Елизавета Дворецкая

Княгиня Ольга. Ключи судьбы

© Дворецкая Е., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Пролог

Волынская земля, Луческ, 18-е лето Унемыслово

Близилась полночь, город Луческ спал на горе над Стырью. Кроме полноликой луны, некому было видеть, как Унемыслова княгиня, закутавшись с головой в широкий платок бурой шерсти, вдвоем со служанкой вышла за ворота. Лунный свет отражался в широких лужах на дороге и сам казался скользким, как лед. Скорее бы уже снег! Скорее бы Мокошь выбелила землю новым своим полотном, чтобы не было так непроглядно черно по ночам и так уныло короткими серыми днями.

Княжий двор стоял в городце, а бани выстроились чередой внизу, вдоль речного берега. Опираясь на руку челядинки, княгиня пробиралась по грязной после дождя тропе. Не рано ли она встала? Ведь седьмые роды – не шутка, не молоденькая уже… Но пропустишь полнолуние – потом еще месяц ждать в неизвестности и страхе. Наконец-то, после шестерых сыновей, судички послали Велегневе долгожданную дочь. Троих младших сыновей повитуха заворачивала сразу после рождения в старую княгинину рубаху, приговаривая: «Дай, Мокошь, дочь на смену матери», и вот наконец Мокошь откликнулась. Но всю беременность княгине снились ужасные сны: будто живот вдруг пропал, дитя украдено. Когда накатывала дурнота и тяжесть, мерещилось, будто во чреве лежит не младенец, а большой черный камень. Он даже снился ей.

Но худший сон увидел сам Унемысл – за месяц до родов жены, когда в Луческе и окрестных весях начали чесать лен. Привиделось ему, будто бы входят в избу две бабы, и одна другой говорит: давай, дескать, скрадем дитя у княгини, головешку взамен подложим! И даже одну он вроде бы узнал, видел ее, когда большухи приносили первые пучки льна для жертвы Мокоши. Но, проснувшись, не сумел вспомнить лицо.

Однако обережная ворожба сделала свое дело, роды прошли благополучно – на свет появилась не головешка и не камень, а миленькая здоровая девочка. И все-таки тревога княгини не улеглась, в первое же полнолуние она велела послать в Дорогоще за бабой Намыкой – самой старой в округе, самой искусной в пытании судьбы.

Та пришла, когда Велегнева уже сидела на лавке в пустой холодной бане. Огня не зажигали – через распахнутую дверь ярко светила луна. В воздухе висел слабый дух дыма и обережных трав, которыми мыли роженицу шесть дней назад; порывы ветра приносили снаружи запах палой листвы и осеннего дождя. Княгиня ждала, дрожа и прислушиваясь к каждому шороху. Вот-вот сейчас из-за печки или из тьмы черных углов вылезет мора – косматая-волосатая старушка ростом с дитя…

Когда появилась Намыка, княгиня задрожала сильнее. Усохшая от старости бабка и сама сделалась словно десятилетняя девочка, только на спине у нее, ближе к левому плечу, вырос горб, и она ковыляла, перекошенная его тяжестью. Из-под белого шушуна виднелся подол черной старушечьей плахты. Белый платок плотно облегал ее голову. Она сняла его, и по плечам рассыпались тонкие, как свет, и седые, как иней, слабые волосы. Беззубые челюсти подчеркивали выпяченный подбородок, скулы были плотно обтянуты тонкой кожей. Запавшие мутные глаза, казалось, смотрят сквозь явь и видят иное. А где взор, там и душа. От старухи веяло Навью, где она, по сути, уже давно пребывала. Лишь дряхлое тело ее все еще бродило по белому свету, и это само по себе внушало жуть. Особенно здесь, в бане, что стоит на меже между миром живых и миром мертвых.

Намыка принесла с собой прялку и волну – белую кудель из чесаной овечьей шерсти. Вот она затворила за собой дверь, и в бане стало почти темно – теперь только в оконце светил лунный луч, сам похожий на нить. Велегнева сидела на середине лавки, сжав руки на коленях, – вот бы забиться в угол, но углов-то она боялась пуще всего. Дрожь пробирала ее с ног до головы, теснило в груди, тянуло бежать отсюда на вольный осенний воздух.

Но она сидела на месте. Дома осталась ее новорожденная дочь, первая, единственная, такая желанная. Так хотелось знать, что ей суждено вырастить это чадо – качать в зыбке и петь «Ходит дрёма», играть в ладушки с маленькими непослушными ручками, учить ходить и «резать путы» между слабыми ножками, чтобы освободить их для ходьбы и беготни. Ловить первые нелепые слова, в которых лишь она да нянька смогут разобрать не то «баба», не то «мама», не то «дай». Потом расчесывать волосики, в три года впервые подстричь их, в семь – заплести первую косу. В восемь учить прясть, шить, в двенадцать надеть плахту и дать в руки ткацкий челнок, а там уже и женихов придет пора ожидать. Дочь, ее Дажьбожья внучка, уж верно вырастет девой красоты несказанной, что ни вздумать ни взгадать. Всех пригожее она будет, и умом, и красотой возьмет. Самые знатные мужи, самые удалые молодцы будут съезжаться ее сватать, едва прознают, что она выросла… Если вырастет. Если дурные сны не означают, что злая Недоля тянется к ее жизненной нити и готовит острые ножницы…

С прялкой под мышкой Намыка уползла за печь. Потом появилась снова, обходя сложенную из крупных камней печь противосолонь. Бормотала что-то – княгиня не вслушивалась. Обойдя печь три раза, вышла вперед. И княгиня больше не смела смотреть на нее – теперь это была Доля, пряха судьбы, и женщина не решалась поднять глаза выше подола ее черной плахты.

Намыка принялась кружить вокруг себя – тоже противосолонь. Зашамкала, и княгиня скорее угадывала, чем слышала призыв:

За лесами дремучими, за горами высокими,

Где солнце не светит, роса не ложится,

Стоит избушка на курьей ножке,

На веретенной пятке,

Кругами вертится, дверей не видать.

А в той избушке

Сидит старая старушка,

Волну прядет, нитки сучит,

Веретенце крутит,

Под пол спускает,

Прядет, выпрядает,

Узоры набирает,

Красной девице, молодой молодице

На долгий век, на короткий век…

Покрутившись, Намыка уселась на печь, вставила прялочную столбушку между ног и принялась прясть – левой рукой, в другую сторону, а не как обычные нити прядут. Княгиня раз или два осмелилась на нее взглянуть, но тут же отводила глаза. Зрелище было жуткое – скрюченная старуха, сидящая на банной печи, будто озорующее чадо. Лунный свет скользил по ее белому шушуну, пятна света и мрака при движении ее рук чередовались, словно разрывали ее на части. Княгиня жалела, что сидит здесь и видит это, но уйти было немыслимо – она не смела лишний раз моргнуть, сглотнуть, вздохнуть. Пошевелиться было невозможно, как во сне, когда мара сядет на грудь и давит, делая все члены мертвее камня.

Нужно спросить: на счастье прядешь или на несчастье? Велегнева пришла именно затем, чтобы задать этот вопрос, но сейчас поняла: она не сможет. Язык не поворачивался. Страшно было подать голос, нарушить эту тишину и скрип веретена. А еще страшнее – услышать ответ.

Вдруг старуха вскрикнула и дернулась. Хриплый крик ее был похож на карканье вороны. Сухая белая рука взметнулась вверх, будто Намыка ловила в воздухе что-то невидимое. Княгиня ахнула, вздрогнула; сердце сильно стукнуло, едва не разрываясь.

А Намыка, оставив прялку, уже обеими руками делала движения, будто не то ловит, не то отгоняет кого-то в темноте. В пятнах лунного света ее сухие руки мелькали, словно голые птицы. Прялочный копыл со стуком рухнул на пол. Воздух был полон злобными обитателями Нави; княгиня соскользнула с лавки, сжалась в комок на полу и прикрыла голову руками. Сейчас что-то ужасное схватит ее, утянет во мрак подземелья…

Но вот крики стихли. Княгиня боязливо подняла голову, уверенная, что увидит только печь и прялку на полу, а Намыку, уж верно, навьи унесли с собой.

Однако старуха сидела на прежнем месте. Даже прялка вновь была у нее в руках. Похоже, она выиграла это сражение. Чуть подбодрясь, Велегнева снова села на лавку, на самый краешек.

Намыка отложила копыл и встала. В руках у нее была длинная белая нить. Она кивнула, и княгиня подошла, не чуя под собой ног.

– Мора приходила, – прошамкала Намыка. – Кудель мою рвала. Едва отбилась от нее, кощеихи… Сковороду давай…

Княгиня обошла печь и взяла стоящую на приступке широкую железную сковороду с бортиком. На сковороде обнаружились волокна и целые клочья белой кудели – и на полу, и на боках печки. Дрожащей рукой княгиня смахнула их, вздрогнула, будто коснулась мертвого тела. Зачерпнула ковшом воды, вылила на сковороду.

Намыка свернула нить кольцом, шепча над нею что-то. Потом опустила в воду на сковороде.

– Ну теперь смотри…

Княгиня опустила взгляд. Белые нити сперва легли на поверхность воды, даже не продавив ее, но потом распластались, набухли и у нее на глазах медленно опустились на железное дно…

Часть первая

Плеснеск, 45-е лето Етоново

Собирая соратников для нового похода на Греческое царство, Етона из Плеснеска Ингорь оставил напоследок. Ко второй зиме после войны с греками князь киевский достиг уже немалого и теперь, имея за собой силу, не просил о помощи, а великодушно предлагал возможным союзникам разделить с ним плоды будущей победы.

– Вспомнили вы, стало быть, и обо мне… – промолвил князь Етон, глядя на стоявшего перед ним киевского посла – в синем кафтане с богатой шелковой отделкой, с печенежским поясом в серебре.

Чуть моложе средних лет, рослый, уверенный, тот держался с непринужденным достоинством, и при взгляде на него невольно возникало чувство, будто он своим посещением оказывает честь этому месту, хотя сам нисколько об этом не думает. На плечевом ремне у посла висел франкский меч – набор и отделка ножен сияли тонкими узорами из золота и черненого серебра. Даже здесь, между верховьями Днестра и Буга, вблизи моравских земель, славных умелыми златокузнецами, на путях перевозки этих мечей от Рейна к Днепру, он внушал восторг и зависть. Может, как раз потому, что все тут знали, что это за вещь и сколько стоит. Етон заметил эти чувства на лицах своих людей и вдруг встревожился: не позавидует ли дружина киевским русам, у кого такие молодые и удачливые вожди? Поудалее, чем он, старик, чья слава уже в прошлом?

– Мы в Киеве никогда о тебе и не забывали. – Посол учтиво наклонил голову. – О тебе, Етон, в нашей земле по сей день предания ходят…

Искусный в речах Мистина Свенельдич не погнушался бы польстить хозяину, но сейчас сказал чистую правду. Амунд, сын Вальстена, князь плеснецкий, был славен далеко за пределами своих земель уже внешним видом. Огромного роста, нескладного сложения и весьма некрасивый лицом, он с юных лет получил прозвище Йотун – на языке волынской руси это звучало как Етон, – и оно прилипло так прочно, что совсем вытеснило настоящее имя. Но сагу его создала не внешность. Еще в те времена, когда Мистина был ребенком, воевода Свенельд, его отец, на долгих зимних пирах рассказывал о ссоре Олега Вещего с молодым вождем волынских русов. Из-за чего была ссора, никто уж не помнил: не то из-за нежелания волынян идти в поход на угров, не то из-за дележа добычи после похода, а может, из-за стремления Вещего подчинить себе и Волынь. Однажды бабы в доме старого Предслава болтали, будто два могучих владыки повздорили из-за сватовства к какой-то красавице, но в это Мистина и отроком не поверил: бабы есть бабы, их хлебом не корми, дай потолковать про невест и свадьбы. Важно было то, что Олег, недаром прозванный Вещим, проклял Етона.

«Сколько бы жен ни брал ты в дом, ни от одной из них не будет у тебя ни сына, ни дочери», – сказал он.

Однако той же ночью Етон увидал во сне, будто в покой к нему входит могучий муж в синем плаще и серой шапке, так низко надвинутой на лицо, что глаз было не увидать.

«Олег киевский столь мудр и могуч, – промолвил он, – что даже мне не под силу снять его проклятье, наложенное именем Харлоги – бога Высокого Огня. Но я сделаю так, что ты проживешь тройной срок человеческой жизни. Может быть, за то время найдется способ разрушить чары».

Более никто в доме не видел и не слышал, чтобы к Етону приходил некий муж и говорил с ним. Однако сон сбылся: с тех пор миновало много десятилетний, внуки Етоновых ровесников получили мечи и встали в ратный строй, а сам он все еще был жив и даже довольно крепок. У него имелось несколько знатных жен, не считая рабынь-наложниц, но и проклятье сбылось: ни одна из них не принесла ему ни сына, ни дочери.

– А я уж думал, позабыли вы, киевские, меня, – ответил Етон, пристально осматривая посланца, будто выискивая подвох. – Со времен Олега Вещего ваши люди у меня только раз и были – как внук его, Олег-меньшой, в Киеве сел, так отец его приезжал, Предслав… Мириться хотел. Ну и после того, как сам Предславич на Мораву пробирался…

Етон помрачнел, вспомнив, как четыре года назад принимал у себя знатного изгнанника. Ему бы стоило радоваться: судьба отомстила за него. Недруг его, Олег Вещий, умер раньше, пережил четверых сыновей, не оставив прямых наследников, кроме внука. Но и тот продержался на киевском столе не слишком долго – восемь лет, а потом был свергнут Ингорем – мужем Эльги, племянницы Вещего. Выходило, что Олегов род в Киеве уступил место князю из северной, волховской руси. Но Етона тогда не тянуло злорадствовать: он скорее готов был пожалеть внука покойного неприятеля. Судя по рассказам Олега-младшего, власть на Днепре оказалась в руках людей отважных, предприимчивых и готовых на все – как на открытый бой, так и на обман и предательство. Етон чуть было не предложил Олегу-младшему свою поддержку для возвращения в Киев, но дружина отговорила: довольно своих забот. А ведь вокняжение на киевских горах Ингоря из Хольмгарда, глядя поначалу, всем соседям обещало много непокоя.

– Как же мы тебя забыть можем? – Мистина развел руками, будто в удивлении. – Ты ведь тоже от рода русского. Поволховская русь с днепровской теперь единым родом живет, с тех пор как Ингвар в жены Эльгу взял, а ты вроде и по соседству, да не с нами. Желает Ингвар иметь с тобой мир и дружбу.

– Чудные речи твои! – усмехнулся Етон. – Слышали мы, не дружбы вы вокруг себя ищете. С хазарами повздорили, с греками воевали…

Мистина подавил ухмылку – не ускользнувшую, впрочем, от глаз Етона и его ближних, – и приосанился.

– Если будет на то твое желание, я расскажу тебе о войне с греками все, что только стоит об этом знать. Я был в том походе от первого до последнего дня. Я видел своими глазами, как горели на воде Боспора Фракийского наши суда, подожженные «влажным огнем». Прошел через всю Вифинию, предавая огню и мечу села, сады и посевы. Взял богатый и древний город Ираклию, сражался под ее стенами в поле против греческих воевод Варды, Куркуаса и Панферия. Много раз я мог остаться на той каменистой земле под оливами. Но боги помиловали меня и позволили вернуться домой, почти невредимому, с войском и добычей.

– Да всем ведомо – от греков Ингорь на десяти лодьях воротился, едва сам жив ушел! – Етон подался вперед.

– Это ложь, – спокойно ответил Мистина. – Так говорили те, кто испугался «влажного огня», принял его за небесную молнию и утратил веру в победу. Эти люди и предпочли вернуться домой с раненым князем, а не продолжить поход, чтобы отомстить за него.

– Еще от отца я слыхал: многие становятся робкими, изведав раны!

– Не все. В мою грудь била пика катафракта, однако не достала до сердца и не заразила его робостью.

– Да неужто? – Етон склонил голову набок.

– Рубцы показать?

Мистина с улыбкой положил руку на верхние золоченые пуговки кафтана, собираясь его расстегнуть.

– Брось! – Етон поморщился. – Я тебе не баба…

Однако беглый взгляд на лица собственных отроков убеждал: они бы охотно посмотрели на шрамы от пики тяжеловооруженного греческого всадника, хоть и не бабы…

– А сколько добычи мы привезли, – продолжал Мистина, – ты сможешь судить сам, когда изволишь принять дары, что прислал тебе мой князь в знак дружбы и предложения союза. Что лучше покажет нашу доблесть, чем коприны и серебряные чаши! Ты сам увидишь, кто говорит правду – мы или наши завистники.

Он улыбнулся, и его красивое лицо засияло, будто солнце. Легко было поверить, что этот мужчина, лет двадцати шести или чуть старше, полон доброты, искренности и дружелюбия. Даже Етон, повидавший на долгом веку много удалых молодцев, поверил бы – если б не знал от самого Олега Предславича, свергнутого с киевского стола, что именно Мистина вместе со своим отцом, воеводой Свенельдом, стоял во главе заговора против родного внука Вещего.

Но Етон видел и еще кое-что. Уверенность Мистины говорила о том, что этот человек, прошедший огонь Боспора Фракийского и пики тяжелых царевых коннников, чувствует в себе своего бога – бога воинской доблести и удачи. А поэтому хорошо знает свой путь.

– Ну, показывай, что привез… – проворчал Етон.

Мистина сделал знак своим отрокам, чтобы внесли и открыли ларь. Подарков оказалось не так уж много: три шелковых кафтана, красная парчовая шапка, греческий меч-парамирий, широкая золоченая чаша на такой же широкой ножке с основанием, украшенным самоцветами. Ровно столько, чтобы сделать сразу два дела: доказать, что киевские русы вернулись из Греческого царства с добычей, и зажечь сердца хозяев жаждой получить того же, но побольше!

И еще одна мысль довольно ясно отражалась на лице Етона, когда он переводил взгляд с разложенных перед ним на медвежине скарамангиев и диветисиев на тот, что облегал сильные плечи и широкую грудь посла. Себе-то портище чай получше выбрал!

«Я прямо на месте выбирал», – ответил ему веселый взгляд и мнимо-прямодушная улыбка гостя. Сама эта улыбка сильнее всяких сокровищ внушала желание отправиться в то самое место, где кафтанов – что грибов в лесу, знай выбирай!

– Так чего же хочет от меня твой господин, Ингорь киевский? – начал расспрашивать Етон, когда Мистина со своими людьми уже сидел за столом, а первая братина – за богов – была поднята хозяином и неспешно поплыла вдоль ряда.

Перед Етоном на столе стояла та самая чаша, что еще два лета назад украшала алтарь церкви в Вифинии либо Гераклее, а теперь была налита золотым вареным медом. Над очагом грелась на решетке широкая железная сковорода, служанки пекли на ней тонкие лепешки из смеси гороховой и овсяной муки, снимали и горячими разносили по рядам гостей за длинными столами. Красовалось на больших деревянных блюдах вареное и жареное мясо, запеченная рыба и птица, стояли в горшочках подливки из ягод и меда, из сметаны с чесноком и травами, широкие миски с солеными грибами, печеная репа и яйца.

– Грядущим летом мы вновь пойдем на Греческое царство. Ингвар предлагает вам, волынским русам, присоединиться к нам. А также всем мужам и отрокам из бужан и волынян, что пожелают. – Мистина взглянул на бояр исконных волынских родов.

По рядам Етоновой дружины за столами пробежал ропот. Все отчасти ждали этого приглашения, отчасти надеялись, и теперь с волнением ожидали ответа своего господина.

– Однако, видно, не так уж велика ваша удача, если вам понадобился такой дряхлый старик, как я! – Етон усмехнулся над своей телесной немощью. – Мне уже лук не натянуть, в седло отроки подсаживают.

На седьмом десятке лет он выглядел развалиной прежнего волота[1]: спина согнулась, длинные худые руки и ноги болели, а лицо, и в юности некрасивое, теперь в морщинах, с мешками под глазами, в старческих пятнах, способно было внушать жуть. Лет сорок назад Етону сломали нос, но особенно неудачно: тот остался не только искривлен, но и почти расплющен. Свои привыкли к нему, чужие же нередко бледнели, очутившись с Етоном лицом к лицу. От этого пошли слухи, будто Етон плеснецкий – колдун, и уже говаривали, что и жизнь он продлевает себе колдовством. Этот страх, а еще хорошо вооруженная многочисленная дружина позволяли ему и в старости оставаться одним из самых могучих и влиятельных вождей в этой части света, между Русской землей на Днепре и ляхами на Висле. Иного и не могло быть здесь, на знаменитом торговом пути из хазар в немцы, где русы уже лет сто возили меха, мед, воск и челядь на Мораву, а оттуда рахдониты переправляли живой товар в дальние дали, аж до самого Кордовского халифата.

Мистина смотрел на Етона прямо, с любопытством, но без робости. За его спиной стояла держава не менее могучая, а дерзкий отважный нрав и жизненный опыт защищали его от ребячьего страха перед уродливым стариком.

– Ингвар прислал меня к тебе, желая процветания всем русским родам на землях славян. У нас имеется кому натягивать луки, а уж по части седел лучше наших не сыскать! Прошлым летом Ингвар заключил союз с Ильбугой, князем кангар[2] из колена Явдиертим. Тот поклялся дать нам для этого похода десять тысяч всадников с заводными конями, припасами на первое время, с достаточным числом стрел и запасными тетивами – все, как у них водится.

Это была важная новость.

– Вот как! – Етон в удивлении подался к нему. – Не обманет?

– Едва ли. Его родич Едигар сидит у меня в Киеве за крепкими засовами и стражей.

– Как же он туда попал? Вы в степь ходили?

– Мы повстречались с ним на днепровских порогах, у Протолчи, той осенью, когда я возвращался из Греческого царства. Ему понравилась моя добыча, и он хотел отнять ее. Но боги были за меня, и сам Едигар стал моей добычей. И этот пояс сменил хозяина, – добавил Мистина, видя изумленный взгляд Етона, и приподнял хвост своего пояса.

Густо усаженный серебряными бляшками искусной хазарской работы, тот стоил меньше меча, но не хуже доказывал доблесть и удачу нынешнего обладателя.

– Стало быть, по суше пойдете? – уточнил Етон.

– Печенеги пойдут на конях, а мы – в лодьях.

– И много у вас лодий?

– Да не меньше, чем в то лето. Ингвар побывал на Волхове и заручился поддержкой своей матери, госпожи Сванхейд. Она, если не знаешь, правит от его имени в Хольмгарде, его наследственном владении…

– Ты… правду говоришь? – Етон вонзил в него испытующий взгляд.

Мистина слегка переменился в лице и чуть заметно приосанился. В очертании его глубоко посаженных глаз, прямых русых бровей, острых скул появилась жесткость, показывавшая, что сомнений в своей чести он не позволит никому.

– А с чего ты усомнился в моем слове? – Небрежным движением он положил оба кулака на стол перед собой, и от него вдруг повеяло угрозой.

На левой кисти, на костяшке ниже указательного пальца виднелась «щитовая язва» – натертая отметина, которую носит каждый, кто часто держит в руке щит. Етон глянул на нее с досадой: с его ослабевших рук «щитовая язва» сошла много лет назад.

– Потому что здесь, на этом самом месте, где сейчас сидишь ты, – Етон издали показал на него черенком поясного ножа, – сидел Олег, внук того Олега, и его жена Малфрида! Она твердила, что их общая мать никогда не простит своего сына Ингоря за то, что вероломно отнял стол у ее мужа. Он нанес такое оскорбление своей кровной родне, что его мать, жена гордая и благородная, не простит такой низости даже родному сыну! Малфрида клялась, что ее мать решит именно так! А теперь ты говоришь мне, что Сфандра простила! Почему я должен верить тебе?

Мистина слегка расслабился, во взгляде его мелькнуло выражение превосходства.

– Неужели ты принял так близко к сердцу слова обиженной женщины? – мягко спросил он, словно говоря: «не в твои годы быть таким доверчивым». – Госпожа Сванхейд и впрямь сердилась. Но, выслушав, как все доподлинно было и для чего затевалось, признала, что Ингвар на киевском столе принесет руси, южной и северной, куда больше пользы, чем мог принести Олег Предславич – достойный человек, но… слишком уж мягкий сердцем. Руси нужна добыча и слава, нужны новые земли, данники, уважение каганов и цесарей. Ингвар даст ей все это. Вместе со Сванхейд послать воев на греков обязались малые князья Поозёрья, Воислав плесковский – вуй княгини Эльги, а еще Сверкер смолянский и Огневит радимичский. Совсем недавно, нынешней зимой, мы отдали замуж Олегову дочь Предславу за юного Володислава деревского. Древляне тоже дадут людей для похода. Как видишь…

– Древляне? – переспросил Етон. – Теперь ваша дева за их князем?

– Именно так. Предслава Олеговна, правнучка Вещего.

Етон взглянул на Семирада, своего воеводу, потом на других бояр. На огорошенных лицах отражалось понимание важности этой вести.

– Огорчил ты меня… – пробормотал Етон, собираясь с мыслями.

– Чем же? – Мистина поднял брови, собрав высокий гладкий лоб в складки.

– Сам свататься хотел, – буркнул Етон, даже не делая вид, будто это правда.

У Мистины дрогнули губы: он не сообразил, уместно ли будет засмеяться, показывая, что оценил шутку, или такой смех посчитают за оскорбление. Третья Етонова жена, знатная морованка, года два назад умерла уже немолодой, и хотя неладно земле жить без княгини, от старого князя никто не ждал, что он приведет новую супругу. Ему теперь одна Марена невеста! Даже мысленно поставить рядом с этим старым лешим Предславу – свежую, застенчивую четырнадцатилетнюю девушку, светловолосую, как ее мать Мальфрид, и ростом в высокого отца, – было очень смешно.

– Отдать за тебя Предславу не в нашей было власти. – Мистина избрал средний путь и поддержал шутку, делая вид, будто это вовсе и не шутка. – Олег Предславич сам обручил ее с Володиславом, еще детьми, а Ингвар с Эльгой выполнили давний уговор. Но коли есть у тебя нужда в знатной жене, мы готовы помочь – и отыскать, и сосватать.

– Да уж ты сват будешь знатный! – Етон глянул на него, прищурившись. – Баяли, что саму Эльгу своему князю ты высватал?

– Можно и так сказать. – Мистина на миг опустил глаза, хотя о других своих заслугах повествовал без смущения.

– Ну так поведай, как дело было. Может, и впрямь пошлю тебя за невестой.

Повесть о сватовстве за Эльгу Мистина рассказывал уже не раз, давно навострился красиво подавать то, что стоило знать посторонним, и ловко обходить места, о коих лучше умолчать. Его слушали в увлечении: как лесной оборотень-колдун якобы похитил обрученную невесту Ингвара, как Мистина вытащил ее из леса, обманом провез через владения Дивислава ловацкого, которому она была обещана родичами матери, и доставил в Киев. Мистина говорил без запинки, сам думая о другом и наблюдая за слушателями. Глаза всех в гриднице были устремлены на него, однако по взгляду Семирада, Стеги Чудислава и Раносвара он видел: мысли их очень далеки от приключений чужой невесты и сосредоточены на куда более близких им предметах.

Правильные мужи, мысленно одобрил Мистина. Самое важное услышали и теперь о деле думают.

* * *

Получить ответ так сразу киевский гость не мог и не рассчитывал. Три дня он и его люди отдыхали с дороги, побывали на пиру у Чудислава – знатнейшего из ближних Етоновых бояр и Волосова жреца. И лишь потом Етон вновь позвал их в свою старую гридницу. Больше столетия назад первые русы на Волыни построили ее по привычному образцу: длинное бревенчатое помещение с опорой кровли на столбах, где почетное хозяйское место было в середине длинной стены, а почетное гостевое – напротив. У дальней короткой стены стола скамья для служанок: свободные от иных дел пряли там лен и шерсть, а ключница-волынянка надзирала за ними, то и дело поглядывая на господина: не прикажет ли чего подать?

– Обговорил я твое дело с дружиной моей, – начал князь. – В нынешнее лето неладно нам на греков идти. Может, слыхал – на земли мои Людомир волынский зарится. Знает, сам я стар, а нет у меня ни сына, ни внука, ни зятя, чтоб за стол мой и земли постоять… Да только попусту надеется! – Етон вдруг разгорячился и стукнул кулаком в старческих пятнах по подлокотнику престола. – Я-то поскриплю еще! Я самого Вещего пережил – того рарашку[3] волынского и подавно переживу! Но только со своей земли нет мне сейчас пути. Уйду я в поход… Семирада пошлю, – поправился он, заметив, как по лицу гостя скользнуло легкое недоумение, – с ним русь свою отправлю, лучших воев – а тут-то Людята и нагрянет! Вернемся с портами греческими – а тут пепелище одно.

Мистина внимательно слушал, и видно было, что в уме его уже крутятся способы обойти это неудобство.

– Кабы годом хоть позже… – продолжал Етон. – Мы б такой ряд меж собой положили: нынче летом идем на Волынь, вы, киевские, и мы, плеснецкие. Я было думал у древлян подмоги просить… но коли они уж вам обещались… у греков, известное дело, добыча получше будет, чем на Волыни. У Людяты порты золотые на дубах не растут. Ну а коли древляне мне теперь не соратники, значит, с вами бы речь повести. Разобьем Людяту, добычу поделим. А тогда уж и на греков можно. Лишь бы змея этого ползучего за спиной не оставлять. Что скажешь?

Мистина помедлил и с показным сожалением покачал головой:

– Не властен я поход отложить на год. И даже Ингвар не пойдет на это. Сколько князей и бояр, от Греческого моря и до Варяжского, сего похода ждут, оружие вострят. Печенеги коней кормят. Как мы им, что Акуну ладожскому, что Ильбуге, станем про твоего Людяту рассказывать? Да они и не знают, что за Волынь такая.

– Ну, стало быть, не сладилось дело! – Етон угрюмо развел длинными костлявыми руками. – Мне мой отец сию землю вручил, мне о ней порадеть надобно.

– Это ты верно рассуждаешь… – раздумчиво проговорил Мистина. – Это мудро: чужого ища, своего бы не потерять. И все же… Дай мне еще денька три-четыре поразмыслить. Может, надумаю что.

Несколько дней прошло обыкновенно: киевских гостей позвал к себе на пир боярин Драгош, знатный морованин и младший брат покойной княгини, потом Семирад съездил с ними на лов в княжеские леса. Мистина охотно отзывался на всякие забавы, и незаметно было, будто он хоть сколько-то думает о делах. Но уже на другой день после лова он прислал к Етону отрока с просьбой повидаться наедине. Етон принял его в своей жилой избе – такой же, как все в городе, полуопущенной в землю, лишь богаче убранной красивой моравской посудой и увешанной медвежинами, чтобы защитить старые кости от сквозняков. На столе стояла та золоченая чаша – Етон не приказывал ее прибрать в ларь, все любовался при солнечном свете и при огне светильника блеском золота и игрой самоцветов, будто грея усталые глаза в этом сиянии доблести и удачи.

Из нее он пил и сейчас. Киевский гость сел напротив него к столу и взялся за свою чашу – серебряную, старинной северной работы, из наследства еще князя Вальстена, Етонова отца.

– Ну, что? – Етон сразу перешел к делу, едва гость отпил глоток подогретого меда. – Надумал? Пойдете со мной на Людяту? При ваших силах Людяту раздавить нетрудно будет.

С глазу на глаз они говорили не по-славянски, а на языке, который дальние потомки викингов по старой памяти именовали «норрёна мол», то есть «северный язык», но славяне называли его русским – языком руси. Однако вновь прибывающие из Северных стран торговые люди и воины наемных дружин, главным образом свеи, понимали его с трудом: за сто – двести лет жизни среди славян язык потомков норманнов заметно изменился. Даже их родовые имена стали звучать по-иному: Аудульв превратился в Адолба, Ингивальд – в Ингивлада, а Фрейстейн – в Прастена. Также и обычаи их теперь являли собой причудливую смесь северных и славянских. Своеобразием своим волынские русы, считавшие себя самым древним русским родом на славянских землях, немало гордились.

– Этой зимой уже поздно, – Мистина качнул головой. – Я не могу повести русь на Волынь без Ингварова позволения, а он вернется с данью, только когда вскроются реки. Тогда уже придет пора снаряжаться на греков.

– Ты можешь и без Ингоря, – прищурился Етон. – Я хоть и сижу от вас в дальнем углу, а тоже кое-что знаю. Без Ингоря в Киеве правит Эльга, жена его, а она слушает тебя.

– Ты льстишь мне. Я могу подать совет князю и княгине, но не вправе решать за них. Эльгу же едва ли соблазнит добыча с Волыни, когда этим же летом она получит… – Мистина вытянул руку по столу, чтобы Етону стал виден греческий золотой перстень с цветной эмалью и золотой витой браслет, – куда более ценные сокровища. Да и времени нет. Пока явернусь в Киев, пока будем советоваться с дружиной, пока войско собирать – санный путь порушится, и все походы отложатся до лета, до травы… Так что не поможем мы тебе с Людятой в ближайший год.

– Ну тогда и говорить нам не о чем! – Етон помрачнел. – Стало быть, не сошлись дороги наши: вам своя тропка, мне своя.

– Не спеши так, – мягко посоветовал Мистина.

Он говорил спокойно, даже почти равнодушно, скрывая за этим тайное возбуждение. Дерзость пришедшего замысла поражала его самого, но он не был бы собой, если бы отступил без попытки схватить такую добычу.

– Ты долго живешь, повидал многое и знаешь, что к цели могут вести разные пути, – начал он так, будто в свои двадцать шесть повидал не меньше, чем его собеседник к своим шестидесяти шести. И в чем-то оно так и было. – Есть один способ сделать так, чтобы ты был спокоен за свои земли и, оставаясь дома, получил добычу и выгоды нашего похода на греков, будто сам ходил с нами.

– Это как это? – Етон недоверчиво поднял седые косматые брови. – Что ты мне байки рассказываешь, будто на пиру перед девками!

– Не по годам мне уже перед девками разливаться, – слегка усмехнулся Мистина. – Троих чад имею… А вот ты…

– Что – я? – ощетинился Етон.

Никто не осмеливался напоминать либо намекать ему на проклятье Вещего, сделавшее его навек бездетным. Но в сидевшем перед ним госте, на сорок лет моложе, ощущалась такая уверенная, властная сила, мощь стоявшей за ним державы, что Етон, самолюбивый и не привыкший, чтобы ему перечили, сдержался.

– Сам знаешь! Ваш же дед, Вещий…

– Спасибо, что посчитал меня за его родню. – Мистина наклонил голову. – И ты прав: моя жена – родная племянница Вещего, дочь его младшего брата Торлейва.

– Да что ты? – Этого Етон не знал.

– Именно так. И мои дети – внучатые племянники Вещего, в них его кровь. Так что я вправе говорить от лица его рода. И скажу я вот что. Удача Вещего была велика, и его проклятье сгубило будущее твоего рода…

Етон вздрогнул. Никогда в жизни он не слышал, чтобы его беду так прямо назвали по имени, и эти слова обрушились на него, как удар.

– Не мне судить, кто из вас был прав в том споре, да и толку с того не будет, – жестко продолжал Мистина. – Ты стар, у тебя нет ни сына, ни дочери, и едва ли будущее это изменит. Но род Вещего, отнявший твою удачу, может взамен поделиться своей.

«Поделиться? – спросили изумленные глаза Етона, вскинутые к лицу Мистины. – Удачей?»

– Удачу Вещего унаследовала Эльга и, как мы надеемся, ее сын Святослав. Ему сейчас пять лет, и дитяти лучше, здоровее и резвее нет во всем Киеве. Когда он вырастет, то совершит немало славных дел, прославит себя, свой род, принесет руси удачу, честь, богатство.

– Что мне расхваливаешь вашего… – Етон едва не сказал «щенка», – будто сватаешь!

– Он наш, но может стать твоим.

– Что?

Етон уставился на него, думая, не ослышался ли.

– Ты что… надумал мне его на воспитание… прислать?

В Северных странах знают старое правило: кто кому растит ребенка, тот и ниже положением. Если Етон возьмется воспитывать сына киевского князя, то признает того главой над собой – против этого восставало все самолюбие старика, привыкшего не знать над собой никого. «Да вы меня в поле одолейте сперва!» – чуть не бросил он, но Мистина качнул головой:

– Я не мог бы так принизить тебя даже в мыслях. Твой род ничуть не хуже, чем род Ингвара и его жены, несправедливо будет сажать их сына тебе на колени.

– Ну так чего же ты хочешь?

– Когда придет пора отдавать Святослава мужчинам, растить его станет Асмунд – брат Эльги и моей жены. Брату матери это более прилично. А от тебя требуется кое-что другое. Объявить Святослава своим наследником.

Теперь у Етона не хватило сил даже на «что?», всем видом он изобразил такое изумление, что не смог промолвить и слова. Мистина мельком подумал: как бы не окочурился старик прямо за столом. Скажут потом, отравил…

– Насле… дником? – наконец еле выговорил Етон.

– Именно так. И когда дар Одина исчерпается, когда твой третий срок жизни подойдет к концу, удача Вещего будет охранять твою землю.

– Ну ты… – Етон слабо покрутил головой, не в силах подобрать слова для такой наглости. – Ты… дурнем меня считаешь, да? Мнишь, старый хрен из ума совсем выжил, садись теперь ему на шею?

Но перевел дух и замолчал: уверенный вид собеседника внушал убеждение, что тот говорит дело, и надо лишь немного подумать, чтобы это понять.

– Это что же… он меня проклял… продолжения рода лишил… и его же внукам моя земля следует? Может, для того он все и затеял, Вещий ваш, извод его возьми!

– Что ты потеряешь? – Мистина пристально взглянул в его выцветшие глаза, будто предлагая поскорее сообразить самому. – Родичей у тебя нет. Среди твоих людей нет никого, в чьих жилах течет благородная кровь, никого, кто может быть избран на престол после тебя хотя бы дружиной. Когда ты умрешь, твою землю захватят твои нынешние враги – тот самый Людомир волынский, у него есть права на этот город. Ведь у его дедов эту область когда-то отбил твой дед, верно? Он просто придет и возьмет свое и будет хвалиться, что сами боги пресекли род чужаков и вернули ему законное наследие. И смоет с этой земли саму память о руси, будто никогда ее здесь и не было. На родовых могилах ваших его мужички будут пашенку пахать. Я же предлагаю тебе наследника – княжьего рода, потомка Одина, как и ты сам. Представь, что у тебя есть сын, зрелый муж, что он идет с нами на Греческое царство и возвращается со славой и добычей…

– Какого хрена мне представлять! – Возмущение придало Етону сил. – Из печки он, что ли, выскочит?

– После нашего похода ты получишь часть добычи и все выгоды договора с греками, как если бы сын твоего рода ходил с нами и покрыл себя славой, – обстоятельно пояснил Мистина. – Тебе будет выделена доля, как Сванхейд, Тородду, Хакону и Ингвару ладожским, Сверкеру смолянскому и другим. Но их люди пойдут в поход и будут подставлять головы под греческие мечи и пики, а ты с дружиной спокойно останешься дома, как вполне прилично в твои почтенные годы.

Етон перевел дух и немного успокоился: странная речь приобретала приятное звучание.

– А к тому же ты раздавишь Людомира волынского, не вставая с места. Тебе не придется даже шевельнуть рукой, чтобы прихлопнуть его, как муху.

– Малец ваш, что ли, удалец на Людяту за меня пойдет. – Етон усмехнулся. – Пять лет ему, ты сказал? Пока он меч возьмет, Людята уже…

А пристальный взгляд его выдавал, что этими словами он лишь дразнит собеседника, предлагает высказаться полнее. Не малолетний сын, но его отец, опытный в походах и богатый верной дружиной…

– Нет. – Мистина качнул головой. – Если Людята узнает, что твои земли унаследует Святослав, сын Ингвара, он сразу оставит мысли тревожить твой покой. Ведь убив тебя, он покусится на наследие Святослава. В тот день, когда Один призовет тебя, законным господином Плеснеска станет Святослав. И уж я тебя уверяю, он и его родичи ни дня не потерпят, чтобы здесь хозяйничал какой-то Людята. Ничего не будет для него глупее, чем идти ратью на Плеснеск – подставлять своих отроков под меч, чтобы сделать эти земли чужим владением и затеять войну с Киевом! Он не станет этого делать.

– Не станет? – недоверчиво повторил Етон.

От своего давнего недруга он вполне ожидал подобной глупости.

– Я сам ему объясню, как это было бы неразумно.

Етон еще раз осмотрел своего собеседника: уверенное лицо, нос с горбинкой от давнего перелома, на шее плетеная цепь торсхаммера со следами починки и еще какой-то ремешок, уходящий под шелковую греческую рубаху. Кафтан на соболях, крытый узорным шелком, пояс в серебре, меч, стоящий как годовая дань с не самого худого племени… А главное – глаза, серые, но в полутьме избы кажущиеся почти черными. Спокойные и безжалостные, полные уверенности в своей силе и своем праве взять все, что только захочется. В эти мгновения Етон истинно поверил, что этот человек вот этими руками столкнул с киевского стола одного потомка Вещего и возвел другого, перевернул судьбу целой державы.

И, надо думать, готов сделать нечто подобное снова.

– Уж больно ты самоуверен… для твоих-то лет, – безотчетно отгоняя эти тревожные ощущения, пробормотал Етон.

– Не так сильно, как можно подумать. Вижу, разговор наш утомил тебя, так что, если позволишь, я пойду.

Мистина встал и замер, выжидая, не прикажет ли ему хозяин снова сесть. Но тот молчал, и Мистина застегнул две верхние пуговки на кафтане, расстегнутые ради тепла в избе.

– А что до уверенности… – сдержанно закончил он, – то, знаешь ли, бывает, что Один к разным людям является во сне…

* * *

Боги и впрямь были на стороне этого удивительного соглашения – очень скоро пришла возможность сделать его гласным и обрести свидетелей. За день до того как киевские гости должны были отправиться восвояси, в Плеснеск приехал боярин из Луческа: князь лучан, Унемысл, приглашал Етона пожаловать на пир по случаю имянаречения дочери.

– Если позволишь, я поеду с тобой, – сказал Мистина, услышав об этом. – Ведь Унемысл и Людомира, надо думать, на пир позвал? Вот мы им всем сразу и объявим, на чем мы с тобой перед богами и дружиной мечи поцеловали.

Дороги по льду замерзшей Стыри было три дня. Луческ, старинный городец племени лучан, стоял на горе при слиянии Стыри и Глушца и был защищен крутыми речными склонами, а еще крепким частоколом. На пир к Унемыслу съехались знатные люди со всей Волыни – из Пересопницы, Дорогобужа, Бужска, Червеня. Был и Людомир, владыка Волыни – первого из городов этого края. Бояр, «передних мужей», то есть старейшин родов, было без счета – зимой у всякого есть время ездить по гостям, раз уж зовут. Народу собралось так много, что во всех избах Луческа внутри городца были постояльцы, – и на предградье, и даже в ближних весях.

Новорожденную боги послали Унемыслу и его жене-княгине после шестерых сыновей. «Я уж думал, – говорил Унемысл, – седьмой сын будет, знахарем станет». Этому долгожданному дару Мокоши оба супруга очень радовались. Уже миновало три месяца, пока дитя нельзя показывать, и на пиру новорожденную, впервые опоясанную красной нитью, вынесли к гостям. Молодая проворная нянька держала младенца в льняных пеленах, тонких и белых, будто снег, еще не долетевший до земли, а княгиня стояла рядом и улыбалась, прикрывая рот концом убруса – в многочисленных родах растеряла зубы. Была она уже не очень молода, былая красота лишь угадывалась в бледном лице с тонкой кожей, измятой первыми морщинами. Тем не менее Мистина, сияя приветливой улыбкой, расцеловал ее, преподнес шелковое покрывало и золотые подвески с лучиками из Греческого царства. Видно, не все припасенное раздал в Плеснеске.

– Чтоб дочка здоровой росла, – приговаривал он, прижимаясь губами к увядшей щеке княгини с таким пылом, будто перед ним была юная красавица, – чтобы была богата, как земля, да сильная, как вода!

Черед Мистины подносить дары был сразу вслед за Людомиром – пославший его Ингорь киевский стоял выше прочих малых князей. За ними шел Етон и остальные – несли новорожденной беленое полотно, тонкую шерстяную тканину, целыми корытами сладкие пироги, кадушки меда. Повитуха – одна из самых старых женщин в Луческе – разломала над головой роженицы с дочерью большой «Мокошин пирог» с кашей и стала оделять гостей кусками.

– Тебе сынка, – говорила она, давая кусок с горбушкой, – а тебе дочку, – если попадалось из середины.

– Пусть дочка княжья растет, да замуж идет, да живет, детей рожает, старится, седеет, внуков и правнуков качает, – отвечали те.

Почти все приехали с женами, и не только женщины, но и мужья их разглядывали новорожденную с неподдельным любопытством. Здоровая, упитанная, та была весьма хороша – миленькое личико, большие глаза. От нее так и веяло теплой силой свежего ростка, которому дай только волю – живо потянется к солнцу.

– Ух ты какая, Величана свет Унемысловна! – усмехнулся Любай, князь пересопницкий. Хвалить дитя вслух не полагалось из опасения сглаза, но весь вид его выражал одобрение. – Гляди, отец, не пройдет и лет пятнадцати – за нее все молодцы знатные тут у тебя передерутся!

Унемысл улыбнулся, а княгиня опустила лицо и поднесла к нему край убруса. Мистина сначала было подумал, что так хозяйка скрывает свою беззубую улыбку, но тут же понял: она плачет.

– Ну, подружие моя, не рви ты так сердца своего! – Унемысл обнял ее за плечи. – Мало ли что старые бабки наболтали. Ум прожили, а туда же – судьбу предрекать… Шестеро сынов у нас – что крепких дубков, глядишь, и дочка будет ясная звездочка…

Старшему княжескому сыну было уже двенадцать; стоя позади отца, он зачарованным взглядом уставился на блестящую серебром и золотом рукоять меча у пояса Мистины. Перехватив этот взгляд, Мистина украдкой подмигнул. На уме у него был пятилетний Святослав: как знать, может, через пятнадцать лет он задумается как раз об этой невесте? И весьма возможно, к тому времени право решать судьбу Величаны перейдет к этому отроку.

– Иди, поближе посмотри, – пригласил он юного княжича, приветливо кивая. – Второй такой меч еще поискать – не у всякого князя есть.

Ему ничего не стоило приобрести дружбу человека любого пола и всякого возраста – он толком и не думал, как это у него получается. В невидимых лучах исходящей от него силы каждый и себя самого ощущал каким-то более сильным и значительным человеком.

Старший княжич оглянулся на двоих братьев помладше, потом вспомнил, что он-то с осени опоясан взрослым поясом, и решительно шагнул к киевскому воеводе.

– Отойдем – а не то женки клинка испугаются. – Мистина передвинулся к стене, где через оконце в обчину лился ясный солнечный свет, и снял с плеча перевязь. – Смотри. – Он наполовину вытянул меч из ножен.

Под солнечным лучом начищенная рукоять остро вспыхнула золотом, проступил узор на клинке.

– На Рейне лучшие мастера ковали – среди людей им равных нет, только карлы под землей… или Сварог сам, – добавил он, вспомнив, что обращается к отроку словенского воспитания. – Посмотри, как меч собран!

Он повернул лезвие, и его узор, вспыхнув, проступил явственнее.

– Посмотри ближе, не бойся. Видишь – в середине он словно из сотни змей перевитых слит, – Мистина поднес палец к поверхности клинка, однако не прикасаясь к нему. – Руками не трогай. – Видишь, одни темные, другие светлые, по всему долу от рукояти вьются, и ни единого между ними просвета. Хоть целый день гляди – ни одной трещины не найдешь. Такой клинок не погнется, не сломается, наступи на него хоть… мамонт подземельный! Его можно в кольцо свернуть, он сам распрямится, как живой, и будет прежним.

Мистина вынул клинок из ножен целиком, привычно перекинул из руки в руку, и тот засверкал под солнцем тонкой голубоватой полоской по краям.

– Он у меня давно – отец подарил мне его, когда семь лет назад отсылал нас с Ингваром из Пересечена в Киев. Это была моя доля добычи, и я не пожелал бы себе лучшей. С тех пор он побывал со мной во многих битвах, прошел половину Греческого царства. Бывало, что на него приходились удары чужого оружия, как-то я случайно попал им по камню – а на нем ни зазубрины. И ни разу мне не приходилось его точить. Сдается мне, остроту таких мечей хранят сами боги. Поистине это божественное творение.

– Такие, говорят, в крови рабов закаливают – живому в брюхо всаживают, – заметил кто-то из луческих бояр, слушавших со смесью зависти и неодобрения. – Там, у сарацин.

– Всякий кузнец тебе скажет, – Мистина улыбнулся, глядя вдоль безупречно прямого лезвия на солнечный свет, – что это брехня. Такую закалку в холопьем брюхе не сделать.

Продолжая говорить, он принялся вертеть мечом возле себя; клинок двигался легко, будто ничего не весил, а его раззолоченная рукоять как привязанная держалась возле кисти Мистины. Казалось, он и не может упасть, что меч сам держится за руку хозяина, а тело Мистины лишь перетекает вслед за движениями меча в воздухе. И зрелище это способно было заворожить не только отроков.

– Поглядите, как он лежит в руке! – К тому времени слушателей у Мистины стало куда больше. – Я немало мечей видел, немало держал, но ни один так не ложился в ладонь, как этот. Набор к нему мне в Киеве делали, это работа Берга, а равные ему умельцы есть только в Хольмгарде у госпожи Сфандры. Не всякий такую рукоять сработает. Богатые рукояти не всегда удобны – иные вожди заказывают наборы, чтобы красиво смотрелись на стене позади сиденья, перемигивались с чашами на столе, да и все. Чтобы ходить с ними по гостям, гордясь собой и своим богатством. Но в бою эти украшения стен не более полезны, чем весло. А на мой посмотрите!

Он вытянул вперед левую руку и, описав мечом нисходящий полукруг, подбросил его, почти заведя кисть правой под выставленный локоть. Не убери он руку – клинок отсек бы ее, не замедлив своего вращения. Но пока тот летел, Мистина стремительным движением развернулся вокруг своей оси и, отступив на шаг, не глядя взял меч из воздуха, словно и не отрывал руки от рукояти.

– Рукоять сама в руку идет, – добавил он под изумленное оханье.

И ничего не стоило подумать, что это правда. Что все волшебство – в мече и что с этим оружием в руке любой отрок мог бы проделать то же самое.

– Смотри, – Мистина повернул золотую узорную рукоять к Унемыслу, который тоже подошел поглядеть на диво.

– Да… Добрая работа, – согласился Унемысл.

Остальные закивали, но, когда Мистина убрал меч обратно в ножны и повесил на плечо, на лицах отразилось смущение и недовольство. Всем вдруг стало неловко, что в этой родовой луческой обчине они, опоры земли волынской, повернулись спинами к чурам у очага и слушают похвальбу киевского варяга.

– Прошу за столы! – Унемысл развел руки. – Что вы вскочили, гости дорогие, будто мне больше и подать нечего!

Гости с шумом отхлынули, стали рассаживаться по прежним местам. Только княжич все стоял столбом, не отрывая глаз от золоченой рукояти. Перед глазами его так и стояло – как она вьется вокруг кисти Мистины, будто привязана к ней невидимой силой.

– Был бы ты русского рода, тебе такой подарили бы, – вполголоса заметил Мистина, глянув на его пояс. – Ну, не совсем такой… такой заслужить надо… Но тебе в мечах толк знать полезно. Вот подрастет сестра – от женихов отбою не будет, верно? И вот подумай – приедет какой-нибудь пес наряженный к ней свататься, а ты ему: ну-ка, кто тебе родня и где ты сражался?

– Та я не знаю… – Отрок, с трудом оторвав жадный взгляд от меча, глянул ему в лицо. – Она, может, до женихов не доживет…

– Что так? На вид крепкая, как репка!

– Да бабка нагадала… нитки наговоренные утонули… помрет, бают, рано. Мать вон сокрушается.

Княжич вздохнул. Мистина бросил взгляд на княгиню – она уже утерла слезы, но в глазах еще тлела сердечная боль.

– Запомни, отроче, – проникновенно сказал Мистина, наклоняясь с высоты своего роста и приподняв подбородок старшего Унемыслича. – Плюй на то, что тебе предрекают. Прокладывай путь своим мечом, не вини других в своих бедах и не жди, что кто-то придет умирать за тебя. Будь сам своим спасителем и стойко принимай плоды от тех семян, что сам посеял. Тогда прославлен будешь меж богов и смертных.

Забыв о мече и даже о матери, подросток зачарованно смотрел в суровые серые глаза гостя, где отражалась душа отважная и твердая, как самый лучший рейнский клинок.

* * *

«Плюй на то, что тебе предрекают. Прокладывай путь своим мечом. Стойко принимай плоды от тех семян, что сам посеял. Тогда прославлен будешь меж богов и смертных…»

Лежа в санях, по самый сплющенный нос, укутанный пушистой новой медвежиной, Етон всю обратную дорогу поневоле вспоминал слова Мистины. Со своими людьми он держал путь домой, вверх по Стыри. Киевского гостя с ним больше не было: от Луческа Мистина поехал на восток, в Деревскую землю, подвластную его господину. Однако Етону все не удавалось отделаться от ощущения его присутствия: дней за десять Мистина Свенельдич прямо под кожу влез со своими стальными глазами, походкой хищника и силой, которая, казалось, способна сокрушить все, однако своим владельцем носится без малейшего труда. Етон повидал много разного народу и не ждал, что какой-то молодец, годящийся во внуки, сумеет его так задеть. А сейчас втайне чувствовал себя старым дурнем, что изжил свой век и не поспевает за новым.

«Плюй на то, что тебе предрекают…» Может, зря он так близко к сердцу принял слова Вещего? Да нет же. У него было три жены… ну да, три. Сперва Вальда, дочь Фурстена, – на их свадьбе Вещий и проклял его. Потом Стана, Добренева дочь, из Бужеска. И наконец Воинка, дочь семейства знатных морован, что еще лет двадцать назад бежали на восток от угров и нашли здесь приют. Стана прожила с ним всего два года. Ей единственной удалось забеременеть, но она внезапно умерла за пару месяцев до родов – так и не поняли отчего. И она, и две другие были не хуже прочих жен и очень хотели иметь детей. Етон ни в чем не мог попрекнуть их по бабьей части. Каждую зиму его поили отварами семян подорожника и крапивы, женская изба пропахла спорышом и матушником. Всякий год из полюдья привозили новую бабу-ведунью, славную в своей волости, с заветной травкой или еще каким средством, что, дескать, хоть колоду сухую сделает яблоней плодоносящей. Его жены сидели на всех лавках, где перед тем родила другая баба, и лежали на месте рожениц с чужими чадами; носили сорочки многодетных матерей; ели почки впервые зацветших яблонь и слив; ходили с дарами ко всем священным дубам и липам в округе; носили при себе девять зерен с девяти дворов; к еде им подмешивали кровь зайца… Одна знахарка даже велела съесть сердце ежа. Купцы-фариманы, ездившие в Царьград и Корсунь, привозили розовое масло: дескать, мудрецы-лекари греческие лечат бесплодных жен настоем на масле от белой розы, а мужей – на красной. Но и греческая мудрость не помогла против проклятья Вещего. Долгий Етонов век клонился к земле, а наследство свое пришлось обещать внучатому племяннику, погубившему род злодея…

Пятьдесят лет он носил на шее серебряную пластинку с четырьмя рядами рун. Этот науз ему сделал старый Хавтор – отец Фурстена, дед его первой жены.

Светлым щитом

Могучих жен

Прикрыт Амунд

От разящего зла, –

он помнил эту надпись, хотя за пятьдесят лет черточки стерлись, глаза его ослабели, да и разбирать старинные руны, которым Хавтор в далекой-далекой юности учился у собственного деда еще где-то в Ётланде, он толком не умел. Но это было и хорошо: если никто теперь не может прочитать старинные знаки, то и запечатанное ими волшебство не порушить. Он привык к этой подвеске на серебряном колечке, а сейчас вдруг вспомнил о ней и подумал: да волшебство столетней давности давно выветрилось. Пора ему поискать на остаток жизни иную опору, покрепче.

Но может, зря он смирился? И впрямь ослабел под старость! Прокладывай путь своим мечом – вот как они рассуждают, эти киевские, и делают так. Недаром же Ингорю принадлежат сейчас земли от Ладоги близ Варяжского моря до Пересечена – почти на море Греческом!

О своем уговоре с потомками Олега Вещего Етон объявил на следующий день после имянаречения княжьей дочери Величаны – когда Унемысл давал пир в обчине уже без жен, для мужей. На киевского гостя волыняне, лучане и бужане таращили глаза не меньше, чем на гордого отца. Хозяину честь и радость, но все эка невидаль – девчонка родилась. А вот на царство Греческое никто из сидевших в обчине не ходил, лишь кое-кто слышал от отцов об Олеговом походе. Слушая повесть о разорении берегов Боспора Фракийского, о походе по Вифинии, о чудном городе Ираклии, где даже избы из марамора и величиной с гору, все дивились и завидовали. И верили. Как не верить, когда Свенельдич подарил новорожденной золотую греческую номисму – «чтобы купила себе сестричку». Видать, у Ингоря теперь этих златников и сребреников полные короба!

Даже Людомир волынский – молодец лет двадцати пяти, темноволосый, в угорскую родню матери, – молчал и лишь покусывал в досаде губы под вислыми черными усами. Не решился пройтись насчет старческой немощи Етона, без войны уступающего потомкам недруга свою землю – когда за спиной у того стоял Мистина, живое воплощение и мужской, и воинской, да и державной мощи. Не понапрасну он играл мечом перед отроком – зрелые мужи увидели и поняли не сказанное вслух. Вся родовая знать Волыни и Побужья вошла в число послухов их уговора.

А Людомир, поглядев, как князья и бояре клянутся на золотом обручье, что слышали и знают условия ряда, вдруг взмахнул шапкой и спросил Мистину, не нужны ли им еще отроки в поход. Решил не упустить славы и добычи – не здесь, так хоть у греков. Етон и вздохнул с облегчением – в это лето Людомир на Сереть не явится. Пожалел было о сделанном, да скоро смекнул, что это облегчение – первый плод уговора.

И если он, Етон, примет ту судьбу, что нынче посеял, то совсем скоро владения киевских князей протянутся на запад до верховьев Стыри и Серети – сюда, в Плеснеск. А владея Плеснеском, с их-то силищей за спиной, лишь делом времени будет дойти до Бужска, до Червеня… Волынь уже конечно, Людомира они за спиной не оставят. А там дальше Перемышль… Глядишь, и ляхам придется потесниться. А он, Етон, будет лежать в высокой могиле, но о нем никто уже не вспомнит. Ибо не останется на земле его крови, а с ней и памяти его рода…

Прокладывай путь своим мечом… В Ингоревом побратиме была сила – из-за нее Етону и сейчас казалось, будто тот где-то рядом. Находясь поблизости, он подчинял без всяких видимых усилий. Но Етон и сам был упрям, и теперь, не видя киянина, вытягивал душу из-под его влияния и раскидывал умом, как бы приспособить эту мудрость себе на пользу. И волынские русы не хуже киевских умеют мечом пролагать путь к славе! Они умели это еще полтораста лет назад – тогда на днепровских горах о руси и не слыхал никто. Поляне дань хазарам платили и довольны были. Здесь, на правом берегу Днепра, хазар не видали и головы не клонили перед чужаками, с тех пор как обров избыли…

Ехать по холоду весь день старику было не по силам. Несколько раз останавливались в прибрежных селениях, чтобы погреться и подкрепиться. После полудня пристали в Гаврановой веси, над самой рекой. Отроки помогли князю выбраться из саней и отвели к Дубояру – старшему среди селян. Етон хорошо его знал: проживая довольно близко от Плеснеска, Дубояр нередко там бывал. Ездил на торг, на принесение жертв в плеснецком святилище в большие праздники, на Карачун и на Перунов день, сидел среди старейшин на княжьих пирах.

Знатного гостя постарались принять получше: усадили на хозяйскую лежанку близ печи, поднесли горячего отвара брусничного листа с медом. Боязливо-благоговейно косясь на знатного, но уж очень страшного собой гостя, хозяйка поспешно выставила на стол квашеной капусты, соленой рыбы, хлеба, поставила в печь широкогорлый горшок. Отроки снаружи развели костер и повесили котел – готовили кашу себе на обед. Дожидаясь угощения, Етон толковал с хозяином о разных делах. Здесь уже знали о договоре с Киевом и любопытствовали, «что теперь будет».

Беседе мешал детский писк. Старшие Дубояровы сыновья уже жили своим хозяйством, при нем остался младший и его семейство. Среди троих-четверых мальцов, поползунов и дыбунов[4], Етон скоро приметил одного – лет трех от роду, тот был не по годам крепок и боек. Играя в одной драненькой рубашонке на полу – зимой детворе не было ходу наружу, – он легко забарывал сразу двоих-троих братьев.

– Да ну тебя! – выбранилась хозяйка, когда орущий клубок подкатился к ней под самый подол и едва не заставил выронить горшок. – Поди прочь! – Она схватила малолетнего буяна за руку и с силой отпихнула прочь. – Чтоб пес тебя унес – назад туда, откуда принес!

И такая злость слышалась в ее голосе – так не кричат на родных детей, даже если те уж очень докучают. Малец отскочил и заревел – но скорее злобно, чем обиженно.

– Песий сын! – проворчала баба. – Божанка, ломотна трава, да забери ты его с глаз долой, гостям покоя нет!

Подбежала невестка и подхватила дитя – но тоже без особой любви.

– Что это твоя баба его песьим сыном кличет? – хмыкнул князь. – Не ваш он, что ли?

– Да какой он наш, когда песий! – Дубояр развел руками. – Ты через двор шел, отца его видал, он брехал на вас…

– Что ты? – Етон вспомнил остроухого серого с белой грудью пушистого пса во дворе. – Байки сказываешь! Не может пес дитя человечье родить!

– Да он же у тебя кобель! – хмыкнул Думарь, Етонов телохранитель.

– Родить не может, а приволочь может. Уж лета три тому. Был я тогда в лесу, жарынь новую смотрел, – с охотой принялся рассказывать Дубояр – видно, что не в первый раз. – И Серый мой со мной, бегал, вевериц гонял. Прилег я отдохнуть под березой, слышу, он брешет. Да лень вставать – побрешет, думаю, перестанет. По голосу слышно, не зверь какой, а так. Может, нашел чего. Он и правда, побрехал и унялся. Смотрю, идет – и дитя несет мне, в пеленках мокрых. Дитя плачет, а пес довольный – гляди, добыча! Я вскочил да и бежать – думаю, там женка мечется глупая, дитя проспала. Березняк весь обегал – нету никакой женки. Кричал, звал, аж охрип – тишина. А надо уж домой идти. Понес его домой, думаю, там еще поищем. У нас в Гаврановой все мальцы у матерей при себе. Дали невестке кормить – она два года как родила, уж своего хотела отнимать. Искали по волости – никто ни дитя, ни бабы не терял. Не нести же его в лес назад – так и оставили.

– И не проведали, откуда взялся?

– Так и не проведали. – Дубояр опять развел руками. – Бабы толковали, что, может, дивья жена[5] родила да нам подбросила… так и прозвали Вещаком[6].

– Да там она и была, дивья женка, да ты ее не разглядел! – вполголоса напомнила его собственная жена, видимо, о том, о чем уже не раз говорила. – Дивью жену только тот может видеть, кто в полнолуние родился. То-то потешалась она над тобой, на березе сидючи…

Но Дубояр махнул на нее рукой:

– Так променыши, подверженцы[7], они уродливые, а этот ничего вроде… видел я и пострашнее младенцев. Хвоста нет, уши как у людей…

– Дай-ка поглядеть! – полюбопытствовал Етон.

Кликнули невестку; та привела дитя. Мальчика поставили перед Етоном. Тот повертел его, придерживая костлявой рукой за плечико, заглянул в лицо, в бойкие глазенки, коснулся спутанных, тонких светлых волос. Мальчик вдруг вытянул ручку и едва не схватил князя за нос – хозяева охнули, а Етон засмеялся:

– Ишь ты! Не боится меня!

– Хоробром вырастет! – хмыкнул Думарь.

Велев увести мальца, Етон в изумлении покачал головой.

– Вот так басня! Третий век живу, а не видал, чтобы пес дитя родил…

Хозяин засмеялся, потом махнул рукой:

– Да по нему и видно, что песий сын. Крепкий, как бычок, да задора такой, драчун. Упрямец растет. Не дождусь, как ему семь лет будет, отдам его «серым братьям»… – Он понизил голос. – Там у них ему самое место. Лес его родил, пусть в лесу и живет.

Етон закашлялся и перестал смеяться. Но взгляд его изменился – он будто вдруг увидел нечто очень далекое. Не то в минувшем, не то в будущем…

– Лес, значит, его породил… – пробормотал он.

– Выходит, лес. Дивья женка – мать, леший – отец… а может, так, из земли сам завелся. Иной родни нету у него, и теперь едва ли уж кто объявится.

Князь не ответил. Баба подала кашу, с гордостью поставила березовую солонку в виде уточки, жаренный на сале лук, пареную репу с медовой подливой, горячий сбитень на лесных ягодах. Хозяин разломил хлеб, поднес почетному гостю. Етон молча ел, отрезая поясным ножом кусочки поменьше и макая хлеб в похлебку – у него осталось всего несколько зубов. И все думал, и взгляд его пугал хозяина: он видел уже не просто далекое, а где-то в Нави находящееся…

Когда после еды сам Дубояр поднес гостю рушник, Етон придержал его рядом и сказал, понизив голос:

– Ты вот что… Ты за щенятей вашим приглядывай, как бы с ним чего не приключилось. Я, станется, его у тебя заберу. Не сейчас, а после пришлю отрока. Вот, Думаря пришлю, он человек верный. Малец ваш и правда лесного рода, от житья его с людьми добра не будет. И молчи. Соседям и родичам ни слова. Дело наше тайное. Будут спрашивать, скажи, помер, да и все. Подверженцы ведь и не живут долго.

– Как скажешь, княже, – Дубояр в удивлении поклонился. – Дело твое… тебе виднее… Чего мне его жалеть, своих внуков шестнадцать голов…

Снова очутившись в санях, укутанный в медвежину, Етон ехал по замерзшей Стыри, будто по мягкому облаку. Голова кружилась, а старое сердце напевало – впервые за много лет. «Плюй на то, что тебе предрекли», – сказал киянин с вызывающим безжалостным взором. Ну так что же… Он, Етон сын Вальстена, старик, живущий уже третий человеческий век, тоже найдет в своих ослабевших руках достаточно сил, чтобы переломить судьбу. Пусть поздно… нет. Еще не поздно.

* * *

Дружина Мистины Свенельдича вошла в Киев поздним вечером. Уже стемнело, отроки сторожевого десятка заперли ворота Олеговой горы, но отворили, услышав снизу знакомые голоса. За день пути по снегу люди и кони устали, промерзли, и большую часть оружников Мистина от ворот распустил по домам. С ними послал поклон жене и приказ топить баню, а сам с тремя телохранителями поехал на княжий двор. Конечно, и там уже закрыли ворота, и госпожа, покончив с дневными делами, удалилась к себе в жилую избу. Но Мистина не боялся потревожить покой княгини. Она сильнее рассердится, если он, приехав в город сегодня, не явится перед очами до завтра и заставит ее провести еще одну ночь в тоскливой неизвестности.

Эльга и правда уже сидела в избе одна, со спящим Святкой и двумя служанками. Отрок осторожно постучал со двора. Эльга послала Совку узнать, что там.

Та поспешно вернулась с радостной вестью, сияя и улыбаясь во весь рот:

– Свенельдич приехал!

Эльга вскочила и устремилась к порогу. Наконец-то! Голова загорелась от нечаянной радости – всего миг назад она с трудом проживала еще один томительный одинокий вечер, обещавший перейти в такую же томительную одинокую ночь. Два с лишним месяца длились, словно целый год; окруженная множеством людей, она чувствовала себя, как в глухой чаще, когда Мистины не было в городе. Но он вернулся, и мир вокруг сразу стал светлым и теплым, сам воздух вливался в грудь, будто горячее вино.

Мистина вошел, наклоняясь под низкой притолокой и на ходу стаскивая шапку; длинный хвост густых светло-русых волос упал на заснеженный плащ. Эльга подбежала к нему и встретила прямо за порогом; только успев закрыть за собой дверь, Мистина взял ее руки в свои, прижал к лицу и стал целовать. От его плаща и бобрового кожуха веяло снегом и холодом, потому она не пыталась его обнять. Но он все же наклонился и поцеловал ее: на нее пахнуло запахом кожи, меха, дыма, лошадей – и его собственным запахом, который был для нее слаще всего на свете. Вызывал горячий ток в крови и неудержимое желание прижаться к нему изо всей силы, не глядя ни на какие преграды.

– Я только поздороваться, – выдохнул Мистина, оторвавшись от ее губ. – Грязный как черт… Ехали весь день… С Веленежа в бане не был.

– Хоть мне знать, что с вами все хорошо… что ты дома… я так ждала тебя… Ничего особо важного, но я так соскучилась… – Эльга положила руки ему на грудь, на мокрый от снега толстый шерстяной плащ. Даже драконьи головки на концах круглой застежки плаща как будто с радостью скалили зубы ей навстречу.

– Я соскучился. И это – важно! – Мистина улыбнулся и еще раз поцеловал ее.

Потом все же расстегнул плащ, снял кожух, бросил верхнюю одежду на лавку. Увидев Эльгу, он уже не мог «только поздороваться» и уйти. В разъездах он думал о ней каждый свободный миг – и особенно на обратной дороге, когда дела уже были сделаны. Досадно было терять два месяца зимы – поры, когда Эльга жила в Киеве, а Ингвара здесь не было, – на поездку к старому черту. Но от успеха будущего похода на греков зависели судьбы и их обоих, и всей земли Русской. С седла глядя сквозь снегопад, как плывет мимо заснеженный лес и вылизанные метелью луга, ничего не было приятнее, чем воображать эту избу, эти ковры на стенах и расписные блюда на полках, эти лари и ларчики, знакомые ему, как родня. Мерещилась белизна настилальников княжеской постели в теплой полутьме спального чулана, и от мысли о них охватывал томительный жар. Сам воздух здесь казался ему сладким – и живым теплом все это наполняла не печь, а она, Эльга.

Он помнил эту избу без нее, когда вернулся от греков и не застал ее здесь – каждое бревно стен тогда казалось мертвым.

– Есть хочешь? – Эльга смотрела на него, будто впитывая глазами его облик, но не забывала о насущном.

– Хочу. Дай чего-нибудь, пока буду рассказывать.

– Парни твои где?

– В гриднице. Со мной трое только, прочих отпустил.

– Совка! – Эльга оглянулась. – Беги скажи Белянице…

Совка с готовностью кивнула и тут же унеслась, едва не забыла собственный овчинный кожух набросить. Надо понимать, успела приметить, что в числе тех троих имеется Арне. Эльга сама расставила по столу все, что заспанная Добрета вытащила из голбца: тонкие белые лепешки, телятину с медом и брусникой – осталось от ужина, пирог с дичиной. Сначала села у стола, глядя, как Мистина жадно ест, и наслаждаясь самим его присутствием. Потом встала позади, положила руки ему на плечи, стала гладить по шее. Наклонилась, прижалась щекой к его затылку, блаженно вдыхая запах волос.

Вот уже больше года, как она, разорвав свое супружество с Ингваром, поддалась наконец влечению к его побратиму, и каждый раз при касании к его коже ее пробирала дрожь наслаждения. Никакие царские сокровища из Греческого царства – ни многоцветные узорные шелка, ни золотые эмалевые подвески с жемчугом – не были в ее глазах красивее, чем горбинка от перелома на его носу, с тонким, едва заметным шрамом на правой стороне, его высокий лоб, острые скулы, густые светло-русые волосы, сильные плечи…

Не напрасно она несколько лет противилась своей страсти к Мистине – уступив, она теперь с трудом принуждала себя подумать о чем-то другом. И не напрасно она уступила – в слиянии с ним душой и телом она ощущала себя сильной и мудрой, как богиня, становилась чем-то большим, чем была прежде. Без него она не вынесла бы того, что обрушилось на нее в последний год: поражение Ингвара в первом походе на греков, возвращение мужа с новой болгарской женой. Тогда она думала, сердце лопнет, не выдержав такого удара. И как бы она справлялась сейчас, когда они с Ингваром разделились и правили Киевом поочередно? Летом Ингвар жил в Киеве, а княгиня в Вышгороде; зимой же Ингвар уходил в полюдье, а Эльга водворялась в стольном городе как полновластная госпожа. Для управления дружинными делами у нее имелся двоюродный брат Асмунд, человек толковый и надежный. Но Мистина был чем-то большим, чем просто воевода. От богов наделенный силой медведя, ловкостью ящера и упорством текущей воды, он находил выход из любой чащи. Где лаской, где хитростью, где силой, действуя неуклонно и безжалостно, он всегда добивался цели, а этим и восхищал, и ужасал ее. Но пока он был на ее стороне, стоял за спиной, она жила с чувством опоры под ногами, прочной, как сама земля. Как иначе она, молодая женщина, справилась бы с таким грузом?

И не подумаешь, что один человек может заключать в себе больше чувств, ощущений, мыслей и событий, чем весь белый свет, пока не встретишь такого.

Мистина перестал есть и запрокинул голову; Эльга запустила пальцы в его волосы; мысли таяли, уступая место одному неодолимому стремлению…

– Я сейчас никуда не пойду… – выдохнул он с закрытыми глазами. – Даже в баню…

– Не ходи.

Мистина поднялся, перешагнул скамью, сжал в ладонях лицо Эльги и стал самозабвенно его целовать. Не прекращая этого занятия, Мистина оттеснил ее к спальному чулану; она цеплялась за него, чтобы не споткнуться, но эта опасность страшила ее куда меньше, чем необходимость оторваться от его губ хоть на миг. Едва утоленный голод, усталость от пути – все исчезло вблизи нее, как уже много лет исчезали все доводы рассудка перед этой страстью. Внешне оживленный и дружелюбный, на самом деле Мистина был не щедр на привязанности и душевную близость. Но Эльга с самого начала владела каким-то волшебным ключом, отпиравшим тайники его сердца, отчего все существо наполнялось сильнейшим желанием – взять ее всю и отдать ей себя всего…

– Ну что, пойдем со мной в баню? – привычно пошутил Мистина, лежа на боку и переводя дух.

Эльга молча стукнула его по плечу: этой шутке было лет пять, и она порядком ей надоела. И тут же принялась гладить давно заживший, неглубокий, но длинный шрам на груди – ту самую отметину от пики катафракта в битве под Ираклией. Шрамы на левом плече и спине был куда страшнее – вот та рана и впрямь могла оказаться смертельной. Эльга до сих про содрогалась, когда видела их – те проломы, через какие Марена в тот далекий уже день едва не вытянула его жизнь. На второй год их багровый цвет постепенно стал переходить в сизый, но так они выглядели даже страшнее. И как ни странно, украшали Мистину в ее глазах. Не всякий может пройти по краю смерти и заглянуть за него, не обронив уверенности, отваги и веселости.

– Ну что? – Эльга села, натянула ворот сорочки на плечи. – Как там Старый Йотун? Потащит он свои древние кости в поход?

– Старый черт – нет. Но с нами пойдут волыняне, и даже, я думаю, с князем своим Людомиром. А тот в поле получше Етона будет – молодой и задорный.

– Ты и в Волыни был? – удивилась Эльга.

– Нет, я его видел в Луческе.

– Каким ветром тебя в Луческ занесло?

– У Унемысла пили за имянаречение дочери.

– Ты можешь толком рассказать? – Эльга нахмурилась.

– Могу, если ты мне позволишь.

Мистина помолчал. Сейчас ему было так хорошо, что все на свете князья и их наследства казались сущей мелочью, не стоящей того, чтобы даже пошевелиться в теплой и мягкой постели, рядом с самой прекрасной в его глазах женщиной на свете. Он любил ее шесть лет назад, тогда она еще не была женой Ингвара, но должна была ею стать и отвергла других женихов – его, Мистину, в том числе. Три года назад он уже знал, что она желает его почти так же сильно, как он ее, но сомневался, что сумеет склонить ее к измене мужу и к потере чести в собственных глазах. Ингвар сам ему помог – чуть ли не вручил свою жену побратиму, когда привез из Болгарского царства другую супругу, Огняну-Марию. Такого оскорбления Эльга не снесла, и Мистина, вернувшись из похода позже всех, но с наилучшей добычей, получил то, что было для него дороже всего греческого золота.

– Я с Етоном ряд положил, – начал он, мысленно вернувшись к самому главному. – От имени вас с Ингваром и Святки. Етон не идет с нами на греков – но мы ничего не теряем, потому что идут волыняне. Етон получает все выгоды нашего будущего договора с Романом и часть добычи, а зато он признал Святку своим наследником. Когда старинушка на дрова присядет, Плеснеск достанется Святке.

– Что? – осторожно спросила Эльга.

Она не верила своим ушам – за шесть лет близ киевского стола она привыкла видеть в Етоне плеснецком упорного врага Олегова рода. Повесть о том давнем проклятье она слышала еще в детстве – в далекой Плевсковской земле, от своего отца – младшего брата Вещего.

Мистина спокойно повторил самое главное – он понимал, почему она вдруг стала туга на ухо.

– Святка теперь законный наследник Етона. На сем я и Етон поцеловали мечи в его плеснецком святилище, перед богами и всеми тамошними боярами и чадью. А в Луческе Унемысл и прочие поклялись на золоте, что знают о сем уговоре. Даже Людомир поклялся. Ему это было что с ежом поцеловаться, но не мог он перед всем княжьем волынским отказаться. Перед ним же наш ряд излагался, и он слушал живее всех.

– И во что нам это счастье обошлось? – уточнила Эльга, из осторожности не спеша радоваться.

– Етон сидит у печи, но получает все по договору с греками, как будто тоже с ними воевать ходил. А договор с Романом у нас будет… – Мистина повернул в темноте голову в ее сторону, – нынешним же летом, если…

Он понизил голос, хотя от избы, где сидела только Добрета, их отделяла бревенчатая стена и закрытая дверь:

– Если Боян нас не наярил.

– То есть мы должны Етону только будущую шкуру Романа… кусочек…

– Половину передней лапы…

– А за это Святка получает после него всю его землю и сам Плеснеск?

– Да, – подтвердил Мистина с выражением, дескать, такая безделица.

– Ты… – Эльга помолчала, глубоко вздохнула и в темноте провела пальцами по его лицу, будто освежая в памяти его черты. – Ты просто…

– Я хитер, как змей, – подтвердил Мистина ее невысказанную мысль. – Ты же знаешь!

Ее рука скользнула к нему на грудь, коснулась оберега – медвежьего клыка, где с одной стороны была искусно вырезана морда ящера, а с другой – чешуйчатый хвост.

– И даже если из-за детей болгарыни Святка потеряет кое-что на юге, он уже приобрел кое-что на западе. И этого мы ни с кем делить не станем…

Последние слова Мистина произнес уже совсем другим голосом – будто перешел мыслями на иной предмет. И потянул ее к себе, так что Эльга села на него сверху и склонилась к его лицу.

Внизу живота возникла горячая волна, и Эльга мигом забыла, о чем они сейчас говорили. Киевской княгине не исполнилось еще двадцати двух лет; принужденная решать судьбы людей и целых держав, она была достаточно молода, чтобы запах Мистины, ощущение тепла его тела, его гладкой кожи и литых мышц под ее пальцами разом вытеснили мысли о приобретении новых земель. Хотя бы сейчас, пока они вдвоем в темном спальном чулане и хотя бы до утра шумный мир не будет их тревожить. И она, и Мистина имели все, чего может желать человек и что может потешить тщеславие, – высокий род, богатство, власть и почет. Но все это немногого стоило без того, что лишь они двое могли дать друг другу.

Наконец Мистина с неохотой поднялся и стал на ощупь собирать с пола свою грязную дорожную одежду. Не мог же он появиться из княгининой избы утром – прямо с дороги, когда все уже знают, что приехал он еще вечером.

– Может, все же в баню? – По привычке он остановился у дверного косяка и обернулся.

– Иди уже.

Эльга нашарила на постели свой вязаный чулок и осторожно бросила в него.

Мистина ухмыльнулся и вышел. Свеча еще горела на столе, в полутьме посапывал на скамье пятилетний наследник, будущий князь плеснецкий…

* * *

Тем же вечером, лишь незадолго до того, как оружники Мистины Свенельдича постучали в ворота под башней на Олеговой горе, в земле Плеснецкой варяг по имени Думарь легонько стукнул в дверь Дубояровой избы в Гаврановой веси. Думарь был немолодой уже, молчаливый мужчина с рыжеватой бородой на впалых щеках, родом из волынских русов. С отроков он служил в дружине Етона и за верность и надежность был возведен в число телохранителей. Серый пушистый пес заливался лаем на привязи, будто понимал, зачем явился гость. Унести то, что он когда-то принес.

Дверь открыл сам хозяин. Узнав гостя, впустил в избу.

Лесное дитя уже собрали в дорогу. Пожиток у него было – две застиранные сорочки и кое-как вырезанная деревянная лошадка, но ради долгого пути по зимней дороге хозяйка выделила ему вотолу и овчину. Завернутое во все это дитя Дубояр передал севшему на своего коня Думарю.

– Ну, благословите, деды… какие у него ни есть… – сказал хозяин на прощание.

В кулаке его была зажата сарацинская ногата – большая ценность, возместившая расходы на прокорм малого дитяти. Она же будто черту подвела: теперь они друг другу никто. Дубояр понимал: как начало дороги подверженца осталось ему неведомым, так и дальнейший путь уходит в туман. Что пожелать тому, кто был и остался здесь чужим и ненужным? Каких чуров к нему призывать? Пусть уж князь решает. Он клюками волховскими[8], говорят, владеет, ему виднее…

Мальчик не плакал, расставаясь с домом. Молчаливый бородатый Думарь был ему лишь немного более чужой, чем хозяева, при которых он начал ходить и говорить, – добрых слов он от них слышал мало. Скорее его забавляло необычное приключение – выбраться наконец из опостылевшей избы, увидеть зиму… Это была первая зима и первый снег, на который он смотрел хоть сколько-то осознанно.

И на коне он очутился уж точно впервые в жизни.

Держа закутанного мальца перед собой, Думарь тронулся в путь. Ехали долго – уже совсем стемнело, вышла луна, залив серебром полотно реки и заснеженные откосы берега. Мальчик порой что-то лепетал, то засыпал, то просыпался, раз принялся плакать и вертеться – тогда Думарь негромко запел старую песню, невыразительно, будто самому себе.

Дремлет ворон на горах,

Дремлет черный на скалах.

Зимней ночью темной,

Зимней ночью темной…

Не сыскать ему поесть,

Чем питаться, не сыскать,

Зимней ночью темной…

Прежде жил он пожирней,

Прежде жил повеселей,

Зимней ночью темной…

Вот выглядывает он,

Клюв высовывает он

Зимней ночью темной…

Крумми сваф и клеттагья,

Кальдри ветрарнотту а…

Убаюканный непривычным звучанием незнакомых варяжских слов, мальчик затих, повозился и опять заснул.

Во сне не заметил, как они покинули наезженную тропу по руслу реки и вступили в лес. Здесь конь пошел шагом, угадывая под снегом знакомую тропу между деревьями. Конь и всадник были здесь всего два дня назад, засветло, и теперь двигались по собственным следам.

Наконец, уже глухой ночью, следы привели их на широкую поляну меж старых сосен. Летом здесь был пустырь, усеянный рыжей хвоей и кое-где поросший вереском, теперь же снеговое полотно пятнали заячьи и птичьи следы, упавшие тонкие ветки, шишки, чешуйки сосновой коры. На краю поляны, под протянутыми на волю ветвями сосны, стояла изба. Перед дверью снег был расчищен и утоптан, тропа оттуда вела к дровянику под навесом, другая – через чащу к реке. Возле избы высилась клеть поставная – избушка на бревенчатых подпорках выше человеческого роста, чтобы до припасов не добрался зверь.

Возле двери Думарь спешился и постучал.

– Кто там? – довольно быстро донеслось в ответ. – Дух нечистый, зверь лесной, человек живой?

– Виданка, это я, Думарь, – по-славянски, как и спросили, ответил варяг. – Привез, об чем уговорились.

Дверь открылась, изнутри повеяло печным теплом, запахом жилья и крепким духом сушеных трав.

– Заходи, – пригласили оттуда.

Наклонившись, Думарь вошел с закутанным дремлющим ребенком на руках. Глянул вверх и невольно вздрогнул: с полатей на него смотрели ярко горящие зеленые глаза. В избе жила лесная рысь – смирная и ручная с хозяйкой, как собака; она сама промышляла себе добычу в лесу и порой, говорили, приносила часть домой. Среди множества веников сухой «огненной травы», «заячьей крови», полыни и прочих целебных и оберегающих зелий, коими были плотно увешаны все балки, она казалась как в лесу.

– Показывай, что за песьего сына приволок, – предложила хозяйка.

Думарь осторожно опустил дитя на скамью и неумелыми руками стал разворачивать овчину и вотолу. Всю жизнь он провел в дружине, семьи не завел и с чадами обращаться не умел.

Хозяйка поднесла поближе жировой глиняный светильник. Это была еще молодая, в начале третьего десятка лет женщина, худощавая, но жилистая и крепкая. Красотой она не отличалась, однако костистое лицо ее с острыми чертами хранило выражение независимости и лукавства, которое все же делало его привлекательным. Думарь помнил ее с юных лет и знал: именно эти качества и привели ее в лесную избу, где она жила на груди у земли-матери, под покровом леса-отца, не имея никакой другой родни. Рыжеватые волосы Виданка заплетала в две косы и свободно спускала на грудь, не обкручивая вокруг головы и не покрывая повоем, как делают замужние. Замужем она и не была, лишь два года прожила в тайном лесном обиталище «серых братьев», общей «сестрой» всех братьев-волков. Обычно такую девушку – умыкнутую с игрищ из селения – берет в жены кто-то из молодых «волков», когда сам возвращается назад к родным. Но здесь вышло иначе. Думарь слышал разговоры, что из-за нее двое не то трое повздорили и дошло до убийства. А уж если девка до такого довела, то удачливой ее не назовешь.

– Здоров больно малец для трех лет, – заметила хозяйка, осматривая спящее дитя.

– То-то, что здоров. Оно нам и нужно.

– Поди прокорми такого.

– То не твоя забота. Я ж третьего дня два мешка привез и всякий месяц буду привозить. В чем еще будет нужда – скажешь. Твоя забота – вырастить и выберечь, чтобы рос хорошо, здоров был, шею себе не свернул где…

– Ну уж за то не поручусь, – фыркнула хозяйка. – Отрокам только дай волю – непременно найдут, где шею свернуть.

– Вот ты и не давай ему воли. Чтобы жив был и разной мудрости научился.

– Чему ж я могу научить? – Хозяйка скрестила руки на груди.

– Чему сумеешь, тому научишь. А как будет ему двенадцать, «серые братья» его у тебя заберут. Через девять лет, стало быть, – подумав, уточнил Думарь.

Женщина помолчала, потом спросила:

– У него имя-то есть?

– Мужики звали Вештичем. Ты зови, как хочешь. А придет срок – князь сам даст ему имя.

Хозяйка больше ничего не сказала. Думарь неловко потоптался, глядя то на дверь, то на ребенка. Что он мог сказать?

– Ну, будь жив, расти, уму-разуму учись, – произнес он наконец. – Князь тебя не забудет, и судьбу свою найдешь со временем.

Он пошел к двери, у порога обернулся.

– И ты, Виданка, главное помни: чтоб ни одна душа человечья про него не прознала. Придет к тебе кто – прячь. Чтобы был он у тебя как дух невидимый. И того… – он глянул на полати, откуда все так же наблюдали за ним круглые горящие глаза, – смотри, чтобы зверюга твоя его не заела.

– Поезжай, – хозяйка махнула рукой.

Думарь вышел. Она заперла за ним дверь на засов и подошла к скамье, где лежал ребенок.

– Был ты сын песий, теперь будешь рысий… – проговорила она в задумчивости.

Докуки этой – живя одной в лесу, ходить за невесть чьим дитем – она себе не пожелала бы и могла бы отказаться. Но подумала: если Етон обращается с просьбой, значит, ему очень нужно. К чему князю песий подверженец? Может, он и правда знает такие чары, чтобы чужой жизнью продлевать собственный век? Виданка не отказалась бы этими чарами овладеть. Если удастся, уже не князья ею, а она князьями станет повелевать…

…Утром подкидыш проснулся и не понял, где он. Было тепло, очень тепло и мягко, особенно с одного бока. Там ощущалось что-то очень большое – больше его – и приятно пушистое. Он пошевелился. Разлепил глаза.

На него вплотную смотрел кто-то, совершенно незнакомый. Широкое лицо было покрыто серовато-желтой шерстью, с черными полосками на щеках. Нос был как у пса Серого, его доброго знакомца, только не черный, а розовый. А глаза пронзительные и желтые. На концах острых ушей виднелись смешные кисточки.

И пока малец думал, заплакать на всякий случай или все же не шуметь, дабы не влетело, изо рта незнакомца высунулся длинный розовый язык и будто жесткой влажной щеткой прошелся по его щеке.

Тогда он и решил, что пора зареветь.

Часть вторая

Волынская земля, 8-е лето Святославово

Если бы в ту зиму, когда Етон плеснецкий заключил с киевскими князьями свой знаменитый ряд, младшему сыну Свенельда было хотя бы на год больше, Мистина мог бы взять его с собой. Но тогда Лют еще не получил оружия, и впервые он попался Етону на глаза только семь лет спустя, в зиму Деревской войны. В первый же раз его ждал удивительный прием. Лют заранее знал, что увидит на престоле немыслимо дряхлого, уродливого старика. Но оказалось, что его собственная внешность поразила Етона не меньше. И когда еще пару лет спустя Лют явился к нему уже один, без Мистины, Етон охнул и воскликнул, увидев его в своей гриднице:

– Троллева матерь! Да ты никак помолодел!

– Кто? – Лют невольно вытаращил глаза.

Ему самому было тогда только двадцать – молодильных яблок пока можно было не искать. Зато у Етона каждый проходящий год неумолимо скрадывал понемногу былую мощь: на восьмом десятке он съежился, когда-то длинные руки и ноги скрючились, и теперь Етон был похож на огромного уродливого паука. Желтый кафтан в красновато-бурых греческих орлах, что топорщился на горбатой спине, только делал его вид еще более нелепым и отталкивающим.

– И в росте как-то умалился… – Етон таращил на него ослабевшие глаза. – Что за чудо! Тебя сглазил кто?

– Княже, это не он! – Семирад, воевода, с ласковой снисходительностью прикоснулся к плечу старика. – Это не Мистина Свенельдич. Это его брат меньшой, Лют. Помнишь, тогда еще драка была у них с древлянами, пятеро убитых за раз…

– Ты сам мне сказал – Свенельдич! – Етон в досаде обернулся к нему.

– Я сказал – Лют Свенельдич. Видно, тихо сказал, ты недослышал.

– А… Экий ты бестолковый…

– Прости…

Лют наблюдал за этим, не зная, обижаться ему или смеяться. Как Семирад кричал «Лют Свенельдич», он слышал сам, еще из сеней. Просто Старый Йотун – так его звали в Киеве – уже глух как пень. Помирать пора лет двадцать как, уши небось землей заросли. А все туда же – взмостился на престол да засел намертво, паучьими лапами своими вцепился. Как клещ – если отодрать, то только без головы.

Ошибка старика была не так уж удивительна: Лют очень походил на старшего брата. Ростом, правда, так и не дотянул: Мистина на голову возвышался над всеми в дружине, а Лют был, может, на два-три пальца выше среднего. У Мистины глаза были серые – как и у его матери, на носу горбинка от старого перелома; у Люта нос остался прямым, а глаза были ореховые, как у их отца. Разницу в очертаниях лиц – у старшего оно было чуть круглее и шире, у младшего брата более вытянутое и худощавое, – Етон своими подслеповатыми глазами едва ли мог разглядеть.

С той их встречи с Етоном плеснецким миновало шесть зим. Лют успел побывать здесь еще четыре раза. И всякий раз, завидев его перед своим престолом, старик неизменно вспоминал тот случай и допытывался, хитро прищурясь:

– Ты кто? Который Свенельдич – старший или младший?

И все прикидывался, как дитя шаловливое, будто не понимал, кто из Свенельдичей перед ним.

– А я-то думал, только старики вниз растут, а тут и молодые тоже, – приговаривал он. – Ты с первого-то раза куда как усох! Может, поливать надо? А, Стеги? Поливать?

«Ох ты раздряба старая! – думал Лют. – Жумал он! – Шамкая беззубым ртом, Етон уже совсем плохо произносил многие слова. – Мозги куры склевали!» И с терпеливой улыбкой повторял: я младший сын воеводы Свенельда, Лют. Нет, не воевода киевский, не боярин Ингоря покойного. Брат его.

Был бы тут сам Мистина, он бы нашел достойный ответ на неуклюжие вышучивания старого пня! Младший Свенельдов сын был неглуп, но не так сообразителен и боек на язык, как старший. Для рожденного от простой челядинки он добился очень многого, но полностью сравняться с сыном ободритской княжны даже не мечтал. Само то, что он стоит здесь, гордый княжьим доверием торговый гость, в хорошем кафтане с серебряным тканцем и с рейнским мечом-корлягом у пояса – плод доброй воли старшего брата.

Мистина родился от единственной законной жены воеводы Свенельда – Витиславы, дочери ободритского князя Драговита. Его полное имя – Мстислав – было взято из материнского рода и напоминало об этом весьма почетном родстве. Витислава умерла вторыми родами, когда ее первенцу было шесть лет. Больше Свенельд не женился – говорил, лучше той жены не будет, а хуже ему не надобно. Уже в зрелые годы он обзавелся двумя детьми от челядинок своего двора: от Милянки родился Лют, а от Владивы, уличанки-пленницы, – дочь Валка. Мистина к тому времени был уже взрослым парнем, лет семнадцати, побратимом Ингвара и сотским его ближней дружины. Когда Люту исполнилось десять, Свенельд с младшими домочадцами перебрался жить в Деревскую землю: князь отдал ему право собирать дань в обмен на обязательство держать древлян в повиновении. Там Лют прожил несколько лет – до смерти отца. В то лето, когда погиб Свенельд, а древляне убили Ингвара, Лют был с товарами в Царьграде. И вернулся как раз в то время, когда его брат собирал войско для войны с древлянами.

По закону Лют после смерти отца получил свободу, но никакого наследства ему не полагалось. Сводный брат мог выставить сына челядинки на средокрестье дорог – как со многими и бывало. Однако Мистина взял его в дом, приблизил к себе и разделил все заботы и тревоги последующих лет – но и плоды побед тоже. Казалось, ни разу он не вспомнил о том, что Лют ему не ровня.

Деревская земля вновь была покорена, но семья Свенельда на разоренные войной берега не вернулась. С тех пор Лют жил в Киеве, возле брата, и выполнял его поручения – по большей части они касались сбыта княжеской и воеводской доли дани. Приезжая зимой торговать с волынянами и мораванами в Плеснеск, каждый год он ждал, что уж в этот раз старик Етон окажется умершим. О проклятии Вещего и даре Одина знал весь белый свет. Но неужто Етон и вправду задумал жить сто лет?

Если бы Люту кто заранее рассказал, что на самом деле задумал старый паук, он бы ни за что не поверил. Ври, как говорится, да не завирайся…

Хмурое зимнее небо будто втягивало обратно скупо посланный свет, возчики погоняли утомленных лошадей. Более трех седмиц – с предзимья, как встал санный путь, – обоз пробирался с востока на запад: через земли полян и древлян, через верховья Рупины, Тетерева, Случи и Горины, через русский Веленеж к волынскому Плеснеску. Веленеж был последним городцом, подчиненным киевским князьям – ныне Святославу и матери его Эльге. За ним начинались владения Етона, которого киевские русы называли Старый Йотун и говорили о нем как о выходце из преданий. Как о последнем йотуне, задержавшемся среди людей, когда все его племя ушло в свой ледяной мир.

Позади был долгий зимний путь по Моравской дороге. За последние пять-шесть лет по приказу княгини Эльги от Киева до Веленежа через каждый переход были выстроены погосты: в них ночевала дружина, ходящая по дань, и там же останавливались торговые гости, едущие на запад. После Веленежа погостов не было, дальше приходилось искать ночлега в тесноте гостиных дворов и придорожных весей. Дважды, из-за дурной погоды и разных затруднений не успев добраться до жилья, ночевали прямо в снегу у костров. Все, от именитых торговых гостей до последнего обозного холопа, жаждали наконец очутиться на месте и отдохнуть, расслабиться в тепле, отоспаться наконец.

«Неужели и теперь Етон все еще жив?» – недоверчиво думал Лют, глядя, как яснеют в хмуром зимнем небе очертания детинца на высокой плеснецкой горе. Когда он прошлой зимой дома сообщил брату, что Етон еще скрипит, тот хлопнул себя по коленям и рассмеялся.

Если бы Лют знал, что его ждет, это «еще жив» показалось бы пустяком…

– Опять будет допытываться, с чего это ты помолодел! – усмехнулся Вальга, двадцатилетний сын воеводы Асмунда, будто прочитав его мысли.

– Нынче не станет. – Лют скинул варежку и сосредоточенно подсчитал на пальцах. – Мистиша в первый раз к нему ездил в зиму перед походом на Дунай. А тому будет шестнадцать лет. Стало быть, в ту зиму ему было столько же, сколько мне сейчас.

– Не помолодеть тебе больше! – Вальга засмеялся. – Вот теперь старичок тебя признает наконец!

– Теперь, скажет, тот самый ко мне приехал, родной мой! – захохотал его младший брат, Торлейв. – Берегись, еще целоваться полезет!

– Тьфу на тебя! Я лучше с ежом поцелуюсь!

Киевский обоз уже втянулся в плеснецкое предградье. Зарытые до половины в землю, избы почти по соломенные кровли прятались в снегу, и дым из окошек тянулся будто из подземелья. Не верилось, что всего-то сотня шагов отделяет от знакомого крова мораванина Ржиги, державшего гостиный двор.

– Эй, глядите! – Ехавший во главе обоза Сватята обернулся и взмахнул звенящей варяжской плетью, прерывая хохот боярских сыновей. – Свенельдич! Ты гляди, чего нагородили!

Лют, тоже верхом, пустился вдоль длинного ряда груженых саней и догнал его. Бросив взгляд вперед, на город, невольно придержал коня и концом плети сдвинул шапку на затылок.

Все эти шесть лет Лют наблюдал, как от зимы к зиме укрепляется город на высоком холме – как растут валы, обнимающие весьма обширное пространство, как поднимаются на них бревенчатые стены. Внимательно осматривал укрепления и старательно запоминал, чтобы потом, вернувшись домой, рассказать обо всем брату.

– У нас даже в Киеве таких стен нет! – горячился Лют. – Только что сами горы крутые, а валы чуть не от самого Кия остались, не подновлялись с тех самых пор. Етон-то не дурак, о себе заботится. Его теперь так просто не возьмешь. Ты бы поговорил с княгиней…

– Не нужны стены тому, у кого есть мечи верной дружины, – улыбался Мистина.

Он догадывался, что с годами Етон мог пожалеть о заключенном договоре. Но пути назад у старика не было – он целовал меч в плеснецком святилище, а потом подтвердил клятву перед всем княжьем и боярством Волынской земли. Ради чего ему покрывать себя позором в глазах людей и богов – ведь своих родных наследников у него на восьмом десятке лет не прибавилось. «Хоть сиди он на яйце утином, как в сказке, а сынка себе не высидит!» – говорила Эльга. Поэтому укрепление стен кияне относили на счет старческой подозрительности.

Но о строительстве в Плеснеске Мистина слушал охотно, и в серых глазах его отражалось непритворное внимание. Поэтому, увидев, что за минувшее лето валы покрылись каменными плитами, Лют тут же вспомнил о брате. И цепким взглядом охватил увиденное: высоту плит, протяженность одетых в каменный доспех валов. Будет время – посмотрим поближе…

Жители кланялись Люту по пути через обширное предградье – многие его знали, а прочие так, на всякий случай. Плеснеск заметно больше Киева, здесь важно не уронить себя. На последнем ночлеге Лют вместо простого кожуха надел нарядный кафтан – крытый зеленой шерстью, отделанный коричневой коприной с серебряной тканой тесьмой, накинул красновато-коричневый плащ с узорной шелковой полосой по краю, с круглой серебряной застежкой на груди. На местных жителей он взирал с гордостью со своего посеребренного хазарского седла. Пусть волыняне видят – к ним едет богатый гость киевский! При внешней сдержанности, в глубине сердца Лют с удовольствием ловил на себе любопытные и тем более восхищенные взгляды. Сам он был равнодушен к цветному платью, но понимал, к чему обязывает род и положение. Это равнодушие передалось ему от отца – при своем огромном богатстве Свенельд лет тридцать носил старый кафтан, когда-то сшитый руками юной жены, и не желал менять на новые и богаче украшенные. В нем и похоронили… Он бы так хотел.

Когда первые сани обоза приблизились к гостиному двору, хозяин, Ржига, уже стоял перед воротами, окруженный всем семейством: женой, детьми и частью челяди. Это был зрелых лет крепкий мужчина, бывший гридь здешнего владыки. Десять лет назад, охромев, он ушел на покой и с тех пор немного располнел. Волосы уже отползли от лба до самой маковки, но борода и усы вокруг крупных губ оставались густыми; черты лица у него тоже были крупные, нос широкий, а брови приподнимались с изломом. Высокий лоб посередине пересекала длинная продольная морщина, будто черта небокрая, а глубоко посаженные глаза, вечно прищуренные, смотрели из узких щелей пристально и немного с вызовом. Даже на повседневном платье он неизменно носил крупный серебряный крест моравской работы на серебряной же плетеной цепи.

– Будь здрав, Свенельдич! – припадая на перебитую ногу, Ржига сделал пару шагов навстречу важному гостю.

Лют сошел с коня и двинулся вперед, сияя улыбкой, широко раскинув руки для объятий. От природы он был человеком сдержанным в чувствах, но у брата научился обращаться с нужными людьми так, будто каждого из них любил всей душой. И у него выходило – улыбаясь, сверкая белыми зубами, он сиял, будто сам Ярила.

– Будь здрав, Ржига! Хозяйке поклон! – Лют поклонился госпоже Душане, Ржигиной жене, и бросил взгляд на девушку рядом с ней – ее он не знал. – Благополучия дому!

– Рад тебя видеть в обычное время! – Ржига положил руку на его плечо и гостеприимно указал на раскрытые ворота. – Ко мне просились саксы, но я их отослал к Радаю. У меня, я сказал, каждую зиму одни и те же желанные гости, и я им не изменю!

– Ты, Ржига, такой человек, что слово твое – кремень, а сердце – чистое золото! – отозвался Лют. – Я же знаю, на кого здесь могу всегда положиться!

– Хоть те саксы и сказали, что едва ли ты приедешь…

– Это еще почему? – Лют обернулся на ходу.

– Говорили, что в Киеве неладно – будто ваш князь погиб и уже сидит новый, его брат…

– Все это брехня собачья, можете так и передать тем саксам. – Лют беззаботно махнул рукой.

– Я так и подумал. Но такой слух не мог взяться не из чего…

– Я расскажу тебе, из чего он взялся, – душевно пообещал Лют. – Но только после бани.

До бани он добрался не так скоро: требовалось присмотреть, как распрягают лошадей, как разгружают сани и вносят в бревенчатые клети привезенные товары – по большей части царьградские шелка, которые отсюда повезут на Дунай, а там – в Баварию, Саксонию и даже Страну франков. Стоимость десятой части товаров полагалась плеснецкому князю Етону как пошлина в обмен на разрешение сбывать привезенное моравским, угорским, баварским купцам, а взамен брать у них соль, коней, серебряное узорочье. Серьги, заушницы, подвески работы умелых моравских кузнецов очень ценились знатными женами на Руси: ими украшали свои уборы и сама княгиня, и жены воевод. А главное, Плеснеск был важным перекрестком на «пути мечей» – через эти края от корлягов[9] возили знаменитые рейнские мечи, без которых не обходится ближняя дружина ни одного порядочного вождя. С Волыни их везли на Русь, а оттуда и дальше – на восток и на север. Иные завозили в столь далекие края, где сарацины, различающие сорок – пятьдесят разновидностей мечей, платили за меч по тысяче золотых. Неслучайно же здесь, где сарацинское серебро встречалось с франкскими мечами и угорскими жеребцами, русь появилась данным-давно: говорили, что более ста лет назад, и нынешние плеснецкие русы насчитывали иной раз по четыре-пять поколений своих предков, живших в старинном волынском городе.

В гостевых избах топили печи, раскладывали пожитки, варили кашу. Купцы и бережатые[10] предвкушали спокойный отдых на два-три дня – а потом можно и за дела приниматься.

Люта с двумя молодыми родичами и прочими купцами Ржига позвал ужинать к себе. Все это были влиятельные в Киеве люди, облеченные доверием самой княжеской семьи и ее приближенных – а порой и весьма родовитые. Вальга и Торлейв были одной крови с Эльгой и Святославом, поэтому им, несмотря на молодость, низко кланялись люди куда старше. Просторная Ржигина изба, тоже полуопущенная в землю, стояла близ гостиного двора за отдельной оградой, чтобы проезжающие не касались его собственных домочадцев и хозяйства. Но Лют бывал здесь уже не раз и, входя, привычно огляделся. Стены с ткаными коврами, маленькая доска с божьим ликом в дальнем углу, за шитой шелковой занавеской. В странствиях ему приходилось ночевать во всяком жилье – в бревенчатых избах, в ясских катах, в войлочных юртах, во внушительных каменных палатах царьградского предместья Святого Мамы – зимой там жили воины-наемники, тоже в основном русы, а летом – русские купцы. Он мог немного объясняться и по-гречески, и по-хазарски, и по-угорски, особенно по части лошадей, а на причудливость славянского выговора морован и волынян не обращал внимания.

Морован в Плеснеске было немало: с тех пор как на земли их хлынули угорские орды, тысячи их бежали на восток. Многие осели на Волыни, немало продвинулось дальше – на Киевщину и даже, как говорили, к кривичам и вятичам на Оку. За столом в избе Ржиги сидело еще двое: старый знакомец Радай и морованин Базил. Третий, протягивая руку, произнес на северном языке «Хейльду!», и Лют ответил тем же: это был кто-то из здешних русов. Звали его, как выяснилось, Торар. Волынские русы утверждали, что пришли сюда раньше, чем Олег явился в Киев, и что их торговым договорам с саксами и баварами уже лет по сто. Лют был склонен им верить: своеобразный их язык отличался от чистого северного языка приезжих из Свеаланда даже сильнее, чем язык русов, живущих на Днепре и Волхове третье-четвертое поколение.

В свои двадцать шесть Лют был за этим столом моложе всех, кроме двоих собственных спутников. Ржигины сыновья-отроки почтительно стояли у дверей, отец при гостях их за стол не сажал. И тем не менее Люта первого попросили рассказать о новостях и слушали очень внимательно: о неудачном летнем походе Святослава в Корсуньскую страну, о волнениях в Киеве при вести, что князь может быть убит, о попытке Эльги сделать новым наследником стола Улеба, сводного Святославова брата, и о расстроенной свадьбе Улеба с Горяной, правнучкой Олега Вещего.

– Я даже не слышал ранее, что у Святослава есть такой брат! – воскликнул Базил. – Он давно взрослый муж, и Ингорь погиб лет десять назад, и всегда говорили, что Святослав – его единственный сын.

– Я слыхал об Улебе и даже не раз видел его в Киеве, близ Святослава, – кивнул Радай, выразительно подняв брови, – но его называли сыном боярина Мистины… то есть твоим братаничем! Разве я не прав?

– Ты прав. – Лют опустил взор. Не в пример старшему брату, ему приходилось хоть миг помедлить, прежде чем солгать. Но когда он поднял глаза – при свечах они казались карими, – взгляд его был тверд и непроницаем. – Его называли сыном моего брата. Но на деле Ингвар лишь отдал другого своего сына на воспитание побратиму, чтобы никакой враг не смог погубить всех его наследников.

– Ингорь пытался обмануть злую судьбу, – хмыкнул Ржига. – А вышло, что сильнее всех обманулся его признанный сын Святослав.

– И ему, стало быть, досталась в жены дочь нашего прежнего князя? – спросил Базил.

Он успел пожить на Мораве под властью Олега Предславича и имел в виду его.

– Теперь Горяна Олеговна – княгиня киевская, – подтвердил Лют. При разговоре о неприятных ему предметах вид у него невольно делался вызывающий, чего он сам не замечал. – Вы, мороване, можете считать ее своей, так что эта новость должна быть вам приятна.

– Если в Киеве княгиней стала христианка, это уж поистине порадует сердца всех верных Богу, – кивнул Базил.

Лют промолчал. В Киеве сейчас было даже две княгини-христианки: мать и жена Святослава. Но киянам это приносило пока больше смущения и тревоги, чем радости.

А еще ведь имелась первая Святославова княгиня – Прияна Свирьковна. Минувшей осенью, пока муж ее считался погибшим, она уехала в родную Смолянскую землю вместе с княжеским первенцем, Ярополком. Все надеялись, что из зимнего объезда своих земель Святослав привезет беглянку назад, однако знавшие ее в это слабо верили. Ведь Горяна Олеговна оставалась в Киеве, ждала дитя. У князя, разумеется, могут быть две жены сразу – но двух княгинь одновременно быть не может. А обе эти молодые женщины слишком знатного рода, чтобы хоть одна из них согласилась на положение хоти[11].

Не желая продолжать этот разговор, Лют прикинулся, будто отвлекся на девушку, подававшую на стол. В полутьме ясно видна была толстая, с ее руку, длинная черная коса, лежавшая на груди; судя по хорошему желтому платью и ожерелью из десятка зеленых и синих стеклянных бусин, девушка была не из челяди. Ученый вежеству, Лют ничего не спросил и отвел от нее глаза, но придал лицу такое выражение, будто мысли его ушли далеко от прежнего.

Ржига наблюдал за ним, прищурившись.

– Это моя свояченица, – пояснил он. – Младшая сестра жены. Ее мать умерла, а тесть женился снова и прислал ее сюда к нам. Мне бы такую прыть в его годы…

– Хорошая девушка, – с одной лишь почтительностью к дому отозвался Лют, хотя успел разглядеть только косу и черные брови. – Дай ей бог мужа доброго и богатого.

– А как твои домашние? – осведомился Ржига, будто не без некой тайной мысли.

– Все благополучно.

– Дети здоровы?

– Как будто так.

– Слышишь, Мирек? – усмехнулся Ржига, глянув в сторону своих сыновей. – Все идет хорошо. Я обещал своему меньшому, – он посмотрел на Люта, – что если он будет прилежно учиться грамоте и ремеслу, то лет через десять я посватаю ему твою дочь.

Лют усмехнулся: старшей из его дочерей было всего три года. Однако это полушутливое замечание ему польстило: таких маленьких детей обручают в уважаемых семьях, где еще чтят старинный северный обычай почетных долгих помолвок.

Девять лет назад с Деревской войны привели в Киев великое множество полона. У старейшин, что принесли киевским князьям роту на покорность и верность, в заложники брали детей, и этой тали в Киеве оказалось несколько сотен. Люту достались две девушки из числа дочерей деревских старейшин: Перемила из Веленежа и Ветляна из окрестностей Малина. Но под свадебный рушник он не вставал ни с одной из них – Мистине не нужна была законная родня среди древлян, да и княгиня с негодованием запретила бы такое родство. Обе оставались на положении хотий, как когда-то Лютова мать, подчинялись Уте – главной хозяйке дома. Теперь у Люта потихоньку подрастали сын Переяслав и две дочери от Ветляны.

– Я бы лучше пожелал себе такой удали, как у князя, – усмехнулся Торар. – Даже твой тесть, Ржига, хоть и человек уважаемый, перед ним – дитя малое!

Все заговорили разом; в голосах слышалось насмешливое удивление. Лют, не понимая, о чем речь, переводил взгляд с одного на другого.

– Наш князь тоже не теряет время даром, – пояснил ему Ржига. – Осенью ему привезли еще одну жену.

– Что? – Лют непритворно вытаращил глаза и подался вперед. – Ты шутишь? Да ведь ему же восьмой десяток!

– Не стану сердиться, что ты мне не веришь! – сдержанно усмехнулся Ржига. – Мы сами долго не верили… кое-кто даже раз подрался на торгу, – он бросил беглый взгляд на Торара, – считая, что его держат за глупца… Но это правда. После жатвы князю привезли невесту из Луческа, и мы все пировали на свадьбе.

Все плеснецкие за столом закивали. Лют и его юные родичи переводили изумленные взгляды с одного лица на другое: едва ли все эти почтенные люди сговорились их морочить, но услышанное не укладывалось в голове.

– Что же за невеста? – спросил Вальга. – Вдова какая?

– Отнюдь нет! – Ржига чуть ли не обиделся за своего князя. – Унемысла луческого единственная дочь. Юная дева, в самом расцвете, прекрасная, как сама Зареница.

Юная дева? Лют не мог согнать с лица недоуменной улыбки. Перед глазами его стоял Етон, виденный не далее чем год назад. Дряхлая, уродливая развалина. Выдать за него юную деву было все равно что просто зарыть ее в могилу, к истлевшим костям старого покойника. Вообразить только, как Етон сидит в чуровом углу, а в его честь запевала, сидя на печном приступке и колотя двумя пирогами один об другой, распевает «Сварожью песню» с мольбой «сковать свадебку крепко-накрепко»… От этого видения хотелось ржать от смеха, как жеребец угорский.

– Но зачем ему? – наконец выговорил Лют. – Что ему проку в жене? Не может же он до сих пор…

Плеснецкие за столом сделали многозначительные лица.

– Свадьба была справлена по всем обычаям дедовским, – весомо ответил Ржига. – И когда пришли поутру люди будить молодых…

На этом месте Вальга и Торлейв чуть не подавились хохотом, зажав себе рты ладонями. Вот уж молодого нашли! Из одного Етона пятерых молодых можно сделать!

– Будить молодых и обряжать молодую, – повторил Ржига, со строгим достоинством взглянув на них, – то мужи и жены знатные плеснецкие все видоками были: стала невеста женой, брак заключен по закону.

Братьям оставалось только переглянуться. Вопрос «как?» слишком ясно отражался на их юных лицах, но вслух произнесен не был. Оба они еще водимых жен не имели, но, разумеется, знали, какие следы оставляет на настилальниках превращение девы в жену.

– Уж не яблок ли молодильных она ему в приданое принесла? – заметил Чернега, доверенный человек княгини Эльги.

– То нам не ведомо, – сдержанно ответил Ржига, и в словах его слышалось «прочее – не наше дело».

– Ну, поглядим… – промолвил Лют, – скоро увидим, как там князь ваш с женой молодой поживает…

* * *

Прежде чем начинать торговые дела, надлежало показать свои товары Етоновым людям и уплатить мыто, поэтому каждую зиму Лют и другие купцы, явившись в Плеснеск, отправлялись на поклон к здешнему хозяину. Заключенный шестнадцать лет назад договор делал их не просто союзниками, а кем-то вроде родни, и киевских гостей Етон принимал с особым почетом: сам оплачивал их постой у Ржиги и снабжал припасами на обратную дорогу. Но расходы эти ему с лихвой возмещались: плеснецкие гости ездили со своими товарами в Царьград и закупали там греческие товары, получая от царей пристанище в предместье Святого Мамы, корм и снаряжение на обратный путь – наряду с людьми самих киевских князей.

Княжий двор в Плеснеске стоял на вершине горы, на прозорном месте, и с хода крепостных стен открывался вид далеко-далеко на всю округу – на ближние села, поля, луга и рощи. Изнутри все заслоняли валы и многочисленные постройки – земляные избы, клети. Город Плеснеск был весьма велик, больше, пожалуй, чем любая из населенных киевских гор. Поднимаясь по увозу к вершине, Лют внимательно осматривал полузасыпанные снегом каменные плиты на склонах вала между воротными башнями. Чудно было видеть эту рукотворную гору каменную. Но уж точно не для удивления Етон все это устроил – вздумай кто захватить город, карабкаться вверх по гладко отесанным плитам, поставленным под углом на крутой склон, будет очень непросто. Зимой же довольно облить их водой, чтобы каменный щит сделался скользким, как лед.

И для кого все это затеяно? Ведь волынские князья несколько лет назад были покорены Святославом и Плеснеску больше не угрожают.

Однако чем не стеклянная гора из преданий, куда отважный молодец лезет, надев на ноги и на руки железные когти! Для Старого Йотуна обиталища лучше и не придумать.

А теперь еще и красную деву туда приволок – точно Кощей…

Внутри города княжий двор был обнесен отдельным тыном: понятная предосторожность в таком месте, где ходят сотни чужих людей, здешних и приезжих. Уже рассвело, и время шло к полудню, однако ворота оказались закрыты.

– Что у вас такое? – спросил Лют гридей у ворот. – Десятского позови мне.

Усатый гридь – по виду морованин – окинул киевского боярина взглядом скорее вызывающим, чем уважительным, и молча ушел. Лют невольно набычился, в душе готовясь к недоброму. Десятский пришел не так чтобы скоро – русы начали зябнуть, перетаптываясь на снегу. Не рассчитывая долго ходить, они оделись и обулись легче, чем в дорогу.

– Зря пришли, – десятский покачал головой. – Князь вас сегодня не примет.

– Что так? Нездоров?

Ржига и его гости вчера ни слова не сказали о том, чтобы Етон был болен или в отъезде.

– Богу хвала, князь здрав. Но говорить с вами… – Десятский еще раз окинул Люта взглядом сверху донизу, словно исход беседы зависел от этого осмотра, – недосуг ему.

– Всегда был досуг, а теперь недосуг? – Лют положил руки на пояс и придвинулся к десятскому. – Он знает, что к нему из Киева Святославовы люди прибыли?

– О вас ему передано.

– И что?

– Он сказал: недосуг. Ты что, уши в дороге застудил?

– Кто из бояр на дворе есть? – Лют кивнул на строения за спиной десятского.

Все в нем уже кипело от возмущения, но вступать в пререкания с десятским ему было невместно.

– Сотский, Беле.

– А ну, позови, – надменно велел Лют.

Варяга Беле, из волынских русов, Лют знал по прошлым годам. Однако тот смотрел на гостя так, будто видит в первый раз и будто они не пили за одним столом на зимних пирах этого самого двора уже не один год и не два.

– Князь сегодня делами не будет заниматься. Приходите в другой раз.

– В какой другой? Беле, ты что, памяти лишился?

– А что я? Князь так приказал. Никого сегодня из чужих не пускать.

– Может, он болен? Старый ведь человек…

– Наши старые получше ваших молодых будут! – усмехнулся Беле, и Лют сразу понял, к чему относится эта усмешка. – Идите, кияне, в другой раз приходите.

И знаком велел гридям закрыть ворота. Лют сперва хотел им помешать, но опомнился: хорош он будет, с десятком купцов и отроков осаждая княжий двор Плеснеска! За пьяного посчитают.

Пришлось со стыдом и досадой возвращаться назад на гостиный двор. На сердце у Люта все кипело: его, Святославова посланца, Свенельдова сына, старый йотун не пустил в дом! Из ума выжил на третий век! Будто Лют побираться пришел!

Ржига удивился быстрому возвращению киян, а еще сильнее – причине этой незадачи. Вернувшись назад на гостиный двор, они расселись по лавкам, распахнув кожухи, под которыми пестрели нарядные кафтаны с отделкой цветным шелком, а у самого Люта – и серебряным позументом на груди. Мрачность лиц не вязалась с праздничной яркостью платья.

– Недосуг ему! От жены, что ли, оторваться не может? – возмущался Лют, размахивая перед собой шапкой на меху выдры. – Не вчера же он женился! Мог бы уж натешиться и про ум вспомнить!

– Он сказал, что… из-за жены? – Явно удивленный Ржига еще сильнее прищурил морщинистые веки.

– Я не знаю, что он сказал! Ко мне только Беле-сотский вышел, сделал милость!

– Постой, Свенельдич! – Его тронул за рукав один из спутников, Гридя Бык. – Ты, Ржига, вчера говорил, кто ваша княгиня родом-то?

– Унемысла луческого дочь.

– То-то же! – Гридя многозначительно поднял палец. – Унемысла луческого. Видать, не дружбу к нам она в приданое принесла.

– Придержи коней… – Лют бросил шапку на пустой стол.

Пять лет назад Святослав ходил войной на Волынь и добился права брать дань с лучан и бужан. До того все волынские, бывшие дулебские земли были под рукой у князей, сидевших в старом городе Волыни на Буге. Когда-то им подчинялся и Плеснеск, но этот край волынские князья потеряли еще лет сто назад. В сражении с русами Святослава был убит волынский князь Жировит, младший брат уже покойного Людомира, а его данники перешли под руку киевскому князю. В их числе и племя лучан во главе с Унемыслом из Луческа.

А ведь Гридя прав. Немногие эти слова вдруг осветили поздний брак старого йотуна совсем другим светом. Без малого двадцать лет, со смерти княгини-морованки, Етон обходился без жены, а теперь, на санях сидя, вдруг удали исполнился? Видно, дело здесь в другом…

– Смотри! – Вальга хлопнул себя по колену. – Етон с князьями нашими тот ряд заключил, потому что с Волынью воевать не хотел. А ныне Волынь ему не страшна – кто там был боевитый, тех мы со Святославом в Навь спровадили. Теперь Волынь у нашего стремени ходит, Етону не угрожает.

– Уж не надумал ли он теперь, бесеняка старая, ряд разорвать? – горячась, подхватил Торлейв. – Вот и соратников себе набирает, да среди данников наших! Уж понятно, в Луческе не друзья наши сидят!

Вальга и Торлейв между собой были единоутробными братьями, а с Лютом состояли в причудливой степени родства-свойства. Мистина, его старший брат, был женат на Уте, а Ута приходилась родной сестрой Асмунду – отцу Вальги, и двоюродной сестрой Хельги Красному – отцу Торлейва. Будучи внуками братьев Олега Вещего, эти двое выросли весьма бойки и горделивы и с детства привыкли говорить «мы», имея в виду ближний к киевским князьям дружинный круг. Они воплощали самый цвет киевской руси – потомки заморских выходцев и днепровских славян, что знали дела, менявшие судьбы держав, не по сказаниям гусляров, а по семейным преданиям, по воспоминаниям дедов и отцов. Торлейв родился в хазарском Корчеве, где тогда жила их с Вальгой общая мать, и вместе с ней приехал в Киев – малым ребенком, но уже сиротой. Отец его, знаменитый Хельги Красный, после второго похода Ингвара на греков ушел за Гурганское море и там сгинул, попытавшись, но не сумев основать собственную державу в сарацинском городе Бердаа. Получив на другой год весть о его гибели, Ингвар, Мистина, Свенельд и прочие старшие бояре с облегчением вздохнули, а жены их, не исключая и княгиню, ударились в горькие слезы. Сейчас, по прошествии пятнадцати лет, даже Мистина, в те годы не раз жаждавший удавить Хельги своими руками, вспоминал о нем с грустной улыбкой. Торлейв, сильно похожий на родителя лицом, был первым любимцем княгини и ее сестры среди всей младшей родни.

И сейчас сыновья Пестрянки, с детства привыкшие к разговорам о таких делах, быстро смекнули, чем этот нелепый брак грозит Киеву.

– А как же Унемысл ему дочь отдал – с нами не посоветовавшись? – сказал Чернега. Говоря «с нами», он имел в виду свою госпожу и ее сына Святослава с дружиной. – Какое было его право?

Лют тихо посвистел, переводя взгляд с одного товарища на другого. Как же он вчера сразу-то не смекнул? Унемысл луческий, данник киевского князя, вступил в родство с Етоном – союзником киевского князя, даже не уведомив Киев. Это само по себе дурно пахло. А нынешний отказ Етона допустить киян к себе уже так вонял, что Лют невольно дернул носом.

– Йотуна мать…

– Уж не навострился ли новобрачный ваш… – Гридя Бык оглянулся на Ржигу, – воевать с нами?

– Куда ему воевать? – презрительно отозвался Болва, человек самого Святослава. – Он на ногах-то стоит еще?

Лисма обозначил, что и как у Етона стоит, русы засмеялись. Лют тоже усмехнулся.

– Может, боится нам жену молодую показать? – сказал Чернега. – Он-то… юной деве не чета, а мы-то…

Он глянул на сыновей Пестрянки: эти двое, двадцати и семнадцати лет, рослые молодцы хорошего рода, куда лучше годились в женихи любой княжне, чем старый Йотун. Потом, еще более выразительно – на Люта. Лют поморщился, потом постарался принять невозмутимый вид. Женщины в семье дразнили его красотой – все хвалили пригожее личико, чудные глаза, набивались расчесать светлые волосы, шили цветные кафтаны. Лют привык, что его считают красавцем, но в глубине души стыдился этой славы. Свенельд красотой не блистал, и уж он не был бы доволен, если б младший сын унаследовал миловидность матери, а не отвагу и твердость духа отца!

И красота сослужит Люту очень дурную службу, если из-за нее трухлявый пень Етон не пустит его к себе в дом! Будто ему есть дело до какой-то лучанки, об какую тот ночами греет свои старые кости! Тьфу!

Хотя… В задумчивости Лют сунул в рот серебряный топорик-оберег с шеи и прикусил ровными белыми зубами. Все же знали, почему Мистина Свенельдич остался ближайшим к власти человеком и после смерти Ингоря. В былые годы он был лишь воеводой при Эльге, но в последние годы занял место и в ее постели. Так, может, Етон знает об этом и опасается допустить Свенельдича-младшего на глаза своей молодой княгине?

Мысль была нелепа, но от нее же Люту впервые стало и любопытно взглянуть на новую плеснецкую княгиню.

– Етон что – прячет жену? – Лют взглянул на Ржигу.

Тот покачал головой:

– Нет. На всех пирах она сидит. Я сам ее видел уж сколько раз… Хотя меня князю, видит Бог, бояться нечего. Я уже не так млад и красен собою, чтобы смутить чужую жену.

И снова его молодые гости переглянулись с одной мыслью: не надо блистать юной красотой, чтобы показаться княгине лучше, чем ее законный супруг… Торлейв заметно содрогнулся: представил, как ужасно молодой деве иметь дело со старым лешим.

– Ну, вы как знаете, а я спать, коли в гости не зовут! – Чернега хлопнул себя по коленям, поднялся и стал расстегивать нарядный кафтан. – С дороги не выспался еще.

* * *

Назавтра русы не пошли в Плеснеск все вместе, а послали Гридю Быка – узнать, есть ли у князя Етона для них досуг. Гридя вернулся без успеха – князю было не до них. То же повторилось и на следующий день. Киевские купцы отсыпались, бродили по лавкам и кузням, глядели товар у баварских, моравских, угорских и волынских гостей. Те уже вовсю вели дела между собой – никого из них Етон не томил по пять дней под воротами.

– Ничего, зима долгая, мы обождем, – с показным добродушием, подражая старшему брату, говорил им Лют. – Я молодой, мне спешить некуда. Сама княгиня наша матушка у греческого цесаря три месяца встречи дожидалась, двенадцать седмиц. Видать, хочет князь Етон, чтобы и мы ему честь оказали – за нами дело не станет! У нас чести много, на всех хватит!

На самом деле терпения Люту придавало не добродушие, а упрямство. Он бы ждал и три месяца, и пять, лишь бы не возвращаться к князьям и брату ни с чем. Но в то же время понимал: собирается гроза. Отказывая русам в доступе на торг, Етон нарушал докончание, заключенное еще при Ингоре и подтвержденное Святославом после гибели отца. И самого себя ставил под удар: поссорься он сейчас с Киевом – самому себе порушит торговлю с греками.

– Неужели Етон так здоровьем слаб, что гостей принять не в силах? – спрашивал Лют у моравских, угорских и баварских купцов. – Вы видели его – что скажете?

Никто из них не находил, чтобы Етон так уж ослаб с прошлой зимы. Наоборот: ухмылки, движения бровей, а иногда и более откровенные шутки давали понять – тому хватило здоровья жениться на юной девушке, а значит, снаряжать его на тот свет еще рано.

– И что княгиня? – любопытствовал Лют. – Собой хороша?

– Супруга его хороша, как солнечный день весной! – улыбался сакс Хардвик. – Ей не более шестнадцати лет, и лицо ее будто роза, а глаза – как вода лесного озера.

На седьмой день Лют вновь сам явился к воротам во главе всех своих спутников и велел десятскому передать: гость киевский Лют Свенельдич кланяется и просит допустить с дарами и приветами от его господ, князя Святослава, и матери его, княгини Эльги, и жены его, княгини Горяны. Все кияне снова были одеты в лучшее платье. Стоя впереди своих людей, в распахнутом лисьем кожухе, чтобы виден был шелк кафтана и серебряный позумент на груди, Лют улыбался, но сердце его гулко стучало. Сейчас все решится. Не настолько же Етон выжил из ума, чтобы отказаться принять дары от киевского князя, его жены и матери! Это уже будет оскорбление, которое не сойдет ему с рук! Если их сейчас не примут, станет ясно: старый йотун хочет войны. Тогда им придется уехать и отвезти в Киев эту дурную весть.

– Пожалуйте! – Десятский, сегодня другой, отошел от ворот и знаком предложил войти.

Шагая по мосткам через двор, Лют волновался так, как не стал бы волноваться семь дней назад. Он был не столь умен, как его старший брат или отец, но унаследовал их волчье чутье и понимал: грядут перемены. И именно поэтому улыбался от души, бросая вызов будущему. Предчувствие схватки всегда веселило ему кровь, такова была его порода.

Старую гридницу Етона Лют видел много раз, и сейчас ему сразу попался на глаза обновок. Напротив входа в дальнем конце находилась женская скамья: в прежние годы там пряли Етоновы служанки. Теперь же одна длинная скамья уступила место двум коротким, а между ними был возведен престол на возвышении.

И не пустой. Сидевшая на нем сразу притянула взгляды гостей, будто блеск огня в темноте. Саксы не обманули – новой Етоновой княгине было лет шестнадцать. Среднего роста, обычного сложения, она и правда была хороша, как цветок. Белое лицо с мягкими чертами, розовые губы – такие пухлые и свежие, что с одного взгляда на них у Люта сама собой мелькнула мысль о поцелуе. Очень высокий и широкий лоб наводил на мысль об уме, который созреет с годами и войдет в цену, когда минует пора женского цветения, – а сейчас, глядя на нее, никто и не задумается, умна ли она. Волосы княгини прятались под белым шелковым убрусом, на золотом очелье висели моравской работы узорные кольца с подвесками. Одетая в красную с золотом греческую далматику, госпожа Плеснеска сидела прямо и горделиво, сложив на коленях руки, и все это вместе – красота ее свежего лица, богатство блестящего наряда и убора, величавая неподвижность – придавало ей сходство с Зарей-Зареницей на небесном солнечном престоле.

Глядя на нее как зачарованный, Лют забыл, где находится. В Киеве он видел немало красивых и нарядных женщин, но в этой было нечто такое, что отличало ее от остальных.

– Погляди-ка лучше на меня, Свенельдич, – раздался сбоку скрипучий голос. – На мою жену все равно не насмотришься, даже если простоишь тут столбом до самой весны.

Вздрогнув, Лют обернулся. Рассердился на себя и устыдился. И правда – стоит столбом, на чужую жену загляделся, будто чащоба последняя.

Подойдя к хозяйскому престолу, Лют впился глазами в лицо Етона, стараясь найти чудесные перемены. Но нет, молодильных яблок ему лучанская Идунн[12] не принесла: перед Лютом сидел все тот же старый Етон, живущий третий срок. Морщинистое лицо, воспаленные глаза под тяжелыми веками, провалившийся беззубый рот. Топорщились косматые брови, седые, совсем уже белые волосы спускались на плечи, борода закрывала грудь. Казалось, длинным костям его тесно в усохшем теле, и сейчас новобрачный еще меньше, чем в прежние годы, напоминал собой человека. Развалина… Кожа так плотно обтягивала череп, что Лют беспокойно сглотнул: живой мертвец из старых преданий должен выглядеть как-то так.

Однако выцветшие глаза из-под косматых бровей смотрели разумно, и обычных шуток насчет умаления в росте и путаницы братьев в этот раз Лют не услышал.

– Будь жив, княже! – Лют поклонился, и все кияне у него за спиной тоже склонились перед хозяином дома. – Я семь дней ждал под воротами… не смог удержаться и не поглядеть, ради какого дива ты отказывал мне в радости видеть тебя…

– В радости видеть ее! – поправил Етон, показав на супругу.

Рука его чуть дрожала. Невольно Лют снова взглянул на молодую женщину: она осталась невозмутима, лишь чуть дрогнули розовые губы. Представить этот цветок в хватке дрожащих костлявых рук было все равно что увидеть деву повешенной на дубу… Лютом все сильнее овладевало чувство жути, будто костлявая ведьма-мара тянула к нему свои ледяные руки. Казалось, в гриднице холодно, несмотря на огонь в двух очагах; Лют стиснул челюсти, чтобы не стучать зубами.

– Что тебе смотреть на меня! – продолжал Етон. – Мой вид едва ли веселил твое молодецкое сердце. А вот такой красоты, как моя княгиня, ты в своем Киеве небось не видал? А? – Он слегка наклонился с престола.

По привычке все свое считать самым лучшим Лют подумал: в Киеве и покраше найдутся, хотя ничье лицо при этом на память ему не пришло. Но и без того беседа их текла как-то неладно, надо было выбираться на правильный путь.

– Я привез тебе поклоны от моего князя, Святослава, его жены, княгини Горяны, и его матери, княгини Эльги, – сказал он, уклоняясь от разговора о красавицах. – Желают они тебе здравствовать еще много лет и править твоими землями, имея мир со всеми соседями, добрые урожаи и милость богов.

Умножения потомства, укрепления рода на вечные времена Етону давным-давно уже не желали. С тех пор как выяснилось, что проклятье Олега Вещего было не пустыми словами, это звучало бы жестокой насмешкой. Но сейчас Лют на миг заколебался: может, обзаведясь такой красивой женой, Етон вновь обрел надежду и хочет услышать эти слова?

Однако подобная мысль показалась Люту дикой, и он опустил лицо, подавляя улыбку. Ему было скорее жутко, чем смешно, и эта нелепая, сама собой просящаяся улыбка раздражала его самого.

– Святослав с супругой и матерью его прислали тебе дары в знак нашей дружбы, – добавил он, подняв лицо и стараясь овладеть собой. – Здесь черные соболя из Биармии, бобры и куницы из северных владений Святослава, вино из Царьграда. А твоей княгине, если будет на то твоя воля, я поднесу греческие паволоки и коприны, достойные ее.

– А откуда твой князь знал, что нужны дары для княгини? – Етон снова наклонился вперед, будто пытался уличить гостя в мошенничестве. – В блюде золотом увидал?

– Княгиня Эльга хотела, чтобы я поднес их тебе. Если бы она знала, что у тебя вновь есть супруга, уж верно, она повелела бы передать паволоки ей.

«Но она не знала», – хотел добавить Лют, но вовремя прикусил язык. Старому бесу полагалось заранее уведомить киевских князей о предстоящей свадьбе, чтобы они могли прислать бояр с дарами. И чтобы такие новости на них не сваливались как снег на голову. Но это позвучало бы как упрек, а попрекать князя Лют был не вправе.

– Ну, передай, коли уж у тебя хватает дерзости решать за княгиню, – ухмыльнулся Етон и пошевелился на своих куньих подушках. – Подойди же к ней. Я позволяю. Тебе ж охота поглядеть на нее поближе, да? Я слыхал, у Святослава теперь две жены, но ни одна из них и вполовину не так хороша, как моя Величана, ведь правда?

Лют, уже сделавший было два шага к престолу княгини, замер и медленно обернулся. Он никак не мог сказать «правда», даже если бы ему угрожали оружием; не так он слабодушен, чтобы опозорить перед волынянами своего князя и его высокородных жен!

– Уж если бы я… – начал он, изо всех сил сдерживая возмущение и выговаривая слова по одному, чтобы дать себе время подумать и не брякнуть лишнего сгоряча, – вздумал сравнивать красоту высокородных жен и к тому же княгинь… это была бы такая дерзость… которая не сделала бы чести ни мне, ни женам, ни их мужьям.

«А ты, муховор[13] старый, меня на это вызываешь! – со злостью добавил он про себя. – Не на того напал!»

«Держи себя в руках!» – еще в раннем отрочестве наставлял его отец, когда обучал владеть оружием. Он видел, что Лют уродился честолюбивым и горячим, и считал эти качества для сына рабыни совершенно лишними. Благодаря его воспитанию Лют вырос храбрым, но сдержанным, хотя эта сдержанность недешево ему обходилась.

– Да уж небось думаешь, что тебе такая красотка больше бы пригодилась, чем мне, да? – Етон прищурился, будто пытался сделать свой взгляд узким, как лезвие ножа, и проникнуть им в душу и тайные помыслы гостя.

– Я… – Лют глубоко вздохнул. Ему хотелось стиснуть зубы, чтобы удержать внутри негодование, но приходилось же что-то отвечать. – У меня есть жены… и чада… я своей судьбой доволен и на чужие не зарюсь.

Он был так возмущен, что его взгляд, казалось, мог бы пронзить старого негодяя, как острие копья; едва ли не из боязни это сделать он отвел глаза. Перед взором его вновь оказалась Величана, и он даже удивился: этот краткий разговор так его взбесил, что он почти забыл о его причине. В тот же миг – или даже чуть-чуть раньше – Величана отвернулась, будто желая ускользнуть из-под его взгляда. Но Лют успел заметить на ее лице недовольство, почти враждебность.

Уж не она ли настраивает своего престарелого мужа против киян? Етон как-никак союзник Святослава, а вот ее отец – данник. Еще год назад Етон тоже был не мед малиновый, но все же и не такая ехидна.

– Что же, твой брат…

Вспомнил-таки!

Лют резко обернулся и сделал шаг вперед. Мысль Етона уже была ему ясна, и намеков на связь его брата с Эльгой он не спустил бы никому. Даже сиди тут перед ним сам конунг ледяного Йотунхейма в окружении всех троллей и турсов, сколько их породили нижние миры.

И Етон запнулся на полуслове. В чертах лица, в глубоко посаженных глазах Люта он увидел такой непримиримый вызов оскорбленного родового достоинства, что понял: это он уже перегнул палку. И пусть этот, навещающий его в последние шесть лет, не столь умен и хитер, как тот, старший, по крепости сердца и бесстрашию он брату не уступит.

Мелькнуло искушение выложить все, что задумал, сейчас и разом покончить с этим. Но Етон сдержался. Это конец его длинной саги, и завершить ее надо спокойно, без спешки. У него позади слишком длинное жизненное полотно, чтобы комкать и портить его конец.

– Твой брат обучил тебя вежеству… – уже спокойно договорил он, медленно откидываясь на подушку сзади и невольно морщась от привычной боли в спине. – Сразу видно, что твой род уже второе поколение хранит престол киевских князей.

– В отваге моего брата и отца, в их опыте и верности Олегову роду не усомнится никто, у кого есть хоть немного ума, – мысленно выдыхая, ответил Лют. В душе поднималась гордость: он поборол-таки старого йотуна, заставил вместо поношения произнести похвалу. – И я молю богов, чтобы мне не привелось отступить от обычаев нашего рода и опозорить родню. Где бы то ни было. И перед кем бы то ни было.

– Иди. – Етон кивком указал ему на княгиню. – Подноси твои дары.

Етон вдруг как-то весь потух, заморгал, показалось даже, что он сейчас заснет. Видно было, что ему не хочется продолжать беседу – ни эту, ни другую.

Почти успокоившись, Лют вновь двинулся к престолу княгини. И вновь был поражен тем, как не идут одно к другому свежая юность жены и бессильная дряхлость мужа. Брак был заключен по обычаям дедовским, сказал Ржига, и знатные мужи и жены были видоками… Да не может этого быть! Эта молодуха еще на свет не родилась, когда Етон в последний раз был с женщиной. Сейчас он способен на такие подвиги не более, чем стертый веник под лавкой.

Подойдя, Лют остановился, собираясь повторить уже сказанные князю приветственные речи. И вдруг осознал: за все это время Величана не произнесла ни слова и почти не шевельнулась. Может, она немая?! Конечно, он, Лют Свенельдич, не так высок родом и положением, чтобы сама княгиня вставала ему навстречу и подносила рог с медом. Вот был бы здесь Мистина, по матери потомок ободритских князей… Но все же хоть кивнуть, хоть улыбнуться, хоть спросить, хорошо ли гости доехали и не нуждаются ли в чем, требовал ее долг хозяйки!

Вблизи еще лучше был заметен ее юный возраст. Княгиня сидела между двух окошек, и солнечные лучи проникали в гридницу, будто обнимали ее золотыми руками с двух сторон. Лют понял, почему саксы сравнивали ее глаза с лесным озером – при ярком свете они оказались светло-зелеными, как трава болотная.

– Будь жива, Величана Унемысловна, княгиня плеснецкая, – Лют почтительно поклонился. – Кланяюсь тебе от князя киевского Святослава, от матери его, княгини Эльги, и от жены его, княгини Горяны. От них и от всех бояр и мужей русских желаю тебе здоровья, богатства в доме, благополучия в земле твоей. Прими дары наши ради дружбы.

Двое отроков поднесли два цветных куска шелка – один гладкий, солнечно-желтый, а другой двухцветный, с зелеными птицами по розовато-коричневому полю. Развернули к свету, чтобы княгиня могла оценить красоту и стоимость подношения. Все в гриднице рассматривали блестящий шелк, лишь сама княгиня, бросив на них беглый взгляд, снова посмотрела на Люта.

Он ждал, не сводя с нее глаз. Неужели даже не кивнет в благодарность? Ледяная она совсем, что ли? Или так ненавидит киевских русов, что даже вежество ей нипочем?

И вздрогнул, когда ее взгляд вновь упал на его лицо. В ее глазах – лесных озерах – он видел смешанное чувство, очень сильное, но противоречивое и неясное. Досада, подавленный гнев… и еще что-то, чему он не находил названия.

– Передай вашим князьям… – наконец заговорила она, и у Люта отлегло от сердца: она все-таки не немая! – Передай мою благодарность… за дары и привет!

Голос ее слегка дрожал, в нем слышалось напряжение и вызов: будто на самом деле киевские князья никак не могли желать ей добра и эти пожелания она считала за насмешку.

Случайно Лют взглянул на ее руки, с тремя витыми серебряными обручьями: они были сцеплены так сильно, что костяшки побелели. И все же он разглядел легкую дрожь.

Так вот откуда это напряжение! Княгиню трясло – от волнения, от гнева, от негодования? «Но почему? – чуть не спросил Лют прямо вслух. – Что мы тебе сделали? Не мы же выдали тебя за эту старую развалину!»

Ни он, ни его люди не сказали дурного слова о Величане и ее родне – хоть и провели из-за нее шесть дней в напрасном ожидании. Это им стоило бы ее ненавидеть…

Но вот ненависти или злости Лют к ней не ощущал. Для этого Величана была слишком юна и хороша собой. Он угадывал в ней скорее испуг, чем угрозу, и оттого хотелось успокоить ее, заверить, что он ей не враг… Весь этот странный прием вызывал в нем удивление и досаду, желание разобраться, оправдаться, если потребуется. Здесь ведь не о нем речь. Дружба с Етоном означала для Киева торговлю с морованами, уграми, саксами и баварами, доступ к самым дальним западным краям. По Бугу и Висле можно было пробраться к Варяжскому морю, но намного западнее, чем через Днепр и Волхов. Даже подумать, что всему этому угрожает вчерашняя девчонка, пусть и княжеского рода, было смешно.

Лют смотрел на ее губы, ожидая услышать еще что-нибудь. Как ярко-розовые лепестки, нежные, свежие и мягкие… казалось, они должны пахнуть сладкими ягодами… Но было тихо, и он опомнился. Так же молча поклонившись, Лют отошел от престола княгини и вернулся к Етону. Все самообладание ему потребовалось собрать в кулак, чтобы сохранять на лице невозмутимость. Никогда еще ни одна женщина не приводила его в такое волнение – а Величана ведь сказала ему лишь пару незначащих слов.

– Привезли мы к вам товары княжеские: соболей булгарских, бобров, куниц и вевериц чудских, вино греческое, серебро хазарское, коприны царьградские. Прикажешь нам торг вести, как по вашему со Святославом уговору положено?

– Коли положено, так будем вести, – неприветливо буркнул Етон, словно хотел сказать: коли бы не уговор, нипочем бы вам позволения не дал. – А там поглядим…

Условившись, что к ним пришлют мытника для осмотра и изъятия князевой доли, Лют со товарищи направился назад на гостиный двор. По дороге молчали: ни обсуждения, ни шуток. Все понимали: тут есть о чем подумать, но не стоит говорить об этом на улице, где всякий может услышать.

А Люта не оставляло ощущение, будто светло-зеленые глаза Етоновой княгини по-прежнему смотрят на него. Даже поневоле оглянулся раз-другой: не то хотел вновь встретить ее взгляд, не то убедиться, что между ними уже стены, тыны и улицы. Только выйдя из воротной башни и спускаясь по крутому увозу в предградье, он немного опомнился. А вернее, осознал, что с ним творится нечто странное.

Уж не волхвитка ли она? Знатности рода ей хватит для того, чтобы владеть разными клюками. Иначе почему ее светло-зеленые глаза все смотрят и смотрят ему прямо в душу? Как въяве, в воспоминаниях он видел в этих глазах напряжение и гнев, но не чувствовал ответного гнева. И что-то еще было в них – нечто такое, чего он никак не мог уловить.

Может, причина в том, что княгиня плеснецкая еще так молода? Вчерашняя девка – небось сама не знает, чего хочет. Старый муж избаловал, вот и вообразила себя Зарей-Заряницей на солнечном престоле… Думать так было проще всего, но Лют сам не верил такому объяснению. И только ночью, устроившись на лежанке в гостевом доме и накрывшись широким плащом, на грани сна и яви Лют вдруг вздрогнул и очнулся. В мыслях прояснилось, и он понял наконец, что за чувство тревожило его, не давало забыть светло-зеленые глаза Величаны.

Это было подавленное торжество и надежда, что отчаянно боролась со страхом.

* * *

Унемыслова дочь Величана родилась на свет для того, чтобы умереть молодой. В первое полнолуние по ее рождении старуха-удельница пряла заговоренные нитки и бросала их в сквовороду. Нитки утонули, обещая новорожденной раннюю смерть. Мать дрожала над ней, хотя на здоровье дочери жаловаться не приходилось: девочка росла крепкой и бойкой. О предсказании она знала: родители и няньки с младенчества учили ее беречься.

Ей шла двенадцатая зима, когда на Волыни разразилась война. Пришли киевские русы во главе с молодым Святославом, сыном покойного Ингоря. По воле Жировита, князя волынского, со всей земли луческой собирали ополчение. Величану с матерью и двумя младшими из братьев отправили из Луческа в святилище Бабина Гора, неподалеку от обширных болот, отдавая под покровительство богинь-матерей луческого рода. Долгие дни княгиня с детьми жили в беспрестанном страхе: ожидали, что придут враги и убьют их, или волки съедят их, или зимняя нежить утащит… Почти всю зиму волхвиты обучали Величану порядку служения богине – ведь став женой какого-то знатного человека, она чуть раньше или чуть позже сделается старшей жрицей своей округи. Она должна знать все: как встречать новорожденного и провожать умершего, как проводить посевы и зажинки, как оберегать поля, скотину и сам род людской. Отличать и применять целебные травы ее учила дома мать, но тут баба Невида показала ей волшебные зелья: разрыв-траву, одолень-траву, плакун-траву, Перуново цветье, Солнце-крест, волотову голову.

Учили ее и погребальному укладу. Рассказывали, что в былые времена всякая знатная жена за мужем на тот свет уходила, сама себя жизни лишая, потому у волынского рода особый обряд сложился: для мужа краду складывают, деревянной оградой обводят, потом сжигают и над кострищем высокую могилу возводят. А для жены отдельную малую могилу насыпают рядом, чтобы стояли они, большая и малая, одна подле другой, как при жизни муж и жена были рядом…

К удивлению Величаны, война окончилась не так уж худо: их не убили, не взяли в плен. Напротив, явились отроки от отца и повезли домой – дескать, князь примирился с киянами. По виду мало что изменилось: теперь отец был обязан не слать дары Жировиту волынскому, а выплачивать дань Святославу киевскому. Не своему старшему роду, а русам, чужакам. И это уже не подчинение младшего страшему, а почти рабство. Совсем иное дело, позор на весь луческий род.

С тех пор миновало несколько зим, но каждая зима наводила на Величану тоску: слишком живо вспоминалась тесная темная избушка, по крышу засыпанная снегом, вой метели за оконцем, дрожащий свет лучины и старая волхва Невида, что пряла и мерным голосом напевала сказание о молодой жене, что пошла за мужем на тот свет…

В эту самую пору у Величаны впервые появились «краски на рубашке». Узнав об этом, мать так испугалась, что чуть было не отправила ее назад в Бабину Гору. Величана не поняла, чего такого: по годам самая пора. Но весной, когда созревшим девкам пришла пора надевать плахту, мать и вида не подала. На вопросы дочери отвечала «не время». Величана дулась и плакала, не понимая, отчего родная мать ее так принижает, но не поспоришь – еще год она проходила в сорочке, как девчонка. И только на новую весну, уже четырнадцатую свою, она наконец надела рубаху и плахту взрослой девушки-невесты.

– Боялся отец, что в Киев тебя потребуют, – только теперь пояснила ей мать. – Где дань, там невеста, так водится. Да наши купцы прознали, у Святослава и без тебя две невесты разом, и обе княжьего рода. Третью такую уж не возьмет. И времени нет – пока он проведает, мы уж…

– Что? – Величана задрожала, чувствуя вдруг накативший жар волнения.

– Может, уже и просватаем тебя… – шепотом закончила мать.

– За кого?

– Отец знает, – коротко ответила мать, отводя глаза, и Величана видела, что дальше спрашивать бесполезно.

Однако еще два года она оставалась в отцовском доме, тайком пытаясь угадать: кто же тот витязь удалой, которого ей с детства сулили няньки? И только в начале осени, когда по всей земле луческой белели на золотых нивах нарядные рубахи и синие венки жниц, за ней приехали из самого Плеснеска. И вот тогда она узнала, каким образом придет к ней ее ранняя смерть.

* * *

Уяснив, что люди от Етона плеснецкого приехали за ней, Величана так и села. Голова закружилась, зазвенело в ушах, по коже побежали, обгоняя друг друга, жар и озноб. Это было все равно что дождаться сватов от самого Кощея, повелителя Нави! Ведь даже в тот день, когда в луческой обчине поднимали чаши за здоровье новонареченной Унемысловой дочери, Етон был уже так стар, что его новая женитьба любому показалась бы нелепостью. А с тех пор миновало шестнадцать лет! Он и жив-то еще не иначе как ворожбой!

– Два года как сговорил тебя отец и с плеснецкими по рукам ударил! – едва не плача, рассказывала ей мать. – Не помнишь, тогда воевода их приезжал, Семирад, и боярин Стеги. Да в тайне держали, боялся отец, как бы киевские не проведали.

– Но он же такой старый! – сквозь рыдания едва могла выговорить Величана. – Куда ему жену? Что я бу… буду делать с ним? Ки… киселем кормить? Предрекали мне смерть безвременную – с таким мужем уже верно не жить мне долго! Заест он молодость мою! Это ж все равно что в могилу живой меня, молодую…

– Отец сговорился с ним, – мать обнимала ее, с болью ощущая невозможность скрыть дочь в своих объятиях от горькой доли, – дескать, сказал Етон, поможет от Киева отбиться, чтобы Святославу дани не платить, ну а мы ему взамен… тебя… Два года тянули, мол, приданое не готово. Но дальше куда уж тянуть – перестарком тебя ославят, ягодку мою…

Величане было известно, как ненавидит ее отец киевских русов и как тяготится позорной необходимостью платить дань Святославу. Перед парнем вдвое себя моложе голову клонить! После гибели Жировита волынского лишь плеснецкий князь мог предложить ему поддержку, но и цену запросил немалую…

Покрытую тонкой льняной пеленой, ее привели в обчину на вершине Белой горы. Той самой, где отмечали ее имянаречение – при всем волынском княжье. Сказывали, и киевский посол приезжал. Самые лучшие подвески в материнской укладке с узорочьем были из его даров с того дня. Теперь здесь собрались только свои: по одну сторону за длинным столом сидели старейшины лучан, по другую – плеснецкие русы и бужане, посланцы Етона. Величану поставили к очагу; с одной стороны ее мать держала курицу, сестра матери с другой – каравай из новой муки. На ногах у княгини были новые черевьи – положенное обычаем подношение от будущей родни, а на плечах медвежья шкура: знак близости с чурами, что отпускают деву из своего рода в чужой.

Унемысл поднял покрывало с лица дочери – по ряду гостей пробежал одобрительный ропот. И при неярком свете в обчине княжеская дочь была хороша – миловидные черты, яркий румянец. Даже опухшие от слез покрасневшие веки подчеркивали свежесть ее лица. Глаз она не поднимала, едва сдерживала дрожь от волнения и стыда. В цвете лет стать женой дряхлого старика – эта несчастливая судьба казалось ей позором. Да чем же она его заслужила? Родителям она послушна, в рукоделье искусна – и прясть, и ткать, и уборы брать.

– Отдаю князю Етону дочь мою Величану в водимые жены, чтобы вошла она в дом его княгиней и полной хозяйкой! – сказал Унемысл.

Старейшины за столом внимательно вслушивались в речи, дабы не допустить, чтобы через этот сговор пришло на племя лучан какое бесчестье.

– От Етонова имени принимаю дочь твою Величану, чтобы была она князю нашему супругой в жизни и в смерти, и свете белом, и в Ирии светлом! – ответил ему старший сват и взял через покрывало переданную отцом безжизненную руку невесты.

Будто издалека до Величаны донеслись всхлипы матери и ее сестры. И тут она осознала судьбу свою всю целиком. Етон берет ее в водимые жены, она будет полной хозяйкой в его доме и плеснецкой княгиней. Но она, а не какая-нибудь роба, станет его спутницей в смерти. А смерть древнего старика казалась так близка, что у Величаны подкосились ноги. Она упала бы, если бы отец не поддержал ее. Снова набросив покрывало на лицо невесты, он передал ее матери, чтобы усадила. Так под покрывалом она и просидела до конца пира – пока приносили жертвы чурову очагу и пили во славу богов, дедов и будущих супругов. Есть и пить Величане не полагалось, говорить тоже. Но какое там говорить – в своем белом слепом плену она не могла даже плакать, сидела как одеревенелая. Казалось, смерть ждет ее уже на пороге – будто не на брачный пир повезут ее отсюда, а прямо в черную тьму Нави. Хотелось поскорее проснуться от жуткого сна, но она знала: сон не осознаешь как сон, пока не проснешься. Значит, она уже не спит!

Но даже когда через несколько дней ее проводили из дому и посадили в лодью, Величана все не могла поверить в свое несчастье. Кое-кого из ее подруг уже проводили замуж, и женихи их были обычные отроки. Величана на девичнике еще тайком посмеивались над Негушей – жених больно молод, на год ее моложе, справится ли? Своего будущего мужа Величана тоже воображала отроком, себе под стать. В ту зиму, после войны, много болтали о молодом киевском князе Святославе: говорили, что он сам еще юн, что он занял стол на тринадцатой своей зиме и тут же отомстил древлянам за убийство отца. Родители боялись, что он потребует Величану в жены, – этим он укрепил бы зависимость и подчинение лучан. А Величана порой думала, что не так уж это было бы и худо. Такого мужа ей не пришлось бы стыдится. Новость, что у него уже две невесты, ее и смутила, и насмешила. Видать, передерутся эти две невесты за него. И может, он еще передумает? Пусть при ее высоком роде идти в дом второй или третьей женой – бесчестье. Но лучше ли почетная смерть на краде дряхлого старика?

Но теперь всем мечтаньям конец. Доля ее – столетний старец, никуда не годный. С проклятьем бесчадия в крови.

– Если ты понесешь и дитя родишь, тогда смерть Етонова тебе не страшна, – шептала ей мать последней ночью перед расставанием. – С дитем ты сама править будешь и без мужа, как Ольга киевская без Ингоря правила и нынче еще правит. Ты там… гляди.

Величана в смятении и горе не понимала, куда и за чем ей надо глядеть, а мать мялась, хотела чего-то вымолвить, но не решалась.

Дитя! На это Величана и не надеялась. Больше пятидесяти лет живет Етон после того проклятья, переменил несколько жен, да так и не дождался ни сына, ни дочери. И уж не теперь ему взбодриться… Если правда то, что она слышала о нем, то на дровяной колоде посидеть – и то больше надежды забеременеть. Нет, уж коли суждена ей смерть безвременная, то от судьбы не уйти!

– И чего старик проклятый не подох в те два года, что ты была ему обещана? – в досаде шептала ей Тишана, бывшая нянька, а теперь прислужница. – Князь, видать, на то и надеялся, да старый бес упрям – нипочем помирать не хочет!

Путь от Луческа вниз по Стыри до верховьев Серети и Плеснеска занял всего несколько дней и показался невесте уж очень коротким. Как бы ей хотелось, чтобы дороги тут было месяца два, как до Царьграда! Авось бы дряхлый жених не дожил до свадьбы! Как сладко она мечтала тайком, что вот они приедут, а их выйдут встречать одетые в белые печальные сряды плеснецкие мужи и сообщат: дескать, помер князь день назад, невесты не дождался… И тогда она спасена: пока она не села с ним на одну скамью и не легла в одну постель, она еще не жена ему. С ним в Навь пойдет рабыня, а она, Величана, вернется домой к родителям и вскоре дождется другого жениха… молодого и красного собой… себе под стать… Может ведь такое быть?

Но на причале у реки их встречал Семирад и другие бояре, разодетые в лучшие греческие кафтаны. Князь ждал у себя в дому. Величана не видела его – перед прибытием в город ее вновь покрыли пеленой, – но слышала скрипучий старческий голос.

– Здорово, лебедь белая, будь жива! – сказал кто-то рядом с ней. – Рад, что скоро прибыла. Ступай отдыхать, завтра и свадьба.

Ее провели в избу, выстроенную когда-то перед первой женитьбой молодого еще Етона. В последние лет двадцать здесь жили только челядинки, но теперь тут все вычистили, перестелили старые полы, покрыли все лавки новыми пушистыми овчинами, а на полках расставили цветную моравскую и греческую посуду – подарки жениха невесте. Лежанка осталась старая – широкая, с резными звериными головами на высоких столбах над изголовьем. Первая Етонова жена, как говорили, была варяжского рода, а отец ее в ту пору был у молодого Етона воеводой – вот и устроил для дочери все по своим привычкам. И вот она, уже четвертая супруга проклятого князя, стелит новые перины из своего приданого на старые дубовые доски.

Всю эту ночь в чужом незнакомом доме Величана едва сомкнула глаза, горячо моля судьбу и богов о счастливом случае. Разве не может такой дряхлый старец умереть во сне этой самой ночью? Почему не может, просто должен! Уже пора вмешаться богам! Зачем им губить ее молодую жизнь заодно с его непомерно затянувшимся, всем опостылевшим веком?

С нею вместе, по бокам, легли Тишана и молодая челядинка – Душарка. Так обычай велит – чтобы змей-летавец невесту не уволок. Ах, появись перед ней во тьме сыплющий искрами удалец с огнем на зубах и змеиным хвостом – и ему бы Величана обрадовалась как избавителю. Никто не мог быть ужаснее, чем тот старик, которому ее отдавали!

– Вот еще что, – шептала ей Тишана. – Я в палате старика-то нашего хорошо разглядела. Совсем дурной старик – еле ноги таскает…

– Да не рви ты моего сердца, – шепотом стонала Величана. Как будто без того ей горя мало!

– Ты послушай меня! – Тишана придвинулась к самому ее уху. – Вот положат вас на перину пуховую… чтобы сотворили что надо, а старичок-то с делом не справится. А не было дела – и свадьбы, считай, не было! Куда ему на жену молодую!

– Да ведь тогда… – Величана задумалась, – дружку позовут. Будто мало мне позора…

– Какого тебе дружку? Дружку зовут, когда жених больно молод, вот и помогает отец его, или стрый, или вуй – кто-то из старших родичей. А у нашего-то молодца – кто старше? Перунов дуб на поляне разве что!

Как ни была Величана убита, а тут почти рассмеялась. Человека старше князя Етона нет на свете, а значит, и дружки для его свадьбы не сыскать. Бывает, что юные женихи, утомленный долгими свадебными обрядами, уже не в силах бывают исполнить свое дело с молодой женой и тем завершить свадебное действо. Но где же видано, чтобы в такой подмоге нуждался зрелый муж? Молодой оправится – а старому время доброй службы не сослужит.

– Ты только не бойся и не теряйся, – наставляла ее Тишана. – Как утром придут вас будить, ты и скажи: так, мол, и так, мужи и жены плеснецкие, нет в моем муже силы, девицей я осталась, и свадьбы признать нельзя.

– Отец меня не похвалит! – Величана испугалась. – Он же хочет… ради киевских…

– А жить ты хочешь или на краду жаркую пойти за стариком? Уж Сварожич-то обнимет жену молодую, так обнимет – ни одной косточки целой не оставит!

Унемыслова княгиня кормила свою дочь сама, и ей лишь выбрали из челяди толковую и честную девку в няньки. Тишане самой было в ту пору лет шестнадцать, а сейчас она едва вступила в четвертый десяток. Величана не расставалась с ней всю жизнь и взяла с собой в дом будущего мужа, чтобы иметь рядом родное лицо и надежную помощь. На четвертом десятке лет Тишанка сделалась худа и костлява; на костистом лице еще не было морщин, но уже казалось, будто кожи на нем слишком много и излишек бродит по нему, ищет место, где бы залечь в складки: то на щеке, то на скуле. Яркое, полное жизни, но опечаленное личико будущей княгини рядом с ней было как свежий цветок, прибитый дождем к земле.

А ведь речь идет об их общей судьбе, сообразила Величана. Знатный муж не идет на краду без жены, а знатная жена – без прислуги. Если Етон уведет за Сварожичем Величану, то и Тишане не миновать идти следом за госпожой. И если они вдвоем смогут спастись, пусть даже ценой срама и пересудов… Не она же окажется бессильной, а муж – трухлявый гриб! О чем думал, мухомор, когда девку сватал?

Эта надежда подбодрила Величану и позволила наконец заснуть хоть ненадолго.

Но того, что на самом деле произошло следующей ночью, ни служанка, ни госпожа предвидеть не могли.

* * *

Первую ночь после свадьбы молодые проводят не в своем жилье, а в овине, где воздвигают им ради будущей плодовитости и здоровья ложе на сорока ржаных снопах. Овина у Етона на дворе не было, и ради такого случая приготовили клеть – вынесли все, что в ней обычно хранилось, вымели, вычистили, на стенах развесили тканые ковры и медвежьи шкуры. Возле ложа поставили ларь, покрытый шитым рушником, а на него кринку стоялого меда и масляный светильник. Света он давал немного, но позволял супругу новобрачному не заблудиться во мраке.

Когда плеснецкие боярыни привели Величану и уложили, ненадолго она испытала прилив облегчения. Страшно устала за долгий день – с утра баня, неумолчное пение, обряды, где надо помнить каждый шаг, сидение на долгом пиру рядом с мужем. Она была голодна, весь день не евши, и от утомления не чувствовала собственного тела. А ведь впереди оставалось самое важное. Каждый миг покоя сейчас был драгоценностью. Всякая невеста волнуется перед тем, как стать женой; мало радости цветущей девушке принадлежать кряхтящему старику. Но Величана даже не знала, чего ей сейчас желать: чтобы все получилось или нет! На свадьбе, после того как их обвели вокруг очага, она сидела уже с открытым лицом и видела, кого судички послали ей в мужья. Если бы сухой вяз вдруг вздумал протянуть к ней ветки, чтоб заключить в объятия, она и удивилась бы, и испугалась бы не меньше.

Если ее старый муж справится, она станет плеснецкой княгиней. Все пойдет, как задумал ее отец – и очень скоро приведет ее на краду. А если не справится…

Со скрипом открылась дверь, стали слышнее крики, смех и нестройные песни снаружи: гулянкой по случаю княжьей свадьбы был охвачен весь городец. Величану обдало дрожью – начинается! Но она не шевельнулась, а так и лежала на спине, в белой сорочке, и глядя в дощатую кровлю клети. На миг закрыла глаза, потом вновь открыла – только пеленошные младенцы думают спрятаться под опущенными ресницами. Пришла ее судьба, нужно ее принять. Она ведь из рода древних князей дулебских, правнучка Дажьбога.

Долетали напутственные крики – на русском языке, непонятные Величане. К двери клети Етона провожали любимые его соратники из дружины. Все моложе престарелого жениха… Может, он все же позовет на подмогу кого-то из тех, кто пьяными голосами хвалил красоту невесты? Величана содрогнулась. Нет, он не решится покрыть себя таким позором в их же глазах…

– О! – раздался чей-то вопль: похоже, кто-то из провожающих заглянул в дверь.

Потом донесся хлопок и легкий шум борьбы. Величана зажмурилась от стыда. Вот она и замужем – чужие мужчины теперь могут пялить на нее глаза в самый миг жизненного перелома, батюшка с матушкой больше ей не защита, и вся честь ее – в руках мужа.

Она ждала, что дверь закроется, но услышала звуки иного рода – шум шагов нескольких человек. Подняла голову и вздрогнула: в клеть входили мужчины, целой ватагой. Величана подтянула одеяло и прижала к груди, в изумлении взглянула на ковылявшего впереди Етона.

Он шел, опираясь на клюку и волоча ноги. Уж куда такому на брачное ложе! Мелькнула дикая мысль, что при таком-то бессилии ему требуется помощь не одного, а семерых более молодых мужчин, но Величана отогнала ее – так недолго совсем ума лишиться.

Но что это значит?

Князь сделал ей успокаивающий знак рукой. Теперь наконец закрылась дверь, шум со двора приутих. Величана мельком оглядела вошедших – это те же ближние бояре Етона, что занимали почтенные места на свадебном пиру. Вон тот рослый, кажется, Семирад, Етонов воевода и глава его отроков, за ним невысокий круглоголовый Стеги – этих двоих Величана помнила по прежним годам, когда они же приезжали в Луческ ее сватать.

Все вошедшие тоже имели изумленный вид и чувствовали себя немногим менее неловко в этой клети, чем сама новобрачная.

– Присядьте, – Етон показал им на пол, усыпанный свежей соломой. – Хоть речь моя недолга будет, а все же на ногах не всякий такие новости выдержит.

Он усмехнулся. Бояре переглянулись, и Семирад первым сел на пол – привычно, как сидел в походах на земле у костра. Остальные, по его примеру, расселись так, чтобы видеть и князя, и будущую княгиню на лежанке.

Величана смотрела то на них, то на супруга. Вот он стоит перед ней – ее доля, ее муж. Руки и ноги будто у рака, борода как у лешего… Искривленный давним переломом нос почти расплющен, волосы седые, брови косматые… но взгляд его показался Величане довольно приветливым.

– Будь жива, жена! – сказал он негромко. Потом сел на ларь, где стоял светильник – лезть на высокое ложе из снопов ему показалось неспродручно. – Что молчишь? Боишься меня?

Величана молчала, неподвижно сидя на перине. Боится ли она его? Нет. Изумление вытеснило страх, она будто вся одеревенела. Вся ее свадьба, странная с самого начала, делалась чем-то совсем уж несуразным.

Но даже сейчас, когда Етон назвал ее женой, она не могла увидеть в нем мужа. Уж слишком разными они были – как хмурый вечер заснеженного месяца стуженя и утро цветущего травеня в шелесте свежей листвы. Сухой пень и синеокая пролеска… И от сознания острой несправедливости судьбы на глазах у Величаны вновь выступили слезы. Чем она так провинилась?

Да и сам Етон смотрел на нее вовсе не тем взглядом, как жених смотрит на желанную невесту. В его тусклых глазах было легкое любопытство, он оценивал ее, но не придавал такой уж важности. Сколько цветущих дев и юных жен повидал он за свой нескончаемый век? Он не отрок, что в приведенной деве видит свою судьбу и долю на всю жизнь. Для старика она – последний шаг на долгом пути, оставшемся за спиной, одна из многих таких же. Зачем-то она ему понадобилась, и теперь он смотрит, прикидывая, пригодна ли она для того дела?

Какого? Украсить собой его пышное ложе на краде погребальной?

Етон взялся за кринку, заглянул в нее, понюхал и поставил назад – хмельного ему сегодня уже хватило.

– Нынче, други, свадьба моя… последняя на сем веку, видать, – Етон опять усмехнулся. – Ведаете вы все, какова судьба моя. Живу давно… Из вас половина, – он остановил взгляд на некоторых из сидевших перед ним мужчин, – сыновья сверстников моих, с кем вместе учились мечом владеть, а их самих ни одного уж в живых нет. Ни единого… Как помер дед твой, Гребина, – он взглянул на самого молодого, лет двадцати трех, из бояр, – последний из побратимом отрочества моего, так и понял я: видать, мой черед скоро. А коли скоро, то пора мне кой-какую тайну вам открыть.

Никто из бывших в клети не смел, казалось, и вздохнуть поглубже. Когда старик замолчал, переводя дух, стал слышен мышиный шорох в дальнем углу и нестройное пение во дворе. По лицам мужчин Величана замечала, что они поражены всем этим не меньше, чем она, и тоже не возьмут в толк, зачем старый князь привел их сюда, к ложу молодой своей жены.

– Было у меня две тайны, два дара волшебных. Про первый дар – три века жить – все в Плеснеске знают, на Волыни знают, даже в Киеве – и то знают. Есть второй дар – теперь вы, други мои, и ты, подружие, будете знать. В слугах моих я как в себе уверен, а с тебя хочу клятву взять, что будешь молчать.

Он требовательно взглянул на Величану; она кивнула, от судороги в горле не в силах сказать ни слова. Какая еще тайна? Ей было отчасти и лестно, что этот старик, могучий плеснецкий князь, живое предание, хочет разделить свою тайну с ней, такой молодой и глупой, – но и жутковато. Какие же еще у него тайны – у того, кого проклял Олег Вещий, а наградил сам Один, варяжский бог?

– Поклянись, – приказал Етон; в дребезжащем голосе его прорезалась былая строгость, и Величана ощутила себя девчонкой перед грозным повелителем.

Какая она ему жена? Жену слушают… совет держат, почитают…

– М-матерью сырой землей… клянусь… – выдавила она среди напряженной тишины.

Кое-кто из мужчин переменился в лице: они впервые услышали голос своей будущей княгини.

Етон кивнул и продолжал:

– В ту ночь, когда сам Один явился мне во сне, он преподнес мне два дара. – Он помолчал, ожидая, пока все усвоят это. – Первый дар: жизнь длиною в три века человечьих. А далее сказал он мне слова, и тех слов я за всю жизнь мою ни одной живой твари не передал…

Он вгляделся в лицо своей юной супруги: она ждала, не сводя с него напряженно-боязливого взгляда, лишь под взором его отвела глаза.

– Сказал мне Один: не властен я сохранить тебе молодость на все три века. Но вот как будет: даже состарившись, один раз в год, в полночь, ты станешь вновь молодым, как ныне. Как в эту самую ночь, когда я говорю с тобою…

Глаза Величаны раскрылись еще шире, и она прямо взглянула в лицо Етону, будто спрашивая: я не ослышалась?

– И эта ночь – сегодня, – закончил он. – Я потому и свадьбу на сей день назначил. Нынче ночью я вновь стану молодым, дабы… сотворить что надобно… – Он окинул взглядом ее тело под одеялом, и Величана содрогнулась. – Наш брак свершится по закону. И мы даже сможем проверить, – он усмехнулся, – что, если проклятье Олега наконец протухло? Все-таки ему уж лет пятьдесят!

«Как это будет? – хотела спросить Величана. – Как ты снова станешь молодым?»

От потрясения ее вновь пробрал озноб; казалось, не на перине она сидит, а на облаке небесном. Ее муж может помолодеть! Снова стать молодцом, пусть на одну ночь!

Но как? Говорят, в небесных садах растут молодильные яблоки. Или надо выпить живой воды… искупаться в вилином источнике… Или Сварог может бросить старика в свой горн, раскалить и перековать на молодого… Что будет делать Етон?

Мужчины переглядывались. Похоже, прикидывали, не пошлет ли их сейчас князь за теми яблоками. На лицах отражалось то же, что у нее, изумление: сказку им, что ли, сказывает старый их вождь?

– Видеть никому этого нельзя, и свершается превращение на могиле отца моего, Вальстена. Вы все тому видоками будете. Увидите меня вновь молодым, к ложу супруги проводите, а перед зарей уйду я и к свету стану вновь стариком.

Мужчины молчали. От Гребины до пятидесятилетнего Семирада, старшего из них, все были изумлены равным образом. Все они родились при Етоновой дружине, знали его всю жизнь, знали и окутавшие его предания. И все же не ждали, что увидят то, что случается только в «лживых сагах» о древних временах, когда сами боги участвовали в земных битвах.

– Полночь близка, – сказал Етон и поднялся. – Гребина, ступай, коней приведи…

Гребина, все с тем ж изумленным лицом, одним движением подскочил – будто солома на полу сама его подбросила, – и устремился к двери. Потрясение на его молодом лице сменилось нетерпением увидеть чудо.

– А ты жди, – обратился Етон к Величане. – Как полночь минует, вернусь к тебе парнем помоложе Гребины. На судьбу тебе пенять не придется… Свет не гаси.

Все вышли, дверь закрылась. Оставшись одна, Величана без сил откинулась на спину. Ну уж теперь-то она верно спит и чудной сон видит? Или ее старый супруг и правда ушел, обещая вернуться молодым? Да еще со свидетелями своего превращения?

Все, что она заранее воображала насчет своей брачной ночи с седым стариком, внезапно перевернулось кверх ногами и превратилось в нечто такое, чего ни она, ни мать ее, ни Тишана не могли ни вздумать, ни взгадать.

* * *

На широком княжьем дворе уже стояла тишина. Когда князь удалился в клеть, отроки выпроводили всех гостей, прося пожаловать обратно поутру, как придет пора будить молодых. А пока, дескать, нечего тут, князь приказал не тревожить… И даже самые пьяные гуляки понимающе кивали и удалялись чуть ли не на цыпочках.

Осенняя ночь покрыла плеснецкую гору черной тьмой, и семеро всадников выехали со двора, никем не замеченные. Все были в темных плащах, а Етон набросил на плечи старую волчью шкуру. Когда-то еще в юности он провел несколько лет в лесу, среди «серых братьев», и всю жизнь надевал шкуру, творя священные обряды.

Путь предстоял не столь далекий: через городец, через новую сторожевую башню наружу, вниз по увозу – к жальнику. Волыняне хоронили здесь своих мертвых с незапамятных времен, за столетия до того, как здесь появилась первая русская дружина. Первоначально между обиталищами живых и мертвых оставалось расстояние, но все это время они ползли навстречу друг другу, и теперь невысокие насыпи – по пояс человеку – подступали уже довольно близко к первым дворам предградья. Под каждым из песчаных холмиков лежали остатки погребальной крады: волыняне сжигали мертвых не на особом месте, а возводили насыпь над остывшим кострищем. Старые насыпи давно поросли травой, иные сгладились от времени и были едва заметны. Здесь Думарь соскочил с седла, отдал повод Гребине, а сам повел княжеского коня – чтобы тот не споткнулся в темноте и не сбросил престарелого всадника. Думарь все так же был телохранителем Етона и за минувшие шестнадцать лет почти не изменился: только борода на впалых щеках из рыжеватой стала седой, а на шее сзади, рядом с шейными позвонками, выросла шишка величиной с перепелиное яйцо.

Куда идти, все знали. Могила Вальстена, второго здешнего князя русского рода, всем была хорошо известна. Сейчас она была высотой в два человеческих роста, но Етон рассказывал, что во времена его детства она была еще выше. Здесь, наряду с каменной вымосткой в святилище перед идолом Перуна, Етон приносил жертвы перед выступлением в поход и по возвращении. Весной и осенью, в дни встречи и проводов чуров, он пировал со своей живой дружиной, воздавая честь всем погибшим и умершим соратникам. На десятки шагов от могилы в траве попадались старые кости от угощения с тех пиров.

– Стойте! – окликнул Етон, когда оставалось шагов тридцать. – Здесь станем. Дальше вам нельзя.

Всадники остановились, спешились. Думарь и Гребина помогли князю сойти наземь.

– За мной никто не ходите, – предостерег он. – Я на землю-матушку лягу, шкурой накроюсь, земля в меня силу свою вдохнет – скину шкуру да встану удалым молодцем. Ждать недолго.

– Мы обождем, как прикажешь, – подал голос Храрь.

Говорить это было не обязательно, но он был из тех, кто долго молчать не умеет.

Холодной осенней ночью среди могил, в ожидании невиданного дива, бывалых мужчин пробирала дрожь. Шуршали на ветру высокие стебли высохшей травы, и в темноте казалось, будто кто-то ползет по земле… или выползает из-под земли… Каждый держался за свое оружие и жалел, что не привезли с собой огня. Хотя, наверное, не зря князь не приказал брать огня…

– Ну, ждите, – повторил Етон и ушел в темноту, в сторону Вальстеновой могилы.

Поначалу было слышно, как шуршит трава под старческими шагами – Етон подволакивал ноги. Потом шарканье стихло. Все прислушивались в напряженном молчании, вглядывались во тьму, ожидая… сами не зная чего. Удара грома? Вспышки молнии? Никто не представлял, каким образом должно свершиться чудо омоложения.

– Смотрите! – вдруг вскрикнул Храрь.

Над вершиной могилы вдруг вспыхнул сноп искр – разлетелся по ветру и сразу погас. «Вот оно!» – подумали разом все.

– Оборотился! – шепнул Храрь, но Рудовит шикнул на него.

Казалось, сейчас, когда сама земля-мать творила волшебство, любое неосторожное слово могло принести беду.

У многих теснило в груди. Едва дыша, бояре ждали, пялили глаза во тьму.

На вершине могилы засветился огонь. Сначала слабый, даже казалось – мерещится. Но вот он разгорелся и… двинулся к ним.

Ближники Етона были людьми храбрыми – иначе не заняли бы столь высокого положения в дружине. Но многим из них сейчас захотелось попятиться… даже пуститься прочь отсюда, подальше от этого огня из могилы… Казалось, ее давно покойный житель приближается к ним из мрака осенней ночи…

Огонь все рос. Уже стало видно факел в руке человека – рослый, с длинными руками, во тьме он показался великаном. Отблески пламени падали на руку, плечо, иногда на голову, но разглядеть еще ничего было нельзя.

Нет, это не видение. В шорохе травы под ветром что-то изменилось… В нем появилась живая упорядоченность звука шагов. К ним шло существо из живой плоти – как и то, что недавно их покинуло. И в то же время совсем другое…

И когда гость из мрака приблизился на расстояние в три-четыре шага, даже Семирад невольно подался назад. Пришедший был высок – выше ростом, чем они все. Именно таким они, родившиеся и выросшие в Плеснеске, с детских лет запомнили своего князя – огромным, как великан.

Но теперь он не горбился и не волочил ноги. Стан его был прям, плечи широки, походка легка. Остановившись, он осмотрел потрясенные лица перед собой. Факел он держал так, чтобы свет не слепил ему глаза, и все же бояре неплохо его рассмотрели.

Молодое безбородое лицо сразу напомнило им о Етоне – крупные, не слишком красивые черты, густые темные брови, широкий нос. На памяти ближних у Етона нос был уже сломан и расплющен. У стоявшего перед ними этого перелома не было, и это доказывало, что они и впрямь видят своего господина таким молодым, каким никто его не помнил! Таким он был пятьдесят с лишним лет назад, а в ту пору даже Семирад, старший из них, еще кувыркался в чреве своей матери!

На нем была та же одежда – тот же роскошный греческий кафтан, где нитями пяти или шести разных цветов был искусно выткан всадник с луком в руке, зеленое дерево, белая лань… Поверх него тот же бурый плащ, который Етон накинул, чтобы не выделяться в темноте. Только руки с широкими юношескими костями запястья выдавались из слишком коротких ныне рукавов. Блеснула серебром подвеска с вязаными рунами – заклинанием старого мудреца Хавтора…

Никто не произнес ни слова. Взгляд нового Етона остановился на лице Думаря – тот держал его коня. И телохранитель единственный выдержал взгляд своего помолодевшего господина без дрожи и сомнений.

– Поехали, – сказал Етон, и от звука его голоса – молодого и глубокого – все вздрогнули. – Жена молодая заждалась, а мне до свету сюда вернуться надобно.

Он подошел к Думарю и взял у него повод своего коня. Легко вскочил в седло, подобрал поводья и первым тронулся через жальник назад. Думарь загасил принятый у него факел, сам сел на своего коня и поехал впереди господина, как обычно. Прочим оставалось лишь последовать за ними. Умом все знали, что произошло, глаза их видели итог превращения старого князя, но оторопь не позволяла здраво рассуждать.

* * *

Когда вновь отворилась дверь клети, Величана села. Она уже не пыталась угадать, что увидит, а просто ждала. За время ожидания у нее наступило какое-то онемение в мыслях: прошла шумная свадьба, и вот она, княгиня новобрачная, половину ночи лежит одна и ждет, когда дряхлый супруг вернется к ней омоложенным… Она спит. Или бредит. Ничего не пытаясь понять, не пыталась заглянуть и в будущее, она просто доверилась времени. Порой едва ли не забывала, где она и почему.

Вот они вошли. Етона с боярами не было – это Величана сразу отметила. Зато был человек, которого она никогда прежде не видела. Очень рослый парень, с широким носом, крупными чертами лица, довольно длинными темно-русыми волосами… Всего на три-четыре года старше ее, может, на пять, но одетый богаче всех, он удивительно выделялся среди бояр. На кафтане выткан всадник – эту чудесную одежду она уже видела… И тут Величана сообразила. Это свадебный кафтан Етона. А значит…

– Признаешь ли меня, супруга моя любезная? – Парень в Етоновом кафтане остановился перед ложем и положил руки на пояс.

Величана молчала. Узнает ли она его? Как она может его узнать, если видит впервые?

Она взглянула на Семирада.

– Это князь наш, – хрипло подтвердил тот. – Взошел на могилу Вальстенову, на землю-матушку лег, шкурой покрылся – а как сбросил шкуру и встал, так вот… – он показал на парня, – стал молодец… молодцом.

Величана всмотрелась в лицо парня. Она не узнавала Етона. Уж слишком сильно он изменился! Как она может узнать его таким, каким он был пятьдесят с лишним лет назад, ведь тогда и матери ее не было на свете! Много было сходства, но глаза… Прежний Етон смотрел на нее усталым взглядом человека, который многое повидал и ничему уже не придает особой важности. А у этого… При свете огонька на ларе она не могла разобрать, такие ли у него глаза, как были прежде, но взгляд его сделался пристальным и хищным. Это был взгляд лесного зверя, и на нее он смотрел, как на добычу. Изучал… будто видел впервые и не понимал, кто перед ним… Он сам не узнавал своей супруги! Хотелось попятиться… уйти с его дороги… спрятаться…

– Мужи плеснецкие видоки – я и есть твой муж, князь Етон, – сказал парень.

Свежий юношеский голос звучал довольно низко, и от этого звука Величану вновь пробрала дрожь. И уже не отпускала.

– Хватит время терять. Мне до зари назад обернуться надо. Думарь и Гребина, ждите с конями во дворе, – не оборачиваясь и не отрывая глаз от Величаны, распорядился он. – Прочие ступайте восвояси. На заре возвращайтесь.

Бояре шевельнулись. Величана едва не крикнула: нет, не уходите! Так не хотелось ей оставаться наедине с этим новым Етоном. Ждала она в мужья не старика, а отрока – вот он, перед ней. Молодой, статный, сильный, пусть не красавец, но по-своему весьма привлекательный, он был бы женихом не хуже других. Да и получше многих. Но этот взгляд лесного зверя на человеческом лице… Такими должны быть оборотни, те, что умеют надевать волчьи шкуры… Етон покрылся волчьей шкурой на могиле… а встал вот таким… Он оборотень! Оборачивается самим собой, но из былого своего века… И теряет в этом превращении человеческую душу… Уж лучше бы стариком оставался!

Мужи плеснецкие вышли, затворили дверь клети. Етон тем временем сбросил плащ прямо на пол и стал расстегивать кафтан. Величане бросилось в глаза, что застегнут он был кое-как – мелкие золоченые пуговки частью всунуты не в те петли, иные не застегнуты вовсе… будто он очень торопился, когда одевался… Цепь с серебряной подвеской зацепилась за пуговку, и он дернул с досадой, едва не оторвал.

Величану трясло. Она ощущала себя на грани гибели, будто дева из сказаний, которую унес Змей Горыныч. Нави со всей их страшной ворожбой смотрели ей в глаза. За что? Почему именно с ней все это должно было случиться? Со свадьбы – события важного, но все же вполне обыденного – она вдруг перенеслась в страшную байку, что рассказывают зимой на павечерницах. Почти как про мертвые кости, которые озорные девки приглашали зайти в шутку, а они возьми да и приди… Почему именно ее занесло в это сказание, почему ей выпало стать женой невиданного оборотня – старика и молодого разом?

Етон небрежно бросил дорогущий кафтан на ларь и присел на край ложа, чтобы снять черевьи. Величана отодвинулась, насколько позволяла ширина лежанки. И закрыла глаза, решив не открывать их, пока все не завершится. Не ведали батюшка с матушкой, за кого отдают свою дочь единственную, но теперь кончено – нет ей дороги назад.

* * *

В Плеснеске уже три дня гуляли на княжьей свадьбе, но в глубину леса шум этой гульбы не доносился. Здесь осень неспешно делала свои дела: хоронила золото, прибиралась к приходу зимней княгини – Марены. Порывы ветра срывали с ветвей целые тучи желтых листьев, бросали их горстями на стены уединенной избушки – на краю широкой поляны, под вытянутыми на простор ветвями сосны. Но сосна и прежде была так стара, что за минувшие шестнадцать лет не изменилась. Возле стены, на колоде для колки дров, сидел человек – молодой мужчина, скорее даже юноша, но высокий рост, длинные конечности, мрачноватое и замкнутое выражение лица с крупными чертами делали его старше на вид. Сидел совершенно неподвижно, не сводя глаз с поляны и начала тропы к речке, но не столько смотрел на лес, сколько слушал. Шестнадцать прожитых в лесу лет развили в нем чутье на присутствие кого бы то ни было – человека ли, зверя ли, – которое было сильнее зрения и слуха.

Ее приближение он почуял раньше, чем она показалась в конце тропы, но не шелохнулся. Зато женщина остановилась, заметив гостя перед своим жильем. Волчья шкура на его плечах всякого заставила бы вздрогнуть. С «серыми братьями» никто из людей не встречался по доброй воле – они пугали, как пугает всякое, находящееся на грани своего и чужого, человеческого и звериного, домашнего и лесного. Потом она все же двинулась вперед – здесь был ее дом, ее земля.

Подойдя, Виданка сбросила с плеч большую вязанку хвороста. Пришелец медленно встал. Женщина сильно изменилась за шестнадцать лет – хотя и меньше, чем он, когда-то привезенный сюда трехлетним мальцом, а теперь переросший ее больше чем на голову. Она еще сильнее исхудала, черты лица ее заострились, волосы почти поседели, лицо покрылось тонкими частыми морщинами.

– Рысенок? – хриплым голосом сказала она, не выказывая ни радости, ни неудовольствия. – Каким ветром занесло? Случилось что?

– Как ты? – помолчав, спросил он в ответ – без особого участия, словно бы через силу. – Здорова?

– Хожу пока. – Виданка кашлянула. – Войдешь? – она кивнула на дверь.

Та была заложена засовом снаружи – чтобы без хозяйки не забрался какой зверь. Рыси, прежней хранительницы дома, уже давно там не было.

Парень покачал головой. Виданка не удивилась: за семь лет, что Рысь не жил у нее, он, кажется, и трех раз не переступал ее порога.

– Я третьего дня в городе был, – сказал он наконец, видя, что она ждет.

– В городе! – охнула Виданка.

Если бы он сказал, что побывал на небе, она удивилась бы меньше.

– Как же ты…

«Как же ты решился?» – хотела она спросить, поскольку знала, что город для Рыся – что суша для рыбы. Торжество стихии домашнего очага, которой он не знал и не понимал. «Серые братья» бывали в Плеснеске один раз за год – в темную ночь солоноворота, когда им, обитателям Нави, полагалась дань с живых. И то не в самом Плеснеске, а на Божьей горе.

– Он сам мне при… – Рысь запнулся, не желая выговорить слово «приказал».

Виданка молча ждала. Она знала, что шесть дней назад Рысь виделся с Етоном – встреча их происходила здесь, возле ее избушки. Так повелось с той зимы, когда Думарь привез ей спящего мальца, закутанного в овчину. Раз в один-два месяца князь являлся к ней в сопровождении одного только Думаря. Людям рассказывали, будто Виданка лечит его старческие хвори – это ей и правда приходилось делать. Но полечить его могла бы и баба Бегляна, его троюродная сестра, а сюда он ездил повидать ребенка. Когда тот подрос настолько, что с ним стало можно разговаривать, Етон стал вести с песьим подкидышем долгие беседы – но о чем, Виданка не знала, для этих разговоров Етон уводил Рысенка гулять по окрестностям. Иной раз она спрашивала, о чем они беседуют. Рысь, тогда еще бойкий общительный ребенок, охотно пересказывал ей «сказки». Правда, с первого раза он мало что в них понял.

– Этот Ригур был в неволе, а потом выбрался на свободу. Он без войны не мог жить и везде видел вражду. Это потому что он был зверь из леса, у него не было ни отца, ни матери. Один раз он узнал, что есть огромный Змей Горыныч, а у него много-много золота в норе. И вот он вырыл яму, где тот змей ходил, и сел в нее, а когда змей пополз, он снизу как всадит ему меч в брюхо! – Рысенок прыгал от восторга, пересказывая этот хитрый замысел. Взмахами деревянного меча – Думарь вырезал ему точно такой же, какой был у Етона, – он показывал, как именно витязь всадил меч в брюхо змея. – И тогда Ригур вылез, а змей ему говорит: как же ты такой храбрый вырос? А тот ему: если человек с детства не был храбрым, то он и в старости будет трусом! Но нельзя быть сильнее всех!

Однако потом он не раз еще просил Етона повторить рассказ о Сигурде, Убийце Змея, и запомнил его имя как следует. Пересказ этой саги Виданке пришлось выслушать много-много раз. Рысенок бредил золотом змея, шлемом, внушающим ужас всем врагам, и девами, которым суждено полюбить Сигурда. В его изложении получалось, что предостережения и обещания Сигурд услышал от самого Змея Горыныча, но Рысь крепко запомнил главное: что бы ни было, храбрец лучше труса.

В речи его славянские слова порой мешались с русскими – Етон постепенно обучал его своему родному языку. Приезжая с припасами, Думарь подолгу толковал ему разные русские слова. И порой, когда Виданка усаживала мальчика за жернов, или щипать лестную птицу, или ягоду перебирать, Рысь напевал себе под нос:

Алльт эр фроси ути гор,

Эккерт файст вид стрёнду мор…

– Что это ты поешь? – спрашивала удивленная Виданка.

– Это про ворона. Думарь меня научил. Что один ворон зимой ночью вылез из-под камня, высунул свой замерзший клюв, стал искать, чего поесть. Плохо, говорит, раньше еды было вдоволь, а теперь не сыскать ничего. Дремлет ворон на горах, а кругом один лед, и на берегу нет ничего…

– И ты уже знаешь все эти слова?

– А чего тут не знать? Крумми – ворон, свафи – спит, сторум стейни – камень большой.

И продолжал по-варяжски:

Как к жилью я подлечу,

Как еды украсть хочу,

Злобный пес погонит прочь

От собачьей миски…

Вспоминал ли он Серого, что первые три года жизни был ему вместо отца? Теперь, пожалуй, тот пес позабыл бывшего друга и со злобным лаем отогнал бы от жилья, будто лесного зверя, вздумай тот сунуться на Дубояров двор. Сам Рысь говорил, что пса помнит, а никого из его хозяев – нет.

Качая головой, Виданка отмечала: Етон приказал учить подкидыша своему языку. Но зачем?

Касайся это все какого другого человека, она решила бы, что князь прислал к ней на воспитание своего побочного сына. А втайне велел держать, чтобы недруги не повредили ребенку. Но у Етона не могло быть детей. Все знали ту повесть о проклятье Вещего. Если бы чары удалось сбросить, то этот мальчик рос бы в Плеснеске, возле престарелого отца – и было бы не важно, что за женщина сумела его родить, княгиня или служанка. Роди его последняя холопка, для продления своего высокого рода Етон заставил бы любую из своих жен взять этого младенца на колени.

Но может, он хочет этого мальчика усыновить? Нарочно выбрал найденыша, у кого нет родни, чтобы та не лезла потом в княжеские дела. Это была вторая, такая же естественная мысль, но и в нее поверить мешала та же таинственность. Зачем Етону скрывать приемного сына? Чтобы дать тому права, он, напротив, должен был бы гласно, при всей дружине, при боярах земли Бужанской и мудрой чади вставить его ногу в свой башмак, опоясать новым поясом, дать родовое имя и объявить своим наследником. А что проку от ребенка, выращенного в безвестности? Может быть, Етон собирается усыновить его позднее – но зачем тогда эти речи про зверя, у которого нет и не было отца и матери?

– Он сказал, что так велел ему Один, – однажды передал ей Рысь.

Тогда ему было тринадцать лет, и он, надо думать, стал достаточно взрослым, чтобы тоже задать эти вопросы – и себе, и Етону. В то время он уже ушел от Виданки к «серым братьям» в их чащобное обиталище, но один-два раза в месяц навещал ее – больше ради встреч с Етоном или Думарем.

И так продолжалось все шестнадцать лет – и те почти девять лет, что Рысь жил у нее, и следующие семь, когда он уже переселился к «серым братьям». За годы рассказ Етона о Сигурде так смешался в голове Рысенка со сведениями о его собственном происхождении, что он о самом себе говорил «я зверь благородный» и, кажется, даже думал, что старое северное предание повествует и о нем тоже. «Без отца и матери» – это подходило для того, кто собирается всю жизнь прожить среди «серых братьев», обучать сменяющиеся поколения молодых «волчат» и не иметь никакой иной семьи.

Но для чего этот «волк» понадобился Етону?

За годы Виданка привыкла к этой тайне и смирилась с мыслью, что, может быть, узнает ее после смерти старого князя. Если, конечно, ей удастся его пережить. А в этом она, поначалу совсем еще молодая женщина, теперь уже не чувствовала уверенности. Она за эти годы заметно постарела – а Етон остался почти таким же, каким был.

И вот наконец ледяной покров тайны дал первую трещину. Впервые за шестнадцать лет Етон пожелал, чтобы Рыся увидел кто-то, кроме него и Думаря.

– Князь приказал тебе в город идти?

– Он сказал, что я… – Рысь произнес несколько слов на русском языке, невольно повторяя так, как услышал от Етона, но увидел по лицу Виданки, что она не понимает, и повторил по-славянски: – Чтобы я в город пошел, боярам его показался.

Виданка невольно вскрикнула.

– Я знала! Все ждала, что он тебя в город возьмет и людям покажет! Иначе зачем ему тебя было подбирать!

– Что ты знала? – Рысь шагнул к ней.

В голосе его смешались досада и надежда: он был почти уверен, что она ошибается, и все же надеялся, что она и впрямь знает хоть кусочек истины.

– Что он усыновит тебя!

– Нет! – уже с одной только яростной досадой выкрикнул Рысь.

– Нет? – с трепетом перед этой яростью повторила Виданка.

Даже та рысь, лесная кошка, что жила у нее в то время, как появился мальчик, казалась ей более понятной и родной, чем этот молодой мужчина, которого она вырастила.

– Не усыновит он меня! Он сказал им, что я – это он!

– Как?

– Что ему Один дал другой дар: раз в год опять молодым делаться. И теперь вот время пришло сию тайну людям открыть. Они увидели меня. Как будто я – это он, только на пять десятков лет помолодевший.

Виданка невольно прижала ладони к нижней части лица. В потрясенном рассудке части замысла с треском лепились одна к другой. Вот зачем тайна… вот зачем русский язык… вот зачем Рысю требовалось знать все о Плеснеске и его людях, хотя он никогда в жизни не собирался там бывать.

– Он говорил мне… – Рысь отвел глаза, будто устыдился своей горячности, – в те годы еще говорил… что я, дескать, в Плеснеске князем стану…

– Я не знала…

– Откуда тебе? – Рысь глянул на нее из-под густых, ровных черных бровей. – Он не велел тебе передавать. А все обман…

Рысь помолчал и добавил:

– Я спросить хотел… Ты… – через силу выдавил он, – ты правда мне не мать?

Виданка отчасти вздохнула с облегчением – вопрос был очень человеческий. И встревожилась: Рысь переживал нешуточную душевную бурю, если все-таки задумался о своей родной матери. Которой никогда не видел и даже не желал, чтобы она существовала.

– Да нет же, – устало ответила она. – Я тебя в первый раз увидела, ты уже и ходил, и говорил. Третья зима тебе шла.

– А не лжешь?

Рысь подался к ней легким незаметным движением. Казалось, его крупное, длинноногое и длиннорукое тело ничего не весит и движется так легко, будто состоит не из мышц и костей, а из одного воздуха, и плывет по воздуху, не опираясь на землю. И хищная целеустремленность этого движения показалась страшнее, чем открытые угрозы.

– Нет, – Виданка попятилась. – Зачем я лгать тебе буду?

– Но у тебя было дитя! Мне братья рассказали. Ты оттого от них и ушла. Тебе велели уйти. И как раз в те годы было!

– У меня дочь родилась. И умерла в первую же зиму. За две зимы до того, как тебя принесли. У вас таких старых не осталось никого, тебе парни пересказали, а сами не знают, что говорят. О моем чаде толком никто из ваших не знал. Никого со мной тогда не было. Землей-матерью и Отцом-небом клянусь – я тебя не рожала!

Под его испытывающим взором Виданка сперва наклонилась и прикоснулась рукой к земле, потом выпрямилась и подняла ладонь, будто прикладывая ее к небу.

Рысь немного расслабился – поверил.

– Да и зачем тебе мать?

– Ты бы тогда знала, от кого я родился, – неохотно ответил Рысь. Клятва Виданки оставила у него смутное впечатление, будто этот вопрос задала сама земля-мать. – Может, от него или еще от кого, кто ему в наследники годится…

Они помолчали. Рысь взглянул на лес, и она поняла: хочет уйти. Вдруг стало горько, что он не прав в своей догадке и между ними нет кровного родства. Как он, Рысь, появился из леса, будто с дерева слетев, так и она, Виданка, в свой срок умчится листом на ветру, не оставив следа на земле. И поминать в дедовы дни ее будет некому… Девять лет она растила его, но так и не стала ему матерью; когда он ушел от нее, тонкая, как паутинка, связь почти оборвалась. Он вырос у нее на глазах, но душа его была для нее темнее ночи.

– А почему сейчас? – спросила Виданка. – Чего он от тебя хотел? Ты был в городе… говорил с боярами? О чем?

Рысь отвел глаза и как-то весь напрягся. Он не переменился в лице, но Виданка чуяла, что в нем вскипает кровь.

– Я не говорил… у него свадьба была…

– У кого?

– У него.

Они почти никогда не называли Етона по имени. Всегда говорили «он», но с таким выражением, что было припасено для одного человека – того, чья воля свела их вместе шестнадцать лет назад. Виданка никогда не ошибалась в этом, но сейчас подумала, что не понимает Рыся.

– Да у кого?

– Да у Етона! – Рысь в досаде повысил голос. – Мы о ком толкуем-то – о зайце хромом?

– Свадьба? У Етона? – Виданка тоже повысила голос. – Ты морочишь меня, песий сын?

Песьим сыном она называла его, только если очень сердилась.

– Куда ему свадьбу, ему девятый десяток!

– Ну, туда! Потому я и понадобился. У самого-то шишка отсохла давно…

Виданка еще раз зажала себе рот. Дошло, что он имеет в виду.

– Не может быть… Ты что… он тебя послал… к жене его молодой на ржаные снопы…

– Ну! И при боярах еще…

– Прям при боярах… – Виданка оглянулась, будто искала, на что присесть. – Земля моя матушка…

– Ну, не прям при боярах. Они меня от жальника до клети проводили. К ней ввели. Сказали, да, это князь наш, Одиновыми чарами пять десятков лет сбросил, и теперь вот… до зари будет тебе молодец. И значит, она теперь ему как вроде настоящая жена. А на деле-то – мне.

– Земля моя матушка… – в растерянности повторила Виданка.

Впервые она слышала о подобном деле – чтобы «супруг новобрачный» нуждался в помощи в свадебную ночь, потому что сам по старческой немощи… Зачем же тогда женился? Что ему проку в молодой жене, если и женой-то ее сделать должен другой…

И вдруг Виданка вскрикнула. Мысли сами бежали по событиям той ночи – к их возможным последствия… или ожидаемым…

– Он хотел, чтобы она понесла! Родится у нее дитя, и будет ему наследник! Случись такое, люди бы решили, что князь-то «под лавкой прилег»[14], а жена дите нагуляла с отроком каким пригожим. А теперь бояре видоки – сам князь, чарами помолодев, с женой был, дитя законное…

– Тресни тя Перун!

Рысь вдруг рухнул на колени и ударил кулаками по земле. Потом со всей силы приложился об нее головой.

– Да что ты? – Виданка всплеснула руками, не решаясь его тронуть. – Землю-то почто бьешь? Она ответит – костей не соберешь!

– Я ему сына сделал, а сам с пустыми руками остался! Леший тебя дери, хрен старый, волк тебя ешь! Кабы тебя свело и скрючило! Чтоб тебя удавил тот сын, какого я тебе сделал!

Виданка закрыла уши руками, словно желая перед лицом земли и неба отстраниться от этой брани. Все-таки он надеялся. Надеялся, что Етон или усыновит его, или признает родным сыном и оставит все ему. Как тем витязям, которые тоже не имели ни отца, ни матери, ни рода, но, женившись на прекрасной деве, получали во владение целые страны. Однако ж старик сплел замысел похитрее. И Рысь послужил ему послушным орудием, не понимая цели.

И что теперь, думала Виданка, глядя, как Рысь лежит на земле лицом вниз, припав к груди той единственной матери, что у него в жизни была? Если окажется, что замысел старика удался, княгиня понесла, если у Етона появится ребенок и бояре подтвердят его законность…

Етон-то сможет гордиться: на девятом десятке лет, когда никто уже того не ждал, он преодолел проклятье Вещего и пятьдесят лет спустя восторжествовал над давним хитроумным недругом. Но Рысь? Шестнадцать лет Етон растил его, в глубокой тайне, но с истинно отеческой заботой – ради одной-единственной осенней ночи? А с первыми проблесками зари, на Вальстеневой могиле вернув Етону свадебный кафтан и старый науз, Рысь стал более не нужен?

Было чувство, что длинное сказание о трудных задачах, долгих поездках и удивительных свершениях хитрый кощунник вдруг завершил, едва спев первые десять строк.

Но зачин у этого сказания был долгий – шестнадцать лет. Та княгиня молодая, что теперь, возможно, уже несет во чреве нового князя плеснецкого, едва сама успела родиться на свет в те дни, когда Етон впервые увидел ничейного мальчонку с бойкими глазами.

Теперь это был мужчина – сильный, отважный, острожный, как волк, с дикой душой, но не приученный отступать. Его уже нельзя так же просто завернуть в овчину и увезти из этого сказания, как Думарь когда-то увез его из Гаврановой веси. Теперь у него есть свои желания и цели, и он так просто от них не откажется.

«Хорошо ли ты подумал, княже?» – мысленно спросила Виданка. А может быть, старческий рассудок, создавший этот хитрый замысел, кое-что упустил из виду?

И чем теперь кончится это странное сказание, не угадает даже самый мудрый кощунник.

* * *

В самый короткий день года еще до рассвета на Етоновом дворе приготовили большой костер. Лежа в постели, Величана слышала через щель оконной заслонки, как отроки стучат топорами и переговариваются. Наступал очень важный день – первый день, когда она предстанет перед Етоновой дружиной и перед людом плеснецким как княгиня и старшая жрица – исполнительница важнейших годовых обрядов. Сердце сильно билось от волнения, но, приподнявшись, Величана с удивлением и радостью обнаружила, что чувствует себя неплохо – куда лучше, чем было по утрам всю осень и начало зимы. Никакой тошноты, голова ясная. Наконец-то богини сжалились над ней – они ведь знают, какой трудный день ей предстоит!

Всю осень, с самой свадьбы, Величана хворала и была сама не своя. В ту удивительную брачную ночь уже перед самым рассветом Етон вернулся к ней в клеть в обычном своем старческом облике, и в том же кафтане с верховым ловцом и белой ланью. Он явно был сильно утомлен, тяжело дышал и покашливал. От него пахло холодной землей и вялой травой, и Величана поежилась: будто из могилы выбрался. Но не открыла глаз: после всего у нее не осталось сил смотреть на белый свет. При помощи Думаря сняв кафтан, Етон улегся возле молодой жены. Она содрогнулась от стыда, когда он перед этим пошарил ладонью по настилальнику и удовлетворенно крякнул, обнаружив влажное пятно. Вернувшись в старое тело, забыл, что здесь было? За все золото царя греческого Величана не смогла бы заговорить с ним об этом и радовалась, что предрассветный осенний мрак скрывает ее лицо.

Они немного полежали в темноте, молча и не шевелясь.

– Ты помни, жена, – сказал ей князь, – нашей тайны никто иной ведать не должен. Ни слова никому. Ну? – требовательно окликнул он, слыша в ответ тишину.

– Я… уже поклялась, – выдавила Величана.

У нее было двойственное чувство – такое, что хотелось саму себя обхватить за плечи, чтобы не раздвоиться. События этой ночи связали ее с Етоном – и знанием общей тайны, и супружеским единением тел, – и притом разделили. Как могла она, простая дева, хоть и высокого рода, быть заодно с оборотнем, что живет то в одном теле, то в другом, и оба его собственные, только из двух разных веков!

Она так и не заснула в ту ночь. Но с рассветом виденное и пережитое чудо стало казаться сном. Изумленные лица плеснецких боярынь, проверявших пятна на настилальнике и смазанную кровь на ее сорочке, виделись ей как будто находящиеся далеко-далеко. Обычно сорочку проверяют со смехом, ради обычая, но тут каждая из десятка боярынь сама сунулась носом к постели – и каждая разгибалась с вытаращенными глазами. Ясно было – никто из них не ожидал этого, не верил, что такое возможно! И на «молодого» они, давно его знавшие, смотрели и с новым уважением, и со страхом.

С брачного ложа Величана поднялась разбитая, и помощь боярынь оказалась вовсе не лишней. Они – Бегляна, Катла, Говоруша, Рощена – были добры к ней и заботливы, смотрели с сочувствием, и от их материнской заботы Величане стало легче. Все они понимали, каково ей – хотя и не знали истинной причины. Даже ради княжьего стола никакая из них не пожелала бы стать женой восьмидесятилетнего старца!

После бани молодая было почувствовала себя лучше, и это дало ей сил на обряды и пир следующего дня. Косу ей теперь расплели на две и уложили их вокруг головы – было так непривычно чувствовать тяжесть волос не на спине, а на затылке. Боль между ног мешала сидеть, и Величана с отрадой думала, что второй раз ее это ожидает только через год. Вся воля ей потребовалась, чтобы вытерпеть пир до конца, когда боярыни с песнями отвели ее уже не в клеть, а в избу прежних княгинь, теперь ее владение. Там раздели, уложили на старую лежанку княгини Вальды, со звериными головами на столбах, и наконец оставили отдыхать. Муж – ни в старческом облике, ни в юношеском, – к ней сюда не приходил. А до следующей ночи, годовщины той, в какую юный еще Етон встречался со своим богом, она надеялась привыкнуть и освоиться.

Плеснеск веселился до конца седьмицы, а Величана едва того дождалась. Новая бабья жизнь давалась ей с трудом – хотя, казалось бы, не девчонка двенадцатилетняя, что едва плахту надела и в ту же зиму замуж пошла. Родилась Величана под первый снег, значит, к снегу семнадцатая зима ей пойдет. Самый расцвет – но обрести прежнюю крепость ей никак не удавалось. Едва прошла боль, как через несколько дней на сорочке опять появились небольшие кровянистые пятна. Дома у матушки Величана никогда не была лежебокой, но здесь, где так важно было показать себя деловитой и расторопной, вставала по утрам с трудом, одолевая тошноту. Несильная, та отбивала у нее желание есть, и все тянуло прилечь. Иной раз Величане приходилось посылать вместо себя Тишанку толковать с Етоновой ключницей. Думала порой: неужели не уберегли ее, где-то проскочил взор злого глаза? По ветру порча прилетела, одолела невестины покровы и обереги? Часто тянуло в слезы – и самой худо, и вокруг все такое чужое, непривычное, и пожалеть ее некому, кроме Тишанки. Боярыни были к ней добры, но ведь она – княгиня, старшая над ними, хоть и годится иным во внучки, ей не пристало им жаловаться! Да и на что – на тоску по матушке и по братьям? Не годится – она уже не девка, а молодуха, княгиня. И чем плохо ее житье? «Счастье твое, свекровь давно померла! – усмехалась Тишанка, пытаясь ее утешить. – Иных поедом едят, а ты в своем доме – старшая госпожа, кроме мужа, никого над тобой в набольших нет!» И Величана улыбалась, воображая живой мать Етона. Той, наверное, было бы уже лет двести…

А так хотелось показать себя хозяйкой не хуже других – ее ведь учили вести большой дом. Теперь у нее было много нового дела – со дня свадьбы она стала госпожой над всем обширным хозяйством Етона, и приходилось вставать до зари, следить, как челядь доит коров, делает масло и сыр, как толкут зерно и заспу[15], мелют и просеивают муку, ставят и пекут хлеб, варят кашу для младшей дружины, жарят или запекают мясо – для княжьего стола. Сам Етон, ради нехватки зубов, уже ел что помягче – творог, яичницу, кашу из растертого ячменя, – но надлежащая господину часть вареного или жареного мяса обязательно должна была стоять перед ним на расписном сарацинском блюде. Отрок отрезал ему маленькие кусочки, Етон жевал их, долго гоняя по беззубым деснам – вождь должен разделять пищу с дружиной, сколько бы ему ни набежало лет. И пусть весь кусок съедали потом тайком его гридни-телохранители.

Со своим супругом Величана виделась только за столом: он сидел на своем месте в середине длинной стены, а она – на своем, у короткой. Для начала она следила, как ему подают еду, наливала меда в серебряную чашу, учтиво расспрашивала о здоровье. Он ее тоже спрашивал об этом и пристально вглядывался ей в лицо своими слабеющими глазами. И ей не верилось, что эти самые глаза с этого самого лица той ночью взирали на нее со звериным, хищным выражением. От тех воспоминаний пробирала дрожь и болью стискивало живот.

«Цвет на рубашке» в ожидаемое время не пришел. Сперва Величана не посмела надеяться – с самой свадьбы нездоровится, мало ли что? Но его все не было, и Тишана позвала боярыню Говорушу – добрую, опытную женщину, жену Семирада. Та долго ее осматривала, расспрашивала, а потом сказала те слова, которые Величана так жаждала услышать: видать, понесла ты…

Но если Говоруша была только изумлена – тоже все не могла поверить, что давно засохший дуб вдруг расцвел и новые ветки выбросил, – то Величана разрыдалась от счастья. Никакое здоровье не могло порадовать ее больше, чем недуги по этой причине – ведь теперь она избавлена от угрозы безвременной смерти! Водимая жена с малыми детьми не следует на краду за мужем. Теперь, умри Етон хоть завтра, с ним положат молодую робу, а она, княгиня, останется растить дитя и править землей, пока сын в возраст не войдет.

Величана рыдала весь день и не могла остановиться, ни разу даже не вышла из дома. Етон сам пришел к ней. Он был очень доволен: положил ладонь на ее нечесаную голову, бормотал какие-то ласковые слова. Обещал, что ни в чем ей отказу не будет, пожелай она – пошлет отроков хоть за звериным молоком. Все гладил ее по волосам, будто добрую собаку.

Но даже сейчас Величана не могла признать в нем того самого мужчину, чье дитя понесла. Виденное в ту ночь молодое лицо так и стояло у нее перед глазами – и никак не сливалось с блеклым, морщинистым лицом старика, что сидел возле ее постели сейчас. Дело даже не в чертах – полсотни лет назад в нем будто была другая душа.

Их счастье Етон приказал держать в тайне.

– Ворогов у нас много, голубушка моя! – говорил он, ласково похлопывая своей иссохшей холодной рукой по ее руке с мокрыми от слез пальцами. – Или сглазят, или ратью пойдут, пока я один здесь княжу. Вот будет сын – тогда всему свету белому объявим.

Величана легко подчинилась: заранее болтать о будущем дитяте не принято, оттого и платье женки носят широкое, чтобы до последнего срока ничего заметно не было.

Со временем, придя в себя, она сообразила, о каких врагах говорит Етон. Не о волынянах – те были три года как разбиты Святославом киевским и соседям более не угрожали. Он имел в виду киевских русов. Ведь с появлением на свет ее и Етонова сына сам молодой Святослав из Киева потеряет свое плеснецкое наследство…

* * *

Обычно Величана выходила с утра в простом платье и только к вечернему пиру надевала крашеное. Сегодня ей приготовили нарядное варяжское платье: одно обычное, а другое без рукавов, с лямками через плечи. Они закалывались на груди большими узорными застежками из серебра и золота – их Етон преподнес ей в числе подарков на свадьбу. К застежкам подвешивались на длинных бронзовых цепочках ключи от ларей, доступных только хозяйке. Пока она одевалась, шепоту огонька в светильнике грозным голосом отвечали дрожащие отблески пламени, видные сквозь щель у заволоки. Даже страшно – будто двор горит. От этого наполняло возбуждение и некое тревожное чувство, ожидание чего-то необычного и значительного. Непривычно хорошо себя чувствуя: за осень она и забыла, как это – быть здоровой? – чуть ли не впервые со свадьбы Величана ощутила удовольствие в своей новой жизни. Ощутила, что это уже ее жизнь, а не чужая, куда ее бросили, оторвав от батюшки с матушкой, в гущу трудов и пугающих чудес.

Вот ее позвали наружу – князь уже там, и все готово. Когда Величана вышла, вокруг костра теснилась вся дружина. Несколько человек держали большого борова. Она встала рядом с мужем. Етон взял ее за руку в знак привета, потом отпустил. Стеги подал ему жертвенный нож – особого вида, с рукоятью в виде бараньих рогов, закрученных в разные стороны.

Князь благословил кабана, посвящая Фрейру, потом Семирад оглушил животное, и Етон привычной рукой перерезал кабану горло. Юная княгиня стояла рядом с жертвенной чашей, чтобы собрать кровь. Впервые участвуя в главном зимнем обряде в качестве высшей жрицы Бужанской земли, Величана волновалась так, что у нее дрожали руки. Но стояла, гордо выпрямившись, и улыбалась смотрящим на нее людям. Она уже разбирала кое-что из варяжской речи своего супруга. Это действо называется «блот», потом будет «блот-вейцла» – жертвенный пир, а у Фрейра (это варяжский бог вроде Ярилы) Етон просит «фрид» и «гуд уппскеран»» – мир и добрый урожай.

Она поднесла чашу с кровью к костру, боярыня Катла, Стегина жена, побрызгала можжевеловой метелкой в огонь и стала подсказывать Величане слова. Княгиня повторяла. Катла пыталась научить ее заранее, но от нездоровья Величана была непонятлива, а от волнения забыла сейчас и то, что сумела запомнить. Потом Етон взмахнул рукой, что-то крикнул – и дружина устремилась к нему. Сначала бояре, потом старшие оружники, потом отроки – окружали тушу, возлагали на нее руки, клялись в верности своему вождю и отходили, показывая друг другу пятна крови на ладони, как благословение и знак отличия. Возились, хохотали, пихались, старались поставить красную отметину друг другу на лоб. А за их спинами уже другие смыкались в тесный круг, тянулись изо всех сил, чтобы через чужие плечи хоть кончиками пальцев коснуться еще теплой туши священного зверя. Это тоже был обряд заново подтверждаемого единения. У славян для этого делят трапезу с умершими, подтверждая единство рода как цепи живущих, умерших и еще не рожденных. А здесь было другое единение – дружинное, общность людей, коих сковала не кровь предков в жилах, а та кровь, которую они вместе проливали на поле битвы, свою и чужую, та добыча, которую они вместе брали, честь и слава подвигов, совершенных вместе, во имя вождя и богов. Даже та будущая могила, в какую они вместе лягут, случись им разом погибнуть на чужой земле.

Даже Величана, глядя на это, впервые вдруг ощутила себя частью этой новой общности – не родительского рода, а дружины мужа. И, слыша прославляющие вождя крики на русском языке, вдруг сообразила: а ведь ее будущее дитя тоже от рода русского. Что же остается ей? Ничего, кроме как войти в него всей душой, чтобы не отстать от собственного чада… Тайком она просунула руку под бобровый кожух и коснулась живота. Она была тяжела уже три месяца, но, кроме налившейся груди, других перемен в ней пока видно не было.

Но вот клятвы закончились, тушу заложили в яму печься над грудой углей, закрыли дубовой доской и засыпали сверху землей. Весь день Величана, как и другие хозяйки, хлопотала над угощением – ей ведь требовалось приготовить стол на сотни человек! Етонова дружина, торговые гости, плеснецкая чадь, мудрая и младшая – все они за эту ночь успеют здесь побывать, посидеть за ее столами, поесть и попить. Это первый ее большой пир в доме мужа – как она себя покажет, так о ней и станут судить.

Собираться гости начали рано – едва стало темнеть. Сбежались, будто боялись, что начнут без них! Проходя через двор, Величана кивала, улыбалась в ответ на поклоны. Многих она уже знала – вон черноусые угры в островерхих шапках, мороване с серебряными крестами на груди, саксы и бавары в длинных шитых чулках и отделанных мехом нарядных кафтанах. И все ждала увидеть тех, от кого ей теперь приходилось ждать беды – посланцев Ингоря киевского. А их все не было.

– А где же киевские гости? – решилась она спросить у мужа. – Те, что нам дары подносили… седьмицу назад?

Они с Етоном встретились в гриднице – Величана следила, как расставляют посуду, а Етон по привычке пришел проверить, все ли хорошо. Конечно, он не слишком надеялся на толковость жены, что была моложе его на шестьдесят пять лет!

– Киевские? – Етон как будто удивился. – Близняк, а у нас разве есть из Киева люди? Ох, верно! Свенельдич-младший! – Он взмахнул рукой, будто хотел хлопнуть себя по лбу. – Пошли к ним кого-нибудь. Пусть пожалуют…

И как-то так он произнес эти последние слова, понизив голос, что Величане в них почудилась угроза. И явилось понимание: Етон вовсе не забыл о киянах. Но почему он не хочет их видеть? Боится, как бы не разнюхали их драгоценную тайну? «Но ведь еще незаметно, – хотела она сказать. – И я бодра нынче, они ничего не приметят». Но промолчала и вновь ушла в поварню. Незачем ее мужу думать, что ее так уж волнуют киевские гости и их боярин.

И ничего нет такого, что она о них спросила. Если бы угры не пришли – спросила бы об уграх. И нет ей никакого дела до этого… Люта Свенельдича. Она потому так разволновалась в тот раз, когда он пришел подносить ей дары, что стоявший за ним Киев – враг ее ребенка. А не потому, что у него такие чудные глаза. При ярком свете они казались зеленовато-серыми, а когда он отступил в тень, стали почти карими. В его лице все было красиво – ровный нос, острые скулы, почти прямые русые брови, высокий лоб. И в то же время черты дышали мужеством, упорством и готовностью принять любой вызов. Как будто он уже догадывался о том, что их ждет раздор. Но когда он улыбался, лицо его сияло, будто солнце… Величане было жаль, что раньше или позже она увидит это красивое лицо, искаженное гневом и враждой. Если бы пришли к ней судички и спросили, какого она хочет себе мужа, она бы сказала: такого, как Лют из Киева. Он не древний старец, но и не юнец, держится с достоинством и умеет быть приветливым, полон сил, но выучился ими управлять… Не напряли бы судички ей такую странную судьбу… Не достанься ей муж, такой ласковый в дряхлом теле и такой суровый, даже пугающий – в юном…

В пояснице проявилась тянущая боль, и Величана торопливо присела. Молодая совсем – а от забот умаялась, аж спина заболела, как у старухи!

Гоня из головы лишние мысли, Величана хлопотала до самой ночи. А когда пришла пора идти в гридницу, она увидела киевского гостя сразу, как ступила за порог. И вздрогнула – красота этого лица, о которой она столько думала, заново потрясла ее, а пристальный взгляд пронзил насквозь.

* * *

Лют Свенельдич давно привык встречать зимние праздники вдали от дома, пить на жертвенных пирах, где мясо раздает чей-то чужой правитель. И в эту зиму он тому, пожалуй, радовался. Пир солоноворота – ёль, как его называли здешние русы, – давал ему случай еще раз увидеть Етонову княгиню, а она с первой встречи все не шла у него из головы.

Не подавая виду, он извелся, дожидаясь приглашения. Конечно, без колядных угощений кияне не остались бы: у Ржиги бабы наготовили прорву всего, и Лютова дружина могла гулять всю ночь заодно со всеми его гостями и соседями. Но что он, поросячьих ножек никогда не ел? От празднества самой длинной ночи Лют ждал иного.

В начале зимы Етонова дружина отправлялась собирать дань с его земель, поэтому по приезде Лют не видел Семирада. Но к Коляде тот всегда возвращался – не так уж велики были Етоновы владения. Но поскольку дружина вернулась, у Етона нет недостатка в людях и припасах. Вальга и Торлейв тайком ходили к княжьему двору и донесли: там затопили «мясную яму», на рассвете забили борова, по всему двору пахнет печеным хлебом – пиршество ожидается знатное.

Но вот наконец, уже к сумеркам, от Етона явился отрок: Люта Свенельдича и гостей киевских просят пожаловать к князю на пир. Облегченно вздохнув, Лют пошел доставать лучший кафтан – тот, в котором был у Етона после приезда, седмицу назад.

В Киеве князья Олегова рода, начиная с самого основателя, приносили жертвы на Святой горе от всего города и всей земли Полянской. В Плеснеске за город воздавали богам бужанские старцы во главе с Чудиславом, а князь с дружиной соблюдал свой обычай и начинал праздники у себя, как его предки – северные вожди. Этим вечером ворота княжьего двора стояли распахнутыми. К приходу киян здесь уже было полно народу, по большей части торговые гости – саксы, угры, хорваты, мораване, бавары, уличи. Тиун и отроки уже начали заводить гостей в гридницу и рассаживать по местам. Благодаря знатному роду и родству с Олегом Вещим, Лют и двое Пестрянычей получили места почти в середине гостевого стола – и ближе к женской половине дома, чему Лют втайне обрадовался.

И вот княгиня вошла – в варяжском платье еще красивее, чем в греческом. Сразу глянула на него, но тут же отвела глаза – он даже поклониться не успел. Прошла к своему престолу, окруженная боярынями и служанками, уселась. Люту вспомнилась киевская княгиня Эльга – лет двадцать назад та, наверное, вот так же проходила через Олегову гридницу в сиянии юной красоты и богатого платья, притягивая восхищенные взоры своих и чужих. Она и сейчас красива, а какой же была в шестнадцать лет! Стоит пожалеть, что он сам тогда был малым дитем и не мог ее видеть. Лют повидал немало знатных женщин и даже владычиц земель и городов, но только этих двух, Эльгу и Величану, мог мысленно поставить рядом – не только высокородных, богатых и могущественных, но и прекрасных до того, что захватывало дух.

Почти безотчетно он поднял ко рту левую руку и коснулся губами витого золотого колечка на мизинце. Это колечко ему подарила Эльга, когда ему было неполных восемнадцать лет и он совершил свой первый ратный выезд – на деревский Малин. Но сейчас у него было чувство, что в этом колечке он целует княгиню плеснецкую.

И одновременно Лют с совершенно новым чувством подумал о своем старшем брате. Даже в лице переменился от удивительного, пронзившего все его существо понимания. Двадцать лет назад Мистина вот такими же глазами смотрел на Эльгу, жену его князя, и поневоле думал: она будет моей… Сколько же препятствий ему пришлось одолеть, чтобы мечтание стало явью! Раньше Лют не думал об этом, не имея привычки соваться в чужие дела. А теперь по себе ощутил расстояние, отделяющее желание от обладания, и понял: даже Мистине никакое счастье не падало с неба само прямо в руки. А значит…

Да что он, с ума сошел? О чем размечтался? Лют тряхнул головой и вспомнил, где находится. Уже внесли на широченной доске, больше иной двери, запеченного в каменной яме борова, по гриднице разлился запах горячего мяса. Етон вышел и встал возле туши с длинным ножом, вокруг отроки держали корытца – складывать и разносить куски. Все кричали веселыми, уже хмельными голосами, но Лют с трудом принуждал себя улыбаться и следить за происходящим. С неодолимой силой его тянуло взглянуть направо – где стоял престол княгини. Вновь испытать сладкую вспышку в крови при виде ее лица. И может быть, встретить взгляд этих светло-зеленых глаз. Сейчас при свете огня, к тому же издалека, их цвета нельзя было разглядеть. Но он уж знал, какова она – лесное озеро, спелые ягоды… Сладкое дыхание лета среди зимы…

Етон только начал делить борова – скоро устал и передал нож Семираду, а сам стал исполнять более легкую хозяйскую обязанность: посыпал куски солью из золоченой чаши, отделяя пищу живых от пищи мертвых. Первые корытца с мясом понесли к столам: дружину Етона оделял Стеги, гостей – княгиня. Впереди холопов она приблизилась к середине стола, чтобы раздать мясо и хлеб, сначала самым знатным. И не успев опомниться, Лют увидел ее лицо прямо перед собой. Удивился почему-то, что смотрит на нее сверху вниз – она была чуть ниже среднего женского роста.

– Прошу к хлебу-соли, – услышал он голос, который до того слышал лишь один раз. – Примите любовь и милость нашу.

Вот она подает ему куски ковриги, разломленной Етоном; Лют невольно хочет коснуться ее руки, но вовремя себя одергивает – ума лишился! Принимает хлеб, учтиво кланяется, приложив дар к груди, отвечает: «Где страва, там боги!» – и сам удивляется своим словам. Лют говорил то, что следовало сказать, но эти положенные обычаем слова были так далеки от его истинных мыслей, что казалось, он вдруг неожиданно для себя заговорил на неведомом языке.

А княгиня уже отошла и теперь кланялась Чольту, угорскому гостю, с той же улыбкой произнося те же слова…

– Пью на вас, дружина и гости мои! – Етон первым поднимал здоровую братину меда и прикладывался к ней, а потом пускал по кругу.

Руки его дрожали под тяжестью, и двое отроков стояли по бокам, готовые подхватить, если что, но все делали вид, будто их не замечают. Велика же была сила и удача Етона, если он даже сейчас, когда уж лет тридцать как не может сам водить дружину в бой, все же сохраняет ее уважение!

– Пьем на тебя полной чарой, доброго здоровья желаю, что себе мыслю, то же да дадут боги и тебе! – отвечали знатные гости, когда братина доходила до них.

Те, кого княгиня уже миновала, начинали есть: разбирали с блюд сало, репу в меду, капусту, рыбу. Всего было горами – в кадушках, широких блюдах, корытцах. На досках лежали жаренные на вертеле глухари, тетерева, рябчики, зайцы, даже косули: на днях Стеги ради этого пира водил отроков на лов. Были даже жареные бобры – зимой их берут ловушками возле полыньи. Гости клали куски на ломти хлеба, резали поясными ножами. Потом челядь принесла горячие похлебки – гороховую, рыбную, мясную. Ее ставили в больших глубоких мисках на стол, каждый тянулся туда со своей ложкой. Стоял шум, среди него Етон, получив пустую братину назад, вновь приказывал наполнить ее, вновь поднимал – на богов, на дедов, на павших – и посылал опять вкруг столов. Поднял он братину и на потомков – и гости удивились, с какой силой взревели радостно Етоновы бояре и отроки. Лют снова взглянул на княгиню – она выпрямилась и будто застыла, но щеки ее вспыхнули. В прежние годы, помнится, у Етона на потомков не пили…

Служанки усердно пекли блины и лепешки на больших сковородах у очага, разносили горячими, ставили на столы возле мисок со сметаной, сотовым медом, тертыми ягодами, смесью меда и коровьего масла. Лют брал то одно, то другое – все было вкусно, но самое дорогое угощение он спрятал за пазуху – горбушку от той ковриги, что своими руками подала ему Величана. Жалко было доедать, хотелось сберечь, будто залог чего-то… чего и быть не могло.

У двери раздался громкий стук. Лют обернулся и вздрогнул – там маячила жуткая харя, берестяная личина с нарисованным углем зубами.

– Наряжонки страшные! – загомонили отроки с шутливым испугом и радостью.

Баба в личине, одетая в шкуры поверх кожуха, держала здоровенный пест и колотила им в дверной косяк.

– Пойдем, княгиня, напряденное смотреть! – крикнула она через гридницу. – Будем по улице гулять, мухоблудов толкачом побивать!

Княгиня встала, будто ждала этого, и сошла с престола.

– Толкачом по плечам! – запели другие наряжонки возле страшной старухи. – А поленом по коленям!

Что-то такое Лют слышал и раньше, но теперь стало очень любопытно – куда это княгиня собралась? А она вышла сквозь раздавшуюся толпу, за ней утащилась старуха с толкачом и все ее спутницы. И хотя в гриднице ничего не изменилось – так же пылали факелы и светильники, высились горы разной еды на столах, плыла по рукам братина, – показалось, что пир закончился и огонь погас.

* * *

Как пошла Коляда

По улице гулять,

По улице гулять,

Толкачом побивать!

Толкачом – по плечам!

А поленом – по коленам!

Никто в Плеснеске не спал. Пока князь пировал с дружиной и гостями, волыняне исполняли свои старинные обряды. Еще засветло старейшины отправились в лес и привезли особо выбранное большое полено – бадняк. Положили его на очаг в обчине близ святилища, Чудислав полил его маслом, посыпал солью и мукой. Как стемнело, погасили все огни в городе – все стихло, будто умерло, жил только княжий двор на самой вершине плеснецкой горы. Самые старые старики во главе с Чудиславом выбили новый огонь, подожгли бадняк, а от него уже зажгли светильники на все столы в обчине – от каждого дома в городе тут сидел старейшина. И там ходила по кругу медовая братина – за богов, чуров и внуков.

Женки в то время чествовали своих богинь. Бегляна, бойкая и говорливая старуха, всю жизнь проведшая в баяльницах[16], «ходила Коледой». С толкачом в руке, сопровождаемая стаей прочих баб в личинах, она ходила от двора к двору, где заранее собрались плеснецкие девки, и везде спрашивала:

– А ну показывайте, много ли напряли за зиму! Кто не ленился – тому жениха пошлю, а кто ленится – в ступе истолку!

Прыскающие от боязливого смеха девки выкладывали перед ней напряденные пасмы льна – сколько вечеров сидела за пряжей, столько и вышло пасм. Все знали, что это не Мокошь, а баба Бегляна – но этой ночью, когда открываются ворота Нави, это была Мокошь, а в ней – все бабки рода, сколько их было от самой первой. И от этого было так жутко и так радостно, что, казалось, сердце сейчас поднимется, выскочит через горло и умчится к звездам!

Прошлой зимой и Величана предъявляла луческой Мокоши-Коляде свои пасмы. Теперь же ей пришла пора примериваться к толкачу: едва она родит, станет из молодухи бабой, как сделается старшей женой в городе, и в следующую зиму уже ей достанется быть Мокошью. Сейчас же она пока держалась за спиной Бегляны. На первый взгляд молодая княгиня ничем от других не отличалась: крытый шелком бобровый кожух она оставила дома, взамен надела другой – из медвежины мехом наружу, а лицо ее закрывала такая же, как у всех, берестяная личина. Величана перестала чувствовать себя княгиней плеснецкой, Етоновой женой, Унемысловой дочерью. Сама душа раскрылась, принимая гостий со звезд. Все бесчисленные матери рода были сейчас в ней и смотрели на заснеженный Плеснеск будто в первый раз – и в то же время с радостью узнавая давно покинутый земной мир. Было чудно – и так легко, будто все те неведомые бабки несут ее на руках. Она не ощущала тяжести медвежины и толкача в руках; из-под личины было плохо видно, и оттого она шла как через Навь, а огни костров и факелов казались звездами, до которых можно достать рукой.

Обойдя город, Мокошь направилась к святилищу. Там уже пылал в обчине бадняк, старейшины выпили три братины на круг и ждали их. Здесь бабы сложили толкачи в углу и приступили к другому действу. Из угла вынули огромный ячменный сноп – Волосову бороду, что стоял там с последнего дня жатвы, украшенный засохшими венками из синовницы[17] и покрытый белым полотном. В этом снопе жил всю зиму сам Волос, сберегая свою силу для нового посева. Освободив от покрова и заменив старые венки новыми – из зеленых еловых и сосновых ветвей, – его водрузили на доску. Две самые здоровые, сильные бабы взялись за доску, подняли и понесли из обчины. Впереди шла Величана с венком из колосьев, позади сперва все жены, потом мужи. Шествие тронулось вокруг города, посылая к зимним звездам громкий напев:

Бой мой, Боже мой,

Высокого неба!

Пошли нам, Боже,

Овин полный хлеба!

* * *

Пение шло по Плеснеску, долетая и до княжьего двора. Лют услышал его, когда вышел из гридницы во двор подышать. Внутри было уже слишком душно и жарко, от запахов всяческой еды, меда и пива кружилась голова. Многие гости, кто начал гулять прямо с утра, уже объелись и упились так, что теперь их тошнило на снег у тына. Назад в гридницу не тянуло. Чем там любоваться – дедуганом, кому давно бы пора помереть и не заедать чужой век? Гляди, сейчас заснет и с престола кувыркнется, если Думарь с Гребиной не подхватят…

Лют с досадой сплюнул. Ему-то что за дело? Но сердце переворачивалось от мысли, что эта дева с глазами, словно лесное озеро, свадебными рушниками, как цепями железными, привязана к дряхлому пню. А вздумай тот ноги протянуть, ее отправят за ним в могильную яму…

Эта мысль пришла Люту впервые, и от нее прошибло потом. Он снял шапку и вытер лоб. Жма! А ведь так и будет. Годом раньше или годом позже, но старый муховор присядет на дрова, четвертую жену он пережить уж верно не сумеет. Спасти Величану сможет только дитя… но откуда она его возьмет? От столба лежанки понести можно с тем же успехом, что от такого мужа…

А если бы… В уме мелькали смутные мысли… если ее увезти как-нибудь? Пусть дедуган рабыню на тот свет берет. Бабку какую-нибудь старую, себе под стать. Замысел был безумный, но из тех, что легко пришел бы в голову и Свенельду, и Мистине, и не миновал их младшего родича.

Лют оглянулся на распахнутую дверь гридницы, откуда неслись крики и пение, и пошел со двора. Просто посмотреть, куда ее увели и что там, на Божьей горе, у них делается.

* * *

Из-под горы донесся волчий вой – так близко, что все вздрогнули и разом загомонили.

– Ну, держись, молодуха, помогай тебе Мокошь и земля-матушка! – Далемирка, невестка боярина Драгоша, сжала руку Величаны.

– Что это?

– Волки идут! – Далемирка наклонилась к самому ее уху. – «Серые братья».

– Это… другие наряжонки?

– Нет. Это волки лесные. У вас разве в Луческой земле нет таких?

– Волкоглавцы? – сообразила Величана. – Есть. Мои два брата уж года три у них. Они к вам сюда ходят?

– На бадняк ходят.

– Дары получать?

– Дары получать и молодушек катать.

– Это как?

– А вот увидишь! Ты не бойся, это не страшно, – утешила ее Далемирка. – То есть страшно, ну… и весело тоже.

Сегодня все было страшно и весело. Когда шествие с Волосовым снопом обошло Плеснеск и вернулось в обчину, Величана сняла личину, но и сейчас ей казалось, что душа ее висит вне тела, высоко над головой, на полпути к звездам, и с телом ее соединяет тоненькая белая ниточка.

Волчий вой нарастал, приближался. Голосов было с пару десятков. В обчине царило смятение: кто-то забился по углам, кто-то, напротив, рвался поглядеть. Мужики и старухи начали выталкивать молодых женщин во двор, выбирая из толпы тех, которые вышли замуж с прошлой зимы. Величана потянулась за Далемиркой – было и боязно, и любопытно.

Во дворе горел костер, освещая каменную вымостку перед идолами, – камень чисто выметен от снега и засыпан свежими еловыми лапами, идолы украшены еловыми венками, перед каждым горой угощения и кринки с медом, перед Перуном – свиная голова с княжьего стола. А снизу, со стороны жальника, поднималась толпа с факелами в руках. Раздавался крик, вой, свист – закладывало уши. Величана вдруг начала дрожать, поясницу вновь опоясало болью, живот потянуло, и она вцепилась в руку Далемирки. Оглянулась – где Тишанка? – но не отыскала ту среди кожухов из меха всех лесных зверей, размалеванных берестяных и кожаных личин. Пойти бы посидеть – да нельзя. Ее и еще два десятка молодух выпихнули в первый ряд, и толпа плотно сомкнулась за их спинами. Величана все так же цеплялась за руку Далемирки под мохнатым рукавом. Боль ушла, но дрожь не унималась.

А потом она вскрикнула и прижалась к молодой морованке. Показалось чудище, возглавлявшее гостей из Нави – ростом вдвое выше обычного человека да с лошадиной головой! В толпе завизжали, скопище людей дрогнуло.

– Вон Пастух впереди! – сказала ей Далемирка. – С посохом, видишь?

Пастух – ясно было, что это другое имя Волоса, – был в медвежьей шкуре и с медвежьей личиной, а в руках нес огромный посох. За его спиной прыгали и скакали какие-то бесы, наряженные волками и рысями. Длинные хвосты скользили по воздуху и мели снег, факелы в руках падучими звездами расчерчивали мрак.

– Здравы будьте, люди живые! – низким голосом прогудел Пастух. – Пришли мы вас проведать, ваших пирогов отведать!

– Пожалуйте, деды наши! – Чудислав вышел вперед с братиной, поклонился и подал ее Пастуху. – Все вам приготовлено – меды, пироги, свиные ножки…

– Крыса в лукошке! – крикнул кто-то из толпы.

Пастух взял братину, приподнял личину – стала видна седая борода, – отпил и передал кому-то из бесов у себя за спиной. Кто-то сунул Величане в руки лукошко – она увидела, как другие молодухи идут прямо к толпе бесов, все с подношениями в руках.

– Иди! – Далемирка подтолкнула ее в спину. – Угости их!

Не чуя под собой ног, Величана двинулась к темному косматому скопищу. Она знала, что такое «серые братья» – сообщество парней, живущих в лесу между получением взрослого пояса и женитьбой. Кто-то проводил там года три-четыре, кто-то и больше, и на это время парни считались изгнанными из круга живых людей и своих семей. Они были все равно что волки, стражи границы Яви и Нави. А сейчас, в эти дни, с ними приходили к людям все лесные, ночные, болотные, грозовые духи – все нечистые мертвецы. Все те, кто когда-то был человеком, но не дожил свой срок, умер дурной смертью, не был погребен по обычаю и не возродился в потомстве, а обречен вечно обитать в сухом дереве или глухом болоте. Пастух же, Медведь и Волос, воплощал сам дух рода, того самого, что дает молодухам способность приносить в род новых младенцев.

– Давайте мне ваших молодух! – Пастух снял с плеч медвежью шкуру и бросил на еловые лапы перед идолами. – Жениться на них буду!

Женщины завизжали и попытались влезть в толпу. Но бесы уже устремились к ним – и первой схватили Величану. К ней подбежали двое бесов, уцепились за руки и потянули к шкуре. Она вопила, не помня себя.

Но испугал ее не только Пастух и шкура. В одном из тех двоих, что тянул ее вперед, она сразу углядела нечто знакомое. Лица нельзя было видеть под рысьей личиной, но высокий рост, худощавое сложение, длинные руки и ноги сразу напомнили ей что-то чудесное и пугающее. Тоненькая белая нить, на какой держалась в теле душа, натянулась и задрожала – непостижимая Навь волочила ее к себе, уже хватала в объятия, грозила поглотить.

А потом этот длинный повернулся, схватил ее на руки и почти швырнул на шкуру. Рядом упал Пастух, и края шкуры набросили на них сверху. Величана задохнулась, от потрясения и ужаса уже не в силах и кричать. Пастух навалился на нее, а шкуру начали дергать снаружи, катая их вдвоем по расстеленным еловым лапам. Пастух обхватил ее тяжелыми руками, голову она опустила и прижала подбородок к груди, чтобы не задохнуться под его бородой. Было тяжело, неудобно, бока болели от катания по лапам на камнях, и шкура мало смягчала это катанье. От Пастуха крепко пахло зверем и дымом, Величана делала маленькие короткие вздохи, чтобы совсем не задохнуться, и, стиснув зубы, отсчитывала каждое мгновение.

Но вот их перестали катать, сняли шкуру – на Величану обрушилась волна свежего холодного воздуха и оживила, как вода умирающего от жажды. Кто-то поднял ее, попытался поставить на ноги, но стоять она не могла – все кружилось перед глазами. Только бы не вывернуло опять…

– Скажи: спасибо, дедушка родимый! – долетел до нее откуда-то издалека смутно знакомый женский голос, но она не могла шевельнуть языком.

Чьи-то руки потащили ее прочь с вымостки, а там уже другая молодуха визжала, силой уложенная на шкуру.

Кто-то вел Величану куда-то, но она упиралась и чуть не падала. Земля-матушка, дадут же ей чуть-чуть покоя, хоть дух перевести!

– Пустите! – задыхаясь, молила она. – Дайте вздохнуть! Сейчас упаду!

Наконец в глазах у нее прояснилось. И оказалось, что ее держит за руки какой-то рослый «волк».

– Куда ты меня тащишь? – Величана в страхе отшатнулась. – Пусти, хватит уже! Накатались!

– Пойдем-ка со мной, – сказал он, наклонившись к ней, чтобы она расслышала его в общем шуме.

Но Величана отшатнулась и рывком попыталась освободить руки.

Она узнала этот голос. Слышала она его мало, но каждое слово глубоко отпечаталось в памяти. Это он сказал ей три месяца назад: «Признаешь ли меня, супруга моя любезная?»

– Кто ты? – в ужасе воскликнула она, пятясь, но он не выпустил ее и вновь дернул к себе.

– Это я, – с нажимом сказал он. – Не признала?

– Кто – ты? – Величана продолжала упираться и пятиться.

– Я муж твой! – Он наклонился к ней, отпустил одну руку и сдвинул личину вверх, на затылок.

И Величана увидела памятное ей лицо – широкий нос, густые черные брови, пристальный острый взгляд… Вот сейчас, под звериной личиной, этот взгляд уже не казался неуместным.

– Как ты… опять… это… об…

Величана не смела выговорить «оборотился», помня, что землей-матерью клялась не выдать тайны.

– Нынче ж ночь такая – чудесная, – нетерпеливо ответил он. – Я каким хочу, таким и буду.

– Но ты сказал – раз в год!

– А ты что – не рада! Разве не хотела меня вновь молодцем увидеть?

«Нет!» – мысленно отрезала Величана. К старику мужу она уже привыкла – было немного стыдно зваться женой дряхлого деда, но старый Етон был с ней ласков, и она чувствовала себя с ним в безопасности. Покуда жив…

Но этот! Молодой! Это был в ее глазах совсем другой человек, незнакомый и опасный. Ничуть не схожий с тем, привычным. То чувство жути, какое он внушил ей в брачную ночь, когда на нем был дорогущий шелковый кафтан, сейчас, когда он пришел в шкуре и звериной личине, усилилось десятикратно. Все самое страшное, что жило в дикой лесной стихии, грани Навей, теперь очутилось прямо здесь, в священном месте, и крепко держало ее за руки.

– Ну, иди, не бойся… – Он все тянул ее прочь от света костра и факелов, к выходу с площадки святилища. – Потолкуем…

Все существо Величаны противилось тому, чтобы идти с ним, но он силой увлекал ее в сторону от толпы, занятой катанием молодух. Кричать она не смела, чтобы не выдать их с мужем общую тайну. Но что же это! – Етон заставил ее землей-матерью клясться, что она его не выдаст, а сам в молодом обличии разгуливает себе перед всем людом плеснецким! Любой, кто сейчас глянет в их сторону, увидит его молодое лицо! Изумленная, растерянная, негодующая, до смерти усталая Величана против воли шаг за шагом дала увести себя к самому валу вокруг святилища, где горели огни.

– Скажи мне, – молодой Етон взял ее за плечи и наклонился к лицу, – ты как, тяжела?

– Что?

– Понесла ты с той ночи?

– А то ты не знаешь! – Величана подняла к нему лицо и, одолевая дрожь, заставила себя взглянуть в эти звериные глаза, совсем черные во тьме. – Третий месяц как знаешь! Сам велел молчать, от людей таить, чтобы вороги наши не проведали!

– Верно ли? – Он встряхнул ее, стискивая плечи железными руками.

– Да уж куда вернее! – возмущенно вскрикнула Величана. – Не тряси меня, я не мешок!

Мгновение он помедлил, потом снова схватил ее за руку:

– Пойдем!

– Куда? – крикнула Величана.

Но он, не слушая, уже тянул ее за собой прочь из ворот вала.

* * *

Какой-то длинный парень в шкурах, из числа «страшных наряжонок», тащил из ворот святилища молодую женщину. При свете двух больших костров на валу над входом Лют узнал в ней княгиню.

Не поверил своим глазам, думал, что ошибся. Но это была она – он так часто вспоминал ее лицо, что не смог бы спутать с другой, хотя сейчас на ней был не крытый красным шелком бобровый кожух, а какая-то лохматая шкура. Она и неведомый ряженый бес боролись в проеме входа, а с разных сторон к ним бежали люди… или нет. Люди – только с одной стороны, с площадки. Несколько баб спешили, путаясь в подолах, и вопили. А снизу, от реки, поднимались еще двое-трое ряженых – эти двигались быстро, ловко, как волки.

На глазах у Люта самый длинный подхватил Величану на руки и понес вниз. «Волки», поднимавшиеся навстречу, метнулись наперерез бабам; одна пыталась огреть волка пестом по голове, но тот увернулся, схватил ее в охапку и покатился с ней по снегу. Что было с другим, Лют не видел – его занимал только тот, долговязый, что уносил Величану.

Сам он шел к святилищу от реки, и хищник бежал ему навстречу. На бегу он оглядывался, нет ли погони, примечал, как его собратья дерутся с женками – тех уже набежало голов пять. И не заметил подходившего из темноты Люта, пока тот не встал вплотную и не преградил ему дорогу.

Из оружия при себе был только поясной нож, но Лют надеялся уладить дело без помощи острого железа. Отец учил его не спешить с этим. «Однажды пролитую кровь назад не собрать, – внушал Свенельд Люту еще в отрочестве. – Только начни – столько натечет, что города утонут. А если кто рубит только потому, что противник стоит удобно для удара, – такие сами долго не живут».

– А ну стой! – Лют схватил долговязого за плечо. – Далеко ли собрался, отроче? Не тяжела ли ноша?

– Поди прочь, пес твою мать! – рявкнул тот, пытаясь высвободить плечо, но руки его были заняты женщиной.

– Несем-то свое? Или чужое?

– Тебе какое дело! Вали отсюда, а то пожалеешь!

– Сам вали, только молодуху опусти.

Лют уже видел, что вмешался не зря: Величана извивалась и пыталась кричать, но будто задыхалась, и крик ее звучал слабо и тихо. Лют бросил взгляд на ворота вала – там метались люди, кто-то бежал к дерущимся, но казалось, одна часть толпы борется с другой, и вся давка не двигалась вниз по склону.

Рысь тоже мельком оглянулся, оценил положение и поставил Величану на ноги, придерживая одной рукой. Он еще мог успеть вниз, к реке, где ждали сани и лошадь. Но, ощутив твердую землю под ногами, Величана собралась с силами и рванулась прочь. Что бы ни было это за чудо, новое омоложение старого супруга, она не хотела никуда с ним идти! Он тянул ее в ту ночь, откуда выходят все пугающие чудеса. Етон принудил ее жить на грани Нави, но она не перейдет черту, как бы он ее ни тащил!

Долговязый попытался удержать ее, но в это время Лют схватил его за шиворот и дернул в другую сторону. «Волк» хотел ответить ему ударом в лицо с разворота – Лют этого ждал и резко пригнулся, благо более низкий рост позволял легко пропустить удар над собой. А сам тут же обхватил долговязого поперек туловища, навалился, подбил ногу и опрокинул в снег. Потом от всей души врезал в глаз – сверху вниз, с правой.

От сокрушительного удара потемнело в глазах, и Рысь обмяк. Вскинул руки, пытаясь прикрыться, а Лют мигом выкрутил ему кисть, заломил руку и перевернул носом в снег. По всем ощущениям, противник ему попался совсем молодой. Худощавый, дерзкий, упорный, жилистый, но не слишком тяжелый. Держа заломленную руку, Лют навалился сверху всем весом и упер колено в поясницу. Все. Теперь можно поднять голову и оглядеться.

Все это случилось очень быстро – у ворот еще шла драка, не разглядеть, кого с кем. В свете священных огней метались и боролись друг с другом косматые шкуры и страшные личины, будто обитатели Нави вырвались, пытаясь завладеть миром живых.

– Лют! – Откуда-то вдруг выскочил Торлейв – без шапки и с кровавой ссадиной на щеке. – Их тут много! Стая целая! Бежим!

Не выпуская противника, Лют оглянулся – где Величана?

Она сидела на снегу в трех шагах – вернее, стояла на четвереньках, свесив голову. Весь ее вид выражал такой страх, отчаяние, слабость и боль, что у него все внутри перевернулось.

– Давай к нам! – Возле Торлейва возник Вальга и махнул рукой в сторону предградья. – Тут близко! Там укроемся, а дальше поглядим!

Из тьмы со стороны реки выскочило еще несколько «волков», и тут же перед ними очутились Чернега, Сватята и Берн с жердями в руках. Остальных Лют не успел разглядеть, но, судя по крикам и завязавшейся драке, здесь была немалая часть его киевской дружины.

Больше не глядя по сторонам, он вскочил, в свою очередь поднял Величану на руки и понес к предградью. Теперь она не вырывалась, а даже обхватила его рукой за шею и прижалась лицом к плечу, будто пытаясь спрятаться от всего, что творилось вокруг. Сзади раздавался шум драки, волчий вой и бабий визг.

На счастье киян, двор Ржиги стоял в ближней к реке стороне предградья. Торлейв, с колом в руке, обогнал Люта и теперь бежал впереди. Ворота стояли нараспашку, со двора Ржигиной избы доносился звон бубенцов и пение: «А кто даст пирога, тому полон двор скота…» После Мокоши с ее пестом по дворам ходила молодежь и даже дети.

Торлейв отворил двери, и Лют наконец вошел со своей ношей в тепло и тишину гостиного двора. Здесь было почти пусто: все разошлись, кто к князю, кто по знакомым, кто просто шататься с ватагами по дворам и получать везде то пирог, то ковш пива.

Лют осторожно опустил Величану на лежанку.

– Унемысловна! Ты как, жива? – тревожно окликнул он ее. – Воды дайте!

Торлейв принес мокрый ковш. Величана открыла глаза и заморгала. Лют обхватил ее за плечи, приподнял и поднес ковш к ее рту. Она взялась за него дрожащей рукой и стала пить; Лют придерживал ковш поверх ее пальцев, уверенный, что иначе она уронит. Етонова жена выглядела разбитой и чуть живой.

– Где он? – Она подняла глаза на Люта – взгляд был испуганный и ошалелый.

– Тот бес? Да там, на снегу валяется. Не бойся, сюда мы его не пустим. Дверь затвори! – Лют глянул на Торлейва, и тот метнулся к двери.

– Где мы?

– У нас в гостином дворе. Сюда нечисть лесная не пролезет. А много этим бесам воли у вас дают, я погляжу!

Величана села на лежанке, провела руками по голове. Платок и повой сбились, из-под них свисали тонкие прядки светлых волос, и она стала мокрыми от снега дрожащими пальцами запихивать их обратно. Лют видел, что ее трясет.

– Не бойся! – повторил он и обнял ее, будто хотел своими руками сдержать эту дрожь. – Все хорошо.

– Куда он тащил меня, зачем? – Величана высвободилась и посмотрела на него изумленными глазами. – И еще спрашивал, тяжела ли я, будто сам не знает!

– Да зачем же ты пошла с ним? – Лют хлопнул себя по колену. – Сразу бы кричала: люди, помогите! Взбесились ваши волки – мужнюю жену прямо из святилища умыкнуть хотят!

– Нельзя мне кричать! Это же он – муж мой!

– Да какой муж? Муж у тебя старый, еле ноги волочит, а то был парень молодой – длинный, здоровый! Уж этих ни в какой личине не спутаешь! Этот вон какой проворный, а муж твой уже лет тридцать как отбегался!

– Ты не знаешь! – Величана подалась ближе и вцепилась в его руку. – Он ведь оборотень!

– Что? – Лют тоже подался к ней, изумленно вскинув брови. – Етон?

В мыслях сверкнуло: вот почему так долго живет!

– Да! Только он не зверем оборачивается, не птицей, а самим собой! Собой, только молодым! Опять нынче обернулся и пришел за мной! Куда он меня хотел утащить? Что ему надо?

Люту было ясно как день, чего было надо мужику или парню, что пытался утащить Величану. Он и сам был бы не чужд таких стремлений, если бы не тревога и жалость.

– Опомнись, бедная! – Он неловко погладил ее по платку. – Ты прям как рехнулась слегка… Это от испугу, пройдет.

– Не пройдет! – Величана в смятении не поняла, о чем он. – Он раз в год, ночью, оборачивается собой же, но молодым. Ты сейчас видел его молодого. После свадьбы он так же вот обернулся – у меня будет дитя! Я не пойду с ним на краду, буду растить дитя, и если он умрет, я стану как ваша Ольга в Киеве!

– Да какое дитя…

Лют нахмурился, почти ничего не уловив из ее бессвязных взволнованных речей. На уме у него было одно: как она хороша даже сейчас, утомленная и растрепанная, как сладко смотреть ей в глаза, даже с этим полубезумным выражением, слушать ее голос, пусть даже она несет околесицу.

– Бедняжка… – Лют осторожно погладил ее по щеке, придвинулся и притянул ее голову к своему плечу. – Успокойся. Не бойся ничего! – Он обнял ее и стал гладить по спине. – Мы тебя в обиду не дадим.

Век бы не отпускал. Величана замолчала, прижалась к нему и вцепилась в кожух. И замерла. Дрожь наконец ее отпустила. Впервые за многие месяцы ей стало почти хорошо. Киянин Лют был ей совсем чужим человеком, но это сейчас и успокаивало – ведь муж, самый близкий, пугал ее, морочил, тянул во тьму, хотел от нее чего-то непонятного, но уж явно не доброго! Лют, ни к чему здесь не причастный, спас ее от лап Нави, держался как друг, и почему-то она верила, что он хочет ей добра. Вся душа ее была в расстройстве, будто треснули и рухнули опоры воли; хотелось попросить, чтобы он не отдавал ее обратно Етону, от которого теперь и не знаешь, чего ждать… Чтобы увез ее отсюда, за тридевять земель, подальше от всего этого… Объятия, в которых она очутилась сейчас, наполняли теплом и покоем. Впервые она ощущала близость мужчины, внушавшую не страх и отвращение, а безопасность, покой, отраду, наполнявшую каждую жилочку. Даже запах его кожуха, шеи, мягких волос, щекотавших ей лицо, казался сладким: от него в крови растворялось будоражащее блаженство. Снова вспыхнуло в мыслях – если бы мой муж был вот таким… Сердце залило волной счастья. Никаких страхов и тревог, мир, любовь и лад на всю долгую жизнь…

И тут же внизу живота потянуло ноющей болью. Величана отстранилась и низко наклонилась над коленями.

– Что с тобой?

– Худо мне… – прошипела она сквозь зубы.

Боль отступила, и Величана выпрямилась. Схватила Люта за руку, будто эта рука могла спасти ее от любой беды. Но умом уже понимала – нет. Из этого жуткого сказанья ее так просто не увезут.

В дверь застучали, и они оба вздрогнули. Торлейв и Сватята вскочили с лавки у порога, закричали: «Кто там?», им что-то ответили. Оставив Величану сидеть на лежанке, Лют пошел к двери.

По пути остановился, быстро отпер ларь, вынул меч и накинул ремень перевязи на плечо.

Идите сюда, чертовы бесы, жалеть вас здесь никто не будет…

* * *

Пастух перекатал уже с десяток молодух, когда какая-то баба подняла крик: княгиня пропала! В таком же, как у всех, кожухе мехом наружу Величана не выделялась в толпе, поэтому ее исчезновение не заметили бы еще очень долго – если бы не Тишана, которая все это время искала ее и дергала за рукав то Далемирку, то Изладу, то бабу Бегляну. Тишана и перепуганная Далемирка выскочили из ворот и увидели – долговязый «волк» уносит какую-то женку вниз, к реке. Не разглядев, кто там, Тишана с воплем метнулась следом, но ей навстречу выскочил другой «волк» и опрокинул на снег.

Постепенно поняв, что женки зачем-то дерутся с лесными гостями, толпа из святилища устремилась к ним – но тут у нее на пути встали те «волки» с Пастухом во главе, что находились внутри валов. Началась свалка, а когда наконец «волки» выпустили людей на склон, там уже не было ни того длинного, ни княгини. Только вывалянные в снегу, растрепанные Тишана и Далемирка кричали, что-де княгиню уволокли неведомо куда. К счастью, вслед за Далемиркой прибежала ее сестра Теклина, отданная замуж в род боярина Кетилуги, и она разобрала, что в схватке возле княгини кричали на русском языке.

– И не наши это были, мне сдается. – После драки она задыхалась и пыталась двумя руками передвинуть на место съехавший на ухо повой и платок. – Ки… киевские.

Где стояли киевские гости, всем было известно. Толпа устремилась к Ржигиному двору. «Волки» во главе с Пастухом исчезли. Старшие бабы себя не помнили от ужаса – а что, если княгиню уволокли «серые братья»? Про такие дела хорошо слушать сказки на супрядках, сидя в тепле и уюте на прялочном донце, но никто не хотел увидеть это воочию. Гнев старого князя жутко было представить. Особенно испугались Говоруша и еще пара старших женщин, кто знал о беременности Величаны. Второй раз за пятьдесят с лишним лет у князя появилась надежда дождаться потомства! «Не зря за ней волки пришли! – стучало в голове у Говоруши. – Проклятье… Недруг старинный из Нави тех волков послал…»

Князь Етон хоть и стар, а рука у него по-прежнему тяжелая…

На гостиный двор их сперва не хотели пускать: киевские отроки затворили ворота. Убедившись, что здесь лишь бабы и городские старцы, велели обождать. Потом, когда из своей избы прибежал полупьяный Ржига, пустили внутрь троих – Чудислава, Говорушу и Бегляну. Без личины из грозной строгой Мокоши та вновь стала просто старухой, припадающей на ногу при ходьбе.

Перед дверью избы их встретил киевский боярин – Лют Свенельдич, с мечом на плечевом ремне.

– Что надо, старче? – неприветливо бросил он, окинув Чудислава взглядом.

– Княгиня наша… у тебя? – едва дыша после бега, вымолвил Чудислав.

– У меня.

Все трое аж застонали от облегчения; радостная весть перескочила тын, и толпа снаружи завопила.

– Почто она у тебя? – заголосили Говоруша и Бегляна. – Отдай княгиню нашу, не гневи богов!

– Что же вы вашу княгиню так худо бережете? – Не двигаясь с места, Лют положил руки на пояс. – Кабы не я, уволок бы ее волк лесной! Вы две, войдите! – Он кивнул Говоруше и Бегляне.

Те прошли в избу и устремились к Величане. И вновь разразились воплями: княгиня съежилась на Лютовой лежанке, на боку, поджав ноги к животу.

– Худо мне… живот… дергает… больно… – шептала она.

Бабы в испуге переглянулись. Говоруша метнулась наружу, умоляя Люта скорее дать сани и лошадь. Когда сани уже стояли у двери, Лют подошел к Величане и наклонился над ней. Он уже понял ее положение, а негоже мужчине касаться женских дел. Но теперь, после всего, он не мог держаться в стороне, когда ей вновь грозила беда. Только вот в этой беде он уже не в силах помочь. Лишь поднять ее со всей осторожностью на руки, вынести и уложить в сани. Сняв кожух, Лют накрыл им Величану – а то замерзнет по пути.

– Довезете? – Он хмуро глянул на Чудислава. – Или отроков с вами послать, чтоб нечисть отгоняли?

– Да нечисть разбежалась. Тут другая теперь беда… – вздохнул Чудислав.

Толпа баб валила впереди. В шубах мехом наружу, с личинами за спиной или у пояса, испускающие горестные вопли, они казались стаей беспокойных духов. Мало кто знал, что стряслось с княгиней, но что встреча с «волками» не принесла ей добра, уже видели все. Чудислав шагом вел под уздцы лошадь, Бегляна сидела в санях возле Величаны, накрытой чужим кожухом поверх своего, а Говоруша брела с другой стороны, опираясь на высокий пест. Сзади валил народ, все увеличиваясь в числе. Все, кто гулял по улицам и дворам, теперь собирались, видя непонятное. Уже носился слух, что «княгиня умерла», «княгиню волки заели», и в задних рядах кричали, как по покойнице.

* * *

Когда Величану привезли домой, старый князь, утомленный празднеством, уже ушел к себе спать, и его решили пока не тревожить. Княгиню перенесли к ней в избу, уложили на лежанку, стали раздевать… И вот тут стал ясен весь ужас случившегося: подол платья и сорочки под ним был залит кровью… Ее обмыли, Говоруша велела заварить нивяницы и брусничного листа, что запирают кровь при женских недугах, но помочь было уже ничем нельзя. Молодая княгиня потеряла столь долгожданное дитя. Проклятье Вещего и пятьдесят с лишним лет спустя сохранило силу…

Сказать об этом князю не решился никто. Утром рыдающая Тишанка рассказала Думарю, и тот попросил Етона наведаться к княгине – дескать, худо ей. А тот, вглядевшись в бледное, с закрытыми глазами лицо жены, все понял сам.

– Ски… скинула? – прохрипел он, обернувшись к Говоруше и Бегляне.

Те так и сидели здесь с ночи, лишь сняли мохнатые кожухи. Сами бледные, с помятыми морщинистыми лицами, они были как две печальные судички, против воли посланные обрезать столь драгоценную нить… сжечь кудель, едва приготовленную Мокошью для пряжи новой судьбы.

– Унемысловна! – Етон сел на край лежанки и наклонился к лицу Величаны. – Ты жива? Как оно вышло?

Сам он будто еще на десять лет постарел за эти мгновения. Стал похож на проколотый мех, откуда быстро вытекает мед жизни. Руки сильно дрожали, когда он попробовал расправить одеяло на груди Величаны.

– Это что за ветошь? – Он вдруг заметил, что жена укрыта поверх одеяла чьим-то чужим черным кожухом, явно мужским. – Ей же тяжко, уберите!

– Она не дает, – боязливо пояснила Бегляна. – Мы хотели убрать, да сама велела оставить.

– Зачем ты… – прошептала вдруг Величана. Етон поднял взгляд и увидел ее глаза, полные мучительной боли и недоумения. – Зачем… пришел…

– Так проведать тебя… – У Етона дрожал голос, дрожали руки. – Как же так! Откуда беда? Ведь ты здорова была!

В голосе его уже слышался гнев на судьбу – вновь обманувшую.

– Зачем опять… оборотился… – едва слышно ответила Величана, и Етон наклонился к самому ее лицу. – Зачем пришел… молодым? Куда тянул меня? Зачем спрашивал… тяжела ли? Ты же знал… говорил, что раз в год… я не ждала. Испугалась… Зачем потащил…

– Пришел… молодым… – У Етона забрезжила догадка. – Где? Когда?

– Как «волки» пришли… Молодух катать… и ты… тащил меня куда-то… спрашивал, тяжела ли…

– Тише! – Етон поднес ладонь к ее губам, и Величана с облегчением замолчала.

Князь с трудом поднялся и обернулся к Говоруше.

– Бредит она. Дайте ей травок каких, пусть спит. И никого к ней не пускать, слышали! Даже мать родную!

Под навесом снаружи его ждал Чудислав и еще двое старейшин. Волоча ноги, Етон потащился в гридницу, кивком велев им идти за ним. Уселся на свое место и велел рассказывать, что люди видели, как дело было. Слушая бессвязный рассказ о том, как бабы подняли крик, стали драться с «волками», а потом княгиню нашли на гостином дворе у киян, у Люта Свенельдича, прикрыл глаза дрожащей ладонью.

– Опять Киев… – прохрипел он, когда старцы замолчали. – Олег проклял меня… теперь и внук его покою не дает… Семята! – Он опустил ладонь и взглянул на Семирада. – Приведи ко мне киевских… главного у них… и отроков на двор пошли…

* * *

Лют догадывался, что ночное происшествие без последствий не останется. По своему осторожному нраву он был более расположен последствий ждать дурных, чем добрых. Сразу, как только Величану увезли, он велел созвать всех своих, бросить распивать меды и быть настороже. К рассвету собрали почти всех – не хватало человек десять отроков, где-то загулявших, а купцы были все. Как рассвело, Ржига хотел пойти на княжий двор поразведать, как дела. Но вернулся от ворот – сюда направлялся сам воевода Семирад с тремя десятками гридей.

Лют велел запереть ворота. Внутри во дворе ждала вооруженная дружина. В створки постучали – обухом секиры, судя по звуку.

– Лют Свенельдич! – закричал Семирад. – Ты здесь?

– Я здесь. Кто там и чего вам надо?

– Это я, Семирад. Князь послал меня за тобой. Он хочет тебя видеть.

– Князь оказывает мне немалую честь. Когда я только приехал, он семь дней томил меня под дверями и не пускал поздороваться. А теперь с утра пораньше желает видеть и даже посылает за мной самого воеводу. С чего вдруг он так меня полюбил?

– Князь хочет узнать, что случилось нынче ночью между тобой… – Семирад хотел сказать, «между тобой и его женой», но сообразил, что это прозвучит непристойно и оскорбительно для княжей чести, и поправился: – Что случилось с княгиней и какова твоя часть в этом деле. Ведь ее нашли утром у вас здесь. Это нуждается в объяснении, как по-твоему?

– Я готов объяснить, какова моя часть в этом деле! – При воспоминании о том, как долговязый «волк» тащил куда-то кричащую княгиню, а вся дружина ее мужа и люд плеснецкий в ус не дули, Лют вновь наполнился негодованием. – Но раз уж он прислал за мной отроков, я должен порадеть и о своей чести.

– Чего ты хочешь?

– Я пойду к князю с моими людьми, а вместо меня здесь останется кто-то из ваших бояр, пока я не вернусь.

– Оставлять тебе талей мне князь не приказывал. Но приказал привести тебя во что бы то ни стало.

– Живым или мертвым?

Семирад досадливо вздохнул. Будучи человеком умным, он понимал, во что может вылиться смерть или бесчестье главы киевских купцов, который приходится сыном Свенельду и братом Мистине, то есть включен в ближайший круг свойственников княжеской семьи.

– В чем меня обвиняют?

– Князь сам задаст тебе вопросы.

– Я назвал мое условие.

– Давай я останусь, – Стеги кивнул Семираду. И шепнул: – Так оно и лучше. Если князь велит с досады зарубить его прямо в гриднице, нам беды потом не обобраться.

– А если прикажет? – Семирад выразительно глянул на него.

Сейчас уже все знали, что княгиня была тяжела… до нынешней ночи.

– Один раз всякому придется умереть, – Стеги двинул бровями. – А Святослав – наследник нашего…

– Опять… А наш-то уже думал было, что у него будет другой наследник…

– Вот потому что-то должно удержать его руку… Отворите! – крикнул Стеги. – Я войду к вам. Я был послом от Етона в Царьграде пятнадцать лет назад, когда туда ездили послы всех русских земель, еще при Ингоре. Достаточно я хорош, чтобы стать заложником за твою честь, а, Свенельдич?

Оба Пестряныча рвались идти к Етону вместе с Лютом, но он, отыскивая себе другой кожух взамен отданного Величане, приказал им сидеть на месте: случись что, в гнезде Старого Йотуна сложат головы сразу трое родичей Эльги и Святослава. Довольно и его самого… Зато с ним пошли Болва и Чернега – люди киевского князя и его матери. Все трое были при мечах. Когда они только вышли за ворота, Семирад взглянул на блестящую медью и серебром рукоять «Телохранителя» у пояса Люта, но тот ответил таким непримиримым взглядом, который ясно говорил: «Не нравится – отними!» И Семирад промолчал: затевать драку было рано.

Етон ждал их, сидя на своем престоле. Гридница была набита людьми плотнее, чем во время вчерашнего пира. Еще витали запахи еды, питья; доносилась и вонь из-за того, что кое-кто не удержал в себе все поглощенное. У челяди не было времени все прибрать и приготовить к дальнейшему веселью, да и хозяйка лежала больная. На стороне престола теснились гридни Етона, напротив – городские старейшины и кое-кто из торговых гостей.

Когда Лют ступил за порог, сотни взглядов вонзились в него, будто туча стрел. Но он лишь чуть сильнее стиснул зубы. Страха он не ведал – любая опасность возбуждала его и делала волю тверже камня. «Покажи, что готов умереть, и умирать не придется», – учил его когда-то брат. И эта наука настолько вошла в кровь, что Люту не требовалось вспоминать ее, чтобы держаться так, будто он бессмертный.

Но когда Лют взглянул в лицо Етону, поднявшему глаза ему навстречу, то на миг растерялся. В морщинистом погасшем лице, в старческих глазах под набухшими веками была такая смесь ненависти и боли, что Лют внутренне содрогнулся. Так мог бы смотреть мертвец, ненавидящий живых за то, что они живые, но бессильный войти в их круг.

Лют пересек гридницу и встал в трех шагах перед престолом. Воодушевление и готовность умереть распирали душу, и сердцу делалось тесно в груди. Тянуло положить руки на пояс, но это было бы уж слишком вызывающе. Где-то наверху мерещились Одиновы покои, боги и предки смотрели из звездной высоты. «Ну, Лют, сын Свенельда и миловидной холопки? – будто спрашивали они. – Кем ты себя сейчас покажешь? Что в тебе одолеет – дух воинов или кровь рабов?»

«Я родился холопом, – мог бы ответить им Лют, если бы у него было время вылепить эти мысли. – Но умру как потомок Скъёльдунгов. Никак иначе».

– Мою жену… княгиню… нашли у тебя в доме, – начал Етон, и голос его дрожал на сей раз не от старческой слабости, а от сдерживаемой ненависти. – Хочу я услышать… как она туда попала.

– Я на руках ее туда принес, – прямо ответил Лют, так же, как Етон, не тратя слов на приветствие. – Потому что от испуга она не могла идти сама, а ей беда грозила. Больно много воли вы тут даете волкам лесным. Из самого святилища жен таскают – звания не разбирая. Где твоя дружина была?

– Никто из моих людей… ни из города, ни из леса… не тронет мою княгиню и не причинит ей зла.

– Ну, может, они ей хотели добро причинить. Только она кричала, на помощь звала. Волк лесной у меня на глазах ее силой волок.

– Ты лжешь! – Етон сжал кулак. – Это ты унес ее из святилища силой. Никаких волков там не видели люди.

– Мои люди видели! – В негодовании Лют обернулся, но сообразил, что Вальгу и Торлейва, свидетелей его схватки с долговязым «волком», он оставил у Ржиги. – Ты саму княгиню-то спроси, кто ее тащил, а кто избавил. Что с ней сейчас? – не удержавшись, спросил он.

Не может быть, чтобы Величана обвинила его. Эти люди не видели, но он-то помнил, как она обвила рукой его шею, когда он нес ее от святилища к гостиному двору, как прижималась к нему, сидя на лежанке, будто ему одному во всем свете верила.

Но разве мог он об этом сказать? Да приставьте сейчас копье к его груди, он не проронил бы об этом ни слова. И умер бы, унося эти воспоминания, как самое дорогое, что может взять с этого света на тот.

– Моя княгиня тяжко больна! Она без памяти! Она носила мое дитя, но нынче ночью скинула!

В гриднице пронесся общий полувздох-полувскрик. Почти все знали суть случившегося ночью, но, произнесенное вслух самим князем, это известие обрушилось на людей, будто глыба льда.

– Забыл ты мой хлеб-соль! Ты знал о том, что моя жена тяжела и у меня будет сын. Знал, что твой князь останется без моего наследства!

– Как я мог это знать? – возмутился Лют. – Я не повитуха. Кто бы мне сказал такое?

– Уж я найду того скрытика[18], кто тебе мою тайну выболтал. Но я давно знал – Святославу надоело ждать моего наследства. А теперь, когда я вновь женился, он… Он ведь не так удачлив, как мне обещал когда-то твой брат! Когда мы с ним заключали этот ряд! Он мне плел, что сын Ингоря и Ольги унаследовал удачу Вещего и будет хорошо беречь мою землю после меня! Все это был обман! Святослав растерял удачу, а то и вовсе ее не имел! Я все об этом знаю! Его мать целый год прожила у греков – и воротилась с пустыми руками, привезла только крестики да обязанность почитать цесаря заместо отца. Святослав ходил на страну Корсуньскую – едва вернулся живым, на одной лодье, с десятком отроков. Точно как его отец из того похода, когда Роман сжег все его войско прямо на воде! А в Киеве его чуть не спихнул со стола собственный брат! Святослав оскорбил своего родича Олега, когда силой взял в жены его дочь! И потерял ту жену, что принесла ему землю смолян! Что у него есть, у Святослава? Одна неудача и позор! Боги отвернулись от него, посылают ему один провал за другим! Бесчестье и беды! И этот человек хочет мою землю? Может, он теперь хочет еще и мою жену, раз уж своя жена от него сбежала? Да срази меня гром Перунов на этом самом месте – он не получит от меня ничего! Разве столько земли, чтобы трупье засыпать!

Лют слушал эту речь, стиснув зубы и вдыхая так, будто пропихивал в горло кусок льда. Такие оскорбления, брошенные ему, человеку Святослава, при всей плеснецкой чади и гостях, означали только войну. Етон хотел войны, и без пролития крови пути назад к миру уже не было.

И если старый бес решил не выпускать его отсюда живым… Душа Люта была напряжена, как тетива печенежского лука, но ни капли страха не отравляло его решимость. Человеку не дано выбирать, кем родиться, но всякий волен выбрать, кем ему умереть – холопом или храбром. И для него, Люта, Свенельдова сына, выбора не было. Он видел лишь один путь. Только один.

– Мой князь… не имел умыслов против тебя и тем более твоей жены… – с трудом дыша, выговорил Лют, когда Етон замолчал. – Ты слишком стар… но дай мне противника из твоих людей… кого ты сам изберешь… и я мечом моим докажу, что твои обвинения ложны и правда с нами…

– Противника тебе? – Етон наклонился к нему. – Холопа, что очаги метет, хочешь в противники? А то я не знаю, кто ты такой! Когда надо было выманить у меня мою землю, Ингорь прислал ко мне сына ободритской княжны, внука Драговитова. А теперь, когда я обещал мое наследство Святославу, ко мне посылают сына дворовой девки, внука пса бродячего! И…

Он мог бы со зла сказать, де вольно Свенельду верить, что девка родила именно его сына, но всем очевидное сходство Люта с Мистиной сделало бы это оскорбление уж очень неубедительным.

– Пусть твой князь приходит сюда сам! – закончил Етон. – Вот тогда я выйду с ним на поле… и пусть боги укажут, за кем правда! А теперь убирайся, пока я не приказал перебить вас всех.

Как во сне, Лют повернулся и пошел прочь. Казалось, сама кровь его струится горячим потоком по лицу, поверх кожи. При всех своих и его людях Етон оскорбил его, попрекнув матерью-рабыней, но вот здесь Лют не мог сказать, что это не так. На горе его, это была правда. И доказать, что кровь конунгов, предков Свенельда, в нем сильнее, он мог лишь мужеством и стойкостью. Теми, что дают людям силы петь хвалебные песни о себе, когда у них вытягивают кишки из вскрытого брюха…

Не в силах смотреть ему вслед, Етон скорчился на престоле и закрыл лицо дрожащими руками. Его трясло так, что отроки испугались, не упадет ли с сиденья. Их вождь проявил силу духа, многократно превосходившую иссякшую силу дряхлого тела. Он не стал казнить слуг своего врага, не унизился до борьбы с неровней. Он потребовал настоящего соперника – Святослава, потомка Вещего. И хотя все понимали, что в глаза им смотрит война с киевской русью, дружина гордилась своим князем.

А Етон закрыл лицо руками, будто боялся, что вид его выдаст людям ту тайну, которую он сумел сохранить. Слава богам, Величана не проболталась киянину, кем был ее настоящий похититель, а тот не разглядел Рыся и не мог знать, кто это такой. Два волка вдруг оскалили зубы, готовые разорвать все то будущее, какое он, Етон, заботливо выращивал шестнадцать лет.

Свенельдич-младший не узнает, почему уходит отсюда живым. Почему Етон не приказал порубить на месте его и его людей. Не натравил на киян толпу – в ярости из-за несчастья княгини люд плеснецкий разорвал бы их на части, сжег вместе с гостиным двором…

Но Етон отчетливо понимал: уже скоро ему предстоит встать перед богами и предками, и не хотел явиться перед ними в свежей крови невинных, к тому же его гостей. Кияне ведь ни в чем не виновны. Напротив – Лют уберег Величану и тем избавил Етона от большой беды и позора. Единственный во всем городе Етон знал – лучше жены и киевского гостя, – кто виновен в бедах этой ночи. Величана недоумевала, зачем он явился к ней якобы в молодом облике и куда пытался увести. Но Етон по ее обрывочным словам, больше похожим на бред, понял все. После той осенней ночи Рысь догадался, зачем понадобился старику. Уж верно, волчонок таил надежды сменить его на плеснецком столе. А потом сообразил, что сам, разделив ложе с молодой княгиней, уничтожил эти надежды. Конечно, сообразил лишь тогда, когда все осталось позади. Сам Етон слишком давно был молодым удальцом, но помнил: когда такому показывают красивую девку в постели и говорят «она твоя», надо быть гнилушкой болотной, чтобы удержаться и начать раскидывать умом: к чему да зачем. Рысь – не гнилушка. Статью, отвагой и силой он не обманул надежды Етона. А что сам Етон обманул надежды Рыся – такова воля богов. Речь о судьбе целой земли – что против этого какой-то подкидыш, которого пес приволок из леса, а вырастила ведунья из волчьего дома? Рысь от рождения не был в числе людей, он – гость с Той Стороны. У него нет прав и не будет, пока Етон не опояшет его, не даст другое имя и прилюдно не введет в дом.

Но глупый щенок все испортил. Пытался уволочь княгиню, чтобы отнять у Етона другого наследника и сохранить все за собой. И отнял… Даже вздумай теперь Етон снова послать к жене Рыся или другого кого, это можно сделать только следующей осенью. Почти через год. Иначе бояре объявят дитя нагулянным, незаконным. А доживет ли он до новой осени?

Мелькали мысли: не усыновить ли все же Рыся? Но этот путь Етон сам себе отрезал, когда показал его боярам вместо омоложенного себя. Старшая дружина будет знать: князь солгал им и своей невесте. У них на глазах послал в постель княгини другого мужчину. Уж лучше ему умереть с честью, сохранив свои тайны, чем тянуть еще год-другой по уши в сраме.

Слишком долго – шестнадцать лет! – Етон лелеял свой замысел, чтобы теперь, когда тот так внезапно и страшно рухнул, рассуждать здраво. С концом всего, на что он надеялся последние шестнадцать лет, для Етона погиб весь остаток жизни. Надежду не воскресить. Она убита, утекла кровью на подол бабьей сорочки…

Нет на баб надежды! Не поднимая лица, Етон горестно покачал головой. Он сделал все, что в силах человеческих, и даже больше, но баба подвела! Даже самые родовитые и молодые не могут исполнить то, для чего нужны.

Оставалось ему одно. У длинной саги должен быть красивый конец. Такой, чтобы внушал восторг и трепет. Такой, чтобы Етона плеснецкого веками помнили те, кто вовсе не потомок ему по крови. И такой конец он себе обеспечит. Руками Святослава – внука Вещего, того, что и заложил основу этой печальной саги о проклятье. И заставит Олегов род создать ему вечную славу.

* * *

Величана открыла глаза. Ближайший к ней волок[19] был закрыт, и лежанка оставалась в полумраке, но дальний – отодвинут, и в полосе яркого дневного света со двора сидели Говоруша, Далемирка и Летава. Тихо толковали между собой. Не прислушиваясь к ним, Величана сначала прислушалась к себе. Во всем теле ощущалась слабость и покой. Приятно было, что больше не мутит, грудь не болит, нет в животе тянущей боли, что рубашка суха, ей тепло и покойно… Она смутно помнила, как ее несколько раз обмывали, переодевали. И сейчас под настилальником ощущался слой соломы. Все тело стало как тихое летнее утро. Такое блаженство после…

В глазах защипало, брови заломило, горло свело от близкого плача. Голова была достаточно ясной, чтобы Величана понимала свою беду. Она потеряла дитя. Скинула. Проклятье Вещего настигло и ее. Но виновник – сам Етон. Если бы он не вздумал морочить ее, явившись зачем-то молодцем, когда она и так была утомлена и напугана «волками» с их Пастухом, она могла бы доносить и родить. Он сам погубил ее и свой род – зачем? Чего добивался?

До следующей ночи, когда он снова сможет стать молодым, еще много месяцев. Половина зимы, весна, лето… А если он не доживет? Но даже если и доживет… Величана слабо поморщилась. Оба Етоновых облика, старый и молодой, внушали ей одинаковое отвращение. Молодой или старый – ее муж зол и безумен. Он взял ее в жены, чтобы утащить с собой в Навь, – стариком в могилу или молодым в лесную чащу. Ни с одним, ни с другим нет ей дороги в жизни…

Величана закрыла глаза. Перед ней встало лицо другого мужчины, и от видения этого повеяло отрадой. Каждая черта в нем была красивой. Как дитя она доверилась тому, кто никем не оборачивался и никого не боялся. Он вырвал ее из рук молодого Етона. Но одолеть старого, видать, не сумел.

Заметив, что княгиня слабо шевелит рукой, все три женщины вскочили и устремились к ней.

– Очнулась! Душенька ты моя! – закудахтали они наперебой.

– Цветочек наш лазоревый!

– Ну, как тебе можется?

– Болит что?

– Хочется чего-нибудь?

– Тишанка, воды подай!

– Нет, нивяницы лучше!

– Сейчас гвоздички заварю!

– Вон брусника стоит – ее подай!

Брусничный сбитень с медом, что нарочно держали в устье печки теплым, показался Величане вкуснее птичьего молока. Она показала, что хочет сесть, и бабы бережно усадили ее, подоткнув под спину две подушки.

– Ну, что? – прошептала она, не зная, как спросить о том, что ее волновало.

– Князь-то как обрадуется! Все присылал спросить, как ты, а ты все спишь и спишь!

Величана огляделась и увидела в ногах постели черный овчинный кожух. Обрадовалась ему, как другу.

– Не отдали…

– Что? – Говоруша наклонилась к ней.

– Кожух не отдали… киевскому гостю тому?

– Ох! – Говоруша тоже оглянулась на кожух, всплеснула руками и села. – Не до одежи ему было, свет ты мой! Голову унес на плечах – и слава чурам!

– Что там было? – Величана в испуге подалась вперед.

Вновь облило холодом при мысли, что Лют мог пострадать.

– Зазвал князь киевских к себе, разбирал: зачем хотели… умыкнуть тебя, да неужто Святославу наследства ждать надоело…

При мысли о наследстве и том, кому оно должно было достаться еще лишь несколько дней назад, глаза Величаны налились слезами. Но она сдержалась, прикусив губу.

– И что с ним? Он… жи…

– Изгнал князь киян, и товары им отдавать не велел, они пустые ушли. Дескать, пусть сам Святослав приходит и отвечает…

– Все… они… живые?

– Да живые. Этот, слышь, Свенельдич-младший, князя чуть на поле не позвал. Давай, говорит, поединщинка мне. Я всю правду мою перед богами покажу. А князь говорит: ты холопкин сын, мне и через отрока против тебя стоять невместно, пусть твой князь приходит, с ним будет разговор.

Величана знаком приказала дать ей черный кожух. Тишана накрыла ее им, и она положила руки на шероховатую поверхность выделанной кожи. Это немного успокоило ее – будто она коснулась плеча самого Люта… его руки… увидела встревоженный и дружеский взгляд его глубоко посаженных глаз. При свете огня они казались светло-карими, но она помнила – при солнце они зеленовато-серые…

Он ушел живым и невредимым. Но больше его здесь нет. И когда придет Святослав киевский… он принесет гибель Етону. И она, Величана, пойдет вместе со старым злым мужем на тот свет. У нее больше нет дитяти, который задержал бы ее здесь. И нет друга, который вырвал бы ее из рук старого оборотня.

Она подняла влажные от слез глаза на боярынь. Чего они хлопочут, дуры? Зачем радуются, что она поправляется? Для чего? Чтобы прожить еще два-три месяца и уйти на краду? Молодой, здоровой и полной сил – получить удар ножом в грудь, петлю на шею?

– Лучше бы я той ночью умерла… – прошептала она и вцепилась обеими руками в черный кожух на коленях.

Здесь, в Плеснеске, никто ей не поможет. Даже родной батюшка не спасет. Она верила, твердо знала: избавить ее от смерти сможет только один человек… Но возможно ли, чтобы он возвратился в Плеснеск, пока не стало поздно?

* * *

Лют с дружиной успел вернуться в Киев еще по санному пути. За три седмицы нелегкой дороги от Плеснеска он ничуть не остыл и пылал почти таким же негодованием, как в тот день, когда Семирад объявил им, что Етон оставляет себе все непроданные киевские товары в возмещение своей обиды. «На здоровье! – со сдержанной яростью ответил тогда Лют воеводе. – Ему скоро дедам на тот свет гостинцы собирать, куницы наши в дело пойдут». Саксы, которым Лют намеревался сбыть меха, пока не приехали, и товар лежал в клетях у Ржиги. Теперь куницам предстоял переезд в клети Етона. И брат-воевода, и княгиня немало на этом теряли, но Лют понимал: пропавшие куницы и паволоки – безделица по сравнению с тем, что будет дальше.

Со времен Деревской войны Лют жил на Свенельдовом дворе, в старой отцовой избе, благодаря чему постоянно виделся со старшим братом – если они оба были в Киеве. Мистина, на его счастье, оказался дома, и Лют мог сразу выложить все накипевшее. Утаивать ему было нечего: он с детства не имел склонности лгать даже ради того, чтобы выгородить себя; теперь же он всю дорогу вертел в мыслях эти странные события, но так и не нашел за собой никакой вины.

– Муховор старый из ума выжил, сам не знает, что творит! – с досадой говорил он, сидя напротив Мистины за столом.

Челядь они выставили вон, и на стол подавала дочь Мистины, Держана. Сейчас, когда мать уехала и увезла большую часть челяди, то она, то Святана через день заходили к отцу присмотреть за хозяйством. Глядя, как отец и его младший брат сидят друг против друга, Держана тайком улыбалась и качала головой. Два сына Свенельда, рожденные им от разных матерей и с промежутком в семнадцать лет, были похожи, как два оттиска одной печати. Только на разном веществе.

О Величане Лют говорить не хотел, но пришлось. Без нее было бы совсем непонятно, за что Старый Йотун так ополчился на киян.

– Значит, его жена молодая дитя понесла да скинула в самый солоноворот, а он тебя в том винит? – повторил Мистина.

– Ну да! Да если б не я, ее бы ряженые волки в лес утащили! Там бы пусть поискал, жма!

Лют ждал, что брат-воевода станет его бранить. Он, Мистина, шестнадцать лет назад утвердил с Етоном очень нужный Киеву ряд, а при участии младшего брата все рухнуло. Скажут, по его вине… Но в серых глазах Мистины осуждения не было. Он смотрел на Люта с пониманием и даже, кажется, сочувствием, лишь слегка приправленным насмешкой. Но тоже, пожалуй, доброй.

– Вот что… – Мистина встал, неспешно обошел стол, зашел Люту за спину и положил руку на плечо. – Рассказывай.

– Так я рассказал! – Лют обернулся и задрал голову; когда он сидел, а Мистина стоял, лицо брата виделось ему где-то под самой кровлей.

– Как есть рассказывай! Я не матушка твоя, за неразумие и беспутство бранить не буду. Но мне надо знать… что у тебя с Етоновой княгиней было.

– Да ничего не было, отцовой могилой клянусь! – Лют едва не стукнул кулаком по столу.

Но раздосадовало его скорее то, что он и правда мог дать такую клятву, а не то, что ее с него спрашивают.

– Верно? – Мистина опять сел на свое место и пристально взглянул ему в лицо.

Его серые глаза, от которых разбегались тонкие лучики первых морщин, смотрели скорее весело, чем осуждающе. И Лют с изумлением понял: да кабы у него что вышло с княгиней Етоновой, Мистина, пожалуй, скорее бы это одобрил, чем осудил.

– Куда мне… – пробормотал он, опуская глаза. – Родом я не вышел… к княжьим водимым женам подлаживаться. Ей и так досталось, бедной. Что с ней теперь будет?

Мистина снова встал и прошелся по избе. Что-то в рассказе не срасталось. Люту он верил – сам искусный лжец, Мистина хорошо распознавал чужую ложь, а Люта он учил этому искусству, но не особо преуспел. Тот рассказал все как было – да это можно и проверить, расспросив братьев Пестрянычей, Чернегу, Болву, Лисму и прочих. Вины киян в раздоре нет. Просто Етон хотел раздора. Но зачем? И почему сейчас? Если бы у Етона уже родился наследник от новой молодой жены… пусть бы ему даже удалой отрок помог, не наше дело, – тогда все было бы яснее дня. Но ссора случилась после того, как стало известно, что с наследником опять не взошло.

– Она совсем как безумная была… – тихо сказал Лют, глядя в угол. – Околесицу такую несла…

– Какую? – Мистина обернулся.

– Что муж ее – оборотень… только он не волком оборачивается или еще кем, а самим собой, да на пятьдесят лет моложе! Дескать, в ночь после свадьбы он так оборотился… ну, омолодился, и дитя ей сделал.

– Да ну? – Мистина снова присел напротив него.

Это становилось любопытным.

– В ту ночь, дескать, опять. А она напугалась…

– Все-таки отрок… – пробормотал Мистина. – Ну а как еще-то?

– Какой отрок?

– Не знаю. Какой-то. Не от старого же пня она понесла. И шестнадцать лет назад, когда я его впервые увидел, у него уже только брови стояли.

– Она же сказала, что…

– Да я понял, что она сказала. Они, видать, боярам и чади так дело объясняют. Не может же князь объявить, что сам под лавкой прилег, а Славята какой-нибудь его жену наяривал.

– Да нет! – Лют, сообразив, сперва удивился такому обороту мысли, потом помотал головой. – Она не такая. Она честная.

– Какая ни будь честная, а когда тебе, молодой, Сварожич в глаза глядит, тут уж выбирать – или честная будешь, или живая! – Мистина усмехнулся. – Коли ее отец родной продал старику смертное ложе греть, она смекнула: родит – живой останется. А старику тоже хорошо: родит она – наследник будет вроде как бы свой.

– Ну а наш князь… – Лют удивился, – разве стерпел бы такой обман? Разве поверил бы?

– Понимаешь… брат мой… – Мистина снова встал, и Лют поднялся вслед за ним. – Етону нужды нет, поверит Святослав, не поверит. Главное, чтобы его чадь плеснецкая захотела поверить. Захотела воевать с нами за дитя Етоновой княгини. Но дитяти не будет. Етон об этом знал. И все же облил нас всех дерьмом, понимая, что это война. И вот чего я уразуметь не могу: зачем он, не имея другого наследника, все же хочет войны со Святославом?

– Я не знаю… – Лют качнул головой от плеча к плечу. – Выжил из ума старый муховор, вот и весь сказ!

– Ты понимаешь, что не должен был уйти оттуда живым? – помолчав, снова заговорил Мистина. – Если бы Етон и правда думал, что ты лишил его ребенка, которого он ждал шестьдесят лет… как он мог бы отпустить вас?

– Я ему не противник… – Лют сжал зубы и отвел глаза. – Дескать, пусть сам князь приходит…

Мистина знал, о чем он думает сейчас. Еще бы ему было не знать! Подойдя вплотную, он сжал крепкое плечо брата. Подумал с холодом в груди: ведь правда мог не вернуться… Каждый из них вечно ходит под серпом судьбы, но от мысли об опасности, в которой был Лют, Мистину пробирала дрожь.

– Ну ладно, – сказал он вслух. – Отдыхай, брат. Ты свое дело сделал, русь и род не посрамил. Вот вернется Святослав – и старый пес получит своего супротивника.

Часть третья

Смолянская земля, 8-е лето Святослававо

Каждую ночь Прияна просыпалась в один и тот же час, и всякий раз видела в дальнем темном углу свою бабку Рагнору. Почти радовалась ей: старая покойная колдунья связывала ее с прошлым и помогала вновь почувствовать себя дома. Этой связи беглянке остро не хватало. Месяц пути вверх по Днепру положил пропасть между нею и собственным домом на киевских кручах, и теперь Прияна с трудом осознавала, на каком она свете. Вернувшись в родной угол, где прожила все свои шестнадцать лет до замужества, она ощущала себя будто в краю далеком и неведомом. Все мысли ее остались в Киеве, с тамошними людьми, и оттого Свинческ и все его жители стали чужими и незнакомыми. Сюда вернулась совсем не та Прияслава, Свирькина дочь, что уезжала два года назад.

А ведь на деле здесь мало что изменилось. У княгини Прибыславы одно дитя умерло, зато новое народилось. Ушла за Сварожичем Еглута, мать князя Станибора, и Прияну с сыном и челядью поместили в опустевшую избу. Да Еглуте и пора было к дедам отъезжать – старуха еще прежних князей Велеборовичей застала. Сестра, Ведома, со своей семьей по-прежнему жила в старой родительской избе в городце; муж ее, Равдан, состоял воеводой при Станиборе. Племянница, Орча, подросла, вытянулась, и коса у нее доставала ниже пояса. Ведома все приглядывалась к ней, ожидая, что сейчас, когда девочка созревает в деву, в ней проявится нечто от покойной бабки-колдуньи. Орча ведь была зачата в долгую ночь солоноворота, когда на землю возвращаются мертвые, и имя ей дали в честь бабки – Рагнора. Но пока никаких склонностей к волхованию в ней не замечалось. Ходила она важная, просыпалась первой в доме и будила челядинок, собирала и считала яйца, – а ведь еще и поневу надевать срок не пришел. «Года два-три еще подержим – и замуж», – говорил о ней гостям отец, Равдан.

«А со мной что будет?» – всякий раз хотела спросить Прияна. Но люди не могли ответить на ее вопросы, а покойная бабка – не хотела. Молча стояла, опустив лицо, и Прияна знала – у той больше нет лица. Она пыталась заговаривать с бабкой. Спрашивала о муже. Где Святослав, жив ли? Ранен, в плену? В Корсуньской стране, в Болгарском царстве, у хазар, в Царьграде? Увидит ли она его когда-нибудь? Или она теперь вдова бессчастная, а в Киеве навсегда сел новый князь – Улеб Ингоревич? И уже его дети от Горяны получат киевский стол? А как же Яр, чадо Прияны?

В первые же дни из Смолянска приехали воевода Вестим и Соколина – Станибор послал к ним отрока. Прияне пришлось пересказывать все сначала. Как после возвращения княгини Эльги из Царьграда Святослав, недовольный ее поездкой, отправился пощипать греков в Корсуньскую страну. Как оказался оторван от войска, и войску пришлось возвращаться домой без него, имея причины считать его погибшим. Как его мать, Эльга, ждала до конца осени, но для успокоения народа была вынуждена назвать преемника, если сын так и не вернется. Тут и вышла на свет тайна, которую семья хранила много лет: Улеб, сын Эльгиной сестры Уты, был рожден не от мужа ее, а от покойного Ингоря. И теперь, как сын Ингоря и внучатый племянник Олега Вещего, он имел право на их стол. Улеб был ровесником Святославу, а взрослого мужчину и семья, и дружина, конечно, предпочли годовалому чаду – Ярополку, сыну Прияны.

Лишь сама Прияна упорно отказывалась признать Святослава мертвым. Не желала слушать об иных его преемниках, кроме Ярки. А когда узнала, что Улеб берет в жены Горяну, дочь Олег Предславича, и ради угождения невесте принимает Христову веру, ее терпение лопнуло. Киевская княгиня без князя, мать истинного наследника без наследства, она решила уехать домой, в Свинческ, и жить там, пока судьба Святослава не прояснится.

О том, как сама вскоре после возвращения свекрови с ее новым богом разродилась мертвым младенцем, Прияна не стала рассказывать. Вспоминать об этом было слишком горестно, и к тому же это несчастье и подтолкнуло Святослава к походу на Корсуньскую страну. Прияна не могла решить: винить ли в этом греческого бога? Или себя саму?

Но и эти вести всех привели в смятение. Князь Станибор был обязан Святославу данью, воевода Вестим следил за тем, как эта дань собирается и отсылается. Святослав киевский был их общим господином, а под чьей рукой они теперь? Все ждали с нетерпением зимы и полюдья. Раз у Святослава появился преемник, этой зимой ему не миновать пуститься в объезд земель, чтобы люди увидели своего нового владыку. А Прияна поняла: ей не уйти от своего горя и бесчестья. После Карачуна оно явится вслед за нею и сюда.

От тоски неизвестности никакое дело не держалось в руках, сидеть на прялочном донце было мучительно, будто на горячих углях. Если не шел снег, Прияна поутру брала Ярку с нянькой и шла гулять вдоль замершей на зиму пристани, по сосняку возле города, иной раз каталась в санях по Днепру. Свинческ залечил старые раны – от пожарища десятилетней давности, когда сюда приходил с войском Ингорь киевский, осталось мало следов. На местах сгоревших дворов появились новые, киевские купцы застроили пустыри. И все же после двух лет, прожитых в Киеве, родное место казалось Прияне маленьким и тесным. Не верилось, что вот эта речка – на перестрел легкого детского лука – и есть тот самый Днепр, огромный и могучий, под киевскими горами, так что другой берег едва видно. Так же как там, здесь стоял городец на одиноком возвышении между бором и огромным старым жальником, но и он казался уменьшенным отражением стольного города всей Русской земли. Как деревянная лошадка из Яркиных игрушек рядом с настоящим конем.

Жители кланялись Прияне, многие улыбались, приговаривали: «Будь жива, Кощеева невеста!» Для них это была всего лишь шутка, память старой сказки. Кощей выпустил свою жертву. Вот она – здоровая, красивая жена восемнадцати лет от роду, с таким же здоровым красивым чадом.

Может, зря она уехала из Киева? Но как она, княгиня, могла остаться, когда другой князь садится на стол, не получив даже верных вестей о смерти Святослава? К тому же крещеный князь, и жена его тоже греческой веры. Как могла бы она жить при них? Три высокородные княгини на один город – курам на смех.

Она уехала, потому что не знала, кем теперь считать себя и свое дитя. Ну а здесь, в Свинческе, кто она теперь? Прияна не раз порывалась потолковать об этом со Станибором, Равданом, своим зятем, с Краяном, его отцом, но не решалась. Не могла заговорить так, будто верит, что Святослава нет в живых и пришла пора делить его наследство.

Был бы жив Пламень-Хакон… тот, кому она верила как брату и отцу… Прияна смахивала слезы. Три года той утрате, а боль не утихает.

Прияна помнила свое видение, давнее, что Нави послали ей еще до замужества. Будто она идет через мрак, держа в руках голову человечью, а в этой голове горит пламя. И она знает, что голова эта – Святослава, и при том ищет она в этом мраке его же – мужа своего…

Так, может, пришла пора идти искать? Даже в Нави она вошла бы без страха, дайте ей лишь надежду найти там свою потерю…

Не для того ли является к ней по ночам старая Рагнора, чтобы указать путь?

Осененная однажды этой мыслью, Прияна соскочила с лежанки и бегом кинулась к призраку. Но протянутые руки ее наткнулись на бревна стены. Бабка исчезла. Судьба – дурная ли, добрая ли? – не хотела говорить, а лишь напоминала о себе. Здесь я. От меня не уйти. Ты, которую восьмилетней девочкой опустили в могилу, а потом вернули в белый свет, навек принадлежишь Нави…

* * *

Но не из Нави Прияна получила вести о муже, а от живых людей. И довольно скоро. Она приехала в Свинческ в самом конце осени, еще по воде; лишь пару седмиц как встал санный путь, и однажды под вечер с заборола закричали: по Днепру идет обоз. Саней было с три десятка – для полюдья мало, да и слишком рано. Даже для киевского торгового обоза еще рановато. Однако гости явились с полуденной стороны, и Прияна сама вышла к воротам. Ее трясло от волнения. Ну хоть что-нибудь узнать… Хотя бы то, что в Киеве нет новостей…

А когда она разглядела лицо мужчины в седле, возле передних саней – не поверила глазам. Взгляд ее встретил Улеб – тот, кого она мысленно видела господином Киева, восседающим на Олеговом престоле в старой Олеговой гриднице.

Так это все-таки полюдье? Но где большая дружина? Идет позади?

А потом Прияна заметила женщину, сидящую в санях, и рукой в варежке закрыла себе рот. Это была Ута – Улебова мать. Почему она здесь? Вспомнились рассказы, что Эльга вскоре после гибели Ингвара пустилась в разъезды, но чтобы Ута? Да и Улеб – не отрок, каким был в ту давнюю пору Святослав. Какое несчастье могло выгнать эту немолодую женщину из дома, послать через половину света белого? Разве что Киев провалился в бездны преисподние… или враги какие разорили его, сожгли дотла, и всей земли Полянской больше нет, а эти двое – единственные, кто уцелел…

Видя, что Прияна смотрит ошалелыми глазами, Улеб соскочил с седла, подбежал к ней и обнял.

– Я живой! Не блазень! – Он дружески похлопал ее по спине. – Рад тебя здоровой видеть. Как Ярик?

– Как ты здесь очутился? – Прияна высвободилась и взглянула ему в лицо.

Брат ее мужа изменился. Он вроде был все тот же – они не виделись-то месяца три. Но за это время в нем будто подменили душу. Новая была гораздо старше и смотрела на мир глазами, в которых погасла свойственная юности вера в лучшее.

– Я тебе добрые вести привез! – Вопреки этой мрачности, Улеб попытался улыбнуться и положил руки ей на плечи. – Радуйся. Святослав вернулся. Муж твой жив, он в Киеве, невредим, здоров, на своем столе…

Прияна глубоко вздохнула, и воздух встал в груди колом. Показалось, сейчас сердце разорвется, но через несколько ужасных мгновений она все же сумела выдохнуть и разрыдаться. Она заливалась слезами, цепляясь за плечи Улеба, ноги ее не держали. А мимо сновала своя челядь и обозные бережатые, все оглядывались на нее, но никто не подходил. Все или уже знали, или догадались, какую весть привезли из Киева сбежавшей оттуда княгине.

Во что ее радость обошлась самим добрым вестникам, Прияна узнала позже, когда пришла в избу Ведомы и застала там Уту с ее младшей дочерью Витяной.

– Мы в Плесковскую землю направляемся, в Варягино, – сказала ей Ута.

Она держалась спокойно, но Прияну поразило, какой враждебный взгляд метнула на нее тринадцатилетняя Витяна. Ростом уже с невысокую мать, она стояла рядом, обняв Уту и положив голову ей на плечо – и ласкаясь, и будто защищая. Статью, даже лицом она очень напоминала отца и обещала уже в ближайшее время перерасти мать.

– Что… проведать кого? – растерянно спросила Прияна. – Кто у вас там остался?

Казалось странным, что ближайшая родня киевского князя покинула город как раз тогда, когда он вернулся из опасного похода. Отец Уты, последний из братьев Вещего, уже умер, но, может, мать ее жива?

– Мы… жить там будем, – Ута едва решалась поднять на нее глаза.

– А где Свенельдич? – Прияна вдруг сообразила, кого здесь не хватает.

Отца этого семейства, воеводу Мистину Свенельдича, невозможно было не заметить. И не только благодаря выдающемуся росту. Живущая в нем внутренняя сила заполняла воздух и притягивала к нему взгляды, как пламя в ночи.

– Он в Киеве остался. С нами только Витяна, Велесик и Свеня.

Прияна сглотнула, не решаясь задавать новых вопросов. Отвечать на них Уте явно не хотелось. В долгий путь из южной Руси в северную пустилась половина семьи: мать, все трое сыновей и младшая дочь. Отец и две старшие дочери остались в Киеве. Ну, дочери замужем и сами детей имеют, конечно, они свои семьи не покинут. Но как Ута собралась жить в Плесковской земле без мужа?

От разговоров Улеб и Ута отказались, сославшись на усталость. И только через день Прияна узнала правду – от Предславы Олеговны, которая вместе со своим мужем, Алданом, ехала вместе с Утой. С ней, Прияной, беглецы не хотели говорить, боясь, что она возьмет на себя вину своего мужа и это сокрушит ей сердце. Такова была Ута, с юных лет до зрелых готовая принимать на свои хрупкие плечи чужую вину и брать любую тяжесть, лишь бы избавить других. Она не осуждала даже тех, кого всякая жена на ее месте проклинала бы самыми страшными клятвами. Мужа, который после двадцати лет брака и рождения шестерых детей, по сути, покинул ее. Сестру-княгиню, которая двадцать лет влекла к себе чужого супруга и вот наконец завладела им окончательно. Ута не могла остаться там, где ее сыну Улебу нанесено такое оскорбление – у него силой отняли невесту перед самой свадьбой, а самого чуть не убили в драке. И сделал все это его сводный брат Святослав, что только усугубляло вину раздором внутри рода.

Мистина понимал, что после такого позора семья не может оставаться на прежнем месте. И поначалу согласился уехать вместе с ними. Но, сходив к Эльге попрощаться, вернулся и молча покачал головой. Ута сразу поняла, что это значит – этого она ждала. Но сердце будто проткнул холодный нож – это был разрыв. Уже окончательный. То, что висело над нею двадцать лет, свершилось. Ни она, ни ее сын, который не был родным Мистине, хоть тот и растил его с рождения, не могли заставить его расстаться с Эльгой. С семьей его связывала паутинка долга и привычки, а с Эльгой – железная цепь любви, страсти и преклонения.

– Я не могу, – невыразительным голосом, который у него означал душевное потрясение, сказал Мистина. – Я девять лет назад отдал в ее руки мою жизнь и с тех пор себе не господин.

Отчасти Ута понимала, как это произошло, хотя ей о том не рассказывали. Когда девять лет назад, после гибели Ингвара, Мистину подозревали в соучастии, ему нужно было оправдаться перед вдовой. Эльга вернула ему свое доверие, но, как оказалось, в обмен на право распоряжаться его жизнью. Наверное, оттуда у него был маленький шрам напротив сердца, полностью исчезнувший за год.

А уж Эльга Мистину больше не отдаст. Восемь лет своего вдовства она держала Мистину поодаль, опасаясь очутиться в его власти. Но сейчас, когда сын ее показал, каким жестоким и неуступчивым может быть, Эльга испугалась. И ей понадобилось то оружие, тот меч и щит, что уже не раз за все эти годы спасали ее жизнь, честь, положение… А Ута как была, так и осталась лишь матерью своих детей. И должна была благодарить бога, что ей удалось увезти их живыми.

Прияна слушала, ошеломленная. Оказывается, ее печали были только первыми искрами того пожара, что полыхнул потом, когда она уехала. А если бы она осталась…Было в этом рассказе нечто, мешавшее Прияне отдаться сочувствию. Ведь отняв невесту у Улеба… Святослав взял ее за себя. Да, он сам справил свадьбу с Горяной. Отослал Олегу Предславичу вено, и тот его принял, чтобы его дочь, правнучка Вещего, не считалась пленницей-наложницей. Сама Эльга молила его принять серебро, чтобы этот брак не обесчестил обе ветви рода. Олег Предславич уступил. Он всегда был мирным человеком, совесть в нем была сильнее самолюбия. После случившегося только кровь Святослава смыла бы его позор, но о кровной мести, да еще родичу, он, истинный христианин по духу, даже думать не мог. Примирение уменьшило бесчестье, залечило рану, пусть рубец и останется навек. Бог воздаст…

И все это значит, что у Святослава в Киеве сейчас имеется другая водимая жена не менее знатного рода, чем Прияна. Горяна Олеговна – та, которую выбрали для Святослава родичи и от которой он отказался, повстречав Прияну.

Снова и снова она просила Алдана и Предславу, чтобы ей рассказали все сначала. Алдан был кормильцем Велерада, среднего сына Уты, и Мистина послал его со своей женой, чтобы у Уты был под рукой надежный толковый человек. Жена его, Предслава Олеговна, приходилась Горяне сводной сестрой. Полученное от Святослава оскорбление ложилось и на нее, и к тому же этот разрыв разлучил ее с двумя старшими детьми, Добрыней и Малушей. Они родились от ее первого мужа, Володислава, принадлежали к роду деревских князей, и владыки Киева никак не могли выпустить их из рук.

Прияна сознавала: минувшей осенью случилось нечто ужасное, что принесло горе и бесчестье всему Олегову роду. Как будто невидимый Змей Горыныч пронесся над землей, опалив город и погубив людей своим огненым дыханием. А сидел на спине змея он, ее муж, Святослав Ингоревич, князь киевский. Все это не укладывалось у Прияны в голове. Подумалось даже, что какие-то злыдни подменили ему душу, заставили нести зло самым близким.

Если бы ей его увидеть! Казалось, вернись она в Киев – и все наладится. Святослав опомнится, откажется от Горяны, может быть, даже вернет ее Улебу… Об этом Прияна не смела никому говорить, но думала, что так и будет. Как же иначе? Ведь Святослав сам выбрал ее всего два года назад. Ее дитя – его первенец и наследник. После неудачного похода на Корсуньскую страну Святослав тревожился за свой стол и свои права. Но теперь, когда Улеб уехал и ничем ему не угрожает, должен ведь он прийти в себя?

– Мне бы поскорее в Киев воротиться, – сказала Прияна, утвердив в голове все случившееся.

– Да теперь уж полюдья дождись, – посоветовал Алдан. – Повезут в Киев дань, и тебя с нею.

– Коли уж ты воротиться хочешь, – подхватила Предслава.

Женщина здоровая и веселая, сейчас она не улыбалась. И в глазах ее Прияна читала ожидания будущих бед, источник коих Предслава видела в ней же.

Как не может у одного человека быть две головы, так не может у князя быть две княгини, две жены равно знатного рода. Одна из них занимает место на столе по левую его руку, а вторая… а вторая обречена жить на горе и бесчестье своему роду. Иначе никак. И Предслава, дочь Олега и сестра Горяны, сама не знала, жалеть ей Прияну или опасаться ее.

Улеб и Ута со своей дружиной задержались ненадолго – отдохнули седмицу и тронулись дальше. А Прияна осталась – обдумывать прошлое, пытаться угадать будущее и ждать.

* * *

Когда пришли с вестью, что по Днепру идет обоз, на этот раз Прияна никуда не побежала. Не тронулась с места, не встала с лавки, только опустила шитье на колени. Пальцы задрожали. Этого известия она ждала каждый миг. Все эти долгие дни. Даже Карачун – жертвы, пиры, гулянья – все прошло мимо нее, как в полусне. Вот он здесь – ее муж, спасенный богами из великих опасностей в походе.

А что, если он не решился сам покинуть Киев сразу после такого раздора, и во главе обоза идет воевода? Асмунд, Колояр или еще кто-нибудь. Но уж верно, у них есть послание от Святослава к жене. Княжья воля… Прияна вдруг испугалась: а что, если Святослав просто прикажет ей возвращаться, а воевода намерен исполнить приказ? Спорить без толку: Асмунд не станет сам менять решение князя. И что ей тогда делать? Допустить, чтобы ее увезли в Киев, как полонянку?

– Льнянка, беги узнай – кто там главный? – Она поспешно обернулась к челядинке. – Святослав… приехал?

А сама осталась сидеть, только отложила шитье, чтобы не уколоться. Служанки предлагали ей одеваться – сменить повседневное платье на греческое, нарядное. Но Прияна покачала головой. Что толку в платье? Святослав никогда не замечает, что надето на нем самом и что на ней.

Под навесом застучали шаги, и Прияну пробрала дрожь. Раздались мужские голоса. Она уже знала – это он, но не было сил встать. После того как она всю осень гнала прочь мысли о его смерти… забралась так далеко, через половину света белого, пытаясь убежать от них… И вот он сам здесь… Тяжесть волнения не давала дышать.

Святослав вошел, огляделся, увидел жену. Бросил шапку на лавку и направился к ней. Прияна встала, не помня себя. Святослав улыбался и явно был рад ее видеть. А она?

Не верилось – да неужели он и правда сотворил все те ужасы? Не может быть – ведь это ее муж, он, может, и не слишком добр и приветлив, но честен и справедлив… Сейчас, когда она видела его сияющее от радости открытое лицо, все услышанное казалось страшной байкой о каком-то другом человеке.

А в душе разливалась радость, гоня прочь сомнения. Он жив и здесь, перед ней, – это счастье. Это все, что ей нужно. Именно в эти первые мгновения Прияна ясно осознала: вся жизнь ее теперь заключена в этом человеке, вся сила ушла в любовь к нему. И сейчас, пока он жив и с ней, все прочее не важно.

Святослав подошел и обнял ее; прижатая к его заснеженному дорожному кожуху, Прияна так растерялась от радости и смятения, что не могла найти ни единого слова. Ни привета, ни упрека, ни вопроса. Знакомый запах его одежды возвращал ее в привычный мир – как из могилы поднимал. Святослав настойчиво целовал ее, как будто ничего, кроме времени разлуки, между ними не стояло, и все ее обиды и сомнения сейчас казались нелепыми.

– Дитя здорово? – спросил он, выпустив ее наконец, и положил руку на голову Ярика, что вцепился в платье матери сзади. – Мои все в Смолянск идут, там стоять будем. Я только к тебе, повидаться. Хочешь, поедем со мной туда. А хочешь, пока останься. Я еще в Хольмгард поеду, а как назад, так и вас заберу.

– В Хольмгард… – оправляя повой, пробормотала Прияна.

Она никак не могла собраться с мыслями: не понимала, о чем с ним сейчас говорить, что важно, а что нет.

– Да. А то родичи без меня слишком много воли взяли. – Святослав перестал улыбаться, его голубые глаза блеснули, как ледяной клинок. – Ты-то мне верна! – Он одобрительно потрепал Прияну по плечу, как отрока. – А иные… Улеб-то – ты видела его? Знаешь, что учудил? Я его чуть не убил, как узнал! А еще брат!

– Ты… есть хочешь? – У Прияны голова шла кругом, она вдруг забоялась говорить о том, о чем столько думала.

– Сейчас досуга нет. Поеду в Смолянск, там с дружиной поужинаем. Ты приезжай, если хочешь. Далеко же забралась! – Он усмехнулся и снова обнял ее. – Но все лучше, чем было при Улебке тебе оставаться. А то еще сказали бы, даже жена-де к новому князю переметнулась! Ну, не скучай, пойду погляжу, как там Вестим в Смолянске управляется.

Он еще раз поцеловал ее и направился к двери. Прияна хотела было побежать за ним, но не могла – подгибались ноги. Стукнула дверь, зазвучали шаги под навесом. Его уже не было. Да не померещилось ли ей это краткое свидание после долгой, долгой разлуки? Уже и шаги стихли, и голоса за оконцем отдалились, а Прияна все смотрела на дверь.

Ее муж жив и вернулся. Но почему-то вместо долгожданной радости в груди медленно проступала глухая боль.

* * *

В Смолянск Прияна не поехала, и в следующий раз увидела Святослава только через три дня. С ближними гриднями он приехал в Свинческ, чтобы провести с нею день, а назавтра, когда подойдет большая дружина, тронуться далее на север, через замерзшие волоки на Ловать и к Ильмень-озеру. На этот раз гостя встречали как положено: на дворе за воротами стояли князь Станибор с женой, воевода Равдан с женой, Прияна с ребенком, а вокруг них – смолянские бояре, в том числе отец Равдана и его родичи. Князь Станибор ходил под рукой киевского князя и платил ему дань, поэтому должен был, как младший старшему, выходить навстречу. Хотя годами Станибор был старше Святослава. Десять лет занимая свинческий стол, он раздобрел, отрастил бороду, приобрел важность повадки, и теперь никто не признал бы в нем прежнего вилькая, молодого вожака лесных «волков», быстрого и поджарого, как истинный волк.

В честь владыки всей земли Русской от Днепра до Волхова Станибор устроил пир. Среднего роста, как его отец, одетый в довольно простой синий кафтан с бронзовыми пуговками, Святослав ничем не выделялся бы среди бояр земли Смолянской или собственных сотских. Если бы не лицо, не взгляд… Острый взгляд голубых глаз, видавших моря и далекие земли, казалось, пронзал насквозь. Эти глаза подчиняли и сразу давали понять: перед тобой князь и воин, потомок воинов, что мечами своими снова и снова дотягивались до небокрая, отодвигая его все дальше.

Лишь потом, если было время приглядеться, удавалось обнаружить, что эти глаза сияют на лице молодца лишь чуть старше двадцати лет, светловолосого, с довольно приятными чертами – лицом Святослав уродился в свою красивую мать. Но, как говорил когда-то Пламень-Хакон, «у него столь решительный вид, что о красоте его не думается».

Глядя на мужа, сидящего рядом, Прияна и восхищалась, и гордилась им, но ее не отпускало тревожащее чувство разлада. Будто слабая боль где-то внутри, которую сейчас еще можно не замечать, но страшно, что она усилится. Святослав изменился за те месяцы, что они не виделись. К его отваге прибавилось ощущение воли, твердой, как камень. Холодной, как снег, прочной, как лучшая рейнская сталь. Зная свое право, Святослав не намерен был отступать – ни перед вражеской силой, ни перед родственной привязанностью.

– Слышали мы, ты в Хольмгард отсюда собираешься? – начал Станибор, когда по кругу пошла уже третья братина и можно было приступать к разговорам о делах. – Родных проведать, или там непорядок какой?

Никогда раньше киевское полюдье не ходило севернее верховьев Днепра: еще госпожой Сванхейд был заведен порядок, по которому дань с северных владений собирали и отправляли весной в Киев сами тамошние владыки.

– Родичей проведать и приглядеть, чтобы не было непорядка. Ждите, скоро приедет в Смолянск новый воевода – мой стрый Турод. А с Вестимом вам прощаться – он в Хольмгард отправляется. Засиделись они на своих кочках, – пояснил Святослав под удивленный гул. – Не камни ведь, чтобы, на боку лежа, мхом обрастать.

– Но зачем тебе это нужно? – в изумлении спросила Прияна. – Тут с Вестимом все ладят, а Соколина и вовсе восемь лет здесь живет…

Ее неприятно задела эта новость. Вестима она совсем не знала, но с ним уедет и его жена Соколина, к которой Прияна привыкла с детства, и три ее рыжих мальчика, так похожих на Хакона… Впрочем… а сама-то она где будет жить? Уже зная, что Святослав намерен забрать ее с собой, Прияна еще не была уверена насчет своей участи.

– Много воли родичи берут, – с досадой повторил Святослав то, что она от него уже слышала. – Едва успели меня с глаз потерять – и зимы не прошло! – как у них для руси уже новый князь готовый!

– Но они хотели подождать год… – начала Прияна.

– Вот и ждали бы год! А не объявляли на весь белый свет, что Улебка-де тоже моего отца сын, и не ладили его на Олеговне женить! Больше такого в моей земле не будет. Бесы знают, чего там Турод в Хольмгарде придумал. Может, как узнал, что я-де сгинул, хотел больше в Киев дани не платить! А в Хольмгарде у него и сладилось бы дело – у него там деды правили, никому дани не давали. Пусть тут сидит. Для смолян Турод – никто и звать никак. Здесь не забалует. Заодно и за Станилой приглядит, – добавил Святослав, понизив голос и наклоняясь к уху Прияны, а сам кинул взгляд на сидевшего напротив Станибора. – Будет у моего стремени ходить как шелковый.

О его походе на Корсуньскую страну почти не говорили – видно было, что вспоминать об этом Святослав не хочет. Толковали, стоит ли ждать на следующее лето послов от греков и о чем рядиться с ними. От Константинова посольства Святослав тоже добра не чаял.

– Бабы в Царьград съездили, тряпья привезли и нового бога себе привезли, бабьего! – усмехался он. – За всеми следит, всякую вину видит, но всех прощает и сулит по смерти в сады благоуханные пустить – только молись, да нищих корми, да бедных одевай. Ты, жена, давай, пожитки собирай поскорее! – Святослав приобнял Прияну. – У меня Киев без княгини скучает. Богов угощать некому – мать у меня крестилась, Горяна… тоже с ней заодно. Две княгини в городе, а как до дела – так чашу держать некому.

Это был первый раз, как он упомянул при ней о Горяне, и Прияна вспыхнула.

– Вот, княже, мужи смолянские узнать хотят! – начал Краян, отец Равдана. – Слышали мы, ты в Киеве другую жену взял? Какую твой брат за себя хотел брать.

– Да, – ответил Святослав, но в глазах его снова возникло холодное выражение недовольства.

– А как же… Свирьковна наша? – Краян глянул на Прияну. – Мы с твоим отцом десять лет назад рядились, чтобы она княгиней в Киеве была. На том наш ряд утвержден, на том мы клялись Перуновым дубом, а Ингорь – мечом своим.

– Она была княгиней в Киеве, – глядя на Краяна, Святослав положил руку на плечо Прияны, – и будет княгиней, как домой воротится. Я от ряда не отступаю. Хочу, чтобы и вы не отступали. Иначе Перун сразит – он-то все видит, и клятвы наши у него не ржавеют. И я помогу…

Привычным движением он опустил ладонь на золоченую рукоять меча. Однако по рядам смолянских бояр и прочих гостей пробежал гул удовлетворения. Прибыслава закивала Прияне, глазами договаривая: вот видишь, я же тебе говорила! Прияна тоже вздохнула с облегчением, хоть и старалась сохранять спокойный вид. Честь ее ограждена: Святослав при своей дружине и при смолянских боярах подтвердил ее нерушимые права как княгини.

А о своих правах как жены она не собиралась говорить при всех…

* * *

Ночевать Святослав пришел к ней в избу. Как бы ни пролегли ее дальнейшие пути, это была единственная ночь, которую она сможет провести с мужем на месяцы вперед, и Прияна отослала Ярика со служанками в избу челяди. За этот день она вернулась к самой себе: лицо Святослава, его оружие, пояс со множеством позолоченных бляшек в виде морды барса, хорошо знакомые лица его гридей, киевский выговор, знакомые речи – все это возвратило ей тот стольный город, из которого она сбежала, пусть до киевских гор и оставался отсюда месяц пути. Она стала собой прежней и теперь хорошо знала, чего хочет и на что имеет право.

Когда он вошел, Прияна, сидя на лавке, расчесывала волосы, чтобы переплести на ночь. Сбросив кожух, Святослав тяжело сел рядом и обнял ее. Потянулся поцеловать, но она отвернула лицо. Ожидая его, она думала все о том же, что не давало покоя. Как ей отвечать на его поцелуи, пока она не убедилась, что любима им безраздельно?

– Что ты будешь делать с Горяной? – Прияна повернулась к нему и взяла за руку.

– С Горяной? – Об оставшейся в Киеве женщине Святослав явно сейчас не хотел думать. – А что с ней делать? Живет себе и живет.

– Но где она будет жить, когда я вернусь?

– Да что тебе за нужда? – Святослав высвободил руку. – Больше нам поговорить не о чем, что ли?

– Как это – какая моя нужда? Мой муж взял другую жену, Олегову правнучку, а мне нужды нет?

Прияна дрожала от волнения, но отступать было некуда. Не выяснив дела, она будет этой ночью чувствовать себя рабыней-наложницей, которой пользуются, как вещью, не спрашивая, что там у нее на сердце.

– Ты сам сейчас сказал людям, что княгиня в Киеве – по-прежнему я. Иначе ты бы нарушил слово, твоим отцом данное! Но раз уж ты взял еще жену… не знаю, правда, зачем…

– Да как зачем! – Святослав вскочил, отошел от лавки на пару шагов и ударил себя по бедрам. – Потому что иначе ее бы Улебка взял! Ты ж сама была при том, как им свадьбу ладили!

– Ты мог просто запретить ему жениться! – Прияна понимала, что и этот запрет был бы грубым насилием над ближайшей родней, но это казалось ей меньшим злом. – Зачем было брать ее за себя? Кто тебя принуждал?

– Мать твердила: пусть Улеб женится, тогда две ветви рода Олегова вновь в одну сойдутся, и никакой клюй пернатый Горяну не получит и Вещему в родню набиваться не станет! Чтоб рыжий ее взял – да я лучше придушу своими руками их обоих, а того не допущу! Я – князь русский. И все наследство Олегово – мое. Пока я жив – по-другому не будет!

– Но теперь-то уж Улеб на ней не женится! – Прияна тоже встала. У нее уже полегчало на душе, когда треснул лед молчания о самом важном, и она была полна сил для борьбы за свою честь. – Улеб на край света уехал! Зачем тебе дальше ее в женах держать? Отошли ее.

Решаясь на это требование, Прияна понимала: это жестоко. Этого унижения не заслужили ни Олег Предславич, ни его дочь. Но раз уж боги дали им так мало удачи, Прияна должна была порадеть о своей.

– Куда я ее отошлю, пока она не разродилась! – Святослав опять ударил себя по бедрам.

Он был явно зол, что этой ночью, первой наедине с женой за целых полгода, его принуждают разбирать бабьи обиды!

– Что? – Прияна подалась к нему, сжав в руке гребень.

– Не разродится пока. Все же она не ветошка запечная – Олегова правнучка, а я ее отошлю, первого же дитяти не дождавшись! Да мать меня вовсе поедом съест.

– Горяна тяжела? – в ужасе уточнила Прияна.

– Ну! Еще не заметно ничего, мать сказала, к Дожинкам разродится. До тех пор при мне будет. А там… ну, ты если возьмешься ее дитя растить… с ней самой… я подумаю что-нибудь.

Прияна снова села. Горяна беременна… Между той злополучной свадьбой и отъездом Святослава в полюдье могло пройти лишь около месяца, но дурное дело нехитрое… Долго ли умеючи? «Умеючи – долго», однажды сказала со смехом Эльга, когда они с Предславой болтали о чем-то таком… Эльга хотела этого брака… для Улеба… и теперь Святослав, согнув в дугу всю родню, выходит послушный сын… Прияна сама не знала, что лезет ей в голову, не могла ухватиться ни за одну ясную мысль.

– Ну, ты успокоилась? – видя, что она сидит молча, Святослав шагнул к ней.

– Вот что… – Прияна глубоко вдохнула. – Я не вернусь в Киев… пока ты ее не отошлешь. Я не могу… жить с половиной мужа… когда у него рядом со мной живет другая жена… такая же родовитая.

– Янька, не глупи! – Святослав опять начал гневаться. – Ты вернешься! Мне княгиня нужна! На Карачун чашу богам поднять некому, срам какой!

– Я вернусь, когда ее не будет в Киеве. Вон, Вышгород под боком. – Прияна вспомнила рассказы о том, что Эльга когда-то в молодые годы уезжала жить в Вышгород, на переход от Киева вверх по Днепру. – Эльга там жила когда-то и урона чести не видела.

– Пока не родит, не могу.

– Значит, я не могу вернуться.

– Да йотуна мать! Жма, что вы все сбесились! – Святослав тряхнул кулаками в воздухе, будто хотел сломать что-нибудь. – Две жены, а княгини ни одной! И мать туда же! От ее крестов вся эта золь тянется! Из-за нее и Горянка все про бога твердит, а к делу ни к какому не годна! Ни по дому, ни в гриднице, ни… жма-а! – Он едва не зарычал, скаля белые зубы. – Чтоб они провалились, эти греки!

Прияна слушала его, стараясь успокоиться. Если он видит все зло в греках и их боге, на ней вины никакой!

– Тем глупее тебе держать при себе жену не нашей веры, – вставила она, когда Святослав замолчал.

– Я не хочу потом воевать с каким-нибудь клюем, который возьмет Горяну в жены.

– А со смолянами ты хочешь воевать! – сорвалась Прияна, разозленная его упрямством. – А быть расколотым, как золото, за нарушение ряда ты хочешь!

– Чем я нарушил ряд! Ты – моя княгиня! Поезжай в Киев, будь там над всеми госпожой! Я же тебе говорю! На руках мне, что ли, отнести тебя! Ты же сама не хочешь!

– Не хочу, пока в Киеве Олеговна.

– Она там будет, пока не родит. И смотри, – Святослав сердито прищурился, – если она родит, а тебя с Яркой на месте не будет – не пришлось бы мне ее чадо наследником объявить! Хоть какой-то сын мне нужен!

– Объявляй хоть шишка болотного! А я лучше без мужа буду жить, чем с половиной мужа!

– Жма-а…

Святослав огляделся. Прияна не поняла, чего он хочет, но оказалось, он ищет свой кожух. И не успела она опомниться, как Святослав, схватив его в охапку и даже не одевшись, быстро вышел из избы.

Прияна осталась сидеть. Опомнившись, выпустила гребень – так сжала его, что на ладони остались багровые следы зубьев. Прислушивалась к звукам снаружи. Куда он пошел? Надолго?

И только когда прошло какое-то время – долгое ли, короткое, она не знала, – стало ясно, что Святослав не вернется. Тогда Прияна глубоко вздохнула – и разрыдалась. Горькие и жгучие, слезы все же принесли ей облегчение. До того казалось, что весь мир застыл в этом мгновении, как в глыбе льда, и никакого «потом» не будет вовсе.

* * *

Святослав вовсе не просто так сказал, что отныне его стрый Тородд будет сидеть в Смолянске, а Вестим должен отправиться в Хольмгард. Он приказал совершить этот обмен еще нынешней зимой, и Вестиму предстояло первому отправиться на новое место. «Чтобы к моему возвращению, как назад в Киев пойду, вас в Смолянске уже не было», – сказал он Вестиму. Всего через две седмицы после отъезда Святослава на север туда же, вслед за ним, потянулся обоз из нескольких десятков саней. Вестим увозил свою вторую жену Соколину со всем выводком их детей от первых браков, пожитки, утварь, челядь, скотину, собственных отроков. Глядя с заборола, как обоз приближается по льду Днепра, Прияна невольно приложила руку к щеке. Совсем недавно у нее на глазах вот так же всем двором отбывали в дальние края Ута и Улеб с домочадцами. Что такое случилось? Что за вихрь подхватил почтенные, родовитые семейства и гонит, будто листья на ветру, прочь с насиженных мест?

Проехав за первый день полперехода, на ночь Вестим с дружиной остановились в Свинческе. В этот вечер все долго не ложились. Ведома за восемь лет сжилась с Соколиной: она принимала четверых детей молодой воеводши, провожала на тот свет ее первого мужа, Хакона, и никак не думала, что их разлучит воля киевского князя.

– Как же вы там жить будете – кругом все чужие, ни могилки, ни дыма родного! – вздыхала Ведома. Сама она прожила жизнь на окраине родового жальника и не понимала, как можно по-другому.

– Так у меня и здесь родного ничего нет! – отвечала Соколина, которая родилась в Киеве, а пожить успела и в Деревской земле, и в Смолянской. – В Ладоге, может, отцова родня какая осталась. От Хольмгарда туда пути дней пять, может, повидаемся когда.

– Да какая же это родня? – с сомнением отвечала Ведома, не верившая, что можно иметь родню в том месте, где никогда не был.

– Мистиша в Хольмгарде родился, мать его там умерла. Вот я и буду почти что в родных краях! – улыбнулась Соколина. – Ну а ты, княгиня? – Она села рядом с Прияной и взяла ее за руку. – Не решила тоже в дорогу тронуться? Поедет Святослав обратно в Киев – вот и тебе бы с ним.

Прияна молча покачала головой.

– Нет. Я как решила, так и исполню. Пока у него Горяна в женах, мне его женой не бывать. Ведь когда-то, – она взглянула в глаза Соколине, – когда-то давно Игнорь тоже другую жену привез, болгарыню. Я знаю, мне Ростислава рассказывала. Эльга не пожелала мужа с другой делить и в Вышгород жить уехала. Ингорь зимой в полюдье ходил – Эльга в это время Киевом правила. А как он возвращался – она в Вышгород назад уезжала. И так пока болгарыня… не пропала куда-то. Если Эльга могла, почему я не могу? Я родом не хуже ее, мне стыдно согнуться там, где она устояла!

Соколина ответила не сразу. Некоторое время она всматривалась Прияне в лицо своими внимательными глазами, будто примеряла, поместится ли в ее душе ответ.

– Да вот видишь ли, – сказала она наконец, – когда Эльга от мужа отдельно жила… у нее под рукой был мой брат, Мистиша Свенельдич. Оттого она и правила, оттого и болгарыню… избыли. С такой-то силой за спиной ничего не страшно. А у тебя-то есть ли кто-то вроде него?

Часть четвертая

По-гречески седьмой день назывался «кирьяки» – день Господа, день Христа. В этот день княгиня Эльга устраивала пиры для бедных.

Тем летом в Царьграде патриарх Полиевкт двенадцать недель наставлял ее в вере и немало говорил о нищелюбии.

– Сам Бог, – учил он, – первый вершитель всех дел благих и на пользу человеку идущих. Для кого создал Он землю, украсил светилами небо, благоустроил перемену времен, и теплоту солнечную, и охлаждающую природу льда? Для себя ли? Нет, ибо Бог не нуждается ни в чем. Он – невидимый земледелец, производящий для людей пищу. Он дает семя сеющему и воду из облаков. Он взращивает виноград и другой овощ, питает разного рода скот, чтобы имели мы пищу и одежду. Заботится он и об удрученных болезнью, научая пчелу производить мед и воск, побуждая травы и деревья давать сок, коренье, лист и прочее, имеющее лечебные свойства. Кто научил нас распознавать эти свойства? Кто создал искусство лекарей, дающее здоровье? Все это Бог. А значит, и мы должны столь же щедро одаривать нуждающихся, как щедро Бог одаривает нас всякий день нашей жизни.

В Царьграде Эльга и правда видела немало нищих. Этериарх Савва Торгер рассказывал, что их еще не так много в тех местах, какие посещаются царственными особами, но при церквях и монастырях, куда ее возили показывать христианские святыни, их всегда были десятки. Подающий нищему – подает Богу, это она усвоила быстро и уже сама после крещения раздавала (руками приближенных) медные фоллисы и даже серебряные милиарисии. И все же Савва насмешил ее рассказом, что у «старого василевса», Романа, тестя и бывшего соправителя нынешнего Константина августа, было обыкновение раз в неделю сажать с собой за обед троих нищих. «Львы» из числа телохранителей подбирали их у церквей. «За Романом водилось немало всяких грехов, – пояснял Савва, – а учители веры наставляли, что милостыня очищает путь даже царей».

И Эльга приветливо кивала этим бурым морщинистым лицам, беззубым ртам, нечесаным головам – все это был сам Христос. Тот, что в истинном своем облике ярче солнца и белее облаков. Тот единственный, кто мог дать ей хоть какое-то посмертие и даже обещал счастье. Вечное блаженство для бессмертной души.

– Каждую душу бог христиан отпускает в смертное тело только один раз, – объясняла сама она Бране и Малуше. – И как она пройдет свой земной путь, хорошо или дурно, такую и заслужит себе вечность.

Думать об этом было трудно и страшно, но иной дороги у Эльги не было. Обычный для всех путь по дереву рода, от рождения к смерти и к новому рождению, она сама себе отрезала…

«Они тебе путь на небо зубами своими прогрызают, – усмехнулся как-то Мистина, кивая на щербатых нищих. – Последними!»

Эльга тогда зажала себе рот, чтобы не смеяться над такой кощунственной шуткой. Мистину не убедить: он умен, как ворон, и хитер, как змей. Но, помимо шуток, Эльга знала, как важно ей позаботиться о расширении этого своего пути. А хлеба и прочих припасов – разве жалко? Все они – братья во Христе: Константин август в его золотом платье на троносе из зеленого порфира и бродяги в сером драном рубище, что сидят на полу у самого порога и коркой хлеба вычищают остатки похлебки из деревянной миски. И она, Эльга, – где-то посередине между ними…

Правда, сама княгиня на этих пирах не засиживалась, а сегодня ушла даже раньше обычного. Мысли ее занимало другое, хоть в воскресенье и грех, говорил Ригор, думать о мирском. Но как тут не думать? Сегодня из Вышгорода примчался гонец: князь с большой дружиной возвращается из полюдья и через два дня будет в Киеве. Это всегда было немалым событием для стольного города, а в этот раз Святославу предстоит узнать новости, которые весьма его раздосадуют. И очень скоро вынудят выступить в новый военный поход…

Сама Эльга знала эти новости уже три месяца. Еще в конце зимы Свенельдич-младший, брат Мистины, приехал из Плеснеска без товаров и рассказал такое, что больше напоминало чудную сказку. Только в сказке бывает, чтобы дряхлый князь взял за себя цветущую девушку шестнадцати лет, с уговором, что она пойдет за ним и на тот свет…

А дальше получилось еще любопытнее…

Рассказывал Мистина сам, а Лют сидел на лавке, на случай если госпожа пожелает что-то уточнить, и кивал: все верно.

– Ох, Феотоке Парфенэ! – Выслушав, Эльга покачала головой. – Бедная девочка! Хуже ей пришлось, чем мне когда-то. Меня хоть на год медведю в лес хотели отдать. А ее – чуть живому старику, да на всю жизнь, и ту – коротенькую! Ты бы уж тогда увозил ее, что ли! – усмехнулась она, взглянув на Люта. – Как моя бабка Годоня говорила: все одно нехорошо!

Лют бросил на нее взгляд со смесью благодарности и досады: сочувствием к Величане княгиня тронула его душу, но и ранила. Увозил бы! Как будто он не хотел… если бы к тому была какая-то возможность… И как будто он не просыпался по ночам с мыслью, что если боги уже покарали трухлявую дурасину за вероломство, если Етон уже присел на дрова, то и Величана… а он даже ничего не узнает, пока не станет слишком поздно… Он ничего не будет знать, а ее зеленые глаза и розовые губы почернеют и обратятся в прах погребального костра… От этих мыслей кровь шумела в ушах, а в глазах темнело от бессильной ярости.

Даже вид собственного брата эти мысли вдруг сделали неприятным: когда-то Мистина объяснял Люту, каким способом убивают женщин – посмертных спутниц. Мало ли, вдруг пригодится…

– Тогда в этой войне виноваты были бы мы, – напомнил Мистина, – и нас боги рассекли бы, как золото. Для почину меня – ведь это я целовал меч на мир с Етоном, и теперь мое оружие обратилось бы против меня. А так Етон сам нарушил уговор, и гнев богов обрушится на его старую отупевшую голову. Не пойму, чего он замыслил. По Одину, что ли, соскучился – пятьдесят лет не видались?

– Жить надоело… – пробурчал Лют. – Мозги в голове сороки склевали…

Эльга закусила губу. Она старалась не смотреть на Мистину, опаясаясь прочитать в его глазах: ну вот, еще один гостинчик… После того как минувшей весной, чуть менее года назад, княгиня с приближенными вернулась из Царьграда, приняв крещение, несчастья валились на семью одно за другим. Разродилась мертвым младенцем молодая княгиня Прияна, провалился поход на Корсуньскую страну, пропал без вести Святослав, а из этого вырос страшный раздор внутри рода, насильственный брак Святослава с Горяной Олеговной, изгнание его сводного брата Улеба… Понапрасну Мистина и Ута обнаружили перед всем белым светом давний позор своей семьи: что двадцать лет назад Ута родила сына не от мужа, а тот растил чужого ребенка, зная, что он – не его. Если бы они и правда подождали год, как намеревались… Но той унылой и тревожной осенью казалось, что нужно утешить и успокоить народ любой ценой. В конечном итоге цена оказалась слишком велика. До сих пор не расплатились.

Зимние праздники прошли тускло. В Киеве находились жена и мать князя, но обе – христианки, и в принесении жертв чашу перед богами держали Соловьица – Честонегова боярыня, и Дивуша Дивиславна – Асмундова жена. Они оказались самыми родовитыми из женщин, не принявших крещение. Все, кто шел вслед за княгиней в очереди на подобную честь – ее племянницы, женщины знатных дружинных семей, – все ездили с Эльгой в Царьград и вернулись христианками. Киев остался без достойной старшей жрицы, а женщины княжеской семьи больше не могли исполнять наиболее почетную из своих обязанностей. Плохо было, с какой стороны ни взгляни. Лишь крещение всего Киева, всей Руси могло исправить это несчастье, но где там…

Но разве Эльга не пыталась это предусмотреть? Года два назад, только подумывая креститься, она выбирала Святославу жену, которая заменила бы ее на жертвенных пирах и на Святой горе перед богами. Святослав привез Прияну – и та оказалась именно той княгиней, которая и нужна Киеву. Но где она теперь? Уехала домой, в Смолянскую землю. Эльга очень надеялась и ждала, что Святослав, вернувшись из полюдья, привезет ее назад. Тогда народ, растревоженный всеми этими несчастьями, хоть немного успокоится.

И вот что она получила! Невольно хмурясь, Эльга бросила взгляд в чуров кут. У нее он только так назывался: на полочке там стояли не чуры, как в других избах, а привезенное из Царьграда изображение Божьей Матери – подарок крестных родителей, Константина и Елены. Она знала: очень многие в городе думают, что все эти несчастья – гнев богов за измену княгини. Не только думают – уже начинают говорить. Сама она сдерживалась, старась даже мысленно не обвинять Христа и Марию. Ведь даже если они всему причиной – это не гнев и наказание, а испытание. Кто с благодарностью принимает несчастья в земной жизни, тот награжден будет в будущей, в Царствии Небесном. Но иной раз сама собой залетала мысль: испытывая меня, не развалила бы божья воля всю державу мою…

Мистина перехватил ее взгляд и слегка покачал головой.

– Лют ведь не крещен, – добавил он. Лют вскинул голову и вопросительно уставился на него, не понимая, при чем здесь это. – Князь не сможет обвинить Христа в этой беде.

– Я уж надеюсь! – фыркнула Эльга. – Начало всему положил Один, а нас тогда и на свете не было!

– И знаешь что? – добавил Мистина. – Сколько я понимаю Святослава, после прошлого лета он будет даже рад, что кто-то дал ему законный повод к войне…

Не желая беспокойства в Киеве, Мистина велел брату пока помалкивать о его приключениях в Плеснеске. Хотя и понимал: не заставишь молчать десяток купцов и сотню отроков-бережатых. Известия поползут по стольному городу, сея смятение и ожидание новой войны на Волыни.

И вот уже на днях эта война из ожидания станет явью…

Было еще совсем светло, когда княгиня покинула гридницу и встала у порога, вдыхая весенний воздух. Вот уже тридцать восьмую весну она доживает, но от запаха весеннего вечера кровь бурлит в жилах, как у девочки. Душа в груди становится такой огромной, что ей тесно. Кажется, весь мир открыт для тебя и полон радости, а легкие сумерки лишь добавляют задору. Что в нем, этом воздухе? Дух оттаявшей и согретой почвы, свежих листочков. Сам вечерний ветер весной, казалось, дует прямо из Ирья… доносит дыхание из вечно свежей груди самой земли-матери… Или после дымной зимы так кажется?

Сама собой пришла мысль о Мистине, захотелось его увидеть. Эльга знала, что сегодня его здесь не должно быть, но всякая красота напоминала ей о его лице, самом красивом в ее глазах, всякая радость напоминала о радости быть с ним. С тайным вздохом она отвела глаза от заполнивших двор серых и бурых рубищ.

Княгиня знала: лишь самые усердные из ее гостей бывали в этот день в церкви – многие с утра бежали (или ковыляли) к воротам двора и первыми устремлялись внутрь, чтобы занять места и поскорее получить свою кашу, хлеб, рыбу, сыр. Те, кого не пускали в гридницу, рассаживались прямо на мостках, в сухую погоду – и на земле. Эльга проходила вслед за отроками, улыбалась и кивала в ответ на низкие поклоны.

На дворе расположились те, кому не хватило места в палатах, или кто показался челяди слишком уж грязным, или пришел заранее пьян (хмельных напитков Эльга в эти дни не велела подавать). Бродяги сидели на мостках кучками, держа на коленях миски, черепки, куски бересты или просто ломти хлеба, ели и болтали. Кто-то пел, кто-то уже спал под тыном и под стенами строений прямо на земле; когда придет пора затворять ворота, их растолкают и выведут прочь со Святой горы. «Дом их – воздух под открытым небом, – говорил Эльге о таких людях грек Полиевкт, – сосуд для питья – пригоршни, кладовая – пазуха, и то если не разорвана, стол – сжатые колени, постель – земля…» В городе старцы были недовольны, что «всякой рванине безродной» позволяют толкаться близ святилища, но Эльга дала обещание, что ее отроки не подпустят никого из нищих к площадке с богами, жертвенником и Перуновым дубом.

Те, кто еще не спал, встали при виде госпожи, расползлись с мостков, не дожидаясь тычка копейным древком, стали кланяться и креститься. Эльга прошла немного вперед и вдруг увидела некую чету, столь увлеченную беседой, что даже ее появление осталось незамеченным.

– Малуша! – удивленно окликнула она.

Предславина дочка вздрогнула от неожиданности и подскочила; на лице ее промелькнул такой испуг, будто ее застали тайком поедающей в погребе сметану. Ну или целующейся за углом клети с кем-то из молодых оружников.

Случись такое, Эльга бы не удивилась: девка в свои тринадцать лет совсем невеста. Но собеседник Малуши годился ей в отцы, а к тому же был так страшен видом, что сама княгиня невольно вздрогнула. Щуплый, наполовину лысый… но хуже всего рубец через все лицо и опущенное веко над пустой правой глазницей. Был какой-то такой бес, еще бабка Годоня в детстве рассказывала им с Утой… Дивий человек, у которого только одна половина туловища и лица.

«С того света, что ли, выглянул?» – хотела спросить Эльга. А Малуша не просто сидела рядом с увечным на мостках, будто здесь и было ее место: возле нее стояла большая деревянная миска, из который они, судя по всему, угощались вдвоем.

– Что ты здесь сидишь? – спросила Эльга.

Ее служанки ели в поварне, и Малуша с ними. И не во время пира, когда им нужно работать.

– Я… – Малуша вскочила и шагнула к ней, будто пытаясь заслонить собой увечного. – Я тут… с нищими… потому что… ты сама говорила: они образ Божий на себе несут! И кто с ними ест – с Богом ест.

С широко раскрытыми глазами Эльга выслушала эту речь, пытаясь вникнуть в сбивчивое объяснение. Отроки стояли вокруг, Беляница за спиной у княгини мысленно казнила себя за недосмотр. Бродяги со всего двора сползались поближе, поглядеть, чем дело кончится. Может, княгиня разгневается и прикажет выгнать всех, а может, еще чем пожалует.

– Ты себе… и сотрапезника нашла, – промолвила изумленная княгиня, сама еще не поняв, побранить Малушу за этот выбор, похвалить или посмеяться.

– Краше не сыскать, – язвительно заметила Беляница, с грозным видом скрестив руки на груди, над звенящими на поясе железными ключами от клетей. – Маков цвет!

– Он добрый! Его Малко зовут… почти как меня.

– Откуда ж он взялся? – Княгиня, стараясь не морщиться, осмотрела одноглазого гостя.

Тот уже был на ногах и стоял в полупоклоне, смиренно склонив голову и не смея взглянуть на госпожу. Однако Эльга, за жизнь перевидавшая немало склоненных голов, чувствовала: робость эта притворная. Бродяга дрожал под ее взглядом, но исходило от него ощущение не столько страха, сколько напряжения и решимости. Эльга едва не попятилась, как от злобного пса, но удержалась: кругом отроки, что это чучело может сделать ей дурного?

– Из Ко́льца я, – пробормотал бродяга. – Из земли Деревской.

– Давно ль у нас?

– А вот с весны нынешней. Прослышали мы, что княгиня нового бога из земли Греческой привезла, – при этих словах одноглазый все же бегло взглянул на нее, но не поднял взгляд выше ожерелья, – и тот бог, значит, добрее прежних всех, особенно к людям бедным и Долей забытым. Захотелось вот разузнать, что да как.

– И что же? Разузнал?

– Ригора болгарина слушаем. Красно говорит…

– Малко уже оглашение прошел! – сообщила Малуша. – Ему и в церковь теперь можно входить.

– Вы о Боге, что ли, беседуете?

Эльга не привыкла, чтобы домочадцы или гости лгали ей, но не могла отделаться от чувства, будто ее дурачат.

– О Боге.

– Ну… Бог с тобой, – обронила Эльга и двинулась дальше. Сделав, однако, метку в памяти расспросить отца Ригора о Малко из Кольца. Правда ли он оглашенный?

Разве не этого она хотела – распространения веры Христовой на всех жителей Руси, всех родов, городов и состояний? И разве плохо, что Малуша, девчонка, не просто крестится вслед за госпожой, но и впрямь хочет угодить Христу?

Перед тем как уйти, Беляница подошла к Благомыслу, сотскому, и шепнула, кивнув на Малушу:

– Ты доглядывай… скажи отрокам. Как пойдет этот хрен со двора, чтобы девку не свел. Знаем мы этих…

Благомысл только кивнул. Если бы он и его отроки позволили такое хищение имущества госпожи, их бы всех стоило выпороть.

* * *

Впервые Малуша увидела этого человека возле церкви. По неделям княгиня со всем двором ходила в церковь Святого Ильи на Ручье, и Малуша сопровождала ее в числе всей домашней дружины. Она не ездила с Эльгой в Царьград – была тогда еще мала, но приняла крещение в числе прочей княгининой челяди, когда та воротилась. Христовых людей в Киеве постепенно прибывало: многие верили, что всеми почитаемая княгиня не выбрала бы греческого бога, если бы он не был хорош и служение ему не обещало бы особенного блага. Многие из славян крестились, попав в полон и будучи проданы в каганат – там закон запрещал держать в рабстве христиан. Христианские общины поддерживали новообращенных, и почти все они, кому удавалось вернуться на Русь, оседали в Киеве. Здесь им сама княгиня помогала пристроиться к делу, чтобы кормить себя. Всякую неделю после церковной службы у нее в гриднице устраивался пир для всех киевских христиан, и допускали людей всякого звания – от бояр до бродяг. Хотя сидели те и другие, разумеется, на разных концах стола.

– Была ж тебе охота! – с изумлением и насмешкой восклицал поначалу Святослав. – Отроков кормить – это дело, но от этих-то вонючек ты службы не дождешься! Только вшей нанесут!

– Господь Иисус так повелел: если делаешь пир, то зови бедных, увечных, странников, они воздать платой или службой не могут, но за них воздаст сам Христос блаженством в Царствии Небесном, – отвечала она. – Ты бы сам послушал, как Ригор про это говорит.

Князь отца Ригора слушать не желал, но Малуша слушала часто, и не только в церкви. Княгиня порой звала его к себе в гридницу или в жилую избу, и он рассказывал о вере Христовой ей и ее приближенным женщинам, пока те шили или пряли. Малуша слушала, среди других служанок, занятая обычно вязанием чулка, и порой даже забывала о работе, но княгиня не бранила ее за это. Поучение о милостыне с первого раза понравилось Малуше больше всякого другого: так красиво это было.

– Милостыня любезна Богу и близ Него находится, легко всякому испрашивает милость Господню, – говорил отец Ригор. – Такова ее сила, что спасает она даже павших и согрешивших. Узы она разрешает, мрак разгоняет, огонь угашает. Беспрепятственно отверзаются для нее врата небесные. Как если царица входит в дом свой, никто из стражей у дверей не смеет спрашивать, кто она, но всякий немедля ее с почтением принимает, – так бывает и с милостыней. Поистине она есть царица, делающая людей подобными Богу…

Слушая это, Малуша так живо видела царицу, в блеске цветного платья и дорогих уборов входящую в дом, – разумеется, царица эта была точь-в-точь как Эльга. Украдкой посматривая на госпожу, Малуша видела, что княгиня слегка улыбается, словно этой ей воздавали хвалу.

– Милостыня легка и быстролетна, имеет крылья золотые и полет, услаждающий ангелов. Подающий милостыню станет как голубица, чьи крылья серебром покрыты, а перья чистым золотом. Летает она, как голубь, золотой и живой, с кротким оком и взглядом нежным. Ничего нет прекраснее этого ока…

От красоты этих речей теснило в груди и на глаза просились слезы. Малуша так и видела перед собой эту голубицу – с серебряными крыльями и золотыми перьями, с нежным взглядом кротких очей. Пальцы с костяной иглой замирали и вместо шерстяной пряжи ощущали мягкость теплого птичьего тельца. В эти мгновения все существо ее прониклось знанием, как прекрасна милость Божия.

– Она есть дева с золотыми крыльями, разукрашенная и имеющая лицо белое и кроткое; предстоит она престолу царскому. Когда подвергаемся мы суду, она прилетает внезапно, является и осеняет своими крыльями, от кары избавляя. Богу она угодна более жертвы…

А при словах о деве с золотыми крыльями Малуше невольно представлялась она сама – стоящая перед «царским престолом», в котором она видела сразу и беломраморный стол Эльги, и золотой престол Божий. Конечно, стоять перед Божьм престолом важнее, но то, что в мире земном она всякий день стоит перед престолом княгини киевской, тоже очень хорошо.

Всякий раз челядь несла за госпожой большие короба и по выходе из церкви раздавала беднякам хлебы: в первую очередь тем, кто был на службе. Малуша тоже раздавала. В Киеве уже развелось немало бродяг – на них дикими глазами смотрели приезжие из родовых весей, где даже сироты и вдовы не оставались одиноки. Кто их разберет, откуда они брались – будто мусор, сметаемый метлой судьбы со всех углов державы. Беглые холопы, сироты из сгинувших родов, из разоренных войнами краев пробирались в стольный город, надеясь найти здесь кусок хлеба. Перебивались разными работами, а по неделям тянулись к церкви. Охотно слушали доброго отца Ригора и так же охотно соглашались окреститься. Утратившим род и оставшимся без помощи чуров нечего было ждать добра от старых богов, и сироты охотно меняли их на Христа, что обещал любить и заботиться о каждом. Помощь впрямь приходила – из рук княгини.

Поначалу Малуша боялась бродяг. С малолетства она росла на Свенельдовом дворе, где жила ее мать со своим вторым мужем. Минувшей осенью, когда мать и отчим уехали, девочка переселилась к княгине на Святую гору. Здесь за ней смотрела ключница Беляница и другие челядинки; Беляница ее обучала ведению хозяйства, а Скрябка порой звала поиграть с маленькой княжной Браней. Малуша и Браня состояли в родстве, даже по двум ветвям: через род Олега Вещего и через Ульва из Хольмгарда. Даже в восемь лет умненькая Браня уже могла перечислить всех дедов и бабок и рассказывала Малуше, пересчитывая по пальцам:

– Твоя бабка по матери была Мальфрид, сестра моего отца. Значит, ты мне двоюродная племянница, хоть я и младше, а я тебе тетка. Как моя матушка – тетка твоей матери. А еще мы родня через пращура Асмунда: у него были сыновья Олег Вещий, твой прапрадед, и мой дед Вальгард.

– Я из правнуков Олеговых, а ты нет! – осаживала чересчур бойкую малявку Малуша. – Мой род лучше!

– Зато я на два колена старше! – смеялась довольная Браня. – Потому я княжна!

Малуше не было ясно, почему она не княжна, хотя родом ничуть не хуже. Но об этом ни мать, ни Эльга, ни Ута, самая добрая женщина, какую Малуша знала, ничего ей не говорили.

На девичьих праздниках минувшей весны Малуша надела плахту. Но каждый день она носила варяжское платье – так велела княгиня. Порой ключница брала ее с собой на торг, и кияне с любопытством таращились на девочку – внучку прежнего князя Олега Предславича. Это не нравилось Малуше, но она гордо поднимала голову и старалась шагать с таким же достоинством, как Эльга и боярыни. Иные из приближенных женщин Эльги тоже были княжьего рода – Живляна и Дивуша, к примеру. Они сами рассказывали: их отец давным-давно княжил на Ловати, но пал в сражении с молодым еще Ингваром, а их привезли в Киев, здесь вырастили и выдали замуж.

– И тебе княгиня мужа найдет доброго, как время придет, – добавила Живляна. – Гляди, может, из сыновей боярских кто по душе придется?

Приглядеть кого-нибудь было нетрудно: среди полсотни княгининых отроков на Святой горе и трех сотен в Вышгороде хватало приятных собой. Но одно Малуше натвердили прочно: судьба ее и брата Добрыни – в руках княгини. Как княгиня пожелает, так и будет. И это была единственная опора Малуши в ее мыслях о собственном будущем.

У всех есть род и старшие, кто все решает. У нее же не было никого. А жить без рода – все равно что брести через лес в темноте. Ни дороги не видать, ни себя самого. Но другой жизни Малуша не помнила, а привычное с детства кажется правильным, как бы ни было оно странно. Среди обитателей княжьего двора у многих не было рода: челядинок, отроков, даже бояр. Каждый отвечал за себя лишь перед княгиней. Что говорить – сама Эльга более двадцати лет назад явилась в Киев одна-одинешенька, бежав от собственной родни, а теперь владела всем. Браня часто просила мать рассказать ей ту страшную повесть о далекой юности, и Малуша не раз слушала вместе с княжной. Эльга была привезена Мистиной в Киев без родни и даже приданого – едва не в одной сорочке. А теперь ей повинуется и принадлежит все, и сам цесарь греческий просил ее себе в жены… Это было как в сказке. И эта сказка всякий день ходила мимо Малуши, улыбалась ей, порой заговаривала. Княгиня была ласкова к девочке, но о будущей судьбе ее умалчивала. И Малуша жила, вполне всем довольная, не думая о прошлом и не пытаясь угадать будущее. У нее было две опоры: княгиня и Христос. Ее учили полагаться на них, и она хотела, чтобы они были ею довольны.

Ради княгини и Христа она с усердием служила нищим: раздавала еду, шила и дарила рубахи. Ей говорили в благодарность «Спаси тебя Христос!», и она собирала эти пожелания, как яркие бусинки для ожерелья души. Но вскрикнула и чуть не выронила хлеб, когда очередной нищий вдруг поднял голову и глянул на нее единственным глазом – таким страшным ей показался рубец через все лицо. Внутри плеснуло холодом, голова закружилась. А он к тому же еще так впился в нее взглядом, будто хотел пронзить насквозь.

– Спаси тебя Христос, дева! – прохрипел одноглазый и ловко подхватил хлеб, едва Малушей не выроненный. – Спаси Христос!

Она прижала руку к груди. А нищий бойко кланялся, улыбаясь ей полубеззубым ртом. Дрожа, Малуша пошла прочь вместе с другими женщинами, вслед за отроками, расчищающими путь, но лишь на полдороге сердце перестало колотиться.

Собираясь на следующей неделе вновь в церковь, она вспомнила об одноглазом: что, если снова выскочит? Твердила себе: я не испугаюсь. Но увидела его лишь на обратном пути – он стоял у порога среди других оглашенных, не смея войти внутрь. Поймав взгляд Малуши, радостно поклонился ей, будто ждал. Рук он к ней не протягивал, как другие, но она сама, взяв хлеб из короба, подала ему. Следила за собой: не дрожит ли? Бояться не нужно, – напоминала она себе, стиснув зубы. Убогих надо любить, особенно таких, кто ущербен телом. Таких любит Господь. Они первым войдут в Царствие Небесное – так учит отец Ригор, и кто жалеет убогих, тот войдет к Богу следом за ними.

Через неделю его у церкви не было. Раздавая хлебы, Малуша всякий раз оглядывалась и, не найдя знакомый рубец, подавала кому-то другому. Закончив, даже бросила взгляд на небо: Ты же видел? Я хотела подать тому, от кого все отворачиваются, потому что помню: блажен, кто помышляет о бедном!

Но в тот же день она увидела одноглазого на княгинином дворе. По неделям сюда запускали всех: Христовы люди пировали в гриднице, а бродяги рассаживались прямо на мостках, и им выносили угощение – хлеб, кашу, печеную репу, рыбную похлебку. Челядин нес котел, Малуша шла впереди с черпаком и разливала похлебку по мискам. Даже обрадовалась, увидев перед собой одноглазого, и приветливо кивнула: дескать, это ничего, что ты такой страшный!

– Миска твоя где, добрый человек? – спросила Малуша, видя, что одноглазый протягивает к ней пустые ладони.

– Нету миски, – тот улыбнулся ей перекошенным ртом, будто и не видел в этом беды. – И того не нажил.

– Возьми хлеб, – Малуша обернулась к челядинке и кивнула, чтобы оделили бродягу. – Ешь ради Бога!

Нищий поклонился. К следующей неделе Малуша припасла для него деревянную миску и сама вручила вместе с ложкой.

– Ох, благо великое да пошлют тебе… Исус-бог! – поправился одноглазый, но это было ничего: многие недавние христиане постоянно оговаривались. – Как собой ты хороша, так и сердце в тебе доброе! Как же звать тебя? За чью доброту мне Бога молить?

– Я Малуша, – с некоторой неохотой все же ответила она.

– А каких отца-матери дочь?

Нищий взглянул на нее так пристально, будто ответ был ему особенно важен.

– Предслава – мать моя, а отец – Алдан… ну то есть отчим. Я – внучка князя Олега, Олега Предславича!

От ее ответа нищий вздрогнул – или показалось?

– Где ж они? – с тайным нетерпением спросил он. – Где матушка твоя?

– Они уехали из Киева. В Плесковской земле будут жить.

– Это в Плеснеске? – Нищий удивился. – У Етона старого?

– Да нет же. Это где Плесков – в полуночной стороне, у кривичей. На реке Великой. Откуда княгиня наша родом. Они тоже Христовы люди: и родители, и дед мой. Ты молись за них, – важно кивнула Малуша, довольная, что через ее доброту родители тоже получат открытый путь в Царство Божие. – За рабов Божиих Илью, Андрея и Марию… и еще Марию, – добавила она, вспомнив, что ее саму Бог знает под крестильным именем.

– А как же…

Нищий хотел еще что-то спросить, но рядом вдруг вырос Лют Свенельдич.

– Малуша! – окликнул он с досадой и удивлением. – Ты что за дружка себе нашла! А ты, рожа корявая, совесть помни! Ты не один здесь! Ишь, расселся, будто на свадьбе!

При первых же словах его Малуша опомнилась и поспешила дальше: холоп с котлом и девка с коробом хлебов уже ее заждались. И правда, что это она разболталась, будто на повечернице! Оглянулась, но Свенельдич-младший уже пошел дальше, к княгининой избе, забыв о ней и ее собеседнике.

Брат воеводы и раньше был строг с челядью, а с этой зимы, вернувшись из Плеснеска, ходил хмурый…

С того дня Малуша часто думала об одноглазом. Совсем не так, как о Мысляте или Орме из княгининых отроков, но думала. Это же совсем другое! Старый, увечный, страшный, бродяга не мог вызывать в ней того же смятения, как красивые отроки. И Берн, телохранитель Свенельдича-младшего, ей тоже нравился, хоть он на нее, кажется, и не взглянул ни разу… Зато нищий смотрел так, будто она – солнце красное. С чего бы? Что в ней старику? И не от жадности это – не было в нем той стелящейся по земле корысти, как у других попрошаек, готовых за кусок льстить хоть княгининым псам.

На другую неделю одноглазый не пришел, и напрасно Малуша выискивала его среди серых и бурых рубищ, потертых овчин и замызганных свит. Тревожилась: куда пропал? Ушел из Киева? Захворал? Умер? Помолиться бы – да за кого? Она даже имени не ведает.

– Как тебя звать? – первым делом спросила она, когда еще через неделю одноглазый все же объявился возле церковного крыльца.

– Малко кличут. – Он поклонился. – Из Кольца я, из земли Деревской. Ты Малуша, а я Малко! Будто отец да дочь!

Но тут же поправился, видя, как изменилось ее лицо:

– Прости, дева. Знаю – куда мне, пню кривому, в родню тебе, белой березке, набиваться!

– Все люди Христовы – братья и сестры во Христе! – с важностью ответила Малуша, сама себе напоминая, что не к лицу ей чваниться даже перед нищим. – И я не по отцу имя ношу.

– А по кому же?

– Мое имя – Мальфрид. Малфредь, так звали мою бабку. Она была княгиня киевская! – Малуша гордо вскинула голову. – И мое имя родовое. А не по отцу, как у простых девок.

– А кто же отец твой? – с осторожностью, будто боялся спугнуть истину, и все же с жадностью спросил Малко.

– Алдан… – начала Малуша и запнулась: ведь это неправда.

– Ну? – Одноглазый не сводил горячего взора с ее лица.

Малушу никогда не учили думать, будто Алдан – ее отец. Он был родным отцом четырем младшим детям Предславы, но не Добрыне и Малуше. Однако никакого другого отца она не помнила. Знала только, что до того… ну, до брака с Алданом мать жила у древлян… была там замужем… даже за кем-то из малых князей… каких в земле Деревской вовсе уже не осталось. Сама Предслава была русского рода, и Малуша себя причисляла к нему же. А честь и гордость свою связывала с дедом, Олегом Предславичем, что был киевским князем до Ингвара, а теперь сидел в деревском городе Вручем и собирал дань для Эльги и Святослава.

– Ты знаешь ли, кто был твой родной отец? – негромко спросил одноглазый.

Он придвинулся так близко, что Малуша ощутила запах дыма и давно не мытой одежды.

– Да, – поспешно ответила она, отодвигаясь. Не позориться же, признаваясь, что не знаешь отца! – Но… тебе какое дело? – возмутилась она, за гневом скрывая смущение. – Ешь свою похлебку, благослови тебя Бог! – повторила она обычные слова Беляницы и ушла в гридницу.

Было стыдно и того, что она накинулась на невинного человека, и того, что не смогла ответить на такой простой вопрос! Имя отца иные детища запоминают раньше, чем свое собственное! Но мать ничего не рассказывала и не хотела об этом говорить, будто отрезала свое прошлое замужество, оставила где-то за глухой стеной.

Из-за этого случая мысли об одноглазом – то есть Малко – стали еще более навязчивыми. Его-то понятно почему так зовут – ростом он был немногим выше, чем Малуша, которая вытянулась к своим тринадцати годам. Княгиня говорила, что Малуша непременно вырастет еще. Дескать, и мать ее Предслава, и бабка Мальфрид, и прабабка Сфандра – все были рослыми женщинами. «А мужья им, кроме Мальфрид, доставались невысокие», – с улыбкой добавляла княгиня. – «Иначе их чада бы дуб Перунов переросли!» – смеялась молодая боярыня Святана Мистиновна, племянница Эльги.

Если кроме Мальфрид, значит, у матери тоже был невысокий ростом муж? Это не про Алдана – он-то мужчина крупный. Но про кого?

Мать за тридевять земель, до нее не докричаться. Одно время Малуша колебалась, не спросить ли у княгини. Та была добра к ней и порой сама наставляла по шитью, но, сколько ни собиралась Малуша с духом, заговорить о своем отце так и не посмела. В памяти всплывали обрывки разговоров о давней войне – сама Малуша тогда была совсем дитя, – и теперь она вдруг смекнула: уж не та ли война так странно повернула ее судьбу?

Почему она осталась в Киеве при княгине, когда мать уехала? Осенью Малуша долго ревела, поняв, что мать уезжает, а ее оставляет, но та, сама плача, говорила: так нужно. Рассказывала, что сама осталась без родителей девятилетней. И ее родители, Олег Предславич и Мальфрид, уехали из Киева, оставив ее при Эльге. Малуша тогда не додумалась до вопроса «почему». Раз бабка так поступила с матерью, значит, и мать должна так поступить с ней. Видать, обычай такой.

И мать, конечно, была Эльгой выдана замуж. Потому что и сама Малуша, и брат Добрыня уже жили на свете, когда Предслава вышла за Алдана. Но кто же был тот первый муж?

Сам бог послал Малуше ответ. На следующую неделю в церковь не пришла Горяна Олеговна, молодая княгиня, жена Святослава. И едва услышав, как Эльга спрашивает: «Где же Горяна?», Малуша едва не охнула. Горяна! Ее тетка, младшая сводная сестра матери!

Князь, Святослав, с женой и своей дружиной жил отдельно от Эльги – на старом Олеговом дворе. Это Эльга, когда сын подрос, поставила себе новый большой двор на Святой горе, перед святилищем. Святослав взял Горяну в жены в то же самое время, когда уехали родители Малуши. Его женитьба и их отъезд были как-то близко связаны – но никто не хотел об этом говорить. Малуша знала, что Эльга часто навещала Горяну и зазывала к себе, но молодая княгиня редко показывалась где-либо, кроме церкви. Раньше Малуше казалось понятным, что тетка, старше ее лет на семь, к тому же замужняя, не дружит с ней. А теперь задумалась: раз уж ее родители уехали, почему тетка не взяла ее жить к себе? Уж она-то с ней в куда более близком родстве, чем Эльга!

– Не хворает ли Горяна? – сказала княгиня Ригору, выйдя на крыльцо и дожидаясь, пока оружники расчистят проход через толпу, чтобы служанки могли раздать хлеб. – Мне не прислали, не сказали ничего…

– Госпожа, а прикажи мне ее проведать! – вдруг воскликнула Малуша. – Вдруг и впрямь хворает? Она же мне родная… – добавила девушка, смущаясь от собственной смелости.

Княгиня взглянула на нее своими дивными глазами – серовато-зеленовато-голубыми, как греческий самоцвет смарагд. Говорят, такие же глаза были у Олега Вещего, и она единственная из всей многочисленной родни их унаследовала. Под взглядом этих глаз всякого наполняли трепет, почтение и восторг. Княгиня была как земное солнце – проходя, она освещала собою все вокруг, и не платье богатое было тому причиной. Поначалу, следуя за ней по мосткам вдоль Ручья – их положили после поездки княгини в Царьград, когда она стала посещать это место, занятое купеческими складами и корабельными мастерскими, – Малуша смотрела на доски: казалось, ноги княгини должны оставлять в этом грязноватом месте золотые следы. Хотя каждую неделю перед службой мостки выметали, в слякотные дни – мыли и даже застилали коровьими шкурами. Однажды в дождливый день, когда княгиня приехала домой верхом, воевода Мистина снял ее с седла и понес в избу на руках – будто грязь не смела касаться ее греческих черевьев красной кожи. А как же иначе – на то она княгиня…

– И правда! – Эльга кивнула. – Сходи, проведай, поклонись ей от меня. Если ей худо, скажи, я завтра сама к ней буду. В такое время пригляд нужен… – добавила она, понизив голос, и прикрыла рот рукой.

Горяна ожидала дитя. Беременность давалась ей тяжко, она мало покидала дом и почти не бывала у свекрови. Малуша только теперь и сообразила, как давно ее не видела. Раньше не вспоминала – свидания с Горяной не приносили радости. Они не росли вместе и не были близки, а со времен своего замужества Горяна никогда не бывала весела и говорила только о Боге.

Малуша ждала, что с ней пошлют отрока, Эльга ласково кивнула десятскому:

– Пестряныч, проводи.

И Малуша отправилась в путь, как очень важная птица: ее сопровождал Вальга, племянник княгини, и трое отроков. Вальга был на семь лет старше Малуши, и она робела его, рослого и молчаливого. Он не был злым или мрачным, но на его довольно красивом лице всегда было такое выражение, будто ничто вокруг его не касается. Однако сейчас, следуя между ним и его отроками от причалов и складов на Олегову гору, Малуша чувствовала себя непривычно важной. Ее провожают отроки, будто… княгиню.

Всю дорогу Малуша невольно мечтала, будто княгиня – она сама: это она в богатом и ярком греческом платье выходит из церкви, народ радостно кричит, а она повелевает даже не словом – взглядом, легким движением руки! И бояре, и младшие воеводы тоже склоняются перед ней… и тогда ее уже будут звать полным именем – Мальфрид.

На широком княжеском дворе упражнялись с два десятка гридей: слышался топот, крики, звуки ударов по дереву. Князь Святослав еще не вернулся из полюдья, и гридей в Киеве оставалось мало. Одна Малуша не посмела бы войти туда, но Вальга уверенно шел впереди, перебрасываясь словом то с одним, то с другим. Его здесь любили: его отец, Асмунд, с давних пор был кормильцем Святослава, а теперь оставался сотским ближней дружины. Сквозь чащу скачущих тел Вальга провел Малушу к избе, где жила со своими служанками молодая княгиня. Вдруг Малуша вспомнила: эта изба называется Малфридиной. Она всегда это знала и не видела ничего особенного, но тут вдруг задумалась: почему? И взглянула на просторную, довольно старую избу с новым любопытством. Здесь жила ее бабка – в то время, пока была киевской княгиней? Теперь это показалось важно.

На крыльцо в ответ на стук вышла старая служанка Горяны – ляхиня по имени Блажена. Вальгу она не хотела пускать, хмурясь и твердя, что княгиня нездорова. Тогда Малуша вышла вперед из-за его спины.

– Княгиня приказала мне повидать родственницу мою, молодую княгиню! – объявила она, вздернув голову и всем видом показывая: не тебе, челядинке, преграждать мне дорогу.

– Ну, войди, – смерив девушку взглядом, Блажена все ж попятилась с порога.

Малуша сделала шаг вперед… и ощутила, как ладонь оставшегося за спиной Вальги отвешивает ей легкий подбадривающий шлепок. Она хотела обернуться и крикнуть что-нибудь вроде «Ты дурной?», но сжала губы и смолчала. Пожалуй, это была похвала и попытка подбодрить.

Однако в избу Малуша вошла с пылающими щеками и, кланяясь молодой княгине, не сразу справилась с собой и сообразила, что сказать. Горяна лежала в постели, на белом льне резко выделялись ее черные косы. Лицом Горяна была некрасива: слишком острые черты, смуглая кожа и неровные зубы портили ее. В пору цветущей юности она, уверенная и полная воодушевления, была хороша без красоты и влекла к себе внутренней силой, но сейчас, одолеваемая бедами и нездоровьем, почти пала духом и погасла. Малуше даже стало ее жаль. Вдруг подумалось: не переживет она родов. Соловьица как-то говорила, что, если женщина ждет в тоске – непременно умрет.

– Будь жива… княгиня… – Малуша не посмела назвать Горяну теткой, но постаралась сказать эти слова как можно ласковее. – Госпожа меня прислала к тебе поклон передать и о здоровье спросить. Кручинится она. Видать, худо тебе, если даже в церковь не пришла. Обещает завтра сама к тебе быть.

– Передай княгине поклон. – Горяна лишь повернула к ней голову на подушке, но больше не шевельнулась и не улыбнулась. – Бог ее наградит за доброту, да мне она не поможет…

Малуша подождала, не скажет ли Горяна еще что, но та молчала. Даже глаза закрыла. Стоило бы уйти, но когда будет другой случай тайком от всех расспросить ту, что наверняка что-то знает?

– Княгиня… Горяна Олеговна! – робко окликнула Малуша. – Позволь мне поговорить с тобою. Ведь мы одного корня… Я же внучка отца твоего, моя матушка – тебе сестра.

– Что тебе? – Горяна открыла глаза. – Жалуешься? Тебя разве у Ольги обижают?

– Нет. – Малуша замотала головой. – Никто не обижает, слава Христу, грех было б жаловаться. Все ко мне добры, а княгиня – больше всех. Но вот что… я не ведаю… а ты уж верно знаешь…

– Что? – Горяна слегка нахмурилась, ожидая неприятных для себя вопросов.

– За кем моя мать замужем жила? – решившись, выпалила Малуша. – До Алдана… когда я и Добрыня родились.

– За Володиславом деревским. – Горяна так удивилась вопросу, что даже немного приподнялась на подушке. – Ты и брат твой в том браке родились, в Искоростене. А как Ольга Искоростень сожгла, вас с Предславой сюда привезли. Она в то же лето за Алдана вышла, и года вдовой не пробыла. Стыд забы… – Горяна сжала губы, не желая позорить сестру в глазах ее же дочери. – Неужто ты не знала?

– Мне не рассказывал никто. Володислав деревский? – Малуша жадно вглядывалась в ее лицо, торопясь узнать побольше. – А кто он был?

– Кто? Да князь земли Деревской, кто же еще? Их двое сидели: Маломир и братанич его Володислав. Но Маломира на тризне по Ингвару погубили, со всей деревской старейшиной заодно, а Володислав в Искоростене засел. Ольга с войском осаждала его, город стрелами зажгли, тогда только древляне ворота отворили.

– И что же… он? – одолевая ужас, еле вымолвила Малуша, будто несчастье случилось лишь вчера. – Его убили, да?

От волнения у нее сжималось горло, сердце катилось в бездну.

– Да… нет… – Горяна нахмурилась, пытаясь вспомнить поточнее. – Я не знаю. Живым его уж верно никто потом не видал. В тот же год Ольга древлян отдала моему отцу, стало быть, из их князей никого в живых не осталось.

Она вгляделась в помертвевшее лицо своей юной сестричады:

– А тебе зачем? Что вдруг вздумала расспрашивать?

– Ну… я… – Малуша втянула воздух в грудь, пытаясь одолеть страшное открытие и не заплакать. – Я уже взрослая… дева… Мне плахту в прошлый год… Приведется идти замуж… а как идти, когда я рода отцова не ведаю?

– Ольга сама рассудит, как с тобой быть, – нахмурилась Горяна. – Тебя не спросит. Меня они не спросили, обошлись со мной, будто с робой купленной, ни Бога, ни отца моего не постыдились! Что уж о тебе говорить, сироте! Но вот что я тебе скажу! – Она приподнялась на локте, с трудом оторвав отяжелевшую от лежания голову от подушки. – Лучше б тебе вовсе замуж не ходить! Зла твоя судьба, и упование тебе одно – милость Господа нашего Иисуса Христа! Зол к тебе мир, и нет тебе защиты и опоры на земле! В тебе кровь Олегова, кровь Киевичей, кровь старых князей дулебских – ты этим, Ингоревым, как кость поперек горла! Моли Христа, чтобы не извели тебя совсем! Ты и впрямь уже не дитя, понимать должна. На земле тебе не благо, а погибель. Ищи блага истинного, того, что не обманет, не предаст. Возьми за пример себе первомученицу Феклу из Иконии: земной брак и все блага богатства она отвергла и предала себя в руки одного только небесного жениха – Иисуса Христа. Он во всех бедах и казнях ее хранил, огонь угасил, зверей диких укротил, дал ей силу недуги исцелять силой Господней благодати. Выбрала она чистую жизнь девственную и никаких угроз не убоялась, и за это Господь избрал ее, сделал жен славой, страдальцев наставницей. И ты стремись вслед за ней, и тебя спасет Господь.

Задохнувшись от столь долгой речи, Горяна вновь легла, уткнулась лбом в подушку, переводя дыхание. Блажена подошла и встала рядом, с недовольством косясь на Малушу.

Пора было уходить. Потрясенная Малуша молча поклонилась, не зная, что сказать. Но Горяна снова подняла голову.

– Если заговорит с тобой княгиня о замужестве, скажи ей: не хочу мужа земного, хочу жениха небесного. Меня не послушали, и вот что вышло. Стыд и бесчестье для всего рода Олегова. Может, тебя хоть послушают. Бог с тобой. Ступай.

– Помоги тебе Господь… – прошептала Малуша, едва удерживая слезы.

Она чувствовала себя так, будто ранее была слепа, а теперь прозрела. До того она была дитя, а теперь век ее коснулась железными пальцами взрослая жизнь со всеми ее раздорами и бедами. В полутьме избы она видела перед собой блеск хищных клинков и жгучее пламя; все это металось перед лицом, грозя уничтожить. Хотелось поскорее уйти. Еще раз поклонившись, Малуша пошла прочь.

Снаружи Вальга с тремя своими отроками сидел на крылечке и подшучивал над гридями. Завидев Малушу, встал, продолжая с улыбкой глядеть во двор.

– Гремята! – с небрежной насмешкой крикнул он кому-то. – Порты подтяни!

– Кто твоя родня и где ты сражался? – ответили ему расхожим в дружине присловьем. – Пошли уже? А то давай к нам.

Вальга только ухмыльнулся и впереди Малуши сошел с крыльца. Она смотрела вокруг с изумлением: казалось, все здесь должно замереть и в гнетущем молчании обратиться к ней, как если бы она вынесла из избы мертвое тело… Для всех этих парней ничего не изменилось, а для нее прошла целая жизнь. Весь мир перевернулся, и казалось дивным, что здесь все те же люди за теми же делами.

«А ведь он знает», – думала Малуша, вслед за Вальгой выходя со двора и глядя в его спину под зеленовато-серым кафтаном. Не может не знать – сын воеводы Асмунда, любимый братанич княгини! Когда все это случилось, ему было уже… Как князю – лет тринадцать, он уже носил меч и даже, наверное, был на той войне…

– Пестряныч! – окликнула она, несомая волной нерассуждающей смелости.

– Ась? – Он обернулся на ходу.

– Ты на Деревской войне был?

– Был, вестимо.

– И в Искоростене был?

– Да. Мы все были со Святославом, – добавил он, имея в виду весь круг гридей – ровесников юного тогда еще князя.

– И как там?

– Жарко было. Хоть и зима, – усмехнулся он. – Городец горел – пламя до неба доставало. Так и думал, сейчас Солонь или еще кто из богов выглянет из тучи скажет: вы чего тут творите, беспуты?

– Там… в Искоростене… был… кто был старшим? Кто правил?

– Князь… Володислав, – Вальга остановился посреди улицы меж тынами, стараясь припомнить. – Да. Маломира убили тогда уже. Их там, в земле Деревской, изначально двое было, стрый и братанич его, а к зиме только Володислав остался.

– И что? – собравшись с духом, спросила Малуша. – Как он погиб?

Вальга хотел ответить, но промолчал и задумался. Посмотрел на троих отроков, но те были слишком молоды и в той войне не участвовали.

– Да не помню я. Погиб как-то. Убили… Там такая давка была, как весь народ из Искоростеня попер – и ратники, и жители, и скотина, все вперемешку. Там у них уже крыши над головами горели. Сотен пять-шесть у ручья порубили, а сколько задавило в толпе – и не знает никто. В полоне потом из князей никого не было, ну, кроме… Йо-отуна мать! – вдруг сообразив, Вальга прикрыл рот рукой. – Ты чего меня спрашиваешь?

– Хочу знать, как было! – угрюмо ответила девушка.

– Вы ж там были с матерью, – помолчав, добавил Вальга. – И с Добрынькой. Только вы были детища малые. Не помнишь ничего, да? Вас троих и вынесли оттуда, когда город загорелся. Акун Улебович, покойник, вас искал, аж с ног сбивался… А потом княгиня вас забрала. Больше не было никого. Попал бы в полон Володислав – я бы запомнил. Ты что же… не знала?

Вальга положил руки на пояс и внимательно оглядел ее, будто видел впервые. Он слишком привык видеть в ней дитя, девчонку, что ходит с деревянными лелёшками или вяжет чулок, смирно сидя в углу. Даже когда ее стали одевать в девичье платье, это побуждало отроков скорее к насмешкам, чем к уважению. А теперь Вальга впервые увидел в Малуше очень молоденькую, но девушку, а не дитя. И ввысь она вытянулась, и на груди из-под платья кое-что уже выпирало…

А пуще того, она стала достаточно взрослой, чтобы осознать свои родовые права и обязанности.

Хотя какие у нее права, напомнил себе Вальга. Ее мать, Предславу, княгиня после деревского разгрома освободила, просто забрав назад в родную семью, и вновь выдала замуж. А Добрыня и Малуша, как дети деревского рода, остались пленниками. Навсегда. Ведь рода, что делает человека человеком, у них больше нет. Там все мертвы, а земля их – добыча киевских князей. Они теперь что ветки срубленного дерева, участь их – сгнить.

– Княгиня… или мать тебе не рассказывала?

Малуша помотала головой. Страх не отпускал ее и даже усиливался, будто еще какое-то жуткое знание подошло совсем близко и вот-вот покажется на глаза.

– Нет.

– Ну вот… – Вальга сам не понял, доброе или худое дело он сделал, открыв Малуше то, что помнил. – Теперь знаешь. И то… не дитя ты уже.

– Он погиб тогда? Володислав? – У нее еще не поворачивался язык сказать «отец».

– Да, – подумав, Вальга все же кивнул. – Все говорили, что погиб.

– А где же погребен?

– Мне-то откуда знать? Я к нему с поминальными пирогами не хожу. Разве твоя мать не говорила?

– Не говорила.

– Значит, там, в гробле[20], и лежит по се поры. Или в ручье. Хотя дед твой, Олег Предславич, уж мог бы собраться, раскопать гроблю да погрести по-людски. Зять его все же… да и другие там. Небось из-под земли такой стон идет, что люди в округе жить боятся, – с горечью добавил Вальга. – Вот там и не живет, говорят, больше никто.

Малуша вздохнула. Не дождавшись новых вопросов, Вальга сделал ей знак идти дальше и сам пошел вперед. Ни в семье, ни в дружине, ни у княгини, куда его иногда пускали посидеть с девками, не упоминали о первом муже Предславы, и он, зная повесть той зимы, не связывал ее мысленно с Малушей и даже Добрыней, с которым знаком был куда короче. Но ведь так и выходит: княгиня растит при себе детей деревского князя, убитого после того, как древляне убили ее мужа Ингвара…

Вальга покрутил головой на ходу. Лицом похожий на мать, от отца он унаследовал рассудительный нрав и сейчас не мог не радоваться, что его самого и его ближнюю родню это сплетение взаимной кровной вины задевает только краешком. А вот Добрыне не позавидуешь…

* * *

В следующие дни Малуша была сама не своя. Весь ее мир перевернулся, будто на глазах Сыр-Матёр-Дуб с острова Буяна кувыркнулся вниз ветвями, вверх корнями… да он же всегда так и стоит… кувыркнулся, одним словом. Место ее в этом новом мире оказалось совсем не то, что прежде, и теперь она пожималась, устраиваясь в нем, как в чужом платье не по росту.

Деревская война! Это было совсем недавнее прошлое – мало что не вчерашний день. Даже такой молодой человек, как Вальга, уже носил меч и был там. Большинство оружников Эльги и Мистины, гридей Святослава, киевских бояр были на той войне и видели все своими глазами. Ее нередко вспоминали – но раньше Малуша не прислушивалась. Дома у матери о Деревской войне не говорили, и она привыкла, что ее семьи это не касается. А оказалось – касается, как никого другого. Не исключая и саму княгиню Эльгу.

Княгиня скоро заметила, что с девкой что-то не то.

– Ты здорова ли? – Как-то она поймала за плечо проходившую мимо Малушу и подняла рукой ее подбородок. – Что такая скучная ходишь?

– Н-нет… живот ноет, – Малуша опустила глаза. – «Краски»…

У нее и впрямь появился «цвет на рубашке», и пришлось надевать под сорочку другую, старую и заношенную, пропустив подол сзади промеж ног и приколов булавкой у пояса.

– Нивяницы надо попить. – Княгиня ласково погладила ее по голове. – Она такую боль снимает. Я Белянице велю.

Малуша поклонилась, не поднимая глаз, но стыдливость ее никого не удивила. Она быстро росла, «краски» у нее шли обильные, и не раз она даже падала от головокружения. Раньше доброта княгини радовала ее, но теперь оставила неловкое чувство. Будто она украла что или кувшин расписной греческий разбила.

Да разбей она что-нибудь, поломай самую дорогую из диковин, привезенных княгиней из Греческого царства, – и то не было бы так тяжело на душе. Узнанное в тот день разделило ее и Эльгу, положило между ними пропасть – и не ту, что раньше отделяла служанку от госпожи, а куда глубже.

Малуша сама ужасалась тому, что эта же пропасть дивным образом сделала их почти равными. Она, девчонка, почти сирота, – и княгиня русская, самая могущественная и почитаемая женщина на месяцы пути вокруг! Они состоят в родстве и притом разделены кровной враждой. В свои тринадцать Малуша не могла не понимать, что это значит. Деревские князья убили Ингоря – мужа Эльги и отца Святослава. Эльга сама отправилась мстить за него: позвала князя Маломира, что к ней присватывался, на поминальный пир, и на том пиру ее отроки перебили подвыпивших деревских старейшин. С самим Маломиром во главе. Месть была свершена, но не полностью: убийство Ингвара устроили Маломир и его братанич Володислав. И всем в Киеве было ясно, что мира между Русью и землей Деревской не будет. Только война, пока из двоих противников не останется один. Вернувшись в Киев, Эльга немедленно начала собирать войско.

Зимой русская рать вступила на землю Деревскую. Русы брали городцы один за другим – да мало где им и противились по-настоящему, – пока не дошли, гоня перед собой беженцев, будто волки оленей, до Искоростеня на гранитных кручах Ужа. Там засел последний из рода деревских князей – Володислав, с тысячей ратников, остатками лучших мужей и толпами беженцев. Не хватало всего: хлеба, воды, дров. Мужчин, способных сражаться. И когда русы стрелами зажгли постройки, деревская рать вышла им навстречу, уже не надеясь победить, а лишь желая пасть с честью. Почти всех их перебили, женщин и детей взяли в полон. Среди полона, как Малуша теперь знала, была она сама, ее мать и брат Добрыня. Ей было четыре года. Вот почему она ничего не помнит. Их продали бы грекам заодно с остальным полоном, если бы мать не состояла в родстве с Эльгой. Княгиня вновь взяла племянницу к себе и вскоре выдала замуж за оружника Мистины. Старшие дети Предславы почти всю жизнь были пленниками, как теперь поняла Малуша, рабами Эльги. Благодаря родству та держала их не по-рабски и не давала почувствовать свое положение. Но по сути это ничего не меняло. Она, Малуша, и ее брат – рабы женщины, сгубившей их отца…

Это было все, до чего Малуша сейчас могла додуматься. Но и это знание так придавило ее, что она еще седмицу ходила сама не своя. Хотела поговорить с Добрыней – они не жили вместе, однако всякий день виделись во дворе и в гриднице, – но не смела. Ведь если заговорить об этом вслух с родным братом, которого это все так же касается, ужасные мысли станут совсем-совсем правдой. Малушу страшило и ее трудное положение, и возможное будущее.

А хуже всего была обязанность мести.

Нет, только не это! Христос не велел мстить врагам. Он сам умирал на кресте, но не просил Отца о мести, а просил о прощении своим мучителям. Значит, и она должна просить Бога о прощении убийцам… Эльге, Святославу… Вальге, Асмунду, Мистине, Люту и всем другим, кто в ту зиму осаждал Искоростень. Малуша увлеченно молилась перед иконой Богородицы в княгининой избе, будто умоляла о спасении для самой себя. Странно было заботиться о княгине, которая была здесь всемогуща и могла сама как позаботиться о любом, так и погубить. Но это было правильно. Потому что она и ее сын виноваты перед родом Малуши. А Бог ведь все видит…

Может ли она их просить? Пусть Бог простит. Перед Богом Эльга очистилась от прежнего зла, когда крестилась. Но перед родом Малуши… Ей лучше об этом не думать. Безумие – воображать, будто княгиня, отвечающая лишь перед Богом, может нуждаться в прощении девчонки-сироты…

Но разве не равны они перед Богом?

Когда в серо-бурой толпе рубищ возле церкви перед нею вновь мелькнул знакомый рубец на одноглазом лице, Малуша вскрикнула и вцепилась в руку Векоши, служанки. Бродяга Малко возник перед ней, будто Кощей… или Один, или еще какой бес из числа старых богов – посланец бездны. Если бы не он и не его расспросы о родителях, она не задумалась бы и не знала бы всего того, что истомило ее хуже всякого недуга.

– Вон пошел! – встревоженная Векоша замахнулась на Малко. – Гоните прочь этого беса! Девка у нас пуглива, и так еле на ногах стоит!

– Не надо! – попыталась возразить Малуша.

Но ее не слушали: Благомысл с отроками устремились на толпу, древками копий отгоняя с дороги всех подряд. Малко прянул назад и скрылся среди бурых свит и нечесаных голов. А Малуша разрыдалась: теперь она и перед ним виновата, из-за нее увечный остался без хлеба!

* * *

Когда княгиня с приближенными возвращалась из церкви, у Малуши не оставалось времени глазеть по сторонам. По большей части угощение готовили заранее, но еще оставалось работы – резать, раскладывать, разливать и подавать. Переменив платье с цветного на простое, среди прочей челяди она носилась между гридницей, поварней, погребом и клетями-медушами. И сегодня впервые за свою жизнь задумалась: ее ли дело – таскать деревянные блюда с луком и печеными яйцами на столы? Она – княжеская дочь, в жилах ее – кровь деревских князей и того самого Олега Вещего, родство с которым сделало Эльгу госпожой над всем этим. Так почему она, Малуша, не сидит на резном стульчике на возвышении, как эта егоза Браня, а суетится в толпе служанок – купленных рабынь?

Лишь сейчас она обратила внимание на эту несообразность. Но уже знала ответ. Даже поседев, они с братом останутся «отроками», младшими в доме, без воли и голоса. Дать волю им могла только Эльга.

И Малуша с новым чувством взглянула в лицо госпожи, после отдыха в избе занявшей свое место на возвышении. На высоком сиденье белого мрамора, привезенном из Греческого царства, она была будто сама Богоматерь, восседающая на облаках небесных. Не просто княгиня. Это ее, Малуши, судьба. Добрая? Злая? Малуша не знала.

Но теперь сама красота лица княгини, ее приветливая улыбка поражали Малушу ужасом. Госпожа земли Русской и не думала о совершенном ею девять лет назад. Она одолела своих врагов, погубила мужей, полонила жен и детей. Ей было больше нечего бояться, не о чем тревожиться. И уж верно, ее не беспокоила судьба Малуши – княжны-рабыни. В ее, Эльги, глазах все так и должно быть… Она была той суденицей, что спряла на своем золотом веретене участь Малуши, и она не станет ничего менять.

Бегая с блюдами и кувшинами, Малуша не могла отделаться от мысли – кто же тогда ей поможет? Князь? От него помощи ждать приходится еще меньше – он и не вспомнит о дочери давно покойного врага. Мать? Но она смирилась со своими потерями и нашла счастье в новом замужестве. Теперь Малуша пыталась отыскать среди воспоминаний детства признаки того, чтобы мать горевала о прошлом – слезы без видимой причины, тоска, жалобы… Но нет! Ничего такого не было! Мать горевала, когда у нее умирали младенцы, – во втором браке она потеряла двоих. Сокрушалась осенью из-за свадьбы Горяны – дед и прочие родичи были недовольны. Горевала, когда расставалась с Малушей и Добрыней, но и тогда не упрекнула княгиню.

Предслава знала, почему ей суждена неизбежная разлука с двумя старшими детьми. И не возмутилась. Малуша замерла на мостках с корытцем соленых грибов в руках: вдруг подумалось, что мать предала отца и отцовский род своих детей. Потому что сама она… русь. В войне древлян и руси мать выбрала сторону своих родных, а не мужа, и осталась в стане победителей. Но детям ее досталась участь побежденных. Могла ли она что-то с этим сделать? Может, и нет. Но стало ясно: Малуше и Добрыне, если они не хотят остаться на всю жизнь холопами княжьей крови, придется помочь себе самим.

* * *

– Они, русы, стрелы заготовили такие особые: в наконечнике внутри пакля, а в ней трут горящий. Она летит, по пути огонь гаснет, а как воткнутся под кровлю, трут снова и разгорится. Всю ночь по Искоростеню этих стрелы пускали, будто птиц огненных, – и простыми луками, а еще был у них такой подсилок[21] хитрый греческий, чтобы сразу тридцать три стрелы метать…

– Стреломет, – поправила Малуша. – Токсобаллиста.

– Ох ты! – удивился Малко. – Откуда знаешь?

– От Добрыни. Он даже умеет управляться с ними и мне все про них рассказал. Свенельдич их пять таких из земли Греческой привез.

– И Добрыня, значит, умеет… – Малко даже примолк ненадолго, будто пораженный ее словами.

– Их учат. И что дальше?

– Дальше… И как эта бесова забава стрельнет, на Искоростень сразу три десятка стрел горящих падает. А тушить нечем – ни воды, ни снега, ни песка. Отбиваться – наши стрелы и не доставали до них.

– Да, токсобаллиста дальше стрелы мечет, чем простой лук.

– А огня олядного[22] воевода из греков не привез? Потом говорили, будто и он был.

– Нет. Говорил, у греков огнеметы бывали большие, на олядиях, а были маленькие, что в руках носили. Но там нужно смесь уметь делать, а никто не знал, из чего и как ее готовить.

– И от простого огня где-то потлело да и занялось, и уже полгорода пылало, а воды, чтоб тушить, ни ведра нет. Хочешь не хочешь… – Малко перевел дух. – Пришлось князю дружину вести навстречу этим… Думали, сами головы сложим, да хоть женам и детям дорогу из огня пробьем…

Он умолк, будто собирался с мыслями. Малуша жадно ловила каждое слово. Теперь она тоже сможет рассказать брату кое-что важное! А может, Добрыня все это уже знает? Ему могли поведать старшие оружники, кто был в войске княгини, когда русы брали Искоростень. Но едва ли Добрыня хоть раз в жизни встречал человека, который в той битве находился по другую сторону искоростеньской стены!

– И что? – подбодрила она Малко.

Она сама завела этот разговор. Пришло в голову: да ведь сам Бог послал ей Малко из Кольца, выходца из ее же, как оказалось, родного отцовского племени! Бог пожелал, чтобы она наконец узнала свой род и свой долг. Где и кем она родилась – ей уже известно. Но как она осиротела, немногие могли поведать. Ни у княгини, ни у Мистины или Асмунда, Вальгиного отца, она спрашивать не посмеет. А бродягу отчего же не спросить?

Впервые в жизни Малуша затеяла некое дело без приказа и совета старших – родителей, Беляницы, княгини. И такое дело, какое они уж точно не одобрили бы. Ее трясло от волнения, но она не отступала. Она уже не дитя – плахту надела, можно замуж идти. И пора понять наконец, кто она и где ее место на ветвях Дуба, коли уж никто не собирается ей это объяснить.

– У вас в Кольце знают люди о войне? – спросила она, когда устроилась рядом с Малко на мостках и знаком предложила угощаться из поставленной на землю миски.

Эту миску она припасла заранее и еще пока помогала накрывать столы, накидала туда всякого понемногу: хлеб, лук, сыр, пяток вяленых окуней, две пареных репы, три печеных яйца, пирог с морковью… Не без мысли щедрым угощением заохотить знакомца к беседе. И в самом деле: когда Малко увидел ее с этой миской в руках, у него даже, как показалось Малуше, слеза блеснула в единственном глазу. Нечасто, видимо, встречал он добрых людей на пути.

– Знают кое-что, – кивнул он, принявшись очищать яйцо.

– В Кольце тоже была битва? – пустилась расспрашивать Малуша. – Ты был там в ту зиму? Ты там этот рубец получил?

Поначалу Малко отвечал коротко и настороженно, поглядывая по сторонам, но нищим вокруг не было дела до их беседы.

– Я тогда не в Кольце был, а в Искоростене самом… Потом уже… после битвы в Колец перебрался.

На такую удачу Малуша даже не надеялась. У человека из другого городца она могла выудить лишь предания, прошедшие через десятки ушей и языков, но Бог послал ей очевидца самой главной битвы той войны!

– И что же… князь? – дрожащим голосом спросила она.

– Как вышли мы все из ворот, дружно, разом, – голос Малко упал до хриплого шепота, и Малуше приходилось изо всех сил напрягать слух, – русы сперва назад откатились. За нами все бабы валили, ребята, все, кто копья держать не мог. В городе-то огонь, прямо на головы валится, остаться там – на месте сгореть, и дышать нечем. Они все вопят, кричат… обезумели совсем. Так мы все из ворот выкатились, русов было оттеснили. А давка, люди в ручей, в гроблю валятся… Живые, мертвые, зашибленные, задавленные… крик стоит… вой… Над городцом огонь, тын занимается кое-где. Дым валит, не вздохнуть уже, и не видишь, куда идешь…

Малуша спрятала лицо в ладонях, склонившись к самым коленям. Все это было как будто рядом – крик, запах густого дыма… чувство смертного ужаса…

Ведь она тоже была там! Четырехлетним детищем, на руках у матери… или у служанки… была же у них служанка? У княжьих детей ведь должна быть нянька, как Скрябка у Брани? Кто-то нес ее в той самой толпе, через огонь и дым, навстречу стрелам и клинкам… Как вышло, что мать не упоминала об этом ни разу в жизни? Наверное, ей самой было слишком жутко вспоминать тот день.

– Что случилось с князем? – Отняв ладони от лица, она с мольбой взглянула на Малко.

– Видели люди… – тот не поднимал взгляд от сцепленных ладоней, – что был князь ранен… ударили его русы топором в голову, шелом прорубили… а что дальше – никому не ведомо. Шелом на нем был, но простой самый… Мало было у древлян доспехов… По большей части те, что у Ингоревой дружины взяли. У тех-то у каждого был.

– К-когда… убили их в походе по дань?

– Тогда. Может, русы и не приметили, что князю чуть голову не разрубили. Такая давка была… А потом искали, да не нашли.

– Стало быть… он там так и лежит? – Малуша едва могла говорить от тоски и ужаса. – В гробле?

Малко не ответил и не взглянул на нее.

– Кто ж знает? – промолвил он погодя. – Может, потом достали верные люди… Погребли в тайном месте…

– О Матерь Божья! – Малуша в отчаянии стиснула руки. – И кто же знает… это место тайное?

– А тебе зачем? – Малко бросил на нее беглый взгляд, будто боялся что-то выдать или ранить ее этой острой, как клинок, тоскливой ненавистью в единственном глазу.

– Затем… – В уме Малуши носилось множество мыслей, и она затруднялась выбрать одну. – Надо же… по весне… угостить… как обычай… На Весенние Деды…

– Кто же будет его угощать? – Малко пристально воззрился на нее.

– Родичи… – еле слышно прошептала Малуша, опустив глаза.

– Да разве у него кто остался?

Малуша глубоко вдохнула, но сил не хватило на самое короткое слово: «я». Стыдно было, что почти десять лет своей жизни она даже не знала, что там, у подножия желтой скалы Искоростеня, погиб ее родной отец! Погиб от раны… от огня… задавленный горящими бревнами тына… Сгорел на общей со своим городцом жуткой краде… А она жила среди его убийц, может, и не припеваючи, но безмятежно, будто среди своих.

И вот тут ее вдруг окликнула княгиня… И Малуша вскочила в ужасе, уверенная, что все это – дым пожара, пламя над крышами, крики умирающих во рву – отражается у нее на лице. Хотелось стереть эти мысли рукавом, будто копоть. Едва удержалась.

…Когда княгиня ушла и скрылась за дверью избы, Малуша и Малко снова сели, но беседу не продолжали.

– Вот ведь горе-то мне… – пробормотала наконец Малуша. – Ни могилки не знаю, ни… Был бы… он… в Христову веру крещен, я бы молилась за него. А ведь он не был?

– Откуда там Христова вера? – обронил Малко. – Здесь, в Киеве, говорят, с Аскольдовых времен Христовы люди бывали, а в Деревской земле богов отеческих крепко держатся.

– Был бы он крещен – попал бы в рай за смерть свою страшную. И пусть бы даже были за ним грехи – я бы молилась, и Добрыне б велела, и детям своим наказала, коли Бог пошлет, молиться. Всю жизнь молились бы, бедным бы помогали и отмолили бы. А теперь… и по смерти не повидаться нам больше… Вот ведь горе!

– Малуша! – Перед ней вдруг вырос Добрыня. – Ты чего тут расселась, как на супрядках? Тебя Беляница кличет.

Он стоял, уперев руки в бока, – четырнадцатилетний отрок среднего роста, крепкий, русоволосый. На его румяном круглом лице отражалось недовольство: видно было, кто-то из старших прислал за сестрой. Просить бесполезно – чужого приказа он не отменит.

Со вздохом Малуша встала. Обернулась, хотела сказать: «Ты приходи еще», но не посмела при брате. А Малко, тоже встав вслед за ней, не сводил взгляда с Добрыни.

– Это брат мой, – пояснила она, вспомнив, как собиралась рассказать Добрыне о том, что узнала.

Хотя что она узнала? Почти то же, что рассказал ей Вальга.

Но нет. Не то же. Бредя вслед за Добрыней к девичьей избе, где тот собирался сдать ее на руки Белянице или Векоше, она уносила рассказ Малко, будто дорогой самоцвет на сердце. Красный, как кровь…

* * *

До утра еще оставалось время, но тьма свежей ночи месяца березеня уже таяла. Единственное оконце в спальной клети было отволочено, внутрь просачивались первые вздохи зари. Княгиня Эльга еще спала, но мужчина рядом с ней вдруг повернулся и резко сел.

Эту ночь Мистина провел дурно. Одно неприятное впечатление минувшего дня тревожило его покой, и он сам не понимал почему. Мало ли он видел разных бродяг, побирушек, особенно в последние два года, с тех пор как княгиня приняла Христову веру и стала привечать их? Мало ли он, тридцать лет из своих сорока трех проведший в походах, видел разных калек? Мало ли повидал шрамов – он, сам покрытый разновозрастными отметинами чужого оружия от голеней до лица?

И не на поле боя, не в дремучем лесу – прямо здесь, на княжеском дворе Святой горы, Мистина повстречал сегодня этого бродягу. Среди нищих устроился мужик средних лет – еще не старый, пожалуй, даже моложе воеводы. Сильно изжеванный жизнью, наполовину облысевший, невысокий, довольно щуплого сложения. Казалось бы, не сможет напугать и дитя. Если бы не глубокий шрам, пересекавший обветренное лицо от лба через закрытый и выбитый правый глаз до подбородка. Негустая русая бородка из-за рубца росла перекошенной и напоминала те бороды из пакли, что цепляют на лица бабы и девки в пору зимних гуляний.

Лет десять отметине, привычно определил Мистина, проходя по мосткам от гридницы. На пирах в «Христовы дни» он не бывал, но завернул кое-кого повидать. Где это его так? Девять лет назад была последняя Деревская война… а еще за два года перед тем – поход на смолянского князя Свирьку. Впрочем, с тех пор в Киев могли пробраться люди, получившие такие рубцы в любой части белого света. У самого Мистины на левой скуле еще можно было разглядеть белую черточку – след похода по Греческому царству без малого двадцатилетней давности.

Однако кое-что заставило воеводу замедлить шаг – взгляд побирушки. Единственным своим глазом тот смотрел на него прямо и жадно, чуть ли не с вызовом. Наткнувшись на этот взгляд, Мистина остановился на мостках. Рослый, плечистый, словно из живого железа отлитый, в красном кафтане с полосками серебряной тесьмы на груди поверх узорного сине-голубого шелка, он возвышался над серо-бурыми, в мешковатых драных рубищах бродягами, как Перун над нечистью болотной. И, как нечистики от взора Перунова, бродяги пятились и ползли прочь с дороги. Хазарский пояс в серебре, дорогущий меч-корляг с золоченой узорной рукоятью на плечевом ремне, золотые обручья на обеих руках, за поясом звенящая плеть с серебряной рукоятью, сделанной из втулки сломанного копья, – старший сын покойного Свенельда воплощал собой всю мощь и богатство державы Русской. Но даже не роскошь платья и оружия – спокойный и уверенный взгляд серых глаз, исходящая от воеводы победительная сила, подчинявшая одним своим присутствием, заставляла всех встречных отводить взор и склонять голову, поспешно сдергивая шапки.

Поклонился и одноглазый, но, подняв лысеющую голову с очень высоким выпуклым лбом, вновь устремил на воеводу жадный взгляд. Мистина оглядел его сверху вниз – стремительно и пристально.

– Откуда рубец?

– Лихие люди на городец мой набегали, – хрипло ответил одноглазый и наконец отвел взгляд. – Бился с ними, едва живота не лишился.

– Давно?

– Да вот девятая зима миновала.

Мистина кивнул – его догадка о возрасте рубца подтвердилась – и пошел дальше. Окажись одноглазый из уцелевших отроков греческого похода – воевода расспросил бы, кто таков, в чем нужда и как сюда попал, помог бы чем-нибудь. Славнейший поход молодости вспоминался с удовольствием, и всякий соратник тех времен, за минувшие восемнадцать лет не ушедший к дедам, теперь вызывал легкое теплое чувство.

Бродяга был не из их числа. И его незачем спрашивать об имени: человек без рода – никто, он все равно что камешек под ногами. Но как раз таких Эльга в последний год привечает, кормит и одевает: так велит ее новый греческий бог. Бог для таких – у кого нет ни рода, ни чуров, никакого корня в земном мире. И этих Христос обещает взять к себе, в свой небесный род. На земле же у них нет иной опоры, кроме князя либо иного сильного единоверца, и ему они будут принадлежать душой и телом, как дети отцу или холопы господину. У Мистины Свенельдича хватало ума оценить, как укрепляет княжескую власть Христова вера, отдавая каждого – всех людей, сколько есть в державе, – в прямую власть князя, поставленного над людьми самим Богом, и он не противился замыслу Эльги креститься, чтобы постепенно подвести к воде новой веры и всю Русь. Но не хотел бы он сам стать таким вот… обломком под ногами высшей власти. Тут уж будет все равно, рубище на тебе или скарамангий греческий…

Отходя, Мистина ощутил плечом, что одноглазый смотрит ему вслед. Не умел бы он чувствовать такие взгляды, сам не дожил бы до сего дня.

Последние гости княгини разошлись из гридницы, ворота затворили, двор затихал. По неделям, после богослужения и Христовых пиров, княгиня не принимала у себя Мистину. Но сегодня он не хотел уходить, раз уж здесь оказался. Не хотелось оставлять ее, мешала некая смутная, свежая тревога. Память о мимолетной встрече на дворе царапала душу, как колючка репья, попавшая под обмотки. Засыпая, Мистина пожалел, что не спросил у бродяги, где был тот городец. Казалось бы, какое ему дело? Мало ли городцов на землях от Нево-озера до устья Днестра, что платят дань и ходят по киевским князьям, Святославу и матери его Эльге?[23] И мало ли из них порой отбиваются от лихих людей? По ряду со всяким княжьем и великими боярами, киевские князья берут дань, но не вмешиваются в дела племен и родов, кроме городцов руси на днепровском пути и Полянской земли.

Правда, выговор у бродяги был здешний – значит, не из дальних краев. Девятая зима – как раз Деревская война выходит. Очень может быть, что «лихими людьми» были киевские отроки – из дружин Святослава, его родичей и бояр, из разных земель собравшихся, чтобы отомстить за убитого в Деревской земле русского князя Ингвара. Еще несколько лет после того в Киев тянулись деревские погорельцы из Искоростеня и других городцов, сожженных русскими дружинами, сироты, оставшиеся без кормильцев. И этот, должно быть, с тех пор здесь перебивается…

Стоило Мистине задремать, как бродяга – залысый лоб, побелевший шрам, пронзительный взгляд – вновь вставал перед глазами. Не отпускало чувство, что за дверями княгининой избы осталась опасность. Как если у тебя на глазах под поленницей или под кадью во дворе скроется гадюка, и не будет покоя, пока не прибьешь эту мерзость. Воевода ворочался, гнал воспоминание, старался успокоиться, поглаживая теплое тело лежащей рядом женщины. Вдыхал ее запах, и сейчас будоражащий и наполняющий блаженством. И когда она сквозь сон теплой рукой накрывала в ответ его руку, на сердце становилось горячо, а по душе будто проходило нечто мягкое. Уже более двадцати лет он стремился к ней – сперва невесте, потом жене, потом вдове своего побратима Ингвара, – как ни к чему иному на свете. Как птицы осенью стремятся к Ирию, зная свой путь и не замечая преград. Любовь Эльги Мистина считал величайшим своим сокровищем, и те годы или месяцы, когда она принадлежала ему, были отмечены в памяти огненной полосой. Год назад Мистина наконец завоевал право почти не скрываясь проводить с ней ночи и до сих пор видел в этом дар судьбы и повод для молчаливой гордости. Что бы ни происходило в Киеве, на Руси, на белом свете, – рядом с ней он забывал обо всем до утра. Но сейчас, стоило ему, отвлекшись, погрузиться в сон, как что-то будто толкало его – он вздрагивал и просыпался.

Клятая та Деревская война! Напомнил бес одноглазый, теперь не отвязаться! Мистина не любил вспоминать тот год. Слишком много потерь и унижений ему пришлось тогда пережить. Руками деревских князей судьба поставила его на перекрестье путей, где каждый был тяжел и, что еще хуже, бесчестен по-своему. Не было от того камня доброго пути. Ингвар ценой своей жизни спас семью и честь побратима. Потеряв его, Мистина оказался перед необходимостью оправдываться в глазах вдовы-княгини. После всего перенесенного ему не стоило труда приставить клинок собственного скрамасакса к своей груди: без ее доверия ему не нужна была жизнь. Тогда Эльга поверила ему, но все случившееся надолго разделило их. И теперь, спустя девять лет, воспоминания того года были как незаживающая язва в душе.

Извод возьми того одноглазого!

Мистина старался думать о другом, даже было задремал наконец… И вдруг сел на постели, среди свежей ночи весны пронзенный могильным холодом.

– Йо-отуна мать…

– Что с тобой? – Эльга тоже открыла глаза и села.

Всю ночь она слышала, как он ворочается, но не задавала вопросов: мало ли чем воевода мог быть озабочен? Но голос, произнесший рядом с ней «йотуна мать», прогнал сонливость. Такой голос она слышала у Мистины очень редко – и всегда это значило, что случилось нечто и впрямь очень худое. В полутьме клети она видела застывшее лицо воеводы, острый взгляд, устремленный куда-то вдаль.

– Это он, йотун его ешь…

– Кто?

Не отвечая, Мистина отбросил покрывало и соскочил с лежанки. Откинул засов, толкнул дверь и крикнул в избу:

– Брезнец! Бонди!

Из полутьмы послышался шум: два его телохранителя, спавшие на полу близ двери клети, привычно подскочили, еще не проснувшись. Протирая глаза, оружники сквозь предутреннюю мглу уставились на своего воеводу – он стоял на пороге в одной сорочке, с рассыпанными по плечам длинными русыми волосами и с таким лицом, что у неробких отроков замерло сердце. Подумалось нечто ужасное – неведомые враги колдовством пролезли через заволоку? Княгиня умерла во сне?

– Живо! – крикнул Мистина. – Наружу! Отроков поднять, послать в город, искать по всем закутам, где нищие бродяги ночуют. Искать мужика средних лет, невысокого, щуплого, со старым рубцом через всю рожу, с убитым правым глазом. Ко мне сразу, как найдут. У Ригора первым делом пусть посмотрят. И у Острогляда.

На ходу опоясываясь, не обувшись даже, оба оружника вскочили и бросились из избы – в гридницу, искать десятского нынешней стражи, чтобы передать приказ и поднять остальных. Служанки княгини тоже проснулись, села на своей лавке десятилетняя княжна Браня. Бросив на девочку взгляд, Мистина кивнул, добавил совсем спокойным голосом:

– Спи дальше, зайчонок.

Будто хотел сказать, что ее, Брани, ночной переполох никак не касается и ей тревожиться не о чем.

Когда Мистина вернулся в клеть и вновь закрыл дверь, Эльга уже сидела, спустив ноги с лежанки, – в сорочке и с двумя косами через грудь до пояса. В тридцать восемь лет, уже имея внука, княгиня была удивительно хороша собой. Все в Киеве верили, что год назад сам василевс из Царьграда, что сидит на золоте и одевается в золото, желал взять ее в жены. Еще бы – такая красавица, да к тому же госпожа огромной Русской державы. Оставшись без супруга, она сделалась наградой не хуже солнца с неба. Эльга лишь немного располнела в поясе и в бедрах, но светлые волосы ее оставались длинны и густы, а при тусклом свете не было видно и тех тонких морщинок на лбу и возле глаз, что прокрались тайком на лицо прекраснейшей женщины земли Русской. Мистина, впервые увидевший ее пятнадцатилетней девушкой, и сейчас не замечал никакой перемены. И твердо знал одно: уступив ее когда-то Ингвару, больше он не уступит никогда и никому.

– Что случилось? – настойчиво повторила Эльга. – Что ты подскочил, будто пожар? Куда ты их послал?

– Ложись. – Мистина подошел и мягко подтолкнул ее, побуждая вернуться на место у стены. Потом лег сам и закинул руки за голову. – Не пожар… но если я прав…

– Да что такое?

Мистина помолчал. Отвечать все равно придется, но сперва он пытался еще раз проверить свои впечатления.

– Попался мне вчера под вечер побродяга один на дворе… на мостках сидел… рубец через всю рожу десятилетней давности. Даже словом перебросился. А потом все думаю: где же я видел этого беса? Явно без рубца еще видел, иначе бы вспомнил.

– Ну и где? – Не ложась, Эльга сидела над ним и с тревогой всматривалась в хорошо знакомое лицо.

Вот уже более двадцати лет Мистина Свенельдич был тем стволом Сыра-Матера-Дуба, на коем держался ее мир, ее щитом и мечом ее дружины, второй ее душой. Она узнала его раньше, чем князя Ингвара, будущего своего мужа. Именно Свенельдич привел ее из плесковских лесов в Киев, сделал княгиней русской, а потом не раз помогал удержаться на этом месте. Он спас честь Ингвара в первом походе на греков, он не позволил следствиям первых неудач расколоть княжескую семью и Русскую державу. Именно он вонзил нож в грудь деревского князя Маломира, свершив их с Эльгой общую месть за Ингвара. Все эти годы сила его и влияние в дружине были так велики, что если бы Эльга, овдовев, избрала Свенельдича своим новым мужем, никто бы не удивился. И как сказать – посмели бы родные братья Ингвара, законные наследники, с ним тягаться. В ту зиму, еще не отойдя от потрясения и горя, Эльга объявила, что ради прав своего единственного сына никогда не возьмет другого мужа. И не раз потом втайне пожалела об этом. Однако ни она сама, ни земля Русская не управились бы без Свенельдича. Связи их не смогло разорвать даже то, что во время поездки в Царьград два года назад княгиня приняла крещение, а воевода нет. Он оставался приверженцем старых богов, и тем не менее не было человека, стоявшего к княгине ближе, чем он. Киевские бояре были недовольны и опасались его влияния, с чем бороться было не по силам никому. Молодые княжьи гриди находились в вечном соперничестве с воеводскими оружниками, а сам Святослав в последние годы все больше не любил Мистину, как не любит отчима строптивый отрок – даром что сам имел уже двух знатных жен и давно вышел из отрочества. Да и как могло быть иначе? Не будучи князем и даже не принадлежа к княжескому роду, Свенельдич-старший обладал почти полной властью и над княгиней Эльгой, и над Киевом, и над всей Русью. Как могли любить его люди, желавшие тех же прав? Не желая множить вражду вокруг себя, Эльга отчасти и поэтому с самого начала вдовства отказалась от мысли принять его в мужья. Но жизнь все расставила по местам.

– В Искоростене я его видел, – медленно проговорил Мистина. – Еще когда город был жив… а мой отец уже нет… Когда отцовы старые оружники хотели, чтобы я занял его место, а Маломир и… братанич его Володислав желали, чтобы я по ним ходил…

С молодым – тогда ему сравнялось от роду лет двадцать – деревским князем Володиславом Мистина виделся и позже. Их еще не раз сводило вместе то тяжкое лето, когда он потерял сперва отца, потом чуть не лишился жены, сестры и детей, а потом узнал о гибели Ингвара. Но сейчас ему вспомнился тот день, почти сразу после гибели Свенельда, когда ему, Свенельдову сыну и, как все думали, наследнику, привелось впервые столкнуться с древлянами. По зову Володислава и стрыя его Маломира Мистина с десятью оружниками пришел на Святую гору близ княжеского городца Искоростеня, в старинную обчину, где лучшие мужи деревские справляли братчины. Деревские князья и их люди сидели в нарядном цветном платье, а он, киевский воевода, обладатель богатой добычи двух греческих походов, стоял перед ними в белой «печальной сряде». И они смотрели на него с торжеством, уверенные, что миновало время их унижений и что смерть Свенельда, старого волка, несет им свободу или хотя бы послабления. «Мы, князья, бояре и старцы людские, позвали тебя, дабы донес ты волю нашу киевскому князю Ингорю!» – объявил ему тогда Володислав. И впервые Мистина увидел в его взгляде дерзкий, уверенный вызов. Невысокий и щуплый, Володислав в тот день лучился торжеством и от этого даже казался выше ростом.

Не Мистину было напугать вызывающими взглядами, но чутье подсказало сразу: жди беды. Древляне увидели в смерти Свенельда причину разорвать прежний договор между ними и русами, и напрасно Мистина пытался им втолковать: они платят дань русскому князю и от смены воеводы ничего для них не меняется. «Мы разрываем договор!» – крикнул ему Володислав и швырнул свою кунью шапку к подножию деревянного чура возле очага. С таким победным чувством, будто вместе с шапкой отбрасывал позорную обязанность дани.

И вот теперь, девять лет спустя, тот взгляд молодого князя деревского вновь вспыхнул на лице одноглазого побродяги. С десятилетней давности шрамом на лице.

– Послушай, – Мистина повернул голову к Эльге, – а ведь Володислава деревского так потом в Искоростене и не сыскали? Я же помню – ни живым, ни мертвым. Решили, его в гробле бревнами горелыми завалило, а разбирать охоты не было.

– Да, так и есть, – удивленно подтвердила Эльга, не понимая, к чему Мистина вдруг вспомнил столь давние дела. – Среди трупья под городом не нашли, в полоне тоже… Помню, Предслава причитала, что я, дескать, детям своим скажу, сама не ведаю, как их отец голову сложил и где могила его… Лежит, говорила, в гробле или в ручье не погребен, некуда и прийти помянуть, будет душенька его бедная упырем голодным по свету бродить…

– Ты не пугайся, – Мистина накрыл ее руку ладонью, – но эта душенька, мнится мне, к нам сюда прибрела.

И подумал с надеждой: может, правда упырь? Тогда разговор короткий…

Да нет. Упыри людской речью не владеют.

– Ты что такое говоришь? – Эльга снова удивилась, с чего это он ее морочит.

– Не замечала у себя среди бродяг мужика средних лет, с рубцом через всю морду? Как у Велива, только еще через глаз?

– Замечала. Его Малко зовут, он из деревского Кольца родом.

– Малко зовут? – Мистина сел.

– Уж с месяц, с первым обозом смолянским, притащился сюда, говорил, что род свой потерял и хочет про новую веру узнать. Я хорошо его помню, – уверенно подтвердила Эльга. – Сам к Ригору пришел и крещения попросил, потом стал ко мне на пиры для бедной братии ходить… Говорил, для того ему жизнь сохранил Господь, одному из всего рода, чтобы он веру успел узнать и душу спасти… Ты ко мне не ходишь на Христовы пиры, а то бы сам давно его знал.

– За верой Христовой пришел? – В голосе Мистины звучало такое недоверчивое изумление, будто креститься к Ригору пришел волк из леса.

– Ты вот что, – Эльгу не удивляло, что порой Мистина хочет знать вещи, смысл коих ей пока неясен, – ты у Малушки спроси. Я не раз видела, он с ней беседовал. Предупреждала ее еще, чтобы бдила, на льстивые речи не поддавалась и со двора ни ногой. Она уж не дитя глупое, невеста совсем. Она сперва боялась его, а потом, говорит, ничего, он добрый…

– Йотуна мать… – с чувством повторил Мистина и потер ладонями лицо. – В глаз его распятнай… и меня, дурня недогадливого…

– Свенельдич! – начиная досадовать, Эльга вцепилась в его плечо. – Что такое? О чем ты? Говори!

Мистина длинно выдохнул и снова лег на спину.

– Малко из Кольца с Малушкой, Маломировой внучкой, беседы вел… Все одно к одному сходится.

– Маломир здесь к чему, он мертв уже девять лет!

– Маломир – да. А Володислав… – Мистина снова повернул к ней голову. – Это он был сегодня у тебя на дворе. Жма!

Он вдруг подскочил, подброшенный еще одной отвратительной мыслью. Соскочив с лежанки, вновь толкнул дверь и крикнул в избу, где все снова улеглось в ожидании скорого утра:

– Девки! А ну бегом – Малушку проверьте, дома ли!

Из полутьмы избы долетел шорох: спеша исполнить приказ воеводы, девки принялись одеваться все разом. Потом чьи-то шаги простучали к двери.

– И если ее тоже нет… – Мистина глубоко вздохнул, глядя перед собой, – это будет такая золь, что ешь меня йотун…

Эльга испуганно прижала ладонь ко рту. Она еще не вполне связала в уме все, что сейчас сказал Мистина, не поняла, почему он переполошил всех, не дождавшись утра. Но сам его голос убедил ее: этой весенней ночью к ней, княгине русской, в дверь постучалась по-настоящему большая беда…

* * *

Заснула Малуша позже всех в избе. Но лежала тихо: она привыкла к своему месту на полатях, между Данкой и Негошей, но впервые ощущала себя как в стане врага. Очень многие из обитателей княгинина двора – отроки и оружники – были на той войне. Тиун Богдалец, подключник Начеша, Прибыня, Божнята, Зимец, Гневиша и другие любили похваляться тем, как отправились вместе с Эльгой в землю Деревскую и убивали перепившихся деревских старейшин на могиле Ингвара. А ведь среди этих старейшин был и князь Маломир, ее, Малуши, двоюродный дед. Кто из них ударил его топором или ножом? Она не смела спрашвать, да кто бы ни был – ведь он сделал это по приказу княгини! Ольга мстила за мужа… и спокойно ли ей спится, при том что двое детей убитого ею врага живут здесь же, у нее в доме?

И ей, Малуше, как дальше жить здесь – теперь, когда она все это знает!

Несколько раз она засыпала, но вздрагивала и просыпалась. Один раз даже успела увидеть самое начало сна – будто валится в какую-то глубокую яму среди густого дыма и знает: это та самая гробля, где погиб ее отец…

Во сне раздавались крики, стук, топот, резал глаза огонь среди тьмы… Малуша села, моргая: огонь и правда горел прямо перед ней. Еще не проснувшись, она замычала – ей показалось, что она кричит, – и попыталась отползти, но наткнулась на чье-то плечо.

– Да вот она, Малуша! – раздался сзади досадливый голос Негоши. – Кому понадобилась среди ночи?

Малуша открыла глаза, но ум ее еще не проснулся, и оттого явь казалась сном. На полу стояла Совка – служанка Ольги, а Жихарь, отрок, высоко держал горящий факел, стараясь осветить лежащих на полатях.

– Вот она! – с облегчением воскликнула и Совка. – Слава чурам!

– Что такое? – пробормотала Малуша.

Ее охватил ужас: это странное событие казалось продолжением страшных снов и страшных мыслей. Может, княгиня узнала, чем полна ее голова? Может, решила сгубить наконец и ее – последний росток на дереве рода?

– Никуда она не делась! – Векоша всплеснула руками. Она спала внизу, на лавке, и теперь куталась в большой серый платок, набросив его прямо на сорочку и непокрытые полуседые волосы. – Куда она денется? Или я за челядью не гляжу совсем?

– Вон ваша Малуша! – К ним подошел от двери Войтина, десятский. – Или я тебе ворона? Или отроки мои – пни березовые? Будто может всякий бродяга со двора княгинину девку свести, а мы и не почешемся! Да пусть бы он только сунулся! Второй глаз своими руками вырву и репу скручу!

– Ну… – Жихарь еще раз вгляделся в изумленное лицо Малуши и опустил факел. – Княгиня велела… чтоб глаз с нее не спускали.

– Ты что, – Векоша воззрилась на Малушу, – бежать вздумала?

– Куда я бежать? – Та была удивлена не меньше. – Не вздумала я ничего…

– Спите, девки, – сказал Войтина и пошел прочь вместе с Совкой.

Дверь за ними закрылась, в избе вновь стало темно. Поворчав, Векоша улеглась. Но Малуша не спала почти до утра. Все вроде было как всегда, и в то же время по-другому. Дуб перевернулся, и жизнь ее, княжны родом и челядинки положением, никогда уже не будет прежней.

Утром дело не стало яснее. Сама княгиня призвала ее к себе и принялась дотошно расспрашивать о бродяге по имени Малко, из Кольца. При этом в избе кроме госпожи был лишь воевода Мистина. Он молчал, сидя на скамье и сцепив руки между колен, но вслушивался в ее робкие ответы. Княгиня хотела знать все: когда Малуша впервые увидела того бродягу, где это было, он ли первый с ней заговорил или она с ним, о чем были разговоры? Не упоминал ли Малко, где ночует, какие у него есть знакомцы в Киеве? Где родня?

Очутившись одна-одинешенька перед двумя самыми грозными лицами, что могли уничтожить ее одним щелчком, Малуша дрожала и с трудом удерживала слезы. Даже и пожелай она отвечать с полной откровенностью, сейчас не смогла бы разделить в памяти разговоры с Малко, разговоры с другими людьми и свои мысли обо всем этом. Спрашивал, чья дочь… где ее мать… кто есть еще из родни…

– Я не помню! – в отчаянии выдавила она, чувствуя, что вот-вот разревется. – Я ничего худого не делала!

– Тебя никто не винит! – ласково сказала княгиня. Она не показывала признаков гнева, не хмурилась, не повышала голоса, но тем не менее Малуша чувствовала, что речь идет об очень важных и опасных делах. – Воевода рассказал, – Эльга кивнула на Мистину, – тут в волости беда случилась, бродяга одноглазый девку молодую сманил, надругался, задушил и в овраг бросил. Ее всей волостью искали дня три-четыре, а как нашли – бродяги уж след простыл. Вот я и вспомнила: да у меня же на двор повадился бродяга одноглазый и тоже к девке молодой прилаживается. Что, если тот самый? Испугалась, аж среди ночи подскочила. Вдруг, думаю, как раз и свел мою Малушу, погубил… Слава Богу! Но ты не бойся ничего! Если он еще покажется, отроки его расспросят, на двор больше не пустят, пока не убедятся, что он зла не мыслит. Живи спокойно.

Наконец ее отпустили. Но весь этот день и еще пару следующих от Малуши было немного толку: ее трясло, тянуло в слезы, никакое дело не спорилось. В мыслях был полный разброд. Уж слишком она привыкла верить княгине – как не верить госпоже! Она же – все равно что Богоматерь! Уж не дура ли она, Малуша, что слушала, развесив уши, какого-то бродягу? А что, если и правда хотел сманить да погубить? И все прочее – ложь?

Через день-другой, поуспокоившись, Малуша стала мыслить яснее. Бродяга Малко сам сказал ей не так уж много. Он лишь принудил ее задуматься о том, о чем она раньше не думала. Самое важное – о ее роде, о гибели отца – ей поведали молодая княгиня Горяна и Вальга. Они не стали бы ей лгать! И пусть бы даже одноглазый Малко мыслил на нее недоброе – это не отменит ее тягостных открытий. Она – княжна деревская. Отец ее – Володислав деревский, погибший при взятии Ольгой Искоростеня и даже не погребенный по-людски.

Даже с Добрыней Малуша боялась всем этим поделиться. Он и так выбранил ее за то, что вела беседы с чужим человеком, а тот, может, надругаться хотел! Об этом уже знал весь двор, на Малушу таращились с таким любопытством, будто с ней и впрямь что-то такое случилось, но не расспрашивали: княгиня запретила болтать попусту. Отроки дразнили Добрыню, что, мол, его сестру чуть со двора не свели, а он сердился за то на Малушу. Дней десять они вовсе не разговаривали. И от этого Малуша еще острее ощутила свое одиночество. У нее был родной брат, они жили на одном дворе, но оружники были ему куда ближе ее. Только о дружинных делах он ей и рассказывал, если они в свободный час присаживались поболтать. Никаких общих дел у них и не было. Никто не мешал им видеться, но воля княгини, лишив их собственной родовой судьбы, сделала их такими чужими друг другу, как не сделает и остудная ворожба.

Малко из Кольца больше ни разу не появился ни в церкви, ни на пирах Христова дня. Будто бес, выскочил невесть откуда и пропал невесть куда. Как и положено нечисти под разящим огнем Перунова взора. Малуша так и не узнала, что нес ей этот гость из Нави: спасение или гибель.

А потом сверху приплыл гонец с вестью: князь возвращается из полюдья и через два дня будет в Киеве. И всем стало не до бродяги одноглазого…

* * *

Вздумай он сразу податься в закатную сторону, его бы поймали. Уж больно у него был приметный вид, а Свенельдич знал, как он теперь выглядит. До этого бывший князь Володислав деревский, ныне Малко Кольчанин, мог свободно разгуливать по Киеву и даже посиживать посреди княгининого двора. Жадно разглядывать Ингореву вдову своим ныне единственным глазом и ничего не бояться: ни сама Ольга, ни ее отроки и челядь ни разу его не видели даже в те времена, когда он был приглядным собой молодцем с двумя здоровыми глазами и чистым лицом. В Киеве оставалось не так много людей, видевших его хоть когда-нибудь. Поначалу он думал о бывшей жене: и надеялся ее увидеть, и опасался этой встречи. Но Предславы в окружении Ольги не обнаружилось. Старые оружники Свенельда были или сами перебиты еще девять лет назад, или разошлись по земле, подальше от Свенельдова сына. Оставались оружники самого Мистины, но из них его, Володислава, видели не более трех десятков, а сколько их уцелело девять лет спустя?

Ему было почти нечего бояться. Русы думали, что его, последнего князя деревского, уже девять лет как нет в живых. Все, даже собственные его тесть, жена и дети. Кому бы пришло в голову найти мертвеца в одноглазом бродяге?

И все могло бы сойти и дальше, сумей он себя сдержать. Володислав знал, что по Христовым дням Свенельдич на княгинин двор не ходит, а в другие дни он сам сюда не совался. Нищие, к которым он пристал сразу, как прибрел в Киев, рассказали: княгиня в Царьграде приняла Христову греческую веру, а князь, воеводы и в том числе Свенельдич – нет. Ни в церкви, ни на Христовых пирах он и его люди не бывают. И стало ясно, что именно по этой дорожке можно пройти к цели, почти ничего не опасаясь.

Однако принесла Свенельдича нелегкая в этот вечер на Святую гору. Володислава будто молния пробила, когда он вдруг увидел прямо перед собой богатый красный кафтан и это столь памятное ему лицо. Свенельдича ни с кем не спутаешь – он и тогда был выше всех в собственной дружине. Тоже немного постарел, огрубело некогда ясное лицо, но те же остались серые глаза с умным и пристальным взглядом. И вид этого лица с горбинкой на носу от давнего перелома и мелким рубцом на левой скуле, как ничто другое, разом перенес Володислава на много лет назад. Когда сам он был молодцем и с досадой глядел на Свенельдича снизу вверх, пытаясь дерзостью взора возместить недостаток роста.

Для него это лицо было как видение с того света. А на такое не надо смотреть. Поклонился бы, как все, и стоял бы так, пока грозу не пронесет. Но нет. Не удержался вновь взглянуть на того, кто вонзил нож в грудь стрыя Маломира, привел войско, разорившее землю Деревскую, а потом сам, как говорят, стал тайным мужем Ингоревой вдовы. Вместо Маломира.

Недооценили они его тогда. Привыкли думать, что их беда и земле Деревской проклятье – Свенельд. А как старого пса Волос прибрал у всех на глазах, решили, что теперь древлянам воля. Сочли, что сынок, все те года просидевший в Киеве возле князя, будет пожиже отца. И просчитались. Свенельдич оказался упрям, как волк, и хитер, как змей. Они думали, что держат его в руках, а он вывернулся даже не ужом – туманом. И туман этот тут же окрасился деревской кровью…

Сразу Свенельдич его не узнал. Все сошло хорошо – как и с княгиней. Но после того Володислав поспешил убраться со двора. Покоя не было – пристальный взгляд Свенельдича будто тянулся вслед за ним. Прямо в ночь Володислав ускользнул из Киева и бором побрел на полуденную сторону – к Витичеву. Даже если будут искать, то не здесь. А западнее – где Колец и иные уцелевшие городцы древлян.

В Киев он сходил не зря. Толкаясь на торгах и пристанях, Малко наслушался рассказов о прошлой осени и зиме и теперь знал: кроме него, у Святослава киевского есть и другие родовитые враги. Приниженные, но не уничтоженные…

Часть пятая

Шла последняя седмица перед Купалиями, когда войско Святослава достигло реки Горины. Позади остался Веленеж и Деревская земля, подчиненная киевским русам; впереди лежали владения русов волынских. Немало рек брало исток в том краю и текло на восток, к Днепру, но в верховьях они мало были пригодны для прохода большого войска в лодьях. Святослав привел около тысячи человек – всю свою большую дружину с прибавлением боярских дружин Полянской земли. Князь не требовал собирать ополчение, но нашлось немало охотников пройтись по богатой Волыни, в той ее части, что не была затронута войнами последних десятилетий и потому сулила богатую добычу – полон и разное добро. Сам молодой князь после возвращения из полюдья с большой охотой ухватился за возможность новой войны, но и старшая дружина находила, что очень недурно прибрать наконец к рукам еще одну часть пути к мораванам, уграм и баварам. Тем более что Етон по старческой дурости дал Святославу такой повод для похода, который никак нельзя было оставить без внимания.

Шли через Деревскую землю, и по пути к киевскому войску присоединился Олег Предславич, нынешний князь деревский, сидевший в новом городце Вручем. Родной внук Вещего, он какое-то время был киевским князем, но двадцать лет назад его изгнал со стола молодой Ингвар. Однако князь сумел сохранить не только жизнь, но и дружбу с княгиней Эльгой, своей двоюродной теткой. Благодаря этому после истребления рода деревских князей из Искоростеня их осиротевшая земля была вручена Олегу-младшему на условиях подчинения и дани Киеву. К тому же он теперь приходился Святославу тестем – прошлой осенью Святослав взял в жены его дочь Горяну, хоть и против их воли. Но Олег Предславич смирился с этим. Человек умный и не лишенный храбрости, он был слишком мягкосердечен для вражды с родней и, как истинный христианин, безропотно принимал волю Божью. Оказавшись у стремени своего молодого зятя, теперь он был вынужден вместе с ним идти в поход на запад и пополнил войско сотней своих гридей и оружников.

К Горине киевское войско подошло со стороны верховьев Хоморы и какое-то время двигалось по долине вдоль русла, выбирая место для переправы. В этих местах река была не слишком широка, и половодье, приходившееся на месяц травень, уже спало. Впереди шел верховой дозорный десяток с малым стягом Святослава, своим хорошим снаряжением и общим видом без слов сообщая чужой земле: пришел на тебя князь киевский!

Возглавлял киевский передовой разъезд Игмор, сын Гримкеля Секиры. Гримкель, сотский Ингваровых телохранителей, погиб в один день со своим князем, как отцы и еще немалого числа нынешних Святославовых гридей. Игмор, ровесник Святослава, здоровяк с красным от солнца лицом, рыжей бородкой и волосами, заплетенными в две светлые косы, человек не очень глубокомысленный, но храбрый и верный, пользовался наибольшим доверием князя – особенно после изгнания Улеба.

С запада, из-за реки, донесся звук рога. Отроки переглянулись и прибавили хода. Тропа вышла из гущи прибрежных ивовых зарослей, глазам открылась долина реки, и стало видно, что на другом берегу стоит войско. На зеленой траве белели шатры, кое-где стояли шалаши, покрытые уже увядшими ветвями и еловыми лапами, паслись лошади. И везде были люди – многие сотни белых и серых рубах метались туда-сюда, собирались к широкой желтой отмели. Блестело на солнце железо клинков.

Игмор лишь оглянулся на трубача – тот вскинул рог и протрубил знак для идущей позади киевской рати.

Между пологими берегами Горина разлилась широко: из сильного лука едва добить с одного до другого. И брод был широкий, шагов полста.

– На самой середине вода лошади по грудь, дно прочное, – докладывал князю Игмор, вернувшись к войску. Он проверил сам, заехав верхом до середины реки, и по возвращении привез в щите две засевшие вражеские стрелы. – Даже с обозом перейдешь – кабы бы не Старый Йотун на той стороне. До середины их луки добивают, хрясни их Перун…

Когда к реке вышло основное войско, уже сотни четыре пеших бужан были готовы к бою: крепкая стена щитов преграждала дальний конец брода. Сверкали на ярком солнце ряды шлемов и копейных жал. Сразу видно: гриди, не ратники, – оценил Святослав, с коня оглядывая противника. Ратники, собранные по весям, стояли выше по склону берега. Их было легко отличить: из оружия перенасаженные топоры и копья, шлемов и щитов ни у кого почти нет, разве что у бояр. Еще выше, на гребне берега, трепался на ветру стяг самого Етона.

Дивиться было нечему: Етон не мог не понимать, что киевский князь не стерпит оскорблений. И у него было почти полгода на то, чтобы собрать и снарядить войско, а потом выслать его к месту вероятной переправы в тот срок, когда примерно стоило ждать нападения.

К Святославу подъехал Асмунд – его вуй, бывший кормилец и ныне воевода.

– Лучников у них много. – Он слегка показал плетью. – И стоят удобно. Пойдем через брод – станут поверх своих рядов бить.

– Сам вижу, – дернул углом рта Святослав.

– Так давайте их от берега отгоним, – предложил Лют.

– Ты, что ли, возьмешься? – обернулся к нему Святослав.

Игмор и названые братья из числа ближних гридей Святослава переглянулись, ухмыляясь. Свенельдичу-младшему здесь не доверяли. Он был братом того, в ком Святослав с отрочества видел соперника. Со дня смерти Ингвара Святослав, тогда тринадцатилетний, делил власть с матерью-соправительницей, а Мистина все это время оставался ее первым советником, воеводой и правой рукой. В семьях старых гридей и Олеговых бояр ходило немало рассказов о скрытом соперничестве Ингвара с его побратимом, что окончилось только со смертью князя. Соперничестве во всем: в ратной славе, удаче, влиянии на русь и полян. Мистина никогда не пытался явно оттеснить своего побратима от власти, но через него осуществлялись все решения, принятые Ингваром, а после его смерти – Эльгой.

И могло ли соперничество этих двоих не затронуть сам источник власти русов в Киеве – Эльгу и ее любовь? Много лет Святослав пресекал эти разговоры, оберегая честь матери. Но в последний год стало ясно, что молодой князь и впрямь неявно получил Мистину в отчимы. Мистина умел держаться так, чтобы не задевать самолюбие «пасынка», не жертвуя своим; не вмешивался в его дела, не допуская в то же время до своих. После изгнания Улеба напряженность между вырастившим его Мистиной и Святославом еще больше возросла, и многие опасались, не дошло бы до открытой вражды между молодым князем и тайным мужем его матери. А многие, из числа недругов того и другого, надеялись на это.

Лют Свенельдич, разумеется, знал все это не хуже других, но не мог отказаться от участия в этом походе. Он принял на себя оскорбления, нанесенные киевскому князю, а часть из них назначалась ему самому. Даже неприятель не мог оспаривать его права искать свою долю мести. Соглашался и Мистина: пусть его брат рожден от челядинки, но это не повод тыкать ему в лицо этим позором, будь ты хоть трижды князь и трижды йотун. Он дал брату сотню оружников и принес на Святой горе жертвы богам за его удачу. Пусть и понимал: не только оскорбленная честь толкает Люта в этот поход…

Даже сам Святослав не так стремился на тот берег Горины, где начинались владения Етона, как Лют Свенельдич. Вон она, перед ним – земля, где живет Величана. Раз виден стяг Етона – значит, она еще жива. Но он так привык к мысли, что рядом с мужем ее жизни угрожает постоянная опасность, что его мучил каждый миг промедления.

– Я и отгоню, – подтвердил Лют. – Позволь только.

Святослав подумал, затем кивнул:

– Давай. Возьми еще две сотни к своей в придачу. Немилову и… – Он глянул на Игмора, соображая, – Дорогостеву. Мне нужно, чтоб ты связал их боем: пусть попятятся, а тут и мы подоспеем.

Лют коротко поклонился и ударил коня пятками.

– Думаешь, справятся? – с показным недоверием хмыкнул Игмор.

Весь вид его говорил: от Свенельдичей ничего хорошего ждать не стоит!

– Не своих же на стрелы посылать, – со снисхождением к его недогадливости пояснил вполголоса Святослав, глядя, как Лют скачет прочь.

На этот случай младший брат материного воеводы был то, что надо. Как ни мало доверял Святослав верности Свенельдовых сыновей, в их отваге, упорстве и ратном искусстве сомневаться было бы глупо.

Войско киян выстроилось на берегу в полной готовности. Три сотни первыми вошли в темную воду, двинулись вперед, поднимая облака мути со дна. Важно было быстрее пересечь стремнину. На том берегу порядки бужан оживились: шевельнулись копья, поднялись щиты. Волна движения, как судорога, пробежала по рядам; пролетел над водой низкий звук боевого рога.

Передовые сотни спешили как могли, но вскоре вода дошла отрокам до пояса, а затем и до подмышек, не позволяя идти быстро. Люди брели через поток, борясь с течением.

Вот тут бужане и дали первый залп. Туча стрел поднялась над строем и обрушилась на бойцов в реке. Те пытались закрываться щитами и спешили изо всех сил. Кияне со своего берега посылали стрелы в ответ, но редко какая доставала до той стороны, и Святослав велел прекратить.

А бужанские ополченцы стрел не жалели. Летели и камни из пращей, и все больше среди киевских бойцов в воде появлялось убитых и раненых. Строй смешался, идущие по краю брода, оступившись, попадали на глубину. Оброненные щиты плыли по течению.

Но вот уже глубокое место осталось позади, и передние ряды шли едва по колено в воде. Пустились бегом, спеша быстрее сойтись с бужанами и уйти из-под стрел. Не имея времени выровнять строй, задыхаясь, валили нестройной толпой в туче брызг и злой брани.

Бужане ждали у самой кромки воды, неподвижно и молча. Лишь когда до передовых бойцов киевской дружины оставалось с десяток шагов, вновь грянул боевой рог, и строй шагнул, как один человек.

Шаг, шаг, шаг… волна нападающих ударила в них и разбилась, как об утес.

Лют выбрался на мокрый песок одним из первых, держа над собой щит ради спасения от сыплющихся сверху стрел. Телохранителя слева от него уже не было: отрок споткнулся в воде и открылся – одного мгновения хватило, чтобы волынская стрела ужалила в шею. Тот, что справа, Гуннульв, старался держаться чуть впереди, но когда дно пошло на подъем и войско нестройно рванулось, приотстал.

Бужанские щиты были уже совсем рядом, перед глазами. Правый край киевского строя налетел на них с разгону; над берегом взвился лязг, хруст дерева, яростная брань. Бужане чуть подались назад. «Плохо без строя!» – успел мельком подумать Лют, а дальше ему стало не до раздумий. И даже не до того, чтобы глядеть по сторонам. Кто-то обогнал его, махнул секирой и перерубил сунувшееся к нему копье, вновь вскинул секиру – и опрокинулся назад с пробитым горлом. Лют метнул сулицу, что держал в правой руке, прямо в лицо копейщику из второго ряда. Рванул из ножен меч.

– Ру-у-у-усь! Перу-ун!

Гуннульв вновь занял свое место справа, а Лют сшибся с каким-то долговязым бородачом в высоком шлеме с султаном из конского хвоста. Щит хрустнул от мощного удара. Лют ответил таким же, метя в глаза, и тут же рубанул вправо – достал бившегося с телохранителем бужанина чуть выше локтя вскинутой для удара руки. Тот выронил оружие, а Лют, более не обращая на него внимания, шагнул вперед, в открывшуюся брешь. Отбил еще один удар слева. Если сейчас за ним пойдут и получится разорвать строй, зацепиться за берег… Бужане уже не стреляют, и Святослав должен послать вслед подмогу через брод.

– Ру-у-усь! – невнятно ревело вокруг него.

Что-то хищное мелькнуло на самом краю поля зрения. Лют вскинул меч, защищаясь, но остановить разогнавшееся лезвие ростового топора не смог. Тяжелое лезвие двуручной секиры снесло клинок, лязгнуло по краю шлема и обрушилось на плечо, корежа наплечник доспеха. Лют упал на колени, меч выпал из враз ослабевшей руки на песок. Кто-то прикрыл его собой, чьи-то руки подхватили из воды и потащили назад.

Бужанский строй устоял: щит к щиту, четыре ряда в глубину. Передовые ряды киян опрокинули и подняли на копья, уцелевших погнали обратно в реку. Те, из строя превратившись в толпу, больше мешали друг другу. Одни пятились, другие лезли вперед. Но наконец все обратились вспять.

Дружина плеснецкого князя зашла в воду не глубже, чем по середину бедра, а теперь вновь откатилась на свой берег. И стояла там так же грозно и молча, как перед началом боя.

Киянам пришлось возвращаться прежним путем: через глубину и под стрелами, прикрывая щитами спины. К своему берегу возвратилось лишь две сотни из трех.

Лют вышел, опираясь на Гуннульва. С рукава под искореженным наплечником текла вода, окрашенная кровью.

* * *

У брода остался дозорный десяток, а Святослав с дружиной отошел от берега и расположился на лугу. Свенельдича-младшего забрали его люди и теперь снимали с него доспех и кожаный поддоспешник, чтобы перевязать. Плеснецкий гридень с ростовым топором метил, как обычно, в основание шеи, но поскольку Лют частично сбил удар своим клинком, лезвие топора скользнуло по шлему и обрушилось на плечо, прикрытое железными пластинами доспеха. Две оказались покорежены, одна разрублена и погнута, но благодаря им в тело кончик лезвия вошел неглубоко. Тем не менее, когда отроки разрезали на нем поддоспешник и рубаху, на залитом кровью плече обнаружился обширный ушиб.

– Как бы тебе ключицу не сломали… Был бы в кольчуге – я бы сейчас из тебя колечки выковыривал, – бурчал Гуннульв, осторожно вытаскивая из раны нитки от рубахи.

– Колечки я бы сам достал, – ответил Лют, не меняясь в лице.

Мужчина с детства привыкает терпеть боль, – эту истину он слышал от отца и брата еще в ту пору, когда боль ему причиняли разбитые коленки. К тому времени как ему вручили деревянный детский меч, он уже прочно усвоил эту истину.

Хорошо, хватило ума в битву на воде взять не лучший свой меч, «корляг» по прозванью Телохранитель, с серебром и медью в рукояти, а запасной, попроще. Но и этот досадно было оставить в добычу бужанам.

Какой был бы позор, потеряй он Телохранитель! Ведь там, в Плеснеске, Лют впервые взял его в руку восемь лет назад. В гостевом доме на Етоновом дворе его меч получил имя…

Рану очистили и перевязали, плечо зажали в лубки из двух гладких дощечек и примотали к туловищу. А потом Лют встал и, с наброшенной на голые плечи рубахой, пошел на луг, где на краю под тенью больших берез устроился Святослав с приближенными.

К приходу Люта здесь вовсю кипел спор. Как ни радовала ближних гридей неудача Свенельдича-младшего, они не могли упрекнуть его в слабости или недомыслии: сам Игмор действовал бы так же, и в таких условиях для успеха требовалось куда больше сил. Предлагали разное: дождаться ночи; поискать другую переправу; сделать вид, будто хотят переправляться снова здесь, отвлечь Етона и тем временем ударить в другом месте. Олег Предславич склонял к мысли отправить к Етону послов. Но тут Хавлот, десятский, прислал с берега гонца: с той стороны появилась лодка. На веслах всего четверо отроков и с ними один боярин.

– Это Стеги, – сказал Святославу Вальга, знакомый с приближенными Етона. Старший сын Асмунда сопровождал отца в походе и имел вес как уже бывавший в Плеснеске и знавший эти места. – Из передних мужей княжьих.

– Вооружен?

– При мече, более ничего.

– Рядиться едет, – кивнул Асмунд. – Я того и ждал.

И так было ясно, для чего через реку идет лодка с четырьмя отроками, и зеленая ветка в руках у боярина-посла была нужна лишь прикрывать лицо от жаркого солнца. Вальга с пятью своими отроками ждал у воды; лодка подошла, Стеги выбрался на песок. Еще при жизни Ингвара он ездил послом в Царьград от Етона, когда все русское княжье заключало общий договор о дружбе и торговле с Романом Старшим и его соправителями. С тех пор миновало пятнадцать лет; невысокий ростом боярин Стеги располнел, живот его теперь выпирал из-под греческого клибаниона, в светлых волосах на круглой голове появилась седина. Во внешности его не было ничего выдающегося, однако даже среди киян он был известен как человек умный и отважный.

– Здоров будь, Стеги, – кивнул ему с коня Вальга, по обыкновению своему с таким лицом, будто ничего особенного не происходит. – Желаешь видеть моего князя?

Он был вдвое моложе, но, будучи сыном старшего киевского воеводы и племянником нескольких князей, держался перед послом как равный и даже с некоторым чувством превосходства.

– Здоров будь и ты, Вальгард. – Стеги, выбравшись из лодки, оправил клибанион и пояс. – Привез я Святославу речи от моего князя.

– Надеюсь, не такие ругательные, как те, какими он зимой нас проводил? В Етоновы годы, всякий скажет, пора бы вежеству научиться.

– Это хорошие речи, – Стеги пропустил мимо ушей насмешливый попрек. – Такие, что не уронят чести ни пославшего их, ни принявшего.

– Тогда ступай за мной.

Отроки остались возле лодки, Стеги один последовал за Вальгой к поляне, где на кошмах сидел в окружении приближенных сам Святослав. Стеги уже был с ним знаком: он не раз возглавлял дружины плеснецких купцов, что через Киев, согласно тому старому договору, ездили в Царьград, и всякий раз по пути туда и обратно пировал в Олеговой гриднице. Поэтому теперь он только поклонился молодому светловолосому молодцу и учтиво спросил о здоровье жены и матери.

– У меня дома все благополучно, и в землях моих, что простираются от Греческого моря до Варяжского, стоит мир, – ответил Святослав, не предлагая ему присесть. – Кроме Волыни, но и это, я думаю, ненадолго. С чем ты приехал, Стеги? Хочешь растолковать мне, отчего твой князь, на санях сидя, вдруг впал в смертный задор и вздумал свою давнюю клятву взять назад? Вздумал оскорбить меня, обидеть моих людей и разорвать наш союз?

– От твоих людей, – Стеги взглянул на Вальгу, мельком поискал вокруг еще знакомые лица, но никого не нашел и вновь взглянул на Святослава, – ты уж верно слышал, какое несчастье приключилось на Карачун. Твой человек… – он еще раз обошел взглядом приближенных князя, – именем Лют, Свенельдов сын, чуть было не похитил Етонову княгиню молодую…

– А и похитил бы! – Святослав с вызовом упер ладонь в бедро. – Я бы ему гривну золотую пожаловал, коли он бы ее ко мне привез.

– Вот как! – При всем своем опыте Стеги не сдержал изумления. И Етон, и его ближние бояре на самом-то деле считали, что Лют тогда зимой сказал правду и что похитить княгиню пытались «серые братья». – Так неужели ты вбыль… Ты приказал ему…

– К чему приказывать? Етона уже деды на том свете к околице всякий вечер встречать ходят, мне дева молодая лучше пригодится! А первое дело то, – голос Святослава посуровел, – что как смел Етон без моего совета взять в жены Унемыслову дочь!

– Етон тебе советом не обязан! – с достоинством ответил Стеги, выпрямляясь и будто желая стать выше. – Он тебе дани не дает.

– А Унемысл дает!

– С него и спроси!

– С Унемысла в свой черед спрошу. Кто чужую рабу без хозяйского позволения своей женой назовет, сам рабом становится! Етон теперь мне такой же данник, как Унемысл! А вздумал задираться, людей моих и меня оскорблять! Отвечай: он рвет наш договор?

– Думается бужанам, что боги не дали тебе такой большой удачи, как нам было обещано! – с важностью произнес Стеги те слова, ради каких был послан. – И не желают больше вручить тебе землю нашу без испытания.

– Испытания? – Святослав с негодованием поднял брови.

Судьба уже не первый год испытывала его – и без всякого снисхождения. Его злило, что с раннего отрочества он вынужден прорываться через собственную жизнь, как через бурелом. Но он был слишком молод и упрям, чтобы даже подумать о смирении. Жизнь князя – битва. Его отец прожил свою жизнь, сражаясь, и умер с мечом в руках. И до сих пор спит тот меч на дне деревской реки…

– Мужи такого рода, как вы, удачу свою с оружием в руках пытают. Зовет Етон тебя, Святославе, на поле. Ты одолеешь – подтвердишь удачу свою, и тогда владей землей Бужанской по праву. А Етон одолеет – не княжить тебе здесь, и тогда он сам себе наследника выберет, какого пожелает.

– На поле? – повторил изумленный Святослав и оглянулся на соратников, будто спрашивая, не ослышался ли он.

Но его окружали столь же изумленные лица.

Святослав не удивился бы вызову, приди тот от равного ему родом и положением. Но Етон, старик, годившийся ему не в деды, а в прадеды…

– И он меня одолеть надеется?

– На божьем суде не в мышцах сила, а в удаче. За кем из вас удача, тому и земля бужанская.

– Ну так… согласен я, – ответил Святослав, еще не вполне веря, что этот нелепый вызов ему не снится. – Где Етон? С вами, при войске?

– Князь в Плеснеске. Просит тебя туда пожаловать с малой дружиной.

– Э, нет! – Святослав уверенно засмеялся: показалось, что вот теперь все стало ясно. – За дурня меня держите? Знаете, что войском вам мое войско не одолеть, так хотите к себе заманить с малой дружиной?

– Большим войском пойдешь – не миновать земле нашей урону. А коварства князь мой не замыслил никакого, могу на том тебе меч поцеловать.

– Если не замыслил, отчего не приедет сюда? Хоть вот здесь, – Святослав кивнул на поляну перед собой, – чем не поле? А мне коварства и не нужно…

«Я и так его одолею», – слышалось в его умолчании.

– Нельзя сюда, – мягко возразил Стеги. – Местом князь назначает святилище наше. Чтобы боги земли нашей, могилы дедовы и вся чадь плеснецкая видоками была. Ты ведь хочешь землей и родом нашим владеть – перед ними и покажи свое право, не перед соснами да березами.

В этих словах была своя правда, и Святослав задумался. Его отец погиб, когда шел с малой дружиной по чужой земле. Святослав повзрослел в тени этого подвига; образ последнего неравного боя над Тетерев-рекой был главным преданием его взросления, примером – и, возможно, предсказанием. С тех пор шло девятое лето, но в земле Полянской впечатление от тех событий было столь свежо, что не отпускало тот бой в прошлое – он по-прежнему стоял в памяти так близко, будто случился лишь вчера.

– Если хочешь, князь даст тебе таль, – добавил Стеги, видя его колебания. – Но мы слышали, твоя мать не просила тали у Маломира, когда тоже с малой дружиной отправилась в Деревскую землю…

Он не договорил, но все здесь и так знали, к чему привел тот поход Эльги. Обстоятельства были совсем не те, чтобы равнять эти два случая. Но Святослав уловил то, что Стеги этим хотел сказать. Его мать отвагой не уступала отцу. А он, мужчина, неужели уступит матери?

Никто еще не уходил от судьбы. Судьба привела Ингвара с тремя десятками ближней дружины на берег Тетерева, где ждали его куда более многочисленные враги. Но не судьба, а он сам решил сражаться до последнего вздоха и лишь после смерти выпустил из пальцев рукоять меча. Судьба сделала Эльгу вдовой, но княгиня сама осмелилась пойти навстречу опасности и переломить ход событий в свою пользу. Теперь судьба желала, чтобы сын их лишь с гридями-телохранителями отправился в самое сердце враждебной ему земли. Но лишь от него зависело принять ее вызов так, чтобы ни матери в Киеве, ни отцу в Валгалле не было за него стыдно.

– Ну что же, – спокойно, будто о самом обычном деле, обронил Святослав. – Так завтра и поедем. А то ведь супротивник мой уж больно стар, – он усмехнулся, – промедлим, на белом свете не застанем…

Стеги поклонился: дескать, сговорились.

Яркое солнце золотило вершины берез над поляной – годовое колесо вступало в самую светлую свою пору, готовя свадебные венки небу-отцу и земле-матери.

* * *

Четырежды в год мир живых встречается с Навью – на Весенние и Осенние Деды, на зимний солоноворот и на Купалии. Когда боги сеют семена света на поле тьмы или семена тьмы – на поле света, можно выведать тайны у мертвых, но предсказанное самой длинной ночью входит в явь в ту ночь, что всего короче. Долгой зимней ночью заглядываешь в Навь – короткой первой ночью лета встречаешься с ними. В легких сумерках не страшно, и себя саму всякая дева чувствует берегиней – душой всего живого вокруг.

В юности Величана, как всякая девка, любила Купалии – игры, пляски, костры. С тех пор как мать все же надела на нее плахту, она могла до восхода солнца бродить над водами Стыри. С открытых мест далеко видны были зеленые долины – и огни, огни везде, будто душа самой земли-матери. Редкие Купалии обходятся без дождя, и запах влажных трав поднимался от теплой земли таким плотным потоком, что, казалось, его можно взять в охапку, как стебли и цветы. Тот самый дух земли, что в эту ночь наполняет зелия и придает им чудесную силу. Белый серп луны на синеватом небе, белые сорочки девушек, ходящих живым кольцом возле костров, – во всем виделось слияние земного и высшего. Будущее счастье, обещанное зимними гаданиями, подходило так близко, что захватывало дух. И когда под утро Величана возвращалась, эта тайна и это будущее шли вместе с ней, заключенные в охапке цветущих трав. Главное было не пропустить час, когда пора домой, не дать чародейной ночи вылиться в обычное утро. И тогда, пойманное и унесенное домой, волшебство оставалось с ней на весь год.

В это лето, первое лето ее новой замужней жизни, все пошло по-иному. С утра ходили в луга собирать росу: возили по траве длинным рушником, пока весь не промокнет, потом отжимали в ведерко.

– Ты траву-кукушку ищи, – советовала госпоже Тишанка. – Как птица-кукушка своих деток другим птицам в гнезда подкидывает, так сия трава молодушке детушек приносит. Если будет у нее два корня – то дочку, а три – то сынка.

– Да что здесь травы могут! – со вздохом отмахивалась Величана. – Уж поди и прежние жены Етоновы за пятьдесят лет весь лес изрыли, все зелья-коренья повыкопали. Говоруша рассказывала, из самого Царьграда им какие-то цветы в масле возили, и то не помогло.

– То им, прежним, возили. Всякому же своя судьба! Другим не помогло, а тебе, глядишь, и поможет. Ты счастливая будешь!

– Да неужели? – с горькой насмешкой отозвалась Величана.

– А как же? Я в твое счастье верю. Если не верить, как жить?

Величана вздохнула. Хотела бы она себе такой веры! С зимы Величана так и не повеселела. Хворала она долго – лишь после новогодья, когда день стал больше ночи, почувствовала себя в прежних силах. Но даже насильственная бодрость осени, когда она, одолевая нездоровье, ждала дитя и верила, что еще вырвет у судьбы долгую жизнь и славное будущее, к ней не возвращалась. На что ей было надеяться теперь? Что Етон доживет до новой осени и в ночь годовщины свадьбы вновь явится к ней молодым волком… При мысли об этом Величана кривилась от отвращения. Молодой Етон был ей куда противнее старого. Старый хотя бы порой смотрел на нее с жалостью в выцветших глазах, гладил по голове морщинистой рукой, и тогда она чувствовала, что муж доподлинно не желает ей зла. Но молодой… В его присутствии, как теперь вспоминала Величана, сам воздух становился режущим и неведомая злая сила начинала давить на сердце. При нем она ощущала себя даже не женой – добычей. И думалось порой: может, и к лучшему, что этот муж достался ей дряхлым старцем, а не молодым хищником. Старый ее с собой на тот свет утянет – а молодой живьем бы съел.

Лишь одна мысль приносила ей проблеск радости – и вместе с тем неотделимую горечь. Лют киевский… Эти странные глаза, зеленовато-серые при ярком свете и карие в полутьме… Она считаные разы видела его улыбку, но от улыбки это суровое лицо освещалось, и будто летнее солнце всходило среди мрачной зимы… Даже в воспоминаниях красота этого лица отрадой проливалась на сердце, как прохладная вода в зной. Старые боярыни рассказывали, будто старший брат его, Мистина Свенельдич, был собой еще лучше – видать, изрядно он смутил их покой шестнадцать лет назад, – но Величана не верила, что можно быть лучше.

Приближение нынешних Купалий вместо радости наводило тоску. И чем ближе становился самый веселый день, тем тяжелее давила эта тоска. Была бы она по-прежнему девой… И будь Лют Свенельдич где-то поблизости… Зачем так думать, пустое это дело! – обрывала Величана сама себя. Он лет на девять-десять старше ее, у него неминуемо есть в Киеве жена, а то и две-три, и целый выводок вопящих чад… Но сердце не желало слушать рассудка и, будто подземная жила воду, гнало в душу волны образов. Как она, Величана, могла бы повстречать Люта возле купальского костра и вручить ему свой венок и себя саму – на долгое счастье, пока не вспыхнет крада погребальная…

О боги дорогие! Все решено – когда и с кем ей идти к дедам. Величана закрывала лицо ладонями и склонялась к коленям, будто от боли. Судьба поймала ее в силок, и нет у бедной пташки силы вырваться. Лют уехал в свой Киев почти шесть месяцев назад. А казалось – шесть лет миновало. Та зима уже вспоминалась, будто сказка. И он поди давно забыл ее… о чем ему и помнить? Небось плюется, как вспоминает Плеснеск – где его чуть не убили безо всякой вины и дорогие товары отняли. До Киева, как ей говорили, пути с три седмицы. Но в ее мыслях Плеснеск и Киев были так отделены друг от друга, будто их разделяли тридевять земель и три года странствий через леса и горы.

А земля бужанская готовилась отмечать приход лета. К полудню народ из Плеснеска и всей ближней округи собрался к святилищу – все хотели увидеть ее, княгиню молодую. За полгода перепутанные слухи о том, как волки пытались ее похитить и как она потом долго хворала, расползлись по округе, и теперь поглазеть на нее прибыли даже из дальних мест.

Величана ежилась под этими взглядами, но старалась не подавать виду. Ничего не поделать, теперь она – княгиня плеснецкая и должна делать то, что положено. Беленая сорочка с широкими вышитыми рукавами, красная плахта, красный узорный пояс, высокий убор молодухи с цветами и серебряными заушницами – она сияла красотой и свежестью, будто Заря-Заряница, и восхищенные возгласы поддерживали в ней бодрость духа. Никто не должен знать, как страшно ей вновь вступать на эту каменную вымостку перед капами, где той далекой уже зимней ночью ее валял по шкуре Пастух, а потом явился муж в молодом обличье. Оборотень, перекидывающийся сам в себя, господин ее судьбы…

Но ничто сейчас не напоминало о тех событиях. Склоны горы покрывала зеленая трава с цветами, радовали глаз белые, синие, розовые, багряные, желтые головки и венчики. На широком голубом небе лежали белые облака, и с ними перекликались такой же белизной новые праздничные сорочки собравшихся. Везде виднелись веселые лица, раздавались радостные голоса. Там и здесь запевали.

О, Купала, Купала,

Во лугу во чистом,

Береза стояла!

Купала, Купала!

Дай в добрый час почать,

Еще лучше – докончать.

Купала, Купала!

Разбуди меня раненько,

Рано перед зорями,

Коров подоити,

На луга выгнати,

На траву зелену,

На росу студену…

Но перед молодой княгиней толпа раздавалась, не дожидаясь, пока ее раздвинут гридни. Впереди плеснецкие девушки несли венки из священных трав – любистока, червонной зорки, «заячьих ушек», волошек, мяты, резеды. Потом шла Величана в огромном, как целый цветочный сноп, венке из синовницы и ярко-розовой полевой гвоздики, и свежее лицо ее в этом обрамлении было как солнце в венце лучей.

Под пение княгиню посадили на белого коня с золоченой уздой. Коня полагалось бы вести ее мужу, но Етону это было не по силам, и повод держал самый младший Чудиславов сын – Ладорад, сам удалой молодец, женившийся прошлой осенью. Из-под своего венка Величана видела лишь его венок – тоже высокий и пышный, и легко могла воображать, что ведет ее сам Ярила.

Радостные крики не смолкали ни на миг. Вот уже двадцать лет, с тех пор как Етон в последний раз овдовел, в этот день на коня сажали самую красивую молодуху, избранную из плеснецких жен, хотя по обычаю это была обязанность княгини, как ближайшей к богам. И вот теперь она, живое воплощение матери-земли, вновь была у плеснецкой чади. Радоваться не мешало даже то, что княжья дружина и по одному ратнику от каждого рода ушли к Горине, где ожидалось войско Святослава киевского. Воздух полнился надеждами: и война обойдет землю бужанскую стороной, и погода будет наилучшая для сенокоса, жатвы и молотьбы, и урожай выпадет невиданный, и справят по осени несчетное число свадеб, и скот принесет приплод, будто звезд на небе, и болезни не посмеют заглянуть, и народится детей столько, что в каждой избе будет семеро по лавкам… Оглядываясь с нарядного седла, Величана видела эти надежды в устремленных на нее сияющих глазах. От этого она чувствовала себя и молодой богиней, способной от щедрости своего сердца дать все это роду людскому, – и жертвой, из чьей крови, как в преданиях, прорастет дерево изобилия. Но боги лишь тогда благосклонно примут жертву, если она выберет этот путь по доброй воле.

Положи меня в чистом поле,

Обсади меня тремя зельями:

Первое зелье – гвоздички,

Второе зелье – волошки,

Третье зелье – стрелочки.

Девушки идут, гвоздички рвут,

И меня помянут.

Молодцы идут, волошки рвут,

И меня помянут.

Отроки идут, стрелочки рвут,

И меня помянут… –

пели позади Величаны.

И она улыбалась, думая: коли все равно ей не жить, лучше бы ее и впрямь бросили нынче в воду, зарыли в поле, и она умерла бы, отдав силы росту и цветению земли. На благо людям и к своей чести…

Княгиню долго катали вокруг города, на каждом поле останавливались, девушки водили круги, а она плясала в середине, размахивая длиннющими рукавами обрядовой сорочки. Обойдя окрестности, княгиню привезли на реку. Женщины сняли ее с коня и прямо во всем уборе завели в воду по грудь, стали обливать. Величана стояла, закрыв лицо руками, чтобы не захлебнуться, сквозь плеск воды едва разбирая пение женщин и крики толпы на берегу. Мокрая одежда, мокрые травы, облепившие лицо, казались такими тяжелыми, что она едва стояла на ногах. От усталости и холода воды она так ослабела, что на берег ее вели под руки, почти волокли. Она чувствовала себя опустошенной – даже сильнее, чем в то тягостное зимнее утро, когда очнулась и поняла, что потеряла свое драгоценное дитя. Но зато теперь все плодородие земли плеснецкой было возложено на нее. Снесет ли она такую ношу?

Княгиню отвезли в Плеснеск и оставили отдыхать. Служанки переодели ее, расплели мокрые волосы, вычесали оттуда травинки и обрывки цветочных стеблей, уложили в постель.

Незаметными шагами близилась ночь, но по-прежнему синело небо, а ночная тьма осталась где-то за воротами яви, как бродяжка, которую хозяева не хотят пустить в дом. Когда пришла пора зажигать костры, княгине полагалось еще раз выйти на люди: вместе с другими передними людьми посидеть на расстеленных кошмах, глядя на пляски и игры молодежи.

На Купалу рано,

На реке на Дунае,

Две голубки воду пили,

Пили, приговаривали:

Кого нам сводити?

Кого поженити?

За рекой есть девка,

Под горою – отрок,

Их бы поженити,

Вместе посадити,

Под рушник водити,

Чтоб верно любити,

На год, на два, на весь век…

Подумать только, дивилась Величана, слушая пение девок, всего лишь год назад так сидели ее матушка с батюшкой, старшие родичи, бояре луческие, сельские старейшины, а она возглавляла девичий ряд – веселая, беззаботная. Втайне уверенная, что вот-вот разомкнется строй отроков и выйдет ей навстречу сам Ярила – красивый, как солнце, с улыбкой любви на сияющем лице…

– Ну что, княгиня, отдохнула? – обратился к ней Етон.

Он сам поджег высоченный, как две избы, костер и теперь сидел на мягких подушках подле нее, с серебряным кубком в руке, издали любуясь пламенем. На кошмах были расставлены широкие блюда и корыта с разными закусками, жареным мясом, стояли бочонки с медом, пивом, квасом. Старейшины из разных мест поочередно подходили к князю, кланялись, он приветливо отвечал каждому, сам выпивал с ними, спрашивал, как жизнь, удачно ли отсеялись, какой ожидается покос, хорош ли приплод у скота. Величана тоже кивала, улыбалась старейшинам своей земли, предлагала угощение. Кое-кого она уже знала по пирам осени и зимы, других старалась запомнить.

– Нужно тебе еще одно дело нынче сделать, – продолжал Етон, пока рядом были только свои ближние бояре и гридни.

– Какое же?

Величана подавила вздох. Ей уже никуда не хотелось идти. К пляскам, не в пример прошлых годов, не тянуло. Всякая девка веселится, ждет жениха и свадьбы, а с нею перехода к новой, счастливой жизни. Но вот свадьба миновала… и ты уже не девка, и забот полон рот, и вместо счастья ждешь уже лишь передышки. И это навсегда. Правду говорят, что девка цветет до свадебного венка.

– Пойдешь нынче ночью травы собирать. – Етон слегка наклонился к ней. – Чудесные. Как водится.

– Травы? – Величана широко раскрыла глаза.

Конечно, она знала, что в купальскую ночь собирают травы – целебные и волшебные. Ее учили этому сызмальства, всякий год они с матерью ходили за травами. Но сейчас она и не думала об этом. Ожидаемое волшебство – когда кажется, что чудесная сила разлита в синеватых сумерках и ты вдыхаешь мощь самой земли, – все никак не приходило. Чудоносная сила не сгущалась в воздухе – нынче была обычная ночь, только очень шумная и полная суеты. Сильнее заботило, чтобы всем старейшинам хватило угощения, чтобы вовремя послать холопов принести еще хлеба или сала. Без ощущения волшебства сам воздух казался жидким. Давило разочарование, и не ощущалось никакого подъема – только усталость и грусть. Чего же тут наберешь? Веников разве, полы мести.

– То мне для здоровья нужно, – напомнил Етон. – Постарайся ради мужа, набери зелья, потом всю зиму будешь поить меня, силы мои укреплять. Вон и Виданка пришла, – Етон глянул на кого-то в толпе поверх головы сидящей жены. – Она тебя проводит. Самые сильные зелия покажет.

Величана не посмела возразить вслух – как могла она отказаться выполнять первую свою обязанность в самое подходящее для этого время! Но на лице ее ясно отразилось смятение, и Етон нахмурился.

– Я боюсь леса! – вырвалось у Величаны.

Почему-то вспомнился муж в молодом облике – зверь лесной, с волчьей шкурой на плечах.

– Виданка тебя в обиду не даст. Ей и все тропы ведомы, и звери лесные у нее в подчинении – при ней никто не тронет.

Етон будто знал, чего она боится – во взгляде его угасших глаз под тяжелыми морщинистыми веками таилась некая особая мысль. Величана похолодела. Напрасно она верила, будто старый муж может желать ей добра. Нынче утром она думала, что земля и вода выпьют все ее живые силы ради благополучия рода и племени… и князь плеснецкий тоже видит в ней жертву… но кому?

– Не противься воле моей! – тихо добавил он, так что и сидевшие рядом бояре не услышали, но в голосе его были холод и твердость клинка. – Коли не пойдешь с Виданкой – не пережить мне сего года. Забыла, что у нас война на пороге? Святослав киевский смерти моей ищет. Только ты можешь мне спасение найти. А не то придет за мной Кощей, да и тебя со мной на краду утащит. О себе порадей, о жизни своей молодой. Будешь мне послушна – останешься жить. Может, такого еще счастья дождешься, какого и не чаешь себе.

Едва дыша, Величана смотрела на него во все глаза. Не пережить сего года… Но можно ли избежать смерти? Пристальный и повелительный взгляд Етона говорил: да, можно. Но только если она будет выполнять его волю… ни о чем больше не спрашивая.

Из толпы вышла женщина: не молодая, но и не старая, худощавая. Простая серая одежда, две полуседые косы, спускавшиеся на грудь из-под платка, сразу давали понять, что это не хозяйка дома. Ни рода, ни места в семье нельзя было прочесть в узорах ее пояса или вышивке сорочки: все было гладким, как у русалки, «лесной женки». На лице с острыми чертами играло сдержанное лукавство, будто она всему свету белому приготовила некую каверзу… впрочем, может быть, и не злую.

– Будь жива, Виданка! – Етон кивнул в ответ на ее поклон. – То я все к тебе в лес ходил, а теперь ты ко мне в мир людской пожаловала. Угощали тебя старики? Не желаешь ли чего? Меду выпьешь?

– Будь жив, княже! – Виданка еще раз поклонилась. – На добром слове спасибо. Угостили меня, не пожалуюсь.

– Все ли приготовила… как мы уговорились?

– Все при мне! – Женщина прикоснулась к мешочку на шее. – А ты…

Взгляд ее наконец остановился на Величане. И та вновь почувствовала себя девчонкой. Желтоватые глаза лесной женки смотрели на нее без злобы, с легким любопытством, но от этого любопытства делалось неуютно.

Именно так смотрел на нее Етон в ту дивную ночь после свадьбы – когда пришел в первый раз, еще стариком, чтобы открыть тайну своего преображения и уйти, пообещав вскоре вернуться молодым…

– Будь цела, княгиня! – Виданка подчеркнуто почтительно поклонилась госпоже, которая годилась ей в дочери. – Пожалуй-ка со мной.

– Мне идти с ней? – Виданка обернулась к Етону с мольбой в глазах. – Княже, мой господине…

– Да что с тобой! – Етон нахмурился, и Величана видела, что он сердится не шутя. – Все бабы травы собирают в сию ночь, и никто не боится. Что на тебя робость такая напала? Ступай, времени не теряй. До утра мне, что ли, уламывать тебя прикажешь? Волков забоялась? С Виданкой не тронут. Она «волчье слово» знает.

Дрожа, Величана поднялась с кошмы. Она раньше слыхала о Виданке, хоть никогда ее не встречала. Когда зимой Величана хворала, боярыня Говоруша предлагала послать за ней, но Величана тогда и слышать не хотела ни о чем таком, что приходит из лесной тьмы.

Воспоминания той осенней ночи вдруг ожили во всем цвете, будто повеяло среди купальских костров той стылой прелью со двора и хлебным духом от свежей ржаной соломы ее свадебного ложа. Виданка была ничуть не похожа ни на старого Етона, ни на молодого, но чем-то неуловимым казалась сродни им обоим.

– Идем со мной, княгинюшка, – лесная женка ласково протянула руку, хотя и не коснулась ее из почтительности. – Не бойся, я тебя в обиду не дам. Волки наши смирные, слушаются меня.

– Ты – волчья мать? – спросила Величана, знавшая, что бывают такие волхвы.

– Ближе меня у здешних волков родни нет, – усмехнулась Виданка. – А у меня другого рода нет…

– Как так?

– Лет двадцать с лишним назад была я девка как девка. Пошла раз на Купалии гулять, да загулялась, от своих отстала, и повстречались мне серые волки…

Величана остановилась. Виданка вела ее прочь от толпы, уже близилась опушка березняка. Волхва говорила весело, будто рассказывала смешную сказку… но именно сейчас на Величану накатило так долго медлившее ощущение волшебства. Но не обрадовало – это был дух опасной волшбы, такой, что завладевает человеком и влечет на погибель.

– Куда ты ведешь меня? – Величана глянула на свою вожатую с требовательным вызовом. – Скажи! Волкам, что ли, вы задумали меня отдать?

Она слегка кивнула назад, туда, где остался сидеть среди бояр Етон, намекая, кто эти «вы».

Кто его знает, ее старого мужа? Волынские русы, хоть и переняли за шесть-семь поколений язык и многие обычаи волынян, все же сохранили немало из своих привычек. Катла когда-то зимой рассказывала, что один князь там, у нурманов, приносил в жертву своих сыновей одного за другим и взамен бог продлевал ему жизнь. Тот самый бог, одноглазый, что однажды ночью пятьдесят лет назад приходил и к Етону. Так, может, князь, не имея сыновей, расплачивается за долголетье женами?

Величана застыла, оледенев посреди теплого вечера. Кто ведает, какой ряд втайне положили меж собой эти двое – молодой плеснецкий князь и древний бог его северных предков? Глупо же думать, будто всякая баба знает об этом всю правду! Их было у Етона три – прежних жен… Всех трех он пережил. Теперь ее черед? Так скоро?

И какая ночь лучше подходит для такой жертвы? Их две священные ночи перехода: зимний и летний солоноворот. Зимой, в ночь Карачуна, молодой Етон приходил за ней с волками, но тогда киянин Лют вырвал ее из хищных рук. Теперь старый Етон посылает ее в лес… а никакого спасителя рядом нет.

Величана едва не повернулась и не побежала обратно к людям. Остановила ее только мысль: ведь там сидит Етон. Тот самый, что послал ее в чащу. У кого ей искать спасения против мужа-князя? Отец и мать отдали ее в полную его власть. Братья ее далеко. Только в сказках они успевают на помощь сестре вовремя…

– Да не бойся ты! – Виданка подалась к ней, будто хотела обнять. – Не тронут тебя волки, землей-матерью клянусь!

Она наклонилась и приложила ладонь к земле. Величана немного опомнилась: клятву землей никто не переступит, иначе под ним сама земля разверзнется. Насмешливый голос вожатой, веселый взгляд ее развеяли чары, даже вечер опять стал вполне обычным.

– Куда же ты меня ведешь? – повторила Величана. – Что мне за нужда с тобой идти?

– Так зелия же собирать! – внушительно, как малому ребенку, повторила Виданка. – Муж у тебя старый да хворый, тебе ли не знать! Всякий год я для него травы собираю охапками, ему из них взвары да настои готовят, а без того он давно бы уже ног не таскал!

Она двинулась дальше к опушке, знаком пригласив Величану за собой. И та пошла: теперь голос лесной женки звучал успокаивающе, и весь их поход уже выглядел обычным купальским гулянием.

– Тебя травам-то обучали у матери?

– Обучали. Как же без этого?

– Какие у вас, у лучан, зелия для долгих лет полезными считаются?

– Нивяница, – принялась вспоминать Величана, – «заячья кровь», да почки березовые, да бессмертник. Да купена, да спорыш, да чабрец.

– А от бесчадия жен чем пользуют?

– Лучше всего гвоздикой-маточницей, а с ней еще девясилом, грушанкой, семенем льняным…

За разговором о травах они углубились в лес. Здесь сумерки стали гуще, повеяло прохладой, и Величана пожалела, что не взяла платок – накинуть на плечи. Сейчас она была в обычном волынском платье: белой сорочке и красной полосатой плахте. Поверх тканого пояса был повязан жгут из трав. У Виданки плахта была бурая, без полос и узоров, и навершник серой шерсти. В лесной тени она, тонкая, легко ступающая, напоминала бесшумно крадущуюся волчицу.

Но она же и есть волчица, – вспомнила Величана ее собственную повесть. Она два года жила в доме лесных волков. Тех самых, что пытались зимой увести ее, Величану…

– Ты примечай, – вдруг обратилась к ней Виданка, – гляди, нет ли где звезды летучей.

– Звезды летучей?

– Появляются они как раз в ту пору, как папоротник цветет. Летит и светит так ярко, что аж страшно смотреть. Огромная такая звезда, прямо с решето. И где цветет папоротник червонным цветом, туда она опустится. Тут же надо тот цветок хватать – кто поймает, тот все на свете будет знать.

– А у тебя есть такой?

– У меня белый плакун-корень есть. – Виданка снова прикоснулась к мешочку на груди. – Плакун всем травам мать, всем кореньям отец. Без плакун-корня иные зелия брать ни к чему – траву-то возьмешь, а сила ее в земле-матушке останется. Чтобы силу земли перенять, плакун-трава надобна…

Рассказывая, она неприметно озиралась. Сперва Величана подумала, что Виданка и сама высматривает звезду летучую.

– Ты выше смотри, – посоветовала ей Виданка. – Звезда-то она с неба сходит. Коли поймаем с тобой папоротников цвет, тогда вся сила земли-матушки будет нам подвластна. Так оно водится: у кого и плакун-корень есть, и папороть-цвет, тому все силы зелий земные повинуются. Вот простой человек нарвет «братков» хоть целое беремя[24], – она кивнула на желтые и синие цветочки на стебле среди травы, – а пользы с них никакой: сено и сено. А у кого те две травы чудесные есть – тому иное дело. Принесет такой человек «братков» к себе в избу, положит по разным углам, и всю ночь до зари будут они меж собой толковать: один вопросы задавать, другой отвечать, и всю-всю судьбу хозяев расскажут. Кому сколько жить, кому на ком жениться, кому богатым быть да удачливым…

Все это было страсть как занимательно. И как славно было бы принести домой разговорчивых «братков» и выведать, долго ли жить Етону, долго ли жене его молодой… Однако, поглядывая на лицо своей вожатой, Величана отмечала ее ищущий взгляд, будто сама Виданка думает о другом. Рассказывая о плакун-траве, о «братках», о том, как леший заманил в лес одну деву и в сон-траву ее, синеглазую, превратил, Виданка все оглядывалась, будто искала что-то в кустах вокруг. Но уж верно не звезду с неба…

* * *

Приметить волка было дело нехитрое – уж как он ни таился, серой тенью скользя за кустами, Виданка слишком хорошо его знала. За много лет она чутьем научилась угадывать его приближение, и не только возле своей избушки. И Етоновой жене не откажешь в чутье: молодуха тоже то и дело озиралась и дергалась на каждое содрогание ветки. Хотя и не знала, чего именно боится. Етон уверял: жене его, как и боярам, известна только верхняя корочка его тайны. Истинную начинку этого колдовского пирога знали только он сам, Виданка, Рысь и Думарь.

Между Карачуном и новогодьем[25], целых три месяца, Виданка не видала ни старого Етона, ни молодого. Первым объявился старый: когда погасли после празднества первые в наступившем году костры на горе, ее снова навестил Думарь.

– Сходи, позови… сынка твоего названого, – попросил он, но не произнес имени Рысенка, будто боялся вызвать злого беса. – Гневался на него князь, да теперь поостыл.

– За что же гневался? – сдержанно спросила Виданка, знавшая, что как раз осенью Рысь очень досадовал на своего названого отца.

– Тебе ли не знать? – недоверчиво взглянул на нее Думарь. – Волк лесной его жену без чада оставил, а самого князя – без наследника. Ох он и зол был! Говорил, была б сила в руках – удавил бы гаденыша. Из сметья[26] его подобрал, выкормил, вырастил, долю ему славную готовил – а он по глупости своей все загубил, дубина лесная…

– Да как же так? – Виданка всплеснула руками. – Княгиня-то была… тяжела?

– В том-то и беда – что была! А что было, то сплыло…

Слушая о зимнем происшествии в святилище, Виданка качала головой и вспоминала, как минувшей осенью у нее на глазах Рысенок бился о землю, когда осознал, что наделал.

– Сдалась ему княгиня! – негодовал не видевший этого Думарь. – Какой рарашка его в святилище принес! Куда он ее тянул? Соскучился, что ли, с осени? Полюбилась ему в тот раз дева? Так уж нет, друже, – жена не твоя! Свою найди себе! Мало ли их бегает…

И он покосился на Виданку, когда-то пойманную холостыми «волками». Но она даже не заметила намека. О, она-то могла бы пояснить князю, зачем Рысенок той темной долгой ночью пробрался в город и почему хотел увести княгиню. Ту, что носила дитя. Это дитя он сам дал ей, и оно грозило лишить его надежды на наследство. Перед той попыткой Рысь не советовался со своей названой матерью, и Виданка не знала, чего он хотел: правда ли оставить себе жену со своим чадом во чреве или вернуть Етону в обмен на некие обещания. Так или иначе – удайся затея, в руках Рыся оказался бы такой залог, что сам Етон был бы в его воле. Но поряд[27] не понадобился, княгиню у него отняли. Однако и попытка не прошла напрасно: с испугу молодуха потеряла дитя, и Етон лишился наследника. Не мытьем, так катаньем, но Рысь добился своего. Отнял то, что перед этим по неведению дал.

– Скажи ему, князь гневался, да перестал, – передал ей Думарь. – Желает его видеть.

Но, когда Виданка отправилась к лесным братьям и вызвала Рысенка для разговора, оказалось, что сам он вовсе не желает видеть князя.

– Скажи старому псу, пусть идет Марене в ступу! – сердито ответил ей Рысь. – Понадобился я опять! Небось сызнова к жене меня подослать хочет, да я второй раз в тот же силок не ступлю, не такой я дурак! Не хочет мне свое имение оставить – пусть подыхает и хоть к Кощею весь Плеснеск тянет, мне плевать!

– Но повидаться бы с ним тебе не худо! – уговаривала Виданка. – Все ж таки он тебя вырастил. Он тебе как отец…

– К лешему такого отца!

– Другого-то нет у тебя…

– И не надо! Земля мне мать, лес мне отец, других не желаю!

– Но послушай, что он скажет тебе. Вы, прямо говоря, оба друг другу по змее подложили: что он тебе, что ты ему. За прежнее вы в расчете. Можно уже и новый торг завести. Может, он за зиму и надумал что приятное для тебя.

– А я надумал, что пусть его леший жарит, а я его знать не хочу! Я ему не потешка!

Ни в этот раз, ни в другой Виданка ничего не добилась. Шло время, растаяли снега, повисли над лесом и рассеялись дымы от сжигаемых делянок. Миновало половодье на Горине. Выросла новая трава, выгнали скотину. На полях отсеялись. Приближались Купалии. Раз Думарь обмолвился, что летом князь ждет войны. На Коляду он затеял ссору с людьми Святослава киевского, а тот, говорят, не такой человек, чтобы спускать обиды. Не сложно было прикинуть, сколько времени Святославу понадобится на дорогу с войском. По селам уже собирали рать. На переправах через Горину готовились к встрече. Вот-вот судьба спросит с Етона плеснецкого за все – за долгую жизнь, за удачу. И он окажется с нею один на один: без наследника, без надежды сохранить свое имя и память в потомстве. Понятно, почему он, при всем его столетнем упрямстве, готов был склонить голову перед молодым безродным парнем. Перед своей единственной надеждой.

Но Рысь не смягчался. Прожив всю жизнь в лесу, никого не зная, кроме своих собратьев, он и сам толком не понимал, чего хочет. Исполни Етон его желания – как он будет править землей Бужанской?

– Сам ты не знаешь, чего добиваешься! – однажды вздохнула Виданка.

– Не знаю – узнаю! – упрямо буркнул Рысь. – Что мое, то подавай мне, а дальше я сам дело разберу.

Умение не сдаваться и никому не уступать – главное, чему его учили. И главное, чему он научился.

За несколько дней до Купалий к Виданке вновь приехал Думарь и передал последнюю волю князя.

– Придешь на поляну, где игрища, и поведешь с собой в лес княгиню молодую. Князя не хочет твой волчонок видеть, а ее, может, захочет. Другого средства нет, а времени нам больше судьба не отвела. Или старый с молодым сговорятся, или через месяц князем плеснецким Святослав сядет, а все бужане к киянам в холопы пойдут.

Виданка не стала перечить. Ей в лесу нужды нет, кто там в Плеснеске княжит, но эти двое, старый и молодой, так приросли к ее одинокой судьбе, что она чувствовала себя как мать-примирительница между непокорным сыном и непреклонным мужем. Зимой Рысенок был прав, что сердился, но теперь будет прав, если простит названного отца и примет его прощение.

И ведь скорее всего это будет их последняя встреча.

* * *

Старый зверь перехитрил-таки молодого. Рысь не желал видеть Етона, что едва не обездолил его через молодую жену, но искушению повидать ее саму не смог противиться. Не то любопытство, не то разбуженная молодая кровь тянула его к ней, а может, смутное чувство вины. Где еще ему было увидеть такую красоту? И можно ли забыть в однообразии лесной жизни те две чудные ночи, что принесли княгине столько перемен? «Серые братья» всякий год приходят на купальские игрища, и Виданка знала: Рысь явится на луг поглядеть хоть издали на ту, что для себя неведомо стала его женой. Чуть было не родила ему дитя и чуть не умерла по его же вине… Так много было намешано странного между этими троими, так запутали ослепшие от бессрочной работы судички пряжу этих трех судеб, что Виданка не бралась разбирать, кто теперь с кем связан и кто кому чего должен. Она и не удивилась, приметив за кустами знакомую серую шкуру. Лицо лесного жителя закрывала волчья личина, но Виданке не требовалось видеть лицо, чтобы узнать своего названого сына хоть из трех десятков таких же, как он.

Похоже, Рысь был один. Стыдясь зимней неудачи, в этот раз он не стал просить о помощи своих лесных братьев. Все они остались близ костров, он один крался за белой сорочкой и красной плахтой молодой княгини, будто за убегающим от жадных рук жар-цветом, – все дальше в лес, знакомой ему тропой, к избушке Виданки.

В лесу робкая ночь осмелела и увереннее вползла в земной мир. Величана уже не разбирала дороги и лишь следовала за Виданкой. Ноги и подол промокли от вечерней росы, она все сильнее зябла.

– Постой! – окликнула она, вдруг сообразив, что едва различает, куда ступить. – За чем мы идем? Ведь уже темно! Какие теперь травы?

– На заре будем травы сбирать. – Виданка обернулась к ней. – По росе, как солнце встанет.

– На заре? А до зари – в лесу блуждать?

– Да нет же. Тут рядом уже изба моя, там переночуем. Да вон она, гляди.

Впереди светлела прогалина, и вскоре они вышли на поляну. На дальнем краю ее Величана разглядела избушку, дровяник под навесом у стены, поставную клеть на высоких столбах. Остановилась в колебаниях: она спиной чуяла, какими жадными глазами смотрит на нее лес, хотелось спрятаться от скрытого в нем хищного начала. Но и войти в эту избушку было страшно. Войдешь, а там старуха с костяной ногой, нос в потолок врос…

– Идем, – ласково позвала ее Виданка и пошла вперед.

Но Величана не сразу решилась сдвинуться с места. Какая там костяная нога! Вот она – хозяйка этой избы, сама и привела ее сюда.

Ну а что, если… Что, если человеческий облик Виданки – только морок наведенный? А вот войдут они – и будет и нога, и нос, и все другое…

Было тихо, но что-то будто толкнуло ее. Величана резко обернулась – среди веток в десяти шагах позади мелькнуло нечто темное, косматое. Без единого звука Величана бегом пустилась через поляну – словно лист по ветру. Она не доверяла своей вожатой, но то, что таилось в лесу, шло по следам, пожирало ее жадным хищным взглядом – было страшнее. Страх царапал спину холодной лапой, тянулся за ней, как паутина, не давал убежать. И только кровля человеческого дома, очаг мог спасти от лесной дикой жути. Пусть даже это очаг лесной жены-волчицы.

Виданка уже отворила дверь и стояла у порога, пригнувшись и готовясь войти. Когда Величана догнала ее, она чуть отступила и пропустила княгиню вперед; торопясь положить надежную преграду между собой и взглядом из чащи, та прыгнула через порог.

И очутилась во тьме. Виданка вошла за ней следом и затворила дверь. Внутри стало почти темно – лишь легкий сумеречный свет пробивался через единственное оконце, но после вольного воздуха глаза ничего не видели.

– Иди со мной, – почему-то шепотом сказала Виданка и взяла ее за руку.

Величана повиновалась: она лишь угадывала, где что. Вон там, должно быть, печь… ступа… лесенка на полати… Что-то коснулось ее головы, будто крылом задело, и она чуть не вскрикнула, но в пальцах ее вскинутой руки оказался приувядший лист «огненной травы». Вся изба была увешана пучками только что сорванных трав. Оттого и запах стоял такой, будто она вошла не в дом, а в травяную копну.

Величана перевела дух, повернула голову… и вскрикнула. На лавке у печи кто-то сидел – похожий на человека, но огромный и страшный. Закутанный в плащ, в надвинутой на глаза шапке, так что видна была одна борода – и такой рослый, что почти упирался маковкой в кровлю.

Леший!

Мертвец!

Мамонт подземельный!

– Тише! – Виданка одной рукой обняла ее, а второй закрыла рот. – Не бойся, это не за тобой.

Объятие ее было по-матерински ласковым, но Величана чувствовала, с какой силой ее сжимают эти руки. Виданка повела ее к другой скамье, намереваясь усадить. Величана подчинилась, дрожа и стараясь не смотреть на того, кто сидел напротив.

Туда нельзя смотреть… Это Навь… И она жмурилась, отчаянно боясь нарушить невысказанный, но явный запрет.

Сзади раздался кашель. Величана вздрогнула… и поняла, что этот звук ей знаком. Так хорошо знаком, что она, забыв о страхе, обернулась было…

В этот же миг с другой стороны скрипнула дверь. Величана глянула туда – в светлый проем скользнул, пригнувшись, двуногий волк под косматой шкурой. И хотя она не могла его разглядеть, эти легкие движения, рост, повадка сразу сказали ей, кто пришел сюда по ее следам.

Она застыла, голова закружилась. Два мира вращались вокруг нее, а она стояла на грани и не знала, в какой влиться. Зима и лето, тьма и свет, тепло и холод, молодость и старость, сон и явь, жизнь и смерть… Век нынешний и век минувшись сошлись в этой тесной темной избенке: старый Етон сидел на скамье, а молодой Етон стоял у двери. Весь мир был как ледяной и мог в любой миг треснуть, расколоться на части.

Величана закрыла глаза. Это сон. Иначе быть не может. Как она сразу не поняла! Ей приснилась вся эта прогулка с Виданкой… и Виданка приснилась… сейчас она откроет глаза и окажется дома… в Плеснеске… а еще лучше – в Луческе, у матушки. О боги, сделайте так, чтобы ей лишь приснился весь последний год, все ее безумное замужество!

– Здоров будь, дружок! – послышался из глубины избушки надтреснутый голос ее старого мужа. – Не ждал меня тут увидеть, а я ради тебя пришел, свои кости старые притащил. Хотел повидать жену мою молодую, да придется тебе со мной сперва перемолвиться. Ведь не трусишь, не сбежишь от старика, будто щенок напроказивший?

Повисла тишина. Величана слышала голос мужа, понимала, что он обращается к тому, кто стоит у двери – не к ней и не к Виданке. Хотя и говорит о ней…

Но с кем? Кто ему ответит? Ведь он вопрошает… самого себя?

В этот миг тишины она надеялась, что ответа не будет. Случается, что человек разговаривает сам с собой, в этом нет большой беды. Но если он и отвечает сам себе… тогда зовут волхва – изгонять засевшего в душу злого беса.

Но тут же тишину разбил другой голос. Молодой, хриплый от волнения и тоже ей знакомый.

– Да уж не мне тебя бояться, Кощееву поживу! – надменно и непримиримо ответил он. – Кому ты страшен?

– Идем! – шепнула Виданка в самое ухо Величане, по-прежнему обнимая ее.

И силой потянула Величану к двери. Тот, кто стоял возле нее, посторонился; Величана сжалась, не желая ни увидеть его, ни попасть под его взгляд. Он проводил ее глазами, но не пытался задержать.

– Пусти ее, – донесся из тьмы старческий голос. – Коли сговоримся – все равно твоя будет. А тебе куда спешить – у тебя весь век впереди…

Дверь закрылась за ними, две женщины вновь оказались на поляне. Короткая купальская ночь вошла в свою недолгую силу: стояла полная тьма, лишь белый месяц смотрел с высоты.

Свежий воздух волной ударил в грудь, Величана покачнулась. Виданка поддержала ее.

– Ну, доченька, поймали мы с тобой звезду летучую, – сказала волхва. – Пойдем теперь папороть-цвет брать.

– Какой… цвет… – Величана с усилием пыталась собраться с мыслями. – Я видела… старого и молодого… разом…

– Да что ты говоришь? – успокаивающе возразила Виданка. – То мой старый домовой был, в углу. В сию ночь вылезает он из печи и ждет себе супротивника. Приходит к нему молодой домовой, бездомный, и сейчас будут они биться. Кто одолеет, тому моим жильем и владеть.

– Но я слышала голос! Это был мой муж!

– Э, голубка, да ведь домовой каким хочешь голосом говорить может! И облик любой на себя принимает, какой ему пожелается. Князь в нашей земле всех старее – вот домовой его облик и берет, себе на забаву. По се поры старый чур всякого одолевал. А что ныне будет… не знаю. Только нам рядом быть нельзя. Пойдет у них сейчас драка – как бы кровлю не сорвало. Идем. Подалее отойдем – поцелее будем.

И Величана пошла за ней – прямо в лес. Давящее чувство опасности исчезло, ее больше не страшила темная чаща. Самое жуткое осталось позади, в избушке, где готовились сойтись в схватке два века – старость и юность Етона плеснецкого.

* * *

Тьфу ты, леший! Попался на приманку, как щенок. Но признавать свою глупость и бежать было поздно, да и к чему? Рысь прислонился к бревнам стены возле дверного косяка и с вызывающим видом скрестил на груди руки.

Етон снял шапку и положил на лавку возле себя.

– Подойди, сынок! – почти ласково позвал он. – Не бойся.

– Чего мне тебя бояться, беззубого… – бросил Рысь.

В его умолчании так ясно слышалось презрительное «беззубого пса», что Етон вздрогнул. Сколько ни крепился он перед этой встречей, понимая, что без некоторого смирения не достигнет своей цели, все же выносить презрение заносчивого щенка, подобранного мало не в звериной норе, было тяжело потомку конунгов и князей. Он стоял на глубоких корнях обычаев, мудрости двух народов и собственного опыта, на чем пытался вырастить и Рыся. Но видать, нельзя воспитать ребенка своим подобием, не введя его в свой дом. От Рыся исходило ощущение мощи лесной стихии, древесной и звериной, мира бесприютных духов – всего того, что противостоит очагу, людскому обычаю и по порядку устроенным родовым могилам. И Етон, будто просторный, но уже обветшавший дом, с отчаянием ощущал свою слабость перед дыханием урагана.

– Само собой – чего тебе меня-то бояться? – с усилием сохраняя спокойствие, продолжал старый князь. – Не я ведь твой враг… Ты сам – свой первый враг.

– Говори что хочешь! – Рысь сделал шаг к нему. – Я ни единому твоему слову не верю! Ты пытался меня обойти. Обманул меня… сказал, что я буду князем после тебя! – Как ни старался он говорить с презрением, в голосе прорывалась не остывшая за многие месяцы обида. – Для того, дескать, я должен боярам и жене твоей показаться. А на деле что? Жена твоя понесла… от меня… и с тем дитем я сам стал тебе не нужен…

– Да почем тебе, щенку лесному, мои замыслы ведать? – не сдержался Етон. – Родила бы княгиня дитя – мой бы род на столе плеснецком утвердила, чтоб кияне сюда не совались. А я бы перед смертью всей чади объявил, что жену и стол тебе оставляю. Сказал бы, боги мне указали! В родах славянских уже бывало так, на то есть обычай. И владел бы ты всем, что у меня есть!

– При твоем сыне! Не проведешь ты меня, старик! Не так я прост, чтобы на твои хитрые речи польститься! Пусть бы ты мне и оставил стол – наследником-то было бы дитя! Твое дитя!

– На деле-то твое!

– А кто бы знал? Вырос бы малец – меня бы прочь погнал! Он ведь перед людьми – сын Етонов, не я!

– Ты бы сам его растил, и уж твоя была бы забота, как воспитать, чтобы не погнал! И твоя воля была бы решать, надо ли ему знать, чей он сын по правде! Да что теперь говорить? – Етон махнул рукой. – Не будет никакого сына. Слушай меня.

И Рысь, собиравшийся еще что-то добавить, притих: такая сила и убежденность в своем праве быть выслушанным звучала в надтреснутом голосе старика.

– Не совался бы ты в город на Карачун, выносила бы княгиня дитя – уже скоро были бы и родины, и был бы мой род в Плеснеске навек утвержден. А теперь то дело пустое, и другая забота есть, поважнее. На Горине стоит Святослав киевский с войском, копий с тысячу. Гридьба его, большая дружина, сотен семь-восемь, да ратники, да боярские отроки оружные. Теперь он, Святослав, себя моим наследником числит, и ждать смерти моей ему надоело. И седмицы не пройдет, как будет он под городом. Коли не одолеем – не видать достояния нашего ни мне, ни тебе. Только та земля нам останется, в какую зароют нас.

Рысь молчал, ошеломленный этой новостью. Будто гром грянул над его беспутной головой. Весь его привычный мир заключался в лесу, и сам Плеснеск уже был для него как тот свет, живущий по малопонятным законам. А тут вдруг какой-то Святослав из какого-то Киева! К его наследию вдруг потянул лапы неведомый враг, будто Змей Горыныч. Сколь ни будь ты удал, а не знаешь, как к нему и подступиться. Храбрец всегда лучше труса, но на всякого сильного сыщется сильнейший – это был второй урок его детства, усвоенный не хуже первого.

Рысь никогда не видел тысячи воев разом, но понимал – это силища, что встречается только в сказаниях.

– И что ты – у тебя-то рать есть?

– Есть и у меня вои. И гридьба есть, и ратники. Да числом поменее втрое. Моя земля Святославовой не в версту – его владения за год не объедешь. На его семь сотен у меня сотня всего, больше не прокормить с бужанской дани. Мы по-иному за него возьмемся.

– Как? – выдохнул Рысь.

Мелькали мысли о колдовстве. Лучше всех зная тайную жизнь Етона, он тоже верил, что его названый отец – колдун.

– Я его склоню на поединок выйти. Не откажет он. Откажет – чести лишится. И положим новый ряд: кто одолеет, тот все получит. И жену, и дом, и имение, и землю.

– А он-то что – стар?

– Святослав твоих лет. Я же говорил тебе о нем.

Рысь помотал головой: дескать, не помню. Етон рассказывал ему о том старом уговоре, заключенном между ним и киевским воеводой Мистиной шестнадцать лет назад, но Рысь плохо слушал и еще хуже запоминал: Киев для него был что тридевятое царство.

– И как же ты с ним биться будешь? – Рысь не удержался от того, чтобы окинуть скрюченную фигуру старика пренебрежительным взглядом.

– А я и не буду. Ты выйдешь биться с ним.

Рысь промолчал. Будто не услышал. Он и впрямь не понял, не послышались ли ему эти слова.

– Был я бойцом славным, да миновали те времена, – не дождавшись ответа, продолжал Етон. – А Святослав молод и силен. Если я выйду биться с ним, я погибну с честью, но моя земля уйдет под руку Киеву. Ты останешься ни с чем. Если хочешь получить мое наследство – тебе придется биться за него. И победить. А одолеешь – и Плеснеск, и сам Киев твои будут.

– Но как… почему я?

Теперь в голосе Рыся не было надменного вызова и презрения – только растерянность.

– Я людям объявлю, что Один дал мне силу вновь молодцем оборачиваться. Моя жена и бояре уже знают – они послухами будут, что это правда. К присяге пойдут, что я уже оборачивался у них на глазах – в ночь после свадьбы, осенью. Дружине старшей и жене моей люди поверят. И тогда уже ты будешь Етоном плеснецким – с того дня и до самой смерти. А я в лес уйду, буду здесь, под корягой, дни доживать. Уж недолго мне осталось. Властвовал я и правил, довольно с меня. Устал. Мне самому ни власти, ни жены, ни богатства уже не надобно. Только бы землю своим наследникам вручить, не отдавать киевским. Одолеешь – в тот же день в Плеснеске на стол сядешь, и жена моя твоей женой станет. Что, согласен?

По первому порыву Рысь хотел было выкрикнуть «да!». Но его всю жизнь учили сдерживать первые порывы и прикидывать, нет ли где ловушки.

Приманка здесь была лучше некуда – княжеский стол и княгиня-красавица в жены. Все как в сказках Виданки и преданиях Етона. Но и ловушку он видел ясно. Чтобы получить все это, ему придется сначала выйти на бой со Святославом киевским. И не просто выйти – победить в схватке не на жизнь, а на смерть.

Рысь присел на лавку напротив Етона и свесил голову. Потом поднял ее и спросил:

– А тот хрен, с кем я на Карачун сцепился… ну, кто у меня молодуху твою отнял… он кто был?

– Святослава человек. Младший сын Свенельда, воеводы Ингорева. Тот сам погиб лет десять назад, осталось два сына: Мистина и Лют. Мистина при Эльге в Киеве первый воевода, как и при Ингоре был, а Лют – ниже его родом, от челядинки. По торговым делам у них промышляет… Но уж верно, и он со Святославовым войском к нам сюда будет. Я его так проводил, что он уже непременно воротиться захочет!

– Зимой был человек Святослава… А теперь будет сам Святослав! – Рысь выпрямился и взглянул на Етона с прежним вызовом. – Ты что натворил-то, старче? Со Святославом повздорил, на войну его позвал. А как дошло до дела, так ты в лес, а я за тебя на поле выходи?

– За меня? За себя! За наследство твое!

– Ты с киевскими русами поссорился, не я!

– Да кабы я с ними не поссорился, тебе моего наследства и во сне не увидать было бы! У меня был с ними ряд положен, что все после меня Святославу отойдет.

– Зачем же ты такой глупый ряд положил?

– Затем, что ни сына, ни зятя не было у меня, а князья волынские, Людомир да Жировит, на земли мои зарились. И уж потом только, когда мы мечи поцеловали, понял я, что мне боги лазейку указали. Тогда я тебя приметил на Дубояровом дворе… да грести назад поздно было, приходилось уже клюками подпираться…[28]

Рысь вцепился в край скамьи по обе стороны от себя. Казалось, прочная нить судьбы, выходя из мглы минувшего, тянет его с неодолимой силой навстречу киевским мечам. Но он не дожил бы до этого дня, если бы не умел угадывать опасность, оценивать свои силы и уклоняться от неравной схватки.

– Я не пойду… – тихо сказал он, все еще цепляясь за скамью и будто сопротивляясь потоку судьбы.

– Что?

– Не пойду, сказал.

Рысь отлично помнил ту короткую схватку в ночь солоноворота. Младший сын киевского воеводы одолел его голыми руками. И пусть Рысю тогда мешала женщина – киянину она ведь тоже мешала. Тот был ниже ростом, но старше и опытнее. Такая выучка, сила и решимость ощущалась в каждом его движении, что даже юная самоуверенность не давала Рысю приписать свое поражение случайной неудаче.

А то будет сам князь! Вождь дружины, набранной сплошь из таких! Тот, кого с малых лет учили обращаться с мечом и щитом, готовили быть лучшим воином среди лучших. Князь, за спиной которого стоит прославленный род победителей и завоевателей. Вся сила державы, что по протяженности и населенности во много раз перекрывает владения Етона. Что Рысь мог ему противопоставить? Он хорошо стрелял, ловко обращался с топором, рогатиной и дубиной. Думарь учил его биться мечом и со щитом, но эта выучка мало стоила без опыта. Зато эти уроки дали ему понимание, как дорого здесь, при равной силе, будут стоить навык и опыт.

– Ты отказываешься? – Етон наклонился вперед, будто не расслышал. – Ты?

Зная упрямство и честолюбие своего приемыша, отказа он не ждал. В своей лесной жизни Рысь с детства проявлял достаточно ловкости и отваги, чтобы оправдать возлагаемые на него надежды.

– Ты от боя отказываешься? – в искреннем изумлении повторил Етон, но уже и с досадой перед этим неожиданным препятствием. – Где же отвага твоя? Шестнадцать лет я тебя знаю – робости не примечал за тобой! Да тебе три года от роду было, ты в первый раз меня увидел – а чуть за нос не схватил! Я тогда рассудил – бойким малец уродился, выйдет из него князь! А ты…

– Храбрым хорошо быть, пока жив. А Святослава мне на поединке, да на мечах, не одолеть. Убьет он меня, да и все.

– Невысоко же ты свою удачу ценишь!

– Удача моя в том, чтобы знать, где она кончается.

– Но в этом наше счастье последнее! Ты отопрешься – я выйду, мне пятиться некуда!

– Известное дело – ты старик, что тебе терять? Год-другой? А у меня, может, у самого еще лет сорок впереди.

– Но ты всего лишишься!

– Не всего! – Рысь усмехнулся. – Жизнь свою сберегу. Стол княжий, жена, богатства – это все будто в сказке. А вот жизнь моя – она всамделишная. Она, может, единственное, что взаправду есть у меня, и я ее за одни мечтания киянам под ноги не брошу. Не на такого напали!

– А слава? – напомнил Етон о том, что для него всю жизнь составляло высшую ценность.

– Чья? Под твоим именем биться выйду, под твоим именем паду – слава тебе достанется. А про меня как не ведает никто, так и помру без вести. Что мне с того?

Етон помолчал. Тяжелое дыхание со свистом вырывалось из груди. В голосе Рыся он слышал решимость сохранить свое единственное истинное сокровище и понимал: уговоры напрасны.

– Я… выйду на поле… – заговорил чуть позже старый князь. – Святослав убьет меня. И все мое уйдет к нему. Ты останешься ни с чем. Что тебе в твоей жалкой жизни? И ту ведь он отнимет у тебя. Там в Киеве свои волки – наших волков живо из лесов повытравят. Ты потеряешь и жизнь. Только уже безо всякой славы.

– В своем лесу я – сильнейший волк. Пусть сунется кто, там и поглядим. А в строю перед гридьбой – это его лес. Там он господин.

– Сгинет, стало быть, мой род и имя мое… – Етон свесил голову, пытаясь восстановить дыхание. – А могло бы оно стать твоим…

– Ты, если правда обо мне радеешь, так еще можешь мне передать. Скажи людям, что я твой сын тайный. Дескать, от злого глаза в лесу прятали. Будешь ты жив или нет – а я тебе наследую.

– Да как я тебя сыном объявлю, когда уже и бояре, и жена знают, что ты – это я!

– Сам себя ты перехитрил, старче! – с досадой воскликнул Рысь. Ему надоел этот бесполезный и тягостный разговор. – Намудрил, всю пряжу перепутал, теперь двенадцать прях не разберут! А мне туда соваться не с руки! Я за тебя помирать не пойду. Сам запутал, сам и распутывай.

Он встал.

– Бросаешь меня, стало быть? – Етон поднял голову. – На гибель и позор?

– Ну… хочешь, сам тебе горло перережу, чтобы все уж разом кончить? – холодно предложил Рысь. – Святослава зато дураком выставишь.

– Ты и так мне горло перегрыз… песий сын… А я с тех пор дурак старый, как вздумал, будто пес может что хорошее человеку принести. Ступай.

Без единого слова Рысь выскользнул наружу. В раскрытую дверь робко заглянул свет нового дня. Потом дверь закрылась, и в избушке среди пахучих трав снова стало темно.

* * *

Виданка вернулась, когда уже близился полдень. С рассветом она привела молодую княгиню домой в Плеснеск, да с целой охапкой трав, увязанных в большой платок, так что их ночная прогулка выглядела в глазах плеснецкой чади очень значительной, но легко объяснимой. О встрече двух домовых возле ее очага она посоветовала Величане молчать, – а иначе те накажут за болтливость. Унемысловна кивнула, и в глазах ее читалась обреченность. О слишком многом молодой княгине приходилось молчать – скрывать тайны, которых она была бы рада век не знать.

Возвращаясь домой, Виданка ожидала найти избу пустой. И намеревалась на днях сходить к «волкам», чтобы узнать, чем закончилась беседа. Но возле дровяника были привязаны две лошади, на лавке у стола сидел Думарь, а на скамье тяжело храпел сам Етон.

– Утомился, – коротко пояснил гридень. – Всю ж ночь не спал, не по силам ему. Чай, не отрок, до зари скакать.

– И что? – шепнула Виданка. – Сговорились они?

И ощутила, как дрогнуло сердце. Казалось бы, какое ей дело? Но стало вдруг страшно при мысли, что ее выкормыш выйдет против киевского князя с мечом в руке…

Думарь так же коротко качнул головой. На суровом худощавом лице его читалось осуждение. Рысь разбил все надежды и погубил труды шестнадцати лет.

– Из-под песьего бока вынули его, стервеца, растили, кормили, учили, – буркнул Думарь, считавший и себя отчасти причастным к измене. – Настал час, когда стал нужен, – а он в кусты. Эх…

– Он вам не забава, – сдержанно возразила Виданка. – Ему своя судьба.

– Он – пес! Князь его человеком бы сделал… ни рода ведь, ни отца, ни матери…

– Ни рода, ни отца. Только он сам у себя и есть. Вот он о себе и радеет. А вы чего хотели?

Думарь только махнул рукой. Его отец-рус пал в какой-то из битв лет сорок назад, его единственной семьей была Етонова дружина, но ради верности ей он пошел бы на смерть без колебаний.

Етон проснулся только после полудня. Виданка предложила ему и Думарю киселя, печеной рыбы и отвар из свежих трав с прошлогодним медом. То ли отдых и пища подкрепили Етона, то ли сон привиделся добрый, но он не выглядел особенно удрученным.

– Что, Виданка, – заговорил он, покончив с едой. – Не возьмешься ли судьбу мне предсказать?

– О поединке задумался, батюшка?

– Об этом. Я ведь не волк, мне в кусты не сбежать. Да и не хочу. Жизнь моя уже немного стоит, а вот честь, за долгий век не запятнанная, подороже будет. Хотел я щеняте нашему удружить, ради его счастья сам себя готов был обречь на смерть безвестную. Да судичек приговор всего на свете сильнее – кому не суждено чести и славы, того насильно не прославить. А мне от своей чести не уйти. Погибну с мечом в руке, войду к богам и славу обрету вечную. Так ведь и будет, да?

Етон говорил с уверенной бодростью, но на последнем слове голос его дрогнул. В глазах читалась смутная надежда. На что? Что эта худая лукавая женщина изменит приговор всесильных хозяек судьбы?

– Погадать тебе, стало быть? – Виданка улыбнулась углом рта. – Да я и без гадания знаю судьбу твою.

– Да ну? Мудра ты. Ну, поделись, что тебе открылось?

– Тебе ведь твой бог три срока человечьих обещал?

– Так.

– А ты разве прожил уже девяносто девять лет?

– Нет, – Етон покачал головой. – Лет мне, так мнится, семьдесят пять или семьдесят шесть… если промахнулся, то ненамного. Девяти десятков нет, это верно знаю.

– Ну а ты же богу своему веришь? Значит, тебе жить еще лет двадцать с лишком. Тут и гадания не надобно.

– Так что же, по-твоему, – Етон взглянул ей в лицо, – я киевского молодца одолею?

– Ты годами стар, да удачей силен. А у того молодца…

– Святослав удачей беден, – поддержал Думарь. – Сам же помнишь, княже, что про него говорят. В последние годы ни в чем ему удачи нет. Может, здесь-то его и конец ждет.

– А уж коли ты такого молодца одолеешь, то слава твоя в сорока коленах не иссякнет! – добавила Виданка.

– Ну, вы напророчили! – Етон усмехнулся. – А… один тролль. Я ли Святослава одолею, он ли одолеет – слава меня не минует. А что мне еще надо в мои-то годы!

Вскоре верный гридень подсадил старого князя в седло. Стоя у порога, Виданка смотрела, как удаляются по тропе два лошадиных хвоста и постепенно стихает невыразительный голос Думаря, поющий «Дремлет ворон на скале».

Старик не откажется от поединка. Наверное, не отказался бы, даже не скажи она ему то, что сказала. Он ведь не лесной зверь, что привык оберегать свою жизнь как главную ценность. Князь живет на глазах у людей и богов, ценит честь куда дороже жизни. И если Етон выйдет на поединок и погибнет… Этим он поможет не только себе, но и тому, от кого вчера отказался.

«Ты верно сделал, что ушел вчера, мой волчонок, – думала Виданка, ловя слухом последние отзвуки «зимней ночью темной». – Но ты вернешься. Я не мать тебе, но я дам тебе новую жизнь. Такую, какую никогда не дала бы твоя родная мать, кто бы она ни была…»

* * *

«Не те травы мы с Виданкой собирали», – только и подумала Величана, услышав новости.

Есть немало зелий, помогающих от разных старческих хворей. Брусника и нивяница – от боли в суставах. Мята, «огненная трава» и корень черной бузины – от бессонницы. Крапива – чтобы голова не кружилась. Дубовая кора – от поноса.

Но нет корешков, способных помочь от острого меча в руке молодого, сильного, умелого противника. Именно от этого, не от дедовской немощи, Етону плеснецкому предстояло умереть. И уже совсем скоро.

Не прошло и трех дней после памятных Купалий, как в Плеснеск вернулся боярин Стеги и привез с собой Святослава киевского. Того самого, кого Величана опасалась с отрочества – видела в нем то губителя, то жениха… И вот он пришел, но не за ней. До нее ему и дела нет. И однако он погубит ее, как топор губит молоденькую березку – одним ударом хищного лезвия. До замужества она думала о Святославе больше, чем могла признаться родичам, воображала его то так, то этак, но теперь, когда он и впрямь был совсем рядом, ее даже не тянуло на него взглянуть. Нужды нет. Хорош он собой или уродлив, его суть для нее одна – Кощеева.

При Святославе было лишь десять гридей и двое бояр, тоже с малой дружиной, но на Горине стояло войско более чем в тысячу человек. Там же осталась и Етонова рать под началом Семирада – кияне и бужане раскинули станы над рекой, каждый на своем берегу. А Святослав явился, приняв вызов Етона. Кияне остановились на Раносваровом дворе, и каждый день плеснецкие бояре ходили туда на поряд. Впрочем, условия были несложны.

– Биться на мечах, щиты заменить два раза, – повторил Стеги перед престолом своего князя. – Можно иметь при себе секиру и скрамасакс. Кто одолеет, тому все имение отходит – земля, добро, семья. Победителю остается право добить побежденного или помиловать.

– Нет уж, никакой милости, – качнул головой Етон. – Еще при отце моем говорили: в круг входят двое, выходит один. Второго выносят мертвым. Передай ему – я себе милости от него не прошу и ему не обещаю.

Величана сидела на своем престоле, прямая, с неподвижным лицом. Но сердце билось так, что всю ее трясло. Стеги привез с берегов Горины ее смерть. Ту самую «наглую смертушку», внезапно приходящую к молодым и полным сил. Ту, которую ей предрекали с рождения. Которую она ждала с тех пор, как узнала, за кого ей идти. Но сколько она ни думала о краде Етоновой, где и для нее приготовят место на ложе, эта крада все казалась далекой. И вот она уже рядом. Поединок – завтра. Погребение – на третий день. Стало быть, ей жить осталось четыре дня. И малое дитя сочтет по пальцам одной руки.

Хотелось кричать, биться. Взывать к богам и людям о милосердии и справедливости. Но Величана сидела молча, выпрямившись, с княжеским достоинством. Таково было условие, с которым род отдал ее за Етона. Она не опозорит Луческ, пытаясь нарушить уговор. О ней, во цвете юных лет ушедшей на тот свет за старым мужем, будут слагать предания. Она разделит славу мужа, павшего с мечом в руке. Сколько стоит земля Волынская – ее, Величану, Етонову княгиню, не забудут.

Когда Етон отпустил Стеги из гридницы, Величана тоже ушла к себе. Позвала служанок, велела раскрыть лари, стала разбирать свое добро. Что надеть на краду, что положить с собой. То есть нет, крады не будет. Етон велел готовить себе могилу по русскому обычаю – широкую яму, с дощатым полом и стенами, куда тела кладут целыми, с имуществом, спутниками и погребальными дарами. Потом закрывают крышкой и насыпают сверху могильный холм. Она собиралась, будто в дальнюю дорогу, и за ближайшими хлопотами прятала от себя мысль об их цели. Ей полагается третья часть всего добра. Приданое вернется к отцу – Величана ведь так и не родила детей, которые стали бы ее наследниками. Остальное пойдет в добычу победителя, и скоро ее платья и сорочки будут носить Святославовы жены. Ну, что ж, если им надо… Или скорее он холопкам своим раздаст.

– Вот это я возьму с собой. – Она показала Душарке на мужской кожух из простой черной овчины, что прятался на самом дне ларя. – Пусть меня им укроют, как… положат.

Горло сжала болезненная судорога, брови заломило. Он пожалеет о ней, если узнает, что она взяла его кожух в могилу, потому что до последнего вздоха помнила его и верила ему… Если узнает… Величана прикусила губу, стараясь не разрыдаться у служанок на глазах. Правда, они и сами ходили с мокрыми лицами – им ведь уготованы местечки рядом с госпожой. Величане представилось, как она лежит – в уборе невесты, с огромной кровавой раной в груди и с багровым следом от петли на горле. Она слыхала, как это делается. Погребальную жертву душат петлей и одновременно вонзают нож в грудь. Наверное, больно… ужасно!

Она схватилась за горло, будто петля уже его захлестнула. И кто будет это делать? Не Чудислав же? Не Говоруша, приносившая жертвы за жен плеснецких до последней свадьбы князя? Эти добрые люди, встретившие ее как родную, наставлявшие в новой жизни… своими руками отправят ее в Навь? Говоруша и Катла, что два месяца сидели возле ее лежанки, пока она хворала зимой? Хромая Бегляна, что в берестяной личине так похожа на страшное божество? Или мудрец Хавтор, внук и наследник того старого Хавтора, что сделал Етону науз? Нет, это должна быть какая-то особая жрица, для какой в обычное время не находится работы.

Или… Виданка? Лесная волчица? Уж она, наверное, справится! Ударит ножом в грудь, когда двое мужчин будут тянуть две петли в разные стороны… Недрогнувшей рукой убьет ее – ту, которую обнимала почти с материнской заботой… неужели?

Величана закрыла лицо руками, склоняясь к коленям, и на миг ей стало легче. Будто она спряталась от этого жуткого мира, перестав его видеть.

Это же ненадолго. Перетерпеть последние жуткие дни, а потом ей откроется Сварожий сад, Ирий. И все ее деды и бабки, живущие ныне на звездах, выйдут встречать ее и будут восхвалять ее и гордиться…

Скрипнула дверь. Кто-то опустился рядом на пол и коснулся ее коленей.

– Госпожа! – шепнула, почти выдохнула Тишанка.

Подняв голову, Величана увидела перед собой ее серые, как осеннее небо, преданные глаза.

– Там с киевскими… наш приехал!

* * *

Это известие переменило все. Только что Величана с ужасом ждала завтрашнего дня – хотелось упереться руками и ногами в ускользающие мгновения, лишь бы их задержать. И вот – она уже мечется от стены к стене, всем существом желая, чтобы завтрашний день пришел поскорее. Потому что завтра она увидит его, Люта-киянина. С мыслью о нем Тишанка бегала в город разузнать, кого из бояр Святослав привез с собой. Повидать Люта ей не удалось, но она услышала его имя. Говорят, он ранен. Говорят, была битва у брода через Горину. Из киевских бояр пострадал только он – гриди рассказали. Но именно он приехал со своим князем. Почему, спрашивала себя Величана? Потому что именно его Етон оскорбил перед всем своим двором и теперь он желает видеть смерть своего врага? Потому что он должен подтвердить оскорбления Святославу, если Етон в последний миг дрогнет и вздумает отпираться?

Так или иначе, он здесь. И ужас Величаны перед ближайшими днями стал наполовину меньше. Однажды Лют вырвал ее из волчьей пасти, когда Етон в молодом облике желал ей гибели. Может, он и сейчас приехал, чтобы спасти ее? Пусть даже у него рана…

Ожидание висело над Плеснеском таким плотным облаком, что, казалось, его можно потрогать в воздухе. Началась пора сенокоса, но жители города и окрестные весняки с рассвета собрались к святилищу. Величана провела утро как в забытьи – заранее одетая в лучшее красное платье из греческих даров, она сидела на скамье и ждала, когда позовут. Время исчезло: мгновения растягивались на года, года сжимались в мгновения, но Величана не знала, долго ли сидит так.

И вот за ней пришли. На дворе она увидела мужа: Етон был одет в лучший свой кафтан с серебряным шитьем и выглядел бодрее, чем в день свадьбы. Даже морщины как будто разгладились, а спина распрямилась; с удивлением Величана обнаружила, что муж ее стал повыше ростом, чем обычно, и на миг проглянул в нем прежний силач и великан. Достанься он ей лет на сорок помоложе – муж был бы завидный, хоть и не красавец лицом.

Но тут же она опомнилась. Это не муж. Это смерть ее. И то, что эта смерть улыбнулась ей и потрепала по плечу, будто они для забавы ехали кататься, только добавило жути и неявности всему происходящему. Это его впереди ждало веселье – встреча с любимым его одноглазым богом. А ее? Черная земля…

Отроки посадили Етона на коня. Меч его, будто дитя, вез перед собой Чудислав. Отроки вели под уздцы лошадь Величаны – сама она сейчас не справилась бы с поводьями. Впереди всех несли Етонов стяг, трубач трубил в рог, позади шагали гридни. Зрелище было яркое и даже веселое, но в веселье этом ощущалась лихорадка. Стоило Величане мельком встретить чей-то взгляд, как везде она видела ужас и оторопь.

Все знали – князь отправился в последний свой путь. Это его последние шаги, которые он сам делает по земле.

«А что, если он победит?» – вдруг мелькнула мысль. Величана едва не задохнулась и вцепилась в луку седла. Горло сжалось, ее душили смех и слезы. Нет, нет! Нельзя об этом думать. Не стоит тянуть пряжу судьбы, когда она и так напряжена до предела. Пусть судички решают… творят свою волю… Осталось недолго.

Считаные дни назад она направлялась сюда же, в святилище, в огромном цветочном венке, чтобы сесть на белого коня и ехать по полям. А казалось – миновали годы. Все так же склон горы между детинцем и святилищем был полон народа, так же толпа заливала берег реки, но теперь не видно было ни венков, ни радостных лиц. Никто не кричал, не пел, не смеялся – доносился лишь смутный ропот толпы. Мельком оглядываясь с коня, Величана примечала ошалелые, недоверчивые, сосредоточенные лица. Любой в городе и волости родился уже при Етоне – лишь старики застали власть его отца, но все же княжич был старше их. Вся их жизнь прошла при нем. Князь Етон казался вечным, как сама эта гора. Будто бог на небе, он, казалось, всегда, сколь мир стоит, будет сидеть на вершине за своим могучим тыном. Но настал день – и он сам вышел оттуда навстречу смерти. Никто не верил, что сегодня все кончится. Завершится прежний век и пойдет отсчет иному. Каков он будет? Ни вздумать, ни взгадать…

Этот новый век придет для всех здесь, кроме нее, Тишанки и Пригрева – любимого Етонова холопа-постельничего, что его одевал и раздевал. Они пойдут с ним, господином своим. А навстречу этой мысли летела мысль об ореховых глазах Люта – эти две мысли сталкивались, как два сокола в воздухе, бились грудь к груди, стараясь вытеснить одна другую…

У ворот святилища все спешились. Каменная вымостка была выметена, от идолов убраны купальские венки, взамен повязаны чистые длинные рушники – Величана с боярынями сама вчера потрудилась. По сторонам площадки стояли два рыжих бычка – жертвы за того и другого противника. Боги получат свою долю, а остаток победитель и побежденный разделят между собой. Уже потом – когда один из них сядет за стол в гриднице, а другому его часть положат в могильную яму.

Собрались все плеснецкие бояре и старейшины семей. Даже мороване-христиане явились, хотя обычно никогда не показывались в святилище. Теперь они стояли кучкой у ворот, спрятав шейные кресты под одежду, и косились на идолов. Время от времени крестились.

Для князя из обчины вынесли скамью. Величана стояла позади него, в окружении бояр, когда в воротах показались кияне.

Она сразу увидела и узнала их обоих. Взгляд невольно заметался. Святослав – среднего роста молодец, лишь на несколько лет старше ее. Он был довольно недурен собой, но решительное и замкнутое выражение лица оттесняло красоту, не оставляло ей никакого веса. Синий кафтан с отделкой голубым шелком подчеркивал голубизну глаз. Походка ровная, легкая, решительная. Меч с золоченой рукоятью на плечевой перевязи, три одинаковых щита в руках оружничих – белый сокол на красном поле.

Все это Величана охватила беглым взглядом, который вдруг стал очень зорким и цепким, – вмещал куда больше обычного. Она знала, как важен этот человек в ее судьбе, но не могла сосредоточить на нем свои мысли – чуть позади шел Лют. Правая рука была согнута и подвешена к шее, на плече – лубки из двух дощечек, синий кафтан слева надет в рукав, а справа только наброшен. Бледное, осунувшееся лицо Люта было таким замкнутым и сосредоточенным, будто выйти на смертный бой предстояло ему. Сейчас никто не счел бы его красивым – щеки запали, возле глаз отеки. Но даже в ровных бровях читался вызов.

Кроме него, при Святославе был еще один человек явно знатного рода и высокого положения – лет пятидесяти, суровового вида и такой рослый, что голова его возвышалась над толпой гридей.

– А Олег Предславич-то как постарел, – сказал позади нее Чудислав. – Только по росту признать…

– Чего ж ты хочешь, батька? – ответил боярин Рудовит. – Мы же его двадцать лет не видели.

– Ровно двадцать, да, – согласился Чудислав.

Олег Предславич остался в стороне, когда оба князя принесли богам своих бычков и их знатные соратники подошли, чтобы, положив руки на головы жертвенных животных, засвидетельствовать условия поединка. Олег Предславич стоял, скрестив руки, с замкнутым лицом; Величана видела, как он бегло перекрестился, и поняла: он христианин. Однако свою клятву он тоже принес, лишь не прикасался к головам бычков и сказал: «Да будет свидетелем Всевышний Бог, Господь наш Иисус Христос».

Оба князя подтвердили, что принимают условия поединка. К этому времени Етон уже не сидел, а стоял, и Думарь держал его меч, готовый извлечь оружие из ножен и вручить господину. Гребина держал щит за кромку, рукоятью наружу, и на его молодом лице читалась тревожная озабоченность. Не то что у старших – те понимали, что о поединке заботиться уже нечего. С ним все решено. Мысли их были уже в завтрашнем дне – а тот оставался темен.

Но вот клятвы были принесены, бояре отступили назад, у краев площадки остались только противники и их оружничие. Доспехов Етон надевать не стал: тяжелы, да и зачем доспехи тому, кто идет умирать. Увидав это, Святослав только дернул углом рта и махнул оружничим, державшим его шлем и клибанион: не надо. Никто не скажет, что он искал себе лишней защиты против дряхлого старика. Хотя всем было ясно: дело не только в Етоновой отваге. При его слабых силах лишний вес будет невыносим, а тут счет шел на каждый вдох.

Святослав опустился на одно колено, положил обнаженный клинок плашмя на плечо и склонил голову. Величана не видела его лица, но даже плечи его выражали внутренний, бессловесный, напряженный разговор с Перуном. В эти мгновения он входил в своего бога и впускал его в себя. Хотелось бы ей знать, что он говорит…

Святослав прикоснулся губами к основанию клинка и выпрямился. Нашел глазами Етона.

– Я пришел сюда подтвердить мое право на эту землю, какую ты сам когда-то обещал отдать мне, – заговорил Святослав, и казалось, в его голосе уже слышны отзвуки громового голоса Перуна. – Но знай, Етон: когда тот договор заключался, я был малым чадом и за меня все решили другие. Теперь я мужчина, и я говорю: не надобно мне даров твоих. Когда мне было двенадцать, мой отец, Ингвар, вручил мне меч, – Святослав слегка взмахнул перед собой мечом, и лезвие сверкнуло под летним солнцем, – и сказал: даю тебе оружие, а все остальное ты с ним добудешь сам. Мечом найдешь себе имения, чести и славы. И сыновьям моим, как войдут они в возраст, я скажу то же самое. Вот мой меч, и острота его – мое право. Другого мне не требуется.

– Ты отважен, Святослав, Ингорев сын, – ответил ему Етон. Похожий на дубовый чур, он стоял напротив молодого противника, сложив руки на рукояти меча и упираясь концом в землю. – Да не всегда отваге и доблести сопутствует удача. Если удача так ярко блестит на клинке твоем – ты всему здесь господин. Но сперва омой его в крови моей. Никто не посмеет сказать, будто я легко отказался от моего достояния. И не тебе, молодцу, но мне, старику дряхлому, сходка наша славу принесет.

– Ты долго прожил, – в голубых глазах Святослава сверкнула ярость, – и удачи тебе боги отпустили, не скупясь. Но век твой вышел. Я отниму твою удачу. Теперь все твое – мое. И она тоже.

– Невелик труд молодому и задорному отнять добро и жизнь у немощного и старого. Но на всякого сильного сыщется сильнейший, как говорили наши предки. Впереди у тебя не одна еще победа, но придет день – и ты перед всей своей дружиной от поединка откажешься. Силы еще будут, а задор весь выйдет. Тогда вспомнишь меня и позавидуешь мне, старику, что готов был умереть с мечом в руке, ни о чем не жалея.

Вдруг Величана заметила в толпе Виданку: лесная женка пробиралась в передние ряды, и всякий, оглянувшись, тут же подавался в сторону и пропускал ее. Вот она вышла к самому краю размеченной площадки и остановилась между плечами двоих гридей. Дальше нельзя было никому, кроме противников. Виданка оказалась напротив Величаны. Одна в красном шелку и золоте, а другая в серой и бурой шерстяной тканине, они были как светлая заря утренняя и сумрачная заря вечерняя.

А между ними, как ясный полдень и мрачная полночь, как яростный летний жар и седой зимний холод, вышли на площадку два князя с обнаженной сталью в руках. И даже боги затаили дыхание, понимая – самое важное сейчас творится там, на земле, на каменной вымостке плеснецкого святилища.

* * *

С мечом и щитом – белый сокол на красном поле – Святослав первым вступил в круг.

Етон шагнул навстречу. Он ступал упруго, как молодой. «Корляг» с золоченой рукоятью, повидавший немало битв в прежнее время, почти целиком прятался за кромкой щита. Лишь самый конец, не более пяди, высовывался из-за края. Теперь и Етон ясно видел свою смерть. Вот она – та, что так долго обходила его стороной, смотрит ледяным взглядом голубых глаз, поигрывает клинком. Сорок лет назад Етона не смутил бы такой противник, несмотря на весь его задор…

Старик ударил первым, внезапно и мощно: его меч рванулся вперед, просвистел прямо перед лицом, метя Святославу в глаза. Тот отпрянул, но выпад был обманным: клинок Етона крутнулся над головой и с разгону упал вниз, под нижнюю кромку красного щита. Народ вокруг площадки вскрикнул от хищной быстроты этого движения – даже у Величаны мелькнула мысль, что муж ее еще может победить. Пройди этот удар к цели – и поединок закончится, едва начавшись. Это в сказаниях витязи бьются три дня и три ночи подряд – в жизни схватка может занять несколько мгновений.

Будь Святослав чуть медлительнее – остался бы без ноги. Он едва успел отбить Етонов меч своим и тут же нанес сокрушительный удар сверху вниз. Етон прикрыл голову щитом, пошатнулся, но устоял и сам ударил – снова хитро, чуть присев и закрывшись сверху, резанул понизу слева направо, метя чуть выше щиколоток. Его молодой недруг едва успел отскочить назад и ругнулся сквозь зубы.

Старый йотун оказался не так прост. Перед началом боя Святослав не считал его за противника: думал, позволит нанести пару ударов, а затем зарубит быстро и без затей. Ведь тот и сам к этому стремился – никак иначе этот вызов нельзя было объяснить. Но теперь стало ясно: не он один решает, как все пройдет. Старый волк еще кусается. Сил у него мало, зато опыт многих десятилетий никуда не делся. В груди Святослава ожила ярость, которой душа его отвечала на всякое противодействие. Вспомнились тела в реке, несущей кровавые струи. Ну погоди, раздряба старая!

Злобно оскалившись, Святослав обрушил на противника град ударов – без всякого снисхождения и не давая передышки ни на миг. Верх-низ, справа-слева – лишь щепки летели от щита плеснецкого князя. Крепкий и выученный, в свои двадцать два года Святослав умел наносить по два удара мечом на каждый удар сердца в груди.

Выдерживать такой напор Етону было не по силам; он начал задыхаться. Левая рука под тяжестью щита онемела, ответный выпад лишь впустую рассек воздух.

Выбрав миг, Святослав ударом ноги сбил Етонов щит в сторону и заученным движением рубанул снизу вверх, по внутренней стороне бедра. От такого удара не спасает и кольчуга.

Старик пошатнулся, шагнул назад и тяжело упал навзничь. Под ним, стремительно расширяясь, росла лужа крови из рассеченной бедренной жилы. Разбитый щит откатился в сторону, но рукоять меча была по-прежнему крепко зажата в пальцах.

С трудом приподнявшись на локте, Етон взглянул на своего убийцу, приоткрыл рот, втянул воздух…

Святослав замер; замерли и люди вокруг площадки, ожидая не то рыка, не то крика…

И вдруг на площадку метнулась серая тень – будто волчица. Величана сначала вздрогнула, лишь потом узнала Виданку. Все стояли замерев, и гридни, которых та оттолкнула, не пытались ее задержать. Даже Святослав от неожиданности отшатнулся, опуская окровавленный меч. А Виданка упала на колени возле Етона и поддержала его голову.

Его веки трепетали, как увядшие листья дуба. Но Етон увидел и узнал Виданку. Узнавание это принесло ему последний в жизни проблеск радости – ему было что сказать на прощание.

– А… э… – выдохнул было он.

Виданка наклонилась ниже к его губам – последние вздохи старика касались ее щеки.

– Ена… не… ой… – шепнул Етон, и Виданка будто прочитала его мысли.

«Жена… ко мне… со мной…»

Уходя с белого света, Етон хотел последней волей закрепить свое право на посмертную спутницу.

Виданка вгляделась в его глаза, будто проверяя, верно ли поняла. Но Етон уже ничего не мог подтвердить. Взгляд его остановился, слабое дыхание замерло на бледных губах. Под колени Виданке натекла горячая влага – это расползалась по камням кровь Етона.

Бережно – хотя он ничего уже не чувствовал – она опустила голову мертвеца на камни и уложила его на спину. Подняв руку, потерла ее о сорочку на груди и почтительно опустила веки над застывшими очами.

В толпе вскрикнула женщина, за ней другая.

Святослав молча вскинул меч к небу, призывая богов с Перуном во главе засвидетельствовать его победу; еще несколько капель стынущей крови сорвалось с клинка и оросило камни. Киевские гриди закричали – дружно, но прохладно. Они не сомневались в исходе поединка, но все же были потрясены этим зрелищем немногим меньше бужан.

Потом Святослав склонился к телу Етона, коснулся кончиками пальцев кровавой лужи возле его бедра. Поднял руку и провел пальцами по лицу, оставляя на своей молодой коже следы крови старика.

Поединок между старым властелином и молодым наследником – древнейший обряд, освященный тысячелетиями. Но, не будучи завершен перениманием силы, он приводил бы лишь к бессмысленному убийству. Святослав не зря учился у волхва Дорогожи смыслу обрядов и обычаев: опыт научил его вниманию к ним.

Теперь все было сделано по закону. Святослав попятился, потом вышел из круга.

Входят двое. Выходит один. Победитель покинул круг, а взамен вошли люди, чтобы вынести поверженного.

Рядом с Виданкой встал на колени Думарь. В сердце своем он никак не мог поверить, что господин его мертв, хотя опыт не оставлял сомнений.

Подошли Чудислав, Стеги, Драгош – брат предпоследней княгини, Воинки.

– Он что-то сказал тебе? – слабым от потрясения голосом обратился Чудислав к Виданке.

Как он сам, старый дурак, не сообразил вовремя и не подоспел к умирающему, пока тот еще дышал!

Виданка молчала, не сводя глаз с мертвого лица. Чудислав повторил вопрос и прикоснулся к ее плечу. Тогда она наконец подняла голову и в изумлении оглядела мужчин.

– Да. Он сказал… Князь сказал… – она едва могла говорить, жадно втягивая воздух. Подняла руку, глядя на сохнущую на пальцах кровь, будто впервые ее видела.

– Что сказал-то? – окликнул Думарь.

– Не возьму я в толк… чудна был речь… – Виданка приложила окровавленную руку к груди. – Не в своем уме…

– Да ты передай, что сказал, мы разберем! – с досадой подтолкнул ее Чудислав, едва не добавив «баба глупая».

– Он сказал… – Виданка выпрямилась и подняла голову; голос ее окреп. – «На третий день отворите могилу мою». Вот что сказал.

* * *

– Зачем старый хрен велел могилу отворить? – Святослав оглядел соратников.

Киевская дружина сидела в старой Етоновой гриднице – теперь все здесь принадлежало им. После поединка в святилище Святослав не стал возвращаться на Раносваров двор, где прожил несколько дней перед этим: он больше не нуждался в чужом гостеприимстве, у него теперь имелся в Плеснеске свой дом и все необходимое. Все имение Етона стало достоянием Святослава с тех пор, как сердце старого плеснецкого князя стукнуло в последний раз.

Даже жена…

– Может, он того… ожить собирается? – Игмор оглянулся на своих братьев, ища подтверждения. – Из могилы выходить и людям шеи сворачивать?

В ближайший круг Святослава с детства входили сыновья бывших жен Ингвара – Жельки и Зоранки. Самые красивые полонянки первых походов, они жили при нем еще до его женитьбы на Эльге. Но Эльга перед свадьбой поставила условие: другие жены удаляются до тех пор, пока она сама не родит Ингвару сына и законного наследника. Ингвар тогда раздал наложниц ближним гридям, и своих детей те родили уже от новых мужей. Кровного родства между ними и Святославом не было никакого, однако они гордились даже такой семейной связью с молодым князем и не притязали на большее, чем верно служить ему. Таких было семь человек. Во всех делах Святослав предпочитал советоваться с этими «назваными братьями», от которых ждал братской преданности, но не соперничества.

– А он точно мертвый? – озабоченно спросил Болва.

Болва был старше других в этом кругу и начал свой ратный путь еще в дружине покойного Свенельда, но после его смерти перешел к Святославу и тут, благодаря уму, ловкости и деловитости, быстро выдвинулся и стал пользоваться большим доверием князя как в военных, так и в торговых делах. Будучи сам очень хорошего рода, он не погнушался взять в жены дочь Хрольва и Славчи – третьей бывшей Ингваровой хоти – и теперь считался полноправным членом малой дружины «названых братьев».

– Сомневаешься? – усмехнулся Святослав.

Князь должен быть лучшим воином в дружине. Иначе он князь лишь наполовину – это Святослав усвоил с детства и к двадцати двум годам достиг наивысшего мастерства, какое только позволяли возраст и его телесные силы.

– Не в тебе и не в мече твоем, – почтительно улыбнулся Болва. – Но старому хрену разве ж можно верить? Ему Один три срока жизни даровал. Научил как-то не помирать, когда все добрые люди помирают…

– Не научишь не помирать от меча! – замотал головой Хавлот, сын Зоранки и вышгородского воеводы Ивора. – Нет науки такой! Моя мать говорила: от Марены нету коренья!

– Пойдем проверим, – предложил Лют. – Он тут лежит, в клети, недалеко ходить.

«Названые братья» еще раз переглянулись. На лицах читалась неприязнь. Все эти отроки ходили в походы с двенадцати лет и повидали мертвецов, но Етон внушал жуть, как всякая нечисть. Умерев, он окончательно перебрался в страшное предание, и тело его внушало брезгливую жуть, как туша какого-нибудь змея, упавшего из грозовой тучи.

Болва бросил на Люта доверительный взгляд и поднялся. Уже давно служа новому господину, он сохранил привязанность к младшему сыну господина старого. Замешанную на тщательно скрываемом, застарелом чувстве вины. Не затей они с Лисом и прочими тогда эти игрища с подменой рогатины для Пламень-Хакона, Свенельд, может, тоже девяносто лет прожил бы…

– Дозволь, княже… – он глянулся на Святослава, – нам сходить взглянуть.

– Ступайте, – Святослав махнул рукой. – Да получше глядите… – вырвалось у него, хотя в удар своего меча он верил крепче всех.

Болва и Лют вдвоем пересекли двор. Лют еще носил на правом плече лубки на случай, если в кости окажется трещина. Ему бы теперь отлеживаться и следить, как бы не воспалилась рана, но остаться в большом стане на Горине было свыше его сил. Сопровождать Святослава в Плеснеск на поединок нашлось немало охотников, но Лют имел преимущество: ведь именно он выслушал и передал те недопустимые речи Етона, что привели к этой войне.

Он все-таки прошел за переправу и видел Величану в святилище. Судьба ее пока оставалась неясной, и он изводился от тревоги, не зная, что предпринять. Ведь одного грозного господина – Етона – овдовевшая княгиня сменила на другого, немногим более доброго. Лют, родич изгнанного и жестоко оскорбленного Улеба, не ждал от Святослава мягкосердечия.

Из святилища тело Етона привезли в его бывший дом и уложили в той самой клети, где провел он свою последнюю брачную ночь. К погребению, прощальному пиру своей жизни, Етон подготовился не хуже, чем к недавней свадьбе. Он велел за зиму изготовить погребальные носилки – из резного дерева, такие красивые, что даже лежанка давно покойной княгини Вальды, чудо мастерства, не могла с ними сравниться. Из клети убрали припасы, вычистили полы и стены, принесли все то, что Етон собирался взять с собой на тот свет – одежду, оружие, посуду и утварь. Теперь и сам он лежал там на носилках; старухи под началом бабы Бегляны обмыли тело, переодели в лучший кафтан. Князь был готов перебраться в последнее пристанище – могильную яму на жальнике позади святилища.

По двору слонялась Етонова челядь, холопы сидели в теньке под стенами построек. Етоновы гриди разошлись по городу, не зная, чего ждать от нового господина, но дворовая челядь осталась. Холопам было некуда идти, а перемена хозяина для них значила мало. Тиун, Близняк, пока не знал, как распорядится Святослав им, челядью и всем добром, поэтому ничего не делал. Жизнь княжьего двора, еще два дня назад кипевшая с привычной бодростью, почти замерла, Святославовы отроки чувствовали себя как в походе и сами варили себе кашу из найденных припасов.

У двери в клеть сидели двое Святославовых гридей. Кивнув им, Болва шагнул за порог. Войдя вслед за ним, Лют сразу увидел длинное тело на полу, а позади него женщину, сидящую на ларе. При виде них она вздрогнула, подняла голову…

Обойдя тело Етона, будто бревно, Лют приблизился к ней. Величана встала ему навстречу. Выглядела она больной: бледная, с опухшими глазами, с дрожащими губами. Из Киева она вспоминалась ему как дева из сказаний, и не верилось, что он сам был с ней в том же сказании. Теперь она стояла перед ним живая и настоящая – чуть ниже среднего роста юная женщина, испуганная и несчастная. Не сказать, чтобы сейчас она была красива, но от жалости у Люта сердце переворачивалось в груди.

– Зачем ты здесь? – полушепотом спросил Лют: голос его не слушался.

Он пристально вглядывался в ее лицо; хотелось поцеловать ее, просто чтобы утешить, но он не смел. Это все же княгиня, он ей не в версту. Жутко было видеть ее рядом с мертвецом, прикованную к нему невидимой цепью и обреченную уйти следом.

– А где мне быть? – так же шепотом ответила Величана. – У меня с ним одна дорога.

Болва тоже подошел к ним, с любопытством рассматривая Етонову вдову. На ней было все то же красное греческое платье, неуместное при ее изможденном лице.

– Ты могилы не бойся, – вполне дружелюбно посоветовал он. Величана перевела на него взгляд, припоминая, что этого человека она видела еще зимой среди спутников Люта. – У них ведь какое условие положено: кто одолеет, тот весь дом и семью убитого получает. Ты теперь Святославу принадлежишь. Захочет – пошлет тебя с покойником, не захочет – себе оставит. Ты попроси его. Ты вон какая молодая, собой хороша – пожалеет он такую деву мертвецу отдавать.

– Думаешь, пожалеет? – с досадой и недоверием спросил Лют. – Не очень-то он жалостливый…

– Не от жалости пожалеет, а оттого, что своего он не отдает никому, – наставительно пояснил Болва. – Он же в святилище сказал: что было Етоново, то теперь его. Он просто про вдову не думал еще. А как вспомнит, так решит.

Величана снова села и опустила голову. У нее не было сил просить, бороться, даже бояться. Она просто ждала, как решится ее судьба, и изнемогала от ожидания. Ей даже жить уже не хотелось – лишь бы все кончилось поскорее.

Лют прикоснулся здоровой рукой к ее плечу. Он сделал бы все ради ее спасения, но не мог взять в толк, что именно нужно делать. Просить за нее Святослава? Ему, Люту? Не такая меж ними любовь, чтобы князь прислушался к его просьбам. Скорее наоборот. Святослав недолюбливает Свенельдовых сыновей с тех самых пор, как в тринадцать лет взошел на киевский стол – и для того есть причины. Не слишком проницательный, но осторожный, Лют опасался, что своим заступничеством за Величану только навредит ей. Брату Мистины Святослав охотнее откажет, чем станет потворствовать. Повод найдется.

– Ты Олега попроси, – подсказал Болва, читая по лицу его мысли. – Он человек добрый и с князем в близком родстве. Его князь выслушает. А сам он христианин – если сможет, не допустит, чтобы жену в жертву мужу губили.

– Это верно! – сообразил Лют и воспрянул духом. – Я пойду к нему!

Он еще раз сжал плечо Величаны и торопливо вышел. Она подняла голову и взглянула ему вслед. Олега Предславича она видела в полдень в святилище, но сейчас не понимала, чем этот человек может ей помочь. Лучше бы Лют не уходил… Само его присутствие, пусть бы он даже молчал, поддержало бы ее больше, чем самые верные надежды на спасение.

* * *

Погребение Етона от победителя не требовало почти никаких хлопот – покойный обо всем успел позаботиться сам. Без лишнего шума на жальнике за святилищем, близ высокой могилы Вальстена, приготовили могилу по русскому обычаю – вырыли широкую яму, обшили досками пол и стены. Тиуну уже было указано, какую скотину забить для поминальной стравы. На следующий день после поединка, показывая Святославу хозяйство и имение, Близняк порой указывал на что-то и говорил: «А это князь пожелал с собой взять». Это же относилось к лучшему коню: Близняк уверял, что Етон вырастил жеребца нарочно для своего погребения. Ведь там, куда он отправится, он вновь станет сильным, и ему не к лицу будет разъезжать на той смирной кобыле, на какую его здесь подсаживали отроки. Стеклянные греческие чаши, тот позолоченный кубок, что шестнадцать лет назад привез Мистина, игральная доска и фишки из красного и желтого стекла, две перемены хорошей одежды, два окованных серебром питейных рога, полный набор вооружения – Етон ничего не забыл, обо всем распорядился.

– А еще с ним Пригрев, его постельничий, пойдет да княгинина девка, – добавил Близняк.

– Постельничего пусть забирает, а девка княгине здесь пригодится, – ответил Святослав, не без зависти рассматривая жеребца.

Он уже видел Величану и даже почувствовал ревность. Много хочет старый пень – такую деву с собой на тот свет утянуть! Довольно с него жеребца!

Это же самое он сказал Чудиславу, когда несколько плеснецких бояр пришли узнать порядок погребения.

– Но княгиня была взята с таким рядом, что… – Чудислав, хоть и не желал зла молодой госпоже, испугался нарушения уговора. Мертвых обманывать опасно, особенно таких могущественных. – С Унемыслом луческим было у них положено…

– С Унемыслом я еще поговорю! – Святослав уперся рукой в бедро. – Пусть только посмеет на глаза мне явиться! Я уж с него спрошу – как он решился без моего совета дочь выдавать!

– Так отец он ей… – растерялся Чудислав.

– А я отец ему! – уверенно заявил молодец, годившийся луческому князю в сыновья. – И все, что он без моей воли сотворит, не больше чиха заячьего стоит!

Бужане переглядывались, пораженные этими речами. А не меньше того – тем, что на престоле, где пятьдесят лет сидел их князь, с годами все больше походивший на скрюченный пень, вдруг водворился молодой голубоглазый красавец. Обликом будто молодой Перун, внезапно павший с неба им на головы…

В тот же день Чудислав отправил гонца в Луческ. Святослав предвидел, что кто-то из здешних бояр это сделает, и послал на Горину за тремя сотнями оружников из стоявшей там тысячи. Не то чтобы он боялся Унемысла луческого – собственного данника. Но не мешало напомнить, почему тот должен бояться его.

Когда стемнело, Лют снова вошел в клеть. Долго колебался перед этим, но образ Величаны, полумертвой от отчаяния и всеми покинутой, грыз его изнутри куда сильнее, чем боль собственной раны.

В клети две лучины освещали вытянутое тело на полу, на носилках, по пояс укрытое плащом. Величана все так же сидела на ларе – настолько неподвижная, безжизненная, что в первый миг Люту показалось, что она тоже умерла. Будто исходящий от тела Етона мертвящий холод уже завладел и его юной вдовой.

– Вставай. – Лют взял ее безвольную руку и поднял на ноги. – Не всю же ночь ты с ним сидеть собралась.

– А как же… – начала Величана, которой казалось, что во всем мире для нее сейчас нет другого места.

– Спать иди.

– Куда?

– В избе твоей Олег Предславич, но ты его не бойся. Он человек добрый, ради своей дочери пожалеет и тебя.

Но и доброте Олега Предславича Лют не настолько доверял, чтобы покинуть Величану. Люди Святослава располагались на Етоновом дворе где кто хотел, и никому не было дела до того, что Свенельдич-младший спит на полу в княгининой избе, возле лежанки с резными столбами, где устроилась, переменив греческое платье на простое шерстяное, сама Етонова вдова. С ней лежали две ее служанки – их обычные места на лавках занял Олег Предславич и кто-то из его гридей, остальные похрапывали на полатях и на полу.

Несмотря на слабость из-за раны и усталость, Лют спал очень плохо. Против воли ловил настороженным слухом всякий звук в избе и во дворе. Участь Величаны не давала ему покоя. Тень старого мужа еще нависала над нею, но и тот, в чьей власти она теперь оказалась, не внушал Люту радостных надежд. Он уже по опыту знал, как мало Святослав считается с судьбами даже близких людей, если полагает, что они стоят у него на дороге.

Назавтра Величана снова отправилась в клеть к телу. Олег Предславич разговаривал с ней сочувственно, и впрямь, видимо, вспоминая свою дочь, чью участь тоже решили против ее воли. После беседы с ним и уверений Люта Величана уже и не знала, на каком она свете и куда лежит ее путь. Она так свыклась с мыслью о скорой смерти, что теперь ей казалось, будто в последний миг ее решили не брать в давно условленную поездку и у нее вдруг оказалось очень много ничем не занятого времени. Собираясь на тот свет вместе с мужем, она не приготовила себе «печальной сряды» и теперь могла надеть лишь простое платье из серой шерсти, в каком по утрам обходила хозяйство и раздавала уроки челяди. Ее обычные советчицы, Катла и Говоруша, не показывались, челядь ходила крадучись, хозяйство шло все вразброд… Лют приносил ей хлеб и кашу из того же дружинного котла, откуда питался Святослав с ближиками, но Величана с трудом заставляла себя поесть.

Ближе к вечеру ее потребовал к себе новый князь.

– Пойдем, княгиня. – Болва, присланный за ней, как самый учтивый в ближней дружине Святослава, почтительно поклонился. – Князь видеть тебя желает.

Величана провела руками по лицу и встала. Она и прежде не раз слышала эти слова, но нынешнее «князь» теперь означало совсем другого человека. С немалым трудом она приладилась к прежнему господину, и вот теперь все переменилось.

Ну она сейчас и хороша – бледная, глаза опухли, голова болит от недосыпа и тревог. Как ни близка была ее душа к Нави, а в мыслях мелькнуло: не хочется выглядеть страшилом в глазах молодца, который останется жить и ее такой запомнит.

Войдя в гридницу, Величана остановилась у порога и огляделась – будто пришла в чужое место. Знакомыми были стены и опорные столбы, но лица людей на скамьях за столами – новыми. Никого из плеснецких бояр не обнаружилось, только кияне. Олег Предславич ободряюще улыбнулся ей со второго почетного сиденья. Но Величана не ответила на улыбку – так поразил ее облик того, кто занимал княжий престол. То место, где она привыкла видеть своего дряхлого мужа. И как ни мало Величана любила Етона, глаза ее налились слезами при виде Святослава, так на него не похожего. Слишком резкая перемена царапала по сердцу. Ушел старый век привычных преданий, пришел новый…

Глубоко вдохнув, Величана двинулась вперед и остановилась перед Святославом. Болва и Лют с правой рукой на перевязи стояли по сторонам от нее.

Святослав молча рассматривал свою добычу. Сейчас княгиня плеснецкая выглядела далеко не так роскошно, как тогда, когда киевские купцы впервые ее увидели: в простом сером платье, с белым льняным повоем на голове, без драгоценных уборов, бледная, она походила на тень, на каплю осеннего дождя, занесенную ветром в теплые летние дни. И все же старый йотун, хоть и видел плохо, не промахнулся с выбором. Дева в самом расцвете, красивая, статная, а еще и княжеского рода! Позволить дряхлому пню утянуть ее с собой на тот свет – нет, много хочешь!

– Княгиня, хватит тебе в углу сидеть, пора за дело приниматься, – сказал Святослав, вглядываясь в ее лицо с опущенными глазами. – Холопы бродят как сонные мухи, хлеб вышел, масла нет, молоко киснет. Завтра погребение и страва поминальная, я хочу, чтобы ты за холопов взялась и все устроила как полагается.

Величана подняла глаза. Ей было тревожно и страшно, пробирала дрожь, но в одном она чувствовала облегчение. Впервые за все шестнадцать лет жизни она стояла перед тем, кто решал ее судьбу и был доступен для вопрошания. Впервые на своем веку она могла не только спросить о своем будущем, но и получить верный ответ.

– Что со мной будет? – сейчас у Величаны не было сил на более тонкие подходы и хитрые речи. – Желал мой муж, чтобы я с ним ушла…

Святослав помолчал. Окажись Етонова княгиня старой вороной супругу под стать – он и не подумал бы ее задерживать. Но такой красотки в посмертные спутницы Етон не заслужил. Если привезти ее в Киев, такая добыча прославит его и достойно увенчает славу поединка за землю плеснецкую. Прям песнь готовая!

– Ты не пойдешь с ним. Сам дорогу найдет, не заблудится. По ряду нашему мне принадлежит его земля, дом и все домочадцы. Пусть он берет с собой робу, а ты останешься. Теперь ты моя.

– Но, Святославе! – с тревогой окликнул со своего места Олег Предславич. – Ты же не думаешь и впрямь взять ее в жены?

Святослав взглянул на него через гридницу:

– А почему нет? Кто мне помешает? Жена побежденного – победителю, так ведется. Даже тот подлец, Маломир деревский, – в голосе его зазвучала не утихшая за годы ненависть, – подло и беззаконно отца моего убил, а сам думал, что на мою мать имеет право! Будто он с отцом на поединке бился и в честном бою одолел, жма! Но я-то свою добычу с честью взял, по уговору! Перун и Волос в видоках: все Етоново – теперь мое!

– Ты получил право решать ее судьбу, с этим я не стану спорить. Но эта женщина – княжеского рода. Она достойна быть княгиней. А у тебя уже есть высокородная жена… и даже не одна, – с усилием, из чувства справедливости добавил Олег Предславич, хотя ему это было до крайности неприятно. – Прияслава, дочь Сверкера смолянского. Горяна – моя дочь. От Прияны у тебя есть сын. Моя дочь со дня на день может… ты знаешь, чего мы все ждем.

Опасаясь сглаза, он не хотел вслух говорить о близких родинах своей дочери, но все в дружине знали, что после начала жатвы наступит ожидаемый срок. И это добавляло Олегу Предславичу беспокойства. Благополучно ли родит Горяна, мальчик будет или девочка, живое дитя или мертвое – они здесь узнают об этом седмицы через две самое раннее, когда Эльга пришлет гонца.

– Обожди с решением хотя бы до тех пор, пока мы узнаем, кого принест нам Горяна, – закончил Олег Предславич.

Он надеялся, что родится мальчик и тогда Святослав на радостях откажется от третьей жены. Видит Бог, существовование Прияны смолянской и так несло немалую угрозу чести, положению и счастью Горяны. Зачем ей еще одна соперница – столь же высокого рода, юная и красивая?

– И что с того? – вмешался Игмор, видя, что князь молчит и рассматривает Величану. – Она ж здесь княгиня! Кому жена, тому и стол! И коли Святослав теперь здесь князь, то и княгиня ему. Как водится! Третья, пятая, десятая! Десять земель на щит возьмем – будет десять жен!

Он имел в виду – у князя, хотя завоевание нового края и каждому из его ближних обещало молодых полонянок. Гриди согласно загомонили. Не слишком складно изложенное, это рассуждение по существу было верно. Победитель получает жену побежденного, а муж княгини занимает место покойного властителя на престоле. Сразу два древних закона не просто позволяли Святославу взять Величану в жены – предписывали, хочет он того или нет. Даже годись Етонова княгиня ему в матери или будь страшна собой, как медведица – ему и тогда ради утверждения своих прав за землю плеснецкую надлежало бы взять ее. А уж тем более, когда перед ним стояла сама Заря-Заряница, пусть ее румяный лик и заволокло облачком скорби.

– Княже, да пусть хотя бы старого мужа в землю положат! – негромко подсказал Болва. – Не пристало над мертвым телом жену заново выдавать…

Святослав медленно кивнул. Он не хотел прямо отвергнуть доводы Олега Предславича – своего тестя, чья дочь вот-вот принесет ему, как он надеялся, второго сына. Но на уме у него была Прияна. Несмотря на их раздор, он все еще хранил привязанность к первой супруге – первой женщине, затронувшей его сердце. Именно ее в глубине души он считал настоящей своей женой и верил, что раньше или позже, так или иначе, она вернется к нему и вновь водворится на престоле княгини в Киеве. А Горяна… ну, денется куда-нибудь.

Но если он сейчас возьмет в жены еще одну красавицу княжьего рода, гнев Прияны станет неодолимым. Твердостью нрава она не уступала Святославу, и он уважал ее за это.

– Принимайся за хозяйство, – повторил он, обращаясь к Величане. – А старика погребем… тогда и решим, как с тобой быть.

Величана поклонилась и пошла прочь из гридницы. Она едва чуяла под собой ноги, а голова была как в облаках. Но сквозь растерянность из самой глубины души, как тоненькая струйка чистого ключа из-под каменного завала, пробивалась радость. Даже ликование. Она будет жить!

Выйдя во двор, Величана прислонилась к стене. Голова горела, под опущенными веками жгло. На нее пялила глаза челядь и киевские отроки, но облегчение лишило ее последних сил.

Она не умрет в день погребения Етона. Не так чтобы ей понравился Святослав, но что этот человек крепко держит однажды данное слово, она не сомневалась. Она не пойдет в могилу, чья пасть грозила ей все последние годы. Чей мрак затенил ее юность.

Мир, сжатый до размеров тесной дощатой ямы, вдруг распахнулся ввысь и вширь, стал таким огромным, что не видать краев. И казалось, что впереди у нее теперь бессмертие…

* * *

Когда Етонова княгиня вышла, Святослав зорко оглядел гридницу – нет ли чужих? – и кивнул отроку у двери:

– Дыман, притвори…

Он сделал знак, и названые братья сдвинулись к престолу тесным кольцом. Остальные подтянулись за ними, сели на пол.

– Я про старого хрена. Мертвый-то он мертвый, – Святослав глянул на Болву, который ходил проверять, – уж скоро смердеть начнет. Да только… если кто способен из могилы выходить, ему смрад не помеха.

– Думаешь? – охнул Грим, младший брат Игмора.

На северной родине их отцов и дедов всякий знал жуткие россказни о беспокойных мертвецах.

– Ну а то зачем он приказал могилу отворить на третий день? Не иначе, вставать норовит.

– Так давай не дадим отворить! – воскликнул Игмор. – Вели людей собрать и прямо сразу, как положат, земли на крышку навалить. Пусть-ка роет изнутри, йотунов крот!

– Земля не помогает. – Хавлот мотнул головой. – Тут колдуна надо.

– А этот хрен, сказывают, сам был в своей земле первый колдун.

– Видали ту бабу, что с ним последней говорила? – Болва вспомнил Виданку. – Я спрашивал у здешних: она, говорят, лесная женка, волчья мать, волхва. В этих краях самая сильная. Надо сказать местным, чтоб ее позвали, как станут могилу отворять. Если он и правда… может, она знает, как его успокоить.

– А ты еще жены хочешь его лишить, – напомнил Красен. – Он за женой-то и придет.

И все содрогнулись, мигом вообразив, как темной ночью в эту самую дверь начнет колотиться огромный раздутый мертвец и требовать свою жену…

– Я знаю хорошее колдовство! – бросил Лют, разозленный этой мыслью. – Голову ему отрубить и к ляжкам приложить.

– И кости переломать, – поддержал Сфенкел. – Тогда не побегает.

Святослав сосредоточенно думал. Соратники говорили дело. Но отрубить голову князеву трупу… на глазах у всей плеснецкой чади… В городе было довольно тихо – никто не оспаривал права Святослава на власть, подтвержденные уговором с Етоном. Но все же надо было честь знать. Пять десятков киян находились в сердце чужой земли, за пять переходов до своей, а между ними и киевским войском стояло плеснецкое войско под началом Семирада и текла Горина. Не стоило оскорблять местных издевательством над трупом и к тому же показывать свой страх. Хорошо выйдет сказание: будут говорить, дескать, Святослав Етона и мертвого боялся до мокрых портков!

– Вот что… – Святослав обошел глазами соратников, посмотрел на Люта и его перевязанную правую руку и перевел взгляд на Игмора. – Икмоша, как стемнеет… Кузня же здесь есть на дворе? Найди там молот хороший… пойдешь в клеть, где этот лежит… А вы, – он глянул на Болву и Люта, – приглядите, чтобы княгиня там больше не сидела.

* * *

Настал день погребения. В знак уважения к прежнему властителю – погиб он более чем достойно, что ни говори, – люди Святослава сами вынесли носилки с телом из клети, положили на повозку и повели лошадей на жальник. Там Игмор с братьями сгрузили носилки и осторожно опустили в яму, на дощатый пол, покрытый медвежьими шкурами. Все видели, как бережно и почтительно кияне обращаются с телом – будто с живым.

Молодой вдовы-княгини на погребении не было. Кому, как не жене, полагалось бы причитанием проводить мужа к богам, но от одной мысли приблизиться к могиле, которая должна была стать и ее могилой, у Величаны подкашивались ноги. Она знала, кого Близняк назначил в посмертные жены господину ей взамен: челядинку Цветоху, ровесницу княгини, миловидную девушку с длинной русой косой. Дрожащими руками Величана выбрала для нее цветное варяжское платье – из тех, что еще к свадьбе дарил ей муж, низку дорогих бус – семь из стекла и даже две самые дорогие, из сердолика, – а еще заушницы-колечки из серебра. Без сожаления отдала все свои перстни, подаренные мужем, – хотелось отослать в ту яму всю память о ее столь странном и страшном замужестве. Жутко было думать, что дева в ее платье и уборах сойдет в могильную яму и ляжет на смертное ложе возле ее, Величаны, супруга. И тлела подленькая, несущая облегчение надежда: угасший взор Етона не различит подмены…

Но что будет, когда они все же встретятся? Ведь Нави не минует никто – хоть через сорок лет, и ей не избежать смерти. Надеялась Величана лишь на то, что погибший в схватке Етон уйдет к своему одноглазому Одину, а ее в свое время ждет Ирий ее дулебских дедов. Зимой, пока она хворала, Етон нередко приходил посидеть с ней и подолгу рассказывал медленным старческим голосом об Одине и его любимцах из былых времен. И этих любимцев у него в палатах теперь пирует много сотен.

Ну а что, если Етон явится искать ее в Ирий?

– От всякого такого страха есть спасение, – сказал Олег Предславич, видя, как она мечется. – Одно-единственное, но зато вернейшее.

– Какое же? – Величана с надеждой взглянула на него.

Ей нравился внук Вещего. Он был очень высокого роста – выше всех, сильный, крепкий, не погрузневший, несмотря на почтенный возраст, – ему было уже пятьдесят, а то и на год-два больше. Не слишком красивое лицо его имело доброе, сочувственное выражение, повадка была мягкая и уважительная, и рядом с ним Величана чувствовала себя в безопасности. Стараясь успокоить ее, он немало говорил с ней, рассказывал о своих дочерях – Предславе и Горяне. Ко дню погребения мужа Величана уже знала обо всех превратностях жизни самого Олега и его родни – начиная от бабки, морованской княгини Святожизны, что еще лет пятьдесят назад бежала из своей разгромленной уграми державы в Киев с сыном-отроком. Здесь ее сын, Предслав, взял в жены дочь Вещего Венцеславу – от нее и родился Олег Предславич. С детства он рос далеко на севере, в Хольмгарде у истока Волхова, в доме Ульва конунга, как заложник от семьи Вещего. Женился на дочери Ульва, Мальфрид, после смерти прославленного деда вернулся в Киев как его единственный наследник и занял княжий стол, но лишь на восемь лет. Его погубил устроенный его же собственными руками брак Ингвара, Ульвова сына, и Эльги – племянницы Олега Вещего. Объединившись, они свергли с киевского стола Олега-младшего и обрекли его на полную превратностей скитальческую жизнь. Теперь он сидел в Деревской земле и платил дань тем, кто в ранней юности жил в заложниках при его собственном дворе.

Первая жена его умерла в изгнании, да и обеим дочерям жизнь не стелилась под ноги шелковой травой. Но, вопреки ожиданиям, Олег Предславич не озлобился. Он не питал ненависти к тем, кто обездолил его и его дочерей. На жизнь он по-прежнему смотрел с бодростью, с готовностью встретить новые испытания и охотно помогал тем, кто слабее. На третий день после встречи Величана уже видела в нем нового отца, и это чувство давало ее измученному сердцу желанную передышку среди тревог.

– Тому, кто верует во Христа, дает он Царствие Небесное, спасение от смерти, вечную жизнь, но не на земле, – рассказывал ей Олег Предславич. – Много ли пользы Етону принесло, что Один дал ему долгую жизнь? Пусть бы не три, а тридцать три века он прожил – велико ли счастье? Только дряхлеть, неизбежной смерти ждать, погубителя да пытаться… – он взглянул на Величану, – чужой силой свою немощь подпитать. А конец все один. Но совсем иное дело – жизнь во Христе. Кто за Христом душою следует, тот на земле ничего может не бояться. По смерти соединится он с Богом для вечного блаженства, но и при жизни, если впустишь Бога в сердце, поселится там Святой Дух и будет вечно с тобой. И будет Царство Божие в глубине твоего сердца – негасимый свет, нерушимая радость. Кто имеет мир в душе у себя, тот живет среди Царства Божьего, хоть и не видно оно земным очам…

Величана не понимала, о чем он говорит, но слушала, и перед мысленным взором будто разливалось тихое сияние; сначало слабое, оно постепенно крепло, от него в сердце проливался покой, чувство близости некой непостижимой силы, которая защищает от горя и боли. А главное, что она поняла – тот, кто следует за Христом, недоступен ни для какого зла, принесенного старыми богами. В том царстве божием, о котором говорит Олег Предславич, Етон никогда не найдет ее. Даже если придут с ним все те сотни древних воинов, что погибли в незапамятные времена и с тех пор пируют у Одина в палатах.

– Волхвы как учат: что есть дерево рода и каждый человек только лист. Распускается, живет свой срок, опадает, сгнивает, а весной оживает на том же дереве вновь, только на веточке помоложе. И каждый живущий душу свою будто взаймы у рода получил и перед ним всей своей жизнью отвечает. Но это не так.

– А как?

– Душу человеческую Бог на землю посылает, создает ее раз и навсегда. Проживет человек земной срок, душа его назад к Богу возвращается. Исполнившие его закон соединяются с ним для вечного блаженства, а отступившие – идут на вечную муку. Только один раз мы живем на земле. И душа твоя – только твоя. Как пройдешь ты свой путь по земле, что заслужишь – награду или наказание, в том и будет душа твоя потом пребывать вечность. И важно быть с Богом, чтобы с ним жизнь обрести вечную, а не смерть. Неизмеримо лучше здешней жизни…

Величана слушала с таким же удивлением, как если бы ей сказали, что вот это солнце в небе дается ей в нераздельное вечное владение. Так в каждом из христиан живет своя собственная душа, которую Бог создал нарочно для него? Навсегда? И заботиться нужно о ней, ведь потом самому и держать ответ…

Эти мысли приносили чувство одиночества – как одинок лист, сорванный с родной ветки. Но и чувство свободы. Воображению рисовалось солнце, что послало ее в земной мир, – иного бога-творца душ она не умела представить, – и тянуло прильнуть к нему, как верная дочь льнет к груди доброго отца. Но представить это было все равно что утратить землю под ногами и пуститься в путь по облакам.

Так они и сидели вдвоем, пока Плеснеск хоронил своего прежнего князя. Олег Предславич не более Величаны хотел видеть, как в жертву мертвецу умертвят еще двух человек – постельничего Пригрева и Цветоху. Пригрев и сам был немолод, для него хорошо не разлучаться с господином. Цветоха в Нави станет женой Етона – займет при нем то же почетное положение, что здесь занимала Величана. А здесь так и прожила бы холопкой весь тяжкий век. Юная вдова утешала себя этими мыслями и гнала прочь образ темной ямы, обшитой досками, отчасти похожей на обычный земной дом, но принадежащей смерти. Там лежит на резных носилках Етон, с мечом у правой руки и княжьим жезлом у левой, а Цветоха в платье Величаны – рядом с ним… Величана закрывала глаза, прижимала пальцы к опущенным векам, но не могла избавиться от видения кровавой раны через все белое горло Цветохи, возле низки из синих и желтых стеклянных бусин…

Ой разнесите вы, ветры-ветерочки,

Со могилушки желты песочки,

Расступись ты, мать сыра земля,

Покажись-ка, подземельная изба,

Отвернись-ка, полотенышко,

Покажись-ка, тело мертвое!

Тело мертвое, лицо блеклое!

Ты встань, восстань, наш кормилец-батюшка,

Поднимись-ка на резвы ноженьки,

Ты открой твои очи ясные,

Вымолви нам хоть одно словечушко… –

по обычаю причитала баба Бегляна, ее дочери и внучки – служительницы Божьей горы.

До позднего вечера княжий двор пустовал – на жальнике продолжался погребальный пир и состязания. Почти весь город был там: Етон заранее велел наварить столько пива, чтобы каждому из плеснецкой чади хватило по чарке. Спускался вечер, и у Величаны постепенно легчало на душе. Еще немного, вот закроют с приближением темноты могилу дощатой кровлей, и она вздохнет свободно. Старый муж отправится в свой дальний путь без нее. А потом над могилой насыплют высокий холм, сообразно роду и положению Етона, и тем крепко запрут ворота между мирами живых и мертвых.

Для нее начнется новая жизнь. Молодость, зрелость, старость – все то, чего первоначально судьба ей не обещала. Может быть, у нее еще будут дети, внуки… От кого у нее могут родиться эти дети, Величана пока не предполагала. Но теперь уже ясно ощущала перед собой эту огромную жизнь, поднесенную ей в подарок. Обычную женскую жизнь, свободную от Етона плеснецкого и его жутких тайн…

– Пройдет года два, и ты будешь вспоминать все это как сон, – говорил ей Олег Предславич, и по спокойной уверенности его дружелюбного голоса она угадывала, что он делится собственным опытом. – А лет через пять-шесть тебе будет казаться, что все это случилось вовсе и не с тобой. Эти тревоги забудутся и утратят над тобой власть. Думай о том, чтобы для новой жизни вручить душу свою более доброму и надежному вожатому.

Он, наверное, имел в виду бога, Иисуса Христа. Но Величане при этом вспоминался Лют. Вот кому она с радостью вручила бы себя! Чем больше отходила ее душа от потрясения и смертного ужаса, тем сильнее ей хотелось видеть его, говорить с ним…

Если только Святослав не возьмет ее третьей женой… А ведь скорее всего так и будет. Она, вдова прежнего князя, закрепит его права на эту землю. Ах, с какой радостью она и эти права отдала бы несчастной Цветохе, вместе со своими платьями и уборами. Пусть бы унесла их в ту яму! Но вот это было никак невозможно.

* * *

Пир и гулянье над могилой продолжались до зари. Ели мясо бычков и баранов, выбранных еще самим Етоном, пили поставленное им пиво, пока в последнем бочонке не высохло дно. Сперва Чудислав взял свои резные гусли и на струнах позолоченной бронзы сыграл песнь о древнем князе Дулебе, сыне Перуновом, потом другие певцы воздавали честь прежним волынским и плеснецким князьям. Иные из этих песен принесены были еще с Дунай-реки. Баба Бегляна, управлявшая всем ходом погребального обряда, от трудов и пива так утомилась, что заснула, сидя на земле у края ямы, и внуки повели ее домой под локти, едва волочащую ноги.

На рассвете люди наконец разошлись, и утренний ветер один теперь гулял над крышкой могильной ямы, над разбросанной свежей землей, над истоптанной травой вокруг, где белели кости от пиршества.

Назавтра пир продолжался на княжьем дворе. На хозяйском месте сидел Святослав, ближе к нему – киевские бояре и гриди, напротив – плеснецкие лучшие мужи. Бужане пересказывали Святославу порядки и обычаи земли, по которым род Етонов ею управлял, Святослав в ответ рассказывал, что киевскому князю требуется от новых подданных. Иногда спорили, но пока сдержанно, из уважения к памяти покойного.

Прежняя челядь, за вычетом Цветохи, подавала на столы, и наблюдала за челядью прежняя княгиня. Для нее уже сшили «печальную сряду», и теперь Величана с опущенными глазами скользила меж столов, как ожившая белая березка. Глаза бужан следили за ней с любопытством и отчасти осуждением: всеобщее мнение было таково, что Святославу надлежало выполнить волю Етона и отпустить с ним молодую жену. Все настолько привыкли к мысли о ее неизбежной смерти, что теперь она казалась вернувшейся с того света. Ради своей чести Величана не показывала радости от того, что задержалась среди живых. Святослав тоже нередко на нее поглядывал, и, видя это, даже самые упрямые из плеснецких старейшин соглашались в душе: чего иного было и ждать? Молодое тянется к молодому, и мало кто на месте Святослава сумел бы расстаться с юной цветущей женой, заполучив права на нее.

С тревогой, волнением, любопытством все ждали третьего дня после погребения. До последнего мальчишки все в городе знали, что Етон повелел открыть свою могилу. Но зачем – этого не знал никто. Старики разводили руками – ни у руси, ни у волынян никто не знал такого обычая. Среди толков в гриднице Лют предлагал не открывать, а, напротив, поскорее насыпать сверху земли побольше – чтобы уж точно старый змей не выполз. Олег Предславич тоже был против – ни к чему тревожить покой умерших, пусть и язычников. Но Святослав решил в этом волю старика не нарушать.

– Пусть не думают, что я его боюсь, – сказал он. – Хочет, чтобы все его гниющий труп увидели, – пусть увидят. Не знаю, на что он надеялся, но не встать ему больше…

Игмор и его братья ухмылялись с мрачным самодовольством. Перед погребением они не просто проверяли, точно ли Етон мертв. Живой или мертвый – он уже не поднимет головы и не сделает ни шагу…

* * *

На вторую ночь на жальнике уже было пусто. Окажись здесь кто-нибудь в самый глухой час ночи, так лишился бы ума со страху, решив, что покойный князь не дождался третьего дня и решил выползти на вольный свет пораньше. Возле свежей могилы, среди обглоданных бараньих костей, при свете звезд мелькнула сгорбленная фигура. Потом выпрямилась и оказалась очень высокой – точно как Етон в молодости, каким его запомнили старики.

Послышался шорох, стук по дереву.

– С той стороны берись, – шепнул голос, кажется, женский.

Крышка над ямой стала приподниматься. Изнутри повеяло трупной вонью, и кто-то глухо закашлялся – уже другим голосом. Крышка сдвинулась, открылась черная щель.

– Полезай, – снова шепнул женский голос. – Он в середине. Девка лежит с того краю, челядин – вон в том конце, у ног, а дальше конь. С этой стороны только он сам. Вон, веревку держи.

Тот, к кому эта странная Карна[29] обращалась, стоял рядом с ней и дышал через ладонь, отвернувшись от ямы.

– Не мешкай! – настойчиво шепнула она. – Или забоялся?

– Нет, – сдавленно ответил молодой мужской голос.

– Вот и славно. А то я уж подумала, ты только к молодой девке на ржаные снопы с охотой лезешь.

– Да кто ж в могилу-то хочет лезть! Их там трое… Он уже не первый день… и конь еще…

– Дело твое. На княжий стол не мне садиться. Не желаешь – пошли восвояси. Не станем мертвых тревожить. Будем жить, как жили. Лес Честной – наш дом родной, не выдаст.

Собеседник ее еще раз глубоко вдохнул, отвернувшись, потом на ощупь взял у нее из рук веревку и, найдя край ямы, присел и спрыгнул вниз.

Какое-то время он шарил там и с чем-то возился. Что-то шуршало, скрипело, постукивало. Женщина, оставшаяся наверху, беспокойно озиралась. Она боялась, что их застанут здесь, хотя и понимала: кому тут быть, когда поминальный пир сутки как кончился? Но что, если новый князь тайком оставил у могилы сторожей и сейчас на них набросятся из тьмы, приняв за грабителей могил? Здесь же и удавят и в яму сбросят…

Не менее она боялась и тех, кто лежал внизу – лишь не показывала вида. То, что они задумали, отчасти отвечало желаниям Етона. Но едва ли он дал бы свое согласие, если бы Виданка поделилась с ним тем замыслом, что сверкнул, как зарница, в голове в то утро после Купалий. Имени Етона этот замысел обещал новую славную жизнь. А вот его телу и душе…

Послышался звук, будто в яме что-то волочат по дощатому полу. Закрывая рот и нос ладонью от запаха, Виданка наклонилась и прислушалась. Раздалась приглушенная брань. Снова послышалась непонятная возня. Виданку и так трясло, а тут совсем обняло холодом. А что, если мертвец проснулся? Что, если он там борется с Рысенком? Свернет ему шею, а потом выскочит и погонится за ней, устроительницей всего этого бесчинства?

Когда кто-то появился возле края ямы, Виданка отпрянула.

– Ёж тебе в рот! – тяжело выдохнул Рысь. – Где ты!

– Я тут.

– Он… Сейчас ногу подниму.

– Что?

Рысь снова исчез, а потом с усилием поднял что-то и выложил на край ямы. Виданка отскочила.

– Голову держи! – злобно бросил Рысь, поднимая со дна могилы что-то еще, отчасти сходное с большим горшком.

Наконец он вылез сам и всунул ей в руки конец веревки.

– Теперь давай тянуть.

Они вдвоем потянули за веревку, но пошла она куда легче, чем Виданка ожидала.

– На ноги не наступи! – сердитым змеем шипел Рысь, и Виданка пятилась, отчего держать веревку становилось совсем неловко.

Наконец тяжелая ноша достигла края ямы, и Рысь, нагнувшись, подхватил ее. Сел на землю, рукавом – чтобы не касаться грязными руками, – вытер потное лицо.

– Что такое? – дрожащим голосом спросила Виданка.

Будто отвечая ей, полумесяц вышел из-за тучи. На краю могилы было разложено несколько… поленьев… или коряг… каких-то обрубков.

Ее снова пробрало холодом. Что это такое? Что Рысенок выволок из ямы? И где тело Етона, за которым они пришли сюда, как самые худшие из грабителей могил?

– Это он! – с гневом, который не могло заглушить даже тяжелое, натужное дыхание, ответил Рысь. – По частям!

Когда он обвязал тело веревкой и потянул к краю могилы, туловище довольно легко сдвинулось с носилок, но голова и ноги не последовали за ним. От толчка они свалились, покатились по доскам среди чаш, рогов и котлов.

Святослав приказал отделить покойнику только голову, а кости ног в лодыжках разбить молотом. Но Игмор рассудил, что отделить и их будет надежнее. Нельзя встать на ноги, которых у тебя нет, – ни живому, ни покойнику такое пока не удавалось! Потом мертвеца прикрыли по пояс плащом, а черта на горле была не видна под бородой. Лежа на носилках, погибший имел вполне приличный вид. Только посадить его – знатных русов часто хоронят в сидячем положении, на их резном хозяйском кресле, – было нельзя, но Етонов престол Святослав и так решил оставить себе.

– Ох, земля-матушка! – Виданка встала на колени и низко склонилась. – Прости меня, дочь твою непутевую! – с искренней горечью взмолилась она, прижимаясь лбом к холодной, недавно вскопанной земле. – И начала я жизнь худо, и в зрелых годах непотребное творю, и кончу, видно, того хуже! В дурной час начали судички пряжу мою, дрянная кудель им попалась, кривое веретено. И ведь не себе же доли ищу…

– Чего убиваешься? – Рысь, отдышавшись, толкнул ее в плечо. – Здесь же он. Вытащил я его. А по частям нести легче. Ты, давай, голову бери, а я тулово. За ногами потом придем.

У них была с собой дерюга, в какой они собирались нести вдвоем труп, но теперь ею лишь накрыли сложенные в волокушу члены и голову. Впряглись вдвоем и потащили в лес.

И только в лесу состоялось настоящее, последнее погребение Етона плеснецкого. Не в высокой могиле близ отцовской, а в яме, заранее выдолбленной Виданкой в серой лесной земле, упокоился он – разрубленный на четыре части, завернутый в дерюгу, с парой простых руколепных горшков каши и киселя вместо богатых погребальных даров. При первом свете нового дня, лишь убедившись, что в темноте собрали все, Виданка и Рысь засыпали яму. Свежекопаную землю закрыли дерном, прикрыли хворостом. Осень покроет это место листвой, зима – снегом, а по новой весне и сами могильщики уже не сыщут его.

Закончив, двое долго сидели на земле, переводя дух и не глядя друг на друга. Обоим отчаянно хотелось вымыться – и не только отмыть руки от земли, а волосы – от трупной вони. Эта вонь, казалось, пропитала саму душу, хотелось и ее вывернуть наизнанку, как вшивое рубище, и вычистить хорошенько.

– Прости, земля-мать… – еще раз попросила Виданка, поглаживая ладонью лесной дерн. – Обидели мы тебя непотребством таким…

– Выручай, отец мой, Лес Честной! – Рысь поднял голову и оглядел верхушки елей. – Меня ты в белый свет младенцем послал, а его стариком старым возьми к себе. Храни, береги… и более на свет не выпускай.

– И впрямь дивоженка тебя родила… – пробормотала Виданка. – Не человек ты…

– Сама же все придумала, – Рысь покосился на нее. – Ты, что ли, дивоженка?

– И не знаю, кто я. – Виданка вздохнула и с трудом встала, отталкиваясь ладонями от земли. – Пойдем. Нынче отдыхаем, а ночью пора…

– Я весь день не хочу в той яме сидеть! – Рысь поймал ее за край обтрепанного подола. – От вони задохнусь, сам умирашкой стану.

– Те двое только третий день нынче мертвы, а он – пятый. От них вони меньше.

– Да завтра провоняют!

– А ты хотел в могиле среди цветов полевых лежать? – Виданка наконец улыбнулась, и в ее усталом, осунувшемся лице мелькнуло прежнее лукавство. – Смердит Навь, заведено так! Терпи, сынок, – она не удержалась и провела рукой по всклокоченным волосам Рыся. – Чуток осталось. Завтра все у тебя будет – дом богатый, платье цветное греческое, настилальники шелковые, чаши серебряные… жена-красавица…

– Как у Сигурда… – пробормотал Рысь, глядя перед собой.

– Я на заре их приведу. Долго ждать не заставлю.

Виданка пошла прочь. Место для могилы они по необходимости выбрали вблизи города, до своей избушки ей было идти далеко, и эти дни она жила на дворе у бабы Бегляны. Но до возвращения туда ей требовалось хорошенько вымыться хотя бы в реке, промыть волосы корнем гвоздики-маточницы, чтобы отбить дух земли и мертвяцкую вонь.

Рысь пустым взглядом смотрел ей вслед. В душе его честолюбивая жажда будущих благ боролась с жутью от сознания, что ради всего этого он по доброй воле влез в шкуру мертвеца…

* * *

Народ начал собираться на жальник еще в темноте. Поднимались до зари, а иные и вовсе не ложились, боясь пропустить невиданное дело. Бледные с недосыпа лица выражали тревогу и возбуждение. Открыть могилу! Везде это считается оскорблением умершего, и когда же такое бывало, чтобы об этом умерший просил сам! Все ожидали неведомо чего, но, не говоря об этом вслух, не то боялись, не то надеялись увидеть мертвого ожившим…

На белой заре приехал из детинца новый князь Святослав с обоими боярами и гридями. У князя вид был невозмутимый и уверенный, у Олега Предславича – встревоженный и отчасти растерянный, у Люта – мрачный и решительный. Он тоже допускал, что старый муховор надеется ожить, и готов был отправить его на тот свет еще раз уже своими силами. В левой руке он держал оружие не так уверенно, как в правой, но с этим делом справился бы. Болва ему намекнул – встать покойнику будет не на что, члены переломаны, а то и хуже того. Но Лют не удивился бы, найди Етон себе в Нави новые костяные ноги.

Между ними двоими, позади Святослава, сидела на своей кобыле Величана. Она была бледна, как полотно ее «печальной сряды», но крепилась. Что бы ни ожидало живых за отворенной дверью мертвого дома – лучше увидеть это вместе со всеми, чем сидеть в своем углу в мучительной неизвестности.

Что там будет, она старалась не думать. Было ясно, чего все ждут. И если Етон и впрямь намерен ожить… то своей жены молодой он больше не получит. Она сама упадет мертвой на край могильной ямы.

Возле святилища уже ждали люди – и мудрая чадь плеснецкая, и простая. Дальше идти словно бы не решались. Здесь были Чудислав, морованин Драгош, Рудовит, Стеги. Рядом со Стеги стоял Семирад – получив весть о событиях в Плеснеске, он оставил войско и прискакал в город только этой ночью, еще даже не прилег. Лицо его осунулось и выражало утомление, а еще недоверие. Уже пришли Бегляна и Виданка, Семирад выслушал рассказ о последних мгновениях жизни своего князя, о его последних словах. «На третий день отворите могилу мою…» Но кроме изумления в усталых глазах его читалась озабоченность, некое смутное ожидание. Поглядывая на Стеги, Чудислава и других ближних Етоновых бояр, Семирад словно бы хотел поделиться некой мыслью, напомнить кое о чем, им тоже известном, но пока не решался.

Когда Святослав с дружиной приблизился к толпе, ему навстречу вышла женщина средних лет, в простой некрашеной одежде. Та самая, что выскочила на вымостку, едва не под его клинок, когда Етон упал с разрубленным бедром.

– Пора, княже, – поклонившись, Виданка показала на небо, где уже виднелись первые проблески зари. – Час настает. Заря утренняя, красная девица, берет золотые ключи свои, новый день отворяет.

– Веди. – Святослав невозмутимо кивнул вперед.

В этом деле он готов был без споров признать главенство лесной женки, достойной вожатой на путях между явью и Навью. Так они и тронулись в путь: впереди, будто серая тень ночи, будто волчица, скользила Виданка, за ней, как белый всадник зари, ехал шагом Святослав, позади – его люди. Многосотенная толпа плеснецкой чади катилась по сторонам. Среди всадников за спиной Святослава выделялась белыми одеждами и белым убрусом на голове Величана. Всякий, кто взглянул бы на них сейчас со стороны, не ведая существа дела, решил бы, что эта дева – жертва, везомая вдогонку мертвому.

Вот и Етонова могила – дощатая крышка над ямой, среди бугорков копаной земли. Под ногами толпы хрустели черепки разбитых на страве кринок, попадались высохшие бараньи кости и объедки с поминального пира.

Виданка остановилась в трех шагах и повернулась лицом к восходу.

– Мати моя, заря утренняя! – позвала она, протянув руки к небесам. – Встали мы, люди плеснецкие, на заре на утренней, на восходе солнышка, на закате месяца и на покрытие звезд… Бери, Заря-Заряница, золотые твои ключи, отпирай небесные ворота, выпускай Красно Солнышко. Бери, Заря-Заряница, золотую иглу, сшивай обе полы сего времени. Защити нас от всякого зла, укажи ясный путь.

Заря ответила – роса, тот ключ, коим отпирает она ворота нового дня, уже блестела на истоптанной траве. Склонившись и приложив ладони к земле, Виданка попросила благословения и у земли-матери. Потом кивнула.

Игмор сошел с коня и приглашающее кивнул боярину Стеги. Оба тоже приложили ладони к росной траве, потом коснулись лба, запасаясь защитой от мертвящего дыхания Нави. Гриди Святослава встали плотным кольцом вокруг могилы, держа наготове обнаженные мечи, топоры и копья. Оставили место для Чудислава, Семирада и еще нескольких плеснецких бояр, но и у тех было по топору в руках. Лица были бледными, многих пробирала дрожь.

Сидя в седле, Святослав сделал знак: открывайте. Игмор и Стеги взялись за дощатую крышку с углов, еще человек пять встали по краям. Общими усилиями крышку приподняли и потащили в сторону.

Яма открылась. Навстречу людям ударила волна трупной вони: внутри лежали тела нескольких человек, мертвых уже третий день, да в придачу труп коня и пса. Но, как ни странно, смрад мало кто заметил.

Все стоящие возле ямы сразу увидели внутри совсем не то, что ожидали.

На дне было три человеческих тела – как и в тот час, когда могилу закрывали. Девица в цветном платье, с дорогими уборами, с почерневшим кровавым пятном на груди – куда вошел нож в руке Игмора. Холоп-постельничий скрючился в ногах. А посередине, там, где на носилках оставили тело Етона… лежал совсем другой человек. Молодой, рослый, с крупным носом и густыми темными бровями… И всякий взглянувший на него сразу понял бы – он не мертв.

Едва только смотрящие сверху успели осознать увиденное, как лежащий на носилках открыл глаза.

Весь мир застыл. Могильный обитатель, лежа на спине, смотрел в бездонное бледное небо над собой, ловя на нем отблески зари. Люди сверху смотрели на него.

Потом он медленно сел. Расправил плечи, раскинул руки, потянулся…

– Как же долго я спал…

Глухой голос со дна ямы расслышали только стоящие возле самого края. Но и этого хватило, чтобы пробудить от оцепенения. Толпа у ямы охнула, дрогнула, часть людей в испуге подалась назад, часть – ближе.

Баба Бегляна шагнула к могиле. Лет сорок уже она провожала покойников и причитала в нужные сроки, призывая мертвеца восстать, но при этом заклиная его не нарушать порядок обращения жизни и смерти. И вот единственный раз за всю ее долгую жизнь случилось то, чего «на свете не водится». Мертвый встал рядом с живыми. Но случилось даже нечто большее, и Бегляна не знала еще, как тут быть.

Святослав соскочил с коня и почти бегом устремился к яме. Растолкал своих гридей и оказался почти лицом к лицу с сидящим на дне. Пару мгновений они пожирали друг друга глазами, потом лежащий встал на ноги. Теперь его голова и плечи возвышались над ямой.

– Йотуна мать! Что за хрен? – требовательно воскликнул Святослав, с негодованием оттого, что не понимал происходящего.

– Будь жив, Святославе! – бодро окликнул его человек в яме. – Не признал меня? И не диво! Когда я таким был, как сейчас, тебя на свете не было. Да и матери твоей не было, и отца. Таким меня только дед твой, Олег Вещий, видел. В тот день, когда я первую жену брал, а он над свадебным столом на меня проклятье наложил.

Он двинулся вперед, переступая через посуду, утварь и тело слуги, приблизился к краю ямы, взялся за него, подтянулся и ловко выпрыгнул наверх. Всем стало видно – это рослый, худощавый, длинноногий и длиннорукий парень лет восемнадцати-девятнадцати, но едва ли больше двадцати. Святослав невольно попятился, люди подались прочь от могилы, невольно открывая выходцу с того света свободный путь по земле.

– Как, понял уже, кто я? – продолжал тот. – А ночью после той свадьбы явился мне во сне некий муж – высокого роста, в синем плаще, в серой шапке, надвинутой так низко, что не было видно глаз. И сказал он мне: «Олег киевский столь мудр и могуч, что даже мне не под силу снять его проклятье, наложенное именем Харлоги – бога Высокого Огня. Но у меня есть для тебя три дара. Первый дар – я сделаю так, что ты проживешь тройной срок человеческой жизни. Второй дар – один раз в год, в такую же ночь, как нынешняя, ты вновь сможешь стать молодым. И третий дар… если когда-нибудь ты падешь от меча Олегова потомка, то на третий день оживешь молодым и сильным».

Выходец из могилы начал свою речь по-славянски, но речи Одина передал уже на языке руси. Святослав и его приближенные отметили это краем мысли, но сами не поняли, что именно поэтому она прозвучала так убедительно.

– И речи Высокого сбылись, ведь он мудрее всех на свете и никогда не обшибается. Я, Амунд, сын Вальстена, иначе Етон, князь плеснецкий, жил три срока человеческой жизни. Один раз в год, осенней ночью, вновь я становился молодым – и бояре мои, жена моя видели это. И вот третий дар Одина: в прежнем старом теле моем пал я от твоего меча, Святославе, и на третий день Один вернул мне молодое мое тело.

Он закончил свою речь, и возле ямы стало тихо. Вблизи нее люди в изумлении таращили глаза, пытаясь осознать услышанное. Стоявшие дальше гудели, толпа волновалась. Чадь плеснецкая видела – что-то происходит, что-то важное, раз уж сам князь киевский сошел с коня и побежал к яме. Но что именно – за спинами не было видно. Задние напирали с боязливым любопытством, передние мялись, не желая ни на шаг подходить ближе.

«Я, Амунд, сын Вальстена, иначе Етон, князь плеснецкий…» Святослав знал, что услышал именно эти слова, – и не доверяй он собственному слуху, их подтверждали изумление и растерянность на лицах дружины. Он вглядывался в стоявшего перед ним, пытаясь найти прежнего Етона. Но вспоминались ему глубокие морщины, седые волосы, кривой, почти расплющенный нос, запавший рот, тусклые глаза под дряблыми веками… А сейчас на него смотрел парень на несколько лет моложе его самого – как Етон был моложе Олега Вещего в тот давний день достопамятной свадьбы. Высокий рост, длинные конечности… И густые черные брови – пожалуй, единственное, что сближало эти два лица.

Но мало кого можно узнать через пятьдесят с лишним лет, если не видел его в промежутке. Особенно если эти пятьдесят лет шли не обычным порядком – от юности к старости, – а наоборот…

– И впрямь есть видоки? – первым подал голос Олег Предславич.

Христос оживлял мертвых. Сам Спаситель на третий день воскрес. Иные святые возвращали покойников к жизни – даже многих сразу. И хотя Один, бес, почитаемый язычниками за бога, может творить свои чудеса не божьей силой, а вражеской, в этом нет ничего невозможного.

Новоявленный Етон обернулся на его голос.

– Будь жив, Олег Предславич! – Он приветливо кивнул, как равный равному. – Ты-то сам не узнаешь меня? Ведь мы с тобой еще двадцать лет назад виделись – когда держал ты путь из Киева на моравскую сторону.

– Я же не дед мой, это он видел тебя пятьдесят лет назад! – воскликнул Олег Предславич, невольно обращаясь к этому парню, как к Етону.

Двадцать лет назад, когда сам он был всего лишь тридцатилетним, Етон в его глазах не сильно отличался от того, какого он увидел в плеснецком святилище в день поединка. Никакой разницы ему не запомнилось.

– Ты сказал, кто-то из твоих людей уже видел и может подтвердить, что ты… мог становиться молодым?

– Истинно так. Всю жизнь мою я речи Одиновы в тайне хранил. Люди только о первом его даре знали: что жить мне три срока. Осенью взял я жену молодую…

Новый Етон взглянул на Величану: в белой вдовьей сряде, сидя в седле, она заметно выделялась в толпе мужчин. Сейчас она смотрела на него потрясенным остановившимся взором, но в глазах ее было скорее отчаяние, чем изумление. И, увидев эти глаза, молодой Етон ободрился: один довольно весомый, хоть и невольный союзник у него уже есть.

– И в ночь после свадьбы дар Одина мне силу молодую воротил, – продолжал он. – Сами бояре мои меня до отцовой могилы провожали и видели: ушел я в старом теле, воротился в молодом. Правда, Семирад?

Он взглянул на воеводу. Тот стоял в нескольких шагах от него, бледный, с застывшим лицом. В мыслях у него была осенняя ночь, шорох подмерзшей травы под ногами… Тогда он впервые услышал этот голос. «Поехали. Жена молодая заждалась, а мне до свету сюда вернуться надо…»

Все смотрели на воеводу и ждали ответа.

– Верно. – Семирад сглотнул и с усилием кивнул. – Истинно.

– Верно, Стеги?

– Я видел…

– И жена моя дитя понесла, и боярские жены о том знали. Пусть она скажет: видела меня в ту ночь в сем облике? – помолодевший Етон вновь обратился к Величане и слегка развел руками, будто показывая себя.

Под напряженными взглядами сотен глаз Величана и хотела бы ответить, но не могла. Голова была черной дырой без единой мысли, голос навеки иссяк в пересохшем горле.

Ей казалось, она падает. Летит и летит куда-то вниз без конца – в те бесплотные бездны Нави, откуда вдруг выскочил ее помолодевший супруг. Напрасно она воображала себя свободной. Мечтала о новой жизни. Навь с рождения накинула на нее петлю и лишь насмехалась, дразня призраком свободы. Игра закончилась, петля затянулась вновь.

– Ну? – со сдержанной досадой окликнул ее Святослав. Лицо его посуровело, голубые глаза гневно сверкали. – Это он? Ты видела его раньше?

– Да, – с трудом выдавила Величана. Ее слабый хриплый голос расслышали только поблизости, но десять лиц обернулись к Святославу, десять голов закивали, подтверждая: да, да!

Но он и сам видел: Етонова княгиня почти убита появлением этого гостя из Нави, но не удивлена…

– Коли так – будь здоров на новый долгий век, княже! – Виданка шагнула вперед и низко поклонилась парню в одежде Етона. – Будь вновь наш отец, а мы твои дети…

* * *

По пути от жальника на княжий двор помолодевший Етон с любопытством оглядывался, будто проверял, сильно ли изменился мир живых за время его отсутствия. Казалось бы, всего три дня его здесь не было. Но всякий понимал: в Нави время идет по-иному. Бывает, что человек на небе три дня пробудет, а на земле за это время сто лет промелькнет. Бывает, видать, и наоборот. Всякому хватало мысли, что перед ним наяву стоит человек, побывавший на том свете и вернувшийся, чего же дивиться его новым повадкам? Не норовит никому в горло вцепиться… пока… и слава богам!

Святослав ехал впереди всех, как и по пути сюда. Будто спешил первым войти в город, пока прыткий выходец из могилы его не опередил! Вид у него был замкнутый, а в душе боролись досада и упрямое недоверие. Можно ли допустить, что убитый им Етон и впрямь вернулся в новом теле? Вот в этом самом? И ведь еще видоков представил, старый пес! То есть молодой…

– Пойдете к присяге, что видели его таким? – спросил он у Семирада со товарищи первым делом, как все прибыли на княжий двор.

– Пойдем, – без особой охоты воевода все же кивнул. К чудесам он был непривычен, всю жизнь верил глазам и рассудку, и вот теперь именно они его убеждали, что случилось неимоверное! – Являлся нам Етон помолодевшим… По осени, после свадьбы своей… Ушел на могилу Вальстенову, вернулся таким вот. В кафтане в том же самом. Говорил, что не один дар дал ему Один, а два…

– Три, – подсказал Храрь.

– Он тогда говорил – два. Чтобы долго жить и раз в год молодеть.

– Три, он сказал! – твердил Храрь. – Только третьего дара он нам не открыл тогда. Рано еще было. А теперь говорит, – он показал на нового Етона, – три!

Бояре поспорили немного, упоминалось ли о третьем даре той ночью. Но в том, что о способности молодеть им сказал сам Етон и показался в юном облике, все сходились. И выражали готовность пойти к присяге.

Но сильнее присяги – хоть землю-мать целуй, хоть «корляг», хоть обручье золотое, – Святослава убеждало лицо Величаны. Етонова княгиня прошла к своему престолу у дальней стены будто во сне и села, хотя в последние дни не садилась сюда, не зная, кем себя считать, хозяйкой или пленницей. Если бы она впервые видела этого человека из могилы, то теперь недоумевала бы, возмущалась, клялась, что знать его не знает. Но она молчала и смотрела на него, как на свою смерть. И Етон, поглядывая на нее, даже не взывал к ее свидетельству – она подтверждала его слова каждым мгновением своего мол-чания.

Святослав, войдя в гридницу, без раздумий сел на княжий стол – новые приобретения он легко привыкал считать своими, а вот привычки отказываться от своего за ним не водилось. Сидя там, он с высоты переводил взгляд с Величаны на ее воскресшего мужа. Здравый смысл не позволял поверить в то, что старый пень не только ожил, но еще и помолодел на пятьдесят лет. Но о дарах Одина говорило предание о проклятье Вещего. Святослав знал его с детства, ему когда-то рассказывала мать. А ей – ее отец, Вальгард. Как можно было не верить? И если Етон утаил часть своей беседы с Одином… но какой же дурень станет кричать о таких делах на торгу?

Может, сговорились они его морочить? Святослав легко поверил бы этой мысли, будь Величана рада возвращению супруга. Но лицо ее выражало отчаяние – она верила против воли.

Хоть бы мать была здесь! В таких делах Святославу всегда не хватало Эльги. Она разобралась бы – чему верить, чему нет. А этот ее змей хитроумный – Святослав нашел глазами замкнутое и враждебное лицо Люта Свенельдича, но подумал о Мистине – смекнул бы, как теперь с этим быть.

Ведь те двое не хотели, чтобы он уезжал из Киева этим летом. Мать ждала из Царьграда ответное посольство. Разговор с Константином два года назад у нее не сложился, но она надеялась, что за это время цесарь все обдумал и пришел к более выгодным для Руси решениям. Эльга просила сына остаться в стольном городе, самому говорить с царевыми мужами о торговле, о военной помощи, о хазарах. Но Святослав отмахнулся. Ты, дескать, с греками всю эту квашню затеяла, сама и меси. А мне на Волынь идти, пути на Мораву мечом пробивать.

Знал бы он, что его тут ждет!

– Так кто ж, княже… – от размышлений его отвлек голос Чудислава, – княже… – боярин переводил взгляд с одного на другого, – кто у нас теперь князем-то?

Святослав воззрился на него: откуда сомнения, не ясно разве? Потом поймал взгляд нового Етона. И сообразил. Если тот вовсе не умер, то и стол его не освободился…

– Был у нас сперва старый князь – один, потом стал другой – молодой, тоже один, – вставил боярин Храрь, болтун, каких мало. – А теперь сразу два стало, и оба молодые!

– Князь у вас я! – пресек поднявшийся гомон Святослав.

– Не спеши так, – Етон шагнул вперед. – Ты мое наследство взял, когда я умер. А коли я снова жив, то и наследства нет.

– Не свисти! – невежливо оборвал его Святослав. В таких делах его было не сбить. – Мы ряд положили: кто одолеет, тому все имение, дом и стол. Я – победил. Теперь все здесь мое.

Он вытянул руку вперед, опустил кончики пальцев, потом провел ими по своему лицу, намекая на обряд перенимания силы. Древний священный обряд был завершен по закону. Отнять взятое теперь не в силах никто. И пусть даже убитый обзавелся новым телом – сила, а с ней и права старого тела ему больше не принадлежали.

Однажды, будучи тринадцатилетним отроком, Святослав из-за невежества своего едва не потерял все плоды долгих трудов. Мал и глуп оказался… Но после того у него появился кроме Асмунда и второй наставник: Дорогожа, старейший Велесовов жрец земли Полянской. С тех пор Святослав овладел многим из того, что сказители называют «хитростью-мудростью», не всегда зная толком, о чем речь. И теперь молодой князь знал, как закрепить в невидимом мире все то, что добыл его меч в мире видимом.

– Так ведь, Святославе… – к нему приблизился Стеги. – Погоди. Мы ведь как рядились. Ты хотел, чтоб добить или помиловать по своей воле. А Етон, – он глянул на того, кто сейчас звался этим именем, – отвечал: в круг входят двое, выходит один, милости себе не прошу и супротивнику не обещаю. Для победы тебе его добить… умертвить надлежало.

– Так я умертвил! – в негодовании воскликнул Святослав.

Вместо ответа Стеги показал на Етона. Тот стоял в трех шагах перед своим бывшим престолом, живой и здоровый. Даже ухмылялся сдержанно. На нем был не тот кафтан с охотником и белой ланью, в какой старое тело обрядили для погребения, а другой – в красновато-бурых греческих орлах, что был уложен в берестяной короб и поставлен рядом с носилками. У руси так заведено: в могилу кладут перемену одежды, будто покойнику на том свете надо будет переодеться. Он и переоделся…

– Я же условия передавал, мне ли не знать, – добавил Стеги. – Так, Предславич?

Олег неохотно кивнул.

– Но я убил тебя… – Святослав соскочил с престола и приблизился к Етону. В его оборванной речи ясно слышалось непроизнесенное «пес». – Убил! Перед всей чадью плеснецкой и дружиной моей.

О подобном случае в Дорогожиной науке ничего не было. Но меч не подводит, и Святослав опустил ладонь на золоченую рукоять Огненосца, оружие свое призывая в свидетели. Но Етон развел руками, и в этом простом движении просвечивала насмешка. Жив я, дескать, разве не видишь?

– Как теперь быть, воеводы? – Чудислав посмотрел на Семирада, на Олега Предславича, даже на Люта, будто надеялся найти в нем часть мудрости и хитрости его прославленного брата. – Убит супротивник, а живой.

– Не бывало еще такого, – Олег Предславич качнул головой. – И обычая нет…

– Придется, видно, новый обычай завести, – негромко сказала за спинами мужчин Виданка, но в тишине ее все услышали и обернулись.

Ей было не по роду и не по званию говорить на княжеском совете, но никто не сказал: «Поди прочь, женка глупая!» Князья, бояре, воеводы, гриди знатных родов пребывали в растерянности и готовы были слушать любого, кто знает, что сказать.

– Прежняя жизнь князя нашего к концу подошла, и ты сам, Святославе, ей предел положил, – продолжала она.

Святослав нахмурился, второй раз услышав обращение по имени. Это означало, что бужане не считают его своим господином.

– Прежний обычай кончился, а коли бог новую жизнь ему даровал – нужно новый обычай завести.

– Поле за нами осталось, – с вызовом напомнил Игмор. – Поединок мы выиграли. А коли дрались за землю плеснецкую – теперь она наша.

– До победы должен был умертвить! – выскочил Храрь, у которого мысль не успевала за языком. – А он живой.

И прежде, чем Святослав успел открыть рот, все услышали его ответ, будто дружно разом заглянули в будущее.

– Так я хоть сейчас и добью… – Святослав глянул на Етона таким взглядом, что тот невольно попятился. – За мной дело не станет.

– Нет, княже, не надо! – Семирад, Чудислав и сам бестолковый Храрь кинулись между ними и Етоном, выставив пустые ладони, как стену живых щитов. – Одного человека дважды убивать – какие ж боги такое позволяют! Уж не наши, не русские!

Святослав скривил рот и отвернулся. Старого Етона он пытался убить дважды: в первый раз сам, второй раз – руками Игмора, при помощи топора надеясь помешать старику снова встать. Не помогло! Осознав это, Святослав чуть не выбранился с досады.

Йотуна мать! Сам Один боролся с проклятьем Вещего и сделал своего любимца поистине бессмертным! Ни меч, ни топор его не берет!

Приблизившись к княжьему престолу, Святослав не стал садиться, а обернулся и угрюмо глянул на Етона.

Слегка побледнев, тот ждал вызова на новый поединок. Он не знал о мыслях Святослава и не догадывался, что тот, думая об этом новом поединке, видел себя безумцем, нападающим с мечом на столетний дуб.

– Уйди! – с ненавистью выдавил Святослав. – Исчезни с глаз моих… Добрый Бальдр!

Имя светлого бога своих предков он выплюнул, как последнее ругательство.

– Думать буду с дружиной моей. – Святослав махнул рукой и все же сел на престол. – А что надумаю – извещу.

– Пожалуй ко мне покуда, – отчасти нерешительно предложил Етону Чудислав.

– Благо буди тебе, – кивнул ему Етон и взглянул на Святослава. – Так я у боярина обожду. Думай сколько хочешь, нам не к спеху. У меня теперь новый век впереди!

И это правда, с досадой мысленно ответил Святослав. Лешак твою мать! Приглядевшись, он убедился, что в новом облике прежде дряхлый Етон стал моложе его самого…

* * *

Уходя с Чудиславом из гридницы, Рысь оглянулся на Величану, но она смотрела в сторону – нарочно избегала его взгляда. Он мог бы подойти к ней, потребовать подтверждения, спросить, неужели не рада… Но привитая лесом осторожность удержала его от этого. Достигнутый успех пока был подобен тонкому льду и мог подвести на каждом шагу. В замысле и исполнении могла обнаружиться какая-то оплошность. Или киянин просто откажется ему верить. Сам потребует нового поединка – и тогда Рысю придется или отречься и принять позор, или умереть от меча. Он был прав, отказавшись выходить на поле вместо старого Етона. Виданка рассказала ему, с какой скоростью Святослав наносил удары – по два на каждый удар сердца. Рысю было нечего противопоставить этому опыту, сноровке, да и силе: Святослав был старше на несколько лет и мощнее, хоть и ниже ростом.

Не для того Рысь вышел из могилы, чтобы через день-другой снова в нее лечь.

Но еще некое препятствие стояло между ним и Величаной – его зимний соперник. Рысь сразу его приметил, хотя они виделись один раз и ночью, при лунном свете. Хватило наблюдательности и памяти, чтобы оценить рост, походку, движения. А не будь их – все сказало бы мрачное лицо и вызывающая повадка. Даже разворот широких, чуть покатых плеч говорил: только подойди… Правую руку киянин держал неловко – видимо, под кафтаном скрывались повязки на ране, – но сосредоточенный и решительный вид обещал: дойдет до дела – и он забудет о ней.

Тем не менее Рысь понимал: настоящую смертельную угрозу для него несет только Думарь. После смерти Етона его телохранитель остался единственным, не считая самого Рыся и Виданки, кто знал о том, что их двое: один старый, другой молодой. При желании он легко мог разгадать и раскрыть народу весь их замысел. Прямо там, у могилы. Но Думарь смолчал. Не решился вмешиваться, не зная, не нарушит ли этим волю истинного своего господина. Ведь гридня не было в избушке, когда Етон в последний раз беседовал со своим строптивым выкормышем, он оставался снаружи, при лошадях. Что, если именно этого Етон хотел, а Рысь сперва заупрямился, а потом передумал?

По пути на Чудиславов двор боярин и воскресший князь с трудом пробирались через толпу – Чудиславовы отроки расчищали им путь. Всей плеснецкой чади хотелось подойти поближе, взглянуть на князя, попытаться отыскать на молодом лице знакомые черты. Но подошедшие слишком близко передергивались и отскакивали: от возрожденного князя веяло духом могилы, запахом земли и разложения. Какого еще надо было подтверждения, что явился он прямо из Нави!

– Похож… да точно он! – носилось над толпой. – Брови погляди какие…

– Нос не такой!

– Да ему нос позже повредили, уж зрелому мужу. До тех пор еще лет двадцать.

– Через двадцать лет и нос прежний станет?

– Дурень ты, Богдайка! Кто же ему второй раз придет нос ломать? Так он и дался! Да и того вражины, поди, самого в живых уж нет…

Всеобщее мнение склонялось к тому, что князь тот самый. Но радость мешалась с тревогой. В Плеснеске теперь было два князя, и оба с законными правами. Бояре собрались к Чудиславу и спорили, как теперь быть.

Кроме прав, у Святослава имелось войско в тысячу с лишним копий, и стояло оно на самой границе Волынской земли. Первый приступ на брод Семирад отбил, но если Святослава сейчас сместят с уже занятого стола, он не пожалеет людей, а со второй или третьей попытки брод возьмет. Или стиснет зубы и дождется зимы, когда река перестанет быть преградой. До тех пор он наберет еще войска в подвластных ему землях, а получится ли поднять против него всю Волынь – как сказать. Даже с кем будет Унемысл луческий, зависит от того, с кем останется его дочь Величана.

– Но войско то – на Горине, а Святослав здесь с малой дружиной… – намекнул было Храрь.

– И не думай! – Семирад даже встал со скамьи, торопясь прихлопнуть эту мысль, пока она не успела укорениться в головах. – Древляне, вон, тоже так рассудили: убьем-де князя с малой дружиной, а потом вдову его за нашего возьмем и будем полянами володеть! Волка-вожака они убили. Да потом волчица пришла и всю стаю привела, да не со свадебным пивом, а с кровавым питьем Марениным! И следа от деревского рода не осталось.

– И волчица та жива еще… – пробормотал Стеги, не раз видевший Эльгу в Киеве. – Давайте-ка сперва миром попробуем дело решить.

– А миром – это дань платить! – насупился Рудовит. – Без этого волк молодой с нашей шеи не слезет.

Лица помрачнели. Давать дань чужому князю – позор всей земле, всему роду волынскому.

– Чтобы ратиться с ним, нужно всю Волынь в один кулак собрать, – проговорил Семирад. – И русь нашу, и волынян. Луческ, Волынь, Устилугу, Дорогобуж и Бужск.

– Червень… – подсказал еще кто-то.

Бояре молчали. Часть этих городов уже была обязана данью Святославу. С Плеснеском, старинным гнездом руси на пути к морованам и баварам, Киев до сих пор предпочитал иметь дружбу и союз. Но старый князь сам передал свою землю в руки киевских русов. Сам вызвал Святослава на бой и проиграл…

– Ну а мы чего ждали-то? – напомнил Стеги. – Шестнадцать лет знаем: как умрет Етон, Святослав ему наследует. Сами мы с тобой, Семирад, послухами были, как князь с Мистиной мечи целовали.

– Но то с нас дань один князь брал бы, не два…

– Под чужой русью нам ходить стыдно, мы сами – русь! – с негодованием воскликнул Кетилуга. – И постарее киевской! Мы здесь сидели, когда на Днепре о них не слыхали еще!

– Там до Олега Аскольд был.

– И Дир, отец его.

– Не отец, а они братья.

– Да не братья, а Аскольд у князя Дира воеводой был!

Бояре заспорили. Каждый клялся, что слышал от деда, как там все было, а дед-то уж верно знал!

– И Аскольд крестился в веру греческую, когда с греками воевал. А потом пришел Олег, его убил и всех крещеных из Киева повыгнал…

– Братья они были или сватья, а одолел их Вещий, – вдруг подал голос помолодевший Етон, о котором бояре чуть не забыли.

Все смолкли и воззрились на него.

– В прежнем моем теле нес я его проклятье на себе. Только чад он у меня отнял, чтоб ему в Нави змеи очи выпили, но не жизнь саму. Но умерло старое мое тело по воле моей, и с ним вместе умерло проклятье. Святослав, сам того не желая, воле моей послужил. Меч его испил крови моей и снял проклятье. Теперь я и чад иметь могу, была бы жена молодая.

Он улыбнулся, вспоминая ночь на ржаных снопах. Бояре тоже заулыбались: все зимой слышали от своих жен, что-де княгиня понесла, но не все решались поверить.

– Княгиня-то есть, – кивнул Семирад.

– Первым делом надо мне ее воротить. Заберет ее Святослав себе – значит Плеснеск в его власти, а я… а мы с вами все рабы его.

– Дело говоришь, княже! – одобрил Чудислав и бросил взгляд Семираду: ум-то в новой голове прежний!

Семирад подавил кривую улыбку. Не диво, что в двадцать лет Етон куда сильнее волнуется о жене молодой, чем в семьдесят. Но и не возразишь: держа при себе Величану, Святослав тем самым медлил с признанием и воскресения, и прежних прав Етона. Верни он ее – и придется сойти с плеснецкого стола.

– А про княгиню нам с Предславичем надо говорить, – посоветовал Стеги. – Его дочь сейчас – Святославова княгиня, дитя носит… а может, и родила уже. Ему не надобно, чтобы у Святослава другая княгиня завелась. Наша и помоложе, и лицом получше Олеговны, верно говорю, я ее видел, еще пока она при отце во Вручем жила. Сговоримся с ним, он сам убедит зятя нашу княгиню вернуть.

– Поднести бы ему чего…

– Как водится: голова с поклоном, руки с подносом.

– Имение мое у Святослава, – сказал Етон, – и дары вы, други мои, сыщите, а я верну, как своим домом завладею. С женой моей и с Предславичем сам стану говорить. Не ушла она со мной в Навь – значит, сами боги велят в яви ко мне воротиться.

Вечером, когда бояре разошлись и домочадцы Чудислава собирались на покой, к Рысю подошел Думарь. Никто не удивлялся, что телохранитель, известный своей многолетней преданностью господину, тот, что последним отошел от его старого тела, теперь первым вернулся, когда господин из той же могилы вышел назад в белый свет. И лишь сам Рысь с тревогой ждал, что теперь скажет ему тот, кто учил его держать оружие, от кого он услышал первые в своей жизни слова варяжской речи…

Думарь огляделся, убедился, что никто не слышит их, и шепнул:

– Где вы его… положили?

* * *

Сам-то Етон воскрес. А Цветоха и Пригрев – нет. Остались мертвыми, как и были. Тела их разлагаются во вновь закрытой могиле, над которой теперь не будет высокой насыпи. И если бы она, Величана, исполнила уговор и легла на смертное ложе супруга, то на третий день он бы встал, а она осталась лежать! Ей Один ничего не обещал, и она погибла бы напрасно! Безвозвратно отдала бы свою молодую жизнь, а Етон, как выяснилось, в этой жертве и не нуждался! И это был такой подлый обман, что от возмущения Етоновой низостью Величана не находила слов. Ее трясло от этой мысли; гнев прогнал даже растерянность и отчаяние.

– Я не вернусь к нему! – воскликнула она, едва Олег Предславич вошел в ее избу. – Он обманул меня!

– Обманул? – с живостью обратился к ней тот. – Это не Етон?

Олег Предславич переменился в лице: так все это обман! Ну, конечно! Не может дьявол оживлять людей и омолаживать. Тогда останется лишь наказать самозванца, и Святослав по праву завладеет Плеснеском.

– Не… как… – Величана растерялась. – Это Етон.

– Но ты сказала…

– Он обманул меня, когда требовал идти с ним в могилу! Он знал, что пролежит в ней всего три дня, но я-то осталась бы там навсегда! Я ушла бы в Навь одна и блуждала бы там, покуда он не доживет и эту жизнь – четвертую… йотуна мать!

– Это он, гадюка! – раздался от двери голос Люта; он вошел вместе с Олеговыми гридями. – Я тоже его видел…

– Ты видел? – удивился Олег Предславич.

Лют прошел в избу; не успев подумать, Величана устремилась к нему навстречу.

– Он обманул меня! – в негодовании твердила она. – Он знал, что оживет! А для меня смерти хотел! Я не жена ему больше!

Ни о чем не думая, лишь отвечая на ее порыв, Лют обнял ее. Умом он помнил, что перед ним чужая княгиня, но она смотрела на него глазами испуганной молодой женщины, молящей о защите.

Величана прильнула к нему и сама поразилась: внутри вдруг отпустило, будто разом разжалась жесткая рука, сжимавшая сердце и душу все эти дни… месяцы… От облегчения подкосились ноги, и Величана обвила Люта за пояс обеими руками. Свой болгарский кафтан, с пуговками до пояса, он наполовину расстегнул от жары, и Величана вновь ощущала уже знакомый запах тела – такой приятный, что кружилась голова и все прочее забывалось.

– Где ты его видел? – Олег Предславич тоже пошел навстречу Люту.

Лют ведь не то что плеснецкие – он не станет обманывать ради торжества своего обидчика.

– Зимой. Он тогда вот этак же, молодым явился и ее хотел утащить куда-то, а она противилась. Из-за того у нас и свара вышла. Я ее отбил и к нам на двор унес. Княгиня тогда еще все твердила: это муж, он оборачивается!

– Я это говорила? – Величана смутилась.

В тот час она в смятении выдала тайну, которую матерью-землей клялась хранить, и сама не заметила.

– Ну да. Да я тогда не понял… думал: у бедной ум за разум зашел со страху, околесицу несет…

– Ты уверен, что этот тот самый человек? – спросил Олег Предславич.

– Уверен, – мрачно подтвердил Лют. – Чтоб я этого гада забыл! Ты еще говорила: зачем он спрашивает, тяжела ли, сам ведь знает…

Величана вдруг смутилась своего бесстыдства, отошла и села на скамью. Той несообразности она до сих пор не имела объяснения. А еще…

Ведь до сегодняшнего дня она ведь видела молодого Етона не два раза, а три! Первый – в брачную ночь. Второй – на Карачун. А третий – совсем недавно, на Купалиях. Когда Виданка привела ее к себе в избу, а там вскоре появился он…

Етон всем говорил, что может оборачиваться только раз в году! Той осенней ночью, в годовщину своей первой свадьбы и встречи с Одином. А сам приходил молодым еще дважды. Ну, пусть волшебные ночи перелома года сближают явь и Навь, допускают новое превращение… но ведь… в избушке Виданки она застала Етона сразу и молодым, и старым… их там было два…

Величану продрало холодом, она вцепилась в край лавки. В густой полутьме той избушки она не могла хорошо разглядеть сидящего в углу, но к тому времени она была замужем уже три четверти года и научилась узнавать своего мужа даже в темноте! Это был или он сам, или некто, принявший его обличье.

А потом некто принял обличье его же, но молодого. И если неведомый бес не раздвоился, то уж бесов, прикинувшихся Етоном, точно было два! Мысли путались, Величана не бралась решать, кто это были, но теперь не сомневалась: она видела молодого Етона и старого Етона одновременно.

Может, это были два домовых-соперника, как сказала ей Виданка. Очень может быть. Но не все так просто…

А зимой молодой Етон не знал того, что знал старый. А старый не знал того, что видел у святилища молодой. И взгляд… у молодого были совсем не те глаза.

От предчувствия какого-то ужасного озарения Величану затрясло. Такого ужасного, что она запретила себе думать дальше. Видя ее потрясенное лицо, Лют подошел, присел рядом и обнял здоровой рукой. Величана закрыла глаза и уткнулась лбом в его плечо. У нее стучали зубы, она не хотела знать ни старого мужа, ни молодого, она хотела превратиться в перышко и юркнуть к Люту за пазуху. Вот сюда, под шерсть синего кафтана с бронзовыми пуговками. И жить там, в тепле и безопасности, чтобы больше никто никогда ее не видел и не касался. Чтобы только слушать стук его сердца… Она жадно вдыхала его запах, и от этого в душе поселялись блаженство и покой. Только здесь она и могла найти прибежище. К ней тянули руки два чудовища: один – мертвец из могилы, а другой – живой, но не хуже ли мертвеца?

Лют бросил взгляд на Олега Предславича, стыдясь того, что не может удержаться и обнимает чужую жену… вдову… шиш поймет, но уж точно княгиню, до которой ему, сыну челядинки, как до луны. Умный брат его живо смекнул бы, что Олег Предславич в этом деле – их добровольный горячий союзник, но Лют пока понимал только то, что ведет себя неподобающе. И Величана тоже. Но так же точно он знал другое: если Величана не желает возвращаться к омоложенному Етону, то Етон возьмет ее только через его, Люта, труп.

Величана отстранилась, посмотрела в его мрачное лицо, потом кивнула на перевязанное плечо:

– Что у тебя там?

Ей хотелось об этом спросить с того мгновения, когда она увидела его в святилище.

– Да, безделица, – поморщился Лют.

Седмицу спустя огромный ушиб, поначалу синюшно-багровый, окрасился в желто-зеленый, и хотя вид был жуткий, эта перемена цвета означала, что обошлось без воспаления и заживление идет неплохо. Но показывать это Величане ему совсем не хотелось.

– Кость не сломана. Еще дней пять-шесть, и я в строю.

Он хотел успокоить Величану – вздумай старый-молодой муж тянуть ее к себе силой, у нее найдутся защитники.

Смущало его другое: а если зла ей придется ждать не от бывшего князя плеснецкого, а от нынешнего – Святослава? Тогда что он, Лют Свенельдич, будет делать?

* * *

Олег Предславич ни даров, ни посланцев от нового Етона не принял. Вести такие переговоры он мог бы лишь по указанию Святослава, но никак не помимо него. А Святослав пока не звал к себе своего предшественника на плеснецком столе.

Так прошло два дня, а третье утро принесло неожиданную новость: из Луческа приехал Унемысл. Получив от Чудислава известие о здешних событиях, он немедленно собрался в путь с малой дружиной и одним из младших сыновей – Будаем. Понимая, что может из этой поездки не вернуться живым, своего наследника, Чтислава – того самого, которому Мистина шестнадцать лет назад на имянаречении Величаны показывал свой золоченый меч, – он оставил дома. Расчет обрести в старом, но могущественном зяте поддержку против Киева не оправдался, и теперь оставалось лишь ехать навстречу грозе, не дожидаясь, пока она сама придет за тобой. Даже окажись гнев Святослава неукротим – Унемысл предпочитал погибнуть на чуждой земле и тем предотвратить разорение своей, если Святослав из Плеснеска двинет полки в Луческ.

Остановившись в лугах, Унемысл послал к Чудиславу, а тот встретил его и проводил в святилище. Вместе со жрецом приехал Рысь – повидаться с тестем. Нынешний Етон выглядел подходящим зятем для старого луческого князя – а не прежний, который был лет на двадцать старше отца своей молодой жены.

– Проси Святослава, чтобы вернул мне мою княгиню! – уговаривал Рысь гостя. – Нам теперь с ней новый долгий век вместе коротать. Только бы мне ее назад получить – не пройдет и года, как мы, отец, внуков тебе принесем!

Унемысл только разводил руками. Он еще не опомнился от потрясения: гонец успел ему сообщить лишь о смерти Етона под мечом Святослава, а тот уже успел ожить и помолодеть! Но невольно хотелось ответить: я уж раз отдал тебе мою дочь, что же ты ее не удержал?

А как тот мог ее удержать при себе – в могилу взять? Таков и был у них уговор, но теперь, когда сам Етон оказался жив, Унемысл, конечно, был рад, что зятю не позволили этот уговор исполнить.

Да и с кого спрашивать? Глядя на молодое лицо, Унемысл не мог уразуметь, что это тот самый старик, которого он видел в последний раз за несколько лет до свадьбы Величаны. Как и другие до него, он с изумлением вглядывался в лицо рослого, отчасти нескладного, но по-своему ловкого парня, пытаясь найти в нем знакомые черты скрюченного старца.

А тот был лихорадочно возбужден, смеялся без причины, порой не слышал обращенных к нему вопросов и странным взглядом смотрел вдаль. На него поглядывали с тревогой, но и с завистливой досадой: из всех людей на свете одному лишь Етону удалось вернуть молодость после старости. Сходив в баню и переменив одежду, он уже не носил с собой запах земли и тления, и теперь о прежнем его старом облике ничего не напоминало. Разве что серебряный науз с полустертыми черточками рун.

Из святилища луческий князь уведомил Святослава о своем приезде и попросил о встрече. Святослав, хоть и был рад найти человека, на ком можно сорвать законный гнев от всего происходящего, все же не утратил великодушия сильного и пообещал Унемыслу безопасность на время переговоров. И благодаря этому Величана уже к полудню следующего дня увидела своего отца.

Они расстались осенью, три четверти года назад. Увидев, как он въезжает во двор, сходит с коня и направляется к ней, Величана обомлела – отец показался ей каким-то маленьким и постаревшим. Унемысл и правда был немолод – ему перевалило за пятьдесят, – но теперь ей бросилась в глаза обильная седина в его волосах и бороде, будто прошедшая зима именно там оставила немного снега про запас. И при мысли об этом у Величаны навернулись слезы.

Унемысл обнял ее; по своим ощущениям она понимала, что он не изменился со времени ее девичества, но раньше она смотрела на него глазами дочери, девочки, а теперь вдруг взглянула глазами взрослой женщины. И поняла, как переменили ее саму эти месяцы со всеми их тревогами, печалями и превратностями.

– Как ты тут, родная? – Унемысл осторожно погладил ее по белому убрусу. – Провожал тебя из дому девой, сызнова повстречал вдовой горькой!

Величана все еще ходила в «печальной сряде», хотя, если муж ее оказался жив, это стало как-то и неуместно. Но об этом подумать у нее еще не было времени.

– Так муж мой жив! – Она подняла глову от отцовского плеча и вытерла слезы.

– Видел я его. Чудислав рассказал мне. Да я не знаю, верить ли. Точно ли это он? – не удержался Унемысл.

Но если верили плеснецкие бояре и простая чадь, ему отчего было не верить?

Величана переменилась в лице, губы ее дрогнули, но снова сжались. Унемысл не заметил: поверх ее головы он увидел здоровенного мордастого парня-руса с золотистой бородой и длинными светлыми волосами, заплетенными в две косы. С вызывающим видом уперев руки в бока, тот мерил его взглядом.

Заметив, что отец смотрит куда-то мимо нее, Величана обернулась.

– Это Игмор, – пояснила она, – сотский Святославов.

– Ждет тебя, Унемысле, князь наш, – внушительно напомнил Игмор.

Дескать, уж кому-кому, а киевскому князю ждать не годится.

– Поди к себе пока, – Унемысл погладил дочь по спине. – Как там сложится… я приду к тебе.

Он не хотел, чтобы дочь слышала его разговор со Святославом. И оказался прав. Тот кипел от гнева и досады на воскрешение Етона, чьи владения он уже считал своими, но не обвинишь человека в том, что Один наградил его даром возрождения! А вот Унемыслу ему было что сказать. Святослав встретил гостя, сидя на Етоновом престоле, с мечом, прислоненным к подлокотнику; молодые задорные гриди, окружавшие его, безжалостной веселостью своих глаз напоминали волчью стаю, готовую броситься на добычу по единому слову вожака. Олег Предславич на втором почетном сиденье озабоченно хмурился, предчувствуя новые раздоры; Лют стоял, скрестив руки, сбоку от Святослава, и с напряженным вниманием рассматривал отца Величаны. Ему хотелось самому накинуться на луческого князя: ради каких таких благ ты, недоумок, продал свою дочь единственную в посмертные спутницы, да еще, как оказалось, оборотню! Но понимал: может быть, ему придется заступаться за Унемысла. Чтобы несчастье Величаны не стало совсем уж непоправимым.

– Здоров будь, Унемысле, – сурово приветствовал гостя Святослав, и вид его доброго здоровья собеседнику не обещал. – С чем прибыл? Со мной повидаться или с зятем твоим? Поди и не узнаешь его – его теперь никто не узнает, до того помолодел.

– С тобой, Святославе, – вздохнул Унемысл. – Зятя я в живых не чаял застать, а тут такие дела творятся, что не знаешь, верить ли…

– Ты о своих делах думай, за чужие с других будет спрос. Как ты без моего совета отдал дочь замуж?

– Совета? – Унемысл с трудом сдержал негодование. – Моя дочь в моей воле…

– А ты – в моей! Ты мне дань даешь и у стремени моего ходишь. Я тебе отец и всей земле твоей! Без воли моей ты не вправе ни сыновей женить, ни дочерей выдавать.

– От веку не было такого – чтобы отец не мог…

– Кто у тебя в родне будет – это мне решать, не тебе! Думаешь, я не знаю, чего ты этой свадьбой добиться хотел? Уж верно, не внуков ждал от зятя, что едва ноги таскал! Не даром ты деву в посмертные спутницы отдал. Что Етон тебе взамен обещал? Войско и подмогу – со мной воевать?

– Я дочери почетной доли искал. – Унемысла прошиб пот от такой проницательности врага, хотя угадать его желания Святославу было нетрудно. – Ей и так было не жить. От рождения ей век короткий предрекали…

– Это правда, – подал голос Лют. – Мне брат об этом говорил, он был на ее имянаречении и от ее родичей слышал.

Провожая его на Волынь, Мистина постарался восстановить в памяти все, что знал об этих людях, и среди прочего припомнил, как Унемысл утешал жену, браня глупых старух, а старший княжич говорил о новорожденной сестре «ей жить недолго судички предрекли» – что-то в этом смысле.

Святослав бросил на него недовольный взгляд и вновь обратился к Унемыслу:

– Короткий или долгий – в моей он воле, с тех пор как ты мне роту принес на дружбу и покорность! И ты в моей воле, и вся семья твоя! – Негодование в его голосе крепло и накалялось. – Дочь твою – захочу, рабой своей сделаю! Вот сейчас велю привести ее ко мне сюда и перед тобой, на глазах у тебя сотворю с ней что пожелаю, чтоб ты знал, кто теперь ей господин!

Он бросил взгляд на Игмора, стоявшего, как всегда, с видом полной готовности выполнить любое повеленье.

Лют шагнул вперед, сам не зная зачем.

Но тут со своего места окликнул Олег Предславич:

– Послушай меня, Святославе!

Все обернулись к нему. Олег Предславич поднялся, выпрямился во весь свой огромный рост, и сейчас его лицо, обыкновенно мягкое, дышало решимостью.

– Ингвар, твой отец, двадцать лет назад в бою убил Дивислава ловацкого. И княгиню его в полон взял – Уту…

Уже поняв, к чему пойдет речь, Святослав переменился в лице, но не стал перебивать своего старшего годами родича и тестя и лишь стиснул зубы.

– Но он не сделал ее своей женой – у него уже была невеста еще более знатного рода. Твоя мать, Эльга. У тебя же есть две знатные жены и чада от них. Твой отец отдал судьбу Уты в руки Эльги, и она распорядилась ею как могла лучше. А если Ингвар взял с Уты то, что право победителя позволяло ему взять… ты сам знаешь, как судьба взыскала за это с его потомков.

Святослав вглубоко вдохнул, не находя слов в сумятице мыслей. Олег Предславич напомнил ему о самом тяжелом, что пока случилось в его самостоятельной жизни. Раздор с двоюродным братом, который оказался одновременно его сводным братом по отцу и потому едва не сел на его, Святослава, киевский стол. А все потому, что Ингвар обошелся с Утой так, как водится у победителей. Разве можно предугадать, к чему приведет мгновенный порыв похоти – даже не любовного желания, а лишь торжествующей ярости от выигранной схватки? Скольким поколениям придется потом расплачиваться за миг его упоения своей силой? Та обида, гнев и раздор еще полыхали в душе Святослава. И он хорошо понял то, что старший родич хотел ему сказать. Неся последствия отцовской ошибки, ему не стоило повторять ее самому.

Опустив голову и вцепившись в подлокотники, Святослав глубоко дышал, стараясь подавить гнев и боль, собраться с мыслями. Гриди, бояре, Унемысл смотрели на него, боясь моргнуть. Что будет в этих глазах, когда он вновь взглянет на них? Милосердие или сокрушающий гнев?

Только Олег Предславич был спокоен. Родственный долг и долг христианина побуждали его сделать это предостережение. А делая, что должен, человек не боится последствий, ибо они – в руках небесной власти.

Наконец Святослав поднял голову и взглянул на Олега. Голубые глаза его были почти спокойны – он сумел запереть в душе свои чувства, не позволяя никому их увидеть.

– Я… последую моему отцу в лучшем его решении… – выдохнул он, глядя тестю в глаза. – Я передаю судьбу Етоновой княгини в руки моей матери. А ты, Предславич, отвезешь ее в Киев.

Лют переменился в лице от облегчения. Это сейчас было лучшее, что могло случиться с Величаной. В Киеве, в доме Эльги, ей будет даже безопаснее, чем у родного отца, который уже однажды отослал ее на верную скорую смерть. Лют помнил, как Эльга пожалела Величану. «Ты бы тогда увозил ее, что ли?» – не раз ему вспоминались потом ее слова. Пусть она сказала это шутя, но все же допускала такую мысль…

– Мудро рассуждаешь, княже, – среди тишины раздался спокойно-одобрительный голос Болвы. – Ведь коли Етон-то жив оказался, жена его прав на стол тебе не принесет…

– Жив он, не жив – обое рябое! – гневно бросил Святослав. – Мне нужды нет! Но без воли моей он эту жену взял, и без воли моей ему ее не видать! Все. – Он хлопнул по подлокотнику. – Завтра же отправляйтесь.

Олег Предславич перевел дух и слегка поклонился в знак согласия. Сейчас у него на уме была собственная дочь, Горяна. Возможно, уже мать законного наследника киевского стола.

* * *

До поздней ночи Величана сидела со своим отцом, рассказывая ему всю повесть своего замужества. Лют и Олег Предславич молча пили пиво за столом, поглядывая на них через избу. Они ушли из гридницы, ссылаясь на необходимость собираться в дорогу: назавтра уезжать предстояло им обоим. Ближе к вечеру Святослав велел и Люту отправляться с Олегом в Киев: дескать, тому мало собственной дружины, чтобы надежно уберечь «подарок» для Эльги. Лют тайком вздохнул от радости: только об этом он и мечтал, но просить не решался. Вырази он это желание, и Святослав скорее всего откажет. Но и повеление это было вызвано не добротой и не заботой о Величане: растревоженному воспоминаниями Святославу было просто тошно видеть лицо Люта, так сильно напоминающее о Мистине, который двадцать с лишним лет считался отцом Улеба. Сегодня Святослав еще меньше обычного хотел видеть кого-то из этого рода.

– Что же я… мужу твоему скажу? – не раз вздыхал Унемысл. – Так уж он просил, чтобы вернуть тебя…

– Скажи, – Величана собралась с духом, – что отдана я ему была на прежний век до могилы, а век тот завершился, могила закрыта – ряд наш весь вышел.

– Неужто не хочешь с мужем молодым жить? Так печалилась, что старик достался на долю…

Величана отводила глаза, набирала воздуху в грудь, но все же молчала. Пока все складывалось для нее хорошо, как на два голоса твердили Лют и Олег Предславич. Не сговариваясь, оба смолчали о том, чего она избежала, но Величана и сама жаждала оказаться как можно дальше от проклятого города, принесшего ей столько несчастий.

Лишь одно она будет вспоминать с теплом – встречу с Лютом… Единственный здесь проблеск радости – тот миг, когда она впервые заглянула в его глаза. Величана не могла на них насмотреться. Она еще не смела даже попытаться заглянуть в свое будущее, но от мысли, что уехать отсюда ей предстояло с Лютом, душа расправляла сильные мягкие крылья. Сбылась ее шальная мечта: вот-вот он увезет ее отсюда. А куда, в какую жизнь – пока было не важно. Главное – подальше от могилы старого Етона и загребущих рук нового. В пути они будут рядом, и этот путь казался ей целой жизнью. В следующую жизнь, которая настанет после окончания дороги, Величана пока не заглядывала.

Прощаясь с отцом, она горько плакала, заклинала его скорее возвращаться к матери и утешить ту: дочь жива! Ведь княгиня луческая оделась в «печальную сряду» и оплакивает ее, уверенная, что в день погребения Етона и та покинула белый свет. Но в слезах Величаны была и отрада – так плачет невеста, расставаясь с родичами ради жениха, которого сама выбрала и который один способен заменить ей весь род людской.

Спала Величана одним глазом, боясь пропустить рассвет. От волнения не могла есть, только выпила молока. Поцеловала отца на прощание, передала поклоны всей плеснецкой чади. Потом Лют подсадил ее на лошадь. Всякий миг Величана ждала, что их остановят: Святослав передумает, или новый Етон соберет людей, или старый выскочит из могилы! Но вот знаменосец Олега Предславича первым выехал со двора, за ним двинулись деревские отроки, потом они втроем, а следом и оружники Люта. Позади скрипели шесть повозок с разной поклажей и припасами. На одной сидели Тишана и Душарка – Святослав позволили Величане взять ее собственную челядь, приданое и все уборы, что дарил ей Етон. Величане досталось то имущество, какое она взяла бы, если бы они с Етоном развелись.

Остались позади стены детинца, улицы между плеснецкими дворами. И когда Плеснеск окончательно проснулся, молодой княгини в нем уже не было.

* * *

С пешей гридьбой и обозом продвигались неспешно. В полдень останавливались передохнуть, пережидали самое жаркое время в живительной тени берез. От путешествия среди летней зелени, от вида новых мест, от непривычного ей ощущения воли Величана уже назавтра повеселела так, как и сама не ожидала. Оставшийся позади Плеснеск казался ей мертвым царством Кощея, где всегда зима, где вместо воздуха вдыхаешь тоску, а впереди лишь мрак и тлен. Все время вспоминались сказки, где добрый молодец увозит деву из Кощеевых владений и они мчатся вдвоем, бросая позади себя то волшебный гребень – чтобы встал дремучий лес, то огниво – чтобы выросла стена пламени, то рушник – чтобы преградила погоне путь глубокая река…

Яркое голубое небо дышало зноем, на полях виднелись полосы уже скошенного сена – покрытые поутру серебристой росой, Величане они напоминали разложенную для выбеливания льняную тканину. В теплое время не было нужды искать пристанища в жилье, Олег Предславич и Лют предпочитали раскидывать стан под открытым небом. Ставили шатры, Величана устраивалась со своими служанками, деревский князь и Лют – с ближними оружниками. Просыпаясь на заре раньше всех, Величана, не тревожа служанок, обкручивала нечесаные косы, надевала повой, подпоясывала платье и выбиралась наружу. Свежий воздух, напоенный запахом росной зелени, плескал в лицо, будто ключевая вода, солнце еще не жгло, мир был полон чистейшего, радостного света. От беспричинного счастья томило грудь. Сидя на кошме, Величана поглядывала то на небо, то на шатер Люта, ожидая, когда он проснется и она вновь его увидит, – и сердце таяло от блаженства этого ожидания. Впервые в жизни ей казалось, что сама Заря-Заряница, красная девица, богиня утреннего света, юности и присущих ей любовных радостей, улыбается со своего небесного престола. И верилось: впереди только счастье. С детства она, напуганная предсказаниями, приучилась ждать беды. Но теперь верила, что злая судьба ее осталась на дне Етоновой могилы. Душой Величана тоже побывала в земле и переродилась, как зерно, и теперь ее доля – расти и тянуться к солнцу.

На полянах и опушках созрела земляника – будто сама Заря красные бусины рассыпала с порванной нити. Но собирать ее Величане и девкам удавалось только прямо возле стана, чуть ли не под копытами коней. Углубляться в лес ей запретили и на пять шагов. Даже по нужде ее со служанками провожали отроки: двое-трое заходили дальше в заросли и стояли спиной к женщинам, внимательно оглядывая подлесок.

– Нам кто-то угрожает? – спрашивала она поначалу у Олега. – Кого мы боимся?

– Не так чтобы угрожает, но мы на чужой земле, – разводил руками тот. – Етон ведь не обрадуется, когда узнает, что тебя увезли. Ты, княгиня, слишком желанная добыча для многих…

«Не для всех», – с тайной досадой думала Величана, украдкой отыскивая глазами Люта.

После отъезда из Плеснеска он переменился. Почти никогда не подходил к ней, не заговаривал, а если она встречала его взгляд и улыбалась ему, он отводил глаза. От такой холодности у Величаны щемило сердце и наворачивались слезы. Особенно больно было видеть, как весел и разговорчив он бывал со своими оружниками. Как будто она перед ним провинилась! Вины за собой Величана не знала, и оттого в сердце ее кипели то обида и боль, то гнев. Уж очень он, видно, высокого рода, если не рад привету молодой княгини! Иной раз ей приходило в голову, что дружба с воеводским братом на глазах у дружины способна повредить ее чести, но она была слишком молода, чтобы такие соображения могли ее утешить.

И все же среди ночи, проснувшись от шагов и голосов вернувшегося дозора, она иногда различала голос Люта, задававшего отрокам какие-то вопросы, и у нее теплело на сердце. Каждую ночь дозорные десятки приходили и уходили по несколько раз – со всех сторон от стана. У Олега и Люта вместе было около двух сотен оружников – немалая сила, – но необходимости соблюдать осторожность на чужой земле это не отменяло. Всю ночь на поляне меж шатрами горел костер; треск и отблески пламени мешали Величане спать, но они же и утешали мыслью, что рядом есть бодрые люди.

Чтобы днем по пути через открытые места не обгорело лицо, Величана ехала, прикрыв голову большим платком белого тонкого льна, и выглядывала из-под него, как из-под полога маленького шатра. У светловолосых русов лица и шеи уже были цвета земляники, и Величана не хотела стать такой же.

На второй день неподалеку от стана отроки обнаружили лесное озеро, где имелись среди камыша свободные проходы к воде. Умаявшись от жары за день, Величана попросилась пойти искупаться.

– Ступай, только парни с тобой пойдут, – усмехнулся в густую рыжую бороду Вигер, Олегов сотский.

Величана представила, как выходит из воды, а два десятка гридей, рассевшись на песке, наслаждаются видом девы, облепленной мокрой сорочкой… Вздохнула и ушла обратно к своему шатру.

Предосторожности оправдались. Уже на вторую ночь, в самую глухую темную пору, засевший в лесу дозор спугнул неведомого ворога. Двигаясь бесшумно, тот миновал притаившихся отроков, и его увидели уже между дозором и поляной, где было чуть светлее, чем в лесу. Пытались взять, но отроки хуже умели ходить по лесу неслышно, и ночной гость удрал. Только волчья шкура осталась в руках – сорвали, когда пытались ухватить.

– Да он, волколак хренов, к княгининому шатру подбирался, – слышала проснувшаяся от шума Величана. – С той стороны полз, гад поползучий, чтобы, значит, с тылу к ее шатру выйти. С поляны-то не зайти, там свет и люди, а тут, из лесочку, думал пролезть.

Остаток ночи пять человек сидели, плотно окружив ее шатер. Утром, увидев добычу отроков, Величана похолодела. Вид волчьей шкуры, которая явно служила кому-то накидкой, привел ей на память ночь Коляды, «серых братьев»… Молодой Етон в ту ночь носил на плечах такую же шкуру…

– Это он! – Величана взглянула сперва на Олега, потом на Люта. В окружении своих людей они стояли перед ее шатром и рассматривали лежащую на траве шкуру. – М… мой… – у нее не было сил выговорить «мой муж». – Етон… молодой… он зимой в такой же шкуре приходил за мной, помнишь?

– Йотуна мать! – Лют ожесточенно выругался.

Еще бы ему было не помнить!

– Ты думаешь, это был он? – Олег Предславич посмотрел на нее.

– Не знаю… но зимой с ним ведь…

– Целая, жма, стая была, – подтвердил Лют и сердито сплюнул. – Не будь со мной моих отроков – ушел бы с ней тот гад.

– Етону служат «лесные волки»? – Олег удивился.

Во многих краях есть обычай отсылать отроков на несколько лет в лес – только на зиму или на весь год. Но это обычай родовой, с князьями и их наемной гридьбой он никак не связан. «Лесные волки» живут сами по себе и никому не служат, а по истечении трех-пяти лет возвращаются в семьи и женятся.

– Н-нет… – задумчиво промолвила Величана, пытаясь припомнить, не слыхала ли она чего-то такого от своего мужа. – Он сам был в «волках»… но тому же лет пятьдесят с лишним… перед тем как в первый раз женился и Вещий его проклял.

– Он с ними на твоей памяти дел не имел?

– Нет. Только к Виданке ездил за зельями. Эта та женка лесная, что… ну, вы на жальнике видели ее.

– Ну да ладно, – утешил Величану Олег Предславич. – Сегодня к вечеру на Горине будем, заночуем уже, даст бог, в своем стане, у Асмунда. Там никакие волки не достанут.

Оба войска, киевское и плеснецкое, к тому времени еще стояли на прежних местах. Ни тот ни другой князь пока не мог отвести гридей и распустить воев ополчения, не зная, чем кончится противостояние и понадобится ли военная сила. Ради заботы о пропитании оба воеводы – Асмунд и сменивший Семирада Торгрим – рассылали отряды по ближайшим селам, отправляли отроков ловить рыбу и бить дичь. Но в селениях в эту пору года было почти нечего взять: прошлогодний хлеб весь вышел, а новый еще зеленел на полях. Овощи не поспели, главными кормильцами оставались лес и река. Держать полки так бесконечно было нельзя, приходилось что-то решать. Но Величана с надеждой думала о Горине – на том берегу ей уже будет не страшен Етон ни в каком облике.

Сварили и съели кашу, свернули шатры, тронулись дальше. Теперь Величана ехала между Олегом и Лютом, где позволяла ширина дороги, отроки окружали их спереди и сзади. Передовой разъезд внимательно осматривал окрестности. Телохранители несли на спине щиты, у некоторых даже шлемы висели на плече, чтобы быстро надеть, если что.

Вдруг возникла заминка; передние ряды замедлили ход, остановились, середина заволновалась. Раздались крики: «Стой, стой!» Верховой поскакал по обочине тропы вдоль строя назад.

– Люди там! – доложил отрок дозорного десятка, остановившись перед Олегом. – Один говорит, он брат княгини, – отрок посмотрел на Величану. – И вроде правда – я его при луческом князе видел.

– Будай! – в изумлении воскликнула Величана. – Откуда ему здесь быть?

– Говорит, что хочет с деревским князем говорить.

– Веди его сюда, – кивнул удивленный Олег Предславич.

Величана поерзала в седле от тревоги. Ее брат – здесь, на пути к Горине? Уж не случилось ли чего в Плеснеске с отцом? А что, если Святослав его…

Растянутый по тропе между лесом и лугом строй остановился. Величана, Олег Предславич и Лют по-прежнему сидели на конях, их окружали отроки, держа наготове топоры и копья.

Но подъехали к ним всего трое верховых. Олег Предславич вопросительно взглянул на Величану, и она кивнула:

– Да. Это мой брат. Будислав.

Все шесть братьев были старше Величаны. Первенец Унемысла, Чтислав, уже сам был средовеком[30] и отцом пятерых детей. Будислав, или по-семейному Будай, из числа младших, был удальцом чуть за двадцать лет, очень похожим на сестру, и вызывающим выражением как будто стремился сгладить миловидность румяного лица. Приблизившись шага на три, он с седла поклонился Олегу – человеку зрелому, княжеского рода и княжеского звания, – а на Люта лишь бросил надменный взгляд. Но тот будто не заметил – к таким взглядам он привык. Многие недруги Мистины, не имея повода презирать его самого, вымещали презрение на сыне его отца от дворовой девки.

– Будай! – воскликнула Величана, едва дав ему поздороваться. – Что стряслось, как ты сюда попал? Что с отцом?

– Отец мой в Плеснеске, – Будай кивнул сестре, но отвечал, обращаясь к Олегу. – Послом я к тебе.

– Послом? От кого? От Унемысла?

– И от него. А еще – от Етона плеснецкого.

– Я же говорила! – воскликнула Величана и принялась вертеть головой, из-под покрывала поглядывая то на Люта, то на Олега, сидевших верхом по сторонам от нее.

На уме у нее была волчья шкура. Те двое понимающе переглянулись через ее голову.

– И что за речи ты привез мне от Етона?

– Желает он увидеться с тобой и говорить.

– Он здесь?

– Ждет поодаль. Просит, чтобы обещал ты ему уважение и сбережение, тогда он будет говорить с тобой.

– Я в уважении никому из добрых людей не отказываю. – Олег кивнул.

– Даешь слово, что не сделаете ему зла?

– Это и есть мое слово. – Олег слегка улыбнулся неопытному послу. – Если Етон с добром прибыл, то и беседа у нас по-доброму пойдет.

Будай кивнул, еще раз взглянул на Величану и уехал.

– Я не вернусь к нему! – сказала Величана, глядя в спину Будая. – Не хочу!

– Само собой, – отозвался Лют. – Даже если бы и хотела.

Величана оглянулась, не поняв его, но он смотрел не на нее, а на лес.

– Святослав отослал тебя к своей матери, Эльге, – пояснил Олег Предславич. – Теперь только она распоряжается твоей судьбой. А не ты, увы, и даже не я. Если Етон тебя вернуть наметился, то напрасно трудился догонять нас.

Это напоминание о ее несвободе задело, но отчасти и успокоило Величану. Что бы ни сказал Етон, что бы ни сделал – у Олега нет власти изменить решение Святослава.

Лют отъехал поговорить со своими десятскими. Телохранители надевали шлемы и выстраивались перед боярами и Величаной. Войско отошло от леса и заняло луг, уже пройденный косцами из ближней веси. Под горячим солнцем трава издавала одуряющий запах. Меж конских копыт краснели, будто оброненные капли крови, полувысушенные ягоды земляники на срезанных стебельках.

Пославшие Будая ждали где-то поблизости и появились довольно скоро. Из прогалины на тропу впереди, шагах в ста от луга, показались с десяток всадников и десятков пять пеших ратников. Вигер тронулся им навстречу, сказал что-то, показывая рукой с зажатой секирой. Пешие ратники остались на опушке, всадники двинулись к лугу. Вглядываясь из-под своего покрывала, Величана скоро различила немало знакомых лиц. Гребина, Храрь, Ладорад Чудиславич – ее купальский «Ярила», Безрад – брат Семирада… И здесь, и на опушке были гриди Етона – кто-то уже собрал их под стяг нового господина.

Вот только самого стяга Етонова не было – такие вещи победители забирают и прячут, а то и уничтожают. Если бы Святослав отдал плеснецким боярам старый Етонов стяг, это значило бы, что он возвращает им обратно все их права и волю. Но едва ли он принял такое решение, и никакого стяга при бужанах не было. Поэтому Величана не сразу нашла в толпе Етона – того, молодого. И подумала мельком: кто бы ни был этот, того старого она никогда больше не увидит. Прежнее тело мертво и гниет, как положено мертвому телу. От одного из них она избавлена надежно. Остался еще один…

Этим жарким летним днем, когда знойный воздух был полон теплым сладковатым духом сохнущей скошенной травы, та далекая зимняя ночь казалась страшным сном. И все же от мысли, что сейчас молодой Етон взглянет на нее своими волчьими глазами, у Величаны холодело в груди и в животе возникало неприятное ощущение сосущей пустоты. Хорошо, что лицо ее было защищено покрывалом: глядя из-под него, она видела Етона, но он не мог поймать ее взгляд.

– Здоров будь! – Етон первым поклонился с седла Олегу Предславичу. – В Плеснеске не пожелал ты видеться со мной, так хоть здесь повидались. Пока не ушли вы, киевские, с моей земли.

– Я и моя дружина – Деревской земли, – поправил его Олег. – А здесь, когда мы покидали Плеснеск, была земля Святослава. С тех пор там что-то изменилось?

– Я знаю, зачем он приехал, – подал голос Лют и заставил коня сделать пару шагов вперед. – Вот, – он сбросил наземь волчью шкуру, которую держал перед седлом. – Кожурину заехал подобрать. Твое ведь?

Таким же голосом, выражавшим насмешливый вызов, той зимней ночью Лют спросил: «Свое ли несем? Или чужое?».

Видно, Етон вспомнил, когда и где слышал этот голос; он сердито воззрился на Люта, но сразу не нашел, что ответить. На шкуру возле копыт коня он взглянул лишь мельком, но по лицу его было видно: она ему знакома.

– Что же ты не скажешь мне, как я помолодел? – продолжал Лют.

Теперь ничто уже не обязывало его к вежливости с человеком, которого он охотно удавил бы своими руками.

– Ты? – выразительно удивился Етон. – Ты помолодел?

– Все наши былые встречи ты начинал с этого! У людей память портится от молодости к старости, а у тебя наоборот вышло?

Молодой Етон ответил ему непонимающим взглядом. Видно, память о прежней встрече с Мистиной и шутки над сходством его с младшим братом остались на дне могильной ямы.

– С чем же ты приехал? – обратился к нему Олег Предславич. – Вы со Святославом… сговорились о чем-то?

А ведь Святослав мог передумать! И если у Етона есть позволение забрать Величану… Но Лют не успел даже испугаться этой мысли, как сообразил: будь у Етона согласие Святослава, с ним был бы и кто-то из киевской дружины, и эту новость ему передал бы Болва или Сфенкел. А никого из своих Лют возле Етона не видел.

– Пока еще боги не послали нам согласия, – неохотно ответил Етон. – Святослав молод и упрям. Хочу верить, что ты, муж зрелый, глубокого ума и наученный опытом, скорее оценишь, как важно нам поладить. Ведь когда-то давно… двадцать лет назад… – он всмотрелся в лицо Олега затуманенным взором, будто припоминал давно минувшее, – когда ты был в раздоре с Ингорем… я принял тебя как друг.

– И все эти годы я хранил благодарную память о той нашей встрече. – Олег подавил вздох. Он-то на самом деле об этом помнил и сейчас мельком оценил переменчивость судьбы, что подчинила его сыну давнего врага. – Чего ты от меня хочешь?

– Я обращаюсь к тебе от своего имени, от имени моего тестя, Унемысла луческого, – Етон глянул на Будая, и тот кивнул в подтверждение, – от имени передней чади плеснецкой, – он показал на окружавших его бояр, и те тоже закивали. – Один человек из ваших верно заметил: раз уж я жив, то обладание моей женой не дает Святославу прав на мой стол. Худое дело – силой увозить жену от мужа. Княгиня должна вернуться в Плеснеск и не лишать род наш благословения богов.

– Все это справедливо, но ты должен говорить об этом со Святославом, – спокойно ответил Олег. – Это он одолел тебя на поединке. Ему по праву принадлежит все, чем ты владел до того дня. И я не вправе распоряжаться чужой добычей.

– Послушай-ка, Олег, ты же человек умный! – заговорил Храрь. – Мы все ведаем: Святославова княгиня в Киеве – твоя дочь. Зачем же ты сам ему другую молодку повезешь? Или тебе твою дочь не жаль? Хочешь, чтобы ее с чадом пеленошным муж ради другой покинул?

– Ради моей дочери я пошел бы хоть на смерть. Но если я нарушу волю Святослава, моей дочери это пользы не принесет. Вы его не знаете! – вырвалось у Олега.

Даже нынешний худой мир со Святославом слишком дорого обошелся ему и Горяне, и было это слишком недавно, чтобы память побледнела, а горечь притупилась. И теперь ставить свое хрупкое благополучие под удар ради Етона?

– Кияне! – начал Безрад. Суровый вид его показывал, что блины медовые кончились и дальше в дело пойдет дубина. – У вас две сотни отроков. У нас здесь меньше, но вам еще через Горину переправляться. А на ближнем берегу – наше войско. Зачем понапрасну кровь проливать? Отдайте молодуху и поезжайте себе.

– И какая на вас вина, если силой отняли? – насмешливо добавил Етон.

– Только сунься! – Лют выразительно двинул рукой к рукояти меча. – Я тебя еще раз упокою – уж не встанешь.

Лубки с его правого плеча уже были сняты, и по виду никак нельзя было угадать, что под одеждой прячется едва закрывшаяся рана и огромное желтое пятно ушиба. Серебро и медь в навершии меча так сверкали возле пояса, что кололо глаз. Ради жары кафтан лежал на седле, Лют был одет лишь в тонкую сорочку, облегавшую широкую грудь и сильные плечи, закатанные до локтя рукава обнажали мышцы предплечья, и весь он был как отлитой – собранный, но готовый по первому знаку выплеснуть свою мощь. Лют сейчас находился в самой поре расцвета – в нем уже полностью созрела сила мужа, но еще сохранялась юношеская быстрота, что делало его, при его выучке и решительности, очень опасным противником.

– Ты свое уже получил, – хмыкнул Безрад, видевший сражение на переправе.

– Поделюсь, – коротко заверил Лют.

На ярком свете его глубоко посаженные глаза были зеленовато-серыми, и пристальный взгляд их выражал нерассуждающую готовность как принести смерть, так и принять. Рысь совсем не имел опыта боя в строю, но Безрад сразу узнал этот взгляд – обычно такие сосредоточенные глаза смотрят на противника из щели между краем шлема и бармицей, поверх кромки щита.

– Послушайте меня, бояре и дружины, – вдруг сказала Величана.

Мужчины с удивлением обернулись на ее голос – про нее почти забыли.

– Княже… – Она заставила себя взглянуть в глаза Етону, и это было для нее почти так же трудно и неприятно, как прикоснуться к змее. – Поговори со мной… наедине. Чтобы не слышал никто.

– Нет, – сказал Лют.

– Отчего же наедине? – Етон слегка растерялся.

– Я скажу тебе кое-что… чего твоей дружине слышать покуда не нужно. Ну а если не сговоримся… тогда узнают все.

Она с трудом заставляла себя говорить уверенно, чтобы голос не дрожал, но в этом напряжении все услышали скрытую угрозу.

– Ты не останешься с ним наедине, – Лют обернулся к ней. – Олег, не вели ей! Ты что, забыла…

– А ты с чего печалуешься – моей жене со мной нельзя вдвоем остаться? – усмехнулся Етон. – Ты ей нянька? Тебе-то ее нипочем не видать, не про твою честь такая!

– Ты, Свенельдич… – Величана глянула на Люта и решилась, – если хочешь, будь при мне. Но только обещай молчать про то, что услышишь, пока я не велю говорить.

Величана сама удивилась своей твердости, но уж слишком многое стояло на кону. Ее избавление от Етона – и жизнь Люта и Олега с дружинами.

Они втроем отъехали глубже на луг, шагов на тридцать – так что оставшиеся у опушки хорошо их видели, но не могли слышать.

– Проси Олега, чтобы отпустил тебя со мной, – сразу начал Рысь.

Вернув Величану, он окончательно утвердился бы в Етоновых правах в глазах плеснецкой чади и большей частью – в глазах киян. Жена-княгиня была важной частью наследства, которое он якобы оставил сам себе. Получи он ее назад – и даже Святослав уже смотрел бы на него как на плеснецкого князя, с которым осталось бы лишь вести торг об условиях союза. Присутствие Люта и его злой вызывающий взгляд очень ему мешали, но он понимал: иного случая не будет.

– Не хочешь же ты сама в рабы к Святославу попасть! – убеждал он ту, которую уже три четверти года в глубине души считал своей. – Водимой женой он тебя не возьмет – у него две уже есть, и обе княгини! Сам поваляет, пока не надоест, потом гридьбе отдаст!

– Язык придержи! – оборвал его Лют.

Ему хотелось придушить Етона – тот не просто позорил свою жену, но и выражал тайные опасения самого Люта, а это было совсем невыносимо.

– Постойте, оба! – Величана вскинула руку, мешая Етону ответить. – Послушай, что я скажу. Ты… – Она пристально вгляделась в глаза Етона, а потом выдохнула: – Ты – не он!

Рысь переменился в лице, стиснул зубы. Все эти дни он ждал этих слов – от кого-нибудь. И вот услышал – от жены. В самый первый миг, пока он не успел овладеть собой, лицо его сказало Величане: она права.

– Я видела вас двоих сразу, – продолжала Величана, не давая ему возражать. – Старика и тебя! В избе той женки лесной, Виданки. Она сказала, домовые, но какие ж вы домовые! Я слышала его голос! И он говорил с тобой обо мне! У тебя не те глаза. Я прожила с ним три четверти года. Можешь сказать – кому он на пиру в Карачун первому хлеб послал? А кто после него первым братину принял?

– Я, что ли, помню… – делано возмутился Рысь.

– Захочешь доказать – вспомнишь. Но не сумеешь ты! Я могу при всех этих людях рассказать, что знаю. Пусть каждый тебя спросит. Ты многое о нем знаешь, но не столько, сколько они! И вот что. Оставь меня в покое! Я не жена тебе, и я в твой дом не пойду! Силой утащишь – всем расскажу! Не знаю, кто ты и откуда Етон тебя взял… что за хитрость он задумал… но ты – не он. И прав на стол плеснецкий у тебя, как у…

Она едва не сказала «как у пса», но сдержалась и показала на свою соловую чалую:

– Вот как у этой кобылы! Иначе Етон давно бы всему свету объявил, что у него есть наследник!

– А ведь верно… – Озадаченный Лют даже немного растерял злость. – Глаза не те… И ты не знал, что тот Етон меня всегда дразнил, будто я помолодел… Он меня за моего старшего брата принимал, – пояснил он Величане. – То есть придуривался, будто принимает.

Етон переводил взгляд между ними, покусывая губу. Решительный вид Величаны говорил, что доказывать ей свою правоту бесполезно. Она решила ему не верить, и не будет. Вздумай она спросить, какие свадебные дары он ей поднес – он не ответит. Придется ссылаться на могилу, дескать, в Нави память потерял, но доверия этим не добиться.

– Ну а тебе-то что за корысть? – ответил он наконец. – Если я – не он… – Рысь вспомнил кое-что и расплылся в довольной ухмылке. – Старый пень сам меня к тебе прислал – на ржаные снопы, и все его бояре это видели. Ты от меня дитя носила. Хочешь, чтобы весь Плеснеск об этом проведал? – Он указал на оставшихся у опушки бужан. – У тебя со стариком-то было хоть раз… что надобно? Нет? Ну а как же! Выходит, ты ему вовсе не жена! И не княгиня! Ты… от прохожего молодца дитя нагуляла, да и то скинула! Если я – не он, тогда тебя родной отец с таким позором на порог не пустит. А Святослав определит порты мыть, и даже не гриди, а паробки его будут с тобой по соломе кататься. Девичью честь обронила, а мужней женой не стала!

– Заткнись уже! – рявкнул выведенный из терпения Лют.

– Это если я – не он, – мельком глянув на Люта, закончил Рысь. – А если я – он, то все у нас ладно.

– Ты мне не муж, я тебе не жена. – Величана подняла на него глаза. Она дрожала, но даже угроза срама и бесчестья не могла сломить ее решимость. Дай она слабину – придется жить всю жизнь в несчастье и под угрозой все того же бесчестья. – Под свадебным рушником мы не стояли, но одной веревочкой связаны. Ты огласишь мой позор – я тебя погублю. За то, что ты князем назвался да еще его тело… о мать-земля! – До нее дошел весь ужас случившегося. – Вы же с Виданкой его тело из могилы выкрали, да? Куда же вы его дели? Хоть похоронили по-людски? Не бросили же в овраг… будто пса?

– Похоронили, не бойся… – пробормотал отчасти пристыженный Рысь. Лесная могила Етона – где тело лежало в дерюге вместо шелковых покрывал, с двумя кривобокими горшками, – была совсем не то, на что имел право старый князь. – Ты лучше у Святослава спроси, почему у старика голова и ноги отрублены были!

– Что? – Величана закрыла лицо рукой.

Даже Лют удивленно поднял брови. Но потом сообразил: вот зачем Святослав приказал Игмору найти молот и вот зачем тот ходил в клеть к мертвецу.

– Ох, какой срам… – простонала из-под ладони Величана. – Что же вы наделали!

– Что мы наделали! – Рысь рассердился. – А ты хотела, чтобы Плеснеск под Киев пошел? Да тебе-то что за печаль – ваш Луческ уже по Святославову ходит! А мы не будем ходить! Мы – русь! Волынская русь старше киевской, не нам под ним ходить! Не дождетесь! – Он гневно взглянул в глаза Люту. – Твой брат у старика наследство выманил, когда тот зубы растерял, да у нас помоложе, покрепче найдутся! Ты хотела знать, кто я? – Он уколол Величану гневным взглядом. – Откуда я? Ниоткуда! Я – зверь благородный! – Слова северного предания он произнес на языке русов, так что их понял только Лют. – Ни отца, ни матери у меня нет и не было никогда! Мать-земля меня породила, отец-лес вырастил. Как Сигурда Убийцу Змея. Вот откуда сила моя. А ты-то кто? – Он окинул Люта пренебрежительным взглядом. – Сын варяга пришлого да девки дворовой? Чем ты меня лучше? Чем вы, киевские, нас лучше? Из чудских болот приползли – в вас от руси-то истинной одно званье, да и то краденое! Мы этой землей владели раньше, чем ваш Вещий в Киев пришел, нашу русь бавары уже сто лет знают! Мы – истинная русь, а вы там на Днепре… подстилки хазарские! Попробуй только сказать им, что я не он – я тебя по всему свету так ославлю, что утопишься сама! – пригрозил он Величане, а потом развернул коня и поскакал к Олегу.

Хотелось рычать от досады. Старый Етон пытался сделать его своей игрушкой, послушным орудием – и это злило строптивого лесного найденыша. Такую же послушную игрушку для себя он видел в Величане – но она оказалась не менее строптива, и этого он не хотел ей простить.

Величана и Лют остались на месте. Она не могла поднять глаза и держала края покрывала у лица, прячась от всего света. Само солнце палило ее жарким стыдом с высоты. Лют молчал в растерянности. Его сильно задело это «мы – истинная русь» из уст противника, но грозящий Величане позор мешал продолжать распрю с поддельным Етоном.

Если бы можно было убить того взглядом, Лют бы сделал это без раздумий.

– Если он отвяжется… – Величана бегло взглянула на него и снова отвела глаза, – ты меня не выдашь?

– Это что получается… Это не Етон, и на свадьбе…

– О, молчи! – Величана умоляюще протянула к нему руку. – Чем я виновата? Что я могла сделать? Я даже противиться не могла, когда сам Етон мне сказал, что вернется молодым! И все его бояре… они привели его ко мне… они видели, как он обернулся… собой молодым!

– Но как?

– Откуда мне знать! Вон там Гребина – спроси его, как все было. Все сказали: это муж твой! И он сказал! Я сама была как зачарованная…

– И с Етоном ты не… ну, с настоящим…

– Он же был совсем старый! – простонала Величана.

Лют молчал, не решаясь больше расспрашивать. Можно ли считать законным брак, если вместо жениха к невесте входит… какой-то шиш из леса!

Но если брак не законный, то Величана – не княгиня плеснецкая. Кто же она тогда?

– Ты давно поняла… что это не он?

– Перед тем как мой отец приехал. Я думала… все думала… вспоминала… Он совсем другой.

– Истовое твое слово… я теперь и сам вижу.

– Я боялась сказать Святославу… ведь это правда – мне самой позор… и теперь… ты все знаешь, – собравшись с духом, закончила Величана.

Лют помолчал. Знать он теперь знал. Что с этим делать, кто подсказал бы.

– Ты не выдашь? – Величана с мольбой взглянула на него. – Пожалей меня, на кого мне еще понадеяться? Даже отец меня норовит обратно этому немытику отдать, иначе Будайка бы не приехал с ним. Что со мной будет?

– Поедем. – Лют в задумчивости качнул плетью в сторону опушки. – Послушаем, что этот соловей там Олегу поет. Совсем дурной – с Сигурдом себя равняет…

* * *

В тот же день добраться до Горины, как намеревались, не получилось: переговоры вышли долгие. После беседы с Величаной молодой Етон больше не настаивал на возвращении бывшей жены. Поглядев в ее зеленые – как у вилы! – глаза при дневном свете, он понял: глупая молодуха себя не пожалеет, но и его погубит. Ни к чему было после всех трудов терять завоеванное, и Рысь отступил.

Нарушить волю старшего над собой Олег Предславич отказывался решительно, но, помня заповедь о блаженстве миротворцев, был вовсе не прочь помочь соперникам примириться. Затянись война на Волыни – его Деревская земля оказалась бы между враждующими полками, как между молотом и наковальней.

– Я готов признать власть Святослава над собой, раз уж он одолел меня на поединке и все было по закону, – говорил ему молодой Етон, сидя на кошме под березами. Пива здесь было негде взять, но усталые, измученные жарой люди были рады и холодной воде из ключа. – Не водилось прежде на свете, чтобы волынская русь киевской дань платила. Но боги новой жизни задаром не дают – Один позволил мне вернуться в белый свет, а за это чем-то поступиться придется. Я согласен давать Святославу дань. Но по справедливости, коли уж он забрал у меня мою жену, то должен дать мне новую. Посватай мне невесту от Святослава. Тогда будет мир между нами крепок и всем нам боги счастья дадут.

– Я желаю мира в душе и всякой вражды уничтожения, но могу лишь поддержать твое сватовство, а решать будут Святослав и Ольга, – отвечал ему Олег Предславич. – Ты вернешься отсюда в Плеснеск, к Святославу, и пусть твои бояре попросят для тебя невесту. Но мой тебе совет: лучше тебе с этим не спешить. Пусть все поуспокоится. Хотя бы до зимы, когда придет пора идти по дань.

Стоило подождать, пока гнев и досада Святослава улягутся. Пока он получит весть, дай бог, о благополучном рождении еще одного сына. А утвердив свою власть и будущее рода, он станет более склонен миловать и награждать.

– Ты ведь едешь в Киев, к матери Святославовой, – напомнил Етон. – А все ведают – она еще с Ингоревых времен на киевском столе мужу и сыну равна и, когда их нет, Русью самолично правит. Коли мать Святославу укажет, ее он послушается. Склони ее к миру.

– Жены любят девок сватать, им только дай на свадьбе поплясать, – хмыкнул Храрь. – Что простые, что княжеские.

– Ольга ведь ныне тоже Христов закон чтит, мы слыхали, – добавил Безрад.

Олег Предславич лишь наклонил голову. Крещение Эльги в Царьграде повредило согласию между матерью и сыном, и в деле с Улебом и Горяной Святослав не послушал советов Эльги. Если ей не удалось склонить сына к милосердию даже к ближайшей родне, чего же хотеть бужанам?

– Я передам ей твою просьбу. – Это Олег мог пообещать. – Но могу уверить лишь в том, что я сам всем сердцем желаю мира между Киевом и Плеснеском.

На этом простились, и каждый отряд направился в свою сторону. Однако охранение спереди и сзади Олег усилил, всем отрокам было велено держать при себе все вооружение и даже щиты, чтобы всякий миг быть готовыми принять бой. Лют, держа на седле щит, доспех и все свое оружие, не отдалялся от Величаны более двух шагов. В глубине сердца она этому радовалась, хотя он с ней не разговаривал и даже почти не смотрел на нее, занятый осмотром дороги и окрестностей.

Однако ночь прошла спокойно, и назавтра перед полуднем дружина благополучно переправилась через Горину. Бужанский стан миновали беспрепятственно. Их приветствовал Торгрим, оставленный в воеводах Семирадом. Он знал уже обо всем, что случилось, включая встречу с Етоном по пути. Надо думать, Етон или Безрад послали ему верхового гонца.

На том берегу их встречали киевские гриди и воевода Асмунд.

– Что, дядька! – с середины реки крикнул ему Лют. – Не скучали тут без нас?

Величана оглянулась на него: Лют широко улыбался, и лицо его сияло, будто солнце. От такой красоты у нее щемило в груди. Вот такой он казался ей настоящим, а не тот мрачный и неразговорчивый, что ехал возле нее все эти дни.

– Из Киева были гонцы? Как там наша княгиня молодая?

– Нет вестей пока. А ты никак жену себе раздобыл? – Асмунд в удивлении воззрился на Величану.

– Ты скажешь! Это Етонова княгиня. Велено ее к Эльге доставить.

– Етонова? – Асмунд принял повод ее коня у отрока, который по грудь в воде вел ее через брод, и, не скрывая любопытства, оглядел молодуху.

– Я же зимой рассказывал! – напомнил Лют. – Старый пень себе деву нашел в жены, а она ему в правнучки годится!

– Но что же она… не в «печали»? – с недоумением, стараясь, чтобы это не прозвучало как упрек, ответил Асмунд.

– Да Старый Йотун помирать передумал. Похоронили его, как доброго человека, а он на третий день взял да и вылез.

– Шутки шутишь?

– Да, жма, чтоб это были шутки…

Прямо сейчас все рассказывать было некогда: сперва требовалось устроить две пришедшие дружины на отдых. Отроки Асмунда показали свободное место, поднялась привычная суета: одни ставили шатры, другие рубили ветки для шалашей, третьи шли за дровами. Конюшенные вели поить лошадей, повара рылись в припасах, готовясь варить кашу. Младшие волокли от реки большие черные котлы с водой. Для Величаны тоже поставили шатер. Покончившие с первыми делами отроки тянулись к реке купаться.

Величана увидела Люта – наконец-то он был почти ничем не занят, а просто стоял перед своим шатром, оглядывая стан, – и подошла.

– Ты что-нибудь надумал?

– Что я должен был надумать? – Лют сделал вид, будто не понял ее.

Он просто не хочет об этом говорить. Но Величана слишком устала от тревог, не зная, чего ждать впереди.

– Ну, про меня и… про Етона. Ты скажешь кому-нибудь, что он… не Етон вовсе?

Лют подавил вздох и отвернулся. Он не хотел об этом думать, потому что понимал важность открытия. Если тот парень с шальными глазами – вовсе не Етон, то Святослав – единственный законный владыка земли Бужанской. Но это открытие погубит Величану. Поддельному Етону даже не придется ее срамить, как он грозился, – бояре и сами вспомнят, как провожали «прохожего молодца» в клеть, на ложе из ржаных снопов. Пусть и с согласия настоящего Етона. И пусть все будут понимать, что Величана не виновата и была одурачена, как и все эти достойные мужи, – от срама это не избавит.

– Все бы ничего, кабы он про невесту речи не завел…

– А про какую невесту он говорил? Откуда у Святослава ему невесты? У него есть сестры?

– Есть одна, да она мала еще… И не даст ему Святослав свою сестру, это пес высоковато метит. Зверь, жма, благородный!

– А кого может дать?

– У родни, может, поищет… У Острогляда есть еще в дому девки, а его жена покойная – Олегова сестра. У нас в роду есть невеста. – Лют хмыкнул, – Мистишина дочь, да ее в Плесков увезли.

– Вы отдадите девку этому… псу недорезанному?

– А клюй ему пернатый! Если этот пес вздумает за нашу Витянку свататься… я… все брату расскажу, – от этого решения Лют облегченно вздохнул. – Пусть он решает, что дальше. Но я не буду молчать, если за этого стервеца будут из родни кого отдавать.

– А если не будут?

– Не будут… – Лют сплюнул. – Пусть тогда Святослав сам решает, как с ним быть. А мне что – Етон он или пес криворылый. Мне с ним детей не нарекать.

– И с товарами тебе туда больше не ездить…

Лют еще раз сплюнул:

– Земель разных на свете много. У греков, у хазар… Мне хватит.

Величана вздохнула. Для него, мужчины, белый свет был огромен – от Гурганского моря до Варяжского. Он мог попасть туда, куда ей не залететь даже мыслью. Уже это ее путешествие из Плеснеска в Киев было почти чудом. Ведь ей полагался в жизни всего один переезд, из родительского дома в мужний, и тот уже остался позади.

– Боги, я ведь уже должна была быть мертвой! – прошептала она.

Эта мысль приходила к ней часто, но каждый раз поражала. Миновало немало дней после смерти и погребения Етона, и ее тело уже должно было разложиться на дне его могилы. Вот так же шелестели бы березы, а она бы не видела их. Плыли бы по небу облака, бросали легкую тень на траву с этими вот розовыми гвоздичками, но ее это не радовало бы – ее отделяли бы от этого светлого мира дощатая крышка и земляная насыпь. И с каждым днем эта насыпь росла бы и росла… На этом лугу сейчас ходили бы туда-сюда эти самые паробки, переговаривались, занимались своими делами, вели гнедых и вороных коней с водопоя, и никто не думал бы о ней. Она так хорошо помнила всю свою недолгую жизнь, будто та лежала у нее на ладони – и ей уже был бы положен предел.

– Теперь ты не умрешь! – Лют прикоснулся к ее плечу, не догадываясь, что именно этот ничтожный знак приязни подбодрил ее лучше любых слов. – Наша княгиня тебя не обидит. Она добрая женщина. Зимой еще жалела тебя.

– Это она добрая женщина? Я слыхала, к ней прежний деревский князь сватался, который до Олега, а она приехала будто бы страву по мужу творить, а как древляне упились, приказала паробкам перебить всех – пять тысяч человек!

– Да не было там пяти тысяч! Человек с полсотни.

– И князь деревский сам!

– Один из двоих, Маломир.

– Так все это правда?

– Правда. Мой брат при этом был.

Именно он и положил предел Маломировой жизни, подумал Лют, но вслух не сказал.

– Тогдашняя княгиня деревская, Предслава, Олегова дочь, тоже на той страве была, – негромко добавил он, глядя в сторону Олегова шатра, хотя на таком расстоянии их не могли оттуда услышать.

– И что?

– Эльга хотела ее с собой увезти, да она не поехала – у нее в Искоростене дети остались. Их потом забрали, когда Искоростень взяли. Предславу и детей. А Володислав погиб, никто его больше не видал с тех пор.

– А что с ней – с княгиней?

– На другую весну Эльга ее замуж отдала.

– За кого? – Величана подалась к нему.

– За Алдана. Кормильца племянников моих, Мистишиных сыновей.

Величана всмотрелась в его лицо с чуть нахмуренными бровями. Предслава Олеговна попала в Киев почти так же, как предстояло попасть ей самой: как пленница и вдова погибшего противника. Род ее мужа куда сильнее провинился перед Ингоревым родом, чем Етон, но зато сама Предслава была родственницей Ольги и Святослава. Ольга и Ингорь сами когда-то выдали ее замуж в Деревскую землю, она лишь исполнила волю старшей родни. Неудивительно, что Ольга, сама только что овдовевшая, была к ней милостива. Будет ли она так же милостива к Величане?

А какой милости она хочет? Чтобы не обижали и… тоже выдали замуж?

Сводный брат Мистины уж верно не хуже кормильца его сыновей…

Лют молча смотрел, как отроки разводят костер посреди поляны, словно забыл о ней. Величана вздохнула. Сердце ее жаждало расправить крылья и лететь – но небо над ним оказывалось каким-то уж очень низким и хмурым.

Отроки тянулись мимо них к реке, оставляя на траве сорочки и порты. Лют расстегнул пояс, осторожно стянул рубаху…

– О мать-земля! – Величана прижала руки к лицу.

– Что? – Лют обернулся.

Взгляд ее вытаращенных глаз упирался в его плечо, где в окружении пожелтевших пятен от ушиба багровел свежий, едва закрывшийся рубец…

* * *

В большом стане на берегу Горины Олег Предславич остановился на сутки – давал отдых людям и ожидал, не нагонят ли их какие-нибудь вести. Величана, против того, не хотела никаких новостей и жаждала поскорее тронуться в дальнейший путь. Целый день Олег и его приближенные рассказывали Асмунду и дружине о событиях в Плеснеске. По лицам было видно, что верят им с трудом.

– Наплел бы мне другой кто, а не ты – не поверил бы я! – сказал Асмунд Олегу. – Чтобы древний старик из могилы молодым вышел – я даже сказок таких не слыхал!

Отроки привезли дичь, в ближнем городце купили пива, и вечером Асмунд устроил пир в честь Олега и этих знаменательных событий. Лют и Величана тоже были там – теперь уже никто не удивился, что вдова как бы умершего князя не носит печальную сряду. Никто не мог решить, считать ли Величану вдовой, раз муж ее погиб, но тем не менее жив. Всем было любопытно, что с ней дальше будет. Святослав отнял ее у Етона, желая унизить противника. При Эльге княгиня-пленница может быть только служанкой. Но и это вовсе не избавляло ее от возможности попасть в младшие Святославовы жены.

Когда начало темнеть, Величана решилась.

– Олег Предславич! И ты, воевода! – обратилась она к Асмунду. – Пока я еще близ земли моей родной, попрошу вас…

– Да? – Олег подумал, что она хочет послать весть родичам.

– Будьте послухами моими! Так уж судички пряжу мою запутали, что не распутать. Не то вдова я, не то жена, не то старый у меня муж, не то молодой, не то жив, не то мертв… будет с меня!

– Что ты задумала? – Олег удивленно улыбнулся.

– Ступайте за мной. – Величана оглянулась на Тишанку: та подошла от ее шатра, неся в руках что-то белое. – Как раз полночь настает.

На макушке лета темнело поздно, и было еще почти светло. Величана привела всех на берег Горины – на тот самый брод, где состоялось пока единственное сражение грозящей войны, где водные струи унесли часть Лютовой крови. Там она взяла из рук челядинки белый сверток и сошла к самой воде.

– Мать сыра земля! Мать-вода! Кланяюсь вам! – Величана поклонилась, разворачивая тканину.

Длинная белая полоса упала к ее ногам – это оказался рушник с вышитыми краями.

– Я, Величана, Унемыслова дочь, Собиславова внучка, Етонова жена, кланяюсь вам! Как два берега друг на друга смотрят, да вовек не сойдутся, так не сойтись больше мне и мужу моему, Етону, Вальстеневу сыну. Живой ли он, мертвый ли, молодой ли, старый ли – он мне не муж, я ему не жена. И как половинкам сего рушника вместе не бывать, так и нам с ним больше хлеба не есть, воды не пить, на постели не лежать!

С этими словами она взялась за середину рушника и с усилием рванула. Разорвать прочную тканину из нового льна не так уж легко. По обычаю, при разводном обряде свадебное полотенце муж и жена разрывают вдвоем, держа каждый за свой конец, и то им это стоит немалых усилий. Величана не справилась бы, не догадайся Тишанка заранее подрезать ткань – кромку и в нескольких местах посередине. Рушник уже держался на нескольких целых нитках; раздался легкий треск – и на глазах удивленных мужчин Величана подняла в руках две половинки разорванного полотна.

– Забери, мать-вода, горе мое злосчастье, дай счастье! Кланяюсь тебе!

Величана еще раз поклонилась и швырнула белые обрывки в воду, как могла дальше одну от другой.

И вот теперь ощутила, что избавилась от прошлого окончательно. Вода смывает все старое и открывает путь в новое бытие. Ею обмывают покойников и младенцев, моют невесту и рожаницу. Прослышав про чудное действо, половина войска уже толпилась на берегу по обеим сторонам от брода. Не думая, что на нее смотрят сотни мужчин, Величана прямо в платье и обуви зашла в воду сперва по колено, наклонилась, умыла лицо… шагнула дальше… ей было уже по пояс… выше пояса, а она все шла и шла, то и дело черпая воду горстями и омывая лицо, чтобы надежно смыть всю память о своих горестях и страхах. Вода поднялась уже до груди, ее шатало, но она не могла остановиться. Мокрый подол сковал ноги, течение толкало ее, но что-то тянуло вперед, будто там, в глубине прохладных струй, ее ждал истинный покой и приют.

– Потонет, – сказал Асмунд. – Рехнулась молодайка.

Лют огляделся, но никого более близкого к обезумевшей женщине тут не было, да и быть не могло. Тогда он мысленно махнул рукой и поспешно вошел в воду.

Величана уже едва стояла. Мокрая одежда отяжелела, сковала ноги, вода грозила опрокинуть. Она пошатнулась, и тут ее обхватили за плечи.

– Опять у тебя ума затмение! – сказал над ухом знакомый голос, но не сердитый, а снисходительный и почти ласковый. – А я опять тебя вытаскивай…

Величана уцепилась за Люта, не находя ни слов, ни сил на разговоры. Ее уже трясло от холода, зубы стучали. Без чужой помощи она могла бы вовсе не добраться до берега. Лют приобнял ее, поддерживая, и они побрели через брод назад.

Из сражения телохранители несли его, теперь вот он несет Величану. Пряла ему судьба на кривое веретено, однако главное сбылось: он вошел в эту воду ради Величаны, и вот Величану он теперь, три седмицы спустя, выносит с этого брода. На свой берег. Живую, невредимую… и от былого свободную.

* * *

До шатра Лют понес Величану на руках: на берегу она, в мокром платье, лишилась последних сил. Там Лют сдал ее взволнованным служанкам и ушел переодеваться сам. Потом вернулся и сел на траву. Спать не хотелось, но не хотелось и идти назад к кострам, где все сейчас будут таращиться на него, усмехаться и подшучивать. Хотя чего он такого сделал? Утонула бы пленница, Святослав их не похвалил бы за это…

Тьма сгустилась, но возле костров еще сидели люди, звучали голоса. Боярам и отрокам будет о чем поговорить.

«Увозил бы ты ее, что ли? – сказала тогда Эльга. – Все равно нехорошо!»

Она улыбалась, и Мистиша усмехался, будто ему нравится эта шутка. Лют и сейчас мысленно слышал их голоса, видел лица. Сумей он тогда, зимой, каким-то чудом увезти Величану из Плеснеска – был бы удалец, как из сказки. Мистина гордился бы им, и даже Святослав, пожалуй, был бы рад позору своего противника. А главное – тогда Величана была бы его, Люта, законной добычей. И сама она этого хочет. Может быть, еще с зимы. Лют не мог не видеть, как она тянется к нему, но усилием воли сдерживал ответные порывы.

Однако воля подвела его, когда уже он хотел перед шатром поставить ее на ноги: Величана крепче обхватила его обеими руками за шею и несколько раз торопливо и даже жадно поцеловала в губы. Она будто задыхалась: все превратности судьбы и вода порубежной реки выпили из нее последние силы, выстудили душу, и нужно было поскорее ее согреть. А что от соприкосновения их двоих, как при встрече кремня с кресалом, родятся жаркие искры, они уже знали. И Лют, еще наполовину держа ее на весу, не мог удержаться и не отвечать на спешные, но полные чувства поцелуи. Прикосновения ее прохладных, спешащих губ, свежей, мокрой от речной воды щеки и сейчас будоражили его. Тянуло обернуться и взглянуть на шатер. Мысли мчались туда и легко проникали за белый полог грубой шерсти: Лют невольно видел себя во тьме под кровлей шатра – с нею вдвоем. Может, она и того не прочь… Не зря же от мужа старого избавилась у всех на глазах…

Но нет, так нельзя. Даже если она не прочь… Величана слишком еще молода. Совсем почти девка. А Лют был на десять лет старше и куда лучше понимал жизнь – особенно жизнь того, на ком лежит пятно.

И все же сын Свенельда в Киеве – не в поле обсевок. Как муж он достойнее Алдана. Лют почти видел Величану у себя в доме – спокойную, красивую, ничего не боящуюся, раздающую приказы челяди… Разумная и домовитая Ута двадцать лет отлично вела Свенельдов двор, и с ее отъездом он осиротел. Теперь им нужна настоящая хозяйка, наученная вести большой дом, следить за людьми и припасами. Обе Лютовы младшие жены привыкли жить в подчинении Уте, но ни одна не могла ее заменить. Ни одна не была вхожа к Эльге – родом не вышли, да и древлян княгиня не любила. Уж Величана, равная ей происхождением, могла бы достойно встретить киевскую княгиню, вздумай та по старой памяти навестить Свенельдов двор.

Но теперь Величана – добыча Святослава. И увозить ее больше нельзя, за это никто его не похвалит. Надеяться можно только на милость – не князя, но его матери. Величана будет жить у нее на дворе. Возможно, со временем получит ключи и будет всем распоряжаться. А ключница – должность важная, но для рабынь… И от объятий Святослава, приди ему в недобрый час такая прихоть, это не защитит. Не только бывший муж Величаны, но и отцовский род ее будет опозорен.

Но сейчас рано об этом думать, одергивал себя Лют. Они приедут в Киев, передадут Величану Эльге. Пусть пленница обживется, оглядится… Может, у Эльги обнаружатся какие-то замыслы на ее счет, какие им пока и на ум не взойдут…

Сегодня Величана больше не покажется – служанки переоденут ее и уложат спать. Но Лют не уходил, все сидел на траве перед шатром, как привязанный, чтобы быть поблизости, если вдруг понадобится. Шатер молчал, но Люту несла удивительную отраду мысль, что у Величаны, спящей вот за этим грязно-белым шерстяным пологом, сейчас на всем свете нет человека ближе его.

* * *

За Веленежем началась Деревская земля. После того как Величана разорвала свой свадебный рушник, Лют оттаял и разговорился. Придя в себя, Величана застыдилась своего порыва, но и радовалась, видя, что ее лихорадочные поцелуи помогли Люту оттаять. Целыми днями их лошади шли рядом, и Лют рассказывал ей о тех временах, когда этими краями владел его отец, воевода Свенельд. Лют родился в Киеве, но Свенельд еще до завершения войны с греками перевез двух младших жен и их детей в свой городец близ княжеского Искоростеня. До семнадцати лет, до гибели отца и начала Деревской войны, Лют рос в тех местах.

Своим отцом Лют гордился, и неудивительно. Не считая воинской славы, Свенельд, воспитавший князя Ингоря, до конца жизни сохранил на него влияние и почти отцовской властью руководил им и его женой Эльгой в первые годы их брака. Он, по сути дела, доставил им киевский стол – без поддержки воеводы, его отроков и старых гридей Вещего Ингорь не одолел бы Олега Предславича. Сам Олег Предславич получил деревский стол из рук Эльги и Святослава и из доходов Деревской земли оставлял себе только треть. В то время как Свенельд, княжеского звания не имея, распоряжался всей деревской данью и содержал на нее свою дружину как полновластный князь.

Иногда Величана сама рассказывала о своей жизни, о родичах, о немногом пережитом ею до замужества. Лют слушал, не перебивая, и внимание в его ореховых глазах поощряло ее говорить дальше и дальше. Ни родной отец, ни Етон – ни один из двух – никогда не слушал ее так. И теперь Величана ощущала себя взрослой женщиной в заметно большей мере, чем когда была княгиней при князе, годившемся ей в прадеды. От Олега они в это время держались поодаль, чтобы тот ничего не слышал. Но Олег, казалось, и не обращал на них внимания, не беспокоился, к чему приведет дружба воеводского брата с плеснецкой полонянкой.

На реке Тетерев начинались места, связанные с преданиями о смерти Ингоря. Величане хотелось больше знать о Деревской войне: сейчас она куда лучше, чем в двенадцать лет, понимала, что война с киевской русью могла погубить и ее родное племя. Им, лучанам, повезло – не то что древлянам, у кого и князей-то своих не осталось. Об этом Лют мог рассказать немало: ему в ту зиму было семнадцать, и хотя самое начало событий он не застал, в походе Эльги и Святослава по Деревской земле успел поучаствовать.

С изумлением Величана слушала, что в том походе княгиню Эльгу сопровождала сводная сестра Люта – Соколина, дочь его отца от другой наложницы. В пору Деревской войны эта отважная дева вышла замуж за Хакона, иначе Пламень-Хакона, – родного Ингорева младшего брата. И это была уже вторая, после женитьбы Мистины Свенельдича на Уте, брачная связь между Свенельдовым родом и княжеским. Хакон умер несколько лет назад, а Соколина уже была замужем за другим воеводой – и тоже княжеских кровей. Но теперь она жила отсюда далеко – на другом краю белого света, в Хольмгарде на Волхове. Нечего было и думать когда-нибудь с ней повидаться, но Величане все равно было приятно о ней узнать. Каждая такая связь возвышала положение Люта и приближала его к ней.

Но, едва успев этому порадоваться, Величана внутренне сжималась. Будь она родом хоть Солнцевой Дочерью – сейчас она полонянка, раба, а Лют, пусть и родился от челядинки, в день смерти отца получил свободу. Теперь и не поймешь, кто из них другому неровня…

– Знать, добрая у нее судьба… И у тебя тоже, – добавила Величана, помня, что Лют начал жизнь в том же положении, что Соколина. – Иной в рабстве родится, а в лучшие люди выходит. А иной…

А иной – наоборот. Как она сама или Предслава, старшая Олегова дочь. Родилась та первенцем киевского князя, замуж первым браком вышла за князя, а второй раз выдавали ее как полонянку, и сама Эльга ради чести рода давала ей приданое. Но полученная Предславой свобода не распространилась на ее старших детей, и они до сих пор, как рассказывал Лют, жили среди Эльгиной челяди.

– Ты не печалься пока что. – Лют понимал, что ее тревожит. – Эльга – добрая женщина. И мой брат с ней… очень дружен, – сказал он так, что Величана мгновенно поняла, какова эта дружба. – Многие годы он честь и почет от нее имеет.

Величана, глубоко дыша от волнения, ничего не сказала, и разговор оборвался. Но Лют думал об этом куда больше, чем говорил. В детстве он жаждал иметь все «как у Мистиши», и даже его первый деревянный меч отцовский оружник Эллиди вырезал ему точно по образцу братова меча, настоящего. Детскую склонность к подражанию Лют давно пережил, научился принимать то, что во многом ему со старшим братом никогда не сравняться. Но нежданно-негаданно Доля поднесла ему подарок, о каком он и не мечтал. Свела с девой княжеского рода. Будто дразнила, вызывала: ну, по тебе ли деревце?

С той страшной для древлян зимы миновало всего девять лет. Раза три-четыре Лют по пути показывал Величане остатки сожженных городцов и весей. Во многие из них, как в Малин и в сам Искоростень, жители так и не вернулись после разорения, и теперь лишь обугленные бревна торчали из пышной розовой кипени цветущей ревелки – за склонность расти на пожарищах ее еще зовут «огненная трава». Другие насельники черной земли – березы – поднялись уже в человеческий рост. Показывал Лют и могильные насыпи. Путь от Киева на Мораву был важен для днепровской руси, и все сопротивление в этих местах подавлялось безжалостно. Уцелевшее от гибели и плена население ушло севернее, там же и Олег Предславич заложил для своего стола новый город под названием Вручий. Величана умоляла не становиться на ночь поблизости от разоренных мест – хоть и не срок мертвецам заглядывать к живым в гости, а все же боязно.

Но самый ужасающий осколок той войны подстерегал путников впереди…

За Веленежем вдоль дороги появились погосты, где можно было остановиться на ночь, но они были рассчитаны на более короткий зимний переход, а Олег Предславич желал сократить время пути; поэтому, пользуясь хорошей погодой, проехали дольше и заночевали под открытым небом. Выбрали удобную луговину близ реки: было место и где раскинуть шатры, и где пасти лошадей. Отроки наловили бреднем рыбы, натащили из лесу сушняка, набрали дикого лука, повесили котлы над огнем. На ночь поставили сети. Пока варилась похлебка, Величана со своими служанками отошла за ивы помыться. За все время пути в настоящей бане они были только один раз, в Веленеже, а с тех пор пробавлялись мытьем лишь в речной и озерной воде.

Ласточки с писком густой стаей, будто мошкара, носились перед обрывом берега близ бесчисленных отверстий своих гнезд. Часто раздавался плеск играющей рыбы, обе служанки со смехом дергали одна другую и показывали пальцем: вон она, вон! Среди купавок! Ветерок гнал рябь против течения, не мешая разлитому над рекой чувству покоя. И пока Величана искала среди кустов и пышной осоки место, где спуститься к воде, нашла она другое…

За рекой, на более высоком правом берегу, виднелось с десяток полукруглых холмиков – деревских родовых могил. Еще стоял деревянный чур, олицетворение всех предков неведомого рода, но трава была не кошена и не примята, поверх и между насыпями проросли кусты, поднялись в рост человека тонкие березки. Ни горшков с поминальными угощениями, ни рушников, что приносят на Весенние Деды – душенькам утираться. Видно было, что ни одна нога здесь не ступала уже давно – лет десять. Никто не приходил сюда с жертвами, этих мертвых некому было поминать.

– Где-то селище поблизости, – сказал Лют, когда Величана, торопливо вымывшись, вернулась в стан и рассказала о своей находке. – Ну, было.

Так одичать родовой жальник мог, только если жилое место близ него не сохранилось. А когда оно опустело, мертвые предки жителей все равно что умерли еще раз. Больше некому было угощать их при возвращении на землю в поминальные дни, имена их некому было хранить в памяти и давать новорожденным. Только шелестящая под ветром трава теперь пыталась назвать их своими тонкими зелеными язычками, но некому было слушать…

– Неудачно как мы встали. – Величана беспокойно огляделась. – Навьи деревские рядом…

– Да чего бояться, покойники вот так целиком не приходят, – успокаивали ее гриди Олега Предславича.

Ближняя дружина его вобрала в себя сынов самых разных народов: киевских русов, норманнов, родившихся еще за Варяжским морем, морован, у части которых он какое-то время княжил между изгнанием из Киева и возвращением во владения днепровской руси. Были древляне, даже пара угров. Большая часть из них были христиане. Мороване уже родились в крещеной стране, а прочие приняли крещение вместе со своим господином, в Царьграде. К Величане Олеговы гриди относились по-доброму, радуясь, что такая хорошая дева избавлена от участи жертвы бесам.

– Не ходят! Расскажите мне! – Она тревожно засмеялась. – Еще как ходят! Я сама видела!

– Ну, тебе-то виднее, это верно, – улыбался Жилоня, десятский, сам родом из древлян. – А у нас как: знахари, бывает, после смерти приходят, а чтобы не ходили, покойника надо всего маком обсыпать…

– А я-то, дурочка, не знала! – Величана мотала головой от беспокойного смеха. – Обсыпала бы его маком, всего-то и делов!

Лют хмыкнул, представив, как Величана сыплет мак на то длинное тело, укрытое плащом, что он видел на полу в клети… Рассказал бы им кто тогда – когда он стоял в полутьме, с лубками на правом плече, и видел перед собой Величану, знавшую, что ей осталось жить два дня, – что не пройдет и месяца, как они будут над этим смеяться!

– Это известное дело – если кто знахарь, так точно будет приходить! – поддержал другой древлянин, Синява. – И куда хочет может зайти. А чтобы не ходил, надо маком на могилу сыпать, это верно.

– Либо льняным семенем, – поддержал еще кто-то.

– Дайте я расскажу! – подал голос Ходач. – У моей жены брат был колдун, – начал он, едва заметно оглядевшись, будто тот колдун мог вдруг оказаться где-то рядом.

Все вокруг поежились. Величана невольно придвинулась ближе к Люту: даже легонько прикасаясь плечом к его плечу, она испытывала такое отрадное чувство, что никакой страх не мог подступиться.

– Его старуха спит, а он придет да ее давит. Сильный был колдун. А у ней были зелья – тоя и марена. Посушили траву и понакурили возле дома, да ее саму обкурили. Он придет да и скажет: ну, догадались, что теперь поделать! И уйдет…

Величана вздохнула: если бы все было так просто! Если бы из ее судьбы неотвязных покойников можно было изгнать дымом двух пахучих травок!

– А у нас была одна баба… – начал еще кто-то.

Из тьмы вышел гридь из числа дозорных и приблизился к свету костра.

– Княже! – окликнул он Олега. – Там черта какого-то поймали – сюда подбирался. Говорит, с тобой хочет говорить.

– Какого еще черта? – изумился Олег Предславич.

– А леший его знает! У реки взяли – лез сюда, а мы скрутили. Говорит, поклон тебе принес от внучки.

– От внучки? – в еще большем изумлении повторил Олег, не взяв сразу в толк, о ком может идти речь. – Ну давайте его сюда, посмотрим.

Разговор прервался. Все у костра ждали, с любопытством глядя во тьму. Со стороны реки, где располагался один из дозоров, показались два гридя, а между ними шел еще кто-то – невысокого роста, в простой серой свите, как носят весняки, в плаще, называемом в этих местах «коц», в валяной шапке, низко надвинутой на лицо. Один из провожатых нес котомку, явно принадлежащую незнакомцу, другой – небольшой рабочий топор, видимо, его же.

Когда он вдруг выдвинулся из тьмы, Величана вздрогнула: встал перед глазами израненный непогодой деревянный чур с забытого жальника. В шапке и плаще, скрадывавшем очертания тела, пришлец очень его напоминал.

Шага за три до бревна, на котором сидел Олег Предславич, провожатые остановили незнакомца.

– Будь жив, княже! – Тот поклонился, сразу выбрав Олега Предславича из сидящих перед ним, хотя одеждой тот не выделялся – разве что ростом.

И выговор ночного гостя, и обращение указывали на то, что он здешний, деревский, из подданных Олега.

– И ты будь жив, – кивнул Олег. – Что у тебя за нужда?

– Шапку сыми, – подсказал гридь с топором.

Из-под шапки и впрямь был виден только нос и клочковатая небольшая борода.

– Я бы снял, – незнакомец оглянулся на него, – да как бы людей не напугать.

– Не из пугливых мы, – усмехнулся Жилоня. – Не с бородой же твоей князю разговаривать.

Пришлец стащил шапку. Когда он поднял лицо, вокруг костра прокатился изумленный возглас; Величана ахнула, откинулась назад, чуть не упав с бревна, так что Лют едва успел ее подхватить и посадить обратно.

Перед ними стоял человек средних лет – от тридцати до сорока. Голова его со лба наполовину облысела, лицо покрывали морщины – не от возраста, а от тяжелой жизни. Все лицо пересекал глубокий шрам – от брови до подбородка, проходя через выбитый правый глаз. Шраму, видимо, было уже много лет, он побледнел, но от этого казался даже страшнее – как будто мертвец, которому полагается сидеть в Нави, приспособился к жизни и разгуливает по белу свету.

Не в силах это видеть, Величана закрыла лицо руками. Тянуло разрыдаться – показалось, Навь, недовольная ее бегством от самого края могилы, отправила за ней посла, чтобы поймать и отвести-таки туда, где ей назначено место с рождения! Дней шесть как остались позади пределы Волынской земли, но судьба догнала ее и здесь.

Почти каждый у костра схватился за свой науз, в руке Вигера мигом оказался длинный боевой нож. Вскочив с места, сотский поднес блестящее в свете костра лезвие к изуродованному лицу. Пришлец стоял спокойно, лишь косился на лезвие – надо думать, привык к подобным встречам.

– Не из Нави я, воевода, – пробормотал он. – Разрази меня Перун, если вру.

Изумленный Олег Предславич безотчетно перекрестился. И был изумлен того сильнее, когда страшный гость, будто отвечая ему, перекрестился тоже.

– Веруешь во единого Бога Отца Вседержителя… – недоверчиво, полувопросительно произнес Олег.

– И во единого Господа Иисуса Христа, сына Божия, – пришлец поклонился в знак согласия и еще раз осенил себя крестом. – Видишь, не из бесов я.

– Это вижу! – не мог не признать Олег. – Так с чем ты ко мне? Кто ты еси?

– Дозволь мне без иных ушей с тобой перемолвиться, – пришлец оглянулся на людей у костра, на испуганную Величану и на Люта.

Тот смотрел на него без страха, но хмурился от неясных дурных предчувствий. Взгляд его стал сосредоточенным, как на поединке.

На лице Люта пришлец задержал недобрый взгляд, потом вновь обратился к Олегу:

– Из Киева я тебе поклон принес от… неких людей, тебе близких.

– Так и быть… – преодолевая колебания, Олег наклонил голову. – Оставьте-ка нас…

Лют первым поднялся и поднял за руку Величану. Она подчинилась очень охотно – ей хотелось укрыться от взгляда единственного глаза ночного гостя, и не верилось, что он пришел вовсе не за ней. Вигер сделал знак гридям; большинство отошли, но двое остались возле Олега: его телохранители, русин Исар и морованин по имени Можир. Им Вигер велел остаться: доверять бесу из ночи он не мог, пусть тот хоть двумя руками крестится, зато в телохранителях держали только тех людей, на кого князь мог полагаться, как на самого себя. Но и прочие отошли недалеко: к соседним шатрам, где тоже горели костры, и сели там, чтобы если не слышать, то хотя бы видеть беседу князя со страшным гостем.

– А говорите, не ходят мертвецы… – пробормотала Величана с такой обидой, будто ее обманули у всех на глазах.

– Отроки, у кого с собой мак есть? – без малейшей улыбки осведомился Гуннульв.

Но Лют не ответил Величане и не поддержал негромкий смех отроков. Он не сводил глаз с пришлеца, и напряженно-рассеянный взгляд его указывал на усилия что-то понять… или вспомнить.

– Голоден? – Оставшись с ночным гостем вдвоем, первым делом Олег вспомнил о законе гостеприимства – тем более что перед ним стоял собрат по вере. – Велеть накормить?

– Голоден, – тот кивнул. – Но то после… если пожелаешь со мной хлеб делить. Мы ведь родичи, в былое время друг другу обет давали: где нам хлеб, там и вам хлеб.

– Родичи? – Олег Предславич едва не встал.

Вот уж чего он не ожидал, так это найти родню в искалеченном бродяге.

– Не признаешь меня?

Олег молчал, вглядываясь в изуродованное шрамом лицо.

– Трудно меня признать, что ж поделать. Даже Свенельдич… – гость бросил беглый взгляд на Люта в отдалении, – и тот меня не вдруг признал. А потом вспомнил. Не этот – старший. Тот, что стрыя моего и лучших мужей деревских в одну ночь сорок человек погубил. Он признал меня и таким. Видно, кровь-то на руках горит по се поры, забыть не дает. А ты, тесть мой любезный, не признаешь?

Олег Предславич судорожно вздохнул. Он был очень храбрым человеком, несмотря на свою мягкость, и от пролития крови его удерживал лишь страх божий – ведомый ему намного раньше, чем он принял крещение в Царьграде два года назад. Но сейчас у него шевелились волосы на голове, пробирал озноб от потрясения. В глубине разума он уже знал ответ – кто этот человек, назвавший его тестем… знакомый с Мистиной Свенельдичем… помнящий избиение деревских старейшин на страве по Ингвару…

У Олега было две дочери и три зятя. Двое живых – Святослав и Алдан, хотя ни в чем другом те двое не были ровней друг другу. И третий – первый муж Предславы. Тот, что уже девять лет считался мертвым.

Олег вглядывался, сравнивая свои воспоминания с тем, что видел перед собой сейчас. Невысокий рост, щуплое сложение, светлые волосы, голос… В юности у Володислава деревского был высокий лоб, но сейчас его поглотила лысина. Шрам мешал соединить в памяти то лицо и это.

– Давненько не видались мы, – продолжал гость, не спеша и давая ему время вспомнить. – Уехал ты, помнится, в Киев, сватать за стрыя моего Маломира Ингореву вдову. Да не дождались мы тебя назад. Думали, в живых уж нет. Приехала Ольга с малой дружиной, сказала, ты после будешь, к свадьбе, а страву по мужу она одна справит… Кровавая вышла страва, и постель брачную Марена своим женихам после нее стелила…

– Я не причастен к этому, – глухо выдохнул Олег, с таким чувством, будто обращает речь в далекое прошлое. – Я не знал, что они задумали. Знала только Ольга, Свенельдич и их ближние отроки.

– Может, вины за ту страву нет на тебе, а наследство мое тебе досталось. Только землю внуков твоих не уберег ты от разорения… Вон сколько городцов и весей пустыми лежат, бурьяном и бузиной зарастают.

– Они отдали мне Деревскую землю уже после войны. – Олег не мог отделаться от чувства, что говорит с мертвецом и дает отчет не человеку, а всей неумолимой Нави. – Но я не водил полки на древлян.

– И это знаю. Потому и пришел к тебе.

– Сядь. – Олег кивнул на землю перед собой, и гость сел. – Где ты был все эти годы?

– На том свете, – усмехнулся гость, и стало видно, что со стороны шрама у него нет зубов. Пришепетывание изменило его речь, из-за чего Олег и не смог распознать голос.

– Но ты же… тебя в мертвых числили…

– Я того и хотел. Меня верные люди вынесли, выходили, от киевских укрывали. Теперь срок пришел на свет выйти. Дети мои в холопстве подрастают. Внуки твои. Что же ты, дед, для них участи получше не добудешь? Добрыня и Малуша, дети мои, у Ольги на дворе живут, как челядь, прислуживают ей, а тебе и горя мало? Или они не твоей дочери чада? Не твоя в них кровь?

– Молчи! – Олег поднял руку, желая помешать ему продолжать. – Или ты не понимаешь? Они – заложники. Не останься они там, я землю Деревскую и во сне бы не увидал. А не отдай Ольга древлян мне, здесь князем кто бы сидел? Свенельдич? Или Турод из Хольмгарда? При них древлянам жилось бы слаще, вольнее?

– Наша воля нам дедами завещана, и пока живы, мы от нее не откажемся. Подумай о внуках твоих.

– Дня не проходит, чтобы я о них не думал, Бог видит! Не для того ли я у Святославова стремени хожу, чтобы внукам моим жилось хорошо? Они ведь в полной власти Ольги и сына ее.

– А не думал ты, чтобы их оттуда вызволить?

– Как не думать? Просил у Ольги отдать мне Добрыню, чтобы вырастить из внука наследника себе в Деревской земле.

– И что? – Гость в волнении подался к нему.

– Святослав сказал: и не думай. А Ольга сказала: род деревский больше в земле Деревской править не будет. Только русский. Только я, внук Вещего, но не мои внуки – Володиславовы дети…

Это имя Олег произнес совсем тихо, будто оно могло потревожить ту губительную вражду, что чуть не сожрала и малых детей. И даже сейчас еще не мог толком принять, что называет имя, глядя на его обладателя.

– А Малуша?

– Жаль деву, совсем молодой она без матери осталась. Ты знаешь, что Предславу… в Плесковскую землю по осени увезли?

Олег смутился: было неловко говорить с бывшим зятем о новой жизни и новом муже своей дочери.

– Знаю.

– Откуда?

– Да от Малуши.

– Ты ее видел? – Олег выпрямился.

– Вот недавно, по весне.

– Где?

– В Киеве. И Добрыню видел. С Малушей говорил немало. Славная дева у нас растет: умная, неробкая. Чести рода верная. Не простят нам деды, если мы ее такую в рабах у Ольги оставим. У тех, кто ее обездолил, родню сгубил, всего наследия лишил. И если ты, ее дед родной, не поможешь…

– Но я и так ее не покидаю! Как бывают мои люди в Киеве, всегда подарки ей посылаю, велю спрашивать, не терпит ли нужды какой…

– Нужды! В рабах живя, нужды она не терпит. Сыта, здорова, одета. Да не в том ее доля! Она родом самой Ольги выше, а в служанках прозябает, умываться ей подает! В том ее истинная доля, чтобы самой на княжьем столе сидеть! Я – ее отец, я свой стол потерял, тебе он достался. Но пусть так. На то, знать, божья воля. Но пусть я сам сдохну, как пес, лишь бы дочери моей или сыну досталось их истинная доля.

– Но чем тут помочь?

Олег Предславич, князь, вождь хорошей дружины, в тревожной растерянности смотрел на изувеченного бродягу. А тот, все имение свое носивший в котомке, решимостью был куда богаче его.

– Ты для чего ныне в Киев едешь?

– От Святослава к матери его с делами.

– Слыхал я про ваши дела. Еще в Киеве весной все войны ждали. Я к Етону плеснецкому пробирался, да вот тебя повстречал. Сказали люди в Мухаревой веси, что сам князь мимо них проезжал с дружиной, из Плеснеска путь держит. Я и понял: сами боги тебя ко мне навстречу послали…

– Жма! – вдруг донесло от соседнего костра.

Лют переменился в лице, хлопнул себя по колену, вскочил и устремился к собеседникам.

– Это ж Володислав деревский! – воскликнул он, обращаясь к Олегу, но глядя на одноглазого. – Маломиров братанич! Он весной в Киеве был! Повадился к Эльге на двор лазить, Мистина видел его там. Сразу не узнал, а потом вспомнил! Отвечай – ты?

Он придвинулся к одноглазому, будто готов был его схватить.

– Видишь! – Тот попятился и глянул на Олега. – И этот меня признал. По имени назвать не побоялся.

– Да я тебе шею свернуть не побоюсь! Это же он! – Лют тоже глянул на Олега.

Сам он много раз видел Володислава в Искоростене в свои отроческие годы, когда жил там со Свенельдом. Ему не пришло бы в голову искать давнего знакомца, к тому же считавшегося мертвым, в этом человеке со шрамом от брови до бороды, но он хорошо помнил, как весной его пытался разыскать Мистина. И напрасно.

– Откуда ж ты вылез, йотуна мать?

– Из тех же ворот, что и весь народ! – Володислав ухмыльнулся своей страшноватой пастью. – А ты на меня не наскакивай, удалой! Здесь вот кто господин. – Он указал на Олега. – От беззакония он меня оградит, видит Бог!

– Лют, оставь его! – Олег встал, шагнул вперед, пытаясь встать между ними, но Лют сместился, чтобы не терять Володислава из виду. – Он же родич мой!

– Родич! Навь пернатый ему родич! Ему на свете жить уже девять лет как не положено!

– А ты мне суд? – Володислав стоял почти спокойно, хотя никакого оружия при нем не было и как боец он Люту, с его точеными, налитыми силой плечами был не в версту даже в лучшие свои годы. – Из-за вас, руси, нам на своей же земле уже жить нет позволения?

– Тебе?

Лют сейчас понимал одно: перед ним въяве стоит кровный враг Эльги и Святослава, а их врагов он, как сын Свенельда, с детства привык считать своими. Было чувство, будто ему посчастливилось настичь ядовитую гадину, которую нужно во что бы то ни стало раздавить. Но на этой земле господином был Олег, только ему принадлежало право судить и решать.

– Связать его и в Киев доставить! – Лют требовательно глянул на Олега. – Его весной искали, да он улизнул, распятнай тя в глаз!

– Не там искали! – засмеялся Володислав. – А здесь не твоя власть и не брата твоего.

– Олег, вели своим… – Не сводя глаз с Володислава, Лют кивнул на деревских гридей.

Те уже стояли вокруг них почти вплотную, потрясенными глазами наблюдая за ходом беседы живых с мертвым. Кияне помнили тот шум весной, когда Мистина рассылал конные разъезды по всем дорогам, приказал обшарить весь Киев до последнего оврага, пытаясь отыскать щуплого мужичка средних лет с заметным шрамом через все лицо. Деревские же гриди о том случае не знали и теперь не могли поверить себе: в облике бродячего калеки перед ними стоял их же бывший князь, которого девять лет как считали мертвым.

И это меняло так много всего, что было не охватить умом.

Лют видел это недоверчивое потрясение на их лицах. Голос осторожности в душе сказал: стой! Олеговы гриди приносили клятву верности русскому роду, и древлян среди них меньше половины, но как знать, чью сторону они примут, если их заставить выбирать сейчас?

– Олег! – сдерживая гневный напор, но со всей возможной убедительностью продолжал Лют. – Если ты дашь ему уйти – как ты будешь перед князем… перед Святославом отвечать? Это убийца его отца. Ты, родич Эльги, дашь уйти убийце ее мужа?

– Эльга уже нашла свою месть, – Олег покачал головой. – Стократную… тысячекратную. За мужа и два десятка его гридей она землю Деревскую опустошила. Мечами вспахала, кровью полила, костьми засеяла…

– Ты сам знаешь, что вышло бы, не сделай она этого. И что выйдет, если этот человек уйдет.

– Он мой родич. Он отец моих внуков. Я думал, они сироты, а у них есть живой отец…

– В том и беда. И ты ж на его столе сидишь! Надоело, подвинуться хочешь?

«Как подвинулся, когда Ингвар спихнул тебя с киевского стола!» – добавил он мысленно.

– Я о столе деревском не мыслю, – ответил ему Володислав.

– Чего ж ты здесь ищешь?

– По родне соскучился. А ты нам не дал договорить.

Володислав посмотрел на Олега. Выразительный взгляд давал понять: он сказал еще не все.

– Свенельдич… оставь нас, – мягко попросил Олег. – И вы тоже. – Он взглянул на гридей.

Лют медлил, не желая давать этим двоим возможность говорить наедине. «Ступай», – попросил его глазами Олег, кивая. Раз уж к нему явился гость с того света, его следует выслушать до конца.

При всей мягкости нрава, Олег Предславич оставался родным внуком Вещего и прямым потомком моравских князей. И владыкой той земли, на какой они все стояли. Лют развернулся и пошел к своему костру. Гриди тоже разошлись, вновь оставив бывших тестя и зятя наедине.

– Йотуна мать! – В тени своего шатра, откуда ему хорошо было видно тех двоих, Лют в досаде бросился на колени в примятую траву и тряхнул кулаками. – Из какой дыры ты вылез, пес наряженный!

– Так он мертвый или живой, я не поняла? – шепнула Величана, боясь его гнева не меньше, чем еще одного некстати восставшего мертвеца.

– Повылазили мрази, маку на всех не напасешься!

Глядя, как те двое продолжают беседу, Лют с трудом сохранял спокойствие, но злился больше на самого себя. Уж верно, окажись здесь не он, а Мистина, Володислав не ушел бы! Лют не мог придумать, как Мистина помешал бы ожившему покойнику снова исчезнуть – и это его мучило. Он давно знал, что умом уступает брату, но ни разу еще это не было так некстати! Конечно, Мистина имел куда больше власти и влияния, чем его младший брат. Он мог если не приказать Олегу, то склонить его исполнить свою волю даже вопреки воле самого Олега. Но как?

Грубую силу Лют применять не решался – если Олег на стороне Володислава, то придется иметь дело с его гридями на его земле. Эльге и Мистине это не понравится. Святослав мог бы так поступить – но он верховный господин и здесь тоже, и к тому же он родной сын Ингвара, убитого при участии Володислава. И тоже Олегов зять… Жма!

А те двое все говорили, сидя почти рядом, как истинные родичи. Володислав убеждал в чем-то, Олег то слушал, опустив голову, то пытался возражать.

Величана тоже сидела рядом на траве, наблюдая больше за Лютом, чем за Олегом и его бывшим зятем. Через какое-то время, видя, что Лют стал дышать ровнее и его лицо приняло выражение сосредоточенного спокойствия, она осторожно положила руку ему на плечо. Будто говоря: что бы ты ни решил, для меня ты будешь прав.

Лют глубоко вздохнул, потом поднял руку и накрыл кисть Величаны у себя на плече. Словно принимал ее привязанность и благодарил за то, что она просто сидит рядом.

И в душе ее свершилось чудо: возникло чувство, что теперь они не просто рядом, а вдвоем. А будучи вдвоем и заодно, они сильнее самой Нави.

Часть шестая

Престол княгини-матери назывался греческим словом «тронос». Летошный год Эльга привезла его из Греческого царства. Он был совсем не похож на старый Олегов престол – темного дуба, украшенный резными зверями: не то змеями, не то волками. Эльгин был из белого марамора, со вставками из красного и зеленого камня – он назывался «порфир». В цесарском дворце целая палата из такого порфира – красного, а не зеленого, и в ней царицы рожают наследников. А не в бане, как на Руси, хотя бани в Греческом царстве тоже есть. И тоже мараморовые.

Малуша думала обо всем этом, бережно и тщательно натирая княгинин престол влажной ветошкой. Вокруг суетилась челядь; ожидая важных гостей, ежедневные уборки двора и строений исполняли с особым усердием. Но Малуша, водя ветошкой по каменным завиткам узора, думала о своем.

Тронос Эльге преподнес в дар младший из двух цесарей – Роман, Константинов сын. Хотел, говорят, чтобы Эльга вышла за него и с ним царствовала. Даром что сам ей в сыновья годился. Потому и тронос послал: сиди, дескать, с нами, как мы. Глядя перед собой, Малуша ясно видела вовсе не белокаменное сиденье и собственные руки с ветошкой, а нечто иное: палату с золочеными стенами, столпы из цветного камня, полы из стеклянных кусочков – называется «мусия». В палате стоял такой же тронос, только еще лучше, и сидела на нем величественная дева в золотом самоцветном платье – только не Эльга, а она, Малуша. Уже взрослая, с уверенным и гордым лицом.

Почему княгиня отказалась – Малуша не могла понять. Сын Эльги давно вырос, другая, молодая княгиня в Киеве есть. Выходила бы за цесаря да и жила в Царьграде. Челядь считала, что к тому дело и шло. Княгиня тогда уже приняла крещение, чтобы можно было выйти за цесаря, дары получила: тронос, чашу самоцветную, золотые номисмы, паволоки узорные и коприны блестящие. Да дело не сладилось: сам Константин ее крестил, чтобы вернее, а потом оказалось, что Эльга цесарям родня и быть женой никого из них ей нельзя…

– Жаль, нет у нас таких умельцев, чтобы могли мой тронос под самую кровлю поднимать, – вдруг раздался совсем близко голос княгини.

Малуша вздрогнула, вырванная из мечтаний, и обернулась в смущении и испуге, будто ее застали за чем-то недозволенным. Быстро поклонилась, пряча глаза: княгиня проницательна, как бы не догадалась, что ее служанка мысленно примеряется к цесарскому престолу.

Возле Эльги, засунув пальцы под усаженный серебром ремень, высился Свенельдич.

– Ты можешь заставить греков весь разговор стоять на коленях. И тогда им придется смотреть на тебя снизу вверх.

– Ты придумаешь! – Княгиня фыркнула, но было видно, что это воображаемое зрелище ее забавляет. – Тогда и вовсе ни о чем не договоримся.

– Так хоть потешимся!

Потом воевода кивнул Малуше:

– Ступай, красотка!

И хотя сказал он это милостиво, улыбчиво прищурясь – будто мышь в кринке застал, – Малуша ясно услышала за его словами: чтоб тебя здесь не было! И скользнула в сторону, всем сердцем желая стать невидимой или юркнуть, как мышь, под плахи пола.

Она еще не опомнилась от того утра, когда княгиня расспрашивала ее о Малко из Кольца, а Свенельдич сидел в стороне и молча слушал. Ничего угрожающего не было в его облике, и он не сказал ни слова, но Малушу тогда не оставляло чувство, что ее жизнь висит на волоске. И именно он, Свенельдич, одним быстрым движением оборвет этот волосок, если она скажет хоть что невпопад.

Эльга взошла на возвышение, села на тронос, положила руки на подлокотники и выпрямилась, будто греческие послы уже стояли перед ней. Улыбнулась, представив их на коленях. Однажды она уже принимала цесарских посланников – не здесь, а в Олеговой гриднице, и было это шестнадцать лет назад… После второго Ингорева похода на Греческое море, когда он дошел с войском в лодьях и на конях только до Дуная, а там его встретили Романовы люди и предложили мир. Поднесли богатые дары. Когда Романовы царедворцы в конце того же лета прибыли в Киев обговаривать условия мира, она еще ничего не знала о прехитром укладе царских приемов в Мега Палатионе. Тогда молодая княгиня впервые в жизни видела греков и с трудом сохраняла невозмутимость: хотелось, вытаращив глаза, рассматривать каждую мелочь их платья, узоры мантионов, длиннорукавных кафтанов-скарамангиев и сшитых из пестрого шелка высоких чулок. Одеты они с Ингваром и сами были не хуже – но появление здесь, в старой Олеговой гриднице, этих протоспафариев и даже одного магистра означало, что их упорные труды принесли спелый и сладкий плод.

Откинувшись на спинку престола, Эльга скрестила руки на груди. Весть о прибытии Константиновых послов в Витичев она получила более двух седмиц назад. По привычке было подхватилась – надо же к приему готовиться! – но Мистина посоветовал не спешить.

– Пусть в Витичеве посидят. Вели сказать, что примешь их сразу, как только дела позволят. А пока Тормар их на лов свозит, чтобы несильно скучали… но все же пусть и поскучают малость.

Эльга улыбнулась в ответ. Мистина был при ней в числе прочих русов, когда они три месяца жили в предместье Святого Мамы близ Царьграда, дожидаясь первого приема у Константина. Три месяца она жила за три поприща от цесарского дворца, бывала в Городе, разглядывала снаружи и сам дворец, но не видела никого из василевсов. Три месяца ждала, пока Константин выберет для нее время. И теперь принять его послов сразу – значит себя не уважить. И пусть она не носит цесарского звания, но и приехал ведь к ней не сам Константин и даже не сын его Роман.

– Да я бы и месяц их подержал… а лучше все три! – говорил Святослав, когда перед его уходом с войском на Волынь они обсуждали будущий прием. – Сколько ты ждала, пусть и они столько ждут! Ровня мы или не ровня?

Гриди одобрительно заржали. Святослав не любил греков: его люди были обижены скудными дарами Константина, а поход в Корсуньскую страну тем же летом не принес удачи.

– Погоди с Плеснеском, примем греков сначала! – уговаривала его Эльга. – Ты ведь – князь русский, как без тебя с послами говорить?

– Да пошли они на все касти! – в досаде бросал Святослав. – Ты с ними кашу заварила, ты и решай. А мне с Етоном решать надо. Перекроет нам путь на Мораву, останемся без мечей – крестами, что ли, тогда воевать?

Но вот две седмицы истекли. Дольше ждать Эльге и самой уже не хотелось. Томило нетерпение узнать, с чем же явились греки. Уезжала она из Царьграда больше в досаде, чем в надежде. Обряд крещения Эльги породнил ее и Константина, сделал их духовно отцом и дочерью, но до родственной любви им оказалось неблизко. Она надеялась, что с тех пор Константин пораскинул умом и понял, что предложить он может нечто невесомое – уважение и признание, а получить желает нечто куда более увесистое – мечи, мужество и воинский опыт русов-наемников. И может быть, раздумья поумерили Константинову спесь.

* * *

Лодьи для доставки послов по среднему течению Днепра загодя отправляли к Протолче: хеландии, на которых греки прибыли из-за моря, слишком тяжело было бы поднимать мимо порогов, а потом спускать назад. Народу для встречи у Почайны собралось много: это было первое посольство от греков за шестнадцать лет. Перед встречей не раз смеялись с Мистиной и Остроглядом, пытаясь рассчитать, какая по близости родня князей встанет в версту царевым мужам различных придворных разрядов. Позвали в советчики Кольбрана – он с первых лет правления Ингвара и Эльги возглавлял походы послов и купцов в Царьград и хорошо знал весь тамошний уклад.

– Вы, как княжья родня, были бы кесари, или новеллисимы, или куропалаты, – пояснял Кольбран двоим боярам.

– Кур палату нам не надо! – возражал Острогляд. – Хотя квохчут наши старцы порой не хуже кур…

– А для кесарей мы с тобой родом не вышли! – Мистина хлопнул себя по колену. – Это для цесаревых братьев или там тестя… Олег Предславич был бы у нас кесарь.

– Магистры будете! – решил Кольбран.

Прибытие послов взбудоражило весь город, и без того взволнованный войной на Волыни. На Почайне греков встретил Острогляд, а потом отроки княгини проводили их в гостевой дом – один из тех, что служил для постоя воев на время сбора войска, нарочно подновленный и убранный для этого случая. Эльга сама побывала там, проверяя, все ли хорошо. Качала головой: она не в силах предоставить послам такой же роскошный дворец – с разноцветными мраморными колоннами, мозаикой на полу, расписными стенами и изваяниями древних красавиц, – в каком поместили ее два года назад в предместье Святого Мамы. Ни в Киеве, ни в Хольмгарде, ни в Свинческе, ни в самом Плеснеске не строили каменных домов. А чтобы начали строить – нужны мастера, владеющие искусством возводить каменные здания. Раздобыть их можно в Греческом царстве, но для этого нужна дружба с цесарями… Нужна церковь, украшенная всем, чем полагается, иначе в дикую страну добрые мастера не поедут.

А пока что самый лучший из здешних домов покажется царевым мужам убогим – бревенчатые стены, глиняная посуда, оконца в ширину бревна, низкие двери, полутьма. Хорошо, что летом не нужно топить печь, хотя бы им не придется пускать слезу от дыма. Во дворце Михаила Третьего Эльга спала на лежанке с золоченой резьбой, а здесь могла предложить послу лишь резных драконов на столбиках изголовья. Отрокам же его и вовсе предстояло спать на полатях.

Вести хозяйство и надзирать за приставленной челядью она отрядила гречанку по имени Акилина. Эта женщина, примерно ее ровесница, прошла такой путь, о каком не во всякой сказке услышишь. В Киев ее привез Хельги Красный, сводный брат Эльги, когда восемнадцать лет назад вернулся со своей добычей из Греческого царства осенью после первого похода. Как он рассказывал, в юности она сперва торговала своей любовью на улицах Царьграда, потом попала в монастырь Раскаяния, куда таких, как она, со времен василиссы Феодоры собирали для службы Богу. Из монастыря ее и забрал Хельги, в числе прочей добычи с берегов Кераса. Она сопровождала его весь поход, вместе с ним побывала в последней огненной битве, где хеландии Феофана сожгли половину судов Хельги. Он привез ее сначала в Киев, потом в Корчев, где жила тогда его семья, и там оставил, когда отправился на Гурганское море. Через пару лет после его гибели вдова, Пестрянка, возвратилась в Киев с детьми, всем имуществом и челядью. Акилина у нее служила ключницей – бывшая красавица была умна и, хотя работать руками не любила, за работой других надзирала строго и толково. Родной язык она еще не забыла – даже обучила ему сыновей Пестрянки, и теперь Эльга попросила бывшую невестку одолжить эту женщину для приема греков.

Через несколько дней послов пригласили к княгине. Эльга приняла их, сидя на беломраморном престоле; в синем с золотыми львами греческом платье и белом убрусе на голове, с золотыми греческой же работы подвесками на очелье, она походила на вечернюю звезду. Подвески эти Мистина привез ей еще из первого похода на Греческое царство, и вот уже без малого двадцать лет она берегла их наравне с ожерельем из жемчужин и смарагдов – давним, предсвадебным подарком Ингвара.

Идти к ней послам привелось между двумя рядами ее приближенных: с одной стороны выстроились бояре и лучшие мужи земли Полянской, с другой – оружники княгини. У бояр блестели возле поясов рукояти мечей в золоте и серебре, отроки держали секиры. Именно так встречал гостей и сам василевс в Мега Палатионе. Только вот золотых львов, способных рычать и шевелить головой, у Эльги не было. «Мы – твои львы! – усмехнулся Мистина, когда она ему пожаловалась. – Хочешь, я на них порычу?»

Вспоминая об этом, Эльга сдерживала улыбку, глядя на приближающихся греков. Напомнила себе: нужно говорить им «ромеи», как они сами себя называют, а прозвище «греки», которое им дали народы славянских языков, они считают обидным.

Посольство возглавлял магистр по имени Роман, племянник Артемия, логофета дрома, с которым Эльга виделась в Царьграде. Он родился в правление Романа Старшего и был окрещен в честь василевса, как принято у греков. Русам, по чьим обычаям княжеское имя означало притязания на власть, обилие в Греческом царстве Романов, Константинов, Львов, Василиев и Михаилов казалось странным и опасным.

Из остальных знакомый был только протоспафарий Калинник и два переводчика, а прочие все – новые лица. Роман произвел на Эльгу приятное впечатление: это был мужчина выше среднего роста, лет сорока, довольно смуглый, с таким живым молодым лицом, что седина на висках среди темных волос казалась неуместной и лишь подчеркивала блеск карих глаз. Взгляд пристальный, но добрый и самую малость лукавый, как у взрослого, подбивающего детей на проказы. Легкая улыбка почти не покидала его глаз, и оттого Эльга поначалу всякий раз сомневалась – не шутит ли он? Под шелковым скарамангием с очень длинными рукавами было не разглядеть его тела, но по движениям крепкого прямого стана бояре видели, что это, пожалуй, неплохой боец.

Начал Роман с вручения Эльге послания от василевсов Константина и сына его Романа – на голубом пергаменте золотыми буквами были начертаны слова приветствия и предложения дружбы. Спросил Роман, увидит ли он архонта Сфендослава – что того нет в Киеве, он уже знал.

– Мой сын отправился на Волынь принимать наследство Етона из Плеснеска, обещанное ему шестнадцать лет назад, – ответила Эльга. – Эти земли важны для нас, ибо через них пролегают важные торговые пути в земли морован, баваров, саксов и франков. Возможно, князь не вернется этим летом – ему требуется время, чтобы утвердить свою власть в тех краях.

– Ну что ж, для меня будет честью обсуждать наши дела с тобой, архонтисса. – Роман с достоинством поклонился. – Ваш народ с глубокой древности славится могучими правительницами. Еще Скилак из Карианда в своем описании побережья Понта указывал, что савроматы управляются женщинами, а Полиэн оставил нам рассказ об одной из них – царице Амаге. Геродот поведал нам о царице Томирис, что победила самого Кира, царя Персии, а Ктесий – о царице Зарине. Я благодарю Бога, что мне привелось увидеть наследницу этих выдающихся женщин.

Магистр Роман продолжал улыбаться, но Эльга успела заметить проблеск недовольства в его блестящих карих глазах. Греки, разумеется, знали, что за человек Святослав: отважный, нетерпеливый, упрямый, он ненавидел возню с долгими переговорами и рад был бы поскорее завершить дело. К тому же ему должно было понравиться то, что Роман от имени цесарей собирался предложить. Но его мать – иное дело: женщине не придется по душе просьба отправить воинов в чужие края. А что она умна, не поддается на лесть и подарки, к тому же имеет столь же неглупых и упрямых советников, греки знали еще со времен ее поездки в Константинополь.

– Передай мою благодарность цесарям Константину и Роману, что прислали ко мне столь сведущего и любезного человека, – улыбнулась в ответ Эльга. – Но я хотела бы больше узнать об этих женщинах. Я могла бы немало рассказать хорошего о моей покойной свекрови, королеве Сванхейд из Хольмгарда: после смерти мужа, Ульва конунга, много лет она управляла своей державой на Волхове и прилегающих землях. Вы знаете ее: еще когда шестнадцать лет назад русы заключали договор с Романом-старшим, от нее был свой посол, Шигберн. Но Зарина? Или другая, что победила царя? Мой род, идущий, как тебе известно, от моего дяди, Олега Вещего, правит в этих краях лишь второе-третье поколение, и в преданиях полян я не встречала этих имен.

– С удовольствием исполню твое желание! – Роман еще раз поклонился. Теперь глаза его заискрились удовольствием: он обрадовался случаю показать перед новой царицей Савской свою образованность. – О царице Томирис нам известно из книг Геродота. Кир, царь Персии, задумал однажды подчинить массагетов – это племя составляет часть народа скифов и имеет с ними схожий облик и образ жизни. Томирис правила ими после смерти своего мужа – имени его история не сохранила. Кир отправил к ней посольство, желая будто бы сделать ее своей женой, но на самом деле его привлекали ее земли…

«О боги!» – зарницей сверкнуло у Эльги в мыслях. Греческий мудрец говорил будто бы о ней, о погибшем ее муже и о деревском князе Маломире, что сватался к ней в ту же осень, когда убил Ингвара, еще до того как осела земля на могиле… Мельком глянув на Мистину, она увидела, как тот слегка переменился в лице: тоже увидел сходство.

– Однако Томирис понимала, что не ее рука для Кира всего желаннее, и отвергла его сватовство. И не осталось у него иного средства, кроме как пойти на царство массагетов открытой войной…

Несомненно, Маломир и братанич его Володислав в ту зиму тоже собрали бы рать и попытались силой захватить землю полян – если бы она, Эльга, и русь оставили им на это время и возможность. Если бы она не опередила их, нанеся удар первой. Ее поход к могиле Ингвара с малой дружиной был подвигом, призванным предотвратить войну в своих пределах.

– Советники предложили Киру ожидать войска царицы на своей земле и для этого дать им переправиться через реку. Но один из умнейших его советников не одобрил это намерение и предложил хитрость: приготовить пир для массагетов, не знакомых с персидской роскошью, зарезать множество баранов, выставить множество сосудов цельного вина. Кир принял этот совет, и так было устроено, и в ловушку попался Спаргапис, сын царицы, со всем своим войском. Напившись пьяным, он заснул, а очнулся в оковах…

Эльга чувствовала, как горит лицо, и сдерживала желание закрыть его ладонью. Почему Роман рассказывает ей это – что-то знает о том, как она поступила с древлянами? Бояре переглядывались: теперь уже все поняли сходство между судьбой царицына сына и деревских старейшин, что упились на поминальной страве по Ингвару, а очнулись… на том свете, перед дедами. Эльге не нужны были пленные: полсотни деревских мужей во главе с самим Маломиром, неудачливым ее женихом, были убиты над могилой, и кровь их, стекавшая на землю, согрела прах погибших русов.

– Спаргапис, едва освободили его от оков, сам убил себя, не желая терпеть позора. А Томирис вторглась в царство Кира со всем своим войском. Геродот называет битву между ними самой жестокой из всех, что ему известны. Сперва противники, стоя друг против друга, стреляли из луков; исчерпав запас стрел, набросились на врага с кинжалами и копьями. Никто не желал отступать, но массагеты одолели. Почти все персидское войско пало на поле битвы, погиб и сам Кир. Царица повелела разыскать его тело, отделить ему голову и погрузить в мех с кровью. И сказала: ты желал крови, так я напою тебя ею досыта…

Эльга выпрямилась, глубоко дыша. В древности царица совершила то же, что она, и за подвиг свой осталась в памяти народов. Только вот она, Эльга, сумела сохранить живым своего юного сына, ибо не поддалась на чужую хитрость, а сама хитростью одолела кровного врага.

За вручением письма последовал пир.

И послала Ольга к древлянам, сказала:

Коль хотите меня вы посватать,

Привезите вы медов стоялых,

Триста бочек и еще три десятка,

Я приду к вам с малою дружиной,

Над могилой мужа я поплачу,

Сотворю богатую тризну.

Как услышали древляне ее речи,

Привезли медов они стоялых,

Триста бочек и еще три десятка,

Ожидали Ольгу у могилы…

Добылют Гордезорович, участник того похода, к следующей осени сложил песнь о мести Эльги, и с тех пор она исполнялась на осенних пирах в память покойного Ингвара и во славу его отважной супруги. Срок поминаний еще не подошел, но Эльга попросила спеть эту песнь для греческих послов. Добылюта не затруднило выступить соперником знаменитого у греков старца Геродота, а толмач коротко переводил Роману смысл строчек, что Добылют неспешно выпевал под звон золоченых струн. И как ни мало было сходства между этой песнью, живущей только в памяти певца, и Геродотовых письменах на пергаменте, сегодня Эльга слушала знакомые строки с особенным удовлетворением. Царицу Томирис помнят за ее подвиг целых полторы тысячи лет; даст бог, и ее, Эльги, забота о родовой чести сохранится в преданиях потомков.

Через несколько дней по-настоящему начались переговоры. Эльга занимала свой престол, а бояре и греческие послы сидели на длинных скамьях друг против друга. У каждой стороны был свой толмач; асикрит Романа делал пометки у себя в восковых табличках, Эльгин ларник, из числа киевских морован, знавший моравскую грамоту, – в своих.

Благодаря военным походам Вещего и Ингвара русы допускались на царьградские торги – пусть этот допуск сопровождался множеством условий и ограничений. Очередной царев муж, приставленный к русским купцам, порой запрещал вывозить шелка, которые по договору вывозить было можно, и отказывал дать разрешительную свинцовую печать. И тем не менее жить в Царьграде по три месяца за счет греческой казны, продавать там свои меха и челядь, а взамен там же покупать ткани и вино было очень выгодно: доставленные на Русь или дальше в Северные страны, они приносили многократную прибыль. Но и греки умели соблюдать свою выгоду, поэтому еще в Царьграде Константин заговаривал с Эльгой о разрешении греческим гостям самим приезжать с товарами в Киев, Смолянск и Хольмгард, с тем чтобы русские князья содержали их и снабжали всем необходимым на обратную дорогу, как это делали цесари для русских. Тогда она отговорилась тем, что не может принять такое важное решение без совета со своим сыном-соправителем. И теперь Роман от имени василевсов желал узнать, говорила ли она об этом условии со Святославом.

– Я пыталась склонить моего сына к согласию допускать ваших гостей на торг хотя бы в Киев, – отвечала она. – Но он сказал мне: кто одержал победу в войне, тот и посылает своих купцов. И пока ромейские воины не одержали победы над нашими, ромейские купцы не будут на наших торгах.

– Прошлым летом твой сын задумал поход на Корсуньскую страну. – Роман прищурился, будто шутил, и лицо его выражало лукавство, но Эльгу кольнула досада: о том походе ей было горько вспоминать по разным причинам. – И сам Бог разметал бурей его суда. Умный человек понял бы знак: не грабежа и убийства христиан надлежит искать ему, но мира и крещения.

– Крещение – величайшее благо для всякого, но на самом ли деле Константин желает его для нас? Я ждала, что василевс и патриарх пришлют мне учителя для Руси и создания нашей церкви. Но, как я вижу, такого человека с вами нет…

– Поразмыслив, василевс и патриарх сочли, что могут дать епископа, если примет крещение сам Сфендослав. Пока он этого не сделал и большинство людей в вашей стране вслед за ним остаются язычниками, власть церкви не будет здесь прочной. Прихоть земного владыки может в один миг погубить и церкви, и причт, и всех христиан. Так уже было, когда при Михаиле крестился архонт по имени Аскольд. Но не успел он сделать в своей стране хоть что-нибудь для прославления Христа, как твой дядя, архонт Олег, отнял у него власть, убил его и его людей, разрушил церковь, а уцелевших христиан изгнал из страны. Не стоит понапрасну жертвовать учеными мужами, сокровищами, святыми мощами для постройки церквей, если без защиты земной власти все это может быть сметено рукой смерти…

Эльга старалась, чтобы на лице ее отражалось лишь легкое огорчение, но в ответе могла лишь сослаться на обязанность служителей Христа нести слово Божие, не отступая перед угрозой и с радостью принимая мученический венец. В своих опасениях патриарх Полиевкт и его мужи были правы: Эльга не поручилась бы, что не будет именно так. Душа ее все еще не отошла от потрясений минувшей осени, когда родной ее сын сотворил зло, а она не смогла ему помешать.

– Моя невестка, жена моего сына, княгиня Горяна, сейчас не может предстать перед вами, ибо ожидает дитя, – ответила Эльга. – Иначе она рассказала бы, как с ранних девичьих лет стремилась нести слово Божие по примеру мученицы Феклы из Иконии, как еще до брака с моим сыном умоляла меня избавить ее от земного жениха и вручить небесному, отпустить ее проповедовать слово Божие на дорогах… Я не могла этого позволить, как ты понимаешь. – Эльга взглянула на Романа с грустной улыбкой, будто сама сожалела об этой невозможности. – Не знаю, сколько душ смогла бы спасти проповедь юной девы, но что ей самой было бы уготовано почетное место на престолах из света – в этом я верю в справедливость Божию, как вот в этот сотворенный им свет, – она указала на яркий золотой луч, падавший в оконце гридницы. – Непременно расскажи об этом патриарху и его мужам, когда вернешься в Романию.

– Непременно расскажу! – Магистр поклонился, и по блеску его глаз Эльга поняла, что обещанию верить можно: наверняка ему будет приятно попрекнуть ученых мужей церкви недостатком усердия и отваги, в чем их превзошла даже юная дева из варварской страны. – Василевсов и патриарха весьма порадует известие, что жена твоего сына – христианка и что вскоре Бог пошлет ей дитя. Ты, конечно, позаботишься, чтобы оно было воспитано в истинной вере?

– Я сделаю все, что смогу. Но решать здесь будет его отец.

Узнав, что у Святослава уже имеется жена-христианка, Константин, вероятно, простит русским архонтам дерзкое намерение посватать для Святослава его порфорородную дочь.

– А ведь это дитя могло бы помочь нам разрешить наши несогласия, – продолжал тем временем Роман. – Возможно, сын твой слишком суров, чтобы даже уговорами жены и матери удалось склонить его к Христовой вере. Но если ты уговоришь его отдать дитя на воспитание в Романию, чтобы его обучили вере лучшие учителя, наполнили знаниями и мудростью нашей древней державы…

– Арихметике, механике, геометрие… – словно заклинание, нараспев произнесла Эльга те нарочно затверженные заковыристые названия наук, кои превзошел мудрец Лев Философ. Тот, что сделал для украшения царского трона оживающих золотых львов.

– Да, и эти все науки тоже, – с удивлением подтвердил Роман: странно было слышать эти слова из уст варварской архонтиссы, которая сама, скорее всего, не умела даже читать. – И тогда, если дитя Сфендослава будет жить и обучаться в Романии как залог его стремления к миру и дружбе, василевс и патриарх с радостью пошлют в Росию епископа и все, что нужно для учреждения церкви.

– Я поговорю об этом с моим сыном, когда он возвратится в Киев. – Эльга кивнула. – Когда-то я знавала болгарского царевича Бояна, Симеонова сына, и он много рассказывал нам о своем отце. Вот кто был удивительным мужем по дарованиям, уму и силе духа! Он был очень многим обязан тем, что обучался в Романии, и можно пожелать всякому владыке земель такой судьбы.

Роман по-прежнему улыбался, но теперь улыбка его напоминала корчу того, кто по незнанию откусил от золотого греческого плода под названием «лемони». Кислого, как горсть осенней клюквы. Греки когда-то выучили царевича Симеона, Борисова сына, на горе себе: много лет он воевал с ними, захватил множество греческих городов, из-за чего требовал себе звания василевса Романии, и не шутя угрожал самому Царьграду. Его стараниями правители Болгарии, бывшие ханы, а потом князья, стали носить звания василевсов – сделались ровней греческим царям.

Княгиня с ее советниками не раз и не два принимала греческих послов, но успеха переговоры пока не принесли ни в чем. Еще Ингвар в своем старом договоре обещал присылать военную силу в помощь василевсу, если тот об этом попросит, но запрещал грекам самим приезжать на русские земли в поисках наемников. Теперь Роман от имени своих царей просил или дать три тысячи воев для войны с сарацинами – в этом у них нужда была непреходящая, – или отменить запрет. Об этом Эльга отказалась даже разговаривать: военными делами ведает сын, она, женщина, не может знать, выделит ли он три тысячи копий для войны на чужих далеких морях или они нужны ему самому.

– Могу лишь сказать: пока не улажены дела с нашим наследством на Волыни, в Плеснеске, едва ли мой сын станет посылать воинов в чужие страны. Если волыняне заупрямятся и не пожелают выполнять наш старый договор, то Святослав проведет там, может быть, и всю зиму. А на следующее лето всех воинов, каких мы сумеем набрать и нанять, придется вести туда.

– Ну а если Бог поможет… нам, – Роман вспомнил, что Бог едва ли станет помогать язычнику в его ратных делах, – и на Волыни вскоре наступит мир?

– Тогда весьма вероятно, что наши воины будут рады случаю показать свою доблесть и заслужить хорошую награду.

– Будем молить Всевышнего бога, чтобы это затруднение ваше было улажено как можно скорее!

В Царьграде Эльгу не раз водили в Великую Церковь, как там называли собор Святой Софии – золотое царство небесного света, погружающее душу в преддверие рая. Здесь же она могла предложить грекам посетить лишь церковь Ильи на Ручье – единственный храм киевских христиан, основанный Аскольдом, разрушенный при Олеге и восстановленный Ингваром для его жены-болгарыни. Но сделала она это без стыда, даже с радостью – пусть василики[31] смотрят, как нуждается земля Русская в поддержке ромейской церкви. Храм Ильи, расположенный близ пристани, среди купеческих клетей с товарами и корабельных мастерских, мало чем отличался от обычной избы, только был просторнее. Немногие украшавшие его иконы, покровы и сосуды она сама привезла из Царьграда, купив на подаренные Константином милиарисии. Пусть теперь посланцы его посмотрят: поскупившись на дары для строптивой архонтиссы Росии, Константин обездолил самого Бога!

Половина Киева сбежалась смотреть, как направляются к церкви княгиня с приближенными и греки. Эльгу сопровождали отроки, бояре с женами, ее родственницы и служанки. Малуша, тонкая, стройная и строгая в зеленом варяжском платье, с длинной русой косой и небольшими серебряными колечками на очелье, несла кошель и раздавала от имени княгини милостыню всем, кто протягивал к ней руки. Роман с любопытством косился на юную девушку. Он и раньше видел ее близ престола госпожи, она прислуживала Эльге за столом, во время переговоров подавала гостям разбавленное вино и легкие угощения. Судя по ее одежде, она была не простого рода, но и не дочь княгини – та была еще слишком юна и ее гостям не показывали.

– Эта дева – просто твоя служанка, или она с тобой в родстве? – спросил Роман по дороге к церкви.

– Малуша? – Эльга посмотрела, на кого он показывает. – Да, она… в отдаленном родстве со мной.

– Она сирота? Или ее отец тоже служит тебе?

– Служит? – Эльга усмехнулась. – Помнишь, ты рассказывал мне о войне царицы Томирис и царя Кира? Так вот: если я – Томирис, то эта дева – дочь Кира.

– Значит, она не свободна? – предположил Роман, уразумев, что это иносказание говорит о судьбе девушки.

– Нет, – ответила Эльга, и это короткое слово упало, как клинок.

Дочь Кира – или как там на самом деле звали того варварского архонта, которого Эльга победила девять лет назад? Теперь Роману стало понятно, почему в пиршественной палате, когда для него исполняли песнь о той мести и войне, эта юная дева слушала, забыв о своих обязанностях, и лишь смотрела в пространство отсутствующим взглядом…

* * *

Надо думать, Роман и впрямь хорошо молился о скорейшем прекращении войны на Волыни. Не прошло после этого и двух дней, как Эльга получила весть: в Киев едет Олег Предславич с частью добычи Святослава и неким важным поручением к ней.

Первым узнал об этом Мистина: Лют с дороги выслал вперед конного гонца. И уже довольно поздно вечером Свенельдич-старший явился с новостью к Эльге. Был он взбудоражен, обрадован и раздосадован одновременно.

– С чего начать, не знаю! Святослав убил Етона на поединке и стал его единственным законным наследником. А тот возьми да и оживи на третий день!

– Етон? – Эльга подалась к нему. – Ожил? Ты меня морочишь.

– Едва ли Лют стал бы морочить меня. Перед смертью Етон велел на третий день открыть его могилу. И ее открыли. А там внутри обнаружился живой парень лет двадцати, и все Етоновы ближники подтвердили, что это Етон, только помолодевший. Они видели его таким раньше. Сам Один дал ему способность переродиться.

– Этого не может быть! – Эльга нахмурилась. – Что за игрища! Какой-то парень влез в могилу…

– Святослав тоже не очень склонен верить, как я понял. Поэтому он не вернул новому Етону жену и послал ее сюда. На днях она будет здесь, и мы сами ее расспросим, как вышло, что ее старый муж умер и возродился, а все в это поверили. Но есть кое-что другое, и это даже, пожалуй, хуже…

Мистина прошелся по избе; Эльга с беспокойством следила за ним. Хуже? Что может быть хуже, если уж Святослав жив и невредим?

– Воскрес еще кое-кто. – Мистина по привычке вращал предплечьем, разминая мышцы, будто ему вот-вот предстояло взять в руку меч, и по этому движению Эльга видела, что он напряжен и раздосадован. – Лучше бы Етон хоть три раза подряд оживал, это было бы не так гадостно…

– Да что такое?

– Помнишь, весной сюда к нам приходил Володислав деревский? Он опять объявился. Олег встретил его по дороге сюда. Володислав сам к нему пришел. Теперь Олег, его дружина, оружники Люта – все знают, что Володислав деревский жив.

Эльга молчала, пытаясь сообразить, что несет им эта новость. В тот раз, весной, жуткая одноглазая рожа мелькнула и пропала, будто страшный сон, и оставалась надежда, что Мистина ошибся, что это был вовсе не Володислав. Или что он больше не посмеет здесь показаться. Но если он объявил о себе Олегу… Это уже не морок, это явь. От нее ни наузом, ни крестом не спасешься.

– Чего он хотел?

– Если бы я тогда сумел его взять, никто бы и не узнал, кто это был. Подумаешь, нашли бы бродягу на дороге со свернутой шеей, кому печаль? А теперь он, жма, ожил не только для нас.

– Но зачем? – Эльга начала гневаться. Только этого ей сейчас не хватает! – Деревская земля – наша по праву меча! Мы взяли ее на щит, теперь, если он жив – ему же хуже. И где он сейчас? Он что, – Эльга встала, испуганная пришедшей мыслью, – тоже едет сюда?

– Нет. Олег отпустил его, жма! Даже дал провожатых, чтобы Лют не пытался вмешаться. А тот не сообразил, как можно было его задержать.

– Но не стал бы он драться с Олегом на его земле! И там еще эта молодуха Етонова!

– Зачем драться? – Мистина повернулся к ней. – Надо было напомнить, что у нас в руках в Киеве два Олеговых внука. И что он никогда больше их не увидит, если даст этому гаду уползти. Если они больше не сироты, нам это грозит слишком большими бедами, чтобы оставить в живых всех из этого семейства…

– Олег… не поверил бы, что мы… – Эльга смотрела на воеводу в сомнении, не зная, истинна ли была бы эта угроза.

Мистина ведь одинаково мог и просто припугнуть, и вбыль сделать, что обещал…

– У меня у самого внуки есть. И ради них я пожертвую любым из своих зятьев. А Олег и подавно. Правда, Люту пришлось бы ему грозить от моего имени. Ему Олег мог бы и не поверить. А теперь поздно… Олег приедет – узнаем, зачем этот гад от дедов сбежал.

– О боги! – Эльга всплеснула руками, ей хотелось и заплакать от досады, и засмеяться над горькими шутками судьбы. – Сразу два покойника из-под земли вылезли! Это что – знак? Скоро конец света? Я думала, он той осенью уже был!

– Не оживают покойники, – Мистина уверенно качнул головой. – Я за жизнь свою вот столько их перевидал. – И он провел пальцем у себя под горлом.

– И кем теперь считать Етонову молодуху – женой или вдовой?

– Вот у нее самой и спросишь. Надо думать, для этого Святослав ее сюда и послал.

– Для этого? – усомнилась Эльга, не очень веря в такую предусмотрительность своего сына.

– Ну а для чего? – Мистина развел руками, дескать, не вижу иной причины. – Не для того ведь, жма, чтобы взять ее третьей своей княгиней!

* * *

Чтобы подготовиться к приему Олега с дружиной, Эльга отложила очередные встречи с послами и поручила Острогляду свозить их пока на лов. Путешественникам, проведшим в дороге три седмицы, полагалось бы дать отдохнуть, но Эльге так не терпелось увидеть Етонову княгиню и узнать, что же Святослав намерен с нею делать, что она послала навстречу Олегу гонца с приказом везти пленницу прямо к ней на двор.

Еще пока Олег Предславич с дружиной пробирался по улицам Киева, мимо гомонящей толпы, к Эльге поспешно собрались городские старейшины. Все жаждали новостей о войне на Волыни: уже разошелся слух, что Святослав, обойдясь без битвы, одолел Етона на поединке и получил его наследство, но… есть некая закавыка, из-за чего княгиня скорее озабочена, чем обрадована. В чем эта закавыка состоит, никто толком не знал. Не верить же в ту брехню, будто, мол, Етон помер, а потом из могилы живым вышел!

Зная, что ей предстоит скорая встреча с киевской княгиней, Величана с последнего ночлега надела хорошее варяжское платье с яркой узорной отделкой и велела достать из короба белый шелковый убрус с красным, вышитым серебром очельем и подвесками моравской работы. Даже будучи пленницей, она оставалась женщиной княжеского рода и собирала всю свою решимость, чтобы не уронить достоинства перед Эльгой, пусть та и старше годами, и умна, и прославленна. Олег Предславич и Лют твердили, что Эльга ее не обидит, но Величана помнила: от этой незнакомой женщины целиком зависит ее судьба. Ее жизнь, воля, счастье – если какое-то счастье для нее еще возможно.

Но какое? Умом она понимала: стать женой Святослава, пусть и третьей, для нее сейчас наилучший исход. Возможно, Эльга сумеет примирить сына с Унемыслом, добиться заключения законного брака и спасения чести Величаны. И дальше уже от нее будет зависеть сделать все, чтобы полюбиться мужу, родить несколько детей, а там, может быть, и достичь звания княгини. Почему же нет: она не менее высокого рода, чем другие жены Святослава, а при том моложе их, хороша собой – куда лучше Горяны, как тайком от Олега уверил ее Лют, – и умом не обижена.

Но стоило ей взглянуть на Люта, как все эти здравые рассуждения испарялись из головы. Она не хотела ни чести, ни княжьего стола. Счастье ее было в одном – все время видеть перед собой эти ореховые глаза, так легко меняющие цвет, эти русые брови, легкие светлые волосы, забранные в хвост, эту скупую улыбку, открывающую белые зубы и озаряющую суровые черты таким дружелюбным светом. Ее восхищало в нем все: острые скулы, покатые сильные плечи, синие дорожки жил на руках, проступающие под загоревшей в дороге кожей. Даже ссадины на кисти казались ей красивыми. И сама она знала: это просто любовь. Глупость, причуда, девичье баловство, не имеющее никакого веса рядом с родовой честью и даже счастьем ее собственной судьбы. Но почему-то никакого иного счастья в обход этой глупости она не могла разглядеть.

Проезжая вслед за Олегом Предславичем по улицам Киева, где между тынами теснилась толпа всякого незнакомого люда, Величана одной рукой прикрывала лицо краем убруса. Сотни жадных любопытных взглядов жгли ее сильнее самых жарких солнечных лучей.

– Вон она, вон! – доносились до ее ушей возбужденные крики. – На чалой, видишь, за Предславичем!

– Да то не она!

– А кто ж тогда?

– Етонова княгиня в «печали» быть должна, она ж вдова! А эта в цветном!

Величана делала вид, будто не слышит этих криков, но сердце замирало от мысли: а ведь ей придется рассказать самой Эльге, почему она вдова, но не в печали. «Я развелась с ним, живой он или мертвый!» – напоминала она себе, стараясь ободриться. В тот день эта мысль казалась ей спасительной, а сейчас она уже сомневалась: разрешила она свои затруднения тем, что разорвала и утопила в реке свадебный рушник, или еще хуже запутала дело?

Не в первый раз за этот беспокойный год Величане казалось, что вот-вот решится ее судьба, но сердце вновь то замирало, то начинало колотиться быстрее обычного. Вот сейчас, еще две-три улочки между просторными боярскими дворами, где в воротах толпилась челядь и чьи-то оружники, и она увидит свою богиню Мокошь, свою удельницу, госпожу ее дальнейшей судьбы… Величана невольно оглядывалась на Люта: он ехал позади нее, следя, чтобы никто из толпы не лез слишком близко, и грозил звенящей плетью самым ретивым. Пока он был рядом, Величана не теряла мужества. И в этом тоже была ее любовь…

Гостье не приходило в голову, что госпожа этого города ожидает встречи с не меньшим волнением.

– А что, если ты правду сказал? – шепнула Эльга Мистине, сделав ему знак наклониться к ней. Она сидела на своем престоле, а он стоял рядом, как один из золотых львов у ступеней Соломонова трона в царьградском Большом триклине. – Что, если Святша ее в жены взять хочет? А у нас тут еще греки!

Она не хотела верить в такую нелепость, но сейчас, когда ей вот-вот предстояло увидеть эту деву из преданий, самый невероятный поворот казался возможным. И особенно – самый неприятный. После минувшей осени из души еще не выветрилась склонность ждать, что все пойдет по самой кривой дороге.

Едва увидев Величану, Эльга уверилась: ее опасения сбылись. Первым вошел Олег Предславич, но Эльга лишь бегло глянула на него. Позади него мелькнуло юное женское лицо, и при виде него Эльга сильнее выпрямилась на куньей подушке и невольно подалась вперед.

Как хороша! Эльга повидала немало красивых женщин – и в Киеве, и в Царьграде, – но лицо Величаны и восхитило, и поразило ее. Гостья имела отчасти утомленный и взволнованный вид, но и сейчас красота этого высоколобого свежего лица, врожденное гордое достоинство подавляли прочие чувства. А глаза! Когда Величана подняла глаза, Эльга едва не ахнула. Эта дева – лесное озеро, когда в нем отражаются белые облака, а розовые метелки «огненной травы» склоняются над водой… Уж не из воды ли ее выловил Етон и взял в жены, понадеявшись, что берегиня даст ему новых жизненных сил? А она выпила и те, что оставались, – сколько есть об этом преданий…

И эта вила была одета в зеленое крашеное платье с золочеными наплечными застежками, украшена дорогими уборами, что не пристало недавней вдове. Скорее она напоминала новобрачную. И Эльга едва не прижала ко рту ладонь, испуганная мыслью: Святослав уже взял ее в жены и именно в этой сути прислал к своей матери… Не диво, если от вида такой красоты он утратил разум.

Но что теперь будет с семьей! Прияна! Гордая и упрямая смолянка, мать Святославова первенца, никогда не вернется сюда, Эльга никогда не увидит своего старшего внука! А смоляне, оскорбленные нарушением договора, разорвут ряд, и это чревато новой войной на верхнем Днепре.

Горяна! Ей вот-вот предстоит родить; от таких новостей у нее могут начаться роды до срока и свести ее в могилу вместе с ребенком. Да и выживи она – как она, правнучка Вещего, перенесет это новое несчастье: быть отвергнутой мужем ради другой? Против воли Горяну вовлекли в брачный союз со Святославом, но подобный унизительный разрыв только усугубит зло. Ни Христос, ни чуры не простят им, потомкам Олега, позора вражды внутри рода.

А она, Эльга, на днях заявила грекам, что молодая княгиня – христианка!

Все это молнией пронеслось в голове, и показалось, что она сидит так, застыв на своем престоле, уже очень долго. Но гости едва успели пройти половину палаты; опомнившись, Эльга плавно поднялась и сошла со ступеней. Кравчий подал ей рог с медом, и она величаво двинулась навстречу Олегу Предславичу. Что бы ни было, должный обряд в «медовой палате» будет совершен как надлежит.

Произнося положенные слова, Эльга с трудом удерживалась от того, чтобы покоситься на Величану. Вслед за Олегом перед ней оказался Лют; подав рог и ему, она с облегчением обняла его и поцеловала лицо, которое нравилось ей уже тем, что так напоминало Мистину.

И только потом, когда кравчий забрал рог, Эльга выпрямилась и сложила руки, неприметно давая Величане знак подойти к ней. Та приблизилась, остановилась за пару шагов и низко, с почтением поклонилась.

– Это и есть Унемыслова дочь, Етонова княгиня? – Эльга вопросительно глянула на Олега.

– Истинно. Сын твой повелел нам к тебе ее доставить и судьбу ее в руки твои передать. Прими ее и будь к ней милостива. Она добрая женщина, только судьба к ней покуда не сильно добра была.

– Так кто же она? – значительно произнесла Эльга и пытливо глянула сперва на Олега, потом на Люта.

Олег слегка двинул бровями: дескать, мне ли решать? А Лют немного поджал губы и опустил глаза. Но Величана при этом оглянулась на него, будто именно от него ждала ответа.

– Это в твоей воле, княгиня, – ответил Олег Предславич. – Для того Святослав и прислал ее к тебе.

У Эльги немного отлегло от сердца. Если бы ее сын уже принял решение, он не постеснялся бы и изъявить свою волю матери. Теперь она уже знала, что материнская власть ее над сыном закончилась. Но… неужели он взялся за ум? Передал это непростое дело той, что судит, вооруженная мудростью и опытом, не сгоряча? Даже, может быть, просит этим прощения за прошлое?

– Будь моей гостьей, дева, – ласково произнесла Эльга и потянулась обнять Величану. – Благословит тебя бог в моем доме.

Та обняла ее и на миг прижалась лицом к ее плечу – будто дочь, ищущая спасения у матери от жизненных гроз. Эльга ощутила, что та вся дрожит, и не сразу сумела разомкнуть объятия…

* * *

Величану служанки увели умываться, а мужчин Эльга усадила за стол и велела рассказывать. Слушая об условиях поединка Святослава с Етоном, Мистина слегка кивал: все было сделано правильно. Но эта правильность вдруг накренилась, будто лодья, черпнувшая воды, когда Етон обнаружился в могиле живой и помолодевший лет на пятьдесят. Олег Предславич обстоятельно пересказал, каким образом новый Етон подкрепил свои права: более чем за полгода до смерти он уже являлся в молодом облике ближним боярам и жене. И оказалось, что Святослав хоть и выиграл поединок, но противника не убил – а уговор ставил смерть одного из поединщиков условием победы…

Как и в Плеснеске, бояре принялись спорить.

– Бились за наследие прежнего Етона! – доказывал Кари Щепка, уже слишком старый, чтобы ходить в походы, иссохший и как никогда оправдывающий свое прозвище, но не утративший живости ума. – А прежнего Етона князь убил и свои бояре погребли! Живых не хоронят – стало быть, мертвый он был!

– И сам не противился, – усмехнулся Мистина.

– Истинно! – поддержал Лют. – Я видел его: тихий-тихий лежал, что твое бревно.

– Вот, и люди говорят! – подхватил Тормар. – Все, чем Етон сто лет владел, теперь наше. А уж если он заново родился, то наследства от самого себя ему не получить. Пусть новое добро наживает.

– И ни землю, ни жену князь ему отдавать не намерен? – Мистина глянул на Олега. – Потому и прислал ее сюда?

– Святослав порешил отдать ее судьбу в руки своей матери, чтобы… не повторять ошибок своего отца, – с неохотой ответил Олег Предславич.

В Эльгиной гриднице ему не хотелось упоминать о нелегкой судьбе Уты – сестры Эльги, жены Мистины и матери изгнанника Улеба. Он надеялся, что здешние владыки сами все поймут.

«Да он никак поумнел наконец!» – весело подумал Мистина о Святославе и бросил взгляд на Эльгу.

Понять, где предоставить решение людям помудрее тебя – для этого тоже нужна известная мудрость.

– И теперь так сложилось, что я привез к тебе две просьбы, княгиня, – продолжал Олег. – Быть может, если Богу будет угодно, даже… сватовство.

– О нет! – Эльга вздрогнула, невольно приподнялась и прижала руку к груди. – Нет!

Все в удивлении взглянули на нее, не понимая, почему княгиня отказывает, еще не услышав сути дела. Только Мистина понял, что их недавний разговор о воскресшем Володиславе привел ей на память всю череду ужасных событий девятилетней давности.

– Ты приезжал уже ко мне сватом! Я богов молила, чтобы больше мне о таком сватовстве не слыхать никогда!

Олег Предславич удивился было, но тут же переменился в лице. И он вспомнил. Кровопролитие над Ингоревой могилой и начавшаяся вслед за тем Деревская война заслонили в памяти его собственное скромное участие. Но по сути он сам дал им начало, когда приехал в Киев, по просьбе Маломира и Володислава, чтобы посватать только что овдовевшую Эльгу за старшего из деревских князей.

– Помилуй меня, Господи! – Невольно Олег перекрестился, будто прикрывался щитом от ужасных воспоминаний. – Упаси Бог! Не за тебя же…

– Это хорошо! – сдержанно, однако выразительно бросил Мистина и откинулся к стене. – А я уж думал…

В этих простых словах слышалась скрытая угроза – она была уже в том, что Мистина просто напоминал о себе. Олег бросил на него недовольный взгляд. Пока жив Свенельдич-старший, никакого сватовства Эльга не примет. Даже от цесаря. Олег ездил с ней в Царьград и знал, что ни Константин, ни тем более сын его Роман за Эльгу не сватались. Но почти не сомневался: и посватайся они, Эльга не променяла бы соратника своих молодых лет ни на какого из августов. Этот человек, сильный как медведь и хитрый как змей, был ей дороже кормчих христианского корабля. И зная об этом, Олег не переставал тревожиться о судьбе веры Христовой на Руси.

– Етон теперь остался без жены, – с усилием Олег вернул свои мысли к дню нынешнему. – И это весьма его огорчает. Отравляет радость вновь видеть белый свет после могилы. Он низко кланяется тебе, госпожа, и просит примирить его с твоим сыном, вернув ему жену.

Эльга заметила, как при этих словах Лют переменился в лице, вздрогнул, хотел будто что-то сказать, но сжал губы. Однако на лице его осталось то непримиримое выражение, которое она знала еще с молодости Мистины, хотя у старшего брата видела его редко. Даже взгляд стал как во время поединка – не злым, но очень-очень сосредоточенным.

– За свою же жену, что ли, сватается Етон? – немного успокоившись, улыбнулась она.

– Какой выкуп дает? – усмехнулся Острогляд. – Такая красота ему недешево встанет! Мы на царьградских торгах обучались, не продешевим!

На пятом десятке лет бывший кудрявый красавец полысел и так располнел, что в кафтане желтого шелка напоминал сидящее на лавке солнце. В ту тяжелую осень умерла его жена, Ростислава, родная сестра Олега Предславича, однако бодрости духа он не терял. Ходили упорные слухи, что по осени он намерен жениться снова и уже присматривает невесту.

– Ну а если этого ты не пожелаешь… – продолжал Олег, – или князя не удастся склонить к этому исходу… то Етон просит тебя дать ему другую жену из нашего рода, чтобы мир между Киевом и Плеснеском отныне был нерушим.

– Это и есть твое сватовство? – уточнила Эльга, желая убедиться, что речь не о ней самой.

У нее внук – имеющая внуков женщина отказывает от ложа и законному супругу, и уж конечно, к ней не сватаются. Но знатный род творит чудеса: до срока дает юным права зрелых и продлевает молодость старикам.

– Да. У тебя есть дочь, и хотя сейчас она еще слишком юна для брака, сам Етон теперь так молод, что легко может обождать два-три года.

– Да пусть он хоть сто лет ждет, пока прежняя борода по колено не вырастет! – не сдержался Лют.

Мистина слегка двинул рукой, и Лют снова сжал губы. Мистина видел по его лицу, что брату есть что сказать, но его быстрый взгляд предостерегал: не сейчас! Пусть Олег выскажется. И Лют послушно смолчал, но лицо его говорило: это лишь отсрочка.

Впрочем, изумление и недовольство в чертах Эльги и так не обещали сватовству успеха. Ее единственную дочь, долгожданное второе дитя, отраду материнского сердца – отдать какому-то ожившему покойнику? Бране было всего десять лет, она еще не надевала плахты, и все разговоры об устройстве ее судьбы Эльга отметала, ссылаясь на юность дочери. Зная, как нелегка бывает участь знатной жены и как подвержена она переменам из-за событий, чуждых семейным делам, она стремилась по возможности оттянуть начало этих испытаний для Брани. И знала: счастье дочери будет для нее важнее любых выгод. Своей любовью она пожертвовала ради благополучия державы, но не могла сделать того же с дочерью.

– Такой брак принес бы много пользы руси и земле Русской, – продолжал Олег, глядя на Эльгу.

Он предвидел, что Лют, откровенно не любивший Етона в обоих обличиях, будет противником этого замысла и попытается перетянуть на свою сторону брата-воеводу, но не терял надежды убедить Эльгу.

– Если Святослав не примирится с Етоном, война на Волыни может продлиться много лет. Окажутся перерезаны пути на Мораву – те, откуда мы получаем мечи, узорочья, соль, жеребцов, куда сбываем меха и челядь. Моя земля, Деревская, окажется между Русью и Волынью, как между двух костров, и придет в полное запустение. Сюда, на Днепр, хлынут новые толпы разоренных беженцев, сирот, увечных. Сам Бог велит тебе, княгиня, сделать все, чтобы дать мир нашим землям. И есть к тому верное средство: заключить с Етоном родственный союз.

Быстрым взглядом Олег окинул собравшихся. На многих лицах отражалось сомнение, но на иных – одобрение. Никто не хотел войны на западных торговых путях «в немцы», которые сложились даже раньше, чем путь «в греки» – вниз по Днепру.

– Присоединить Волынь к Руси – вот лучший способ навсегда водворить там мир, – спокойно заметил Мистина. – Именно так мы замирили Деревскую землю, и сделаем это с Плеснеском.

Лицо Олега слегка ожесточилось. Он был русского рода, а не деревского, но уже почти девять лет правил этой землей и сострадал ей, видя не заживающие раны от русских мечей. Иные ее волости обезлюдели, старинные городцы так и лежали углем пожарищ.

– Пока я жив, – Олег с неохотой, но прямо взглянул на Мистину, и сейчас его мягкое, приветливое лицо казалось угрюмым, – я сделаю все, чтобы между русью и древлянами был мир. Но не поручусь, что они никогда… при жизни моей или после… не попытаются более сбросить это ярмо… Что вновь Уж и Тетерев не потекут кровью вместо воды. Блаженны миротворцы, – так, княгиня, учил нас Господь.

– Взаимное несогласие Господь осуждает, – вступил в беседу отец Ригор. – И не только вражду людскую меж собой, но желает Он, чтобы примиряли мы вражду и других. Кто поступает так, тот наречен будет сыном Божьим. Дело самого Единородного сына Божия в том состояло, чтобы враждующих примирить и разделенное соединить. Для того Он к нам пришел, тому и нас учил.

– Господь говорил о мире и любви среди людей истинной веры, – напомнила Эльга.

– Главное, чему учил Он, – примириться с Богом в сердце своем, – негромко, но твердо ответил Олег. – К этому все мои помыслы, а иное Господь сам устроит. Но не видать мне мира с собой и с Богом, если допущу вражду и убийство меж людьми. А тебе, княгиня?

– Но не могу же я отдать мою дочь за язычника! – возразила Эльга. – Или Етон, возродившись силой Одина, теперь желает принять Христову веру?

Эта мысль показалась ей такой нелепой, что она едва не засмеялась.

– Ради мира в роду и в земле Русской я смирился с тем, что моя дочь вышла за язычника, – напомнил Олег.

Эльга сама могла бы добавить: он смирился не только с этим.

Ригор слегка нахмурился. Как и для всего Киева, для него не была тайной связь княгини с воеводой-язычником.

– Пусть люди скажут, – Олег указал на бояр – старых, еще Ингваровых гридей и полянских старейшин. – Разве мир на Волыни, на путях к Мораве, не стоит трудов и уступок? Пусть отец Ригор скажет – разве не послужишь ты Господу, водворив этот мир, пусть даже ценой неких жертв?

– Моя дочь не будет этой жертвой! – решительно ответила Эльга.

В чем другом она могла бы уклониться от ответа, наплести красивых, но малозначащих слов. Ума и опыта в таких делах ей хватало. Но при мысли о такой судьбе для Брани все в ней приходило в возмущение, и она стремилась задавить эту мысль в зародыше, не позволить, чтобы она пустила хоть малюсенький корень в умах бояр.

– Моя дочь слишком юна, чтобы я согласилась отослать ее в чужие края, к человеку, который не то жив, не то мертв! Который получил новую жизнь из рук старого бога. Что станет с ее юной душой, окажись она одна, вдали от меня!

– В Плеснеске есть христиане. И среди морован, и среди руси.

– Но разве там есть церковь? Священнослужители?

– Нет, но здесь спасение в твоих руках, княгиня. Я слышал, послы Константиновы сейчас в Киеве! Ты просишь у них для Руси епископа, иереев и все, что нужно для устроения церкви. С благословения Господа русь и полянская, и волынская получит церковь, и Плеснеск войдет в епархию единой церкви на Руси. Тем больше будет оснований просить у патриарха не епископа, а архиепископа – если в подчинении у него будет несколько стольных городов. Ты ведь знаешь: когда Аскольд, каган русов, принял крещение при Михаиле августе и при Фотии-патриархе, он желал получить себе не епископа, а архиепископа для христианского просвещения земли Русской. И при Василии августе, при патриархе Игнатии желание его было исполнено. Архиепископ же, прибыв сюда, убедил русов в истинности веры Христовой при помощи чуда: бросил Евангелие в горящую печь и спустя время вынул его невредимым. Тогда были посеяны семена веры Христовой в душах русских, но…

– Не случилось им дать всходов, – закончила Эльга. – Значит, не было на то Божей воли.

Конец Христовой вере в Киеве положил их общий предок Олег Вещий – как и жизни Аскольда, и той державе, что приобретала известность под названием каганата русов. А повесть о Евангелии в печи они слышали не в Киеве, а в Царьграде, от патриарха Полиевкта. На Руси это предание полностью забылось с исчезновением Аскольда и его крещеной дружины.

– А ведь тому без малого сто лет! – воскликнул Олег. – Довольно Господь ждал, пока наша нива поспеет.

– Тут подумать надо, – заметил Острогляд. – Если Етон пожелает крещение принять, а Константин нам архиепископа даст, то для Плеснеска уже мы, из Киева, епископа давать будем…

– Но едва ли мы склоним его к этому без родственного союза! – подхватил Олег, видя, что рассуждение его не пропало даром.

Эльга глянула на Мистину. Глазами он предостерег ее: погоди! И она заставила себя смолчать. Было чувство, будто она идет по тоненькой жердочке. Здесь нельзя бегом, нужно вымерять каждый шаг.

– Етон… говорил тебе, что готов принять крещение, если я дам ему невесту? – обратилась она к Олегу.

– Об этом у нас речи не было, – признал тот. – Он говорил лишь, что всем сердцем желает примирения с киевской русью. Готов давать дань Святославу и по нем ходить, если тот ему свою родственную дружбу подарит.

Эльга снова глянула на Мистину: тот подал ей знак глазами, который она поняла как «не говори «нет».

Что он задумал? Он опять понял что-то такое, чего еще она, в смятении материнской тревоги, не уловила?

Удастся ли склонить Етона принять крещение? Эльге не верилось. Уж слишком мало сочеталось с верой в христианское спасение все то, что она знала о Етоне. Не он ли и род его был хранителем старинных северных преданий и позабытых древних рун, более ревностным, чем Олег Вещий и киевские русы!

Однако все меняется, и кому это знать, как не Етону, что даже сменил старое тело на новое! Он может решиться на крещение, если Эльга поставит это условием сватовства. Но само сватовство нужно ему для примирения со Святославом, а тот может воспротивиться увеличению христиан и в числе своей родни, и в числе ходящих у его стремени малых князей… Что она могла ответить сейчас, не обговорив этих дел с Етоном и Святославом?

– Ну а если мы уладим эти дела, – вновь заговорил Олег, – и помехой останутся лишь юные годы Бранеславы…

Эльга с беспокойством глянула на него: ей не хотелось, чтобы препятствия к браку ее дочери с Етоном так уж быстро исчезли. Правда, из-за возраста она сможет тянуть еще лет пять, а за это время много чего переменится.

– То можно будет найти и другую невесту, уже нынче готовую на медвежину сесть[32], – закончил Олег.

– Другую? – Эльга и обрадовалась этому выходу, и удивилась. – Но у меня только одна дочь.

– У меня их две, – напомнил Олег. – И моя старшая внучка уже носит одежду взрослой девы. Что ты сказала бы, посватайся Етон за мою внучку Мальфрид?

Йотунов ты свет! Мистина едва не выбранился вслух, но лишь хлопнул себя по колену. Мысль была как зарница – он еще не понял всего, но теперь знал, ради чего Олег все это затеял.

Он терпеливо ждал, пока Олег закончит свои ожидаемые – и явно безнадежные – попытки помирить киевских князей с Етоном. А потом намеревался как можно скорее повидаться с ним наедине и прямо спросить: с чем приходил воскресший Володислав? Теперь можно было не спрашивать. Теперь он видел суть их разговора почти так же ясно, как если бы сидел с ними третьим у того костра.

Изумленная Эльга перевела взгляд на Мистину, словно спрашивая: ты тоже это слышал? В первый миг она удивилась почти так же, как если бы сватались за ее серую кошку, присланную от Сванхейд из Хольмгарда.

Бояре и гриди удивленно гудели.

– Вот так невесту сыскал!

– Так Предславина дочка уже не дитя.

– Чем не невеста?

– Она девка уже того… справная.

Мистина, уже не скрываясь, сделал княгине знак: не спеши! К этому делу, на первый взгляд нелепому, требовалось подойти с осторожностью.

– И ты полагаешь, – обратился он сам к Олегу, – что Етон возьмет в жены твою внучку? Сделает ее плеснецкой княгиней взамен Унемысловой дочери?

– Моя внучка не уступит родом ни одной деве либо жене во всех землях славянских, а то и превзойдет их! – со сдержанной, но уверенной гордостью ответил тот. – В ней кровь Олега Вещего. Через жену его, княгиню Бранеславу, в ней кровь древних князей полянских, Киевичей. Мой отец, Предслав Святополчич, ей дал кровь моравских Моймировичей. Жена моя, Мальфрид, принесла ей родство с конунгами Хольмгарда. А от отца, Володислава, получила она кровь старинного дулебского рода князей деревских да болгарских князей из корня Борисова. Укажите мне, у кого еще такая родня.

Он открыто взглянул на Эльгу, зная: на это ей нечего ответить. Даже у самой Эльги и сына ее не было столько кровных связей с правящими родами.

– Тогда, сказал бы я, уж больно она для Етона хороша, – слегка насмешливо ответил Мистина. – Но ты сам знаешь… Не желал бы я порочить добрую деву, но как у княжеской невесты, у нее есть маленький изъян…

Ему не требовалось называть этот изъян вслух. Подневольное положение девушки перечеркивали достоинства ее высокого происхождения.

– Исправить сей изъян в твоей воле, княгиня. – Олег встал и поклонился Эльге. – Ты дала волю моей дочери, можешь дать и моей внучке. А тем самым принести мир и Русской земле, и Волынской, и веру Христову умножить во всех станах окрест. И тогда воссияешь, как Утренняя Звезда, и будешь Господом прославлена и людьми.

«Много сулишь!» – подумалось Эльге. Но теперь она могла с чистой совестью подняться на ноги.

– Над таким делом подумать надо. Не день и не два. Спасибо тебе за вести, Предславич, ступай отдыхать с дороги. А я пойду гостью мою проведаю.

* * *

О гостье Эльга упомянула скорее ради предлога уйти из гридницы: в голове теснилось слишком много мыслей, догадок, опасений, и она почти не помнила, какое отношение ко всему этому имеет привезенная из Плеснеска молодуха – вдова, но не в печали. Войдя к себе в избу, она даже удивилась в первый миг при виде сидевшей на ларе красивой молодой женщины. Та вскочила, поклонилась ей, и Эльга вспомнила, кто это.

– Ах, это ты… – Она прижала руку к груди, не в силах сообразить, что сказать своей пленнице-гостье. – Как ты устроена? Тебя покормили? В мовницу пойдешь? Я приказала топить…

– Готово, госпожа, – доложила Беляница, войдя вслед за ней. – Я проверила.

– Ступайте. – Эльга кивнула. – И служанок своих возьми…

– И мой брат охотно с вами сходит, – подхватил Мистина.

Он произнес эти слова на северном языке, рассчитывая, что Величане он не знаком. Но Эльга оглянулась и вдруг начала хохотать. Она поняла все, что он хотел сказать. И напомнить свои собственные давние заигрывания, и намекнуть на то, что они оба ясно читали по лицу Люта, когда речь заходила о Величане. И развеселить заодно княгиню, уж слишком озабоченную новостями.

– Что, госпожа? – Величана все же уловила слова «брудир мин» – «мой брат» и обеспокоилась.

На Мистину она смотрела во все глаза – с изумлением, почтением и еще каким-то странным чувством. Перед ней был Лют – только на семнадцать лет старше и с горбинкой на носу от давнего перелома. Глаза были другие, выражение лица другое, и чувствовалось, что это совсем другого нрава человек, но черты были почти те же, и это поражало, будто она через блюдо самовидное заглянула в будущее Люта.

Мистина подошел ближе, не скрываясь, окинул ее пристальным изучающим взглядом, улыбнулся:

– Я был на том пиру, когда тебе нарекли имя. Шестнадцать лет назад. Ты знаешь, кто я?

– Да, го… воевода. Ты – Мистина Свенельдич, старший брат… Я знаю, что ты был… Моя мать мне в приданое отдала те подвески греческие, что ты ей преподнес.

– Вот как! – Мистина сам давно забыл, какие дары тогда вручил Унемысловой княгине.

– Я привезла их.

– Ну, поглядим. Ты не в печали, значит, веришь, что твой муж жив?

– Муж? – Величана взглянула на него будто в удивлении и вновь опустила глаза.

Мистина вежливо, но уверенно коснулся ее подбородка и заставил поднять лицо. Заглянул в зеленые глаза, читая в них удивление и любопытство. Еще раз улыбнулся, понимая, откуда эти чувства и почему сейчас, глядя на него, она едва помнит о каком-то муже.

– После о муже потолкуем, – сказала Эльга, не в силах думать обо всем сразу. – Ступайте.

Мистина поцеловал Величану и отпустил; та ушла с Беляницей и служанками.

Когда Величана вслед за ключницей вышла на крыльцо, со скамьи под навесом, где сидели оружники-телохранители, кто-то поднялся и шагнул к ней. Величана, еще не опомнившись, вздрогнула и тут же узнала Люта. В душе плеснуло облегчение: все вокруг было чужое, незнакомое, сулило ей неведомо что, а Лют казался самым близким человеком на свете, ближе матушки родной. Ей хотелось броситься к нему, обнять и прильнуть, но она лишь прижала руки к груди – на них смотрел весь двор, челядь, оружники. Даже бояре, стоявшие перед дверью гридницы в ожидании, пока свои отроки подведут им коней.

– Как ты? – быстро спросил Лют. – Все хорошо?

– Я видела твоего брата! – шепнула Величана. – Я сразу его узнала, вы так похожи!

– И что? Что он тебе сказал?

– Сказал… – В смятении Величана уже не помнила, о чем они говорили. – Поцеловал меня…

На лице Люта отчетливо отразилось облегчение. Поцелуй его старшего брата, как догадалась Величана, значил больше, чем просто хозяйский привет гостье.

– Слава богам! С тобой все будет хорошо. – Сам наконец избавившись от тревоги, Лют улыбнулся ей, и Величана невольно заулыбалась в ответ.

От восхищения красотой его улыбки Величана забывала обо всем. Лют не знал заранее, как его брат расценит всю эту повесть. Но если Величана ему понравилась и он примет их сторону, возвращения к Етону ей можно не бояться.

* * *

Оставшись с Мистиной вдвоем, Эльга выпила воды и села на скамью. Воевода встал перед ней. Несколько дней перед этим Эльга столько думала о гостье из Плеснеска – но теперь все ее мысли занимала Малуша, так часто мелькавшая перед глазами и привычная, как эти вот красные туфли царьградской работы, которые Эльга носила дома.

– Вот зачем к нему приходил Володислав! – без предисловий начал Мистина. – Олег знал, что ты не отдашь Браню Етону. Он сватал ее, чтобы потом попросить Малушу. И рассчитывал, что тебе неловко будет отказать второй раз подряд. Что эта овечка в твоих глазах подешевле первой и ее ты отдашь, чтобы хоть что-нибудь дать.

– Ну да, – Эльга оценила верность этого замысла. – Свои же бояре не поймут, с чего я такая упрямая. Но даже если б не о Малуше речь… Нужен ли нам Етон в родне? Вон, Олег говорит, в Плеснеске все истинно верят, что он – тот самый. Но я… не могу поверить, – Эльга помотала головой. – Зря я деву отослала. Надо было расспросить ее.

– Успеется. Ты вот о чем подумай. Олег ведь правду сказал: под разговор о Плеснеске у греков архиепископа просить можно.

– Мы не каганы. Да и Аскольда лишь своя дружина так величала, а Михаил август и Фотий-патриарх его не признавали, потому и дали епископа. А он его прогнал и к немцам за иереями послал. Тогда уже Василий испугался, что уйдет каганат русов из рук, и архиепископа отправил.

– У нас под рукой и так всякого княжья и великого боярства – не перечесть. Сама помнишь, послов столько в Царьград возили – на хорошую лодью гребцами хватит посадить. Плеснеск нам много чести не прибавит, хотя гнездо там древнее, знатное… Недаром Вещий эту сагу со своим проклятьем Етону затеял. Знал: рано или поздно его внукам путь на Мораву понадобится. И раз уж греки здесь – пусть видят, как наши земли ширятся и сила возрастает. Проси архиепископа у Константина. Аскольд каганом звался – а меньше нашего земли имел.

– Но ты же не хочешь… – Эльга встала со скамьи и шагнула к нему, – чтобы я вбыль отдала мою дочь за Етона, живой он или мертвый!

– Тихо! – ласково сказал Мистина и поднял руки, будто готовясь ее поймать. – Не шуми. Браню он не получит.

– Он и Малушу не получит, – отрезала Эльга. – Я не сошла с ума – отдать Етону наследницу пяти княжьих родов! Особенно когда ее отец оказался жив! Сделайся Етон зятем Володислава – они и Олега из Деревской земли погонят! Только мне с ними забот не хватало!

– Истинно. – Мистина кивнул. – Но грекам не нужно знать, что мы не намерены с ними родниться. Говори им, что склоняешься принять сватовство. Пусть не думают, что эта война может затянуться. И видят, что по своей силе мы должны получить архиепископа.

Эльга снова села и подумала немного.

– Да, – вздохнула она. – Так я и скажу. Но только… – она помолчала, – что же с Малушей-то делать? Девка выросла. К ней сватаются. При таком родстве у нее женихи найдутся, пусть она сейчас и раба… Не вечно ж мне ее так держать… Может, выдать и впрямь за кого-нибудь… не слишком родовитого… как Предславу…

– Нет, – прервал ее Мистина.

Эльга подняла глаза, по голосу его угадывая, что у него есть обдуманное решение.

– Не выдать ее надо, а продать.

– Продать? – растерянно повторила княгиня.

– Да. Жидинам. Пусть везут в Самкрай или Итиль и там сарацинам продают. Она еще молода и, должно быть, девка целая, там ее купят на вес серебра один к одному и за Гурганское море увезут. А там уж пусть ее берет кто хочет. Там до ее рода никому дела нет, никто ее там не отыщет. А дети проданной матери никому не опасны.

– В былые времена конунги женились на проданных знатных женщинах.

– Это не делало чести ни им, ни их детям. Сколько их погибло из-за попреков рабским родом.

Эльга помолчала, раздумывая. Мистина прав, это верный способ навсегда избавиться от Малуши и обезопасить свой род от ее потомства. Но все же…

– Да нет, что ты! – опомнившись, Эльга всплеснула руками. – Христиан и хазары не продают! Христовы люди своих из полона выкупают, а ты хочешь, чтобы я свою же внучку, девку со своего двора, с Олеговой кровью – за Гурганское море продала! Такой грех мне не простится!

– Тьфу! – Мистина в досаде тряхнул головой. – Про грехи ты с Ригором совет держи. А я тебе дело говорю. Она – пяти княжьих родов наследница! У нее прав на все это, – он обвел рукой вокруг себя, имея в виду неоглядную Русскую державу, – больше, чем у тебя, у Святши, у Предславы и ее отца… Как у вас всех вместе! И пока она здесь, на нее охотники найдутся! Зачем Святше такая золь? Всю жизнь об этом думать и с ее мужем и детьми за Русь воевать! Ты сыну своему добра желаешь? Или греха больше боишься?

Эльга подавила вздох, не находя ответа. Она знала, что доброй христианки из нее не выходит. Сам Мистина – знак ее слабости. Того, что не хватает ей веры и сил отбросить все земные опоры и положиться только на Христа. Она смогла бы… будь она одна, простая вдова с женатым взрослым сыном, сама по себе. Но она оставалась госпожой и матерью всей земле Русской, и отбросить земные связи не давал ей долг перед родом. С этой ношей она не справится одна. Как бы она сейчас решала все эти дела – с Етоном, Олегом, Володиславом, греками, – не будь у нее под рукой умного, опытного и решительного советчика, кому она может доверять, как самой себе.

Но так унизить свою кровь, как предлагал Мистина, было уж слишком большим злом – и по христианскому обычаю, и по родовому.

– Нет, не могу я ее продать, – тихо, но решительно сказала Эльга наконец. – Пусть при мне живет. А там как бог даст, как суденицы напрядут.

– Ты здесь госпожа, – без досады, скорее с сожалением ответил Мистина. Он тоже хорошо знал ее и понимал, что она не могла иначе. – Ты меня спросила, я тебе ответил. А дальше твоя воля. Ладно, пойду с Лютом потолкую.

Он шагнул к двери, но Эльга встала и поймала его за руку.

– Не сотвори с ней ничего, я прошу тебя! – Она с мольбой взглянула снизу вверх в его суровое лицо.

– Ты здесь, госпожа, – с отсутствующим видом повторил Мистина. – Когда это я против твоей воли твои дела решал?

– А с болгарами… с Бояном, с Огняной… забыл?

– Ну, то когда было-то? Пятнадцать лет прошло, а ты все попрекаешь.

– Может, я не знаю чего? – отчасти шутя, с грустной улыбкой ответила Эльга.

– Я стараюсь тебе не лгать, – прямо ответил он. – Когда-то у меня было три человека, кто был мне истинно дорог, и с вами я старался быть честным. Но из троих осталась одна ты. Верность тебе – моя честь. Все, что я делаю, – это для тебя. Ты – моя держава, а я – твой меч.

Он склонился к ней и прислонился лбом к ее лбу. Иногда он так делал, и с годами это стало повергать Эльгу в больший трепет, чем даже поцелуй. В этом была не страсть, а высшее доверие – Мистина хотел разделить с ней свои мысли. Он, так ясно видевший чужие помыслы и никого не пускавший в свои. Это желание было для нее ценнее, чем жажда обладания. Он называл себя ее мечом, но в глазах Эльги это был острый франкский клинок без рукояти. Мощное оружие – если держишь крепко, но никогда она не была уверена в своей власти над ним.

* * *

Через несколько дней, когда Роман и другие послы вновь были приглашены в княгинину гридницу, никто по виду Эльги не догадался бы, сколько сомнений терзает ее из-за «дочери Кира».

– Мой родич Олег, прибыв с Волыни, привез мне радостные вести, – говорила она грекам.

Магистр Роман сидел на краю скамьи сбоку от престола, а прочие, чином ниже, стояли поодаль: по своему придворному обычаю, скрестив на груди руки, упрятанные в длинные-предлинные рукава скарамангиев. Эльга и сейчас еще с трудом сдерживала улыбку при виде этих одеяний – будто важные царевы мужи собрались русальные пляски плясать. Возле Романа застыл его толмач – скопец, из пленных славян. Возле Эльгиного престола стоял ее племянник Торлейв – младший из сыновей Пестрянки. С детства при нем была челядь из греков, язык Романии он знал как родной, и Эльга доверяла ему следить, чтобы Романов толмач ни в чем не исказил ее речей.

– Давний недруг наш, Етон из Плеснеска, теперь ищет нашей дружбы, готов пребывать в воле моего сына Святослава и просит о родственном союзе. Моя дочь еще слишком юна для брака, я не могу отослать десятилетнее дитя в дальнюю сторону. Но у Олега есть внучка, она уже взрослая дева, и я думаю о том, чтобы предложить в жены для Етона ее. Этот брак водворит мир между нашими землями и покой на торговых путях на запад – в земли морован, чехов, ляхов, саксов, баваров, корлягов. Но есть одно препятствие, и оно мне представляется весьма важным. Эта дева, Мальфрид, была крещена в числе прочих моих слуг и приближенных. Теперь она – христианка, и я нарушу долг перед нею и перед Богом, если отошлю деву в языческую страну, где нет ни храмов, ни священников и где душе ее будет грозить опасность погибнуть среди язычников и их обрядов. Помочь нам разрешить это затруднение – в твоей власти, Роман, в высочайшей воле цесарей ромейских и патриарха Полиевкта.

– Я готов содействовать делу прославления веры Христовой, сколько Бог даст мне сил, – с почтением ответил Роман.

Но карие глаза его сейчас были строги, вопреки вежливой улыбке на устах, и Эльга видела, что ее речью он скорее озабочен, чем обрадован.

– К тому же Бог помогает и Романии, водворяя мир в ваших славиниях[33]. Ты помнишь, я говорил тебе о желании василевсов Константина и Романа получить помощь воинами, обещанную Романии еще твоим мужем, Ингером. Нам нужно не менее трех тысяч человек, и теперь, когда война больше не грозит вашим пределам, ты, конечно, легко сможешь исполнить желание цесарей.

Эльга улыбнулась – тоже одними губами, скрывая досаду. Прикидываясь, будто ждет от будущего лишь мира и благоденствия, она едва не угодила в ловушку.

– Исполнить волю цесаря Константина – величайшее мое желание, ведь он мой отец духовный. Но едва ли мой сын решится отослать столь весомые силы из нашей державы, пока не улажены полностью наши дела на Волыни. Когда этот брак будет заключен, тогда, разумеется, мы сможем отпустить воинов. Но чтобы он был заключен, необходимо обеспечить будущей жене Етоновой спасение души…

Малуша стояла позади Эльгиного престола, рядом с молодыми боярынями Святожизной и Держаной – дочерьми Мистины, – и их родственницами Остроглядова рода. Речи княгини звенели у нее в ушах. Она не верила тому, что происходит, это все казалось сном. И в то же время – иначе не могло и быть. Ведь она рождена наследницей пяти княжеских родов – кому быть княгиней, госпожой целого края, как не ей!

Уже третий день она ходила как очарованная, едва не натыкалась на людей. Вся челядь над ней посмеивалась, однако не без почтительности. В самый день приезда дружины с Волыни ее и Добрыню позвали в гридницу, где ждал их дед – Олег Предславич. Они виделись нечасто, лишь когда он приезжал в Киев, но дед всегда был ласков с ними: расспрашивал, как им поживается, не обижает ли кто, щедро одаривал платьем и прочим, что было прилично иметь при их положении. Но в этот раз он привез им несравненный по ценности дар…

– Я видел вашего отца, чада мои! – едва не со слезами говорил им этот рослый, сильный, уже седеющий человек, обнимая обоих отроков. – Володислава, князя деревского… Он жив! Мы его почти десять лет в мертвых числили, а он жив оказался! Сам ко мне в стан пришел по дороге…

Очнулась Малуша, лежа на скамье, с чьим-то свернутым плащом под головой, с мокрой ветошкой на лбу. Поняв суть дедовых речей, она упала без памяти – каждая жилка зазвенела, бревенчатые стены поехали по кругу. Это был ее отец! Бродяга Малко, тот, с кем она беседовала о разгроме Искоростеня, сидя на мостках вот этого двора, оказался ее отцом! Он пришел, чтобы повидаться с нею! Пришел в Киев, ставя под удар свою свободу и саму жизнь, чтобы вновь повстречать своих подросших детей! Вот почему ее так потянуло к нему, вот почему каждое его слово отдавалось в ее уме и сердце, во всем теле! От потрясения она не могла радоваться, но ее переполняло чувство такого торжества, будто ее уже вели к беломраморному престолу. Больше она не гниющая на земле ветка срубленного дерева! У нее есть отец, есть род! И этот род позаботился о ней. Отец уговорил деда обратиться к Эльге с просьбой выдать ее, Малушу, за молодого плеснецкого князя и сделать ее той, кем она родилась. Княгиней. Наследницей пяти княжьих родов, достойной владеть половиной света белого.

Пока что в ее жизни ничего не изменилось: она так же подавала княгине утром красные царьградские туфли и рушник при умывании, а по выходе из дома – завязывала ремешки расшитых черевьев. Исполняла поручения, доставала и убирала платья, бегала с наказами к Белянице и в поварню. Но уже все было иначе. Она уже чувствовала себя той девой в золотых уборах, что мерещилась ей, когда она слушала поучения отца Ригора. Казалось, еще немного, еще два шага, два мгновения – и она оторвется от земли, оставит внизу все прежнее и улетит на серебряных крыльях в сияющую высь…

Имелась некая помеха – лучанка Величана, прежняя жена Етона. Она была всего-то на три года старше Малуши, но ее красота и достоинство делали разрыв между ними шире. Ее ведь с детства учили величавой поступи, вежливой речи, учили носить богатое платье, подавать гостям медовый рог и все такое, чему сейчас учат Браню. Ее нежные руки не знали орудия тяжелее веретена, а шелковые покрывала прятали белое лицо от жгучего летнего солнца. Малуша приглядывалась к ней почти с жадностью – вот такой ей нужно стать!

Но Величана вовсе не хотела плеснецкого стола: она рассказала, что сама уже развелась с Етоном, разодрала и пустила по реке свой свадебный рушник. Воеводские дочери посмеивались, слушая, – они уже знали об этом от своего стрыя, Люта. И все указывало на то, что Эльга не собирается отсылать Величану назад в Плеснеск. Целыми днями та теперь сидела в девичьей избе, болтая с дочерями Мистины, будто они ей родные сестры. О чем-то рассказывала шепотом, когда все три собеседницы едва не утыкались друг в друга лбами. Обе уже, с позволения княгини, водили Величану к себе, давали подержать своих детей и вели себя так, будто ей суждено навек остаться здесь, возле них.

Воевода тоже к Величане благоволил, целовал при встрече, улыбался и глядел ласково. На Малушу же он смотрел совсем иначе: взгляд его был вроде бы приветливым, но под тонкой пеленой этой приветливости Малуша угадывала прочную дверь, запиравшую его истинные помыслы. И содрогалась в душе всякий раз, как проходила мимо него. Как будто ей приходилось прокрадываться близ огромного змея, что спит, свернувшись кольцами и положив на них голову, но того гляди – откроется узкий острый глаз и длинный раздвоенный язык скользнет из зубастой пасти…

Сейчас, когда Малуша стояла среди милостниц княгини на случай, если той понадобятся услуги, все эти передние мужи посматривали на нее уже не как на служанку – и многие так, будто впервые увидели. Теперь-то они осознали, кто она! Не просто Предславина дочка, пленница, служанка, сирота безродная. Отец вернулся с того света, чтобы дать ей то, на что она имеет право!

Даже греческие послы поглядывали на нее с любопытством. И этот, главный, с глазами, как мокрые угольки, что сидел перед Эльгой.

– Чтобы этот брак осуществился, в Плеснеске должна быть церковь, – говорила послу княгиня. – А поскольку это стольный город целого края, в нем прилично быть епископу. Нам же здесь, в Киеве, раз уж Плеснеск находится отныне у нас в подчинении, требуется архиепископ…

Малуша плохо понимала, о чем они сейчас говорят. Какой-то священный чин, посланец патриарха, подошел ближе к престолу и стал рассуждать о пяти патриархиях, учрежденных апостолами: Римская, Александрийская, Иерусалимская… еще какие-то, и даже сам Константинополь получил патриарха потому, что, дескать, «светильник сдвинулся» – какой светильник и куда он сдвинулся, Малуша не поняла. Можно ли Киеву иметь архиепископа – это зависело от того, насколько полна его власть над иными престолами русских и славянских городов. Эльга уверяла, что достаточно полна, а Роман возражал, что нет – ведь каждый из двух десятков русских столов не далее как два года назад посылал собственного посла в Царьград, а значит, сам управляет собой…

Но все это Малушу не очень волновало. Церковные дела, патриархии, архиепископии – все это было далеко, как на краю света. А вот свадебный ее рушник и медвежина, на которую ее хотят посадить рядом с омолодившимся князем Етоном, мерещились уже совсем близко.

Правда, у нее нет приданого. Мать ничего такого ей не оставила, положившись на волю княгини. Но при богатстве Эльги это легко поправить. Все эти жены и девы, если засядут дружно за шитье и тканье, в седмицу изготовят ей и сорочки, и настилальники, и платья, и рушники, и пояса, и рукавицы на всю свадьбу. Пусть и Величана тоже поможет, она в рукоделье искусна…

Одно воспоминание не давало Малуше покоя. Это было всего лишь вчера. Боярыни весь вечер толковали: вот будет диво, если Малушка плеснецкой княгиней станет! Только Величана молчала, меняясь в лице, а потом подошла и попросила позволения сказать Эльге кое-что наедине. Эльга велела всем отойти, а Величану усадила возле себя. Теряясь и ломая пальцы, та начала говорить что-то. Но Эльга быстро прервала ее.

– Я знаю, – мягко сказала она, положила руку на склоненную голову Величаны и даже поцеловала ее в лоб. – Знаю.

Величана подняла на нее удивленный взгляд, но Эльга лишь кивнула: дескать, пусть все идет как идет. Та отошла. Малуша и успокоилась: Величана не знала ничего такого, что могло бы помешать ее, Малуши, браку с Етоном. И все же – что это было?

– Ни я, ни отец Аполлинарий, – Роман оглянулся на своего спутника-игумена, – не можем обещать вам архиепископию, хотя Василий август и патриарх Игнатий готовы были учредить ее для кагана русов. Но я в точности передам цесарям твою волю и верю, что они примут ее благосклонно. Особенно если мы достигнем согласия по части присылки воинов…

– Но я не могу отпустить воинов, пока не заключен этот брак, – улыбнулась Эльга. – Лишь тогда, когда пути земли Русской будут под покровительством Бога при посредстве архиепископа, я буду спокойна и отправлю в Романию три тысячи воинов, как желают цесари.

Роман улыбался, но сейчас его белозубая улыбка напоминала оскал. Переговоры зашли в тупик: как и два года назад в Царьграде, княгиня русов желала получить священников в обмен на воинов, причем вперед. И запросы ее за эти два года только возросли: если раньше она хотела для себя всего лишь епископа, то теперь ей требовался священник рангом еще выше – глава Поместной церкви, ни много ни мало. И это здесь, среди варваров, где крещеных наберется от силы несколько сотен! Достоинство церкви зависит от достоинства державы и ее главы, а повышение звания варварских архонтов цесари христианского мира всегда признавали с большим, очень большим трудом. Владыка восточных франков Оттон уже не первый год борется за право зваться императором, но владыки Нового Рима решительно отказываются признать этого вчерашнего варвара ровней себе. А теперь и русы встали на ту же дорожку!

– Позволь мне сказать тебе несколько слов наедине, – Роман с доверительным видом наклонился в сторону Эльги. – У меня есть некое важное соображение для твоей же пользы…

– Хорошо. – Эльга кивнула, не видя причин, почему бы не выслушать его. – Подойди.

Встав со своей скамьи, Роман приблизился к возвышению престола. За ним шел толмач. Эльга обернулась и движением руки отослала всех женщин прочь, глазами приказав остаться лишь Торлейву.

– Ты верно поступаешь, стремясь исполнить заповедь Господню и водворить мир среди ваших славиний, – вполголоса заговорил Роман, вплотную подойдя к первой из трех ступенек возвышения. – Но здесь таится немалая опасность, и я должен тебя предостеречь. Эта дева, которую ты называешь «дочерью Кира», очень знатного рода, и это ценится, как мне известно, всеми правителями вар… славиний, как крещеных, так и язычников. Если я верно понял ее деда, архонта Эльга, ее предки владели даже Киевом. Ее муж, кем бы он ни оказался, может предъявлять права даже на твой стол, – Роман слегка показал на беломраморный престол, привезенный Эльгой из Греческого царства. – Отдав ее замуж, ты можешь вместо мира получить бесконечные войны…

Эльга слушала его сосредоточенно, без улыбки. То, что он ей объяснял, она сама прекрасно знала. Неужели Роман раскусил, что все эти разговоры о браке Малуши с Етоном – лишь хитрость? Но чего он добивается? Повода отказать в праве на церковь более высокого ранга?

Зачем он говорит ей о войне – ведь Романии нужно, чтобы Русь жила в мире или хотя бы надеялась на мир, иначе грекам не видать наемных дружин, так нужных им для борьбы с сарацинами.

– Есть другой способ обеспечить мир и оградить ваш престол от притязаний, – говорил Роман, и в его блестящих карих глазах сейчас не было ни тени улыбки. – Отошли эту «дочь Кира» на попечение цесарей. Я готов поцеловать крест от их имени, что ни один мужчина, высокого или низкого рода, даже не приблизится к этой деве, она будет вести замкнутую, благочестивую жизнь, обучаясь рукоделию и Писанию наравне с царскими дочерями. И никто без твоей воли не получит права назвать ее ни своей женой, ни тем более матерью. Твой престол будет в безопасности, ты избежишь раздоров, в земле твоей будет нерушимый мир, а это угодно Богу и приятно сердцу цесарей не менее, чем твоему собственному.

Черты Эльги разгладились. Теперь она знала, о чем Роман говорит. Он предлагал взять Малушу якобы на воспитание, а на деле – в заложники, что было в обычае у ромейских владык. Точно такую повесть ей рассказывал лет пятнадцать назад царевич Боян, брат болгарского царя Петра, когда одну зиму жил в Киеве при своей сестре, Огняне-Марии. Царь Симеон, болгарский лев, оставил четверых сыновей, и престол занял Петр, старший. В самом начале его правления греки во многом отыграли свои потери и вернули часть земель, отнятых у них Симеоном. Царевна Мария-Ирина стала женой Петра и следила, чтобы муж ее оставался верен родственному долгу. Брат его Иоанн, пытавшийся отнять у Петра его трон, был пленен и передан грекам. Те обещали Петру держать соперника в узилище, но на деле проявили к пленнику удивительную доброту. Какое там узилище – Иоанну пожаловали богатый дом, жену из знатного армянского рода, и он жил, осыпаемый милостями цесарей, как не жил и дома, на свободе. А Петр знал: если он вздумает противиться воле Романа, у того есть под рукой другой царь для болгар, всем ему обязанный.

И теперь ей предлагают то же для Малуши! Дева – не мужчина, но что, если греки нарушат уговор? Подберут девушке мужа, а потом скажут, что родственные связи делают Константина, как более высокого рангом, главой Святославовой семьи! От тех, кто считает себя сердцевиной мира, и не того можно ожидать, а каким греки видят мир и себя, Эльга очень хорошо знала.

К тому же, помешав ей породниться с Етоном, они откажут Руси в праве на архиепископию. Убьют всех своих зайцев одной стрелой.

– Я благодарю цесарей за заботу о мире в моей державе… – мягко начала Эльга, – но дело это требует…

У дверей возникло движение: невольно взглянув в ту сторону мимо Романа, она увидела, как в гридницу вошел кто-то из людей Олега Предславича, быстро приблизился к нему, наклонился и что-то шепнул на ухо. Олег тут же поднял глаза на Эльгу и, поймав ее взгляд, указал на дверь.

Без единого слова она поняла, какую весть он получил и пытается ей передать. У Горяны начались роды. В двери мира живых стучится Эльги и Олега общий внук.

* * *

Княгиня уехала, не заходя в избу – коня ей подали прямо к дверям гридницы.

– Ты за хозяйку останешься! – крикнула она, найдя глазами Величану в стайке удивленной женской челяди. – У нее в первый раз, дело затянется, я, может, до завтра не ворочусь. Управляйся тут, корми людей, а Беляница знает, где что взять. Справишься?

– Да, – ответила Величана, три четверти года правившая княжеским двором, почти столь же обширным и богатым.

– Ну и бог помочь, – кивнула Эльга и уехала.

А Величана внезапно осталась хозяйкой на княгинином дворе. Добрым словом помянула покойного супруга: его хозяйство дало ей, такой молодой, нужный опыт, без чего тут недолго было бы и растеряться.

– Ох, понравилась ты княгине! – смеялась Держанка, прибежавшая к ней на помощь.

Старшая из племянниц Эльги, Святана, уехала вместе с княгиней, а младшая осталась с Величаной. Эти две часто появлялись на княгинином дворе: что ни день приходила не одна, так другая, а то и обе сразу. Эльга любила их, как родных дочерей, и свекровь ни той, ни другой не смела слова сказать против частых отлучек невестки из дома. Мистина в молодости мало думал о своих детях, но всегда был с ними весел и снисходителен. Обе старшие выросли отцовским дочками: обожали отца, лошадей, оружие и все дружинные дела, водились с отроками и сражались между собой на деревянных мечах, точно таких же, какие были у Улеба, Люта и прочих братьев, родных и приемных. Отстали они от этих игр, только когда надели плахты – в первый и пока единственный раз в жизни. По примеру княгини они носили варяжское платье с наплечными застежками, а головы украшали узорными подвесками греческой и моравской работы. Обе были всего на три-четыре года старше Величаны, и она охотно приняла их в подруги – можно сказать, с восторгом кинулась к ним, едва убедившись, что племянницы Люта готовы подарить ей свою дружбу. Младший брат отца был старше их всего лет на шесть, и Величана невольно думала о Святане и Держане как о его сестрах. И ни с кем другим она не хотела быть рядом, как с ними – как будто сам Лют через них тоже какой-то частичкой был с нею.

– Будем молиться, чтобы Горянка родила хорошо! А, да, ты ж некрещеная! – вспомнила Держана. – Ты вот что: возьми полотна, рушник какой-нибудь новый, спроси у Беляницы яиц, каши горшок, и давай отнесем… отнеси Мокоши. – Она показала за тын, где совсем рядом, вблизи княгининого двора, располагалось древнее киевское святилище. – Моли богинь, чтобы у Горяны обошлось, чтобы живая осталась, чтобы дитя живое принесла – да чтоб сына!

Величана ответила недоуменным взглядом, не поняв сразу, почему ей нужно так заботиться о чужой женщине.

– Ах… да! Она же княгиня!

В присутствии Эльги, так прочно державшей в руках все внутренние и внешние дела Руси, трудно было помнить, что настоящая княгиня киевская – это жена Святослава. Величана даже ни разу ее не видела.

Но дело оказалось не в этом.

– Княгиня-то она княгиня. Ты не понимаешь? – Держана огляделась, нет ли близко любопытной челяди, и зашептала: – Сохрани Мокошь, она помрет, тогда Святше может другая жена понадобиться. А тут ты, как нарочно! А роди Горяна хорошо, да сына – Святша на радостях тебя отпустит…

– К-куда… – вымолвила в смятении Величана.

Быть отпущенной назад, в Плеснеск или даже Луческ, она совсем не хотела.

– Ну-у… – Держана засмеялась. – А куда бы ты хотела? Не хочешь разве мужа другого – молодого? Собой пригожего? У нас есть такой!

– Да что ты… – изнывая от смущения и трепеща от манящей надежды, Величана отмахнулась, отвела глаза и тоже засмеялась.

Она пыталась открыть Эльге Етонову тайну – что вовсе не прежний Етон сидит сейчас в Плеснеске и торгуется со Святославом за дань и прочее, а совершенно другой человек, без роду племени. Какой-то пес из леса. Чтобы княгиня, столь добрая к ней, знала, за кого у нее сватают дочь или даже Олегову внучку-полонянку. Но Эльга сказала «я знаю», едва лишь поняла, о чем речь. Величане не пришлось самой рассказывать про свой позор. И про то, что она не настоящая княгиня плеснецкая, раз уж на деле не была женой настоящего Етона.

Откуда Эльга могла узнать? От Мистины, как догадалась Величана потом, ведь Лют еще в дороге решил передать эту тайну своему старшему брату. Но это «я знаю» содержало, как ей показалось, и что-то еще. И благодарность за честность, и даже неявное обещание награды. Пожив лишь несколько дней под покровительством Эльги, Величана не удивилась бы, если бы та знала уже все, что творится у нее на сердце.

Величана послушала совета: раздобыв все нужное, отнесла к Мокошиному идолу. Пусть мать всего живого позаботится о Горяне и ее чаде, а тем самым подарит ей, Величане, хотя бы надежду на свободу и кусочек счастья. Ведь она не первая: сестра княгини, Ута, была вдовой ловацкого князя и вышла за Мистину – воеводского сына; Предслава, вдова деревского князя, вышла и вовсе за Мистининого оружника, кормильца его сыновей. Величана готова была благословлять судьбу, отнявшую у нее плеснецкий стол, если взамен Эльга даст ей того мужа, которого хочется. Глядя на высокий липовый идол Мокоши, уже украшенный первыми венками из колосьев после зажинок, Величана, забыв о Горяне, молила о помощи небесную госпожу всех земных очагов.

Стараясь заслужить благосклонность Эльги, Величана усердно занималась хозяйством: решала, что готовить челяди, а что оружникам, присматривала, как служанки мелют и просеивают муку, толкут крупу, снимают сливки и сбивают масло. Вроде бы все шло хорошо, и без настоящей хозяйки столы в гриднице выглядели не хуже обычного. И особенно она обрадовалась, обнаружив среди оружников Люта. Он разговаривал с парнями, и она не могла обратиться к нему на виду у всех; лишь раз, проходя мимо, он быстро подмигнул ей обоими глазами, будто говоря: рад тебя видеть. И Величана ушла в поварню, сжимая губы, чтобы не улыбаться во всю ширину рта, унося как драгоценность память об этом знаке приязни.

Но Лют явился не просто так и не для того, чтобы переглядываться с Величаной. С ним пришли две сотни его и воеводских оружников: часть расположились на дворе княгини, часть несли дозор на Святой горе и у ворот городца.

– Зачем это? – спросила она у Держаны.

– Отец велел, – без обычных улыбок ответила та. – Летошный год Прияна – она тогда княгиней молодой была – мертвое дитя принесла, так был здесь шум великий, даже младшая чадь поднялась, кляли Господа Иисуса, и святых, и княгиню за то, что крестилась… – Держана понизила голос и почти шептала. – Кричали, что навьи греческие испортили княгиню и старую, и молодую, хотели иконы святые в Днепр покидать. Едва побоища не вышло. Не дай бог, с Горяной то же будет – тогда крови не миновать. И церковь разнесут по бревнышку, да и людей… Кирие элейсон![34] Княгиня велела Ригору, как молебен отслужит, на двор сюда идти, да тот сказал, не пойду, приму мученическую смерть, но не убоюсь… Он-то не убоится. Но случись такое опять – изгонят и Ригора, и крещеных… как бы не убили. Было же… давно, я едва родилась. Был какой-то папас[35]… не грек, а с Варяжского моря… Ходил слух, будто он кровь пьет у людей, нам матушка рассказывала, его убили у Предслава на дворе, и тогда Олега свергли и Ингвара князем нарекли. Не дай бог опять такого…

Величана слушала, прижимая руки к груди. Совсем недавно, этим летом – а казалось, целую жизнь назад, – она в Плеснеске ждала прихода киевской рати и боялась для себя и города всяких бед. Но и у киевских князей, сломавших ее прежнюю жизнь, хватало своих невзгод и тревог. Поневоле потянешься к тому царствию небесному, о коем любит рассказывать Олег Предславич – тому миру духовному, где всегда тишь, любовь и блаженство. И который можно носить с собой в сердце, ожидая того срока, когда Господь возьмет тебя в свет невечерний уже навеки…

С приходом темноты Мистина отозвал оружников: что бы ни случилось за ночь, Киев узнает об этом лишь утром. Величана стояла у княгининого крыльца, глядя, как они уходят; иные, знакомые по пути с Волыни, оборачивались и слегка кланялись ей.

Лют вышел из гридницы и направился к своему коню, но поднял глаза и увидел Величану. У нее замерло сердце; он помедлил, потом отдал повод назад отроку и направился к ней через двор. Все его снаряжение было у оружничьего, лишь знакомый Величане «корляг» с серебром и медью в рукояти висел на плечевом ремне, поверх зеленого кафтана. Уже темнело, челядь прибиралась в гриднице после ужина, во дворе было почти пусто.

– Вот у нас как бывает, – Лют улыбнулся и снова подмигнул, желая ее подбодрить, – будто не молодуха рожает, а печенег под горой стоит. Не бойся. Коли и случится что, на Святую гору мы никого не допустим. Хоть у нас не те стены каменные, что в Плеснеске, однако мой брат говорит: не нужны тому стены, у кого есть мечи дружины верной.

– Я не боюсь, – просто ответила Величана.

Когда Лют стоял возле нее и говорил с ней, никакие тревоги не могли пробиться к ее душе. Ничто другое во всем свете не имело значения.

– Княгиня боится, что Горяна помрет… – начал Лют. Звенящая плеть с серебряными колечками в рукояти подрагивала в его руке и слегка била по полам кафтана. – Бабы говорят, она весь срок свой твердила, что умрет…

– Бывает, и умирают. – Величана склонила голову к плечу. – У моего старшего брата, Чтислава, первая жена первыми же родами умерла. А матери сестра меньшая – девятыми, она не молода тогда уже была. Да и я…

Не хотелось об этом говорить, но оба они невольно вспомнили тот зимний вечер, когда Лют нес бесчувственную Величану на руках к саням, под легкий снегопад. Она тогда уже потеряла дитя, но еще не осознала этого. А ведь если бы Мокошь была к ней добрее, ей пришла бы пора рожать именно в эти дни – одновременно с Горяной. Но тогда у старого Етона появился бы якобы законный наследник и вся пряжа их судеб вышла бы совсем, совсем иной. Где они все были бы сейчас?

– Говорят, если Святослав без жены останется… – Лют глубоко вдохнул, – может, за Прияной пошлет, а может… кто ж его знает? Может, ты еще киевской княгиней будешь…

Видно было, что этот разговор не доставляет ему удовольствия, а глаза, совсем карие в полутьме, пристально вглядывались в глаза Величаны.

– Я не хочу быть киевской княгиней, – прямо ответила она. – Я была княгиней, довольно с меня. Если бы я могла… сама решать… я не выбрала бы больше никакого князя.

– А кого бы ты выбрала? – совсем тихо спросил Лют и придвинулся к ней еще ближе.

Все эти дни его мучил разлад. Он помнил, что родом, сын челядинки, не вышел набиваться в мужья к дочери князя и бывшей княгине; Величана может добиться куда более почетной и высокой доли; если Святослав и впрямь пожелает взять ее в жены, у него на это есть все законные права. И все же дикий зверь просыпался в душе и начинал с яростью все рвать когтями при мысли о том, что эта зеленоглазая вила уйдет из его жизни, как и вошла, что она лишь мимолетная гостья, сон, несбыточная мечта… Ведь даже Мистина владел своей княгиней тайно, без законного права. На что может надеяться он, Лют, во всем уступающий брату?

– Я… – Величана хотела ответить, ее нежные губы, розовые, как цвет «огненной травы», дрогнули.

Вместо ответа она вдруг потянулась к нему, обвила рукой за шею и поцеловала. Приход рассвета мог еще сильнее усложнить их и без того непростые дела, и сейчас, пока еще оставалась в живых надежда, Величана не могла больше терять время, скрывать то, от чего распирало грудь и теснило дыхание.

Лют быстро обнял ее и ответил на поцелуй; он ощущал, что она дрожит, но вместе с тем чувствовал облегчение. С таким отчаянным чувством она обхватила его за шею, как будто тонула и могла пропасть без этой опоры. Он не ошибался, не слишком много мнил о себе, когда видел нежность и призыв в ее светло-зеленых глазах. До возвращения Святослава можно успеть позаботиться о своем счастье, лишь бы только знать, что она не пренебрежет им, не отвергнет сына челядинки.

Теперь он это знал.

* * *

Всю ночь Величана спала вполглаза, ворочаясь, изнывая от тревоги и от счастья, снова и снова стараясь пережить каждый миг этой встречи. Снова и снова вставал перед ней взгляд Люта – пристальный, ищущий, будто стремящийся проникнуть в само ее существо; оживало в телесной памяти ощущение его теплой шероховатой щеки, его губ, и всю ее пронзала сладкая горячая молния.

А под утро, еще до белой зари, приехала усталая княгиня, и вмиг все поднялось, загомонило. Горяна родила, родила благополучно, мать и новорожденный сын были живы и в хорошем здоровье. Услышав это, Величана разрыдалась; так разрешилось ее напряженное ожидание, Мокошь ответила на ее мольбы.

– Слава Мокоши! – приговаривала Эльга, обнимая то Величану, то прыгающую в одной сорочке Браню. – Обошлось! Два внука у меня теперь! Два наследника стола нашего! Слава богу! Феотоке Парфене хэре кехаритомэне Мариа, о кириос мэта су! – твердила она на память греческую похвалу Богоматери, которую христиане почитают владычицей мира земного и небесного.

На утомленном лице ее было такое облегчение, что Величана понимала: она радуется не только внуку, как всякая бабка, но и тому, что семья избавлена от новых потрясений, защищено продолжение рода, в державе будет мир. Теперь все эти крикуны увидят, что Христос не несет Руси никакой беды: ведь нового наследника Святославу родила княгиня-христианка.

Княгиня легла спать, но Величана больше не могла даже пытаться заснуть. На рассвете она поднялась, оделась и пошла смотреть, чтобы не проспала челядь. Охваченная общей радостью, полная своими надеждами, она уже чувствовала себя частью этого дома и Эльгиной семьи – а ведь дней пять назад она знать не знала этих людей! Ей бы повезло со свекровью, стань она женой Святослава…

Греческим послам вновь пришлось ждать: княгине стало не до них. Каждый день Эльга ездила навестить Горяну и дитя. Почти всегда она заставала у той Олега, и они сидели, по очереди нянча новорожденного, в совершенном согласии. Как обычные новоиспеченные дед и бабка, радостно толковали, что за витязь у них вырастет и сколько радости всем принесет. Рядились, как его нарекать. Эльга помнила, что Святослав намеревался дать второму сыну имя Олег; правда, тогда речь шла о сыне Прияны, но ведь это дитя – прямой кровный потомок Вещего, а значит, имеет даже больше прав на самое сильное родовое имя. Сын Горяны имеет на него право, как никто другой: ведь в нем слились воедино две ветви потомков Вещего.

Всякий раз Эльга брала с собой то Малушу, то Добрыню: Горяна приходилась им теткой, а ее сын – двоюродным братом. Малуша охотно качала младенца, уже мечтая, что через год у нее может появиться и свой такой же.

– Да и вот удалец растет, – сказал однажды Олег, кивая на Добрыню. – Не оглянемся, придет пора и его женить.

– Поди и невесту присмотрел? – засмеялась Эльга, глядя на отрока.

Ученый вежеству, тот опустил очи в пол в знак покорности, как положено, когда старшие выбирают тебе долю.

Но про себя Эльга отметила: смеяться нечего. Равный Малуше происхождением, а к тому же мужчина, Добрыня, обзаведись он хорошей родней, может стать весьма опасен. Об этом она не забывала даже сейчас, когда в ее роду стало наконец на одного мужчину больше.

– Присмотрел и невесту! – К удивлению Эльги, Олег кивнул. – Бог меня навел на мысль одну… У тебя живет дева княжьего рода, но для сына тебе ее беречь незачем уже…

– Ты про Величану? – Эльга даже привстала от изумления.

– Чем плохо? Малуша пойдет за Етона, а луческого князя дочь – за Добрыню. Рода он хорошего, лучше всякого иного… Будет у нас и плеснецкий, и луческий князь в родне.

– Но Добрыня моложе ее…

– Ему четырнадцать. Унемысловна молода, обождет. Через два года будет он удалец лучше всех, а лет через пять и самый зоркий глаз не разглядит, что жена на два года старше.

Эльга помолчала, потом спросила:

– Ты не шутишь?

Олег Предславич не был склонен к хмельному, но в эти дни, упоенный счастьем умножения рода, ходил будто пьяный.

– Богом клянусь, не шучу! – подтвердил он. – Если ты сына боишься, то нынче, – он кивнул на ребенка на руках у Эльги, – не станет упрямиться. Он же в твою волю ее судьбу отдал. Помиримся наконец, коли уж Бог этот брак благословил потомством. А меня земля позовет – Добрыня на мой стол сядет, ему такая жена, Унемыслова дочь, лучше всякой иной подойдет. С греками у нас дело не ладится, я гляжу. Так пусть они видят: мы, русские и славянские князья, против них заедино. Придется им уступить.

Эльга перевела дух. Олег просил о невозможном – от радости у него помутилось в уме и теперь казалось, будто сплошное счастье лежит стогами со всех сторон, бери вилы да подбирай. Этот союз был бы хорош, если бы Святослав мог позволить Добрыне стать дедовым преемником в Деревской земле. Но тот уже объявил о своем решении: деревский род больше там править не будет никогда. Ни под какие клятвы: хоть меч целуй, хоть землю ешь. В этом Эльга была согласна с сыном.

– Будь наш удалец лет на десять постарше, – начала она, – мог бы счастья попытать.

– Но я же говорю тебе…

– Погоди, я не об этом. Эта невеста не простая. За нее, объявись сейчас жених, на поединок идти придется. Клянусь землей-матерью: не обойтись без этого. А биться за нее Добрыня молод еще.

Олег пристально взглянул ей в лицо: она не шутила.

А Эльга отвела глаза, боясь, что он прочтет в ее глазах невольно мелькнувшую жестокую мысль. Согласись она сейчас на такое обручение… Мистина очень ясно намекал ей, что его брат спит и видит Етонову княгиню – еще с зимы. Эльга не могла себе позволить сводить их, чтобы поглядеть, насколько Лют нравится Величане, но по тому, какими глазами та смотрела на Мистину и как охотно обнимала его дочерей, все было ясно.

Лют упрям, отважен и решителен. Он не примирится, вздумай она отдать эту волынскую деву другому. Особенно пленнику, отроку безусому! Спорить с княгиней Лют не станет, а вот сопернику не спустит. Свободному не к лицу звать на поле пленника; но мудрено ли затеять случайную ссору? И «случайно» свернуть противнику шею в драке. Уж чего-чего, а это Свенельдичи умеют. А убийство чужого раба – беда невелика, заплати потом выкуп хозяйке ради ущерба, и делу конец.

Но Эльга не хотела зла Добрыне. Тот был парнем простым, прямым и честным. Он гораздо больше думал о том, что ему оставили, чем о том, чего его лишили. Он понимал, как добра была Эльга к его матери и обоим детям, что не продала, не приказала убить их в том же рву, где, как думали, погребено тело их отца, Володислава. Он был благодарен ей за сохраненную жизнь, за безбедное существование. Погубить парня ради того, чему все равно не бывать?

Одно ей было ясно: с Величаной надо что-то решать.

И не только с ней.

* * *

Магистр Роман уже дважды присылал к княгине с просьбой о приеме. Время идет, и если посольство не отправится восвояси в ближайшее время, то окажется вынуждено проводить зиму в Болгарском царстве – зимние бури перекроют путь по морю до Царьграда. Эльга знала, что он прав: она сама зимовала в предместье Святого Мамы из-за того, что все лето прождала встречи с Константином и их переговоры только начались в те дни, когда уже пора было отправляться домой. Но, как и ей в ту осень, грекам не с чем было ехать назад. Дать позволение греческим торговым гостям самим ездить на русские торги Эльга не могла: это лишило бы княжескую семью немалой части доходов. Она стала духовной дочерью Константина, но отказывалась признать, что теперь сама Русь – дочь Романии, а значит, не имеет права мириться и ссориться с соседями без позволения цесарей. Особенно это касалось хазар: цесари желали видеть в русах свое послушное орудие, которым можно грозить каганату, но такое, что не станет своевольничать и не обратится в союзе с хазарами против христиан, как это было при достопамятном Хельги Красном.

А самое главное: магистр Роман так и не добился от княгини согласия отпустить три тысячи воинов, так нужных царским военачальникам на Крите и островах Средиземного моря.

Когда Эльга наконец приняла греков, Роман уже не улыбался: при всем своем самообладании он начинал терять терпение от каменного упрямства бессовестных варваров.

– Ради памяти твоего мужа, архонта Ингера, ты должна выполнить хотя бы то, что еще он обещал Роману василевсу пятнадцать лет назад! – внушал он Эльге.

– Моему мужу Роман Старший преподнес такие дары, что у дружины три дня ушло на подсчет сокровищ! Понятно, что он был полон дружбы к ромеям. Но теперь Русью правит мой сын, а василевсы Константин и Роман не очень-то старались приобрести его дружбу, когда я была в Царьграде, – напомнила она. – Тебе известно, какие дары получили люди моего сына? По пять милиарисиев – меньше, чем мои служанки! Сам можешь догадаться, что сказал мой сын, когда узнал об этом: если василевсы больше ценят рабынь, то пусть рабыни и воюют за них с сарацинами!

– Но цесари были раздосадованы вашим немыслимым требованием насчет брака Сфендослава и багрянородной царевны…

– Куда умнее было бы утешить его хорошими дарами, а не злить еще сильнее. У нас говорят, что посеешь, то и пожнешь. Вы же не сеете ничего, кроме вашей надменности. Чего мы, русы, получили от Константина и Романа? Золотую чашу и кучку милиарисиев – и то я отдала ее в Великую Церковь, дабы сам Бог видел, как щедр цесарь к своей духовной дочери!

– Константин август дал тебе величайшее благо в мире – спасение души! Законное место в семье христианских правителей. А сколько ты получила шелковых одежд! Ты не скажешь, что Константин и Елена были скупы на дары! – Магистр кивнул на затканное алыми птицами голубое платье Эльги.

– Мне мало спасения одной моей души. Я просила прислать мне епископа – но вы его не привезли. Теперь я прошу архиепископа, ибо в подчинении у него будет несколько стольных городов. Но пока он не прибыл, пока не создана церковь в Киеве и Плеснеске, я опасаюсь войны и не могу дать Константину столько воинов, сколько он просит.

– Такова-то твоя дочерняя почтительность к твоему духовному отцу! – Роман уже не мог сдержать досады, и его карие глаза сверкали гневом. – Он поднял вас, варваров, до себя, сделал равными христианским государям, угощал за своим собственным столом… Даже этот престол, на котором ты сидишь, из дворца Михаила Третьего, свидетельствует перед Богом о его щедрости!

– Ну а если он сделал нас равными, – Эльга оперлась на подлокотники и слегка наклонилась к послу, – то пусть Константин и сын его Роман приезжают сами ко мне и постоят у меня при Почайне те же три месяца, что я стояла у Святого Мамы! И если Константин и Роман так упорно не желают дать мне хоть что-нибудь для устроения церкви на Руси, я найду себе епископа в ином месте. Прощай, магистр. Припасы и снаряжение на дорогу вам выдадут, и не медли: грядут зимние бури!

Эльга сама была немало раздосадована. Греки обвиняли ее в упрямстве, в то время как сами с не меньшим упрямством отказывались дать руси хоть что-нибудь, кроме благих пожеланий спасения души. Что-то сверх того, что было завоевано мечами Олега Вещего, Ингвара и Мистины в то время, пока о духовном родстве еще не было речи.

О поисках епископа в другом месте Эльга упомянула не просто так. Уже дважды в Киев приезжали торговые гости и послы от их союзника – Рагнвальда, нового князя западных кривичей. В то самое лето, когда Святослав привез жену Прияну, Рагнвальд захватил Полоцк и теперь правил там, взяв в жены дочь последнего кривского князя. Святослав тогда поклялся, что больше ни один заморский вождь не проникнет в земли близ его владений, но с Рагнвальдом пришлось примириться.

Минувшей зимой в Киеве был от него важный человек – готландец по имени Бергрен. Он был уже далеко не молод – пожалуй, ему заканчивался шестой десяток, но он был еще весьма крепок, с широкой грудью и сильными плечами. На пиру зашла речь о стрельбе, и он, когда все вышли на стрельбище за княжьим двором, показал искусство, завидное и для молодых. Держался он с достоинством, но дружелюбно, и очень понравился Эльге. Бергрен много лет вел обширную торговлю, на Руси покупал меха и имел связи, благодаря которым не раз привозил те самые «корляги». С Рагнвальдом он водил знакомство еще в Хейтабе, до того как тот перебрался в Полоцк, и за какие-то услуги даже пользовался правом торговать без пошлин.

Но куда больше, чем искусство стрельбы, Эльгу увлек разговор о построении церквей.

– Уж лет десять как Отто кейсар устроил пять новых епархий, – рассказывал Бергрен. – Две из них расположены на землях вендов, подвластных Отто, в Хафельберге и Бранденбурге, и три епископа поставлены во владениях конунга данов: Лиафдага в Рибе, Хареда в Хейтабу, а Регинбронда в Орхус. Но, говорят, эти мужи были не очень-то достославны, кроме разве Лиафдага, который был знаменит чудесами и проповедовал в земле свеев и на Северном Пути. Их всех поставил Адальдаг, архиепископ Гамбурга и Бремена, и папа Агапит Второй даровал ему право рукополагать новых епископов.

– И стало быть, он создал три новые епархии для датчан?

– Именно так.

– И если Адальдаг имеет право ставить новых епископов…

– Я думаю, их у него найдется сколько угодно, если кто-то попросит его об этом, – улыбнулся Бергрен, с дружелюбной проницательностью глядя на княгиню. – В стране вендов уже во множество возведены церкви и монастыри для мужчин и женщин, из восемнадцати их областей лишь три еще не обращены в христианство. Это было в те времена, когда вендами правили государи Мстислав, Наккон и Сиггтрюгг.

Эльга взглянула на Мистину: надо думать, в честь упомянутого Мстислава из рода ободритских князей он и получил свое имя. А Сигтрюгг – это, несомненно, конунг Хейтабы из ютландских Инглингов, давно покойный отец Рагнвальда.

Княгине запомнился этот разговор. К тому же путь на запад был проложен ее злополучным предшественником по крещению Руси – каганом Аскольдом. Повесть об Аскольдовом крещении русов ей много лет назад передал царевич Боян – еще пока они находились в доброй дружбе. В Греческом царстве по се поры хорошо помнили поход Аскольда под стены Царьграда и набег на богатый понтийский город Амастриду. Он вошел даже в предания о святых мужах, а ведь тому миновало ровно сто лет! Восемнадцать лет назад Мистина со своим войском не дошел до этой самой Амастриды всего какой-то переход: после Аскольда там подновили стены и усилили засаду[36], и ослабленному трехмесячной войной русскому войску эта крепость была не по зубам. Предания путались в том, кто искал мира: русы ли посылали послов к цесарю Михаилу или сами греки искали дружбы русов, по своему обычаю пытаясь купить их миролюбие богатыми дарами и путем крещения укротить их воинственность. Аскольд со своей дружиной согласился креститься, но тогдашний патриарх, мудрец и упрямец Фотий, прислал на Русь простого епископа. Решил, как это свойственно надменным ромеям, что Аскольд хочет мира и готов принять вид покорного подданного. А ведь Фотия хотя бы опыт мог научить: за несколько лет до того хан Борис, первый христианин среди болгарских владык, не добившись права для своей церкви на самостоятельность, изгнал греческих папасов и позвал вместо них священников от римского папы Николая. Но Фотий отчего-то решил, что русов ему будет легче укротить, чем болгар. В те же годы Василий, дед нынешнего Константина августа, убил цесаря Михаила и занял его трон. Горячо желая мира с русами, он смирил надменность церковных властей, и новый патриарх, Игнатий, послал на Русь архиепископа-чудотворца.

Однако не снаряжать же новое войско в Греческое царство, чтобы силой добыть себе архиепископа! Не ловить же в чужих краях священнослужителей, как ловят красных девок для собственных надобностей и для продажи!

Эльге оставалось одно: сделать то, что уже делали окрещенные архонты до нее. Если Адальдаг из Гамбурга поставляет епископов на земли вендов, то есть тех славян, что живут близ Северных стран, то отчего же не прислать и сюда?

В эти дни Эльге было так трудно, что порой хотелось сжать голову руками, чтобы привести в порядок расползающиеся мысли. Провал переговоров – вторых переговоров подряд, после тех, что она вела два лета назад в самом Царьграде, – приводил ее в состояние гнева и досады.

– Эти люди так много говорят о любви Господней, восхваляют апостолов и святых мужей, что учили вере разбойников в лесах и диких зверей в пустынях, а сами так скупы на благодать, будто у себя самих отнимают! – возмущалась она перед Мистиной и домашними. – Они согласны спасти наши души только в обмен на полную покорность во всех отнюдь не духовных делах.

– А зачем им спасать души своих врагов? – усмехался Мистина. – Только в обмен на покорность. Я бы и сам так делал. Не угодил отцу духовному – пошел против бога. Запоминай, как это делается. Если удастся склонить к крещению всю русскую и славянскую знать, это же самое оружие будет в наших руках.

– Они осуждают наши обычаи брать с собой на тот свет жен и рабов, – продолжала Эльга, едва его слушая. – А сами желают, чтобы целые земли и народы шли в царствие небесное за ними, как их покорные рабы!

– Ты не жалеешь? – мягко спросил Мистина.

Он понимал стремление Эльги строить державу по примеру тех, где владыка богатеет за счет мирного управления своими землями, а не ежегодных походов за добычей. Того же хотели многие знатные русы, пустившие корни на землях славян, и родовая славянская знать. Но на этом пути ждали иные сражения – за достойное место среди христианских престолов.

Эльга села и перевела дух.

– Нет, – ответила она, помолчав. – У меня нет в посмертии иного пути… ты знаешь.

В словах ее звучало и напоминание, и невольный оттенок обвинения. Мистина низко склонил голову. Весь его вид выражал признание своей вины, не лишенное, однако, некой гордости за содеянное. Потом он шагнул к Эльге, встал на колени перед ней и обхватил ее бедра.

– Я ни о чем не жалею! – Он улыбнулся, глядя на нее снизу вверх. – Я сделал бы это снова… пусть там было бы три медведя… три десятка… змей с тремя головами!

Эльга попыталась оттолкнуть его – на них смотрели обе дочери Мистины, Величана, Малуша, Браня и две челядинки, замершие при виде такого чудного действа.

– А ты? – настойчиво спросил Мистина, не двинувшись с места.

Эльга опустила руки ему на плечи. Иной раз она и сама думала: что было бы, если бы она тогда, двадцать с лишним лет назад, смирилась и осталась в лесу? Как смирилась в свое время ее бабка Годонега и многие другие до нее. Не оскорбила бы чуров убийством волхва – хранителя рода, родила бы «медвежьего сына»… Потом вышла бы за Дивислава ловацкого… принесла ему семерых детей и спокойно ждала «ухода к дедам», зная, что в их звездных домах и для нее найдется местечко, пока не придет пора возвращаться… Жила бы, как все… Не знала бы Ингвара, Киева, не видала Царьграда… Все бури двух десятилетий миновали бы ее…

Своеволием она загубила себе посмертие на дереве рода, возможность возродиться в потомстве. Не осознавая этого, она тогда, в пятнадцать лет, уже чувствовала: она достойна большего и добьется большего. Она пожертвовала будущими рождениями, чтобы в этом, единственном, добраться до Золотого царства на земле, предстать перед зеленым порфировым троном властелина мира, увидеть золотых львов, что вставали на лапы и рычали, как живые, золотых птиц на дереве, что пели, как настоящие. Но тот Большой триклин с Соломоновым троном – только преддверие Царствия Небесного, к которому она идет в этом, единственном воплощении. И не нужно других.

Стоит ли жалеть о том, что в то далекое лето, двадцать три года назад, в юной жажде счастья она решилась бежать из родных краев, доверилась совсем чужому ей красивому, рослому парню с самоуверенной ухмылкой и дерзким взглядом?

Глядя в лицо зрелого мужа, с первыми морщинами и старыми шрамами, она с трудом вспоминала того парня, чье гладкое лицо в двадцать лет еще дышало юной свежестью. А может, Мистина и был ее судьбой? Поэтому она поверила ему вопреки обычаю и рассудку? Хотя осознала, что ее влечет к нему, как к мужчине, лишь несколько лет спустя.

– Нет. – Она тихо покачала головой. – Я не жалею.

– Ты сделала бы это снова? – настойчиво спросил Мистина.

Эльга вздохнула. Сейчас, с высоты прожитых лет, совершенное тогда ужасало ее куда сильнее, чем ту пятнадцатилетнюю девчонку, которой она была.

– Не знаю, но… ты ведь опять сделал бы этот выбор за меня, да?

Мистина не ответил вслух, лишь кивнул, прикрыв на миг глаза. И как в юные годы, Эльга ощущала блаженство от того, что видит его столь знакомые черты – острые скулы с тонким белым шрамом слева, ровные русые брови, тонкие морщинки близ глубоко посаженных серых глаз, улыбку, такую же светлую и влекущую, как двадцать лет назад. Да, это был меч без рукояти, имеющий собственную волю, но на его преданность и решимость она могла положиться всегда.

Порвав с чурами, ей пришлось искать иной путь – принять указанный Христом, смыть крещением всю прошлую жизнь и направить возрожденную душу в Царствие Небесное. Но раз уж она на него вступила, остается идти по нему до конца. Стойко принимать плоды собственных решений, что приносило славу еще витязям из древних северных преданий.

* * *

В ближайшие же дни после прощания с Романом Эльга собрала бояр.

– Мы немедленно пошлем в немцы, будем просить у Отто кейсара, чтобы он дал нам епископа и священников! – объявила княгиня. – У него есть епископ, которому от римского папы дано право ставить других епископов и учреждать епархии. Он будет рад прислать учителей веры для Киева, Плеснеска, Чернигова, Свинческа и других наших краев, где уже есть Христовы люди.

– Хотя бы чтобы грекам свинью подложить… – пробормотал Острогляд.

– А хотя бы и так. Кто будет послом? – Эльга оглядела бояр.

Все взгляды обратились к Мистине – по важности и сложности поручение было для первого среди приближенных княгини. Вместо ответа он приподнял серебряный «молоточек Тора», висевший на груди на толстой плетеной цепи, и слегка приложил его к губам, напоминая, что сам не христианин. Едва ли христианскому государю понравится, если просить епископа для крещеной княгини к нему явится язычник.

– Думаю, с посольством охотно поедет мой брат, – сказал Мистина. – Он тоже не крещен, но я дам ему достаточное число оружников, чтобы посол и его дружина были в безопасности.

– Да твой брат и там со всеми перессорится! – беззлобно хмыкнул Острогляд. – В Плеснеске вон как управился!

– Он набрался опыта! – так же мирно ответил Мистина. – И показал, чему я очень рад, что даже в большой опасности умеет быть сдержанным и хранить достоинство.

– Поедешь ты, Острогляд, – решила Эльга. – Ты человек обходительный, а рода знатного, из моей родни, тебе там уважение окажут. Согласен?

Острогляд развел руками, будто говоря: и не думал, но коли такова твоя воля…

– Может, там и невесту себе приглядишь, – усмехнулся Себенег. – Может, в немцах такие девки, каких у нас и не видали…

– А ты, – Эльга взглянула на племянника Торлейва, – ступай сейчас к Роману, узнай, как они в дорогу собираются и все ли им доставлено, и между делом расскажи, что мы тут решили. Скажи, на другой год будет у нас епископ от Отто кейсара, пусть Константин о наших душах не тревожится.

– Поторапливаться надо, – озабоченно заметил Острогляд. – Уже зажинки прошли. До немцев путь не близкий. Я и не знаю, где Отто обретается-то?

– В городе, что зовется Франконовурт. – Эльга выспросила это у Бергрена. – По торговым гостям поискать, найдем таких, что дорогу знают.

– Я знаю в Плеснеске купца одного, Радая, – вспомнил Лют. – А он с немцами дела ведет, с гостями баварскими знается. Как же их… – Он нахмурился и посмотрел на старшего брата. – Помнишь, видели мы их у Етона в зиму перед Деревской войной? Один Ландо, а второго не помню…

– Радай уж верно помнит, – кивнул Мистина. – С него начнем, а в Плеснеске дорогу укажут.

– Может, до другого года отложить? – сомневался Острогляд.

– Нет, откладывать не будем. Как скоро ты для Люта дружину соберешь? – Эльга взглянула на Мистину.

– Седмицы с две. Людей немало надо, коней, снаряжение, припасы… Месяца два ехать – до снега бы им до Отто успеть добраться, медлить нечего.

Эльга взглянула на дверь и обнаружила там Величану. Прислонившись к стене возле косяка, та держала, прижав к груди, кувшин меда, которым собиралась второй раз обносить бояр. Судя по ее помертвевшему лицу, последние слова княгини и воеводы она слышала…

* * *

Отпуская бояр, Эльга сделала Мистине привычный знак: зайди ко мне. Замысел отправки послов в немцы они вчера с ним обсуждали, но о том, чтобы с посольством ехать Люту, она в гриднице услышала впервые.

– С чего ты надумал Люта послать? – спросила Эльга, едва за ними закрылась дверь избы. – Я было ждала…

Она взглянула на Величану. Та пришла вслед за ней и стояла у двери, держа теперь уже пустой кувшин и не догадываясь его поставить. Глаза у нее были такие, будто только что треснуло небо над головой.

– Это ради тебя, – прямо ответил Мистина, повернувшись к Величане.

– Ради меня?

– Княгиня… Госпожа, – Мистина шагнул к Эльге и выпрямился, давая понять, что обращается к владычице земли Русской. – Милости прошу у тебя. – Он размеренно поклонился, и это было поистине удивительное зрелище. – Отдай за брата моего Люта Величану, Унемыслову дочь, Етонову вдову.

Величана села, не глядя, что Эльга стоит – не было сил держаться на ногах. Кувшин она поставила прямо на пол, лицо ее исказилось, будто она вот-вот зарыдает.

Эльга втянула воздух в грудь, не найдясь с ответом. Они уже не раз пересмеивались между домашними, что-де Лют подстрелил лебедь белую, но то были шутки. Теперь ей предстояло принять решение, о котором узнает весь Киев, весь белый свет. И весьма важное решение.

Все здесь было непросто. Величана куда выше родом, чем тот, за кого ее просят. Но тем не менее она никогда не сможет стать водимой женой Свенельдича-младшего: именно неравенство их не позволит заключить законный брак. Она останется хотью, пусть бы он всю жизнь сажал ее выше всего дома. И это – вдова-княгиня в наложницах у воеводского сына от челядинки – породит долгие сплетни по всему белому свету.

Мистина продолжал смотреть на нее в упор, молча настаивая на своей просьбе.

– Святша рассердится… – пробормотала Эльга.

Едва ли ее сын, отправляя свою полонянку к матери, предвидел подобный исход. Он-то думает, – если еще думает о ней, – что она смирно ждет среди служанок, как ему, князю русскому, угодно будет ею распорядиться.

– Он отдал ее тебе, теперь она твоя, – напомнил Мистина. – Вся дружина в видоках.

– Но он взвоет, если она войдет к вам… Она княжья дочь! Княжья вдова! Святша мог бы ее водимой женой и княгиней сделать! Если только с родней бы ее помирился.

– Да, – согласно кивнул Мистина. – И все же – отдай, а? Алдан был простым хирдманом, а взял князеву вдову, правнучку Олегову. И Сыр-Матёр-Дуб не рухнул.

– Святша Предславе родня, а то бы сам взял.

– У него две жены княжеского рода – на одну больше, чем требуется. А тут и третью такую же привезли. Ты хорошо сделаешь, если избавишь его от заботы.

– Нет, больше невесток мне не нужно! Два внука от двух княгинь у меня есть – и довольно, даст бог этих вырастить!

Они встретись глазами, невольно думая об одном и том же. У покойного Ингвара обнаружилось два сына – и это оказалось на одного больше, чем требуется его державе…

А ведь где-то в Болгарском царстве есть и третий! Мысль об этом обожгла Эльгу. Шестнадцать лет назад болгарская княжна Огняна-Мария уехала со своим чадом из Киева, чтобы никогда сюда не возвращаться. О ее сыне Эльга с тех пор не слышала и сейчас даже не могла припомнить, как его звали. Может, его и в живых уж нет, успокаивала она сама себя.

Как мать семейства, она, конечно, радовалась, что у нее теперь два внука. Но как княгиня не могла не понимать: два сына Святославова от равно знатных матерей – это не обещало в будущем покоя земле Русской. Она, Эльга, окажет дурную услугу державе, если оставит Величану в доме и позволит Святославу взять третью знатную жену и пополнить ее потомством число будущих притязателей на киевский стол.

– Я часто прошу о чем-то для себя? – намекнул Мистина.

– Но это же не для тебя самого!

Мистина слегка развел руками: вот такой особый случай.

Эльга еще помолчала, чувствуя, что готова уступить. Если бы Величану хотели взять в какой-то другой дом, она бы повременила до возвращения сына. Но никакие доли в данях и добыче не возмещали того, что давала ей поддержка Мистины. Что касается имения, то многие годы она готова была дать ему гораздо больше, чем он соглашался взять.

И деву жаль… Выдали ее родные за старика, в «могильные жены», а останется здесь – ее возьмет себе Святослав: хочет не хочет, а положено ему так!

– Ну а чтобы бывшей княгине было не так стыдно идти за сына челядинки, Люту заслуги нужны, – добавил Мистина. – Съездит к немцам, и если все сладится, то ни один умный человек не попрекнет, что не по себе дерево рубит. А глупцов мы не станем слушать.

Эльга повернулась к Величане:

– А ты что скажешь? Я могу дать тебе волю. Выдам твое приданое, что ты из Плеснеска привезла. Ты будешь свободной женой, и бедностью тебя никто не попрекнет. Но ты останешься безродной. Подумай. Пока ты живешь у меня, твой отец еще может тебя выкупить. Ты вернешься в свой род… тебя снова сосватают… ты еще так молода – сыщется и для тебя князь или кто из бояр великих. Пока не поздно, спрашиваю: хочешь к ним в дом?

Но, говоря это, Эльга видела: ее слова почти не достигают слуха Величаны. Та слушала почтительно, опустив глаза, но на высоком широком лбу ее была написана твердая решимость отмести все доводы рассудка.

Та же самая, которая в ее годы руководила Эльгой…

– Если ты войдешь к Свенельдичу, то путь назад закроешь для себя навсегда. Твой отец никогда не примет вено от сына воеводы и челядинки. Ты не сможешь стать водимой женой того, кто родом много ниже тебя.

– Я знаю, – тихо ответила Величана, видя, что княгиня замолчала. – Но со мной это все уже было. Мой отец сосватал меня за князя хорошего рода. Было у меня вено, приданое, честь и почет. Только счастья не было. И когда гибель мне грозила, род меня не спас.

– Если так, неволить я тебя не стану. Ступай собирайся, и пусть Свенельдич если не честь, то хотя бы счастья для тебя найдет.

Величана поклонилась и ушла. Эльга молчала, сложив руки на коленях и глядя на закрывшуюся дверь.

Мужчина волен искать и добиваться счастья. Женщина лишь вручает себя мужчине и взамен ждет счастья как дара. Даже Брюнхильд из северных преданий, отважная шлемоносная дева, долго-долго спала на вершине горы, ожидая, пока явится к ней Сигурд и пробудит для новой жизни. Счастлива та, которая может сделать этот выбор сама, а не подчиниться чужому. И когда сделать выбор позволено лишь один раз, остается молить богов, чтобы не дали совершить ошибку.

– Он ее не обидит, – утешил Эльгу Мистина, видя смятение на ее лице. – С ним ей будет уж верно лучше, чем со стариком, что едва не утянул с собой в могилу.

Эльга улыбнулась. Сама она в возрасте Величаны совершила тот же самый выбор. Доверила свою судьбу, как ей тогда казалось, Ингвару, а на самом деле – Мистине. И он не обманул ее надежд, хотя это Эльга, по опыту и суждению зрелого ума, приписывала скорее доброй своей судьбе, чем верному расчету. У нее тогда не было времени строить расчеты. Так пусть же злая судьба Величаны и впрямь останется на дне закрытой могильной ямы.

И почему бы мужчине, который так похож на Мистину, не сделать ее счастливой?

Она взглянула на Мистину и улыбнулась. Вот уже очень много лет – со времен первого похода на греков – она знала некую семейную тайну. Знала, что у Мистины на одного сына больше, чем думают люди, а никаких братьев вовсе нет…

– Сдается мне… ты любишь этого больше других.

– Мне самому иной раз так мнится, – Мистина усмехнулся, будто его смешила сама мысль, что он может кого-то любить.

– Но почему? Ты так сильно любил ту девчонку?

– Да не любил я ее! Но… когда я его вижу… я так ясно вспоминаю себя в шестнадцать лет. Когда еще не знал, что со мной будет…

– Он и похож на тебя, как ни один из младших. Ты жалеешь о чем-то? Из того, что с тобой было?

– Нет. Но почему-то жаль того парня, который не знал, как оно будет. И знаешь… семнадцать лет я о нем и не думал. Сын дворовой девки, велика важность! А потом вдруг оказалось, что он – единственный мужчина, родной мне по крови, единственный, на кого я смог опереться, когда земля подо мной задрожала. И он меня не подвел. Он храбр и упрям, как гора каменная. Не мудрец, зато бескорыстен и честен. Нравится девкам, но ему нужды нет. Почти не умеет лукавить… хоть я его и учил. Кроме лица и храбрости, от меня в нем почти ничего. В зиму Деревеской войны я понял: случись с ним что, для меня горе будет не меньшее, чем когда я потерял их… отца и Ингвара. И мне все эти годы жаль, что он считает свой род хуже, чем есть.

– Расскажи ему. Пусть он знает правду о себе.

– Много раз хотел, но не могу. Совести у меня мало, но уж столько-то наскребу. Не осрамлю себя и родного отца в глазах родного сына.

– Я отошлю ее к вам… нынче же. Нечего тянуть, коли мы все решили. И слава чурам, что Святши нет.

– Я пообещал Люту. – Мистина глянул на нее, и Эльга содрогнулась, видя такую знакомую ей, спокойную, но безжалостную решимость в его серых глазах. – Второй раз у Святши это не выйдет. Больше он не отнимет женщину ни у кого из моего дома…

Эльга отвернулась. Прошлой осенью Святослав силой отнял Горяну у Улеба, своего сводного брата и приемного сына Мистины. Тогда они растерялись, не ожидая от молодого князя такой жестокости. Да и когда Мистина и Асмунд обо всем узнали, было уже поздно. Ради спокойствия державы Мистина смирился, пока речь шла о сыне Уты. Но если речь зайдет о его собственной крови…

– Второй раз я ему не позволю. – Эльга нахмурилась.

Она еще не смела даже мысленно произнести слово «прокляну». Слишком ужасно было думать о таком – и как матери, и как княгине. Но если в тот раз она смирилась ради державы, то теперь ради этой же державы мириться она больше не станет.

– Иди, расскажи ему, – велела Эльга. – Готовьтесь. Медвежину стелите на лавку.

– Да уж этот постарается, – Мистина усмехнулся, – чтобы к приезду Святши у меня тоже стало на одного внука больше.

Когда он ушел, Эльга долго сидела, перебирая ожерелья в ларце. Ларец резной кости был из Мистининой добычи с первого похода, и половина украшений тоже. Взяла в руки подвески с эмалью, с жемчужными лучиками, вспоминая, как Мистина привез их ей в Витичев и отдал в тот самый вечер… Даже шелковый мешочек сохранился старый, хоть уже немного облез. Тогда ее держава, наследие Олега Вещего, рушилась у нее на глазах. Только любовь дала ей сил не сломаться самой и не дать злой судьбе разломать ее мир. Помня об этом, Эльга не могла упрекать Величану в неразумии.

Сколько всего на нее навалилось этим летом! Волынь, Етон, Величана… Греки, немцы… Святослав и две его жены-княгини, которых едва не стало три… Володислав, Малуша…

Правда, спокойных лет ей на долю выпало немного. Но, как говорит Мистина, не жди, что кто-то придет умирать за тебя, принимай плоды своих решений и будь сам своим спасителем. И будешь прославлен меж богов и смертных.

Осталось найти место для Малуши в этой непростой тканине. Такое место, где никто не сделает юную невинную девушку орудием раздора…

Мысли Эльги прервала Величана. Велев своим служанкам собирать укладки, она вернулась. Эльга указала ей на ларь возле себя:

– Садись. Я расскажу тебе о прежних женах Свенельдова дома. Тебе не привелось увидеть ни одну из них, но я хочу, чтобы ты знала, в чьи башмаки сегодня вступишь[37]. Первая, кого я знаю, хоть сама ее не видела, была Витислава, дочь Драговита, князя ободритов. Через нее Мистина в прямом родстве с князьями ободритов и потому носит их родовое имя… Но ранее всех я хочу рассказать тебе о моей сестре Уте… Знаешь, – Эльга накрыла рукой руку Величаны, желая передать ей одну самую важную и горькую мысль. – Любовь земная – несправедлива. Одним она дает куда больше, чем они заслужили, а другим – куда меньше. Я виновата перед моей сестрой. Очень виновата, и уже едва ли смогу эту вину искупить. Но я хочу, чтобы ты, новая хозяйка двора, знала, какой прекрасной, доброй, верной была та, что носила ключи того дома до тебя…

* * *

«Расскажи ему…»

Уж сколько раз он хотел рассказать… По пути до Свенельдова двора – его называли так по старой памяти, хотя сам Свенельд не жил там уже без малого двадцать лет, – неспешно пробираясь верхом по улицам от Святой горы, Мистина обычным невозмутимым взглядом встречал низкие поклоны всех встречных, и по его лицу никто не догадался бы, как мало отвечают его мысли привычной гордости на лице.

Никому из тех, кого он знал, не было судьбой и богами дано больше, чем ему. И как так вышло, что самые сильные, самые сокровенные привязанности его отравлены бесчестьем?

Порой он говорил Эльге, что свой стыд еще мальцом где-то обронил и больше с ним не встречался. Но это было не совсем так. Слишком мало людей в своей жизни он настолько ценил, чтобы стыдиться из-за них и перед ними. Матери он лишился слишком рано – шестилетним. Рос он, любя и почитая только двух человек: своего отца и Ингвара – отцовского воспитанника и своего побратима с того дня, как Ингвар получил меч. Мистине тогда было четырнадцать, и он даже вообразить не мог, что между ними встанет какая-то женщина! В ту пору женщины для них обоих значили куда меньше, чем лошади, и не о женах они мечтали, а о мечах. Предложи им суденицы тогда на выбор прекраснейшую в мире деву или настоящий «корляг» с золоченой рукоятью – выбрали бы «корляг», ни на миг не задумавшись. И лишь лет десять спустя, когда «корлягов» ценой в двадцать гривен у Мистины было уже несколько, он понял: в них всех нет для него столько счастья, что может дать единственная на свете женщина… жена Ингвара, которую он сам же Ингвару и раздобыл.

Обоих этих людей, отца и побратима, он покрыл тайным позором из одного и того же мешка. Даже у Сигурда Убийцы Дракона было слабое место, и у Мистины в самой глубине души таилось два грязных пятна, которые он никогда не сможет отмыть.

Когда он впервые сказал себе «она будет моей», глядя на невесту своего князя и побратима? Поначалу он сам не принимал эти помыслы близко к сердцу, и до свадьбы попытку отбить Олегову племянницу у Ингвара затеял больше из дерзости и озорства, чем по истинному желанию. Истинное желание пришло позже, пару лет спустя, когда сам он уже был женат на Эльгиной сестре и в обеих семьях появились чада. Ему нелегко далась уступка собственной страсти, но, сделав ее, он не каялся. Это было меньшим злом. Цепляясь за честь, он мог бы возненавидеть и Ингвара, и Эльгу, и собственную жену Уту, а это причинило бы семье и дружине куда больше горя.

Но даже в те дни, когда у него мутилось в уме от страсти, а Эльга упрямо отталкивала его, оберегая честь всех троих, и он знал, как низко пал в ее глазах, ему не было так трудно говорить с ней, как сейчас, когда он подбирал слова для разговора с Лютом.

С Эльгой норны свели его неслучайно. Для того чтобы истинная наследница Вещего могла осуществить и вырастить свою судьбу, ей требовалось то положение, которое ей мог дать только Ингвар, и опора, которую мог ей дать только Мистина. Недаром норны позволи ему выжить в Деревской войне, когда Ингвар погиб. Более двадцати лет он был с ней и не мыслил себя без нее. Тот Мистина, молодой, не знавший Эльги, казался ему другим человеком.

А с Лютом все вышло иначе. К его появлению на свет привел случайный, глупый порыв юношеской похоти, от которого Мистина вполне мог воздержаться. Но плоды того порыва, постепенно вызревая, занимали в его сердце все больше места. Лют вырос, так похожий на Мистину, и неприметно стал значить для него чуть ли не больше, чем все остальные, признанные и законные дети. Мистина гордился им, но сейчас стыдился их близкого родства даже сильнее, чем двадцать шестьлет назад, когда Лют только родился.

На Свенельдовом дворе Мистина подъехал к отцовской избе – там в последние годы обретался Лют со своими младшими женами и хозяйством. Но тот оказался не дома, а в кузнице – возился с бармицей своего шлема. Лют больше самого Мистины любил заниматься железом и был более искусным кузнецом. Поначалу он вошедшего не заметил, и Мистина, стоя у двери, молча смотрел, как Лют, голый по пояс, с покатыми мускулистыми плечами и черными от железа руками, с закушенной от усердия нижней губой стучит молотком по заклепке. Два науза на толстой серебряной цепи на гладкой груди, домашние порты, некрашеные и порядком драные… И это человек из богатейшего киевского рода! Любви Мистины к красивой одежде и хорошим вещам Лют не унаследовал и этим равнодушием уродился точно в Свенельда.

Боги… Он ведь давным-давно не отрок. Девять лет прошло с тех пор, как Мистина полностью стал для Люта «отца вместо», ему двадцать шесть! В его годы у Мистины уже были за плечами походы на уличей, тиверцев, печенегов, война в Греческом царстве, поход на Дунай и тот приснопамятный договор с Етоном. Это не значит, что Лют за ним не поспевает. Это значит, что ему уже пора знать, кто он такой, чего ждать и требовать от себя.

– Все стучишь? – насмешливо сказал Мистина, и Лют поднял голову. – Зарылся, как дверг. Бросай свое железо, иди мойся. Я тебе невесту раздобыл, лебедь белую, и как ты ее обнимать будешь такими черными руками?

Лют положил молот и подошел к нему. На лице его было тревожное, сосредоточенное ожидание.

– Ты поедешь в немцы, – объявил ему Мистина, – к Отто, и нынче вечером тебе Торлейв и Острогляд от княгини привезут невесту. Муж ее мертв, она вдова с приданым. Ты обведешь ее вокруг печи, а я отдам ей все ключи. Красный стол дня через три устроим, и она будет твоей женой перед всем Киевом.

Даже если Святослав будет недоволен решением матери, вырвать чужую законную жену из дома, в своей же ближней дружине, не посмеет даже он.

– Княгиня согласилась? – спросил Лют, хотя это было очевидно.

На его широком лбу залегли продольные складки, вид был растерянный, будто он не поймет, о чем ему говорят.

– И она сама…

– И она сама. Сказала, что честь у нее уже была, теперь счастья хочет.

Лют отвернулся и отошел. Можно было подумать, что ему медведицу из лесу везут, а не ту зеленоглазую вилу, о которой он мечтал уже полгода.

– Ну, что ты? – Мистина шагнул вслед за ним. – О Святославе не думай. Я же здесь буду. Пока я жив, он ее не тронет, убей меня мой меч!

– Погублю я ее! – выдохнул Лют, не поднимая головы. – Она молодая… у нее позади дряхлый дед, могила ранняя да волки лесные. Ясно дело, я ей сейчас как сам Ярила… а потом? Привыкнет… и ее, и детей попрекать будут… что я дворовой девки сын…

Мистина выдохнул.

«Расскажи ему… – советовала Эльга. – Пусть он знает правду о себе».

«Не всякая правда приносит добро, – когда-то давно говорил он ей. – Иная правда может разрушить все, что было улажено, и ничего не дать взамен. Такая правда не нужна никому, и лучше ее зарыть поглубже».

Но правду о себе человек должен знать. Никто другой не увидит, какие качества и силы в нем пробуждаются, и он должен иметь все орудия для управления ими.

– Я скажу тебе кое-что… – Мистина положил руку Люту на плечо. – Не буду просить хранить это в тайне, ты и сам поймешь, что никому не нужно этого знать. Очень давно… когда мне было всего-то лет шестнадцать, я однажды провинился перед моим отцом. Очень сильно провинился. И за это был наказан, – Мистина подмигнул и почесал спину звенящей серебряной плетью. – Отец простил меня, и много лет мы хранили нашу общую тайну. Даже от тебя, хотя тебя-то она больше всего касалась.

Он посмотрел в поднятые к нему ореховые глаза, выражавшие напряженное ожидание.

– Ты не сын Свенельда.

Лют вздрогнул. Сейчас, когда низкое происхождение по матери терзало его сильнее, чем когда-либо в жизни, Мистина не мог сделать ничего хуже, чем лишить его столь знатного и прославленного отца.

Но как? Их сходство с Мистиной всем бросалось в глаза с самого его детства. Даже Етон, муховор старый, замучил этими шутками…

– Ты его внук. По правде, твой отец – я. И, стало быть, ты – внук моей матери, Витиславы, дочери Драговита. В тебе кровь князей ободритских, как и во мне. Ты сын холопки, но внук княжны. Род твой куда лучше, чем ты думал. И пришло время тебе об этом узнать.

– Ты мой отец? – тихо повторил Лют. – Но как…

– Мне было шестнадцать лет. Помнишь себя в шестнадцать?

…Возвратившись от уличей в Киев, воевода Свенельд застал, как в сказании, «чего дома не ведал».

– Где этот йотунов… – Он запнулся, не зная, как обозначить своего единственного сына, не оскорбив памяти его покойной матери. – Шумилка! Мистиша где? Зови его сюда!

Из долгого летнего похода он вернулся вчера. А нынче утром, успокоившись и осмотревшись, сделал неприятное открытие.

Искать воеводского сына долго не пришлось – с дальнего конца двора доносился стук дубовых палок по щитам. Отроки упражнялись, как обычно по утрам, и среди них – Мистина и его товарищ Ингвар – Свенельдов воспитанник. Услышав, что зовут, Мистина бросил палку, отдал кому-то щит и направился к избам.

Воевода ждал его, стоя перед жилищем челяди. Уперев руки в бока, рослый, плечистый, он выглядел весьма грозно. Видя, что отец не шутя разгневан, Мистина погасил улыбку.

В шестнадцать лет Мистина чем-то напоминал медвежонка – юной свежестью, за которой уже просвечивает скорый расцвет мощи крупного хищного зверя, но пока что даже его довольно крупным чертам юность придавала вид разом мужества и нежности. В последние годы он сильно вытянулся и, еще уступая отцу ростом, продолжал расти; он уже раздался в плечах, ступни и кисти обещали, что в будущем он не уступит отцу могучим сложением, а то и превзойдет. А красотой лица благодаря матери он превосходил Свенельда; довольно правильные черты не портила даже горбинка на носу, как у отца: это «семейное сходство» оба приобрели после перелома, в разное время полученного при ударе щитом сбоку.

В теплый день ранней осени на нем была лишь сорочка сероватого полотна, местами прилипшая к влажному от пота телу, но и так любой понял бы: перед ним человек знатного рода, предназначенный для высокой судьбы. Сильный гибкий стан, блестящие светло-русые волосы, связанные сзади в хвост, серые глаза и прямые русые брови, твердый подбородок и легкая ямочка на правой щеке – жизненная сила наполняла Мистину и переливалась через край. При всей своей досаде воевода понимал, отчего случилось то, что случилось.

Но сейчас эта пригожесть и ловкость собственного порождения привели Свенельда в еще большую ярость. За спиной его, в клети холопьей избы, еще рыдала забившаяся в угол Милянка – челядинка, которую Свенельд в последний год приблизил к себе. Круглолицая, хорошенькая, как нивяница на лугу, шестнадцатилетняя полонянка полюбилась воеводе; он давно велел ключнице, Костричке, не слишком загружать ее работой, дарил ей заморские яркие бусы из цветного стекла. Намекал даже, что, если понесет и родит ему дитя, сделает ее младшей женой. Новой водимой жены воевода над могилой законной супруги поклялся не брать, но сам был не настолько еще стар, чтобы обходиться вовсе без жены, – ему едва сравнялось сорок.

И вот на тебе! Он не был дома с поздней весны. А воротившись, застал свою девку «тяжелой» – на четвертом месяце, как сказала опытная в бабьих делах ключница.

Скрывать имя виновника Милянка не посмела. А воевода, услышав его, не удивился. Удивился бы он, если бы такую дерзость себе позволил хоть кто-нибудь другой – не только на дворе, но и во всем Киеве. Кому-то из челяди или дружины он бы просто шею свернул, а случись знатный человек из чужих – вызвал бы на поединок. Не за девку, а за ущерб чести.

А это сын родной…

– Поперек батьки, значит… – Глядя в серые глаза сына, настороженные, но не робкие, Свенельд чуть не задыхался от ярости. – Девок тебе мало…

Мистина переменился в лице: понял, о чем речь. Девок он уже любил не меньше, чем хорошее оружие и добрых коней, и в отсутствие отца не одолел соблазна. Красотой с Милянкой ни одна девка среди челяди тягаться не могла. Ну и… оплошал по молодости. А она возьми и понеси.

– Да я тебя… Да ты знаешь, что я с тобой сделаю… Думаешь, стар отец, сморчок нестоячий, подмога ему требуется?

Свенельд развернул зажатую в руке плеть, замахнулся и ударил, метя прямо по лицу непочтительного отпрыска. Мистина зажмурился и низко опустил голову, оберегая глаза. Под вторым ударом повернулся плечом.

Плеть воеводы Свенельда была знаменита на весь Киев. Отпуская из Хольмгарда, Ульв конунг за верную службу подарил ему копье с дивно богатой отделкой: наконечник и втулку сплошь покрывал хитрый узор из забитых в сталь тончайших полосок серебра и меди. Несколько лет назад в бою острие отломилось, и тогда умелые кузнецы переделали остаток лезвия и втулку в плеть. К концу рукояти крепилось серебряное кольцо, а на нем висели несколько серебряных же подвесок. Такая «варяжская» плеть приучала коня слушаться звона, и своего выученного скакуна Свенельд почти никогда не бил. Зато теперь это драгоценное изделие со всей силой отцовского гнева обрушилось на бессовестного «жеребца» его собственной крови.

– Будешь… знать… йотун… тебя… ешь… – задыхаясь, Свенельд бил снова и снова, все больше распаляясь. – Щенок блудливый! Хренами с батькой мериться… Я тебя научу… В землю… вколочу…

Стиснув зубы, Мистина повернулся спиной; под особо сильным ударом упал на колени и наклонил голову, принимая плеть на спину и плечи. Свенельд бил, не жалея свое порождение; Мистина молчал, сжав челюсти и зажмурившись. Наказание он заслужил, а отец имел полное право делать с ним что хочет. Вот если бы другому кому приказал – это было бы бесчестье, а так все по обычаю. И Мистина терпел, едва дыша от жгучей боли и изредка хватая воздух приоткрытым ртом. Сквозь шум в ушах он уже не слышал отцовской ругани, боялся открыть глаза, чтобы незрячим не остаться.

Наконец Свенельд бросил плеть в пыль, плюнул и ушел. Мистина медленно поднял голову, опираясь руками о землю и жадно втягивая воздух открытым ртом. Когда к нему подбежал побратим, четырнадцатилетний Ингвар, он оскалил зубы – пытаясь не то сдержать стон, не то улыбнуться. Сорочка на спине и плечах оказалась порвана, льняное полотно покраснело от крови.

– Вставай! – Ключница, Костричка, рослая женщина лет пятидесяти, некрасивая, худая и крепкая, как мореный дуб, подошла к нему с другой стороны, и вместе с Ингваром они подняли его на ноги. – Сорочку сниму, спину обмою – а то присохнет, еще хуже будет отдирать…

Когда ему, стянув сорочку, у конской колоды облили спину холодной водой, он впервые заорал, более не сдерживаясь.

Три дня Мистина провел, лежа на животе, а Костричка и другие бабы обмывали ему спину настоем березовых почек – заживляет раны – и отваром листьев брусники – предупреждает лихорадку. Пропустил пиры по случаю возвращения отца из похода – гостям говорили, что-де прихворнул. Но болтать, что за хворь, Свенельд челяди запретил, не желая выносить сор из избы.

Ингвар все свободное время сидел при товарище, стараясь утешить.

– Ох и люто тебя батя… – бормотал он. – А я ж тебе говорил – брось ты эту козу, беды только наживешь!

– Да ладно – беды! – отмахивался Мистина. – Авось со двора не сгонит, а шкура заживет.

– Я слыхал, за такие дела иных сыновей сгоняли со двора.

– Житина, лодочник подольский, из-за меньшей жены сына проклял и навек с глаз прогнал, – мрачно вспоминала Костричка. – Так и сгинул совсем.

– Я не сгину! – утешал их Мистина. – Один я у него! – с хвастливым торжеством добавлял он.

– Тебя сгонит – других нарожает. Он сам еще в силе.

– Таких, как я, – не нарожает!

Мистина смеялся, хорошо зная свое преимущество. Будучи всего лет на пять старше, чем он сейчас, Свенельд во время набега датчан на земли ободритов раздобыл знатную пленницу – Витиславу, младшую дочь князя Драговита. Хватило ума понять – а может, подсказал кто, – что в бесчестье знатной девы он себе чести не найдет, а ее честью себе чести прибавит. Свенельд отослал Драговиту почти два десятка других пленников, выкупив их на всю свою долю в добыче. Уважаемые люди засвидетельствовали, что среди предков Свенельда были люди королевского рода Скъёльдунгов, и Драговит признал их брак законным. Даже выдал приданое дочери. Витиславе тогда было всего четырнадцать лет. Оберегая свое сокровище, год Свенельд ждал, пока ее женская сила окрепнет. Еще через год Витислава родила сына, и Свенельд назвал его Мстиславом – именем брата жены. Конечно, сын Свенельда не мог притязать на ободритский стол, но в этом имени для Витиславы жила память о родине. Роды едва не стоили ей жизни, и королева Сванхейд, при которой они тогда жили в Хольмгарде, даже считала, что у Витиславы больше детей не будет.

Лишь через пять лет она все же забеременела снова. И в срок умерла, не сумев разродиться. Свенельд не подавал вида, но очень тяжело переживал потерю. Витиславу он любил не менее, чем ценил ее высокий род и честь, приобретенную в этом браке. И даже счел удачей то, что в скором времени Ульв конунг предложил ему сопровождать своего сына Ингвара в Киев. По уговору между Ульвом хольмгардским и Олегом киевским им предстояло обменяться наследниками как заложниками мира. Ингвару тогда было всего шесть лет.

Сейчас Ингвару исполнилось четырнадцать. Он не так давно начал расти после детства и был ниже побратима более чем на голову. Русоволосый, довольно плотный, с простым лицом, он ничем не выделялся в толпе младших отроков – ни внешностью, ни одеждой, ни повадкой, – и никому не пришло бы на ум, что это – человек не просто знатного, а княжеского рода, что его родители правят целой державой на Волхове. Коей и он со временем будет править.

Сам Ингвар, смелостью не уступая побратиму, на чужое никогда не посягнул бы и теперь стыдился куда сильнее, чем виновник. Но стыд Мистины проявился лишь в той покорности, с какой он принял наказание и не затаил обиды на отца. Теперь же, ответив за вину, он держался настолько бодро, насколько это возможно, лежа лицом вниз и шипя от боли при каждой попытке пошевелиться. А за свое будущее он не боялся, точно зная: Свенельд еще в силах родить хоть десятерых сыновей, но где он возьмет им мать княжеского рода?

На четвертый день Свенельд пришел к нему сам.

– Ну, как ты, жив? – с угрюмостью, за которой угадывалось смущение, буркнул он.

– Вроде жив, батюшка. – Мистина поднял голову. – Если позволишь…

И улыбнулся своей неповторимой улыбкой, в которой смешивались лукавство и вызов. И Свенельд невольно отметил: хорош ведь, стервец, диво ли, что девка не устояла? Сам ведь он такого породил, с кого теперь спрашивать?

– Ну, чего там… – Свенельд потоптался и сел на край скамьи. – Провинился – ответил. Так? Не со вздорности же я тебя наказал, по заслуге?

– Истинно так! Поделом мне, псу непочтительному! – Мистина подмигнул ключнице, со страхом ждавшей, чем кончится это объяснение.

– Обижен на меня?

– И в мыслях не было! – отрезал отрок так решительно, что это походило на дерзость.

– Не полезешь впредь на батькину делянку?

– Прости, батя.

– Матери бы постыдился! – Свенельд сердито указал куда-то вверх, будто покойная могла видеть непотребство сына. Именно ее памяти сам он в этом деле стыдился больше всего. – Ну, ладно! – Он хотел по привычке потрепать Мистину по плечу, но широкая грубая ладонь замерла над голым плечом, где из-под льняных повязок с желтыми пятнами отвара виднелась красная ссадина. – Проплыли и забыли. Я ж… мать мне тебя мальцом оставила, а я, распятнай тя в глаз, сына уважению не научил!

Еще через несколько дней Мистина встал. Спина его заживала хорошо, без воспалений, и вскоре он уже приглашал других девок почесать ему зудящие рубцы. Затянулись они чисто, и в дальнейшем лишь на ярком свету можно было разглядеть на коже несколько белых отметин. Между собой отец и сын совсем помирились и будто забыли о беде. Не сомневаясь в собственной силе, воевода не лелеял обиду на бойкого отпрыска, но привязанность его к Милянке после этого случая угасла. Подношения бус прекратились, но Костричке он тайком наказал дуру беречь и приглядывать, чтобы чего не сотворила над собой. Однако и Мистина, невзирая на видимое отцово равнодушие, ее вниманием не одаривал: дескать, образумился, больше не сплошаю. Так Милянка и жила среди женской челяди, когда-то желанная и отцу, и сыну, а теперь забытая обоими. «Легко ты, девка, отделалась! – внушала ей Костричка. – Любомир боярин жену за блуд в омуте своими руками утопил, а тебя пальцем не тронули, со двора не прогнали, жидинам не продали! Живи себе да славь богов!»

В первые дни месяца сеченя, которые у полян назывался также лютый, Милянка родила дитя. Оказался мальчик – крупный, крепкий и горластый.

– Ох и лют же вопить! – жаловалась Костричка, из-за мальца плохо спавшая.

– Напоминает тебе про блудливость твою! – смеялся воевода над сыном, который считал своим долгом принять виноватый вид. – Вот ты так же под плетью моей вопил!

– Твоя воля, фадир минн[38], хочешь – побей еще раз, а только даром срамить меня незачем – не вопил я!

Серые глаза Мистины впервые сверкнули гневом: упрек в мнимом слабодушии оскорблял его куда больше, чем напоминание о блуде и его последствиях.

– Вопил, я сам слышал! – поддразнивал Свенельд, а на самом деле гордился стойкостью, с какой сын вынес его былой гнев.

Поведи тот себя иначе – Свенельд сердился бы куда дольше и простил куда менее охотно.

Никто из двоих не брал ребенка на руки и не признавал своим: Свенельд досадовал, что его обскакал родной сын, а Мистина из почтительности к отцу предпочел не объявлять вслух о своей победе. Но поскольку Милянка принадлежала Свенельду, то и ребенок молчаливо считался его чадом. Тот случай – когда воевода исступленно хлестал плетью собственного сына, стоявшего перед ним на коленях с опущенной головой, – постепенно забылся, ушел в глубины семейных преданий. Отчасти напоминало о нем лишь имя Лют, что так и укрепилось за ребенком Милянки.

Она умерла, когда сыну было десять лет. И ни мать, ни кто-то из челяди ни разу не посмел даже намекнуть Люту, что с его рождением не все было гладко. Узнав правду теперь, в двадцать шесть лет, он не мог взять в толк, добрую весть сейчас услышал или дурную. Он не сын Свенельда… на самом деле тот ему дед, но от этого он же никуда с дерева рода не денется.

– И значит, Витислава… – начал он, пытаясь уложить в мыслях все эти новости.

– Тебе родная бабка. Сегодня ты получишь жену княжеского рода. И ты происходишь от девы ровно такого же княжеского рода, если не лучше. Драговит ободритский – не какой-то там Унемысл луческий. До сих пор ты вел себя как достойный правнук Драговита. И потому я, знаешь ли, – Мистина усмехнулся и прикоснулся к его плечу, – давно простил себя за тот раз. Ведь иначе тебя бы не было, а я очень рад, что ты у меня есть…

Лют молчал, мысленно будто примеряя нового себя. Разумеется, он все знал о Витиславе, гордости рода, но привык думать, что эта честь не про него. И вот оказалось, что в нем ее кровь, что он имеет право гордиться родством с ободритской княжной лишь чуть меньше, чем Мистина, ее законный сын.

– А если твоя новая жена, – добавил Мистина, – когда-нибудь станет уж очень сетовать, что ей достался незнатный муж, так уж и быть, передай ей то, что я тебе рассказал. Будем надеяться, тайны второго мужа она сохранит лучше, чем первого…

* * *

Когда вдова выходит замуж снова, долгих обрядов, как на первой свадьбе, для нее не проводят. Она ведь уже миновала переход из дев в жены, что пролегает через тот свет, и остается лишь подтвердить ее и нового мужа взаимные права друг на друга. Рода у Величаны больше не было, и сегодня, верхом на той же чалой въезжая в ворота Свенельдова двора, даже имя отца своего, Унемысла луческого, она оставляла снаружи. Мать ей заменяла Эльга, проводившая из своего дома; дядек и братьев – Острогляд с сыновьями и Торлейв. Позади поскрипывал запряженный волом воз с ее коробами и двумя служанками.

Мистина и Лют ждали невесту перед старой Свенельдовой избой. Лют был вымыт, одет во все чистое, в красном кафтане и с лучшим наборным поясом, но от волнения имел замкнутый вид. Не подавая вида, Мистина тоже волновался. Кто бы мог подумать – плод случайного порыва, никому не нужный пащенок дворовой девки сегодня введет в воеводский дом настоящую княгиню. Точно так же, как когда-то сам Мистина ввел Уту, вдову Дивислава ловацкого. Но он был горд за Люта и благодарен рожаницам за его добрую судьбу – которой сам, строго говоря, не заслужил.

Плод его тайного бесчестья сегодня принесет дому немалую честь. С тайным трепетом, будто сам жених, Мистина снял Величану с коня, поцеловал ее и повел в избу.

Здесь все было прибрано, цветная посуда на полках вытерта, медная и бронзовая оковка ларей спешно вычищена. На столе стоял большой кувшин меда и несколько кубков. У дверей толпилась челядь, в том числе и две младшие жены Люта с тремя детьми. Перемила и Ветляна стояли, покорно опустив глаза. Рано или поздно сюда должна была явиться настоящая знатная хозяйка, и им оставалось молить богов, чтобы она не оказалась вздорной и жестокосердной. По женщинам Величана лишь скользнула беглым взглядом, зато улыбнулась, задержавшись на здоровых детских личиках. Ей уже нравились эти дети – продолжение Люта, и она видела в них залог того, что вскоре он и ей подарит такое же милое дитя.

Тишанка прошла вслед за госпожой, держа в руках курицу со связанными лапами и свежий хлеб – приношение чурам, чтобы приняли новую жену.

– Перед богами, перед чурами нашего очага, перед вами, знатные мужи, я принимаю в наш род эту женщину, Величану, – объявил Мистина, остановившись перед столом. – Признаю ее хозяйкой дома и госпожой всех его богатств, челяди и скотины. Я вручаю ей ключи от всех замков и передаю право распоряжаться имуществом и припасами. И да благословят ее боги под нашим кровом, наградят здоровьем, долголетием, удачей во всех делах и многочисленными чадами!

Мистина взял со стола две связки ключей и передал Величане. Она взяла их и прижала к груди. Связки были весьма тяжелыми. В одной не менее десятка ключей от навесных замков для клетей и погребов с припасами – кованных из железа, похожих на совочки на длинном черенке. Во второй связке было несколько ключей от ларей с более ценным имуществом, эти были похожи на крючки с зубчиками, а их рукояти были из узорной литой бронзы, некоторые – с серебром и даже позолотой. Уже старые, вытертые, иные из них помнили руки Витиславы и Уты. А теперь все богатства этого славного дома принадлежат ей.

Один раз, на другой день после свадьбы с Етоном, Величане уже дали похожую связку ключей. Но тогда она, разбитая и напуганная началом новой жизни, и на четверть не радовалась этому так, как сейчас. А сегодня Мистина казался ей богом, вручившим истинные ключи от ее счастья.

– Я принимаю эту женщину как мою жену, – хриплым от волнения голосом сказал Лют. – И пусть то, что она принесла с собой, умножится многократно.

Величана повернулась к нему. У нее подкашивались ноги – сейчас все то, о чем она мечтала, как о безумном и несбыточном, наконец-то станет явью. Она получает мужа – того, за кем по доброй воле пойдет в могилу хоть завтра и будет готова умереть без сожалений, лишь бы не расставаться с ним ни на день.

Княгиня Эльга мудра, но она не права. Любовь земная – справедлива. «Ты прекрасен, возлюбленный мой!» – говорит женщина столько веков, сколько существует род людской, и она права всегда. Ты – солнце моей души, и разве можно измерить точными мерками счастье, что несет мне твой свет?

Лют шагнул к ней. Они должны были еще что-то сказать, еще что-то сделать, передать свадебные дары, выпить из рога, обойти вокруг печи… Но только сейчас, глядя в зеленые глаза своей вилы, Лют осознал значение того, что рассказал ему Мистина. Он может больше не бояться, что недостаточно для нее хорош. И пусть об этом знают только он и Мистина – этого довольно.

Он молча сжал ее лицо в ладонях и стал целовать. Никто и никогда больше не отнимет у него этого права. Может быть, когда-нибудь он и расскажет ей о своей княжеской крови. Когда у них родятся дети и захотят узнать все о своих предках. Но не сейчас. Сейчас сама любовь ее наделила его всеми достоинствами, и большего ему не сумеет дать сам цесарь ромейский.

* * *

На заре Малушу разбудила Беляница.

– Вставай, – велела она. – Умывайся да оденься получше.

– Получше – это как? – не поняла Малуша, протирая глаза.

– Сорочку чистую надень и плахту.

– Плахту? – Малуша удивилась, ибо плахту до сих пор надевала только в поле, когда сопровождала княгиню на зажинки. – Мы на нивы пойдем?

– Нет. Княгиня так приказала.

Пока Малуша собиралась, поднялась и прочая челядь. Утро было вполне обычное, но Малушу не отпускало ожидание чего-то особенного. Вчера, к ее облегчению, волынскую пленницу отослали замуж за Свенельдича-младшего, но и сегодня что-то будет. Она читала это по лицу Беляницы, но спросить не смела, приученная к мысли: все нужное ей скажут.

Беляница сама расчесала ей волосы и заплела косу. Коса у Малуши с детства была всем на зависть: в руку толщиной и ниже пояса. Прежде ее расчесывала и заплетала мать, но у княгини пришлось справляться самой: Беляница редко имела на это время.

– Пойдем, – кивнула та, когда Малуша была готова.

Они вышли во двор и повернули к хлебной клети. Здесь стояли большие чаны для опары – на княжьем дворе хлеба требовалось много. На длинных столах челядинки месили тесто и катали хлебы, отсюда их носили к хлебным печам в дальнем углу двора, здесь готовые караваи хранили в больших ларях. Но хлеб пекли вчера, а сегодня столы были вымыты и стояли пустыми.

За ними потянулась челядь – все женщины-служанки, конюхи, водовозы, разные слуги, даже кое-то из оружников: этих не звали, но и не гнали. Пришли старший тиун, Богдалец, подключник Начеша, Вощага-кравчий. Даже Сабаней, старший конюх, явился и застыл у двери, сложив руки, с невозмутимостью на плоском степняцком лице. Малуша дивилась, к чему это «домашнее вече», но на лицах собравшихся было то же недоумение. Кажется, никто не знал, ради чего их созвали.

Потом вошла княгиня с дочерью и двумя ближними служанками. За ней шел воевода с двумя телохранителями, и тут Малуша совсем перестала что-либо понимать.

К чему все это? Зачем эти люди? Она не провинилась ни в чем…

Когда челядь перестала кланяться, Эльга сделала знак тиуну. Богдалец вынул из мешка курицу, свернул ей голову и бросил в печь.

– Да благословит Мокошь, очагов госпожа, и чуры дома сего дочь свою Малушу, – сказала Беляница, а Эльга добавила:

– И Мария, царица небесная.

Она была не уверена, что мать Христа стоит призывать к участию в столь домашнем, почти кровном обряде, но говорят же, что без ее воли не делается ничего.

– Сегодня я честью жалую служанку мою верную, Малушу, – вслед за тем Эльга посмотрела на девушку. – За доброту ее, верность, честность и сметливость ставлю я ее младшей ключницей и отдаю в волю ее женок из челяди, кроме только Беляницы.

Она сделала знак: Беляница подала ей нарочно сотканный тонкий поясок, на котором уже висело три ключа от навесных замков. Малуша знала их: это были ключи от медуши и двух хлебных клетей. Не раз Беляница давала их ей, сняв со связки своего пояса, и посылала отпереть, чтобы достать или убрать что-то из припасов.

Эльга кивнула Малуше: подойди. Но та едва понимала, что происходит, и Начеша, бережно взяв за плечи, подвел ее к госпоже. Эльга наклонилась, опоясала ее и ловко завязала спереди хитрый красивый узел.

– Да благословит тебя бог, служи мне верно, а Христос и его Пречистая Мать наградят тебя, – добавила она.

А потом княгиня ушла. Ушел воевода, потирая слегка опухшие глаза – видимо, не выспался. Красный стол назначили на днях, но уже вчера полночи пили за новую Лютову жену с Альвом, Хрольвом, Ивором и прочими ближайшими приятелями из старой Ингваровой дружины.

– Ну, пошли, девки, по работам, – начала Беляница привычно разгонять остальных: кому муку молоть, кому крупу толочь, кому масло сбивать.

Малуша так и стояла на том месте, где княгиня завязала узлом ее судьбу. Ее обходили, как столб, только оглядывались. Во взглядах было разное: удивление, новая почтительность… жалость. А она сосредоточилась на том, чтобы не упасть. В ушах шумело, щеки горели. Земляной пол под ногами подрагивал.

И вновь ей казалось, что она не просыпалась сегодня, а видит все это во сне. Княгиня привязала ей ключ… Совершила над ней обряд, о котором мечтает каждая молодая челядинка. Доверила ей распоряжаться своим имуществом – под присмотром Беляницы указывать работу прочим служанкам. Ей, тринадцатилетней, отдали под начало два десятка девок и женок куда старше и опытнее. Она теперь над ними как княгиня – что с юности властвует по праву не возраста, а высокого рода.

Но где же ее высокий род? Где ее дед – нынешний деревский князь, ее отец – бывший деревский князь, воскресший из мертвых, где ее мать – правнучка Вещего? Сестра матери – Горяна Олеговна, нынешняя княгиня киевская? Их здесь нет, да и будь они рядом, у них нет власти помешать замыслам Эльги. Она одна распоряжается судьбой тех, кого десять лет назад отдало ей право русского меча.

«Служанку мою верную, Малушу…» – сказала она. Не Мальфрид. У нее больше нет имени, нареченного при рождении, родового имени, унаследованного от матери ее матери. Имя королевской дочери из славного варяжского Хольмгарда. Теперь она просто Малуша. Как все эти Травушки, Чернушки и Милушки.

И это значит… Малуша с усилием сглотнула – показалось, что она уже очень давно не дышит и сейчас остановится сердце. Княгиня по закону объявила ее своей рабыней. Раньше она была просто живущей в чужом доме пленницей, но пути ее могли быть разными. Теперь же она в полной неволе. Три ключа железных, как три меча харалужных, загубили последние ее надежды на волю и честь. Вот как ответила Эльга на вызов судьбы, что посулила сделать Малушу настоящей княгиней. Эти клети, поварня, медуша – вот ее владения на всю жизнь, и отсюда ей не выйти. Никогда.

* * *

– От нашего благородства к вашему величеству, отправили мы, Святослав, князь русский, и мать его, Эльга, иначе Елена, княгиня Росии, это послание, дабы знал ты о нашем желании дружбы, – читал Торлейв.

Письмо к Оттону, королю восточных франков, сам Торлейв и написал – на греческом языке. Писать по-латыни, как принято при дворе Отто, в Киеве никто не умел. Можно было лишь надеяться, что при дворе христианского короля сыщутся способные прочесть греческие письмена, однако Эльга велела Торлейву самому ехать с послами. Чистые листы хорошего пергамента Эльга привезла из Царьграда и ждала завершения чтения, чтобы наложить золотую печать весом в одну номисму. На той печати сокол падал на добычу, расправив два сильных крыла, – память о старинных стягах северных вождей.

– Ты ведаешь сам и слышал от других, что держава наша весьма обильна землями, водами, лесами, людьми, скотом и всеми богатствами. Есть у нас немало крещеных людей, есть и много иных, жаждущих узнать благую весть, но нет у нас ни учителей веры, ни священных книг, ни святых мощей, ни сосудов, ни церквей. Дошло до нас, что есть у тебя ученый муж, именем Адальдаг, кому дано из Рима право поставлять епископов для земель. И об этом мы просим тебя – пришли к нам рукоположенного епископа для Киева, дабы мог он поставлять священников во все земли под рукой нашей…

Послы – Острогляд, Лют и Одульв, сын старого Ивора, – стояли перед княгиней, чтобы принять грамоту, когда она будет запечатана. По сторонам выстроились полянские старейшины и дружинные бояре, у дверей теснились отроки и разный киевский люд. Позади Эльгиного престола толпились знатные жены. Величана стояла между Держаной и Живляной – женой Одульва; у той было заплаканное лицо, и она держалась обеими руками за локоть Величаны, как своей товарки по несчастью. Однако новобрачная вовсе не выглядела несчастной. Взгляд ее не отрывался от мужа, и в глазах светились гордость, счастье и лишь немного печали от предстоящей разлуки. Лют уезжал, может быть, на полгода, но, если все пойдет хорошо, он вернется уже зимой. Величана знала – разлука в четыре-пять месяцев покажется ей очень долгой. Но важнее было другое: теперь они вместе навсегда, даже когда порознь. За эти дней десять она будто стала старше и вдруг расцвела, словно лопнула почка и выпустила из плена всю свежую красоту ярко-красного цветка-блискуна[39].

Глянув на нее, Лют быстро подмигнул, будто говоря: видишь, какой важный муж тебе достался! Величана улыбнулась, уже не опуская глаз. От счастья в груди ширился горячий легкий шар, и казалось, сейчас она оторвется от дубовых плах и воспарит над полом.

Грамоту свернули, наложили печать. Мистина убрал ее в кожаный длинный мешочек, потом в узкий ящичек резного дерева, нарочно для нее изготовленный, и двумя руками подал Острогляду. Тот принял и приложил к груди, кланяясь княгине.

– И вы, когда будете с Отто говорить… – добавила Эльга, – вы расскажите ему, что у меня есть дочь… – Она оглянулась на Браню, в красивом голубом платье стоявшую возле Святанки. – Ничего не обещайте! Только упомяните, что, мол, у княгини есть дочь, еще совсем юная, но в будущем она сумеет украсить собой любой княжеский или королевский стол, какие только есть на свете…

Браня приняла горделивый вид: не за горами было и ее время. А Эльга с трудом переводила дух. Ее дочери всего десять лет, но переговоры о таких браках длятся года по два, три, а то и по пять. Она даже не знала пока, есть ли у Отто кейсара подходящий жених для киевской княжны, не могла решить, пригодится ли Руси такое родство. Но маленькая Бранеслава Ингоревна уже была значимой фигурой на поле державных игр, и миру пришла пора узнать о ее существовании. Пока не более того…

«…Есть дева с золотыми крыльями, разукрашенная и имеющая лицо белое и кроткое; предстоит она престолу царскому»… Глядя на Браню, Малуша невольно вспоминала эти слова из поучений отца Ригора. Она стояла среди прочей челяди близ дверей, и между нею и Браней было шагов пятьдесят – и тысячи поприщ. Сложив руки на поясе, Малуша сжимала в пальцах три железных палочки – черенки ключей. Не так давно и она была – или считала себя – девой с белым лицом, предстоящей царскому престолу. И родом, и красотой, и статью она не хуже Брани и тоже могла бы украсить собой любой из престолов на свете. Но Эльга привязала ей ключи и тем заперла все иные пути, кроме одного-единственного – служения киевской княгине. Медуши, клети, лари, сусеки – вот ее царство. Вот чем наделила ее могучая судьба в лице непреклонной владычицы беломраморного престола.

Малуша сглотнула, подавляя просящиеся на глаза слезы. Она старалась не смотреть на своего деда, который, стоя в ряду высших бояр, нередко бросал на нее сочувствующие взгляды. Эльга обманула и его мнимой благосклонностью, притворной готовностью исправить причиненное его внукам зло. Внучка-ключница теперь и самого князя деревского тянет вниз, и дочь его, молодую княгиню киевскую, недруги могут попрекнуть: у нее-де сестричада – рабыня…

Но слезы не помогут. У судьбы нет для нее жалости. Малуша стояла, гордо выпрямившись, чтобы всякому было ясно: род этой девы много лучше ее доли. Пальцы ее до белизны стиснули кованое железо черенков. Она еще так молода, ей всего тринадцать. Не может быть, чтобы бог ее покинул, а суденицы завязали этот узел на ее нити раз и навсегда. Когда-нибудь добрая богиня Заря-Заряница, покровительница юных, еще сбросит ей с неба золотые ключи от лучшей доли.

Послесловие автора

Об исторической основе

По части исторической основы в этом романе два пласта. Первый касается собственно событий. В 958 или 959 году княгиня Ольга дождалась ответного посольства из Царьграда, что описано в летописи:

«…прислал к ней цесарь греческий послов со словами: «Много даров я дал тебе. Ты ведь говорила мне: когда возвращусь в Русь, много даров пришлю тебе: челядь, воск, и меха, и много воинов в помощь». Отвечала Ольга через послов: «Если ты так же постоишь у меня в Почайне, как я в Суду, то тогда дам тебе». И отпустила послов с этими словами». (Перевод О. В. Творогова)

Но и в Киеве переговоры не привели к успеху. Это видно из того, что в том же 959 году Ольга отправила своих послов к германскому императору Оттону с просьбой прислать для Руси епископа.

Второй пласт связан с темой русов на Волыни. Рассматривать эту тему позволяют в основном косвенные доводы. Я не претендую на то, чтобы открыть читателю всю правду истинную о древних тайнах, поэтому просто изложу те основания, которые подталкивали мою фантазию в этом направлении.

Из документов, касающихся международной торговли в раннем Средневековье, известно, что торговцы-русы (кто бы они ни были) посещали Великую Моравию и другие западные страны начиная с VIII века. Вероятно, в то время, пока еще не работал знаменитый путь «из варяг в греки», уже существовал путь «из хазар в немцы» и как его вариант – путь «из варяг в немцы»: спускаясь по Днепру до Киева, торговые гости отсюда поворачивали сухим путем на запад, через земли полян, древлян и волынян к морованам, а потом – к баварам и далее вплоть до Кордовского халифата, куда возили невольников для дальнейшей продажи на Ближний и Средний Восток.

На этом пути русы оставляли следы – как языковые, так и материальные. Александр Васильевич Назаренко, известный историк и филолог, специалист в области русского Средневековья, доктор исторических наук, на лингвистическом материале показывает, что само название «русь» проникло в немецкий язык не позднее первой половины IX века. Ему же принадлежит статья «Игорь, варяги и др. – о вероятных ассимилятивных процессах в языке восточноевропейских скандинавов Х в.». Суть в следующем: зафиксированные письменными источниками (собственно древнерусскими, скандинавскими и греческими) имена русов-варягов и термины позволяют предполагать, что выходцы из Скандинавии, жившие в Восточной Европе в IX–X веках, имели свой диалект, отличный от «нормального» древнесеверного языка. В их наречии за время пребывания в славяноязычной среде неизбежно должны были накапливаться специфические черты. Некоторые «восточнославянизмы» в языке скандинавов на Руси не раз отмечались исследователями, например, значение древнескандинавского «гард» – город, не свойственное северному языку как таковому и развившееся под влиянием славянского «город». Древнеисландское «грикк» (грек) возникло под влиянием славянского слова, и это можно объяснить через посредничество восточноевропейских двуязычных скандинавов, среди которых это слово было наиболее употребимо (ибо через славян скандинавы попадали к грекам). Термин «варяг» тоже бытовал в среде восточноевропейских скандинавов, заметно отличаясь от древнескандинавского «вэрингиар» – «скандинавские воины на византийской службе». Не исключено существование диалекта, в котором древнескандинавское «вэринг» еще в первой половине IX века изменило звучание и тогда же оказалось заимствовано восточными славянами. Взаимодействие этих трех вариантов (древнескандинавского, славянского и греческого) дает возможность нащупать важную черту языковой ситуации в Восточной Европе в IX–X вв. Скандинавская по происхождению социальная верхушка на Руси того времени была двуязычна, что вполне естественно. Из их родного скандинавского языка в язык их славянского окружения шел ряд заимствований (имена, социальные термины), и сами они начинали употреблять эти слова в их новом, местном, ославяненном варианте. Хотя само их наречие оставалось германским. Сюда относится и княжеское имя Ингвар/Игорь, и «скатт» (серебряная монета) – русское «скот» (деньги).

Этому же вопросу посвящена статья Николаева Сергея Львовича «К этимологии и сравнительно-исторической фонетике имен северогерманского (скандинавского) происхождения в «Повести временных лет». (Институт славяноведения РАН, Москва, Россия, Вопросы ономастики. 2017.) Здесь рассматривается вероятная этимология имен варягов из ПВЛ (текста легенд и договоров с греками, то есть имена князей, послов и прочих) и новгородских берестяных грамот. Если в простых словах пересказать ее содержание, то за сложным разбором фонетических рефлексов откроется преинтереснейший факт. Большинство из этих имен не принадлежит ни одному из известных северогерманских языков. По-видимому, они отражают фонетику особого северогерманского диалекта, на котором в конце I тысячелетия говорили местные («русские») северогерманцы, составлявшие основную часть «скандинавской» дружины южнорусских (киевских) князей до XII века. Фонетика «варяжских» имен указывает на раннее отделение «русско-варяжского» диалекта от прасеверогерманского ствола. Автор статьи предлагает гипотезу, согласно которой «русско-варяжский» диалект – язык выходцев из Скандинавии (возможно, из Швеции), переселившихся в Восточную Европу задолго до Рюрика, когда фонетика северогерманских диалектов была близка к прасеверогерманской. «Русско-варяжский» диалект сберег некоторые архаические черты, не сохранившиеся в остальных северогерманских языках. Отделение диалекта «русских варягов» от прасеверогерманского предпочтительно отнести к VI–VII вв. н. э. На относительную изоляцию «русско-варяжского» диалекта может указывать и ряд имен, имеющих прозрачную этимологию, но не отмеченных в скандинавских языках или известных только из рунических надписей (Гунастр, Въиск, Егри, Етон, Истр, Клек и т. д.).

Итак, что мы видим? Вполне естественно, что за несколько поколений жизни в славянском окружении уроженцы скандинавских стран не только выучили славянский язык: их родной язык, на котором они продолжали общаться между собой, изменился под этим влиянием. И этот «русско-варяжский» диалект отделился от общего ствола германских языков еще в VI–VII веках нашей эры. Но у диалекта должны быть носители. Получается, был какой-то народ, условно «варяги», северные германцы по происхождению, но еще за двести-триста лет до условного Рюрика переселившиеся в Восточную Европу? Очень соблазнительно посчитать, что это и есть та самая, давно искомая русь, переселившаяся сюда «всем своим родом» и потому не найденная нигде в других местах. Где она жила? Никакой археологической культуры, которую можно было бы ей приписать, вроде пока не нашли. Но почему бы ей не жить именно на Волыни, куда эту русь влекли с довольно ранней эпохи экономические выгоды?

Оставила ли она там какие-то материальные следы? Они немногочисленны, но есть. В работе А. Щавелева, А. Фетисова «К исторической географии Восточной Европы в IX веке. Карта скандинавских комплексов и артефактов» отмечено несколько находок скандинавского происхождения, сделанных в Южной Руси: меч, «крылатый» наконечник копья, монетный клад. Л. В. Войтович в статье «Викинги в Центрально-Восточной Европе: загадки Ладоги и Плиснеска» упоминает так называемый Йосиповский клад, найденный в 1986 году в селе Йосиповка Бужского района Львовской области возле городища Плиснеск. В нем содержалось несколько тысяч дирхемов, выпущенных в VIII и самом начале IX века. Как он пишет, «Можно отнести к этой группе и находки кладов с дирхемами начала IX в. в Дорогичине, Перемишле, Тустане, Хусте и Антополе на Волыни (припятский путь), то есть на западных границах восточнославянских племен». Это дает основания полагать, что здесь присутствовали занимавшиеся международной торговлей викинги. «Уже на грани IX – Х вв. междуречья Припяти, Буга и Вислы заполнили клады дирхемов, что трудно объяснить лишь активностью князя Олега, который едва только осел в Киеве».

Что особенно любопытно, на Правобережье Днепра найдены рунические надписи, оставленные в более позднее время (X–XII вв.), но несущие архаические черты – как будто здесь законсервировалась традиция, в самой Скандинавии к тому времени устаревшая. Что как будто бы согласуется с идеей существования группы носителей скандинавской культуры, рано отделившейся от основного ствола.

Торговый путь «из варяг в немцы» (либо «из хазар в немцы») от Днепровского Правобережья пролегал на запад через Волынь. Здесь имелся малоизвестный в наше время, но весьма крупный для раннего Средневековья городской центр под названием Плеснеск (Плиснеск). Находился он на водоразделе между бассейнами Днестра, Западного Буга и Припяти, сейчас это Бродовский район Львовской области. Хорошо укрепленное городище берет начало еще из VII века, к нему примыкают курганные могильники и культовый центр с общинными постройками и каменной вымосткой. Облик его говорит о тесных связях с Великой Моравией, и мы не будем приписывать скандинавам честь его основания, но исследователи склоняются к мысли, что через этот район «русские» торговцы прокладывали пути на запад и поэтому были в нем заинтересованы. К тому же район этот исследован пока фрагментарно, будущее может преподнести любые открытия, даже весьма значительные. Только в последние несколько лет открыты два новых торговых центра эпохи викингов, совершенно неизвестных ранее (Кордон в Белоруссии и Горожане в Псковской области России). Л. В. Войтович в упомянутой статье (часть 2) указал, что «в трудах львовского историка И. Мыцка собран огромный материал из европейского фольклора о присутствии викингов в Великой Моравии и на Днепре». Мне этот материл, увы, неизвестен.

Я не пытаюсь придать своим рассуждениям научный характер, но оснований для того, чтобы при помощи творческой фантазии заполнить белое пятно, достаточно. Завоевание Волыни и присоединение Червенских городов к Древнерусскому государству позже произвел Владимир, доказывая важность этого направления для Киева его эпохи.

Пояснительный словарь

Архонт – так по-гречески обозначался вождь или главарь вообще, и так называли правителей варварских стран, в том числе Руси.

Асикрит – служащий «секрета», то есть министерства, чиновник.

Бармица – кольчужная сетка, закрывающая шею. У греков закрывала лицо полностью, кроме глаз.

Бдын – столб над курганом.

Боспор Фракийский – пролив Босфор.

Братанич – племянник, сын брата.

Братина – большая чаша для пиров, передаваемая из рук в руки.

Братчина – общинный пир.

Василевс – один из основных титулов византийского императора.

Василик – «царев муж», посланец императора.

Вено – выкуп за невесту, часть обрядов законного брака.

Видок – свидетель неких событий.

Вифиния – византийская область на северном побережье Черного моря.

Водимая жена – законная, взятая при взаимном согласии обоих родов и при соблюдении обрядов, что давало ей и ее детям права на наследство, положение и так далее. В противоположность ей, младшие жены (наложницы, хоти) происходили из пленниц или брались без договора, и их дети прав наследования не имели. Для различения младшей жены и старшей ключевым был именно факт договора между родами, что делало брак средством общественных связей.

Волосник – нижний головной убор вроде шапочки, под который замужними женщинами убирались волосы.

Геракалея (Понтийская) – византийский город в Пафлагонии, современный турецкий порт Эрегли.

Гурганское море (Джурджанское) – Каспийское море.

Гривна (серебра) – счетная единица денежно-весовой системы; выраженная в серебре стоимость арабского золотого (динара): 20 дирхемов, что составляло 58–60 г серебра.

Грид (гридница) – помещение для дружины, приемный и пиршественный зал в богатом доме.

Гридь (гридень) – военный слуга из дружины князя.

Гривна (шейная) – ожерелье, нагрудное украшение в виде цепи или обруча, могло быть из бронзы, серебра, даже железа.

Далматика – нарядное греческое платье.

Диветисион – византийская верхняя одежда с рукавами особой формы.

Докончание – договор.

Евксин – одно из греческих названий Черного моря (от Понт Евксинский).

Жидины – (жиды, жидовины) – в древнерусском языке название людей иудейского вероисповедания, но киевские иудеи того времени в этническом отношении были (вероятно) не евреями, а тюркоязычными подданными Хазарского каганата (то есть хазарами либо представителями других подчиненных каганату народов).

Золь – (др.-рус. зъль, золь) – бедствие (однокоренное с понятиями «зло, злой»).

Ираклия – древнерусское название Гераклеи.

Ирий – славянский рай.

Йотун – злобный великан в др.-сканд. мифологии.

Йотунхейм – мир льда, страна ледяных великанов, один из девяти миров, составляющих мифологическую вселенную. Мог использоваться как обозначение крайнего севера, недоступного для людей.

Кавадий – византийский кафтан с разрезом на всю длину и пуговицами. Или стеганый поддоспешник.

Карша (либо Корчев) – древнее название Керчи.

Катафракты – тяжеловооруженные всадники, профессиональное элитное подразделение.

Кейсар – скандинавское произношение императорского титула (кесарь, цесарь).

Керас (рог) – Золотой Рог, залив, на котором стоит Константинополь.

Клеть – отдельно стоящее помещение, обычно без печи, использовалась как кладовка или летняя спальня.

Клибанион – панцирь, пластинчатый доспех, собранный из железных чешуек.

Коприна – шелк.

Кощунник – исполнитель кощун, то есть песен мифологического содержания.

Крада – погребальный костер. В первоначальном смысле – куча дров.

Кудесы – злые духи.

Логофет дрома – при царьградском дворе должность вроде министра иностранных дел.

Мантион – богатая накидка, мантия.

Мафорий – одежда византийских женщин в виде большого покрывала, укрывавшего всю фигуру.

Медвежина – медвежья шкура.

Милиарисий – серебряная монета, в X–XI веках вес ее составлял 2,5–3 г.

Морской конунг – предводитель дружины викингов на корабле, не обязательно королевского рода.

Настилальник – простыня.

Номисма (солид) – основная денежная единица Византии, 1/72 либры; около 4,55 г золота.

Норны – скандинавские богини судьбы.

Обчина – в славянских городищах помещение для пиров и собраний, длинный дом с очагами.

Оратай – пахарь, земледелец.

Оружники – см. «отроки оружные».

Отрок – 1) слуга знатного человека, в том числе вооруженный; 2) подросток. Вообще выражало значение зависимости.

Отроки оружные – либо же «оружники» – военные слуги непосредственного окружения князя либо другого знатного лица, телохранители.

Паволоки – узорные шелковые ткани византийского производства.

Паробки – домашние слуги.

Патрикий – один из высших титулов византийской империи.

Понева – набедренная женская одежда вроде юбки. Могла иметь разные формы (из одного, двух, трех кусков ткани). Плахта – название того же предмета в южных говорах, обычно из одного куска, оборачиваемого вокруг талии.

Поприще – старинная мера расстояния, около полутора километров.

Послух – свидетель при договоре или клятве.

Протоспафарий – титул среднего достоинства, обычно давался военным.

Путь Серебра – торговые пути поступления на Русь и в Скандинавию арабского серебра в основном через Хазарию.

Рахдониты – еврейские купцы, занятые международной торговлей, самая могущественная торговая корпорация раннего Средневековья.

Романия – Византия. Сами византийцы называли себя римлянами – по-гречески «ромеями», а свою державу – Римской (Ромейской) империей, Романией.

Рота – клятва.

Русы (Русь) – не вдаваясь в глубины варяжского вопроса, отметим, что русью первоначально назывались дружины, собираемые на побережье Средней Швеции для заморских военных походов. В дальнейшем (после походов Олега) название прижилось сначала для обозначения скандинавских дружин в землях восточных славян, а потом и земли, на которой власть принадлежала вождям этих дружин. Слово «русь» – собирательное обозначение этой военно-торговой корпорации.

Рушник – полотенце.

Сварожич – огонь. «Пойти за Сварожичем» – умереть.

Свеаланд – Средняя Швеция.

Свита – славянская верхняя одежда из сукна.

Северные страны – общее название всех скандинавских стран.

Северный язык – иначе древнесеверный, древнеисландский, иногда еще назывался датским, хотя на нем говорили по всей Скандинавии. В те времена отличий в языке шведов, норвежцев и датчан еще практически не было, и они понимали друг друга без труда.

Сестрич – племянник, сын сестры.

Скрам (скрамасакс) – длинный боевой нож.

Смерды – зависимое население Древней Руси.

Спафарий – титул из нижней части византийской «табели о рангах».

Сряда – наряд, костюм.

Стрый – дядя по отцу. Стрыиня – жена дяди по отцу.

Суденицы (судички) – богини судьбы, небесные пряхи, по разным представлениям, их две или три.

Сулица – короткое метательное копье (в отличие от, собственно, копья, предназначенного для ближнего боя).

Таврия – древнее греческое название Крыма.

Торсхаммер – «молоточек Тора», украшение – подвеска в виде молоточка, широко распространенное у скандинавов во всех местах их проживания.

Триклиний – обеденная зала в богатом доме.

Убрус – полотенчатый головной убор, покрывало богатой замужней женщины.

Удельницы – богини судьбы, то же, что рожаницы, суденицы, доля и недоля.

Укладка – сундук.

Умбон – железная выпуклая бляха в середине щита. Нужна была для удобства держать щит и для защиты кисти.

Хёвдинг («главарь») – скандинавское обозначение состоятельного и влиятельного человека, старейшина, воевода.

Хейтаба (Хедебю) – один из крупнейших датских торговых центров тех времен, вблизи усадьбы конунгов, сейчас Шлезвиг (Германия).

Хеландия – парусное гребное судно византийского военного флота.

Хель – богиня смерти скандинавского пантеона, хозяйка мира мертвых, с лицом наполовину красным, наполовину иссиня-черным.

Хирдман (hirðmenn) – именно это слово переводчики саг и переводят как «дружинник» – оно обозначало основную часть королевской дружины. Снорри Стурлусон называет их «домашней стражей» конунга. Здесь употребляется как название военных слуг вождя со скандинавскими корнями, не забывшего родной язык.

Хель – страна мертвых в скандинавской мифологии.

Хольмгард – в совр. литературе – Рюриково городище, поселение на Волхове близ Ильменя, со следами проживания богатой скандинавской дружины.

Хоть – наложница, возлюбленная, младшая жена.

Черевьи – кожаные башмаки.

Примечания

1

Волот – великан. (Здесь и далее примечания автора.)

2

Кангар – несколько печенежских колен, считавшихся наиболее благородными.

3

Рарашек (юж. – слав.) – мелкий бес, иногда имеет огненную природу.

4

Поползун – маленький ребенок, еще не умеющий ходить; дыбун – уже встающий на ноги и делающий первые шаги.

5

Дивья (дива) жена – лешачиха у южных славян.

6

От «вешчак» – «сын вештицы, дикой женщины».

7

Подверженец – дитя, подброшенное людям русалками, мавками и прочей нечистью женского пола.

8

Клюки волховские – хитрости, приемы колдовства.

9

Корляги (др. – русск.) – жители Франции.

10

Бережатые – охранники.

11

Хоть – любимая, наложница, младшая жена.

12

Идунн – в древнескандинавской мифологии богиня весны и юности, владевшая яблоками, которые давали богам вечную молодость.

13

Муховор – паук.

14

«Лежать под лавкой» – стать жертвой супружеской измены, то же, что «отрастить рога».

15

Заспа – крупа.

16

Баяльник (баяльница) – знаток и руководитель обрядов, мог быть свой у каждой половозрастной категории.

17

Синовница – васильки.

18

Скрытик – черт (юж. – слав.).

19

Волок – оконце с задвижной ставней, заволока.

20

Гробля – крепостной ров.

21

Подсилок – приспособление, устройство.

22

Огонь олядный (от «олядия» – «хеландия», то есть корабль) – горючая смесь, более известная как «греческий огонь».

23

Ходить по ком-либо – находиться в подчиненном положении.

24

Беремя – охапка.

25

Имеется в виду весеннее новогодье, приходящееся на конец марта.

26

Сметье – мусор.

27

Поряд – обсуждение, переговоры.

28

То есть действовать хитростью.

29

Карна – богиня или дух, причитающий над мертвыми.

30

Средовек – человек средних лет.

31

Василики – «царевы мужи», представители василевса.

32

Отсылка к элементу старинной свадебной обрядности: для плодовитости невеста на свадьбе сидела на медвежьей шкуре.

33

Славинии – так в византийских документах обозначались славянские государственные образования.

34

«Господи помилуй!» (греч.)

35

Священник (греч.).

36

Засада – по-древнерусски так назывался гарнизон крепости.

37

Деталь древнейшего германского свадебного обряда: вступающая в новый род невеста вставляет ногу в «родовой башмак». В истоках обряд имеет отношение к тотемизму.

38

Отец мой (др.-сканд.).

39

Блискун – мак.

Content

Елизавета Дворецкая
Княгиня Ольга. Ключи судьбы

Пролог

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Часть шестая

Послесловие автора

Пояснительный словарь

Примечания