентурная организация японцев была разгромлена.

В том же году В. А. Бойчевский вылетел с должности иркутского полицейского. А Б. Я. Аулин перевелся на более спокойное место станового пристава 3-го стана Балаганского уезда. Его сменщики на посту начальника сыскного отделения обвинялись в распространении фальшивых денег, торговле опиумом, мздоимстве. Ононашвили по-прежнему скупал векселя местных администраторов и диктовал им свою волю. Полиция не справлялась с валом грабежей и убийств. Курлов забыл прочитать доклад, врученный ему Лыковым, и руки до Сибири ни у кого в столице не доходили. Так длилось еще три года. В конце концов в ситуацию опять вмешались жандармы.

Ротмистр Самохвалов к тому времени покинул Иркутск, его перевели на службу в Киев. Сменивший его ротмистр Шестаков продолжил наблюдение за этническими бандами кавказских инородцев (по терминологии тех лет). Грузины специализировались на вооруженных ограблениях от Томска до Владивостока. Их дерзость нарастала. В 1913 году МВД разрешило провести секретную операцию. Секретную в первую очередь от полиции!

Все началось с нападения на почтовый вагон Транссибирского экспресса 16 мая 1913 года. Оно произошло на перегоне от станции Тарбагатай Забайкальской железной дороги. Около двадцати бандитов налетели, подняли стрельбу и похитили 22 500 рублей. Жертв, по счастью, не было. Из украденной суммы на 4000 рублей были записаны номера банкнотов, и их стали искать.

В ночь на 4 августа возле Хабаровска в деревне Владимировке ограбили контору подрядчиков Хаймовича и Вейкшмана. Семеро вооруженных грабителей ранили сторожа и захватили 15 000 рублей.

10 сентября на подъезде к станции Карымской в поезде ограбили артельщика-раздатчика Амурской железной дороги. Восемь бандитов убили стражника и отобрали 99 000 рублей.

21 сентября одного из них случайно опознали в Верхнеудинске. Полиция проследила за преступником и начала штурм дома, в который он зашел. Однако вышло не очень… Внутри прятались пятеро вооруженных до зубов грабителей, которые встретили городовых огнем. Трое были убиты, двое тяжело ранены. Кавказцы с боем вырвались из оцепления и убежали. Только одного сумели подстрелить, и при нем нашли крупную сумму денег и книжку с адресами в Иркутске.

В этот же день в Томске железнодорожные жандармы обратили внимание на четверых грузин. Те заметили наблюдение и попытались скрыться, но были арестованы. Все они имели при себе оружие. Командовал шайкой Исидор Махарадзе, ссыльнопоселенец Черемховской волости, известный в Иркутске налетчик, неоднократно судимый. Грузины собирались ограбить артельщика по сценарию 10 сентября. При них нашли безукоризненные паспорта с полицейскими отметками о прописке. Банда квартировала в номерах «Крым», принадлежащих Николаю Соломоновичу Ононашвили.

Следом произошло нападение на почтово-телеграфную контору в поселке Зима, где кавказцы взяли 6000 рублей. Выяснилось, что организатором дела был Бита Секания, знаменитый бандит, отбывший каторгу, затем воевавший охотником[68] с японцами, получивший за два «Георгия» амнистию и вновь вернувшийся к ремеслу скока.

Одновременно развивалось дело о подкопе в доме № 18 Кошкаревой на Почтамтской улице. Дыру в полу заметили владельцы; сам подкоп вел в сторону почтовой конторы. Начальник сыскного отделения Романов, ссылаясь на большую загруженность и малочисленный штат отделения, ходатайствовал о передаче дознания охранному отделению. Его просьба была удовлетворена, охранники взяли дом под наблюдение. Они сразу же заподозрили, что здесь не обошлось без Евгения Бальтазаровича Старжевского, известного специалиста по рытью земли… Слежка велась полмесяца. Все это время в доме Кошкаревой жили китайцы, которые и рыли подкоп. Однажды ночью действительно появился Старжевский, переодетый манзой. Опытный преступник заметил филеров и скрылся. Подкоп был брошен, полиция довольствовалась арестом одних лишь жителей Поднебесной.

1 октября на Иркутском вокзале за несколько минут до отхода почтового поезда было предотвращено нападение на артельщика Сибирской железной дороги. Арест производили чины ГЖУ, давно подключившиеся к дознанию грабежей. Были схвачены три грузина с оружием, перевязочными средствами и принадлежностями для грима.

Именно жандармы увязали все эти многочисленные происшествия в одну цепь. К концу года они добились разрешения самим взяться за искоренение «грабительской организации сибирских кавказцев». К тому времени голубые мундиры накопили уже большой объем информации, которой не делились с полицией, опасаясь утечек.

Бандиты что-то почувствовали и начали заметать следы. Братья Родонай спешно продали пивную на Поплавской улице и собрались переехать на золотые прииски. Но не успели.

В ночь с 18 на 19 декабря с разрешения министра внутренних дел и с одобрения иркутского и приамурского генерал-губернаторов были проведены массовые аресты. Руководили ими жандармы, полиция привлекалась в исключительных случаях, причем ее чины до последнего не знали, кого им надлежит задержать. Начальник ГЖУ полковник Васильев даже лиц прокурорского надзора извещал о произведенных обысках и арестах лишь после их завершения. Всего в Сибири и Приморье закупорили в кутузку 332 человека, из них в Иркутске — 112. В числе арестованных оказался и Н. С. Ононашвили.

Следствие по делу кавказцев длилось до весны 1914 года. В руки жандармов попала обширная переписка. Из нее стало ясно, что арестованные находятся между собой во взаимной связи по разным преступным эпизодам. Цель всех действий — получение дохода незаконными способами, от грабежей до вымогательств, подделки денег и шантажа. Но одних бумаг для предъявления обвинения оказалось недостаточно. А показания арестованные, как один, давать отказались. В результате почти все они к лету вышли на свободу. 30 ссыльнопоселенцев засунули в отдаленные местности, 9 получили небольшие сроки за хранение оружия, в отношении еще 18 срок следствия бы продлен. Полицейские пополнили картотеку, завербовали агентуру, выгнали из города ряд одиозных личностей.

Новая хозяйка пивной на Поплавской улице дала важные показания на прежних владельцев братьев Родонай. Но вскоре ее убили прямо на улице на глазах у прохожих. И обвинение не выдержало проверки судом…

Николай Соломонович Ононашвили провел в тюрьме целый год. Он очень хотел убить начальника Иркутского ГЖУ полковника Васильева и объявил награду тому, кто это сделает, в размере 150 000 рублей! Но желающих так и не нашлось. В свою очередь, и показаний на «иван иваныча» никто не дал. И тогда власти расправились с главарем во внесудебном порядке. По решению иркутского генерал-губернатора Нико Ононашвили был отправлен в ссылку в Якутию. Там он вскоре и умер.

Грабительская организация сибирских кавказцев (сейчас ее назвали бы ОПГ) перестала существовать как единое целое. Но ее бойцы никуда не делись. Криминальная обстановка в Иркутске улучшилась не намного… Уж очень специфическим оставалось здешнее население: преступники или их дети и внуки составляли в нем большинство.

В 1915 году одиннадцать вооруженных бандитов средь бела дня напали на уездный город Верхоленск. Они перебили полицейских, захватили казначейство, похитили 140 000 рублей и 1114 чистых бланков паспортов, забрали 6 винтовок. А потом безнаказанно ушли из заваленного трупами города… Засилье этнических кавказцев в Иркутской губернии продолжалось вплоть до революции и Гражданской войны.

Самым странным образом сложилась судьба Нестора Каландаришвили. Он потратил много сил на изготовление машины по производству фальшивой монеты по системе иркутского механика Михаила Козикова. Денег не хватало, и Каландаришвили влез в долги. Чтобы покрыть их, он организовал банду и взял подряд на заказное убийство. Жена купца Метелева стала первым и последним клиентом Нестора. Она захотела избавиться от мужа и оценила его жизнь в 5000 рублей. О заказе узнало все то же вездесущее охранное отделение. Бандитам удалось тяжело ранить купца в шею в его собственном магазине на Ивановской улице. На выходе их поджидали филеры, но сумели лишь нанести легкое ранение одному из боевиков. Следствие по этому делу не смогло доказать вину Каландаришвили, и он в очередной раз избежал наказания.

В 1917 году уголовник вдруг объявил себя анархистом. И обнаружил в себе способности полководца. Сначала он сформировал в Иркутске эскадрон из таких же, как он, «анархистов». Потом стал командиром партизанского отряда в тылу у войск Колчака. Долго воевал в Сибири, командовал конницей Дальневосточной республики, советскими войсками в Якутской области. В 1921 году Каландаришвили вступил в ВКП(б), был награжден орденом Красного Знамени. В январе 1922-го он отправился во главе карательного отряда подавлять восстание в Якутии, попал по пути в засаду и был убит. Так аферист и фальшивомонетчик стал героем Гражданской войны. Его могила находится в самом престижном месте Иерусалимского кладбища, откуда виден весь старый Иркутск…

Что еще добавить о героях нашего повествования? Сыскной надзиратель Ф. С. Франчук не удержался и ступил-таки на скользкую дорожку. Он был замешан в незаконной торговле опиумом, в 1914 году попал под следствие и покончил с собой, не дожидаясь суда.

Е. Б. Старжевский, отбыв наказание, не бросил своего промысла. С 1913 года он находился в циркулярном (общероссийском) розыске. В последний раз мошенник засветился накануне падения самодержавия. Специалист по подкопам вошел в шайку международного авантюриста Вульфа Слуцкого. Воры собирались ни больше ни меньше как ограбить Грановитую палату в Москве! Полиция узнала об этом и пресекла попытку. С тех пор имя Старжевского не встречается в уголовной хронике…

И. И. Киберов был утвержден в должности пристава Туруханского отдела лишь в 1912 году. Именно он караулил самых знаменитых ссыльных — Сталина и Свердлова. От него и уехали знатные борцы за свободу: под красными флагами, переводить Февральскую революцию в Октябрьскую…

* * *

Николай Свечин родился 2 февраля 1959 года в г. Горьком. Окончил экономический факультет Горьковского университета. Кем только не приходилось работать Николаю: и нормировщиком на заводе, и инструктором горисполкома, и бизнесменом. Но мечтой Свечина всегда был литературный труд, возможность писать. И вслед за первой книгой (2005) романы стали выходить один за другим. Сейчас уже можно сказать: творчество Николая Свечина — заметное явление на небосклоне отечественной словесности.

«Свечинские детективы не производят впечатления литературных; ты садишься в машину времени — «Двадцать пятого марта 1880 года в Шуваловском лесу был найден труп пожилого мужчины», первая фраза — и едешь именно в Нижний Новгород 1880 года, а не в «литературный дискурс русской провинции 80-х годов XIX века»; дьявольская разница».

Л. Данилкин

Примечания

1

Cм. книгу «Одесский листок сообщает».

2

См. книгу «По остывшим следам».

3

Всего в документе было пять разделов. Литера «Б» — список лиц, за которыми требовалось установить наблюдение и надзор (без их ареста); «В» — сведения о неопознанных преступниках (с фотографиями); «Г» — перечень лиц, розыск которых надлежит прекращению, и «Д» — список похищенных и утраченных паспортов, служебных бланков документов, печатей и т. п.

4

Зеленые ноги — беглые из мест заключения.

5

Колесуха — Амурская колесная дорога, для строительства которой в 1909 году набиралось большое количество рабочих.

6

В 1909 году Сибирская железная дорога еще была одноколейной.

7

См. книгу «Узел».

8

ЖДЖПУ — железнодорожное жандармско-полицейское управление.

9

Шитик — плоскодонная лодка, крытая в середине. Корпус лодки был сшит ремнями или прутьями.

10

Верхняя Тунгуска — старое название Ангары в нижнем течении.

11

В 1913 году политические ссыльные Штерн (Носков), Соколовский и Кучиновский бежали из Туруханского края на английском пароходе, нанявшись на него матросами. Они высадились в норвежском порту Гамерферст и оттуда перебрались в Париж. Капитан парохода, член английской палаты общин Вебстер был за это арестован российскими властями. Его выпустили из тюрьмы лишь после того, как британский министр иностранных дел Эдуард Грей принес извинения русскому правительству за действия британского подданного.

12

Беки — большевики, меки — меньшевики.

13

Бегуны — одна из самых законспирированных раскольничьих сект.

14

Кислица — красная смородина.

15

Сейчас говорят — хариусы.

16

См. книгу «Между Амуром и Невой». «Спиридоны-повороты» — высылаемые полицией к месту приписки.

17

Бойчевский титулует губернатора не по чину, а по классу занимаемой им должности, как тогда было принято.

18

Грифованные — поддельные.

19

В. Н. Коковцов — в то время министр финансов.

20

Лодзинский товар — готовое платье.

21

Exsitus mortalis — смертельный исход (лат.)

22

См. книгу «Варшавские тайны».

23

Слам — добыча (жарг.).

24

Сорга — деньги (жарг.).

25

Обер-офицеры — младшие офицерские чины (до капитана включительно), штаб-офицеры — старшие (подполковник и полковник).

26

Клерная телеграмма — зашифрованная.

27

Лягач — доносчик (жарг.).

28

Современное название карагасов — тофалары.

29

Зверевская улица, дом 14 — адрес Иркутского губернского жандармского управления.

30

Районные охранные отделения существовали в 1907–1914 гг. Они руководили несколькими охранными отделениями по «кустовому» принципу (Северное, Центральное, Поволжское и т. д.). Восточно-Сибирское РОО отвечало за генерал-губернаторство в целом.

31

С. В. Максимов — писатель, этнограф, автор книги «Сибирь и каторга».

32

Бакинские татары — так в то время называли азербайджанцев.

33

Счастливец — мошенник, финансовый аферист (жарг.).

34

Достать козы — угодить в карцер (жарг.).

35

Скуржа — серебро (жарг.).

36

Стуканцы с поводом — карманные часы с цепочкой (жарг.)

37

РОО — районное охранное отделение.

38

См. книгу «Между Амуром и Невой».

39

15 августа.

40

Каинск — уездный город Томской губернии — был местом ссылки евреев. В результате в некоторые годы евреи составляли до трети населения города, почему тот и прозвали сибирским Иерусалимом.

41

Медведь — сейф (жарг.).

42

Польский корпус Владимирского централа называли так из-за сидевших там в 1863 году поляков; использовался для содержания подследственных.

43

Гранд — налет (жарг.).

44

Финажки — деньги (жарг.).

45

Приказный — ефрейтор в казачьих войсках.

46

Смитье — мусор (жарг.).

47

См. книгу «Случай в Семипалатинске».

48

Главное управление Генерального штаба, занимавшееся в том числе разведкой и контрразведкой.

49

Отношение — письмо.

50

См. книгу «Одесский листок» сообщает».

51

См. книгу «Случай в Семипалатинске». Барантач — то же, что и басмач.

52

Отпуски — использованные копировальные листы после печатной машинки.

53

Иркутский и Омский.

54

В шлихтовом золоте 88-й золотниковой пробы содержание драгоценного металла составляет 91,66 %.

55

См. книгу «Фартовый город».

56

См. книгу «Между Амуром и Невой». 1 золотник = 4,266 грамма.

57

Кабинетское золото добывалось на приисках, принадлежащих Кабинету Его Императорского Величества.

58

Хищники, горбачи — старатели, занимающиеся незаконной добычей золота без патента.

59

В пуде 3840 золотников.

60

Служительская команда — охрана штаба.

61

Лягавая камера — камера в общей тюрьме, где сидят осужденные бывшие полицейские.

62

Блатной на мокру — наемный убийца (жарг.).

63

Тарасун — бурятская водка, изготавливаемая из молочной сыворотки.

64

Чекушка — воровское письмо (жарг.).

65

Коты — летняя арестантская обувь.

66

Урман — здесь: тайга.

67

В эпилоге № 2 использованы материалы иркутских историков Е. Б. Шободаева и А. А. Сысоева.

68

Охотник — доброволец.

Content

Николай Свечин
Столица беглых

Глава 1 Командировка как наказание

Глава 2 По Енисею

Глава 3 Туруханск

Глава 4 Первые шаги в столице беглых

Глава 5 Доклад начальника сыскного отделения

Глава 6 Лыков осваивается

Глава 7 Иркутский криминал

Глава 8 Беседа в охранном отделении

Глава 9 В поисках союзников

Глава 10 Полицейские и жандармы

Глава 11 Первые находки

Глава 12 Арест боевцев

Глава 13 Договор с Чалдоном

Глава 14 Человек из прошлой жизни

Глава 15 В Иркутске появился новый грек

Глава 16 Налет

Глава 17 Будни иркутских сыщиков

Глава 18 Шпионы на Ангаре

Глава 19 Все переплелось

Глава 20 Понеслась душа в рай…

Глава 21 Разгром

Глава 22 Последние приключения

Эпилог № 1

Эпилог № 2

Примечания