Лана Барсукова

Сочини мою жизнь

© Барсукова С., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Развитию капитализма в России посвящается

Пролог

Жарким июльским утром девушка с адидасовской сумкой через плечо шла по вокзальной площади. Вокруг было полно народу. На то это и вокзал, чтобы создавать вокруг себя людскую воронку. Кто-то провожал, кто-то встречал, кто-то торговал трижды разогретыми беляшами вчерашнего производства. Людей было много, и у всех – возбужденные и озабоченные лица, без которых неприлично занимать место на вокзальной площади.

Солнце палило, не скупясь на лучи. Облачка попрятались, а может, просто испарились. Асфальт плавился, деревья изнемогали, кошки и собаки лениво разметали свои тела в тени. Все живое потеряло желание двигаться. И только люди, как самые выносливые существа на свете, продолжали нести багаж, хлопотать, суетиться, торговать беляшами и даже их есть.

Девушка шла вперед, пересекая вокзальную площадь с упорством муравья. Пот стекал по ее спине тонкими струйками, просачиваясь между худеньких лопаток, и достиг бы пяток, если бы не резинка от трусов. Трусы были самые простые, хлопчатобумажные, хорошо впитывающие влагу. Этим их достоинства исчерпывались. Девушка экономила на всем, что было скрыто от посторонних взоров.

Тратиться на красивые трусы ей представлялось непозволительной роскошью. Скромные сбережения и подаренные родителями деньги были тщательно распределены. За вычетом стоимости плацкартного билета до Москвы оставалось совсем немного, чтобы снять на первое время какое-нибудь жилье. Не важно где, лишь бы кинуть туда свою тяжелую сумку, оттягивающую плечо, и налегке ринуться в бой – найти работу и место под жарким столичным солнцем.

Москва давно работала по принципу пылесоса, вытягивая со всей России амбициозную молодежь. Сюда перетекали все победители школьных олимпиад и спортивных турниров, лауреаты и номинанты всевозможных конкурсов, королевы красоты и «золотые» голоса России – все, кому судьба намекнула на их исключительность, достойную столичной жизни. Сюда же, как по этапу, двигались главные воры страны, бандиты и шулера, киллеры и мошенники. И делали это исключительно добровольно, без конвоиров, следуя по пятам за богатыми людьми. Мятущиеся души российских пассионариев преодолевали притяжение родных мест и соскакивали с провинциальных орбит. Словом, все самое яркое и сильное, включая самое порочное и наглое, собиралось в Москве – городе, который концентрировал в себе мощные проявления человеческого духа в их светлой и темной ипостаси. Здесь ковалась особая порода людей, готовых терпеть толчею и суету, копить транспортную усталость и раздражение от вечной нехватки времени ради того, чтобы попытаться сделать свою жизнь яркой, насыщенной, результативной. У большинства не получалось. Но на то это и Москва, чтобы слезам не верить. Ни слезам, ни мольбам, ни клятвам, ни тем авансам судьбы, которые были получены дома.

Москва-пылесос вытянула девушку из ее в меру уютного гнездышка в компактном, застойном и мило-провинциальном городке, где она закончила журналистский факультет местного института. И вот она прибыла на вокзальную площадь Москвы с честолюбивыми планами «покорить» этот зарвавшийся город.

На Москву у нее были наполеоновские планы и полная уверенность в их осуществимости. По ее мнению, Наполеона подвело войско, которому хотелось греться у костров и произносить французские тосты под русскую водку. Если бы не армия, у Наполеона был бы другой финал. А она одна, ее никто подвести не может, ей легче, она победит. Конечно, историки нашли бы изъяны в ее логике, дескать, без войска Наполеон не взял бы Москву, но девушка была не историком. Она была журналисткой.

* * *

Будучи студенткой, Таня Сидорова даже не допускала мысли, что останется работать в своем городе. К окончанию учебы у нее выработалась стойкая привычка говорить не «город», а «городок». И этот уменьшительно-ласкательный суффикс свидетельствовал о многом. Нет, Таня не относилась к своему «городку» презрительно. Скорее снисходительно. Как будто она его переросла, он стал ей тесен.

Когда она стояла на высоком берегу реки, вдоль которой распластался их город и куда в обязательном порядке приводили редких, невесть откуда взявшихся в этих краях туристов, в ее взгляде читалось вовсе не презрительное равнодушие. Наоборот, ее лицо становилось взволнованным, а взгляд увлажнялся. Так смотрят взрослые люди на свои детские игрушки. Они их любят, дорожат ими, но не воспринимают всерьез. Все это в прошлом.

Так и Таня. Она очень любила свой «городок» и готова была дать отпор любому, кто позволил бы себе уничижительно отозваться о нем. Но, защищая его, она точно знала, что это ее прошлое, которое почему-то еще длится, странным образом проникая в настоящее. Скорее бы уж закончилось это настоящее и началось будущее, которое совершенно точно будет связано с Москвой, где она станет властительницей дум.

Как безнадежно устарел бедняга Ленин, который считал, что для победы революции важно захватить вокзалы, почту и телеграф. Кому они нужны сейчас? В современном мире достаточно прибрать к рукам средства массовой информации. СМИ решают все. Ну или почти все. И Таня будет в числе тех небожителей, которые, как акушеры, присутствуют при рождении новых мыслей, новых желаний своих современников. Дух захватывало от таких перспектив!

При получении диплома она не просто приняла документ из рук декана, а нетерпеливо дернула его, ускоряя торжественную церемонию. Таня торопилась вперед, выше, дальше. Ей хотелось выйти на другую орбиту, ближе к солнцу. Казалось, что там теплее и ярче.

Путеводной звездой была Москва. В отличие от москвичей, Таня Сидорова знала, сколько маковок на соборе Василия Блаженного, поскольку календарь с изображением этого довольно аляповатого памятника архитектуры шестнадцатого века висел над ее письменным столом. В минуты душевных тревог и сомнений она поднимала глаза и считала эти маковки, разглядывала их непохожесть. Это успокаивало и возвращало веру в достижимость мечты. Купола, как доброжелательные заговорщики, словно подмигивали ей и обещали, что все получится.

Когда пришло время уезжать в Москву, Таня сняла со стены календарь и отрезала от него мелкие значки ушедших дат. Все эти январи-феврали стали прошлым и были без сожаления отправлены на свалку. Оставшуюся картинку Таня бережно скатала трубочкой и взяла с собой как талисман. Собор был похож на радугу, застывшую в камне, радостную и волнующую, как будущая Танина жизнь.

Глава 1. Странный заказ

Кто не знает, как устроен мир журналистики, представляет себе пространство, оформленное в соответствии с самыми современными дизайнерскими веяниями, по которому носятся энергичные люди, переполненные новостями и обуреваемые желанием поделиться ими со своими согражданами. На самом деле этот мир куда более прозаичен и куда менее импозантен. Его классический представитель – сутулый трудяга, уныло стучащий по клавишам компьютера и ежеминутно заглядывающий в сервисное окно под названием «статистика», потому что он уже изнемог, а заказанные тысяча слов о работе местного строительного треста или передвижного вытрезвителя все не складываются. Мечты об эпохальных статьях, наполненных глубоким смыслом и стилевым изяществом, быстро вытесняются потогонной системой, круговертью репортажей и заметок. Главным признаком профессионализма становится умение упаковать банальную мысль в нужное число строк, слов, печатных знаков. Неблагодарный народ при этом не желает начинать день с газеты или с телевизионных новостей. Тиражи падают, таща вниз гонорары.

Все это Таня познала на себе. Прошло три года после ее приезда в Москву. Заштатная городская газета, которую Таня нашла «на первое время», так и осталась ее уделом. Ничего лучшего не подворачивалось. Потолок ее роста оказался на уровне плинтуса.

Несбывшиеся надежды выматывали нервы, заставляя вновь и вновь проводить ревизию того, где и в чем она ошиблась. Впрочем, это обыкновенная история. Большинство женщин ярко влюбляются, потом разочаровываются и, наконец, расстаются. Но Таня не принадлежала к большинству, и поэтому все те страдания, которые женщины связывают с мужчинами, она переживала в связи с работой. Она воспринимала профессиональные неудачи как фиаско любовного романа. Все началось с яркой вспышки, с любви с первого взгляда, когда Таня решила, что не сможет жить без журналистики. Потом пришло охлаждение, равнодушие, и вот-вот наступит расставание. Да, Таня начинала подумывать о смене профессии. Может, бухгалтерию освоить? Или кадровый учет? Скучно, скулы сводит от одних этих слов, но сидеть в душной редакции и писать никому не нужные репортажи тоже нерадостно, да еще и почти забесплатно.

Правда, ходить на бухгалтерские курсы или предлагать себя в других редакциях было некогда. Таня работала как вол или как муравей – при условии, что вол или муравей умели бы писать. Но они не умели, и поэтому Тане приходилось обходиться без красивых сравнений. И вообще ей некогда было подбирать точные сравнения для личного употребления, она приберегала все для работы – меткие выражения, точные эпитеты, яркие метафоры и смачные гиперболы.

Получалось неплохо. Даже, можно сказать, очень хорошо получалось. Главный редактор, Петр Симонович, был ею весьма доволен и в глубине души сочувствовал Татьяне, понимая, что она заслуживает большего, чем он может ей дать. А дать он мог небольшую зарплату и редакционные задания про открытие новых станций метро и закрытие старых мусорных свалок.

Таня чувствовала себя обманутой. Над ее рабочим столом в захламленной редакции висел старый календарь с разномастными куполами собора Василия Блаженного. Таня смотрела на него с укором. Дескать, ну и зачем звал? Она вглядывалась в его цветастость и вместо прежнего радостного предчувствия грядущих перемен ее охватывало беспокойство оттого, что жизнь проходит напрасно и безвозвратно. Яркие купола казались раскрашенными масками, за которыми прячется кто-то недобрый, насмехающийся над ней.

Время будто застыло, один день редакционной жизни был словно под копирку срисован с другого. Ничего не происходит и, похоже, не произойдет. Татьяна вспоминала свой приезд в столицу и свою решимость покорить этот город. Не вышло! Конечно, в глазах своих одноклассников и сокурсников Таня держала марку, для них она была примером удачной карьеры – все-таки в Москве работает, в столичной газете. Но Таня-то знала, что газета – замухрыжистая, ее бесплатно раздают пассажирам в метро, на конечной станции которого Таня снимает крошечную квартирку. И даже не квартирку, а комнату, к которой прилагалась хозяйка-пенсионерка с собачкой той самой неопределенной породы, которую разводят одинокие старушки. «Живу в жопе, работаю в дерьме» – так Татьяна определяла итоги своего похода на столицу.

* * *

В один из таких бесцветных дней, когда она была в двух шагах от капитуляции, от готовности признать свое полное поражение и отказаться от пустых мечтаний, судьба дала ей шанс. Этот шанс был обставлен довольно буднично: главный редактор вызвал Таню к себе. Она уныло поплелась получать новое задание. Никаких волнующих предчувствий у нее не было.

– Танечка, вы садитесь, располагайтесь, разговор у нас будет не быстрый. – Петр Симонович пододвинул ей стул.

Таня постеснялась стряхнуть со стула крошки и села прямо на них, жалея новые джинсы и проклиная себя за деликатность.

– У меня такое чувство, что вы утомились от однообразия своей работы. Или я не прав?

– Правы, – сказала Таня и подумала, что это тот редкий случай, когда он прав на все сто процентов.

– Тогда, может, обсудим мое предложение? Оно весьма деликатного свойства, – замялся редактор.

«Не иначе как про кастрацию котов писать заставит», – свирепо подумала Таня.

– Дело в том, – продолжал шеф, – что мой приятель намерен баллотироваться в Государственную думу. Он довольно состоятельный человек и готов хорошо заплатить за помощь.

«Ага, станет довольно состоятельный человек с тобой приятельствовать. Ты, поди, неделю руку не моешь, если он ее пожимает», – думала Таня, сохраняя на лице доброжелательное выражение.

– И какая помощь ему нужна? – с живым интересом спросила она.

– Я думаю, он сам это расскажет при личной встрече. Так вы согласны?

– Простите, я что-то не поняла, на что я сейчас подписываюсь? В чем именно должна состоять моя помощь?

– Я же ясно сказал, все при личной встрече. Если вы согласны, я дам вам номер его телефона, и вы обо всем договоритесь. Что же тут непонятного? – начал раздражаться Петр Симонович.

«Ясно, – подумала Таня, – он сам ничего не знает. Его используют втемную. Просят дать толковую журналистку, а для чего – не говорят. Вот тебе и приятель», – сообразила Таня. Она была смышленой девушкой.

– Я согласна, – сказала она, а про себя подумала: «Чем я рискую? Кастрация котов от меня никуда не денется. Этот хит всегда останется за мной».

Редактор вытащил из кармана заранее написанный набор цифр, и настроение его явно улучшилось. Видимо, он переживал, что Таня откажется. А ему так хотелось выслужиться перед этим весьма состоятельным человеком.

Таня взяла телефонный номер и решила позвонить вечером, после работы. Ей казалось правильным не проявлять нетерпение, немного выждать. Есть в этом что-то солидное, как будто она загружена важной работой. К тому же будет время все обдумать.

Поразмыслив, Таня пришла к выводу, что она ничем не рискует. А выиграть может. Ну в самом деле, если бы это был какой-нибудь маньяк или любитель плотских утех, то зачем бы он стал обращаться к главному редактору? Лучше уж в модельное агентство. Или в «Аэрофлот», там стюардессы любым моделям фору дадут. А журналистки обычно очкастые, побитые молью, к тому же многие из них идейные, а это женщине красоты не добавляет. Нет, это предложение точно не про клубничку. Деньги опять же. Хватит копейки считать, надоело на колготках и трусах экономить. Нет, решено, она ему позвонит.

Под цифрами было написано рукой редактора «Игорь Лукич». «Ну и отчество, не перевелось еще такое, – подумала Таня. – Да, не было у родителей этого Игорька чувства стиля. Как можно было с таким отчеством ребенка Игорем назвать? Если уж выпало родиться Лукичом, то жить надо скромно, каким-нибудь Иваном или Прохором. Они бы еще Альбертом назвали или Эдуардом». Эти размышления придали ей уверенности. При таких родителях и сынок, наверное, звезд с неба не хватает. Может, попросит ему речь предвыборную написать? Или интервью для их газеты сделать? Сам-то наверняка дальше «мама мыла раму» не пошел. С этим чувством интеллектуального превосходства Таня легко набрала номер телефона:

– Игорь Лукич? Добрый день!

– Да, я вас слушаю. – Голос был жесткий и волевой.

– Это я вас слушаю. Мне ваш номер Петр Симонович передал.

– Какой Петр Симонович?

Такого оборота Таня не ожидала.

– Петр Симонович – главный редактор нашей газеты…

– Ах, Петька! – довольно бесцеремонно оборвал ее Игорь Лукич. – Быстро он подсуетился, быстро. Ну, так что, девушка?

– Что? – не поняла Таня. С каждой секундой ее чувство превосходства таяло, как мороженое на солнце.

– Работать будете на меня?

– Смотря что вы вкладываете в это слово.

– А вам не все равно? – Игорь Лукич засмеялся. – Не бойтесь, на вашу честь я не посягну. Работать – это работать. В вашем случае – это складывать буквы в слова, а слова в предложения. Петька говорил, что вы это здорово делаете. Или врал по привычке? – снова засмеялся он.

Тане стало неприятно. И оттого, что он называл ее шефа Петькой, и оттого, что они обсуждали за ее спиной ее достоинства, пусть и профессиональные. А может, и не только профессиональные?

– Я не знаю за Петром Симоновичем привычки врать. Это первое. А второе – я соглашусь на ваше предложение только после того, когда вы четко и ясно поставите задачу, – холодно ответила Таня.

– Молодец! Зубастая! Такая мне и нужна. Короче, я все понял, я тебя беру. Приходи ко мне в офис завтра после восьми…

– Вечера?

– А вот перебивать меня не надо. – Игорь Лукич выдержал паузу. – После восьми вечера. Адрес у Петьки узнай, мне некогда диктовать. Пока, – и он повесил трубку.

Таня была в бешенстве. Что значит – он ее «берет»? Она, кажется, согласия ему не давала. И почему на «ты»? С какой стати? Она что, девочка по вызову? Хотя даже девочкам по вызову адрес диктуют. А тут ему, видишь ли, некогда. На Петьку, тьфу ты, на Петра Симоновича стрелки перевел. Наглый, самоуверенный, зарвавшийся хам, нувориш несчастный. Проучить бы такого! Как сладко было бы перезвонить и сказать только одно слово: «нет». Еще лучше прийти к нему в офис и сказать это ему в лицо. Тягуче, с оттяжкой, эдакое «не-е-ет», как в кино, когда предлагают любовь за деньги. Или встретить его на экономическом форуме в Давосе, где она будет освещать слет деловых сливок общества, и гордо пройти мимо под ручку с Чубайсом. Или…

Таня горько усмехнулась. Как говорила ее мама: «Мечты, мечты, где ваша сладость? Мечты ушли, осталась гадость». Ничего этого не будет. Ни Давоса, ни Чубайса, вообще ничего. А если она сейчас откажется, то и новых трусов не будет.

Таня специально сгущала краски, рисуя денежную катастрофу. Конечно, трусы она могла себе позволить. Но ей хотелось убедить себя в том, что из-за материальных затруднений у нее нет другого выхода, что она вынуждена согласиться на предложение этого Игоря Лукича. Этим она обманывала себя. Обманывала, чтобы не признаваться себе в том, что почувствовала в этом хаме властность, силу, которой она не способна противостоять. Примерно то же чувствовал бы кролик, который поговорил по телефону с удавом. Глупое, конечно, сравнение. Неудачное образное выражение. Удавы не произносят звуки, они гипнотизируют взглядом. А тут только голос. Что будет, когда к нему добавится еще и взгляд? Таня с тревогой осознала, что ей хочется увидеть этот взгляд. Увидеть удава целиком.

И она вновь постучалась в кабинет Петра Симоновича.

– Что? – спросил он с тревогой. – Созвонились? Все хорошо?

– Да, и он поручил вам сказать мне адрес его офиса.

Таня надеялась, что главный редактор дернется, дескать, я не нанимался адреса диктовать. Ему надо, пусть сам и диктует. Но надежды были напрасными. Петр Симонович продиктовал, не поморщившись. Похоже, быть в услужении у этого Игоря Лукича доставляло ему удовольствие.

– Так, значит, договорились? – спросил он для полного успокоения.

– Вроде того, – уклончиво ответила Таня. Ей было стыдно признаться в том, что о характере работы Игорь Лукич ей ничего внятного не сказал.

– Вы, Танечка, там, как бы это сказать, помягче, не вставайте на дыбки. Вы уж не подведите, не испортите наши отношения.

В голове у Тани пронеслось: «Наши отношения? Нет, Петр Симонович. Это тот случай, когда у вас с ним отношения есть, а у него с вами нет».

А Петр Симонович продолжал:

– Игорь Лукич спонсирует нашу газету, помните об этом, пожалуйста. Кстати, наш прошлый выезд на базу отдыха всем коллективом, как сейчас модно говорить, для укрепления корпоративного духа именно он оплатил. А коллектив у нас прекрасный. Малочисленный, но с хорошим аппетитом, рвали зубами шашлыки, как тигры, – и он противно хмыкнул. – Вы уж постарайтесь, не подведите всех нас. Из нашей братии вы самая талантливая журналиста, золотое перо у вас, истинно золотое. Договорились?

Таня зачем-то кивнула и двинулась к выходу. Да что ж сегодня за день такой? Все хотят с ней о чем-то договориться. Настроение стало еще хуже. Так, значит, Игорь Лукич их спонсор? И шашлыки-машлыки из его кошелька оплачены были? Таня их ела с огромным аппетитом, она вообще мясо любит. Получается, что она как будто уже взяла аванс за работу и даже его потратила. Знала бы, не ела. Только кинзу пожевала бы. И зачем ей Петр Симонович про эти шашлыки рассказал? Намекал, что она, как честный человек, должна отработать этот кусок мяса? А она возьмет и откажется. Вот прямо сейчас вернется к нему и откажется. И пусть сам своему Лукичу перезванивает. Ей, может быть, некогда. В конце концов, все ели, не она одна. Людка из бухгалтерии вообще с собой домой полный пакет шашлыков набрала. Вот пусть Людка и пишет.

Таня несла эту ерунду, чтобы убедить саму себя в том, что она еще ничего не решила, что способна послать этого Лукича вместе с его шашлыками куда подальше. Она тешила себя иллюзией выбора, прекрасно осознавая, что его нет. Что путь у нее – только вперед. На встречу с удавом.

* * *

Офис Игоря Лукича оказался в тихом центре, в самом дорогом районе, называемом в народе «золотой милей». Это был милый особнячок, на стене которого, поискав, наверняка можно было бы найти табличку «Охраняется государством». И, глядя на ряд дорогих автомобилей, припаркованных во дворе этого исторического сооружения, было понятно, что особняк охраняется государством от плебса, то есть народа без признаков аристократизма. Кованая ограда с вензелями придавала особняку солидность и вызывала ассоциацию с Викторианской эпохой. Вообще Таня не очень дружила с историей и не могла бы точно сказать, когда случилась эта самая Викторианская эпоха и какой архитектурный стиль ей соответствовал, но само слово было таким торжественным, что Таня представляла себе эту эпоху в парче и с кованой оградой по периметру. Для полного соответствия образу не хватало только слуг в ливреях. Точнее, они были, но в серых деловых костюмах. И назывались службой охраны.

Таня невольно провела ревизию своего внешнего вида. Джинсы вполне пристойной марки и сиреневый пуловер, который она недавно тщательно очистила от катышков с помощью специальной машинки. Этот сиреневый цвет очень шел к Таниным глазам, да и сам пуловер, льнущий к ее телу, весьма ненавязчиво, но однозначно подчеркивал стройность ее фигуры. Таня чувствовала себя молодой и гибкой, как пантера, красивой и привлекательной. Точнее, еще совсем недавно чувствовала. Пока шла к остановке, ехала в метро, поднималась на эскалаторе, шла по «золотой миле». Но стоило ей войти в ворота кованой ограды, как это чувство предательски покинуло ее, улетучилось, исчезло без следа. И когда слуги без ливрей перегородили ей путь и по-деловому спросили: «Вы к кому?», она не увидела в их глазах ни тени заинтересованности в ее фигуре или симпатии к ее милому лицу. В их глазах читалось «простушка», и Таня была с ними согласна. В декорациях Викторианской эпохи она смотрелась неуместно.

Захотелось сбежать, но это было бы еще комичнее. Таня дала себе слово выбросить машинку по зачистке катышков вместе с сиреневым пуловером и купить что-то дорогое и элегантное, такое, чтобы эти холодные мужчины из службы охраны сверкнули глазами и проводили ее взглядом как недоступную им роскошь. Таня мечтала и одновременно знала, что это вряд ли сбудется. Она шла по жизни по другому треку, по другой лыжне, и траектория ее движения не пересекалась с дорогими магазинами вовсе не по причине нехватки денег. Если бы денег стало больше, вряд ли бы что-то изменилось. Просто каждому свое. В ее среде сиреневый пуловер был вполне уместным нарядом. У журналистов своя униформа – джинсы и что-нибудь сверху, от растянутых футболок до толстых свитеров, в зависимости от сезона. И сидеть она любит, поджав одну ногу, что не стыкуется с деловой юбкой. В другой позе у нее прекращается течение мысли. Но за небрежное отношение к одежде надо платить. Например, выдерживая на себе надменный взгляд охраны.

– Вы к кому?

– К Игорю Лукичу.

Таня перехватила недоуменный взгляд вышколенных охранников.

– Он вас ждет?

– Да, – выдавила из себя Таня. Голос при этом дал предательскую слабину. Она уже ни в чем не была уверена.

– Ваш паспорт?

Таня увидела, как один охранник взял ее документ, а второй отошел в сторону и стал звонить. Паспорт листался долго. Тане показалось, что бесконечно долго. И унизительно долго. Было очевидно, что охранник тянет время, пока его напарник выясняет, действительно ли ждут Татьяну. А если там не подтвердят? Ее выгонят, как корову, зашедшую в чужой огород? Возьмут хворостину и похлопают по бокам, приговаривая: «Пошла, пошла!»

И ведь пойдет. Что ей останется? Между лопатками противно потекла струйка пота. Ничего, резинка от трусов надежно стоит на ее пути. Это уже было три года назад, когда она приехала в Москву. И что изменилось? Стоило ли приезжать? Зачем все это? Напрасные хлопоты ей выпали, не более.

– Проходите, пожалуйста, – голос охранника стал любезным и даже подобострастным, – по лестнице, на второй этаж.

«Ага, значит, меня и вправду там ждут», – смекнула Таня.

– А дальше куда?

– Я же сказал, на второй этаж.

– Спасибо, я услышала про второй этаж. Кабинет не подскажете?

– Девушка, у Игоря Лукича кабинет занимает весь второй этаж. Там одна дверь, вы не ошибетесь. – В голосе охранника чувствовалось удивление неосведомленностью посетительницы.

Видимо, сюда приходили только осведомленные.

Но главное, что ее ждут. Это придало ей уверенности, и по мраморной лестнице с витыми перилами она поднималась уже без прежней душевной дрожи. Вот и второй этаж, длинный коридор, в конце которого обозначена одна-единственная дверь. Похоже, ей сюда. Как не хочется! Как в пасть к удаву. И как тянет туда!

Глава 2. Заветный список

У Игоря Лукича выдался плохой день. Точнее, обычный. Все последние дни тяжело было назвать хорошими. Он вынужден был тащить на себе груз борьбы за место в партийном списке, дающем право стать депутатом Государственной думы. Мало состоять в партии, надо получить «проходное» место в заветном списке, определяющем очередность прохода в законодательный орган страны. И Игорь Лукич старался изо всех сил, преодолевая отвращение к внутрипартийной борьбе.

Выборы в стране были устроены не хитро, но конспиративно. Никакого мошенничества! Механика выборов проста и элегантна. Члены партии, как лошади на скачках, имели свои порядковые номера в партийных списках, в строгом соответствии с которыми дружными рядами шли в Думу. Но перед каким-то номером дверь закрывалась, мест на него не хватало, и ему не оставалось ничего, кроме как заливать горе коньяком стоимостью с бюджет малого городка.

Ради экономии на коньяке или по какой-то другой причине, но члены партии прикладывали титанические усилия, чтобы получить «проходной» номер, дающий шанс на победу. Они толкались локтями, трясли кошельками, всячески доказывали верность партии и ее лидеру. Ситуация напоминала очередь за синими курицами на излете советской власти. Все стояли с номерами, написанными на ладошках, и вдруг какому-то номеру объявляли: «Курей больше нет, кончились». Здесь же «заканчивались» не куриные мощи, а мягкие, обитые бархатом, кресла в Государственной думе. Это был весомый повод расстроиться и напиться с горя.

Конечно, прохождение в Государственную думу не обходилось без помощи народа, который по этому случаю называли электоратом. Народ гордился этим высоким званием, догадываясь о его заморском происхождении, и старался оправдать оказанную ему честь. Электорат подходил к урнам, бросал туда избирательные бюллетени и покупал в местном буфете пирожки по цене, соответствующей официальным оценкам инфляции. Потому что в обычных магазинах инфляция почему-то была выше.

Правда, народ не голосовал за людей из партийных списков. Это было бы хлопотно, ведь пришлось бы читать трудно выговариваемые фамилии и вникать в хитросплетения биографий. Чтобы не утомлять народ, то есть электорат, ему предлагали голосовать за лучших представителей той или иной партии. Обычно ими оказывались спортсмены и артисты, герои и губернаторы. И купивший пирожок представитель электората не вполне понимал, что, отдавая голос этим белозубым красавцам, он открывал дверь в Думу всему «партийному списку». Поэтому артиста или спортсмена политтехнологи называли «паровозом», который тащил на себе в Думу собратьев по партии. И чем больше голосов собирал «паровоз», тем больше номеров партийного списка оказывались проходными.

Когда обыватель видел по телевизору светлый лик представителя власти, он недоумевал, дескать, ну как такого могли выбрать. «И какой мудак за него голосовал?» – спрашивал он жену с ноткой подозрения, уж не она ли. Прекраснодушный наивный обыватель даже не догадывался, что именно он привел этого странного человека в депутатское кресло. А если ему сказать об этом, то можно обидеть до глубины души. Нет, никогда и ни за что! Он голосовал за известного артиста, или за спортсмена, или за героя всевозможных войн. Где же они? Почему вместо них нарисовались эти невыразительные и очень довольные собой лица? В строгом соответствии с законом, по очередности партийного списка.

Вот в этом всем и болтался последнее время Игорь Лукич. Он ненавидел эти игры, презирал собратьев по партии, подозревал в прохиндействе партийное руководство, а уж политтехнологов вообще за людей не считал, они вызывали у него брезгливость. Но ему нужен был мандат депутата. Это открывало перед его бизнесом определенные перспективы, выводило на новые высоты и создавало соблазнительные возможности. А бизнес был для него всем, он жил ради возможности развивать свое дело.

Однажды Игорь Лукич ударил психолога, который пытался ему внушить, что в жизни есть что-то более важное, чем бизнес. Нет, Игорь Лукич точно знал, что дело важнее всего. Потому что его земной путь закончится, а бизнес будет жить. Это его загробная жизнь, намек на вечность, его египетская пирамида. Психолог посягнул на веру Игоря Лукича и получил по морде, как получает святотатствующий в храме.

Бизнес Игоря Лукича был связан с производством сыра. Электорат любил сыр и ради него готов был бы отдать за Игоря Лукича свои голоса. Бросил бюллетень – получил тугой мячик «Свали» или круг «Пошехонского», который можно катить домой, как покрышку от колеса, или кирпичик «Гауды», приятной тяжестью оттягивающий руки. Игорю Лукичу было не жалко ради дела раздать хоть тонну сыра, не вопрос. Но прямые бартеры сыра на голоса избирателей были запрещены законом.

Приходилось идти к цели обходными путями, через партийные коридоры, где Игорю Лукичу не хватало воздуха. Там пахло бездельем и интригами, самодовольством и посредственностью. И когда на встречах с партийным руководством секретарша спрашивала его: «Вам чай или кофе?», его так и тянуло сказать: «Рвотных пакетов, и побольше», но он говорил с милой улыбкой: «Кофе, со сливками, если можно». Производство сыра не простило бы ему своенравности. Бизнес был больше чем жизнь. Рвотные пакеты требовались для жизни, а кофе со сливками для бизнеса. Поэтому он выбирал кофе.

Настроение у Игоря Лукича было отвратительное. Очередной день, украденный у бизнеса, был потрачен на партийную возню. Самого лидера партии, небезызвестного Пал Палыча, не было на этом сборище, к чему все отнеслись с пониманием и даже с каким-то благоговением. Ведь он не просто отсутствовал, а по уважительной причине. Эту причину весьма кратко и вместе с тем красочно объяснил собравшимся его заместитель, Валериан Генрихович.

– Пал Палыч сегодня не сможет принять участие в нашем собрании, его вызвали… – и он закатил глаза к небу, – на самый верх.

– Помер, что ли? – шепотом уточнил сосед Игоря Лукича.

Словно услышав вопрос, Валериан Генрихович пояснил:

– То, что президент сверяет, как говорится, политические часы с нашим партийным лидером, убедительно свидетельствует о том, что наша партия занимает особое место на политическом небосклоне страны. Мы верно понимаем суть проблем, стоящих перед нашим обществом, и не уступим это понимание никаким политическим конкурентам.

Все зааплодировали. Валериан Генрихович, воодушевленный реакцией зала, а может, просто по привычке, еще минут двадцать говорил про вызовы времени и партийный ответ на эти вызовы. Начал он весьма вяло, но потом разошелся и достиг высот ораторского искусства, гневно обличая тех, кто стоит на пути к очередному спасению страны.

Валериана Генриховича за глаза называли гуттаперчевым мальчиком. Нет, он не выступал в детстве в цирке, не вставал на мостик и не делал шпагат, но его биография была столь причудлива, что вполне оправдывала это прозвище. На одном посту он насаждал то, что гневно обличал и с чем решительно боролся, переместившись в другое кресло. Важно отметить, что эти кресла стояли не просто в ряд, а на разных ступенях восходящей вверх лестницы. То есть карьера шла в гору, и довольно крутую, по которой мог карабкаться только «гуттаперчевый мальчик». Впрочем, сам Валериан Генрихович предпочитал называть себя серым кардиналом, было в этом что-то солидное и таинственное, в духе романов Дюма.

Игорь Лукич, запрещая себе смотреть на часы, чтобы не раздражаться, смиренно переждал гневную отповедь Валериана Генриховича всем врагам России. Заключительная, кульминационная часть речи была вполне оптимистичной. В ней Валериан Генрихович подробно изложил доводы в пользу неизбежного светлого будущего всего прогрессивного человечества под руководством России. Оптимизм был к месту, потому что далее следовал фуршет, и хороший политический прогноз был необходим для правильного пищеварения.

Объявили перерыв. Игорь Лукич устремился к Валериану Генриховичу, а тот к семге. Похвалив рыбку, которая, судя по всему, была контрабандной, Игорь Лукич приступил к главному. Интимно придерживая «серого кардинала» за локоток, он аккуратно поинтересовался, в какую сумму партия оценивает возрождение России, и с готовностью предложил внести эту сумму на счет партии. То, что деньги разворуют, Игорь Лукич не сомневался, он вообще не верил тем, кто произносил слова про величие. Ему привычнее были слова про оборудование, про жирность молока, про подвижной состав, про тару и холодильные камеры.

Валериан Генрихович снисходительно усмехнулся и ответственно заявил:

– К сожалению, только деньгами такие вопросы не решаются. Но, конечно, при наличии финансового ресурса что-то можно сделать на благо родины, по крайней мере, попытаться.

И написал на салфетке сумму. Нулей было много.

Игорь Лукич положил салфетку в карман. Какое-то время они жевали бутерброды молча. Наконец сыродел снизил голос так, чтобы его могли слышать только Валериан Генрихович и семга, и напрямки спросил:

– Как вы, человек опытный, считаете: достаточна ли будет эта сумма для положительного решения вопроса?

– Для возрождения былого величия? – спросил, жуя, Валериан Генрихович. – Да, думаю, вполне хватит.

– Нет, у меня интерес помельче. Точнее, приземленнее.

– Тогда не понимаю. Вы о чем? – и собеседник подхватил новый ломоть семги.

– Хотел бы быть полезным партии в составе депутатской фракции. Каковы мои шансы на «проходной» номер в партийном списке? Или этой суммы слишком мало? Вы скажите, я добавлю, но мне хотелось бы знать наверняка, – сказал Игорь Лукич так тихо, что даже семга начала прислушиваться.

– Ну… Думаю, что борьба только начинается, наши политические оппоненты сильны как никогда. – Валериан Генрихович говорил громко, как на трибуне. – Народ устал, он изверился, его идеалы попраны и цинично преданы. История не простит нам, если мы упустим наш последний шанс поднять страну с колен, дать людям надежду и хлеб. Не только история, мы сами себе не простим.

Эта речь имела успех. Народ, окружающий их столик, начал быстро рассеиваться. Подхватив тарелки и фужеры, партийцы отбегали на безопасное расстояние, чтобы не мешать пищеварительному процессу. Дождавшись, когда рядом с ними не будет никого, «гуттаперчевый мальчик» тихо сказал:

– В этой ситуации добрая воля спонсоров особенно ценна. Мы ценим ваше желание помочь партии материально. Я думаю, что удвоение этой суммы решит ваш вопрос положительно. Разумеется, я ничего не гарантирую, все решит народ в ходе свободного волеизъявления… Но мы со своей стороны сделаем все от нас зависящее, – и он подхватил очередной кусок семги.

Игорь Лукич понял, что возрождение величия страны стоит, по партийным расценкам, в два раза меньше, чем его депутатский мандат. На эту сумму можно было построить несколько квадратных метров космодрома.

Деньги он перевел в тот же день, считая, что инвестирует их в свой бизнес. И эти инвестиции, по его прикидкам, должны были дать хорошую прибыль.

Глава 3. Шарпей с глазами волкодава

Таня постучалась в дверь – сначала тихо и деликатно. Ответа не было. Потом громко и беспардонно – с тем же успехом. Она уже хотела обиженно уйти, как откуда-то из глубины пространства за дверью послышался стук каблучков. Каблуки цокали довольно долго, набирая громкость. Видимо, расстояние до двери было приличным. Таня терпеливо ждала. Наконец дверь отворилась, и на пороге показалась красивая женщина средних лет. На лице ее явно читалось раздражение. «Секретарша», – догадалась Таня.

Та смотрела на нее молча, видимо, ожидая каких-то пояснений.

– Меня Игорь Лукич ждет. Он приглашал меня в офис после восьми, – почему-то с просительной интонацией сказала Таня.

– И что? – Голос у секретарши оказался низкий, грудной, как у французской певицы Мирей Матье.

И не только голос. Весь ее облик соответствовал Таниным представлениям о том, как выглядят настоящие француженки. Ну или должны выглядеть, согласно общему мнению тех, кто никогда не бывал во Франции.

Русская француженка оглядела Таню и вынесла вердикт:

– У вас нет явных признаков анорексии.

– Спасибо, я знаю, – удивилась Таня.

– Не хватает сил дверь открыть? У меня много работы, я не швейцар перед посетителями двери распахивать, – строго отчитала ее секретарша.

Таня почувствовала, что густо краснеет. Действительно, что это с ней? Как можно было так опозориться? Чего она ждала? Крика «Входите, открыто»? Это же не их затрапезная редакция, где главный редактор на стук всегда так откликается. Или кричит, если в хорошем настроении: «Кто стучится в дверь моя? Видишь, дома нет никто». Три года Таня работает в этой газете, и три года главный редактор считает это смешным.

А тут другой мир. С русской француженкой, с кабинетом во весь этаж, с кованой оградой Викторианской эпохи. И посреди всего этого стоит Таня, как деревенщина неотесанная, которая не умеет пользоваться дверью. Лично Таня ничего не имела против деревенских жителей, но в ее детстве, когда хотели заклеймить человека за его отсталость, почему-то называли его деревенщиной. Вот сейчас пришло на ум.

– Может быть, войдете? – насмешливо сказала секретарша. – Ничего, что я тапки не предлагаю? У нас тут, знаете ли, все по-простому.

«Съязвила, – догадалась Таня, – так мне и надо! Думает, наверное, что раз посетительница стучится, как в квартиру, значит, и на тапки рассчитывает».

Она чувствовала жар на лице и понимала, что из красной становится пунцовой. Как же она будет разговаривать с Игорем Лукичом, если его охрана поставила ей шах, а секретарша мат? Она не смогла достойно представить себя даже в глазах обслуживающего персонала. Может не стоит ей дальше идти? «Людей смешить только» – так говорили в ее детстве про ситуацию потенциального позора.

Ну зачем она вообще сюда пришла? Лучше, пока не поздно, повернуться и уйти. Нырнуть в метро и снова почувствовать себя стройной и упругой, поймать на эскалаторе заинтересованный взгляд встречного мужчины, легко догнать уже отъезжающую маршрутку, войти в нее с чувством превосходства над прочими пассажирами. Потому что она молодая журналистка, и у нее все впереди, и Москва когда-нибудь покорится ей.

Ни черта не покорится! Таня вдруг поняла это с такой безжалостной ясностью, что не осталось ни сомнений, ни иллюзий. Другой мир для нее закрыт, она в него не проникнет. Охрана и секретарша отфильтруют ее как самозванку. Она не монтируется с этим миром особняков, кованых оград, французского шарма и делового этикета. Она так и будет писать про новые станции место, сидя в обшарпанной редакции, поджав под себя ногу и хрустя печенюшками. И стряхивать крошки с сиреневого пуловера, очищенного от катышков.

– Я пойду, извините за беспокойство, – бледным голосом сказала Таня.

Видимо, женщина поняла, что переборщила, и сказала уже более мягко:

– Игорь Лукич сейчас говорит по телефону. Вам придется подождать немного.

Секретарша неопределенным жестом дала понять, что следует идти за ней. Таня переступила порог и оказалась в просторном помещении, где все было как-то странно организовано, но оглядываться по сторонам было неловко. Таня семенила за секретаршей, стараясь идти строго по ее следам, как будто она шла по болоту.

– Присаживайтесь, – секретарша жестом указала на кожаный диван. – Чай? Кофе?

– Спасибо.

– Спасибо, чай или спасибо, кофе? – уже с улыбкой уточнила секретарша.

– Чай, – пискнула Таня, сомневаясь, что сможет протолкнуть глоток в зажатое горло.

– Черный или зеленый?

– Любой. Мне все равно.

– И мне все равно.

– Тогда черный, – сказала Таня и тут же пожалела.

Надо было зеленый выбрать. Черный чай простецкий, его в школьных столовках раздают. Продвинутые личности предпочитают зеленый чай, он полезнее для сосудов и зубы не окрашивает. Опять она не смогла себя подать, вот ведь какое невезенье.

Русская француженка, как назвала ее для себя Таня, неспешно прошла в какой-то аппендикс, где, видимо, располагалось что-то вроде кухни. Таня чуть выдохнула и, пользуясь тем, что осталась в одиночестве, огляделась.

И было на что смотреть! Пространство было организовано весьма необычно. Вдалеке маячила дверь, за которой, видимо, скрывался говорящий по телефону Игорь Лукич. Неподалеку от двери стоял стол, окруженный всевозможной офисной техникой. Эти факсы-шмаксы готовы были по первому зову печатать, сканировать, копировать, резать, брошюровать, принимать и отправлять сообщения, словом, обеспечивать инфраструктуру делового процесса. Это было пластмассовое воинство секретарши.

Впрочем, называть русскую Мирей Матье секретаршей было как-то неловко, это слово не стыковалось с ней. Ведь слова несут не только смысл, но и образ. Таня чувствовала образность слов, она была не самой плохой журналисткой. Эта женщина была похожа на секретаршу примерно так же, как возвращающиеся с уик-энда аристократы похожи на толпу дачников в набитой электричке.

При слове «секретарша» Тане представлялась крашеная блондинка или брюнетка, не важно, но обязательно как-то очевидно крашенная, которая носит одежду, оптимистично рассчитанную на похудение. Швы на юбке и пуговки на груди тихо трещат, с явным напряжением сдерживая рвущуюся на свободу плоть. И поверх этого, как последний штрих к образу, звучит покровительственный голос; «Я вас умоляю!», «Мое заявление подписано?», «Я вас умоляю, сказано же, три рабочих дня», «Шеф сможет меня принять?», «Я вас умоляю! У него сегодня все занято». Представить русскую француженку в этом образе было немыслимо. Нет, только не секретарша. Уж лучше, с учетом обилия техники, называть ее «IT-помощницей» или «хозяйкой офиса». Тоже не совсем, но все же лучше, чем секретарша.

Пока IT-помощница колдовала над чаем, Таня продолжала осмотр пространства. Тут было чему подивиться и даже изумиться. Вдоль стен шли стеллажи, на которых громоздились какие-то железки, напоминающие воронки, желоба, вращающиеся кастрюли, баки, бочонки, тазы и прочее непотребство. Многие метры, отданные под свалку металлолома разного рода и племени… Вот для чего понадобился целый этаж! Особо массивные и тяжелые предметы лежали на полу. Теплая медь контрастировала с холодным блеском никеля, приземистые тазы подпирали тонкие сосуды, округлые бока осторожно отодвигались от острых граней каких-то металлических кубов. «Может, это инсталляция такая?» – подумала Таня.

А что? Сейчас это модно. Поставят рядом с треснувшим унитазом хрустальный фужер, и готов экспонат на биеннале современного искусства. Таня регулярно и бойко делала репортажи с таких выставок по заданию редакции. Сначала отказывалась: дескать, не понимает ничего в современном искусстве, но Петр Симонович сказал, что писать про это «прости господи искусство» все равно придется, а лучше Тани никто с этой темой не справится. Надо только включить воображение. Таня включила на полную мощность. Дескать, хрусталь и унитаз как контраст добра и зла, как дихотомия небес и пучины, и что-то еще в подобном духе. Правда, она не очень понимала, что из этой парочки отвечало за добро. Наверное, хрусталь, он возвышенный. Хотя… она бы предпочла остаться без хрусталя, но с унитазом. Таня даже поделилась сомнениями с Петром Симоновичем, но он ее успокоил. Дескать, пиши что хочешь, пусть спасибо скажут, что газета этому бреду рекламу делает.

Правда, тогда случилось ЧП. Пока верстался номер, кто-то из посетителей выставки разбил хрустальный фужер. Случайно это вышло, или был совершен акт вандализма по отношению к современному искусству, об этом история умалчивает. Спасая положение, вместо хрусталя к подножию унитаза положили моток колючей проволоки. Организаторы выставки заявили, что художественная ценность экспоната не пострадала. И тогда Таня наскоро переписала текст, ввернув про контраст мещанского уюта, символом чего выступал, разумеется, унитаз, с колючестью нонконформизма. Получилось даже лучше, с претензией на социальную концептуальность, с намеком на борьбу мещанства и бунтарства. Жаль, некуда было ян и инь вставить, это сейчас хорошо идет, люди по фэншуй жить стараются. Словом, такие инсталляции Таня легко превращала в строки репортажей. Петр Симонович всегда хвалил.

Может, ее за этим и позвали? Точно! Как она сразу не сообразила? Купил Игорь Лукич от дурной головы дорогущую инсталляцию, чертову кучу денег потратил, весь этаж этим металлоломом занял, а мир даже не знает, какой он продвинутый любитель современного искусства. Не просто любитель, а страстный обожатель, судя по грандиозности этой инсталляции. И она, Таня, должна об этом всему миру поведать. Для того и позвал в офис, чтобы она своими глазами это «прости господи искусство» увидела. Ладно, будет тебе, дорогой любитель прекрасного, шеренга слов, обрыдаешься от восторга! Таня даже начала крутить в голове, словно прицеливаясь, «железная сцепка геометрий», «металлическая симфония», «нежность железа и стали»…

– Вам чай с лимоном? – вопрос вырвал ее из лап творчества.

– Что, простите?

– Лимон в чай положить?

– Спасибо, не стоит. Вообще-то я зеленый чай обычно пью, просто давно черный не пила, вот и решила попробовать, – запоздало оправдалась Таня.

– А я предпочитаю черный чай с лимоном и сахаром.

«И я», – хотелось сказать Тане, но было поздно.

В это время дверь кабинета в конце тоннеля, обрамленного металлическими изделиями, приоткрылась, и на пороге возник высокий мужчина. Издалека Тане показалось, что он красив. В том, как он энергично распахнул дверь и как нетерпеливо оглядел пространство, чувствовались сила и напор. Для Тани это было синонимом мужской красоты. Ценить другие мужские качества она еще не умела, ей было всего двадцать пять лет.

Мужчина властно сказал:

– Татьяна? Заходите!

Таня суетливо начала пристраивать чай на журнальный столик, торопясь и боясь задержать властного мужчину. И вдруг услышала то, что перевернуло ее картину мира:

– Подожди. Дай девушке чай допить, – властно сказала помощница.

– Некогда мне, Лера, пусть с собой сюда возьмет. Мне, кстати, тоже сделай. Лимон не забудь только.

И дверь закрылась.

Таня выдохнула. Все это время она не дышала. Это был не офис, а сумасшедший дом с грудой металлолома и командующей секретаршей. Кажется, она ему еще и «тыкает». Интересно, а чашку за собой мыть она не заставляет? И лимон съедать? Чтобы витамины не пропадали. Но, как говорится, у всех свои причуды. Масштаб причуд пропорционален количеству денег.

Таня двумя глотками втянула в себя весь чай и поблагодарила небо за то, что не подавилась. От чая освободилась, уже хорошо. Пронести чашку и не расплескать она была не способна. Руки были какие-то вялые и предательски дрожали. Теперь ноги. Они вроде в порядке. Ноги оказались надежнее рук, устойчивее к стрессу.

Изображая бодрый шаг, Татьяна Сидорова двинулась вперед. Цокот каблучков должен был распугать кошек, которые скреблись в ее душе. Примерно так Наполеон входил в Москву – бодрым шагом и с тяжелыми предчувствиями.

* * *

Кабинет Игоря Лукича был обычным. Точнее, он был серым и скучным на фоне Таниных ожиданий. Она была разочарована. Что именно ожидала увидеть за дверью Таня, она и сама не знала. Но вот так просто – стол, кресла, книжный шкаф, – это отдавало нотками банальности и даже смахивало на обман. По ее мнению, любители современного искусства не имели права на такие кабинеты.

А вот хозяин кабинета разочаровать не мог. Он был как сгусток энергии, как шаровая молния в деловом костюме. Всего в нем было с избытком – он говорил чуть громче обычного, широко улыбался и чрезмерно жестикулировал, указывая на кресло. И даже черты лица у него были как будто немного утрированные, что придавало ему сходство с шаржем на самого себя. Это была внешность, с которой нельзя идти на преступление. Даже страдающий провалами памяти запомнил бы такое лицо. Подобно тому, как после взгляда на молнию яркая вспышка всюду маячит перед глазами, посмотрев минуту на Игоря Лукича, можно было отвернуться и разглядывать в подробностях отпечатанное в памяти изображение.

Издалека мужчина показался Тане красивее, чем при ближайшем рассмотрении. И это было понятно. Расстояние скрашивало резкость внешности. Так актер со сцены часто кажется красивее, чем в жизни, а симпатичные в обычной жизни лица становятся никакими на сцене.

Игорь Лукич бросил быстрый оценивающий взгляд на Таню. Он все делал быстро и как-то рьяно, словно рентгеновский аппарат. Видимо, увиденное ему понравилось. Игорь Лукич улыбнулся так широко, что вдоль щек собрались складки, как у шарпея. Его глаза телеграфировали: я доволен, все хорошо, идем дальше, и побыстрее.

– Садись. Ты есть хочешь? Лера вечно в секретаршу играет, наиграться не может. Обожает гостям чай-кофе готовить. Нет, чтобы еды нормальной предложить. Так как? Может, поедим? Я, если честно, не помню, ел сегодня или нет.

«В ресторан приглашает прям с ходу», – подумала Таня. Настроение от этого почему-то резко улучшилось, руки перестали дрожать, и по телу растеклась приятная уверенность в своих силах. Нет, сиреневый пуловер рано выкидывать, с ее фигурой, да еще и без катышков, она многим фору даст. Надо сразу поставить его на место, чтобы не думал, будто она из разряда легкой добычи. Пару-тройку дней она его точно помурыжит. А пока будет играть роль деловой женщины, молодой карьеристки. Тане казалось, что это будет смотреться стильно, даже сексапильно и принесет ей дополнительные очки.

– Нет, Игорь Лукич, давайте о деле. И еще. Если вас не затруднит, давайте придерживаться в обращении местоимения «вы», – сказала Таня если не ледяным, то подмороженным голосом.

– Понял. Не дурак. Был бы дурак – не понял, – отчего-то засмеялся собеседник.

И надо сказать сделал это так непосредственно и живо, что ледышки в душе Тани начали таять, буквально течь ручьем. Она напряглась и включила внутренний холодильник на полную мощность.

– Я что-то смешное сказала?

– Как можно? Такая образованная девушка – и вдруг смешное! Какое гнусное подозрение! Так какое у нас местоимение будет рабочим? Только уж сделайте скидочку на необразованность, разъясните, чем у нас местоимение от наречия отличается, – смеясь, спросил хозяин кабинета.

Таня чувствовала, что ее игра в деловую женщину как-то не задалась, но выбирать другое амплуа было поздно. И она решила идти до конца:

– Я не собираюсь латать пробелы вашего образования. Но если очень кратко, то говорить незнакомому человеку «ты» – это вульгарно. «Ты» – это местоимение, «вульгарно» – это наречие.

– Премного благодарен за ликбез. – На миг в его глазах мелькнуло нечто, похожее на отблеск отточенной стали.

Повисла пауза сродни мхатовской. И, похоже, он не собирался ее нарушать.

– Если мы сейчас не начнем работать, то я, пожалуй, пойду, – с вызовом сказала Таня.

– Идите.

Он больше не смеялся. Просто сидел и смотрел на нее взглядом удава. Таня не шелохнулась. Его «идите» было сродни «пошла вон». От унижения Таня растерялась. Тишина показалась ей такой долгой, что она с облегчением вновь услышала его голос.

– Но прежде чем вы уйдете, позвольте сказать вам нечто, что, возможно, пригодится в жизни. Если вам хочется играть во взрослую тетю, то выбирайте для этого другие песочницы. А я в своем кабинете буду вести себя так, как считаю нужным.

– Вы меня неправильно поняли…

– Все я правильно понял, девушка. И не перебивайте меня, а то я подумаю, что вы воспитаны еще хуже, чем я.

Таня замерла в кресле, вдруг почувствовав его объем, в котором она теряется, как песчинка. Она такая же маленькая и такая же бесцветная, беззвучная, безвкусная и безвольная. «Как стыдно быть песчинкой», – подумала Таня.

– Так вот. Не надо учить меня хорошим манерам, я владею ножом и вилкой не хуже вас, а возможно, и лучше. Мое дружеское расположение к вам вы восприняли как панибратство. Это говорит о том, что вы неумны и не чувствуете собеседника. А еще вы жеманны и лишены внутренней уверенности в себе, что пытаетесь скрыть за язвительностью и колкостью. Из этого я делаю простой вывод: для той работы, которую я надеялся вам поручить, вы не подходите. Не смею более задерживать.

И Игорь Лукич отвернулся от Тани.

* * *

Это было гуманно, потому что плакать на глазах у незнакомого мужчины было бы невыносимо стыдно. А не плакать Таня не могла.

Сначала у нее предательски задрожали губы, а потом потекло из глаз, да так обильно, что все вокруг поплыло, как будто Таня смотрела на мир из глубин аквариума. Вот теперь все сошлось, все фрагменты заняли положенное им место: она песчинка, которая смотрит на мир через толщу воды. Только вода почему-то соленая, наверное, это аквариум с морской водой. И сейчас приплывет акула и заступится за песчинку, разорвет этого ужасного Игоря Лукича. Хотя зачем акуле это надо? Песчинок вон сколько, и все они одинаковые, потому что никакие.

Скорее бежать отсюда, пока не начала всхлипывать, тогда позору не оберешься. В метро, в маршрутку, на свою конечную станцию, в убогую квартиру, в захламленную редакцию, к статьям про перенос свалок и кастрацию котов, туда, где полно таких же песчинок, как она, туда, где вместе они сбиваются в целые дюны и придумывают свою жизнь, со своими взлетами и падениями, страданиями и радостями. «Надо жить среди своих», – главная заповедь песчинки, ее рецепт счастья. «Надо жить среди своих», – тикало в ушах Тани как приговор, по которому она оставалась песчинкой на веки вечные, без права на перевоплощение. «Надо жить среди своих», – шептала Таня, сгорая от стыда и желая только одного, – поскорее оказаться как можно дальше от этого кабинета, где обитает молния в деловом костюме. «Надо жить среди своих», – под эти слова, наверное, Наполеон рвался назад, в Париж, спасаясь от морозов и непонятных русских.

Таня ринулась к дверям. Задержав дыхание, чтобы сохранить свои слезы в тайне, она рывком пересекла кабинет и плотно закрыла за собой дверь. Все, самое трудно позади. Она молодец, сдержалась, не расплакалась на глазах этого ужасного человека. Хоть с этим можно себя поздравить. Все остальное стыдно и больно, она все провалила, но хоть с этим она справилась. Он не увидел ее слез. Теперь можно выдохнуть. А заодно и расплакаться, пожалеть себя. Таня громко шмыгнула носом, ладошками растерла глаза, нервно всхлипнула и пошла к выходу сквозь длинный тоннель из железных штуковин.

Но тут из аппендикса, заменяющего кухню, со скоростью акулы вынырнула Лера. Таня совсем о ней забыла, преждевременно выпустив слезы на свободу. Лера перегородила путь, в секунду оценила ситуацию и тут же начала действовать. Она усадила Таню на гостевом диване, вручила ей стопку салфеток для промокания слез, сбегала за новым чаем с лимоном и сахаром и даже накинула на Танины плечи невесть откуда взявшийся плед. При этом она непрерывно бубнила что-то среднее между боевым кличем и бабьими причитаниями, ни к кому особо не обращаясь:

– Вот еще! Сейчас! Разбежались! Каждый раз так плакать, так слез не хватит! И что за человек такой! И нечего его слезами баловать… Чести много будет. Нет, ну ты посмотри на него, как девочку расстроил. Глазки вот такие… Тише-тише, все устроится. Если бы я так каждый раз плакала, так давно бы в старуху превратилась. Ну что ты будешь делать с ним, вот такой он человек… Да он сам себе не рад иногда. Сам себя раз в год по праздникам любит. А может, ты коньячок выпьешь? И что там у вас произошло? А не надо ему в рот смотреть, все смотрят, а потом ревут девки-дуры. Ну-ну, все хорошо, все уже хорошо…

Таня не улавливала смысл этих слов, но считывала интонацию. Лера умела успокаивать, она вообще была убедительной во всех своих проявлениях. Таня почувствовала, что акула плавает над ней, доверчиво показывая ей свое белое брюшко. К прежнему восхищению Лерой-француженкой добавилась благодарность к Лере-русской, по-бабьи сострадательной.

Наконец поток Таниных слез иссяк, и она тихо сказала:

– Пойду я, спасибо вам, извините за переполох.

– Успокоилась? Все? Тогда я пошла.

– Куда?

– К нему, – спокойно сказала Лера.

– Зачем?

– Затем! Зачем-то ведь он тебя звал?

– Не надо!

– Надо! – подмигнула Лера.

– Я убегу.

– Только попробуй. Тогда между нами все будет кончено, навек, – сказала она с нарочитой театральностью.

Лера прошла к двери Игоря Лукича и, как успела заметить Таня, без стука зашла к нему. Через несколько минут она вынырнула с грацией акулы и покровительственно сказала Тане:

– Милости просим. Не будь дурой на этот раз.

И Таня второй раз за этот кошмарный вечер вошла в кабинет.

* * *

Игорь Лукич сделал вид, что не заметил, как подурнела Таня. Красный нос и потекшая косметика шарма не добавляли, но зато слезы смыли все роли, которые она себе придумала. И от этого по второму кругу они пошли совсем иначе.

– Я, конечно, извиняюсь, был не прав, погорячился и все такое. Это я обозначаю как тезис, не будем на этом задерживаться. Словом, я осознал, ты, думаю, тоже. И хватит об этом. Согласна?

Таня кивнула, избегая смотреть на него.

– Обращаться к тебе буду на «ты», мне так проще. Тут уж извини, придется потерпеть. Теперь об обращении ко мне. Давай договариваться на берегу. Я тебя старше существенно, мне пятьдесят лет, на минуточку, поэтому я не могу настаивать, но мне было бы приятно услышать «ты» от молодой и красивой девушки. Это ты сама решишь, что, как и когда. Короче, я буду ждать, а ты форсируй это дело. Так будет проще работать.

Таня кивнула.

– Все, пошли дальше. Мне нужно твое перо. Петр Симонович тебя хвалил очень. Может, зря. Но давай попробуем. Только опыт критерий истины.

Таня кивнула.

– Вообще-то сам Петя пишет не очень, на тройку с плюсом, но вкус у него явно есть, и людей он верно оценивает.

Таня опять кивнула.

– Еще раз кивнешь, пойдешь к Лере вторую порцию слез чаем запивать, – сказал он ровным голосом, как будто предложил ей удобнее расположиться в кресле.

Таня вздрогнула и суетливо попыталась исправиться:

– Я постараюсь, хотя про промышленный дизайн мне писать не приходилось. Но в целом современный авангард я улавливаю. Хотя и не люблю, если честно.

– За честность спасибо, но при чем тут промышленный дизайн? И авангард твой?

– Он не мой. Это мировой тренд.

– Согласен. Но на вопрос ты не ответила.

– Ну как же? Вам ведь нужна статья про ваше хобби?

– Какое хобби? – В его глазах было искреннее непонимание. – Ты про что, дитя мое?

– Я про железные экспонаты, которые занимают весь этаж.

Игорь Лукич молчал. Таня решила, что он сражен наповал ее проницательностью, и продолжала победно:

– Конечно, это можно подать очень эффектно, как бегство от рутины бизнеса. Что есть бизнес, который тянет вас вниз, на грешную землю, а есть эта железная инсталляция, которая весит тонну, но поднимает вас вверх, к небесам, как железные крылья. Это пока вчерне, я потом лучше напишу. Сейчас это первое, что приходит в голову. Просто наброски.

– Стоп! Какая железная инсталляция? Какой этаж занимает?

– Этот. Второй то есть. Ну железо вдоль всего этажа…

– О господи! Лера, – закричал он, – дай нам коньяк! Я с ценителями современного искусства на трезвую голову говорить отказываюсь.

Но Лера не подала ни коньяка, ни признаков жизни. Видимо, она поняла, что это просто фигура речи. Наверное, она привыкла к ложным вызовам и не реагировала на них. И правильно сделала, потому что Игорь Лукич больше про коньяк не вспоминал. Вместо этого он спросил:

– Так, значит, инсталляция? И ты мне нужна для того, чтобы прослыть культурным человеком? Меценатом, коллекционером, куратором каким-нибудь гребаным?

Таня замерла. Кивать она уже боялась, а говорить не решалась. Просто безвыходное положение какое-то. Кажется, она уже успела сказать что-то лишнее, совершенно неуместное.

– Как ты сказала? Значит, я решил сбросить с ног путы бизнеса, тянущие вниз, и воспарить вверх на этих, как ты сказала, железных крыльях? Пошли!

Он решительно вышел из кабинета, Таня вприпрыжку за ним. Игорь Лукич тыкал пальцем в какую-нибудь железку и спрашивал:

– Это что?

– Ну… фигулина такая.

– Точнее!

– Вроде как конус.

– Думай!

– Воронка?

– Правильный ответ! А это?

– На бидон похоже. Ой, нет, на флягу. Простите, я не различаю.

– Не важно, зачет. Уже два правильных ответа. А это?

– Типа тазика. Точно, тазик, только большой.

– А теперь скажи мне, милая девушка, это что надо сделать с мозгами, чтобы, глядя на бидоны, фляги и тазы, назвать все это инсталляцией? Это до какой же степени надо мозги про… – он запнулся, и Таня была ему благодарна за то, что он деликатно проглотил матерное слово.

Игорь Лукич виновато улыбнулся.

И Таня улыбнулась в ответ. Ей стало вдруг легко с этим резким, жестким и властным человеком.

* * *

Вернувшись в кабинет, они заняли прежние места: Таня в кресле, превышающем ее размеры в три раза, а Игорь Лукич заполнил собой все остальное пространство, непрерывно двигаясь по кабинету, как и положено шаровой молнии.

– Да, забыл предупредить, если еще раз назовешь мой бизнес путами и гирями, вылетишь отсюда, аки бабочка. Это не обсуждается, просто усвой. Это обязательное условие нашей работы. Я делаю сыр, запомни это, и ничего важнее сыра в моей жизни нет и быть не может. Те «тазики и бидончики», что ты видела, – это фрагменты оборудования для производства сыра разных времен и народов. Это коллекция, которой равных нет. Усвоила?

Таня кивнула.

– Вопросы есть?

– Есть. Так что я должна делать?

– Буковки писать, слова из них составлять. Желательно осмысленные.

– Спасибо за исчерпывающую информацию. Все сразу прояснилось, – робко пошутила Таня. – А буковки о чем должны быть? Я так поняла, не про эту коллекцию.

– Догадливая, – похвалил Игорь Лукич.

– Тогда о чем?

– Не о чем, а о ком. Я пока еще лицо одушевленное. Хоть и не одухотворенное, как ты успела заметить. Живу без инсталляций, аки медведь.

– Значит, о вас.

– Да, обо мне. Пусть это не скромно, но, заметь, вполне логично. Зачем бы я стал тебе платить, если бы ты о других писала? Короче, будешь заправлять чернила из моего кошелька и рисовать буквы обо мне. Нормальный план?

– Я чернилами не пишу, я на компе печатаю. Но не суть. Что именно я должна написать?

– Биографию. Мою, разумеется. Родился, женился, развелся, и так несколько раз.

– Ну, положим, родились вы единожды.

– Это как сказать… Вот умру точно единожды. Что скажешь, милая девушка? Берешься? Вопросы есть?

– Вопросов нет, все понятно, – и Таня постаралась изобразить на лице готовность к трудовому подвигу.

А что такого? Все великие люди имеют свои биографии. В советское время даже книжная серия такая была – «ЖЗЛ», что означало «Жизнь замечательных людей». Многотомный сборник биографий верных сынов Отчизны в виде художественной прозы, по роману на каждого. Эта серия пережила страну. После СССР маховик «ЖЗЛ» не сбавил обороты, поменяв только критерии, по которым отбирались герои этой серии. Наверное, Игорь Лукич ждет от нее чего-то подобного – прижизненного причисления к лику «замечательных людей».

Какие-нибудь бездельники типа Бенджамина Франклина или Рокфеллера сами свои автобиографии писали, но у нас это как-то не прижилось. То ли некогда нашим замечательным людям было, то ли боязно. Сегодня написал про свое восхождение к славе, а завтра оказался космополитом, и вся твоя автобиография оказалась приобщенной к материалам следствия. Не успел себя поэтом возомнить, как срок за тунеядство впаяли. Думал, что армией командуешь, а потом простой майор тебя в застенках выть заставит. Нет, наши люди автобиографий не пишут. И только после смерти на историю их жизни появляется спрос. Покойник не может дискредитировать свою биографию, замарать ее неблаговидным поступком. Поэтому «Жизнь замечательных людей» всегда посвящалась замечательным, но исключительно мертвым людям. Выходило, что только умерший человек может быть окончательно и бесповоротно замечательным.

А Игорь Лукич, стало быть, ждать не хочет. Ему при жизни все подавай. Нетерпение у него в крови, это же видно невооруженным взглядом. Что ж, зато его позиция честная и откровенная: хочу при жизни почитать про то, какой я замечательный. Имеет право. И для этого ему нужна Таня, точнее, Танино умение складывать буковки в слова, а слова в предложения.

– Ясно, – подвела Таня итог своим мыслям. – Я согласна. Какой объем биографии нужен? И в каком жанре предпочитаете? Документальный очерк? Или выберем стилистику мемуаров? Что вам ближе? Или, может быть, автобиографический роман от третьего лица?

Игорь Лукич посмотрел на ее сосредоточенное лицо и захохотал. Глядя на него, можно было понять, как выглядел был шарпей, если бы умел смеяться. Отсмеявшись, он сказал:

– Мне ближе здравый смысл, Танюша. Ты никак меня в формат «ЖЗЛ» вписать решила?

Таня опустила глаза и покраснела. Неловко разговаривать с человеком, который умеет читать твои мысли. Игорь Лукич изобразил комичное отчаяние и закричал:

– Лера, срочно неси коньяк, меня подозревают в идиотизме, это надо отметить!

Как и ожидалось, Лера проигнорировала этот призыв. Похоже, она привыкла, что любая внештатная ситуация сопровождалась заказом коньяка, пить который никто не собирался.

И вдруг Игорь Лукич стал серьезным. Совсем. Это произошло так резко, что у Тани на лице зависла по инерции улыбка, ставшая вдруг совсем неуместной.

– Вот что, боевой товарищ Татьяна, я еще в своем уме и глянцевый памятник себе при жизни ставить не собираюсь. Не путай меня с разными гламурными гимнастками и сопливыми футболистами, которые свои былые спортивные травмы уже сто раз оптом и в розницу продали, биографические книжонки издали и автографы марают. – Игорь Лукич передернулся от отвращения.

– Я просто делаю сыр. Сыродел я. Ясно? Сыроделов в стране много, но мое отличие состоит в том, что я делаю сыра много и по возможности хорошо. Но мне не все удается. Иногда мне мешают, иногда пакостят. И чтобы такого было поменьше, мне нужен депутатский мандат. Как я его буду использовать, тебе не нужно знать. Какие двери я им открывать буду, тоже не твое дело. Кому я глотку им заткну, опять же не твоя забота. Твоя задача – впрячься вместе со мной в его получение. Мы с тобой должны вырвать этот мандат, выгрызть его у жизни. Я достаточно красноречиво выражаюсь? Тебе все ясно?

– Ясно, – испуганно кивнула Таня.

Игорь Лукич, еще минуту назад подобный доброму шарпею, пугал ее скоростью перевоплощения. Теперь он был похож на рычащего волкодава. Ей захотелось быть от него подальше. На всякий случай.

– А может, этот мандат можно купить? – осторожно предложила она.

Расчет Тани был прост. Он купит свой мандат и отпустит ее назад, в теплую и пыльную редакцию, она ему будет не нужна. Это так здорово – сидеть, поджав ногу, крошить печенье на сиреневый пуловер, писать про мусорные свалки и знать, что вокруг тебя милые люди, которые мухи не обидят. Радоваться шуткам Петра Симоновича, талантливо описывать кастрацию котов, обсуждать с бухгалтером Людкой ее роман с разносчиком пиццы… Сколько тихой радости в их застойной гавани. А вместо этого рычащий волкодав берет ее с собой в поход за депутатским мандатом. Ей захотелось откосить от этой мобилизации.

– Купить? Да ты мудра не по летам. Аки змея. Телевизора насмотрелась?

– Ну… Наверное, можно же как-то…

– Это мы обсуждать не будем. Все, что нужно, с моей стороны будет сделано, в этом можешь не сомневаться. И не лезь туда, это не твоего ума дело. Твоя задача другого рода. Когда я выйду на финишную прямую, найдутся люди, которые вытащат на свет все мое грязное белье. А я его породил курганы, потому что жил всегда в полную силу. Если человек живет, его белье рано или поздно всегда становится грязным. Меня это не смущает, но это может повредить моим планам. И ты должна мне в этом помочь.

– Чем помочь? Постирать ваше грязное белье? – Таня сама не ожидала от себя такой дерзости.

Но, похоже, Игорь Лукич даже не заметил ее настроя.

– Стирать не надо, это тебе не по силам. Но надо всю мою биографию упаковать так, чтобы выбить карту из рук, скажем так, недоброжелателей.

– Не поняла.

– Не сомневаюсь. Поэтому слушай дальше. Я объясняю один раз и подробно. Дальше ты уходишь и начинаешь работать. И мы встречаемся только для обсуждения твоей рукописи.

«Даже в ресторан не сходим», – тоскливо подумала Таня.

А Игорь Лукич продолжал:

– Твоя задача – не оставить в моей биографии ни одного, ни единого «белого» пятна. Чтобы никто не мог, пуская слюни, закричать на весь интернет: «Смотрите, что я нашел!» Все нашли раньше тебя, опоздал ты, мудак. Прошу прощения за мой французский. Но! И вот тут главный фокус, за который ты отвечаешь: ты должна так скомпоновать эти «пятна», такую мозаику из них выложить, чтобы получился витраж чудовищной красоты. Аки в церкви. Чтобы я как херувим был, только без крыльев. Как там у тебя? Инсталляция тянет меня вверх, к небесам? Нет, милая девушка, вверх меня потянет твоя биография. То есть моя, но в твоем изложении. Ты должна сочинить мою жизнь, но при этом строго придерживаться фактов. Разложить неприглядные факты в такой пасьянс, чтобы с меня пионеры пример брали, если бы их не разогнали. Ясно?

– Не совсем.

– Правильный ответ. Ответила бы «ясно», уволил бы тут же, к чертовой матери. Потому что тебе еще ничего не может быть ясно. Мне самому только в общем виде это понятно. Но ты вникай! Например, есть жены и любовницы, получившие отставку. Допустим, что они все прекрасные люди, даже расчудесные, но такое без обид не проходит. Всегда кажется несправедливым, что их поменяли на других. Иначе не бывает, это закон жанра. Любая женщина мечтает, чтобы история закончилась на ней. И вот я уже не обычный человек, с которым она не смогла ужиться, а безнравственный гад, который привык использовать женщин, срывать их, как цветы, на своем пути. Ну и вся прочая лабуда, которую пишут в женских романах. И вот тут внимание! Тут начинается самое главное! При определенных обстоятельствах, при грамотной подводке моих недоброжелателей они могут встать на скользкий путь – начать отрыгивать свой яд в умело подставленные уши.

– Яд не отрыгивают, – автоматически поправила Таня. У нее было безошибочное чувство слова.

– А что с ним делают? Короче, не нуди. Но вообще-то ты молодец, со словами дружишь, я понял. Идем дальше. Твоя задача – найти этих женщин раньше конкурентов, выдавить их яд в свои уши, полностью, без остатка, буквально осушить закрома яда, а потом составить эти слова в такую пирамидку, чтобы я получился какой-то героический гад. Ведь между гадом и суперменом грань очень тонкая, можно даже сказать, условная. Ну, не знаю, например, я выкинул милую женщину из машины в чистом поле, чем смертельно ее обидел. Принято! Повод для обиды, согласен, уважительный. Но опять же это как посмотреть! А что, если я очень спешил? И на выяснение отношений у меня не было времени? Например, я торопился принимать роды у племенной коровы.

– Какой коровы?

– Условной. Это я для примера. Хотя, кстати, племенная корова стоит дороже любой любовницы, если их в долларах оценивать. А сыры, настоящие сыры, очень требовательны к качеству молока. Найти качественное молоко сложнее, чем хорошую любовницу. Для сыров корова важнее, чем любовница. И, стало быть, для меня тоже. У меня сердце в виде сыра. Огромное сырное сердце. Вот такое я чудовище.

И он опять улыбнулся, широко, собрав кучу складок. И опять стал похож на шарпея. Только теперь Таня отчетливо увидела, что у этого шарпея глаза волкодава.

– Я правильно поняла, что надо написать биографию, где скажут свое веское слово все, кто терся о ваше грязное белье? Но их воспоминания надо… – Таня мучительно подбирала точное слово, – надо как бы отретушировать и в правильную рамку вставить…

– Да! – почти закричал Игорь Лукич. – Вот! Точно! Самая откровенная биография, с кучей клубнички, наши это любят, но чтобы правда там была исключительно правильная, в нужной таре. Или, как ты сказала, в верно подобранной рамке.

– Это как?

– А правда разная бывает. Нам нужна только правильная, и никакая другая. Смотри. Условная ситуация следующая: ушел мужик от жены к любовнице. Он кто? Мерзавец? Это одна правда, и она имеет место быть. Потому что бросил, разлюбил, выкинул из своей жизни, а она уже немолодая, и шансов на новую семью у нее почти нет, и прочие жалостливые слова. Бр-р-р, – и Игорь Лукич брезгливо передернулся, – но, с другой стороны, может, он любовь ищет, жить без любви не может. Вот тебе и вторая правда. Тогда он не мерзавец, а герой-идеалист, который мыкается по свету, мечту за хвост ухватить хочет. Улавливаешь разницу?

Таня задумчиво и неопределенно кивнула. Все-таки первая правда ей больше нравилась. Но суть задания она начала понимать, и ее осмысленный взгляд не укрылся от заказчика.

– Кстати, что мы все о бабах разговор ведем? Там еще целая тема с партнерами по бизнесу будет, но логика та же. Ну ты уловила! Да, бросал, кидал партнеров, разводил на деньги клиентов, да, измарался по полной. Эти факты ты быстро нароешь, я их неглубоко закапывал. Бизнес вообще в белых перчатках не делается. Но! И вот тут главное! Делал это исключительно из лучших побуждений, чтобы в итоге построить настоящую сырную империю. Теперь люди мой сыр едят и плевать готовы на всю эту предысторию. Улавливаешь? Все зависит от того, какие слова ты нанижешь на эту сюжетную нитку. И никто нитку не увидит, все увидят готовые бусы. Твоя задача – нанизывать на мою жизнь правильные бусины-слова. Поняла?

– Да, – честно призналась Таня. – Значит, с вас нитка, а с меня готовые бусы?

– Не дурак Петька! Правильную девочку подобрал! Значит, работаем.

И он быстро подлетел к столу, точным движением вытащил из горы бумаг один листок и по-деловому, как будто он на производственном совещании, сказал:

– Вот, смотри. Здесь я набросал перечень твоих главных информантов, с кем тебе обязательно надо встретиться. Напротив каждого – телефон, адрес, все, что знаю. Тут два раздела: личная жизнь и деловые контакты. Берем только основных людей, мелочовку пропускаем. Случайные связи, короткие интрижки и мимолетные бизнес-схемы я уже отфильтровал, здесь их нет. Они погоды не делают. Все, что в списке, – обязательно для отработки, тут только крупные кирпичи моей жизни. Ну сама разберешься. Срок тебе два месяца.

Таня посмотрела на листок. Имен было много. В разделе «Личное» были выделены подгруппы: жены и любовницы. И напротив каждой аккуратно прописаны годы, им отведенные. Даты стояли через дефис, как на кладбищенском памятнике: когда в их жизни появился Игорь Лукич и когда ушел от них. Почему-то Таня не сомневалась, что уходил он, а не от него.

По бизнесу тоже был полный армейский порядок. На листке в разделе «деловые контакты» шли имена, сопровождаемые датами. Ясная и четкая система.

– Двух месяцев мало, – оценила объем работы Таня.

– Тогда два месяца и пять дней, это край. На работу в редакцию, разумеется, не ходи. Я с Петькой договорюсь. О деньгах не думай. Вот тебе на первое время на представительские нужды, разные там кафе, такси и прочее. Возможно, придется слетать в какие-то города. Не экономь! Это приказ!

И он вручил ей пластиковую карточку, к которой скрепкой была прикреплена бумажка с какими-то цифрами. «Пин-код», – догадалась Таня. Банковская карточка была на имя Татьяны Сидоровой. Значит, он не сомневался, что они договорятся. Заранее в банке карточку на ее имя открыл. «Сердце у него, может, и сырное, но все остальное железное», – подумала Таня.

– За работу рассчитаюсь в конце, когда рукопись принесешь. Поверь, это будут хорошие деньги. Не обижу. Возникнут вопросы – обращайся.

Таня поняла, что тема исчерпана. Вообще не понять его было трудно, он говорил однозначно и повелительно.

– Да, и еще. Если надо с кем-то о встрече договориться, можешь это Лере поручать. Чтобы тебе время и нервы сэкономить.

Разговор был окончен. Пора было уходить и браться за работу. Таня чувствовала себя довольно неплохо: задание интересное, можно даже сказать, творческое, деньги обещаны хорошие, Игорь Лукич вменяемый. Похоже, признает ее журналистский талант. Даже Леру ей в помощницы выделил. Приятно, когда тебя ценят. Что еще надо? Она пошла к дверям.

– И не болтай нигде, ничего и никогда. Иначе урою, – выстрелил ей в спину Игорь Лукич.

Это было так неожиданно и так контрастировало с ее душевным подъемом, что Таня слегка пошатнулась, но устояла. Видимо, он выстрелил холостым. Однако ее хорошее настроение лопнуло, как воздушный шарик. Шарпей на прощание сверкнул глазами волкодава.

Глава 4. Стремительная Варвара

Логично было писать биографию с самого начала, поэтому Таня начертила на бумаге две стрелы, дав им кодовые названия «Личная жизнь» и «Хроники бизнеса». Немного подумала и приписала под второй стрелой: «Становление сыродела», так получилось менее официально и более конкретно.

По понятным причинам разрабатывать первую линию ей было неизмеримо интереснее. Молодость и принадлежность женскому племени определяли ее вкусы. К тому же прежняя работа напрочь лишала ее подобных возможностей, обрекая на сплошные хроники ничтожно малых деловых событий. А тут впереди призывно мерцали любовные страсти, в которых ей предстояло разобраться.

Будучи человеком тщательным и системным, Таня нарисовала на прямой стреле времени несколько зарубок: первая свадьба, развод, вторая свадьба, развод. В соответствующем хронологическом порядке вставила парочку любовниц. Получилась хорошая канва для сентиментальной истории, настоящий синопсис мелодрамы. Одно удовольствие писать про такую полнокровную личную жизнь. Осталось придать ей огранку, оформить в литературную красивость, сделать Игоря Лукича героем с большой сердечной мышцей. Вот это и будет ее рабочая схема на первое время.

Правда, факты из личной жизни сыродела по-разному отдавались в ее душе. То, что Игорь Лукич не состоит на данный момент в браке, почему-то вызывало в ней чувство глубокого удовлетворения, а вот то обстоятельство, что у него в настоящее время есть любовница, почему-то раздражало.

Таня признавалась себе, что ей чисто по-женски любопытно посмотреть на избранниц Игоря Лукича. Его незаурядность не оставляла сомнений. Интересно, каких женщин выбирают подобные мужчины? И где-то в глубине души всплывал вопрос – похожа ли сама Таня на таких женщин? Мог бы он выбрать ее в гипотетических предлагаемых обстоятельствах?

Разбираться в хитросплетениях личной жизни сыродела ей было интереснее, чем в модернизации свалок, о которых она писала в газете. Поэтому энтузиазм звенел в ней натянутой струной, когда она позвонила «старшей жене». Это была первая зарубка, первый водоворот в личной жизни Игоря Лукича. Зарубку звали Варварой.

Варвара сняла трубку с первого гудка и так нетерпеливо сказала «Да, слушаю», как будто Таня уже целую минуту мучила ее молчанием. Таня интуитивно прибавила скорость своей речи, выпалив заготовленную фразу о необходимости встречи.

– Я поняла, вам нужно поговорить о молодости Игоря. – Тане показалось, что Варвара говорит на бегу. – Скажите, а можно обойтись без меня? Пусть сам все расскажет. Или у него нет времени на воспоминания?

– Он очень просил вас помочь мне. Мне важно…

В трубке затрещало и связь прервалась. Видимо, Варвара забежала в такой укромный угол, куда не проникали волны сотовой связи. И тут же сама перезвонила, выбежав на открытый простор.

– Как вас зовут? Татьяна? Вот что, Татьяна, пока меня не взяли в оборот другие дела, давайте прямо завтра. Покончим с этим побыстрее, раз это неизбежно. Когда уже Игорь наконец забудет про мою скромную персону?

Тане показалось, что ссылка на пожелания бывшего мужа работает безотказно. Ему не перечат даже после развода. А может, «старшей жене» напоследок тоже было обещано «урыть», если что. Так или иначе, упрашивать ее о встрече не пришлось. Она согласилась быстро, хоть и неохотно.

– Спасибо. Где вам удобно?

– Мне, вообще-то, завтра нигде не удобно, если честно. Знаете что? Если вас не затруднит, то давайте у меня дома. Вы можете записать адрес? – И она начала диктовать адрес раньше, чем Таня нашла клочок бумажки. Пришлось запоминать со слов.

Но даже эта техническая сложность не омрачила настроения Тани. Она получила согласие на встречу в домашней обстановке, и это была безусловная удача. Ведь если и выдавливать яд до дна в соответствии с указаниями заказчика, то лучше это делать дома. В кафе полно зрителей, поэтому там каждый становится немного актером. А в собственной квартире можно расслабиться, даже всплакнуть не возбраняется. Нет, дома определенно лучше! И понять человека проще по домашней обстановке. Скажем, бигуди из-под косынки или хрустальные рюмочки в серванте говорят о человеке больше, чем характеристика из профкома. Таня умела подмечать детали и делать из них далекоидущие выводы.

По голосу она не смогла составить портрет первой жены. Торопыга, безусловно. Но какая-то интеллигентная торопыга. Сама перезвонила, да и строение фраз, подбор слов выдавали в собеседнице представителя интеллигенции. А это означало, что нытья за жизнь и проклятий в сторону «бывшего» Таня, скорее всего, не услышит. Интеллигенция плохо консервирует яд, он у нее какой-то скоропортящийся.

Таня знала этот типаж по родителям, которые были примерно того же возраста, что и «старшая жена», то есть им было в районе пятидесяти. Насколько Таня успела узнать своих родителей и их окружение, они не говорили о людях плохо не потому, что не доверяли собеседнику, а потому что стеснялись исключительно самих себя. Им было неловко перед собой говорить о ком-то плохо. Таня так и не поняла до конца природу этого явления. Была ли такая беззубая интеллигентность характеристикой поколения? Или все-таки это величина постоянная, присущая интеллигентам всех времен и народов? Она много думала на эту тему, многократно задавая себе вопрос: чем все закончится? Уйдет это поколение и наступит эра хама? Или такие люди будут возникать всегда, как вероятностная социальная мутация? Тут даже наследственность роли не играет. Ведь вышел же из ремесленного училища артист Тихонов, из «ремеслухи» в Штирлицы – это покруче будет, чем из грязи в князи. Кстати, князя Болконского он тоже сыграл. И за всю жизнь ни в одном интервью ни с кем не посчитался, счеты не свел. Таня бы так не смогла.

Значит, интеллигентная женщина постбальзаковского возраста ждет ее. Нехорошо заставлять даму ждать. А пока есть время, надо подготовиться к встрече, набросать примерный план беседы и обдумать возможные варианты того, во что может вылиться исповедь «старшей жены».

Таня скептически относилась к коллегам, которые выходили «на натуру» как чистый лист бумаги. Нужно иметь в голове набросок, эскиз будущего текста, своего рода схему, заполняемую по ходу дела увиденным и услышанным. Когда-то одна мудрая наставница, которая дала ей больше, чем весь журналистский факультет, учила: «Схема может оказаться неверной, она может скукожиться перед тем, что ты увидишь. Рассыпаться и разбиться вдребезги. Но она должна быть. Разбираясь с тем, почему треснула прежняя схема, ты сможешь построить новую. А идти в поле с пустой головой – это непрофессионально. Так делают не журналисты, а пионеры в коротких штанишках».

И Таня, считая себя профессионалом, приготовилась к встрече. Итак, что мы имеем? Старую как мир историю про то, что «любил, а потом разлюбил». Значит, возможный ход беседы в общих чертах понятен. Сначала ей будут долго рассказывать про то, как юные Игорь и Варвара были молоды и счастливы, как наскребали денег на один пломбир и радостно лизали его по очереди с перерывами на поцелуи, а потом вдруг чувство остыло, пломбир растаял, и он ушел к другой, которая вытерла его перемазанные мороженым губы новыми поцелуями. Все настолько избито, что даже неинтересно. Дальше в зависимости от воспитания выносится вердикт: виновен или невиновен. Совсем как суд присяжных. Либо «он не виноват, что разлюбил меня», либо «вот козел, на свеженькое потянуло, виноват, однозначно». Здесь ее ждет, очевидно, первый вариант. Все-таки женщина явно интеллигентная. Что ж, вперед, это ее работа.

* * *

Дверь открыла женщина той особой внешности, о которой говорят «не красавица, но что-то в ней есть». Точнее сказать, она распахнула дверь. Ее движения были какие-то очень амплитудные, широкие, колоритные. И улыбка у нее была им под стать, как будто она распахивала объятия, она улыбалась всем лицом. Варвара располагала к себе сразу и бесповоротно. В ней была та разновидность интеллигентности, которую Таня определяла для себя как «интеллигентность демократическая» или «разночинная интеллигентность». На интеллигентность аристократическую Варвара не тянула и, очевидно, не тяготилась этим. Это сквозило во всем: в небрежно забранных вверх волосах, в ладно сидящих джинсах и закатанной по локти клетчатой рубашке, в однотонных тапочках и отсутствии макияжа. Все было очень просто, но мило и стильно. И очень ей шло. Одежда сливалась с ней в один образ, который можно было бы назвать «стремительная женщина».

У таких женщин всегда прекрасные фигуры при полном игнорировании фитнеса. Они сжигают калории быстрой походкой, обгоняя трамваи, которые у них не едут, а непременно «ползут». Такие женщины могут забыть пообедать, потому что заболтались, забегались, закрутились. У них много друзей, потому что все хотят зарядиться их энергией, заразиться их настроением. Таня знала этот типаж и симпатизировала ему. Она сама хотела бы быть такой в свои пятьдесят лет. «Как он мог от такой уйти?» – по Таниной схеме пробежала первая трещинка.

Они прошли на маленькую кухню. Все знакомо: холодильник в углу, на нем магнитики, сидя на табуретке, можно дотянуться до плиты, фиалки на окне. Стандарт нижнего слоя среднего класса. Богатство тут не ночевало, но достаток был. Похоже на кухню в доме Таниных родителей. Этот дизайн кухни восходил к лозунгу «не в деньгах счастье», а может, оправдывался им.

В первую же минуту Варвара предложила чай и решительно отказалась от отчества. Как и ожидалось, чай она не наливала, а плескала в чашку. Медленно бегущая струйка ее раздражала. Таня поняла, что у нее немного времени. То, что Варвара называла долгим разговором, могло занимать от силы полчаса. Наблюдая за подобными женщинами, Эйнштейн мог бы открыть свою теорию относительности и без математических наворотов. Время демонстрировало свою относительность наглядно и доходчиво: жизнь ускорялась в жилах Варвары, которая была вся стремительность и порыв.

По дому были разбросаны игрушки; стояли, раскрыв рты, разномастные ноутбуки; в коридоре веером топорщились лыжные палки разных ростовок. Вопрос о повторном замужестве был снят, такие женщины не остаются одни. На их энергию мужчины слетаются, как мотыльки на огонь. «Да они похожи с Лукичом! Будто по одним лекалам выкроены. Как же так? Как он мог ее бросить?» – подумала Таня.

Обменявшись дежурными приветствиями, Варвара, вытирая разлитый от излишнего ускорения чай, прямо спросила:

– Что именно вас интересует? Из ваших объяснений по телефону я мало что поняла, но ясно, что Игорь опять куда-то движется. Он на месте стоять не умеет, сразу заваливается набок, как волчок. Что требуется от меня?

И тут же без перехода:

– Вы не знаете, где можно купить хороший чайник? Уже третий меняю, и все неудачно. Какое-то барахло выпускают. У меня вечно все разливается. Замучилась вытирать. А у мужа почему-то нормально льется, – искренне недоумевала она.

«Господи, как же они похожи, как брат и сестра», – снова подумала Таня. А вслух сказала:

– А вы помедленнее наливайте.

– Я пробовала. Что? Еще медленнее? Спасибо за совет, я попробую, – засмеялась она.

Таня улыбнулась. Надо было быть камнем, чтобы не попасть под обаяние этой женщины. Варвара перешибала ее энергетически, поэтому Таня решила, что диалог она не потянет. Нет, ей нужно перевести Варвару в режим монолога, задать общий рамочный вопрос и предоставить ей простор для рассказа. Кажется, это называется «нарратив», когда человек сам выбирает траекторию рассказа, а собеседник лишь внимает ему с умными глазами и заинтересованным видом, что, кстати, очень важно.

– Так на какую тему мы будем пить чай?

– Варвара, расскажите мне, пожалуйста, как вы с Игорем Лукичом встретились, а потом расстались. – Таня задала тему беседы так широко, как только могла, чтобы молчать до конца чаепития.

– Ну, положим, у нас не было шансов не встретиться, мы ведь учились в одном институте, на одном факультете и жили в одном общежитии. Только я была на два курса младше. Как муравьи, ходили по одним тропам. Вас, видимо, интересует другое, как мы поженились.

– Да, я именно это имела в виду. – Тане было неловко за свою речевую неряшливость.

– Но и с этим все просто. Вам покажется мой ответ странным, но он честный: пришло время жениться, мы и поженились.

– А любовь? Была?

– Наверное, какая-то была. Но в молодости новая любовь рождается каждый месяц, как молодая луна. Хотя тогда мне казалось, что да, любила. Сейчас уж не знаю. Про нас можно было сказать, что особой любви не было. Только любовь не бывает особой. Не было особой, значит, не было никакой. Было какое-то совпадение, похожесть, что, помноженное на молодость, можно было принять за любовь.

– Не понимаю… Тогда почему вы поженились?

– Сейчас мне кажется, что главным нашим купидоном было само время.

– Как это? – Таня втягивалась в разговор против своей воли.

– Танечка, это было еще в СССР. Слышали о такой стране?

– Да, про Советский Союз нам много рассказывали в университете. Фальшивая идеология привела к закономерному финалу, – по-ученически серьезно сказала Таня.

Варвара снисходительно усмехнулась:

– Ну идеология, может, была и фальшивая, зато герои были настоящие.

Таня поняла, что сказала что-то не то. Нужно было срочно возвращаться на прежнюю тропу разговора.

– Вы начали рассказывать, почему поженились, – подтолкнула она.

– Видите ли, тогда к окончанию института почти все были закольцованы. Большие дети с колечками на безымянных пальцах. Так было принято. Дальше все вставали на один и тот же эскалатор, который медленно тащил вас вверх. Сейчас тот эскалатор сломан, нужно самим ножками перебирать. Я преподаю в университете и вижу, что молодежь откладывает создание семьи, и, наверное, правильно делает, потому что появилось столько возможностей и соблазнов. А тогда остаться после института одинокой было почти то же, что стать старой девой. Каждую неделю в общежитии «продавали» невест, женихи танцевали в тазах, было такое испытание, «выкуп» назывался… Словом, студенческие свадьбы были регулярными и на одно лицо, по одному сценарию. Ведь будущее у всех было почти одинаковое, а главное – предсказуемое. А мы с Игорем… мы были в чем-то важном очень похожи. Комсомольцы-добровольцы… Прямо как попугаи-неразлучники. Вместе заседали в студсовете, вместе представляли институт на спартакиаде, вместе ездили с агитбригадой по колхозам, вместе зажигали в КВНе. Всюду вместе, так чего уж… Оставалось только пожениться, что мы и сделали. Нормальная свадьба двух комсомольцев, у которых много общего. И это могла быть нормальная семья. Может быть, даже счастливая.

– Тогда почему вы разошлись?

– Потому что время изменилось. Слышали такое слово «Перестройка»?

Таня кивнула.

– Ну вот и все. Одно время поженило, другое время развело. У каждого времени свои законы. Знаете, кто увел у меня Игоря?

Таня напряглась, она ожидала услышать имя разлучницы. Надо у Игоря Лукича ее координаты спросить. Странно, что он забыл вставить Варварину соперницу в свой список. Согласно его хронологии, у Варвары не было конкуренток. Неужели запамятовал?

– Горбачев. Он изменил мне с Горбачевым, – и она как-то грустно засмеялась.

– Простите, я не понимаю.

– Что же тут непонятного? Давайте я лучше вам чай подолью.

Тане показалось, что Варвара взяла паузу, чтобы решить, стоит ли продолжать этот разговор или закруглить его и выпроводить Таню. И что-то подсказывало Тане, что Варвара выберет второй вариант.

Хозяйка взяла чайник и резко, своим фирменным движением стремительной женщины, плеснула кипяток в Танину чашку. Чашка не устояла. Кипяток залил Танины колени.

– Снимай джинсы! – закричала Варвара, сразу перейдя на «ты». – Убью этот чайник!

И она затолкала Таню в ванную. Больно было так, что Тане стало не до сантиментов. Молниеносно сняв джинсы, она залезла в ванную и начала обдавать ошпаренные места холодной водой. Боль уходила, но ненадолго. Колени просили холодной воды снова и снова, они были ненасытны, как верблюд после дальнего перехода.

– Танюш, прости меня, вот ведь криворукая, – канючила под дверью Варвара. – Может, маслом каким помазать? Я плохо в этом разбираюсь, но давай в интернете посмотрим. У меня облепиховое есть.

– Нормально все, пузырей нет, все пройдет, – мужественно отвечала Таня.

Но вина Варвары была налицо. И на обочине Таниного сознания приятно мелькнуло: «Все, ты теперь меня не выгонишь, торопливая моя».

– Тань, к тебе зайти можно?

Таня вспомнила про свои трусы. Никогда не знаешь, куда стоит надевать трусы поприличнее. Не на свидание же шла. Есть у нее бирюзовые с лайкрой, так нет же, хлопок застиранный напялила.

– Тань, померь это. – Из-за двери высунулась рука с чем-то ярким наперевес.

Таня удивилась прозорливости Варвары. Это оказались широкие шорты гавайской раскраски. «Может, она сама не всегда в бирюзовых трусах ходит? А при Игоре в чем ходила? Господи, о чем я думаю», – окоротила себя Таня.

Через полчаса чаепитие переместилось в ванную комнату. Варвара расположилась на унитазе, а Таня в роскошных гавайских шортах сидела на бортике ванной и периодически поливала ожоги холодной водой. Печенье они поставили на стиральную машинку, потеснив фен и туалетную бумагу. Обстановка была такой уютной, что они даже убрали общий свет, оставив только подсветку над зеркалом. Под журчание сливного бачка Варвара как-то обмякла, замедлилась и начала говорить о главном:

– Знаешь, Танюша, я и вправду думаю, что мы с Игорем могли бы жить долго и даже временами счастливо, если бы Советский Союз не рухнул. Тебе, конечно, кажется, что это я себе оправдания ищу, но нет, все прошло, уже не болит ни в каком месте. Там много всего было, но я только одну историю расскажу, может, поймешь, а может, нет…

Варвара медленно и очень осторожно подлила Тане чай и примостила чашку среди шампуней и гелей.

– Я заканчивала институт в год, когда СССР рухнул, и мой диплом совпал с победным рывком народа в капитализм. И в числе первых прорвавшихся был мой муж, Игорь, он же на два года старше меня был. Он тогда создал какую-то страховую фирму и взял меня на работу, чтобы я написала диплом на материалах его бизнеса. Я ведь на экономическом факультете училась. Днем работала, а ночью умирала от страха, что останусь без диплома, времени писать совсем не было. Но Игорь жестко руководил мною, ты же его знаешь. Сам написал за меня половину. Короче, свой красный диплом я получила и решила в науку идти, в аспирантуру поступать. Знаешь, был такой синдром в советское время: для девушек из интеллигентных семей законченное высшее образование наступает только после защиты кандидатской диссертации. Но муж мне толково объяснил, а он умеет это делать, что на фиг никому это не нужно, что лавочку под названием «наука» пора закрыть и забить дверь гнилой доской. Что я и сделала. Пошла с ним дальше, рука об руку, рынок строить. Зажав кирку в мозолистой руке. Кирка и мозоли – это, конечно, образы, не было ничего такого. И рынка не было. Знаешь, в чем состоял наш бизнес? Собирали деньги с населения. Нет, это было не МММ, все-таки мой муж по гениальности до Мавроди недотягивал. Брали под какие-то страховые программы. Когда Мавроди считал деньги комнатами, мы скромно, по мелочи, – коробками. Считать деньги коробками довольно скучно, от нечего делать я занялась расчетами нашего бизнеса. Вывод был очевиден – деньги мы не вернем.

Варвара зачем-то спустила воду в унитазе, на котором сидела. Видимо, так она хотела разрядить обстановку. Таня видела, что Варвара нервничает.

– Наивная до придури, я пришла с этим открытием к мужу. На груди развевался воображаемый пионерский галстук. Главное, сохранить скромность во взгляде, когда он будет рыдать у меня на груди и благодарить за спасение его чести. От слез пионерский галстук намокнет, будет некрасиво. Нет, лучше представлю себя с комсомольским значком на груди. Только бы не укололся, дорогой мой человек. Я уже иду, я спасу тебя!

Варвара замолчала.

– Спасли?

– Я показала ему расчеты. И знаешь, что он ответил мне? Никогда не забуду. Он сказал тогда: «Перекраснеемся». Русский язык обогатился новым словом, а я – новым опытом.

– И что было потом?

– Потом у нас было разное, у каждого свое. Он перекраснелся и пошел дальше по дороге бизнеса. А я той самой киркой, которой недавно строила рынок, отколупала доску, которой забила дверь в науку. Сдула пыль, огляделась, зажмурилась… Чтобы не видеть обшарпанность и убогость, запретила себе отрываться от компа. Поэтому кандидатскую диссертацию написала быстро, можно сказать, на одном дыхании. Потом докторскую. Параллельно детей рожала, новую семью строила. Так что все хорошо в итоге вышло.

– А деньги он людям вернул?

– Что-то вернул, кажется… Но в те годы другие масштабы воровства были, он тогда еще щегол был. На фоне остальных это все так, по мелочи.

– Вы не жалеете? – зачем-то спросила Таня.

– Чего? Что дальше не вместе? Это, Танюша, предопределено было. У каждого свой путь, как бы пафосно это ни звучало. Жизнь нашего поколения ровно пополам разломилась: полжизни мы прожили в СССР, полжизни – на его обломках. Получается, мы с Игорем вместе были, пока по советскому пути шли, а когда вышли на перекресток имени Горбачева, то каждый дальше пошел своим путем. Он стал «новым русским», а я «новым грустным». Вот так, забавно даже. История одной семьи как зеркало русской революции, – невесело засмеялась Варвара.

– Почему вы мне это рассказали?

– Не знаю. Если человек помнит какую-то историю, рано или поздно он ее кому-то расскажет. Лучше тебе. Мне же позвонил Игорь, предупредил, что ты от него придешь. Лет десять не звонил, значит, надо ему. И потом… Знаешь, столько лет прошло, а я все так и стою на том перекрестке, все пытаюсь понять, как это происходит. Почему вроде бы похожие люди на таких перекрестках расходятся? Что такое внутри нас делает этот выбор? А может, он прав был? Все-таки новую страну они построили, шли и шли вперед, не сворачивая. Как бульдозеры. Игорь тогда мне говорил, что он, как Рокфеллер, потом отчитается за каждый заработанный миллион, кроме первого. Наверное, это и называется эпохой первоначального накопления капитала, когда все готовы на все ради первого миллиона. Только…

Она замолчала.

– Что только? – подтолкнула Таня.

– Я потом автобиографию Рокфеллера нашла. Нет там такой фразы. Он за каждый миллион пытался перед читателем отчитаться, за каждый, и даже за первый. Может, в этом и есть разница между тем, какое общество построили они и какое мы.

Повисла пауза.

– А дети у вас были?

– Нет, Бог-то, видно, знал, что наши пути разойдутся. Мои детки – это все потом. Кстати, ты в шортах старшего сына сидишь. Давай, ты в них пойдешь, а джинсы я тебе в пакет положу.

И Варвара включила общий свет. Это означало, что разговор окончен и Тане пора на выход.

– Шорты можешь не возвращать, сын их редко носит, недолюбливает, – сказала Варвара на прощание.

Было понятно, что эта фраза была не про шорты, а про то, что новой встречи не будет. Это кольнуло Таню легким разочарованием. Но чего она хотела? Стать подружками? Смешно. Хотя и заманчиво.

Таня уходила из дома, где есть все, что нужно для счастливой жизни: дети, строптивый чайник, частокол лыжных палок и даже гавайские шорты. И если бы у нее был выбор, она бы выбрала путь, который выводит на такие кухни.

Глава 5. Молочно-патриотический блюз

Игорь Лукич с брезгливым выражением на лице читал речь партийного лидера. Господи, ну почему он поставил на такого идиота? Может, не поздно еще в другую партию перейти? Но чем там лучше? Вон Петрович, его друг, король птицефабрик, к другой партии прибился, а рассказы один в один сходятся, разницы нет, тот же маразм, но в другой словесной шелухе. «Какую партию ни создаем, а получаем вечную КПСС», – грустил Петрович. Умный мужик Петрович, не случайно в список Forbes входит. Игорь Лукич гордился дружбой с ним и ценил его откровенность.

«Видимо, я – козел бодучий. Все мне не так. Времена меняются, а я вечно всем недоволен. Может, это старость?» – корил себя Игорь Лукич.

И основания для самокритики у него были. Пока солью земли русской были коммунисты, Игорь знал, что его место среди беспартийных. Когда коммунистов свергли, он ополчился против либералов, обвиняя их в недостатке патриотизма. Точнее, не обвинял, а тихо бухтел, потому как массовые действа не любил в любом разливе – от марафонского бега до политического митинга. Ему казалось, что либералы недостаточно любят родину, отказывая ей в самобытности. Словом, Игорь Лукич был тайным и неосознанным славянофилом. И вот пришел праздник на его улицу – все стали патриотами.

Политики рвали на груди рубаху в приступах любви к отчизне; чиновники протирали дыры, стоя на коленях в храмах; певцы добавляли в свой жиденький репертуар положенные на ноты купола золотоглавые; телеведущие освоили «пятиминутки ненависти»; а народ посмеивался, но голосовал за. И тут Игорь Лукич опять приуныл, ему опять это не понравилось.

Как-то не так он представлял себе патриотизм. Тот оказался каким-то горластым и напористым, наглым и драчливым, и слишком обильным – когда ты уже и сидишь на нем, а им все продолжают потчевать. Но вроде бы многим нравится. Может, что-то с ним не так?

Чтобы не выносить на свет свою бодучесть, Игорь Лукич избегал обсуждать эти вопросы. Потому что ответов у него все равно не было. Он – за рынок, но не тот, когда победителями стали жующие бюджетные деньги разбитные парни, отрыгивающие в оттопыренные карманы чиновников. Игорь Лукич был производственником, заводчиком, он на дух не переносил тех, кто сидел на бюджетных потоках. Он – за патриотизм, но не тот, когда любить страну надо громко и обязательно прилюдно, с верой в Бога и в то, что кругом враги.

Он многое бы отдал, чтобы оказаться подальше от всех этих партий и идеологических баталий. В тишине ему лучше думалось. Весь его опыт доказывал, что идея, брошенная в массы, уподобляется девке, брошенной в полк. Но бизнес требовал, чтобы Игорь Лукич был политически активным гражданином. И сейчас эта активность обрела вполне определенную форму – он спонсировал выборы одной крупной партии, которая рвалась в Государственную думу. Хотя с куда бо́льшим желанием он потратил бы эти деньги на строительство новой фермы. На его деньги партийцы обещали выиграть выборы, углубить рынок, спасти страну от внутренних предателей и внешних врагов. В это он не особо верил, а вот в пользе депутатского мандата для развития бизнеса не сомневался. Поэтому и участвовал в этом спектакле.

Игорь Лукич любил свою страну, но не хотел ни с кем обсуждать, как, почему и за что он ее любит. И сейчас, читая речь партайгеноссе, он в очередной раз подумал, как странно устроен мир. Казалось бы, они живут с партийным лидером бок о бок, в одной стране и даже в одном городе, а кажется, что в разных мирах. Верховному партийцу весь мир угрожал, куда-то не пускал, чинил козни и делал подлянки. Игорь же Лукич не имел к миру претензий, точнее, все вокруг существовало для него только в виде сводок на тему экспорта и импорта молочных продуктов. Это был его фронт, и статистика выполняла роль донесений с театра военных действий. Больше Америки ему угрожала Беларусь. Он преклонялся перед Лукашенко и желал ему мучительной смерти.

Ну как батьке Лукашенко удалось добиться, чтобы на одного белоруса молока производилось почти в четыре раза больше, чем на одного россиянина? Хотя понятно как. Все, что он сдирал с России, он вкладывал в сельское хозяйство и не воровал, сука. И белорусские сыры давили Игоря Лукича, брали его за горло.

В России же молочные реки мелели. Игорь Лукич кожей чувствовал, что статистика отчаянно врет, рисуя символический один процент роста. Производство молока топталось на месте и тем самым не пускало его бизнес вперед.

Игорь Лукич знал про молоко все. Он знал, что Россия производит молока столько же, сколько страны Африки, то есть очень мало, по мировым меркам. И что мы близко не выходим на рекомендации врачей по потреблению молока. Он знал катастрофичность нашего отставания. Например, что одна «средняя» корова в ГДР на момент слома Берлинской стены давала столько же молока, сколько корова в нынешней России, то есть спустя четверть века. От этой математики ему хотелось выть. За эти четверть века немцы в два раза увеличили надои с одной коровы. А у нас поголовье коров стало таким же, как во времена коллективизации, когда коров резали, лишь бы не пустить в колхозное стадо.

Зато у нас есть «Сколково», где утонченного вида мальчики важно произносят слова «коучер», «франшиза», «тимбилдинг», а в сельском хозяйстве видят навоз и отсталость. Их Игорь Лукич люто ненавидел и при слове «эффективные менеджеры» скрежетал зубами. Он знал, что подкрадывается катастрофа. Россия трагически запаздывает в понимании того, что мир изменился, что именно сельское хозяйство давно стало наиболее наукоемким сегментом производства.

Объехав фермы ведущих стран мира, он воочию увидел, что происходящее там можно сравнить лишь с прорывом человека в космос. И современная корова – это не Зорька из наших детских воспоминаний о каникулах в деревне. Это стоящая на четырех ногах мини-фабрика по производству молока или мяса. Цена на этих современных Зорек, закупаемых, кстати, преимущественно за рубежом по причине вредительского сворачивания отечественной селекции и генетики, напоминает ценник на детали космического корабля, что сближает сельское хозяйство и космос уже не в поэтическом, а в прозаическом смысле. Цены на технику для современной фермы, кормовые добавки, ветеринарные препараты при обвале российской валюты тоже достигли космических высот.

Для сохранения позиции на рынке сыра Игорю Лукичу нужно было ввязаться в бой за производство молока. Иначе он сможет наращивать производство сыра только одним путем – «бодяжить», то есть делать сыр на растительных жирах, что можно назвать сыром весьма условно. Такой сценарий Игорь Лукич считал самым крайним и надеялся, что до этого не дойдет.

Ему необходимо свое молоко, много молока, молочные реки, молочные цунами, чтобы захлебываться им и тонуть в нем. Но он понимал, что без помощи государства об этом можно только мечтать. Нужны дотации, субсидированные кредиты, лизинговые схемы… И тут без этой чертовой политики не обойтись. Ради молока и сыра он готов был стать самым патриотичным бизнесменом, самым веселым участником дурацких ток-шоу, самым активным меценатом, самым болтливым гостем радиоэфиров. Словом, чертом, ангелом, героем, личным врагом Лукашенко, да хоть банным массажистом партийного лидера. Ему нужно молоко, чтобы делать сыр – и точка.

Но для начала нужно стать депутатом Государственной думы РФ. Милая девочка Таня, постарайся, помоги мне, причеши мою неказистую историю. Сочини мою жизнь надлежащим образом.

Игорь Лукич понимал, что молодая журналистка начнет с Варвары, не удержится. «Интересно, догадалась ли Танька, почему мой офис стоит на улице с таким странным названием – Варварка?» – думал он, глядя на партийный текст.

Глава 6. Наперсток с прорезью

Таня не догадалась. Она лишь поняла, что Варвара не будет забыта Игорем Лукичом никогда. Это была штучная женщина, его двойник, свернувший на перекрестке в другую сторону. Тогда кто мог ее заменить? Любопытство подгоняло Таню сильнее, чем жесткие сроки, выставленные заказчиком. Ей не терпелось увидеть замену.

На этот раз Таня позвонила не сама, а попросила Леру устроить ей встречу с «женой номер два», продиктовав ей телефонный номер из списка Лукича. Ей хотелось воспользоваться правом давать поручения. Это поднимало Таню в собственных глазах, ведь у нее никогда в жизни не было подчиненных. Лера хмыкнула и ответила: «Будет исполнено».

Помощница Игоря Лукича оказалась исполнительной и оперативной. Она перезвонила буквально через десять минут и продиктовала адрес и время будущей встречи. Таня многословно поблагодарила, опыта общения с подчиненными у нее не было.

К назначенному времени она подъехала по указанному адресу. Дом был другого уровня, чем у Варвары, и гораздо ближе к центру. Добротная «сталинка» с огороженной территорией, со шлагбаумом, защищающим двор от чужих машин. Все дышало благородством и достатком. Лепнина по фасаду дома в виде серпов и молотов восхваляла социализм и намекала на неизбежную победу коммунизма. Ирония судьбы заключалась в том, что теперь здесь жили те, кто сломал хребет этому самому социализму. Дорогие иномарки во дворе говорили о том, что жизнь их хозяев удалась. Словом, вторая супруга Игоря Лукича неплохо капитализировала факт своего замужества. Для оплакивания разбитой семейной лодки ей досталось куда более престижное и уютное место, чем Варваре.

Таня поднялась по лестнице, проигнорировав лифт. Было приятно идти по широким, вытертым временем ступеням, держась за добротные деревянные перила, и заглядывать в лестничный проем. Было в этом что-то киношное. Таня в таких домах прежде не бывала. На лестничной площадке размещались лишь две квартиры. Рядом с ними органично смотрелись бы латунные таблички с именами жильцов и указанием их рода деятельности, типа «профессор Преображенский». Но табличек не было, и оставалось только гадать, кто живет в таком солидном месте.

Поднявшись на нужный этаж, Таня нашла дверь, в которую ей предстояло войти, но взяла паузу. Она достала зеркальце, бдительно проверила, не смазалась ли подводка на глазах, поправила челку, облизала губы и даже зачем-то осмотрела зубы. Место обязывало. Что-то подсказывало ей, что хозяйка будет не в клетчатой рубахе, как Варвара.

И действительно. Дверь открылась, и Таня замерла от неожиданности.

На пороге, наслаждаясь произведенным эффектом, в чем-то благородно-бежевом стояла Лера, помощница Игоря Лукича. Ее смеющиеся глаза подошли бы к афише фокусника, который ловко одурачил публику. Немая сцена была похожа на минуту славы Леры. Она сияла как-то даже слишком откровенно для утонченной француженки.

– Ну что? Стоять будем? Или все-таки войдем?

Таня переступила порог. И оказалась в пространстве, которое язык не поворачивался назвать коридором. Это был просторный холл, в углах которого наподобие верстовых столбов стояли внушительные напольные вазы. У Тани мелькнула предательская мысль, что в такой вазе можно спрятаться, если что.

Хотя от кого прятаться? Что за глупость? Чего она напряглась? Да, неожиданный сюрприз, но ничего страшного не случилось. Надо побыстрее сузить расширенные от удивления глаза и вспомнить про цель визита. Лера повела ее в глубь квартиры.

– Чай? Кофе? – спросила хозяйка натренированным голосом.

– Чай.

– Ну чай так чай.

– И, если можно, зеленый, – спохватилась Таня.

– Почему же нельзя? Значит, будем под зеленый чай сплетничать?

– Так уж и сплетничать…

– Ах да, пардон. Назовем это доверительным общением или заинтересованным обсуждением личной жизни шефа. Я готова.

Они прошли в столовую. Таня поняла это по большому овальному столу, стоящему по центру в окружении стульев, напоминающих реквизит из фильма «12 стульев». Видимо, в этом доме на кухню гостей не приглашали. Считали моветоном. Обстановка диктовала свои правила. Сидеть, поджав ногу, на таких стульях было немыслимо. Спина сама собой выпрямилась, локти прижались, и Таня почувствовала, что уподобляется воспитаннице благородного пансиона.

Что стало бы с ней, поживи она в такой обстановке день, неделю, месяц? Одно дело – обитать в панельной пятиэтажке на городской окраине и пить чай из пакетиков на крошечной кухне, и совсем другое – проживать в пределах Садового кольца, кушая из красивой посуды вот в такой столовой. Это не проходит бесследно. Она наверняка была бы другой, иначе бы двигалась, говорила, думала, дышала. Иначе жила. И, возможно, со временем в ней появился бы тот лоск, которым сражала наповал Лера. Интересно, на сколько хватило бы этого шарма, засунь Леру в маршрутку с шансоном, отдави ей ногу в московском метро в час пик? Счет бы пошел на дни, а может быть, на часы.

Тане срочно захотелось узнать, как попадают в такую сказку, на каком жизненном лифте поднимаются на такие высоты. Пользуясь случаем, она маскировала личное любопытство под служебное задание.

– Простите, Лера, можно я вас так буду называть? Я так поняла, вы с Игорем Лукичом познакомились, когда он уже состоятельным человеком был? – спросила она, принимая тонкую фарфоровую чашку, сквозь которую просвечивал чай.

– Да, вполне. Иначе мы бы не познакомились.

– Не поняла.

– А что тут непонятного? Я хотела получить, как вы выразились, состоятельного мужчину, а он хотел иметь роскошную женщину. Это был равноценный обмен, никакого мошенничества, баш на баш. Каждый получил желаемое. Сделка состоялась.

– Лера, если я как-то неудачно выразилась… Простите, я не хотела вас обидеть.

– Обидеть? – Лера засмеялась низким голосом, от которого Таня почувствовала свою полную и безоговорочную неполноценность.

Это был смех сдержанного превосходства. Обидеть Леру Таня не могла по той же причине, по которой муравей не может оттоптать ногу человеку. Рядом с Лерой не было места для второй женщины. Вокруг нее все превращалось в средний или мужской род. Средний род она обращала в зрителей, а мужской род становился одержим ею. Про такую Леру один певец пел, как будто канючил: «Ах, какая женщина, мне б таку-у-у-ю». А нету больше, баш на баш уже свершился.

Таня не могла стать мужским родом и поэтому не представляла для Леры никакого интереса. Оставалось признать себя средним родом и превратиться в зрителя и слушателя.

– Видите ли, Танечка, каждый человек получает в жизни то, что хочет. Это неправда, что хотели одно, а получили другое. Так рассуждают только дураки. Мы ведь с вами не из их числа? Вот вы о чем мечтали? Какую жизнь проживали, когда лет в семнадцать ложились спать? Помните эти минуты?

У нее была манера скреплять разговор постоянными вопросами. Тане это что-то смутно напоминало.

– Ну… Я засыпала.

– Бросьте. Так не бывает. Вот вы говорите маме «спокойной ночи» и уходите к себе, ложитесь в кровать и зарываете глаза. Дальше что? Ну не спать же в семнадцать лет! Эти минуты самые важные, ради них вы тащили не себе весь этот день. Вы начинаете мечтать, видеть свои желания в картинках и сюжетах. Какие они были? Что вы видели тогда?

Тане стало неловко. Да, она прекрасно помнила те минуты. Ей мечталось о журналистской славе, о собственной колонке в центральной газете, о своей программе на радио, о том, что известные люди почтут за честь ответить на Танины вопросы под включенную камеру. Ничего из этого не сбылось.

– Мало ли что я видела.

– Понятно. Облом? Вы разочарованы?

– Я просто живу, как живут миллионы. Никто не мечтал работать вахтером или гардеробщицей. Все хотели быть космонавтами или артистками. Только космических кораблей на всех не хватило. И свободные режиссеры кончились.

– Не говорите ерунды! Вы же сами в это не верите. Разве вы считаете себя одной из миллионов? Готовы признать себя равной этим гардеробщицам и вахтерам? Зачем вы врете себе и мне?

Таня не имела в планах разбор своих полетов. Вообще-то она пришла сюда за другим, но вопросы задавала исключительно Лера. По праву женщины.

– И что? Вы сдались?

– Лера, давайте лучше поговорим о вас. Вы о чем мечтали?

– Об этом.

И она обвела пространство вокруг себя холеной рукой, обрамленной безупречным маникюром.

– Многие об этом мечтали, но не у многих сбылось…

– А что такое сбылось? Не разочаровывайте меня, Танюша. Вы же журналист. Неужели не понимаете разницу между словами «хотеть» и «хочется»? Не многие хотят, большинству хочется.

Таня отметила, что вообще-то это говорил Ницше, но не стала перечить Лере. А та продолжала:

– Пока всем просто хотелось, я активно, изо всех моих дамских сил боролась, чтобы все это обрести. И получила. Вот и все.

– Я так понимаю, что вы получили это в лице Игоря Лукича.

– Да, в его лице. Но могла получить в другом лице. Это было не принципиально, главное, что я знала, чего хочу, и шла к этому. Вы шокированы? – спросила она, снисходительно улыбаясь.

– Нет, мне просто интересно.

– И что же вам интересно? Подробности? Как встретились? Какие слова он мне говорил? – Лера говорила вопросами, и это сверлило мозг Тани каким-то воспоминанием.

– И это тоже.

– А знаете, почему вам это интересно? Нет, это не просто любопытство. Вы пытаетесь разгадать свой собственный ребус: почему у меня получилось, а у вас нет. Знаете, Танечка, я думаю, что дело было так. Вы мечтали стать вторым Познером, но не сумели понять, как это делается. Вы надеялись на удачу, повторяли бессмысленное слово «судьба». И, возможно, даже плакали в подушку, не получив того, ради чего вы приехали в Москву. А потом вам на помощь пришла спасительная и баюкающая мысль, что не в деньгах счастье, что чистая совесть всего дороже, что в тихой жизни есть своя прелесть и прочее, что любят повторять неудачники. Знаете ли, честность – добродетель нищих. Поэтому вас и подобрали на журналистской помойке.

Таня съежилась. Она не могла предположить, что под тонким слоем шарма прячется железный остов торпеды.

– Вы не верите в судьбу? – жалко пискнула она.

– Я выбросила это слово из своего лексикона как вредное, – продолжала Лера. – Судьбы нет, есть лишь технология реализации мечты. Пока вы просто мечтали, я пыталась разгадать технологию и овладеть ею. Быть рядом с состоятельным человеком – это трудная менеджерская задача. Трудная, но разрешимая. Я знала, куда хочу прийти, и искала пути к этому.

– Из точки А в точку Б вышла девочка Лера…

– Да, если хотите. Моя точка А была очень далеко отсюда. Я ведь не москвичка. Моя мама научила меня многому: красиво одеваться, умению подать себя, разбираться в искусстве. На ее фоне другие женщины смотрелись как бледные моли, как лабораторные мыши. Если бы вы ее видели… Красота, изящество, ум. Она до сих пор красива, но это лишь тень былого. Представить ее надушенной «Красной Москвой» было немыслимо. Даже тогда она умудрялась найти французские духи. Словом, ей не было равных. И что? Все, что смог дать ей мой отец, – это назвать дочь ее именем. Две Леры на одну семью. Только в дурдоме бывает два Наполеона. Она тоже любила говорить слова про судьбу, про порядочность. К чему это ее привело? Во что она все это обратила? По какому курсу конвертировала? Что дала ей ее порядочность? Место заведующей литературной частью ТЮЗа и зашитые колготки. – Лера усмехнулась.

– А вы из какого города приехали? – спросила Таня.

Оказалось, что жизнь щедра на совпадения. Пунктом А для Леры и Тани был один и тот же город. Их поход на Москву начался с того самого вокзала, где девушка с веслом, покрашенная серебряной краской, неодобрительно смотрит в спины отъезжающих. Таня решила помалкивать про это совпадение.

– Значит, ваша мама тоже не умела хотеть? Она тоже неудачница?

– Не совсем. В ее время не было таких возможностей, которые появились у нашего поколения. Вокруг все были нищие и идейные. Что она могла? Ей надо было уезжать из этой страны. Она это понимала, но так ни на что и не решилась. Копалась в родословной. Ее отец имел, кажется, польские корни, но поляки были в лагере социалистических стран. Какой смысл менять шило на мыло? Так все ушло в песок… К тому же красота – очень скоропортящийся актив, его надо быстро вкладывать.

– Вы вложились в Игоря Лукича?

– А вы бы этого не сделали? – и она пристально посмотрела на Таню.

Таня смутилась, что не укрылось от Леры.

– Бросьте! Это нормально – желать себе лучшего. Знаете, когда я поняла, что не хочу повторить судьбу матери? Когда впервые поехала за границу. Конечно, в социалистическую. Это была страна, которой больше нет, – Германская Демократическая Республика. Там удивляло все: кирпичи в полиэтиленовых пакетах, чистые машины, другие люди. Но к этому быстро привыкаешь. А вот по-настоящему потрясти может только какая-то мелочь, которая засядет в голове, как заноза. У вас так было?

– Не знаю.

– Плохо. Вы слишком часто говорите «не знаю». А я знаю. Я помню тот день, когда дала себе слово жить вот так, – и она снова обвела любовным взглядом свою квартиру. – Гуляла по немецкому магазину впечатлений ради. А что там еще делать? На покупки денег все равно не было. Прилавки были похожи на музейные витрины. Смотрю – под стеклом вроде монетки лежат. Пригляделась – а это наперстки. Целая витрина разных наперстков. Можете такое вообразить? Не колечек, заметьте, а наперстков. И среди них один какой-то дефективный, с прорезью. Я стала мучительно соображать, зачем там прорезь. Может, туда нитка вставляется? И что? Куда ее тянуть? А может, как-то петельку можно поддеть? Опять же, какую, зачем? Меня так захватила эта загадка, что я зависла над витриной. Наверное, нелепый вид у меня был тогда, потому что продавец сжалилась. Поняла, наверное, что я иностранка из России, нас же везде узнавали. У русских не только особенная гордость, но и внешность. Эта немка молча подошла к прилавку, вытащила этот наперсток и показала на себе назначение прорези. Что бы вы думали? Оказалось, что прорезь под маникюр!

Лера сделал паузу, чтобы Таня оценила громадность этой идеи.

– И вот тогда я дала себе слово, что у меня будет и маникюр, и такая жизнь, в которой без такого наперстка не обойтись. И будуар, где в перламутровой шкатулке будет храниться это.

Она встала и прошла в соседнюю комнату. Видимо, в будуар. Вернулась, зажав руку. Подошла в Тане и с видом заговорщика, который открывает самую большую тайну, сказала:

– Вот! Это мой талисман. Я купила его на последние деньги. С него я начала строить свою новую жизнь, – и она разжала кулачок.

На идеально ухоженной ладони лежал маленький металлический предмет с прорезью по ободку.

– Моя мама смотрела на мир через трубу, скатанную из пыльных журналов и дурацких пьес. Она же работала завлитом в театре. Это плохая оптика. А я выбрала взгляд на мир через прорезь в наперстке, и этот взгляд оказался более перспективным. Все остальное было делом техники, не более. Главное – выбрать себе верную оптику. Иначе вы промахнетесь, не попадете в пункт Б.

– Значит, вы превзошли свою мать? Дополнили ее красоту и изящество волей и верой в технологии. – Таня задумчиво вертела в руках Лерин наперсток.

В это время в комнату зашла кошка, пушистая, курносая и с коротким хвостом. Казалось, что у нее на лбу висит ценник с множеством нулей. Породистая кошка лениво потерлась о ногу Леры, и та неожиданно резво подхватила ее, прижала к себе и стала сюсюкать:

– Маленькая моя, пришла к мамочке. Соскучилась? Дай я тебя потискаю, красавицу мою, пушистика моего сладкого…

Но кошка не оценила порыва и спрыгнула с рук «мамочки». Таня поняла, что вопрос о детях лучше не задавать.

Отряхиваясь от шерсти, Лера поучительно сказала:

– Для того чтобы продать себя за миллион, нужно выглядеть на два миллиона.

«А у нее определенно склонность к плагиату. Это же Марлен Дитрих говорила», – подумала Таня.

– И Игорь Лукич заплатил этот миллион?

– Да, – просто сказала Лера. – Он тогда резко пошел в гору, и ему нужны были соответствующие его статусу машина, квартира и жена. Он же не мог появляться в свете с дамой, которая пользуется машинкой для удаления катышков.

Удар был под дых. Таня даже не успела понять, за что ей прилетело. Она сделал вид, что не заметила укуса Леры.

– Значит, вы соответствовали его статусу?

– Не-е-ет, – грациозно потянувшись, как кошка, сказала Лера, – я была ему женой на вырост. Он не тянул на меня. Но в нем был потенциал, и я рискнула. Поставила на него и выиграла.

– Почему же не тянул? Мало зарабатывал?

– Уже вполне прилично, но не только в деньгах дело. Он тогда зарабатывал деньги как попало, по-пацански. То у него дурацкий страховой бизнес был, то риелторское агентство, то какая-то растаможка. Я раньше него узнала богатых людей близко, совсем близко. – Лера многозначительно улыбнулась. – Они уходили из этой зоны турбулентности и врастали во что-то одно, серьезно вкладывались, пускали корни. Конечно, диверсифицировали капитал, но старались иметь ядро, центр тяжести. Я первая почувствовала, что сшибать деньги на всех фронтах скоро не получится, время меняется. И Игорь до сих пор благодарен мне за то, что я направила его по этому пути.

«Она его еще и направила! Вот сука», – подумала Таня. В ней росло раздражение по отношению к Лере. Это было непрофессионально, но Таня ничего не могла с собой поделать.

– Так, значит, исключительно благодаря вам вся страна ест его сыр? И даже спасибо вам не говорит? Вот ведь какая неблагодарность, – осторожно поддела Таня.

Но Лера не заметила иронии, сквозившей в словах Тани, или сделала вид, что не заметила.

– Да, без ложной скромности скажу, что я сыграла решающую роль в выборе сырной темы.

– Вы очень много сыра съедали на завтрак? Игорь Лукич устал покупать и решил начать производить? – Таня почти дерзила.

– Оставьте свою иронию при себе. Она вам пригодится для самоанализа, – отбрила ее Лера. – Я свела Игоря с одним чокнутым, который заразил его производственной темой, с Виталием Петровичем. Он, правда, занимался мясом, курятиной, но это все одна поляна. Это мир шума и вони, что куры, что коровы, что птицефабрики, что сыроварни. Какая разница? Игорь просто заболел этим. Он мог говорить о сырах часами. И, как говорится, сыры ответили ему взаимностью. Он стал очень состоятельным человеком. Деньги ведь любят людей страстных.

– А Виталий Петрович? Он тоже страстный? – Таня спрашивала не просто так. Это имя было в списке ее будущих встреч, в разделе «хроники бизнеса».

– Еще бы! Петрович – его друг и гуру. Будете с ним беседовать, передавайте ему привет.

– Передам. Но почему вы расстались с Игорем Лукичом?

– По той же причине, по которой мы прежде расстались с Виталием Петровичем, с моим первым мужем. Тот предпочел мне куриц, – Лера невесело улыбнулась, – а Игорь променял меня на сыр.

Повисла пауза. Таня переваривала услышанное.

– Вы хотите сказать, что Игорь Лукич увел вас у Виталия Петровича? И после этого они остались друзьями?

– А почему вас это удивляет?

– Ну как-то… Высокие отношения!

– Бросьте вашу иронию. Это в вашем жлобском мире принята дурацкая однозначность. Увел жену – значит, враг. Игорь тянулся за Виталием, смотрел ему в рот. И то, что в свое время Виталий выбрал меня, было для Игоря лучшим доказательством моей исключительности. И потом, увести чужую жену, да еще у друга, – это же не каждый отважится, это поступок. Для Игоря было важно именно отважиться, в чем-то превзойти своего учителя.

– А вы?

– Что – я? Я хорошо понимала весь расклад. С Виталием все заканчивалось, это было ясно, он в любой момент мог со мной развестись. Даже губную помаду перестал застирывать, сволочь. Если и загорался, то только когда говорил про свои птицефабрики. Мне стало казаться, что для возбуждения его в постели мне нужно кудахтать и квохтать. Вокруг было полно молодых курочек, девок с куриными мозгами. А я моложе не становилась. Наш брак трещал по швам. В этот момент появилась возможность соскочить на Игоря. Так что все были премного довольны. Виталий – что избавился от меня, Игорь – что отбил чужую жену высшей пробы, а я нашла нового, вполне состоятельного мужа.

– А любовь была?

Лера посмотрела на нее зло и брезгливо.

– Такие вопросы вы будете задавать гардеробщице по случаю ее золотой свадьбы. Когда вернетесь в свою заштатную газетенку и будете батрачить на репортажах о жизни простых людей.

– Действительно глупый вопрос, как-то вырвалось… Вы же с самого начала сказали «баш на баш». Но если это хорошая сделка, то зачем потом все рушить, зачем потом разводиться?

– Чтобы не быть смешной.

– Простите…

– А что тут непонятного? – Лера рассталась с образом француженки, и в голосе ее зазвучали скандальные нотки. – Он вышел на новую орбиту и отстрелил меня, как использованную ракету. Сначала я была ему женой на вырост. Потом он меня догнал, а затем перерос и перестал во мне нуждаться. Знаете, это как перерасти «Мерседес» и пересесть на новую машину.

– Он пересел на «Майбах»? – спросила Таня, представляя себе любовницу – не иначе как принцессу Диану.

– Он пересел на «Ладу», – зло ответила Лера.

«Это старо как мир, – подумала Таня, – соперница всегда страшная и с кривыми ногами».

– Хотите еще одну картинку из заграничной жизни? Приезжаю я как-то в крутой университетский кампус в США, племянника хотела туда определить. Учеба там стоит денег совершенно космических, выглядит все, как кино про будущее. Зелень, пальмы, счастливые лица. И около главного корпуса две автостоянки. На одной стоят гладенькие, новенькие, чистенькие машинки. На другой – не рухлядь, конечно, но сильно подержанные, невзрачные. Я с переводчиком была, он мне в уши непрерывно тараторил, гонорар отрабатывал. Дескать, две разные стоянки, потому что на одной паркуются начинающие профессора и разный обслуживающий персонал, а на другой – их звезды, пара-тройка нобелевских лауреатов даже. Я киваю понимающе, да-да, у нас тоже во дворе не каждому парковаться можно. И тогда этот переводчик эдак снисходительно мне и говорит: «Вы не поняли. Новенькие и блестящие машины у тех, кто начинает свой карьерный путь. Они хотят обозначить свой успех. А вот дешевые машины могут позволить себе только очень значительные люди, которые миру уже все доказали».

Лера замолчала. Задумчиво глотнула чай и продолжила:

– Тогда я это только запомнила, помню, что сильно удивилась. Поняла позже, когда от меня Игорь ушел. Я больше не была для него женщиной, подтверждающей его статус. Он сырами все давно подтвердил, пробы некуда ставить. Я ему стала не нужна. Вот только когда его секретарша в отпуск уходит, он меня зовет. Мне это нравится. Вроде как в секретаршу играю…

И Лера зло закусила губу, чтобы не заплакать.

Таня поняла, что нужно быстрее уходить. Лера не простит ей, если прольет при ней хоть одну слезу. Она уходила так быстро, что босоножки застегивала уже за дверью, спустившись на один пролет для конспирации.

Широкие перила и разлапистые лестничные пролеты на обратном пути показались Тане мрачными и давящими. Как будто они вели не на улицу, а в подвал, в катакомбы. Но нет, вот дверь, а за ней солнце, духота, гудящие машины. Таня обрадовалась всему этому безобразию, как будто давно не видела и успела соскучиться.

Глава 7. Прекрасная Валерия

Вырвавшись на улицу, подставляя себя палящим лучам и просушенному ветру, Таня облегченно выдохнула. Конечно, общение с Лерой больно укололо ее самолюбие, но главная трудность беседы все же была не в этом. Самым напряженным моментом, который потребовал от Тани хладнокровия и выдержки разведчицы, был рассказ Леры о своей матери, заведующей литературной частью провинциального ТЮЗа.

Пока жеманная Лера вспоминала свою мать, ни за грош растратившую шарм в глухой провинции, Таня думала только о том, как обратить свое лицо в подобие гипсовой маски, чтобы на нем не отразились эмоции и чувства, распирающие изнутри. Поверить в такое совпадение было трудно, но факт оставался фактом. Таня пыталась не выдать, что она знакома с мамой Леры. Нет, неверно. Она не просто знакома, она боготворит эту женщину, обожает ее и винит в своих журналистских мытарствах. Если бы не она, кто знает, кем бы стала Таня Сидорова?

С чего начинается выбор профессии? Для одних – с трезвого расчета, для других – с наставления родителей, которые «плохого не посоветуют», а кто-то идет наугад, не подумав, иногда просто за компанию с одноклассниками. И, что интересно, вероятность ошибиться, разочароваться в выбранной профессии во всех этих случаях примерно одинаковая.

У Тани роман с журналистикой начался с нечаянной встречи, случайного знакомства, в котором восторженное воображение увидело провидение, знак судьбы, не меньше.

Она, тогда еще школьница, дольше других хлопала в ладоши на премьере спектакля в местном ТЮЗе. Большая часть зрителей уже покинула зал и штурмовала гардероб, а она все аплодировала, потрясенная увиденным. Но вот занавес закрылся окончательно, и она побрела к выходу. Обычно в проходе между кресел стояли продавцы программок, цены на которые по абсурдности соперничали только с ценами в театральном буфете. Но тут проход был свободен. Стояла лишь одна женщина примечательной внешности, узкая в любом поперечном сечении. На ней было странное платье ассиметричного покроя, которое подобает носить представителям богемы. Кроме того, она была в туфлях, что выдавало в ней местную аристократию, причастную к театральному миру. Дело было зимой, а зрители не имели привычки переобуваться в театре.

Женщина в туфлях заслонила проход и спросила позволения задержать девушку на пять минут. Само то, что она спросила не разрешения, а позволения, подтвердило ее прописанность в мире искусства. Дальше пошли вопросы на уточнение: понравился ли девочке спектакль? любит ли она театр? какие другие спектакли ТЮЗа смотрела? При этом она обращалась исключительно на «вы», что было приятно и странно само по себе. По законам жанра дальше должно было последовать приглашение сниматься в кино. Таня была к этому готова, ведь о подобных историях она читала в интервью с артистками. Вместо этого женщина в туфлях неожиданно спросила: «А вы не хотите попробовать написать заметку об этом спектакле? Для местной газеты». У школьницы учащенно забилось сердце. Крылов бы описал ее состояние не иначе как «в зобу дыханье сперло». Но это не поэтично, лучше прибегнуть к языку Бунина. Таню словно поразил солнечный удар! Только там ударило любовью, а тут – обещанием известности и славы. Она замешкалась, и женщина в туфлях переспросила: «Так хотите?»

Девочка поняла, что хочет. И хочет страстно, отчаянно. Она просто жаждет написать заметку о спектакле ТЮЗа и проснуться знаменитой. В школе, на улице, в магазине ее будут останавливать люди и спрашивать: это не вы автор той чудесной заметки? Она будет как навигатор, как штурман в мире искусства. Все будут знать ее фамилию, передавать из рук в руки газету с ее заметкой, потрясенные тем, как тонко она чувствует искусство вообще и этот спектакль в частности. Осталось дело за малым – передать свои чувства с помощью слов, облечь впечатления в фразы и заразить своим настроением читателей.

Весь вечер и полночи она писала рецензию. Высокая, звенящая нота восторга от спектакля не хотела быть распластанной на бумаге, она уворачивалась из-под шариковой ручки, испарялась с поверхности чернил. Ловля впечатлений сачком слов оказалась очень трудной работой. Но худо-бедно дело было сделано. Из кучи перечеркнутых и перемаранных страниц родился окончательный текст. Перечитав его, Таня немного расстроилась. Кажется, она чувствовала сильнее и ярче, чем выражали подобранные ею слова. Она еще раз перечитала текст, потом еще раз и еще. И с каждым разом найденные фразы становились привычнее, претензии к ним теряли былую остроту. Таня словно притиралась к своему тексту. В итоге она сначала смирилась с ним, а потом и восхитилась им. Так бывает.

И девочка гордо понесла свой шедевр женщине в туфлях, которая работала заведующей литературной частью театра и носила соответствующее имя – Валерия Геопольдовна. Вообще-то ее папу звали Леопольдом, как кота, которого мучили два наглых мышонка, а он, как идиот или пацифист, что часто одно и то же, предлагал им дружбу. Но работница ЗАГСа мультфильм про кота Леопольда не смотрела и записала имя на слух. Слух у нее был так себе, не музыкальный. Папа же заметил ошибку, но радостно промолчал. Его имя ему не очень нравилось. Сходство с котом-пацифистом было почти унизительным. Не добавляли радости и подозрения в еврейском происхождении его имени. Ему приходилось, как бы к слову, разъяснять окружающим, что в его имени живут польские корни. И это смотрелось как оправдание, что только усиливало подозрения. Словом, он обрадовался ошибке глуховатой тетки из ЗАГСа. И дочь стала Валерией Геопольдовной, что предопределило ее возвышенную профессию. Ну разве мыслимо с таким именем быть ткачихой или поварихой? Конечно, нет. Так имя прибило ее к искусству.

Таня Сидорова, зажав рецензию между учебниками физики и химии, пошла в ТЮЗ сразу после уроков. Ее распирало желание сообщить подружкам, куда и зачем она идет, но она сдержалась. И не из скромности. Просто не хотелось смазывать будущее впечатление, когда выйдет заметка. Пусть это будет для всех полным сюрпризом, что создаст эффект разорвавшейся бомбы. Автор заметки вошла в здание театра и прошла всех часовых, повторяя как пароль «Я к Валерии Геопольдовне».

Само то, что ей было позволено пройти в театр вне положенного для зрителей времени, приподнимало ее в собственных глазах и создавало атмосферу праздника. Розы цвели в душе девочки, державшей наперевес исписанный лист линованной бумаги. Она не просто шла. Она проходила первые метры своего пути к славе и известности. Сейчас ее похвалят и скажут, что делать дальше. Написать о другом спектакле? Рассказать всему свету о блестящем исполнителе роли Ромео, в которого она была немножко влюблена? Спросят совета, какую пьесу выбрать для следующей премьеры?

Перед дверью с табличкой «Заведующая литературной частью» девочка приостановилась, поправила челку и придала лицу выражение скромной сдержанности, готовясь к лавине похвалы. Постучала.

– Да-да, войдите. – Хозяйка кабинета приветливо улыбнулась. – Ах, это вы? Уже написали? Так быстро? Как вас зовут, не напомните? – Валерия Геопольдовна говорила исключительно в вопросительной форме.

Девочка протянула листок с видом человека, обреченного на похвалу.

– Таня, – сказал она скромно.

– Трудно было, Танюша? Сколько времени ушло? Посмотреть можно?

Таня молчала, потому что не знала, на какой из этих вопросов нужно отвечать. Потом поняла, что отвечать и вовсе не нужно. Валерия Геопольдовна уже углубилась в чтение ее листочка. Она читала, и легкая полуулыбка играла на ее тонких губах. И вообще у нее все было тонкое – пальцы, запястья, брови. Это Тане нравилось. А вот полуулыбка не нравилась. Совсем. Ведь текст к улыбке не располагал, он был исключительно серьезный. Про огонь искусства, опаливший душу зрителей. Про взор главного героя, прожигающий сердца все тех же зрителей. И про общую идею спектакля, которая, как огонь Прометея, осветила все закоулки в душе сидящих в зале. И про занавес, который, словно горящая балка, упал неожиданно, хотя смотреть этот спектакль можно было бесконечно.

Дочитав, Валерия Геопольдовна только переспросила:

– У вас, Танечка, папа, случайно, не пожарным работает?

– Нет. А что?

– Да нет, ничего. Просто вы к огню очень неравнодушны. Ну спасибо. Выйдет, я думаю, в ближайшие дни. Меня газета уже торопит. Вы не возражаете, если я слегка поправлю текст? Общую мысль о том, что спектакль вам очень понравился, я сохраню, обещаю. Будет желание, пишите еще, это, уверяю, увлекательное занятие.

Таня хотела было поддакнуть, вспомнив про свои творческие муки, но хозяйка кабинета выразительно посмотрела на часы и подтолкнула Таню к выходу, сославшись на занятость.

И Таня стала ждать славы. Каждый день она ходила к киоску и покупала свежий номер городской газеты. Под стук собственного сердца просматривала все четыре страницы. Потом по второму разу, более тщательно. Но нет, ничего не было. То есть было много всего, но совершенно ненужного, сплошное захламление газетных просторов – про открытие новой школы, про арест проворовавшегося депутата, про изменение маршрута движения какого-то трамвая. А как же искусство?

И вот примерно через неделю, которую Таня доживала в тревожном ожидании и пару раз даже плакала, она нашла крошечную заметку о театре под названием, больше подходящем для протокола, чем для журналистской сенсации – «Премьера в Театре юного зрителя». И дальше как пояснение – «Письмо школьницы в редакцию». Таня почувствовала тревогу. Это выглядело как-то непразднично и подозрительно. Таня никаких писем в редакцию не писала. Это она помнила точно. Все-таки это разные вещи: работать по заказу литературной части театра или писать какие-то глупые письма в газету. В первом случае речь идет о почетной работе, которую не всем доверят, а во втором – о чудачестве, потому что нормальные люди писем в газету не пишут. Это так же глупо, как разговаривать с телевизором. Это ее папа так говорил. А он у нее не какой-то пожарный, а самый настоящий ученый, физик, ему можно верить. И вот его собственная дочь пишет письмо в газету. Досадно как-то. Папе она, конечно, все объяснит, но вот девочки в школе уже, видимо, от зависти не помрут. Минута славы откладывается.

Да и соседи этого «письма» какие-то странные. Справа было помещено объявление о прививках собак от бешенства, а слева некролог по поводу смерти старейшего жителя их города. Между смертью и бешенством стоял театр, как будто он должен предотвратить смерть от бешенства. Видимо, редактор сгрузил на эту страницу все, что он отнес к «гуманитарной сфере», но получалось уж как-то слишком метафорично.

Настроение Тани катилось вниз, сминая надежды на славу и известность. Для поднятия настроения она решила перечитать свою заметку. И тут ее ждал настоящий удар, прямо под дых. Таня читала и не узнавала свой текст. Там были отдельные знакомые обрывки и даже пара предложений ее собственного изготовления. Но большая часть этого «письма» была ей лишь смутно знакомой. Замечательный огонь Прометея, которым она так гордилась, был потушен, горящий взор главного героя почему-то был заменен на волевой подбородок, а занавес взлетал, как птица, вместо того, чтобы падать, как горящая балка. И под всем этим безобразием стояла подпись – «ученица 10-го класса Татьяна Сидорова».

Татьяна пришла домой и спрятала газету в укромном уголке своего письменного стола, чтобы никто не нашел. Выбросить все-таки было жалко. Не хотелось, чтобы ее фамилия соприкасалась в мусорном ведре с картофельными очистками. Показывать родителям газету она не стала.

На следующий день в школе Таня внимательно приглядывалась к своим школьным товарищам, пытаясь по их лицам понять, читали они «письмо» или нет. Если девочки стояли кружком и прыскали от смеха, то Таня сжималась от дурных предчувствий, пока по обрывкам фраз не угадывала, что у них другой повод для веселья. Если на уроке литературы учительница спрашивала: «А что думает Сидорова?», то Тане мерещилась многозначительная улыбка, и она начинала готовиться к худшему. Но пронесло. Похоже, что это злосчастное «письмо» никто не читал. Наверное, некролог и собачье бешенство отпугнули читателей от этой страницы. А может, эту городскую газету вообще никто никогда не читал.

Но характер у Тани был бойцовский. Как только тревога стала отпускать, боевой дух начал бить копытом. В ней росла обида на Валерию Геопольдовну. С какой стати? Почему она испортила Танин шедевр? По какому праву украла славу?

Любая другая девочка попереживала бы, перелистнула эту страницу и забыла. Но Таня была не любой и не другой. Она была Татьяной Сидоровой. И через неделю в кабинет заведующей литературной части постучали.

– Да-да, – привычно сказала Валерия Геопольдовна. – Ах, это вы? Чем обязана? Что-то еще написали?

Как всегда, она говорила вопросами. Но Таня решила, что отвечать она не будет, наоборот, будет спрашивать. Со всей строгостью поруганных надежд.

– Зачем вы это сделали?

– Что именно? – Тонкие брови Валерии Геопольдовны поползли вверх.

– Что? Испортили мой текст! И вообще превратили его в какое-то письмо.

– Испортила? – Похоже, она не умела обходиться без вопросов.

– Да, я такого не писала, это же совсем другое.

– А это, как вы выразились, «другое» стало хуже? Вы в этом уверены? Хотите обсудить оригинал? Вы действительно этого хотите? Извольте, я готова.

У Тани появилось нехорошее предчувствие. Но останавливать разбор полетов было поздно. Валерия Геопольдовна уже достала из бумажных завалов на своем столе знакомый листок и начала читать Танины вирши томным голосом, прижимая руки к груди, отчего текст стал казаться до неприличия пафосным, карикатурно-возвышенным и каким-то глуповатым. В этих словах не было даже намека на то, что чувствовала Таня после спектакля, что она пыталась передать читателю.

Таня не ожидала. Она была посрамлена. «Письмо» действительно было лучше. Оно было просто сереньким, никаким. А Танин текст был еще каким! Позорным и слащавым до приторности. На глаза Тани навернулись слезы, они потекли по щекам.

– Не надо больше, – глотая их, попросила Таня.

– Вы уверены?

– Да, я больше никогда ничего не буду писать, – пообещала Таня и повернулась к выходу из кабинета.

– А вот вывод неверен, – впервые Валерия Геопольдовна свернула с вопросительной интонации на утвердительную, да еще на какую утвердительную, – вы не делаете правильных выводов, и это очень опасно. В жизни это может подвести вас под монастырь. И не факт, что под мужской.

Последняя фраза была простовато-шутейной и означала, что Валерия Геопольдовна пытается смягчить свой урок. Таня благодарно шмыгнула носом.

– Если, Танюша, у вас есть время, мы могли бы поговорить чуть более серьезно. Обещаю больше не декламировать ваш первый опус. Поверьте, мой был не лучше.

И Таня осталась.

Эта встреча, начавшаяся с Таниных слез, закончилась весьма необычно. Валерия Геопольдовна предложила Тане «наведываться по возможности». Так и сказала. И от этих редко употребимых речевых конструкций, от слов, дышащих благородством, Таня простила ей все и сразу, она вышла окрыленная и готовая молиться на Валерию. В школе бы сказали «приходить после шести» или «быть здесь в среду как штык», а тут «наведываться по возможности». Это был другой мир – благородный и изящный, возвышенный и романтичный, и Валерия была его жрицей. Прекрасная Валерия! И она предлагает Тане войти в эту дверку. Какие могут быть сомнения? Таня тянула ненавистную школьную лямку и жила возможностью «наведываться» в ТЮЗ, чтобы научиться у Валерии красиво говорить и выразительно писать. Школьные подруги хотели походить на эстрадных див, а Таня выбрала себе в кумиры изящную Валерию Геопольдовну.

Главным, в чем Валерия Геопольдовна убедила Таню, была простая мысль о том, что чувствовать и мыслить может каждый человек, а вот описывать свои чувства, настроения, движения души и ума могут немногие. Это ремесло, которому нужно учиться. Конечно, Львом Толстым не станешь, тут надо, чтобы природа постаралась. Гении не вытачиваются по болванке. Но быть сносным журналистом может каждый, если приложит достаточно труда.

Изящная и тонкая Валерия занималась с Таней по простой схеме: давала задание написать нечто на предлагаемую тему, а потом разносила это в пух и прах. Иногда они встречались по нескольку раз в неделю, иногда не виделись месяцами. Их встречи трудно было назвать занятиями. К обучению примешивались разговоры о жизни, обсуждение книжных новинок и громких премьер. Таня стала читать и смотреть не то, что читали и смотрели ее одноклассники, она тянулась за Валерией, пыталась ей соответствовать.

Довольно скоро Таня поднаторела в складывании слов во вполне изящные предложения. Она стала помогать Валерии Геопольдовне готовить анонсы театральных событий, репортажи о премьерах, очерки о творческом пути к юбилейному бенефису артистки, словом, овладела письменным словоблудием на вполне приличном уровне.

К окончанию школы Татьяна Сидорова окончательно и бесповоротно решила стать журналисткой. В этом ее решении сплавились воедино и желание взять реванш после провала с первой заметкой, и восхищение перед тонкой и ироничной Валерией Геопольдовной, и полное отсутствие конкуренции со стороны школьных учителей за интерес к своему предмету. Но главное, что журналистика в представлении Тани обрекала ее на интересный круг общения со знаменитыми людьми, эта профессия пахла кофе и звучала гулкостью аэропортов, с ней можно было объехать всю страну, а если повезет, то и мир.

Валерия Геопольдовна, конечно, говорила про тяжелый труд журналиста, а многотиражные газеты иначе как «братскими могилами талантов» не называла. Но Таня пропускала это мимо ушей. Зачем? У нее все будет иначе, ее ждет блестящая карьера и положение властительницы дум. Почему? Потому что она Татьяна Сидорова. Других аргументов у нее не было.

Она легко поступила на журналистский факультет местного института. И когда ее одноклассники несли благодарные букеты и коробки конфет школьным учителям, Таня Сидорова принесла огромный торт в кабинет заведующей литературной частью ТЮЗа. Валерия Геопольдовна, как всегда, реагировала в вопросительной форме:

– Неужели поступила? Не будешь потом меня винить?

– Вы шутите?

– Отнюдь. Ну чего уж теперь, дело сделано. Тортик шоколадный?

– Конечно, как вы любите. – Тане хотелось сделать Валерии приятное, ведь без нее о журфаке можно было бы только мечтать.

– Чек сохранила? – неожиданно спросила Валерия.

– Зачем?

– Как зачем? На память. Это твой входной билет в мир журналистики. Только помни, в этот мир вход – рубль, а выход – два.

Таня удивилась такой странной математике, но она уже привыкла, что частенько не понимает изящную Валерию. Однако чек сохранила, спрятала его в кошелек в укромный отдел. Как входной билет в самый лучший из миров, из которого ей никогда-никогда не захочется выйти.

И сейчас, возвращаясь от Леры, дочери Валерии Геопольдовны, Таня пребывала в изумлении от причудливости жизни, от удивительных совпадений и случайностей, которыми развлекается кто-то там, наверху.

Глава 8. Кремлевский концерт

Виталий Петрович заехал к Игорю Лукичу к концу рабочего дня, в пятницу. В их планах было навестить какой-нибудь бар и нанести удар по печени. Роскошь общения они видели в том, что полностью доверяли друг другу. Крупный бизнес и участие в партийной жизни обязывали держать язык за зубами. Так и ходили со стиснутыми челюстями, отчего скулы сводило тоской. И только друг с другом они разжимали зубы, разминали онемевшие скулы и отводили душу в честных разговорах.

На этот раз Петрович был в откровенно хорошем настроении, и это предвещало феерию. Как рассказчику ему не было равных. Это был величайший артист разговорного жанра.

– Ну что, Игорек, все сидишь? Над златом чахнешь?

– А ты что такой веселый?

– А потому я такой веселый, друг ты мой сердешный, что хожу по концертам разным, искусством дышу, надышаться не могу.

Игорь понял, что сейчас будет целый эстрадный номер в исполнении Петровича, и присел в кресло, уступив сцену другу.

– Тебе предлагали в достославном Министерстве сельского хозяйства билеты? Бесплатные, между прочим. В самый Кремлевский дворец на торжественный концерт. И не просто концерт, а во славу работников сельского хозяйства. А ты?

– Мне некогда было, я сидел весь вечер, партийную речь изучал. Впервые пожалел, что читать умею…

– Во-о-о-от. Еще один просранный вечер твоей жизни. А мог бы на концерт пойти. Стал бы культурным человеком, вроде меня. Игорек, это стоило того! От бесплатной культуры вообще грех отказываться. Там же представление началось еще до концерта.

– Как это?

– Чтоб зайти, нужно в общей очереди отстоять, а публика там подобралась, я тебе скажу, особая. Билеты же по разнарядке выдавали, людям проверенным – либо причастным к сельскому хозяйству, либо сочувствующим ему. А ему посочувствовать сейчас любой готов. Короче, стою я в очереди на Кутафьей башне, слушаю обрывки разговоров. Люди вокруг культурные, переживают, что опять Кадышеву слушать придется. И вдруг отчетливо так доносится: «…третий год, зараза, без засухи живем, повезло гаденышу». Я напрягся. Уши, как перископы, над головой выставил. Короче, по обрывкам фраз догнал, что это мужики о новом министре сельского хозяйства говорят. Так, думаю, концерт еще не начался, а представление уже вовсю идет.

Игорь Лукич хмыкнул, понимая, что это только начало. И не ошибся.

– Слушай дальше. Занял я свое место согласно бесплатному билету. Сосед-мелиоратор начал со мной активно знакомиться, что объяснимо: мы ведь по спискам сюда попали, не с улицы, значит, на полштыка свои, номенклатурой сертифицированные как бы. Надо углубить. И знаешь, о чем он начал со мной беседовать? Очень его интересовало мое мнение насчет того, почему бывшую министершу сельского хозяйства не посадили. Сошлись на том, что слишком много наворовала. Так, думаю, свои люди в зале. Жаль, Игорька нет.

– Что? Прямо так и сказал?

– А чего стесняться? У нас же про бывших можно. Ты не знал? Говорю же, отсталый ты какой-то, Игорек. Ладно, не перебивай. Тут третий звонок, свет гаснет, народ в предвкушении. И появляется в свете софитов наш министр, душевно так говорит: «Поздравляю всех, мы собрали рекордный урожай зерновых». А ему в ответ неблагодарный голос с галерки: «И что вы с ним делать будете?» Ну что за люди? Игорек, что у нас за народ? Как с такими страну с колен поднимать? Им – бесплатные билеты, а они все каверзность какую вчинить хотят. Что за глупый вопрос? Что и всегда. Продадим за кордон. Не спагетти же делать, в самом деле. Чай, не итальяшки паршивые.

Игорь уже откровенно смеялся, но понимал, что Петрович только начал.

– А вообще все было богато: не было только Пугачевой и Стаса Михайлова. Ну, это понятно, не родит земля такой урожай. Но, что характерно, не было и Кадышевой с Бабкиной. Видимо, Игорек, концепция сельского искусства поменялась. А ты опять все проспал. Некультурный ты человек, устал повторять.

– Кто был-то тогда? У нас вроде больше про село никто и не поет.

– Топорно мыслишь, скажу тебе. По старинке. Замшелый ты какой-то, Игорек. Мне даже неловко рядом находиться. У нас половина министерства в селе не была ни разу, и ничего, руководят себе помаленьку. Новую породу управленцев вывели – паркетный аграрий. Я же говорю, концепция сельского искусства поменялась в корне. Там вообще аграрная тема не выпячивалась. Она как бы пунктирно шла. Взять того же Витаса.

– И Витас пел?

– Ну не то чтобы пел… Он больше пантомимой качающиеся колосья изображал, но не навязчиво, конспирируя это призывами любить его вечно. А Люба Успенская пела про уход мужа и как она ему гордо откажет, когда он одумается. Наверное, это надо понимать в том духе, что те, кто из села бежит, потом пожалеют горько. Орбакайте с корзинкой на сцену вышла. Молодец, такт проявила, хоть реквизит в тему подобрала. И каждый, кто призывал в песне лететь к звездам, танцевать до утра или, на худой конец, сойти с ума, завершал музыкальный номер словами благодарности «нашим кормильцам». Прямо так и говорили: «Родимые, спасибо, что кормите нас, звезд российской эстрады».

– А что кормильцы?

– Кормильцы-то? Они ручейками просачивались к выходу, мигрировали в сторону гардероба. Я же говорю, Игорек, народ у нас неблагодарный, так себе людишки. Хлопот не оберешься такими руководить. И как только справляются с нами власти бедные? Сосед мой вырубился, даже захрапел. Попросил разбудить, если «что-то будет». Веришь? Повода не нашлось. Плотным потоком шел эстрадный спам. По телику это еще как-то приукрашено, причесано, а в жизни без валидола лучше не смотреть.

– И что? Совсем без фольклора обошлось? А как же лебедушки в кокошниках?

– Куда ж без них? Все-таки концерт в честь доблестного сельского хозяйства. Выходили твои лебедушки в кокошниках, рассыпали по сцене колосья, кручинились. Столько насыпали, что даже антракт объявили. Видно, сцену подметать пришлось.

Петрович перестал смеяться, и Игорь заметил, что добродушие ушло, в глазах появилось что-то темное и печальное.

– Игорек, и все это буйство звуков и красок, заметь, за бюджетные деньги, чтоб порадовать «кормильцев». А мы с тобой за эти бюджетные подачки ужом извиваемся, партийную хрень слушаем. Ну почему так?

Игорь усмехнулся:

– По кочану. Ты же все сам прекрасно понимаешь. А концерт твой прямо как карта российской политической жизни. Хорошо нарисовал.

– А можно для дураков попроще?

– Куда проще? Налево пойдешь – в лубок попадешь, с лебедушками и топотушками. Направо свернешь – в российскую эстраду вляпаешься по самое не хочу. Извечный спор почвенников и прогрессистов. Одни в народность тянут, оскорбительную своей затхлостью. Другие курс на Запад держат, видя перед собой его удаляющийся зад, что и берут за образец. Две колеи в чистом поле.

– А народ-то, Игорь, за кем готов идти? Как думаешь?

– Тут и думать нечего. Ты же мне сам это рассказал. Аки акын, что видишь, о том поешь. Народ подальше от этих троп держится. Он по дикому полю идет, сам по себе. В сторону гардероба. Ну или буфета.

Петрович довольно хмыкнул. Нет, не ошибся он в Игорьке, правильного друга себе выбрал и партнера надежного. Светлая голова у Игоря, и дружба у них крепкая. Столько всего вместе прошли, на какие только разрывы их жизнь не пробовала, но все прошло, а их сцепка осталась, даже Леру перемолола их дружба.

– Пойдем, Игорек, и мы одеваться. Выпьют все, пока мы тут умничаем. Что ты за человек? Я ему веселую картинку рисую, к искусству приобщаю, впечатлениями делюсь, а он мне в ответку – мрачный политический прогноз. Ну не свин?

И они, премного довольные друг другом, пошли отмечать конец трудовой недели. Это был ритуальный конец, потому что грань между выходными днями и буднями у них была очень условной. Если вообще эта грань была.

Глава 9. Складские катакомбы

Разговор с Лерой дался Тане нелегко, да чего уж там – трудно дался. Долго знобило от невысказанных ответных слов, от обиды за себя и за Валерию Геопольдовну. А времени на восстановление сил не было. Придется восстанавливаться на ходу. Что есть лучший отдых? Правильно, смена деятельности.

Таня решила оставить на время бурную личную жизнь Игоря Лукича и переключить внимание на его производственную биографию. Как говорится, человеку и пароходу посвящается. Пришло время распутывать историю парохода, то есть сыродела, то есть тогда еще не сыродела. Энтузиазма по этому поводу Таня не испытывала. Что интересного может быть в деловых отношениях? Но работу не выбирают, ее делают. Этому ее научил Петр Симонович, регулярно посылая на самые малозначительные фронты столичной жизни. Сколько она не видела главного редактора? Пять дней? Неделю? А кажется, что это персонаж из ее прошлой жизни.

На этот раз путь предстоял не близкий, на окраину, где располагались склады какой-то оптовой торговой фирмы. Там работал бывший партнер Лукича, Сергей Викторович, с которым они когда-то делили радости и горести совместного бизнеса. Но, видимо, при расставании и разделе общего бизнеса Лукичу достались радости, а его партнеру – горести. Потому что особняк на Варварке сильно контрастировал с тем ландшафтом, который пересекала Таня. Пейзаж выглядел удручающе, даже небо было особенно депрессивно-серое в этом районе Москвы. И Москва ли это? Уж больно далеко до маковок собора Василия Блаженного.

По мере приближения к складам редкие прохожие становились буквально штучными. На их лицах нельзя было прочесть даже намека на социальный оптимизм, сплошная хмурость и безразличие. Безнадега была тональностью этого места. Отвалившаяся штукатурка местами обнажала остовы домов, выбоины в асфальте имели фантазийные формы и словно приглашали наступить в них и сломать ногу на память о посещении этого района. Наверное, здесь Тарковский снимал своего «Сталкера» – единственный фильм, по поводу которого Таня не сошлась во мнении с Валерией Геопольдовной. Прекрасная Валерия фильм ценила, а Таня считала его концентрированным выражением скуки и заумности, подаваемой как художественный изыск. Хотя нет. Еще по поводу японского фильма «Расёмон» они поспорили. Там у каждого героя была своя правда, в чем Валерия видела мудрость, а Таня глупость и обман. Ведь правда всегда одна. Странно, что Акиро Куросава этого не понимал.

Кстати, как она там, бывшая наставница? И почему Таня не сказала Лере о знакомстве с ее матерью? Не утаила, а именно не сказала. Это разные вещи. Утаить – это действие с умыслом, а не сказать – просто бездействие, вариант лености. А может, и утаила, если уж быть совсем честной перед собой. Поставить между собой и Лерой прекрасную Валерию означало построить цепочку, объединить всех троих в жизненное трио, чего Тане категорически не хотелось. Нет, она оставит свой дуэт с Валерией неприкосновенным, это только ее история, из которой выросла ее профессия и эта работа.

Кстати, о работе. Жилые кварталы закончились. Впереди был неопрятный пустырь, который, судя по всему, надо было пересечь ради встречи с Сергеем Викторовичем, бывшим компаньоном Лукича по линии их прежнего бизнеса. Помня советы Валерии Геопольдовны, Таня добросовестно подготовилась к встрече и знала, что речь пойдет о продаже техники за кордон, чем в середине 1990-х занимались тогда еще молодые Игорь и Сергей. Что в этом может быть интересного? А впереди грандиозный, заросший бурьяном пустырь. Может, ну его? Что нового она узнает? Что добавит к тому, о чем можно прочитать в интернете? Что начало у них было общее, а продолжение у каждого свое? Ради этого собирать на себя колючки, пробираясь по непаханому полю?

Но Таня знала, что, какие бы стоны ни вызывала у нее работа, она не сможет схалтурить. Есть люди тщательные, это их крест, их проклятие, потому что порой это сильно портит им жизнь. Но не в их силах что-то изменить. Наверное, есть такой ген тщательности, это у них в крови. Таня была из их числа.

Стояла жара, и бурьян просил пить, но его не поливали ни люди, ни небеса. Людям было наплевать на бурьян, а небеса в это жаркое лето экономили даже на плевках. Бурьян выглядел неопрятно, и Таня обрадовалась, найдя тропинку, которая разделяла космы бурьяна наподобие пробора. Видимо, эту тропинку протоптали собачники, которым судьба подарила псов в качестве утешительной премии за жизнь в этом районе. Ступив на эту тропинку, Таня поняла, что такое ходить по минному полю. Всюду ее поджидали неожиданности в виде кучек дерьма, о которых предупреждали стаи зеленых жирных мух. Судя по габаритам этих куч, собаки были исключительно крупные, с хорошим аппетитом. И это было не удивительно – за жизнь в таком районе и компенсация должна быть внушительной.

Преодолев полосу препятствий и оставив позади себя это минное поле, Таня вышла к бетонному строению приземистого вида и бескомпромиссно кубической формы. Сплошные прямые линии без намека на украшательства. Даже крыши не было. Точнее, она была, но в виде верхней грани железобетонного кубика. Впрочем, это смотрелось весьма органично под серым небом и по соседству с пустырем. Деловой офис из стекла и стали был бы здесь как золотая фикса. А так все выглядело если и не нарядно, то сообразно цветовой гамме и настроению этого места. Серое на сером, мрачное к мрачному. И только Таня в ярком красном сарафане была досадной заплаткой на этом полотне.

Именно такое впечатление отразилось в глазах Сергея Викторовича, когда Таня, поблуждав по катакомбам, нашла его кабинет. «И что ты тут, такая нарядная, забыла? Куда, спрашивается, вырядилась?» – читалось в его взгляде. Тане хотелось оправдаться, что, дескать, она не вырядилась, что там, в Москве, все так ходят. Но промолчала. Ведь здесь тоже была Москва. Если верить карте, а не своим глазам.

Сергей Викторович оказался грузным мужчиной с обвисшими щеками, покрытыми мелкой сеточкой капилляров. При этом было видно, что он не стар, примерно ровесник Игоря Лукича. Но про одного можно сказать, что он выглядит моложе своих лет, а про другого – старше. Тане всегда была интересна эта подробность внешности. Выходило, что можно выглядеть плохо или хорошо, но с неизменной оговоркой «для своего возраста», то есть «свои года» все равно проступали, рассекречивали себя, но как будто в разной упаковке. У кого-то возраст был завернут в нарядную оберточную бумагу наподобие подарка, а у кого-то упакован небрежно, словно завернули в газетку, как сухую воблу к пиву.

У Тани были напряженные отношения с красивыми упаковками. Она досадовала, когда ей дарили что-то в дорогом упаковочном варианте, с искусственными цветами и птицами на фасаде коробки. Всегда невольно возникала сугубо практичная мысль, что лучше бы сэкономили на упаковке, но больше положили бы в саму коробку. Таня знала, что думать так считается дурным тоном, жлобством, но ничего не могла с собой поделать. Ведь все равно эта красота живет пять минут, а содержимое коробки может служить ей годами. По этой же причине Таня не любила цветы, она бы предпочла получать розы в виде денег, а герберы в виде колготок. Но сейчас, глядя на Сергея Викторовича, у нее закралась мысль, что она не совсем права и что упаковка все-таки важна. По крайней мере, некоторое внимание к своей внешности не помешало бы бывшему компаньону Игоря Лукича.

Хозяин обшарпанного кабинета двинулся ей навстречу. Натренированным движением он быстро вкатил стул под столешницу, но Таня успела заметить, что обшивка на стуле треснула и оттуда стыдливо высовывался поролон. Ей стало неловко, как будто она подсмотрела что-то непристойное. Но надо было улыбаться, потому что Сергей Викторович уже стоял рядом и вручал ей визитку. Таня заметила пятно неизвестной природы на лацкане его пиджака и окончательно прокляла свое острое зрение.

– Холодно у вас тут, – сказала она, чтобы что-то сказать.

– Да что вы, это просто контраст с улицей, сейчас привыкнете, – нарочито жизнерадостно ответил Сергей Викторович. – Хотя, конечно, не жарко у нас. Это же бывшее бомбоубежище.

– Бывшее что?

– Бомбоубежище, – буднично пояснил Сергей Викторович, как будто речь шла о чем-то вполне обыкновенном. – Во времена холодной войны построили, а оно не пригодилось. Тьфу, тьфу, к счастью, не пригодилось. А нам под склад очень подходит, здесь нет прямых солнечных лучей, температура пониженная, вентиляция добротная, и эвакуационные выходы широкие, очень удобно. Редкое везение получить такой объект.

– А чем вы занимаетесь?

– Предоставляем складские услуги. В основном это овощи, фрукты, цветы. Сигареты нам везут, алкоголь, да всего не перечислишь. Мир живет торговлей. Клиентов много, развиваемся помаленьку.

«Именно что помаленьку, такими темпами развиваться – это надо, как ворону, триста лет жить», – подумала Таня. Как-то убого все это выглядело. Представить рядом с ним Игоря Лукича было невозможно, никакой силы воображения не хватало.

– Вот сейчас кредит берем, будем подъездные пути модернизировать, – продолжал хвастаться Сергей Викторович, – со временем пустырь весь выкупим, ангары на нем складские построим. Есть заинтересованные люди в правительстве Москвы, вот на следующей неделе я в мэрии с докладом выступаю. Так что инвестиционный процесс идет, движется помаленечку. Конечно, не так быстро, как хотелось бы, но, как говорится, тише идешь – дальше будешь.

«Куда уж тише и дальше», – про себя комментировала его речь Таня.

А он не унимался:

– Мир становится глобальным, только торговые связи могут удержать мировое сообщество от Третьей мировой войны. Капитал нуждается в свободном перемещении товаров, и склады – это скелет этого мира. За складским бизнесом будущее. Это главная профилактика Третьей мировой!

«Скоро ничего не будет, сплошные склады», – вспомнился Тане фрагмент из любимого фильма мамы «Москва слезам не верит». Там похожее про телевидение говорилось, что оно похоронит кино и театр. Таня вспоминала фильм, чтобы хоть как-то отвлечься от голоса, который плыл рядом.

– Почему инвестируют в производство? Потому что дорого привозить готовую продукцию. До-ро-го! А строить производственные цеха, вспахивать поля – им не дорого? Это при нашей-то бюрократии? При нашей трудовой дисциплине? Когда любой рабочий может сделать за смену столько брака, что фирма убытков не оберется. И это все называют промышленной политикой? Глупцы! Нет, надо уменьшать стоимость перевозок и вкладываться в складской комплекс страны. Нужно активно использовать преимущества международного разделения труда, торговать и еще раз торговать. Я сейчас готовлю аналитическую записку в мэрию, чтобы нам дали субсидию на развитие, где подробно излагаю эти мысли. Со статистикой, с графиками это смотрится очень убедительно.

«Да… Тяжелый случай, прямо клиника какая-то».

– Вы хотите почитать? У меня еще пока не все готово, но основной раздел я закончил. И Игорю Лукичу можете дать почитать. Он человек разумный, деловой, пока еще вполне может успеть войти в пул наших инвесторов.

«Так вот к чему ты ведешь, бедняга. Да Игорь Лукич твой склад под пейнтбол купит, если захочет».

– Кстати, вы упомянули об Игоре Лукиче. Я бы хотела поговорить о периоде вашего с ним сотрудничества.

– Девушка, вы же из редакции? Зачем вам эта предыстория? Лучше писать о настоящем и будущем. О нашем нынешнем успешном складском бизнесе. Как говорится, жизнь – это миг между прошлым и будущем, – напел он.

«Не надо», – про себя попросила Таня. Она очень любила эту песню.

– Важно, что сейчас у нас все хорошо, все в развитии. И, если позволите совет, статью лучше начать с обзора технических параметров нашего склада, тут, не поверите, протяженность кабелей почти как в бункере Сталина на Таганке, а глубина вентиляционной шахты…

Но он не успел похвастаться шахтой. В дверь ввалилась толстая воительница, сдерживающая Третью мировую войну, и громогласно объявила:

– Все, Викторович, если сегодня эту капусту куда-нить не денешь, я увольняюсь, не могу больше эту вонь терпеть. Прямо глаза слезятся от этой вони, зараза.

Сергей Викторович как-то весь обмяк и тихо сказал, как будто просипел:

– Я решу этот вопрос, Зина, уйди.

– Нет, чего уйти, значит. – Зина не собиралась так просто сдаваться. – Как будто я первый раз про эту капусту говорю, ждем, пока у всех тут очи повыла́зят? Чтобы опять, как в прошлом месяце, люди с окрест на нас пошли жаловаться? А кто ж такое вытерпит?

– Зина, уйди! – закричал Сергей Викторович страшным голосом.

Та неожиданно для своей комплекции юркнула за дверь. «Аки мышь», – подумала Таня в стиле Игоря Лукича.

– Видите, каково с нашим персоналом дело иметь? – попытался вернуться к разговору о перспективах Сергей Викторович. – Тут временная трудность с капустой возникла, а у них сразу нетерпение какое-то, неадекватная реакция. Не обращайте внимания. Так на чем мы остановились?

– На том, что когда-то вы работали вместе с Игорем Лукичом, – немного передернула карту Таня.

Говорить про перспективы складского бизнеса и про бункер Сталина ей не хотелось. К тому же она поняла, что такое казематный холод. Нужно было как-то спрямить витиеватую нить их разговора. Ясно, что пускать Сергея Викторовича в свободное плавание опасно, можно узнать новую теорию мира, но не дойти до интересующих ее подробностей.

– Когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с Игорем Лукичом?

– Вы прямо как прокурор спрашиваете, – засмеялся Сергей Викторович.

Он, похоже, уже отошел от Зины, забыл про капусту и пребывал вновь в приподнятом настроении, с высоты которого видел перспективы складского бизнеса. Ему не терпелось затащить на эту высоту Таню, но она была категорически против того, чтобы составить ему компанию.

– Я не прокурор, а журналист, и у меня есть план беседы.

– Да-да, вы что-то говорили по телефону, но я не вполне понял, что именно вас интересует. Если вы не хотите писать про наш склад… То зачем я вам нужен?

– Это нужно Игорю Лукичу, он хочет восстановить этапы своего пути, а вы были с ним в очень важное для него время, он много и по-доброму вспоминает о вас, – Таня бросила приманку, и Сергей Викторович ее радостно заглотил.

– Да-да, значит, помнит меня Игореша, – ответил он, порозовев от радости.

«Какой он тебе Игореша?» – подумала Таня, но смолчала.

– Это ведь я, в сущности, научил его бизнесу, можно сказать, привел к вратам делового мира. Хоть мы и ровесники были, но Игореша мне как младший брат был, право слово. Я развивался очень динамично, нужен был помощник, а Игорь был энергичен, исполнителен, вот мы и сработались. Конечно, у нас не было таких перспектив, какие открываются передо мной сейчас, но путь каждого бизнесмена к истинно своей теме занимает годы, и не каждый имеет терпение пройти этот путь…

Таня испугалась возврата к складской теме и торпедировала ее вопросом:

– А чем вы тогда занимались? Ну с Игорешей?

– Как чем? Вы не знаете? Об этом писали все газеты! Это был очень перспективный, как сейчас бы сказали, стартап. Мы занимались экспортными операциями, – ответил он уклончиво.

– Что экспортировали?

– Ну технику некоторую. Собственно, занимались экспортом в Прибалтику продукции отечественного машиностроения.

Таня нарочно спросила, чтобы проверить уровень доверия, установившийся в их беседе. Стрелка колебалась в районе нуля. Конечно, нельзя сказать, что об этом писали буквально все газеты, но все же какую-то информацию Таня нашла. Дело было в лихие 1990-е. В рамках программы конверсии отечественные производители, которые прежде выпускали центрифуги для разделения изотопов урана, вынуждены были перейти на выпуск сепараторов для разделения молока на сливки и сыворотку. Это был план Горбачева, решившего, что масло нужно людям больше, чем пушки. Люди сначала даже обрадовались. Приуныли только тогда, когда не стало ни масла, ни пушек.

Эти сепараторы стали активно скупать меланхоличные прибалтийские парни. Нет, не потому, что у них было много молока, нуждающегося в разделении на сливки и сыворотку. Все было проще и циничнее. Сепараторы делали из металла стратегического назначения. По пересечении границы техника шла под пресс и уходили в Европу в виде ценного металла. Бизнес был изумительным по рентабельности и наглости. Впрочем, другое тогда и не считали за бизнес.

– Скажите, а эта продукция машиностроения, которой вы торговали, как вам доставалась? Ну почему вы, а не другие ее скупали и отправляли в Прибалтику?

– Потому что в бизнесе важна интуиция, это надо почувствовать. Схватить свой момент, поймать свою игру.

«Остапа понесло», – внутренне скривилась Таня.

– Поймали?

– Да, это было волшебное чувство, когда все получается, когда хорошая карта сама ложится в руку… Игореша понял, что должен держаться меня, работать в тандеме со мной. Я многому его научил, не буду скромничать.

– А почему он не мог обходиться без вас?

Видимо, вопрос показался Сергею Викторовичу бестактным, он даже на несколько секунд замолчал и сделал такое лицо, как будто до него донесся запах капусты, про которую говорила Зина. Но долго молчать он не умел.

– Видите ли, у Игореши был неудачный опыт прежнего бизнеса. Он что-то заработал на страховой компании и потом, я так понял, вложил все это в риелторскую контору, они инвестировали в стройку, а потом это все отжали бандиты. Он не любил об этом говорить, но я видел у него в бане ожоги на груди. Это очень характерные ожоги, мне приходилось их видеть и на других.

– Ожоги?

– Да, следы паяльника. Видно, он не так просто отдал им свою контору. Ох уж эти лихие девяностые…

– А у вас такие следы есть? – Тане стало по-настоящему интересно.

– У меня? – спросил он с улыбкой превосходства. – У меня их быть не могло. Мой папа тогда руководил МВД на довольно высоком уровне. Бандиты, прошу за грубое слово, ссали в штаны, когда пересекались со мной.

«Господи, просто-то как! Значит, сын милиционера ковал миллионы с пролетарской яростью, а бандиты только нервно курили в сторонке, боясь папаши. Игорь после паяльника все понял и пошел в услужение к этому павиану. Папа-милиционер давал крышу, а Игорь делал дело и еще делал вид, что это их общий бизнес». – Таня нарисовала картину крупными мазками, но чувствовала, что попала «в десятку». В журналистике тоже важно иметь интуицию, почувствовать свою игру, словить момент и что там еще, о чем так красиво говорил Сергей Викторович.

– Да, интересно, и долго это продолжалось?

– Года три, если я не ошибаюсь. Я отдавал должное Игореше, делился с ним долей прибыли. Не каждый платил помощнику так щедро. Фактически он был моим компаньоном.

– Скажите, а кому принадлежала сама идея? Ну отправлять на экспорт продукцию отечественного машиностроения, как вы ее назвали.

– Я не помню, да это и не важно. Идея витает в воздухе, и если между людьми творческая, созидательная атмосфера, то не надо вести счет, кто ухватит эту идею и облечет ее в слова. Какая разница?

«Ясно, идея была Игоря», – однозначно поняла Таня.

– А потом? Ну вот вы успешно экспортировали, щедро отдавали партнеру часть прибыли… Что дальше?

– Дальше? Дальше каждый решил пойти своим путем. Видите ли, в бизнесе важна духовная основа, должна в душе звучать труба, звать куда-то, не давать успокоиться.

– Я правильно поняла, что ваши трубы зазвучали не в унисон, то есть позвали вас в разные места? – Таня будто заразилась у Сергея Викторовича высоким штилем.

– Именно. Это неизбежно, если мы имеем дело с полноценными творческими личностями. Я заинтересовался пчеловодством, потом организацией свадебных мероприятий… ну не важно, было и прошло. Все это, знаете ли, напоминает знакомство с разными женщинами в поиске одной-единственной, вам предназначенной.

– Я так понимаю, что ваша женщина – это склад.

– Да, – с жаром подтвердил он, – я долго ждал, и это случилось.

В это время на пороге вновь возникла Зина. Скорее всего, она стояла под дверью и искала подходящий случай войти. Разговоры про женщину и склад ее ободрили, и она решилась вновь поставить вопрос о капусте. Тане даже показалось, что Зина как-то превратно истолковала эти слова. Она зарделась и кокетливо поправила прядь, выбившуюся из-под рабочей косынки.

– Так что делать будем? Пока что я вентиляцию придержала, заткнула ватником…

– Зина! – взревел шеф.

– Что – Зина? Коли я ватник уберу…

– Прекрати! Ступай работать! – гаркнул Сергей Викторович.

– А туда же… Женщина, склад…

Зина ушла походкой обманутой женщины, чей виляющий зад корил шефа и намекал на его непорядочность.

– А ваш папа как поживает? – спросила Таня, чтобы разрядить обстановку.

Этот вопрос смахивал на жест вежливости, но Таня придавала ему совсем другое значение. Она проверяла свои догадки.

– Папа? Я бы не хотел трогать эту историю, она к нам с Игорем не относится. Если очень кратко, то отец стал жертвой обстоятельств и человеческой непорядочности. Его подставили, и он вынужден был уйти из органов.

– Года через три после того, как вы занялись экспортом? – уточнила Таня.

– А вы откуда знаете? – не просто удивился, а изумился Сергей Викторович.

«От верблюда», – хотелось сказать Тане. Но вместо этого она просто пожала плечами. Все собралось в голове в простую конструкцию: «Игореша работал с Сергеем три года. Так? А через три года папу выперли из органов. И бизнес их распался. Совпадение? Не думаю! После папиной отставки общий бизнес потерял смысл, каждый пошел своим путем, один в гору, а другой на пасеку».

В это время обстановка в кабинете как-то изменилась. И не в лучшую сторону. Появился сначала слабый неприятный запах, который быстро усиливался, приобретая характер вони. Это была, несомненно, гнилая капуста. Зина сдержала слово и вытащила ватник из вентиляции. Обманутая женщина способна на все.

Сначала Таня тактично делала вид, что ничего не чувствует. Сергей Викторович подыгрывал ей в этом, изображая безмятежность. Но вот он театрально стукнул себя по лбу, дескать, у него же масса дел, и предложил Тане проводить ее на выход.

По дороге он напутствовал:

– Вы там увидитесь с Игорешей, передавайте привет от меня. Жизнь нас разметала по широкому полю, но сколько воспоминаний, общих исходных точек. Сколько вместе пройдено! И обязательно расскажите ему про наш проект, про его перспективность. Пока еще не поздно, можно выгодно вложиться в наш бизнес. Многие хотят, но я очень требователен к репутации инвестора, не у каждого возьму деньги. Ведь мы стоим у истоков складского вектора развития страны…

Кажется, Таня еще никогда так не радовалась простой двери. А Сергей Викторович все тянул:

– Ну что ж, не прощаюсь. Надеюсь, что мы все вместе, втроем обмоем наш инвестиционный договор. Как умный человек Игореша не пройдет мимо такой возможности.

«И не надейся», – подвела итог Таня. А вслух заверила, что все поняла, привет передаст, и радостно вынырнула на свет.

Как хорошо было на улице! И даже пустырь с обгаженной тропинкой показался Тане райским садом. Было тепло, ветерок сдувал с Тани запах капустной гнили, а главное, она была уверена, что не зря прожила этот день.

Картинка стала ясной: Игорь Лукич горбатился на этого певца складов, пока высокопоставленный папаша-милиционер крышевал их бизнес и отгонял он него оголодавших бандитов. Схема была Игоря, это ясно, он все это придумал и провернул, сыграв на глупости Горбачева и положении Прибалтики как тамбура, предбанника Запада. Как только через три года папу турнули, Игорь Лукич ушел в свободное плавание, прихватив свою долю денег. Все, что он прежде заработал на страховой схеме, у него забрали бандиты, но он, как Феникс из пепла, родился второй раз.

И еще… Что-то было еще важное, царапающее нервы. Да, следы ожогов от паяльника. Таня с удивлением прислушивалась к себе и различала отчетливое желание провести по ожогам пальцем, подуть на них, чтобы не было больно.

Глава 10. Разговор по понятиям

День Игоря Лукича был разрублен пополам телефонной трелью. То, что было до, вызывало прилив деловой энергии и грозило обернуться к концу дня приятной усталостью. Единственное, что могло омрачить такое состояние, – это раздражение от нехватки времени и необходимости перенести часть дел на завтра. Локомотив его бизнеса несся вперед, и он, как машинист, твердо знал, что именно и как ему следует делать для движения по намеченному курсу. Это была рутина, облагороженная приятным чувством профессиональной состоятельности.

И вот когда его деловой поезд, идя точно по расписанию, к середине дня набрал приличную скорость, раздался этот злосчастный звонок. Вообще-то телефон Игоря Лукича редко молчал больше получаса, и он научился стойко сносить это бремя многочисленных деловых контактов и опутывающих его полезных связей. Его не просто было сбить с намеченного курса. Кому-то он обещал что-то неопределенное, от кого-то отстреливался анекдотом, кого-то заносил в список важных дел. Но редко кому удавалось поломать намеченный на день график. Игорь Лукич не любил слово «срочно». Точнее, он оставлял право использовать это слово только за собой. Ему всегда надо было срочно. А вот другие должны были подождать, когда в его графике появится щель, зазор, микроскопическая трещинка. Вот тогда он выполнял свои обещания и по праву имел репутацию человека, который держит слово.

Но этот звонок был из партийных кабинетов, а потому имел особый статус. Его приглашали на разговор «деликатного свойства». И не с кем-нибудь, а с самим Пал Палычем, главой политсовета той самой партии, представителем которой Лукичу предстояло войти в состав Госдумы.

Пал Палыч был человеком колоритным, играющим в простака. Его рубленые фразы, построение которых привело бы филолога в дрожь негодования, создали ему репутацию нестандартного политика и противника всякой заумности. Он мыслил и говорил, как будто рубил сплеча, наотмашь и резко. Но странным образом эта резкость всегда была ювелирно точно подогнана к политическому моменту, он рубил в точно отведенном для этого диапазоне и никогда не позволял себе лишнего. Пал Палыч казался Игорю Лукичу эдаким слоном в посудной лавке, который неуклюже топчется среди фарфора, но не оставляет после себя ни одной разбитой чашки. Про этого человека слагали анекдоты, что служит единственной надежной гарантией популярности в России.

Пал Палыч призывал Игоря Лукича голосом секретарши, дважды повторившей ненавистное слово «срочно». Игорь Лукич не сомневался, что в партийном мире ничего гореть не может и срочность там невозможна по определению. Но вместе с тем он знал, что чем меньше в деятельности реального содержания, тем изобретательнее люди в ее имитации и тем ревностнее оберегают тайну о своей ненужности. И, если хочешь с ними дружить, нужно подыгрывать им в этой игре, демонстрировать лояльность и горячую веру в то, что в партийных коридорах вершится история страны. И уж коли, оторвавшись от великих дел, Пал Палыч лично призвал его для разговора, то нужно бросать все и мчаться сей же час, сию же минуту.

О переносе встречи на другой день не смей и думать, это звучит дерзко по определению. Как будто какой-то паршивый бизнес ставится вровень с партийной работой. Такая картина мира почти оскорбительна для настоящего партийца. Это же не какой-то там Петрович, персонаж из списка «Форбс», которому можно сказать: «Извини, не могу, запара полная. Только если в среду. Ну тебе прямо совсем срочно?.. Ну вот, видишь… Давай, все. На созвоне, бывай». И он не обидится. А партийному лидеру принято говорить: «Лечу, аки стрела». Виталий Петрович понимает, что такое цейтнот, потому что он в нем постоянно живет и не жалуется, а партиец думает, что цейтнот – это красивое слово, которым украшают обращение к любовнице: «Прости, розы сегодня не такие, как ты любишь. Не мог лично проконтролировать, цейтнот полный». Или когда в думском буфете удается сделать не сто рекомендуемых жевательных движений, а только девяносто девять.

Матерясь и чертыхаясь, сломав рабочий график, Игорь Лукич поехал на свидание с Пал Палычем. Переступив порог приемной, он слегка запнулся. За столом секретарши сидела натуральная Памела Андерсон, хотя о натуральности в этом случае можно было поспорить. Она приветливо раздвинула губы и привстала из-за стола, чтобы лучше были видны ее роскошные формы. В обтягивающей офисной юбке русская Памела смотрелась еще пошлее. Пуговка на ее груди напряглась до предела и в любой момент могла отщелкнуть прямо в глаз Игорю Лукичу. Он инстинктивно сощурился. «Ни фига себе, – подумал сыродел, – а Пал Палыч-то того, орел!» Сомнений в том, что секретаршу связывают с шефом не только рабочие отношения, у него не было. Лукич не первый день жил на свете и отлично понимал многофункциональность таких секретарш.

– Присаживайтесь, я доложу, – пропела Памела голосом из немецких порно.

– Сделайте милость, – попытался пошутить Лукич.

– Это не милость, это моя обязанность, – на полном серьезе ответила ему секретарша.

«Она еще и дура», – совсем расстроился Лукич.

Покачивая бедрами, мадам скрылась в массивных дверях кабинета, чтобы через минуту широким жестом пригласить посетителя на аудиенцию.

На пороге партийного кабинета Игорь Лукич стер с лица раздражение, надел приятную улыбку и приготовился к энергичному рукопожатию. Пал Палыч встретил его в аналогичном антураже. Они изобразили сдержанную радость от встречи, обменялись дежурными вопросами о делах, уверили друг друга, что все нормально, и постепенно перетекли в разговор обо всем.

Пал Палыч был радушен, рассказал о проблемах в экономике, которая вела себя не вполне пристойно, не откликаясь на призывы «выйти из тени». Посетовал на нежелание россиянок по-быстрому нарожать детишек в ответ на отеческую заботу партии и правительства. Возмутился молодежью, отдельные представители которой не хотят испытывать единодушное блаженство от мысли, что страна создала новый вид ракет. Словом, всячески демонстрировал расположение и откровенность.

Игорь Лукич терпеливо ждал, когда же будет оглашен тот самый деликатный вопрос, по поводу которого его позвали. Вот уже и погоду обсудили. Но спросить: «Зачем звали?», он не мог, это бы звучало невежливо и намекало бы на то, что Игорь Лукич ценит свое время более, чем его собеседник.

После разговоров о погоде началось обсуждение новых кинофильмов. Это уже было почти издевательством, смахивало на ложный вызов. Игорь Лукич совсем приуныл и начал прикидывать, как перекроить завтрашний график, чтобы компенсировать скомканность этого дня.

– Артист-то Савраскин тебе как? – донеслось до Игоря Лукича.

– Хороший артист, – ответил он машинально, думая о том, почему к нему обращаются на «ты».

Впрочем, это он сам недавно молоденькой журналисточке объяснял. Мне так удобно, а ты терпи, потому что я и ты – величины несоизмеримые. Выходит, что и тут та же математика. Сравнение нуля с бесконечностью. Правда, Лукич ей тоже право на «ты» оставил, а тут это не предусмотрено. Картина мира взорвется, потолок рухнет, если он к партийцу на «ты» обратится. Ладно, и это вытерпим. Важен результат. Терпел же он когда-то болтуна Сережу, милицейского сыночка, чтобы заработать на новый виток своей биографии. «Терпи, Игорь, терпи, потом итоги подведем, – подумал он. – Пора привыкнуть, что траектория твоего бизнеса на американские горки похожа. Не случайно этот аттракцион во всем мире русскими горками зовут».

– А как тебе его последняя роль? Что скажешь? Народу понравилось?

«Делать мне больше нечего, как с тобой фильмы обсуждать, киноведа нашел, мать твою», – но это про себя. А вслух:

– Да, думаю, что прокат будет хороший. Продюсеры свое точно вернут, хороший проект, прибыльный. Да и инвестиции были не очень крупные, судя по всему.

– Ну ты совсем со своим бизнесом геометрию взгляда на жизнь сузил, – высказался Пал Палыч в свойственной ему неуклюжей манере. – Ты шире смотри, так сказать, с учетом политического горизонта. Ведь ты же в политику надумал завернуть? Или раздумал уже? – и он засмеялся своей шутке.

Игорь Лукич хохотнул в ответ, обозначая качество юмора.

– Нет, что вы, намерения тверды как никогда.

– А тогда скажи ты мне, который с твердыми намерениями, как этот артист смотрится в смысле лица, ну там выражения глаз и все такое?

– Вполне достойно. Красивый мужик. Правда, я слышал, что внешность обманчива, а его особенно. Лицо умное, а в жизни, говорят, туповат.

– Это не меняет разницу, – назидательно сказал Пал Палыч, – бройлеры не должны иметь интеллект фазанов. Я о другом спрашиваю. Как его морда лица бьется с нашей национальной идеей?

Игорь Лукич вопроса не понял и заволновался:

– Простите, что с чем бьется? Морда лица с идеей?

– Ну это в образном виде, это фигурально выражаясь, надо понимать, – и Пал Палыч сделал витиеватое движение кистью руки, как будто вворачивал воображаемую лампочку.

Игорь Лукич запаниковал. Ясности не прибывало, а лимит на объяснения он почти исчерпал. Но Пал Палыч был милостив, он сделал скидку на умственное отставание бизнесмена и пояснил:

– Вот смотри. Бывают такие лица, что сразу думаешь о плаче.

– В том смысле, что без слез не взглянешь?

– Нет, не перебивай, – строго одернул Пал Палыч, – в том смысле, что с таким лицом только рядом со Стеной плача стоять.

– Вы имеете в виду Иерусалим?

– Ну ты понял меня. Вот лицо, вот Стена плача, вот Израиль, все в одном.

– Семитский тип внешности?

– Ну хоть так назови. Нет, мы конечно, не антисемиты, для нас все равны, и нам все равно, – скаламбурил Пал Палыч. – И среди евреев полезные люди есть, нельзя всех одним миром мазать. Но на плакатах таким лицом избирателей распугать можно. Или вот взять очки. Тоже плохая ассоциация. Кто ж за близорукого голосовать будет? Он прыщ сам себе выдавить не может, а должен будет врагов из страны выдавливать. – Пал Палыч сегодня явно был в ударе и не скрывал этого.

Он сдержанно хохотнул и продолжал. Игорь Лукич не перебивал, команды выражать свое мнение пока не было.

– И тогда мы мыслим дальше, на будущее развитие. Лицо на плакате должно быть таким, чтобы за душу брало. Рядом с ним губернатор будет и олимпийский чемпион, эти кандидатуры уже утверждены, мы им лицо поменять не можем. Как говорится, что есть, с тем и будем работать. А вот третий должен быть подобран ювелирно, как блоха с подковой. Чтоб его женщины хотели, старики чтоб челюсти от радости теряли.

Игорь начал догадываться, что речь идет о тройке лидеров партийного списка, которые будут красоваться на всех агитационных плакатах в ходе избирательной кампании. И когда ему была выделена пауза, он уверенно сказал:

– Женщины такого захотят.

– А мужики?

– Тоже захотеть должны? Вроде бы у нас национальная идея противоположная…

– Мужики должны думать, что они такие же, только приболели чуть-чуть. Знаешь анекдот такой? Сидит лягушка, у нее спрашивают, дескать, ты че такая зеленая, склизкая, бородавчатая. А она: «Это я приболела, а так я белая и пушистая».

И он заразительно и громко засмеялся. Игорь знал этот анекдот еще со студенческой скамьи, но виду не подал и радостно поддержал смех.

– Мужики? Да, вполне смогут себя идентифицировать с этим мачо. Савраскин – артист брутальный. Волевой подбородок, накачанный торс, глаза умные.

– Ну глаза подфотошопить можно, – защитил Пал Палыч свой выбор.

Игорь Лукич окончательно понял, почему они обсуждают артиста Савраскина. Значит, готовится решение ввести артиста в список «паровоза», троицы главных кандидатов от партии, глядя на которых избиратель будет голосовать. Именно эта тройка будет красоваться на заборах и трамвайных остановках, на вокзалах и чебуречных, везде, куда может упасть взгляд обывателя. Представить себе Савраскина в глянцевом исполнении было легко. Он часто снимался то в рекламе, то в мужском журнале. Правда, там он больше говорил об уходе за телом, но теперь выучит новую роль – будет говорить об уходе за страной. Главное, у него всегда и все получается убедительно, просто дар такой. И имя его в избирательных бюллетенях будет очень уместно. Режиссеры использовали Савраскина исключительно для создания образа приличных людей. Типаж такой. Верный выбор сделали партийцы, Савраскин не подведет!

– Теоретически выбор Савраскина правильный, если учесть его фильмографию, – сказал Игорь Лукич и тут же напоролся на осуждающий взгляд Пал Палыча.

– Теоретически, говоришь? А я тебе практически скажу, как оно в жизни бывает. Теоретически лошадь, а практически не везет.

– Я считаю, что Савраскин может укрепить наши шансы на победу, – сделал Игорь Лукич вторую попытку.

И по взгляду Пал Палыча понял, что опять выразился неаккуратно. Старший товарищ его поправил:

– Наши шансы на победу непоколебимы и от морды Савраскина не зависят. Волевой подбородок еще никогда историю не делал. Мы будем и без Савраскина в Думе, но с ним войдем туда, как без мыла.

Он подумал и уточнил:

– То есть наоборот, как с мылом.

– Я понял, я именно это и имел в виду. Савраскин нам пригодится.

– Да, но тут есть одна закавыка…

И Игорь Лукич понял, что сейчас начнется то, ради чего его позвали. Деликатный разговор, видимо, будет связан с актером Савраскиным.

– Видишь ли, эти актеры такой народ, что могут входить в образ, а потом с трудом из него возвращаться, застревать там, в этом образе. Понимаешь?

Игорь кивнул. Причем усилием воли проконтролировал, чтобы кивок был обязательно утвердительным, хотя напрашивался другой жест.

– Актеры ж, они как дети малые. Дите берет машинку и гудит, бибикает, людей пугает. Задавить стращает. Как бы наш Савраскин не заигрался. Улавливаешь?

Игорь кивнул, и опять утвердительно. Но, видимо, актер из него был плохой, потому что Пал Палыч как-то досадливо поморщился и снизил скорость разворачивания мысли.

– Смотри, какой расклад. Мы сейчас, к примеру, этого Савраскина обучим слова о стране говорить, он там разные мировые банки начнет критиковать, про культурную политику начнет выражаться. Может, даже про космос что-то загнет. А ему ж это внове. Чего он там в своем кино видел? Жизни-то не видел! Политику иметь – это ж куда куража больше, чем поклонницу какую в постель затащить. Улавливаешь? Он же, как дите, потом эту игрушку может к груди прижать и рыдать, когда забирать начнем. А то еще визжать начнет по неразумности.

– То есть вы хотите его в избирательной кампании использовать, а потом в Думу не пустить… – начал догадываться Игорь Лукич.

– А на хрена он нам там?

– Тоже верно.

– Ты сам посуди, там же, куда ни плюнь, сплошные волевые подбородки. И даже женщины, условно говоря, не исключение. У них подбородки, как у меня… – Пал Палыч не нашел достойного сравнения, или оно было неприличным. – Те же «Гарпии России» возьми, там подбородок на подбородке сидит и подбородком погоняет.

Игорь Лукич понял, что речь идет о «Женщинах России», но их ему было не жалко.

– Согласен.

– С женщинами в Думе вообще тяжело, у них там права и все такое. И туалеты отдельные. Но всегда надо помнить, как погиб товарищ Харламов.

– А как он погиб?

– Дал порулить своей жене.

Игорь Лукич хотел хохотнуть, но вовремя одумался. Пал Палыч был серьезен как никогда. От Харламова он перешел к Савраскину:

– И заметь, если Савраскин от депутатского мандата откажется, то очередь на одного партийца вперед подвинется. И бывают же такие совпадения, что это место вполне может оказаться твоим. А? Чуешь? Что скажешь? А то ведь можно понадеяться на самоуверенность и остаться в пролете, без депутатского мандата.

Игорь Лукич начал понимать суть беседы.

– Пал Палыч, вы можете рассчитывать на меня. Я постараюсь повлиять на Савраскина, проконтролировать ситуацию, чтобы он не заигрался.

– И главное, ты заметь, что этот гаденыш нас за горло возьмет, если сейчас с ним все не порешать. Потом он начнет нам сказки рассказывать, что его в Голливуд звали, что он самому Тарантино отказал. Да что там Тарантино, он самому Михалкову «нет» сказал, потому что задницу свою к депутатскому креслу прилаживал. Дескать, у него огромная упущенная выгода сковырнулась, вынужденный простой образовался, что мы себя с ним некрасиво поступили. Чуешь, куда ветер дует?

В кабинете было душно, и Игорь Лукич много бы дал, чтобы подул ветер. Он подтвердил:

– Да, я так понимаю, что со временем его отказ будет расти в цене. Чем раньше договоримся, тем дешевле будет стоить эта договоренность, потому что спекуляции на упущенной выгоде будут невозможны.

– Вот что мне нравится в вас, бизнесменах, вы шибко шустро соображаете, когда речь о деньгах идет, – многозначительно подмигнул ему Пал Палыч, – прямо Гегеля на вас не напасешься. Провернешь? У тебя с ним никакого негатива нет?

– Не волнуйтесь. Встреча пройдет в теплой, дружеской обстановке.

– Ну смотри. И чтобы муха не пронюхала. Нельзя нам мордой в грязь промахнуться. А то набегут журналюги, скажут, что мы кощунственные люди, что политикой торгуем. Чтобы тихо все было. Как в армии: мандат взял, мандат сдал. И чтобы он у тебя по стойке «смирно» маршировал.

Все. Картинка сложилась окончательно. Игорь Лукич даже удивился своей первоначальной тупости. Брутальный Савраскин должен украсить партийные плакаты и избирательные бюллетени. Люди за него проголосуют. Еще бы, грех за такого не проголосовать, с его-то киношным образом! Это же просто сплав ума, чести и совести. Три лучших качества в одном Савраскине. А он потом по доброй воле откажется от депутатского мандата, передав его товарищам по партии. И, как прозрачно намекнул Пал Палыч, такие дела принято сопровождать денежной компенсацией, которая возьмется, разумеется, из кармана Игоря Лукича. Он должен решить деликатную проблему устранения Савраскина, заплатив тому неустойку, и тем самым обеспечить себе место в Госдуме.

Игорь Лукич понял и другое. Если где-то когда-то эта история всплывет, то партийная верхушка сделает изумленные глаза и присоединится к его травле. Дескать, вот каковы мерзавцы эти бизнесмены, думают, что все покупается и продается. Им бы, партийным боссам, такое и в голову не могло прийти, торговать народным доверием, а бизнесмена в политику пускать, как козла в огород. Всюду деньгами привыкли себе путь расчищать.

«Сволочь!» – подумал Игорь Лукич. А вслух сказал:

– Я согласен.

«А куда б ты делся?» – подумал Пал Палыч. А вслух сказал:

– Ну вот и ладушки. Давай прощаться, а то у меня цейтнот сегодня.

Глава 11. Тулуз-Лотрек и пятая колонна

Настроение у Лукича после встречи с Пал Палычем стало неважное. «Прокисло, как вчерашнее молоко», – подвел итог Игорь Лукич. Будь оно неладно, молоко это. В какую гадость приходится вляпываться ради него. Весь день коту под хвост, а впереди еще рандеву с этим Савраскиным. Нет, только не сегодня, с души воротит. Пусть Савраскин поживет еще пару дней в образе будущего народного избранника. То, что ему отведена роль паяца, он узнает чуть позже, когда на его счет поступит приличная денежная сумма.

В мрачном состоянии духа Лукич набрал номер Петровича:

– Можно к тебе заехать? Не занят?

– Конечно, занят, и конечно, нельзя. Но я так понимаю, что ты уже направил морду своего «мерса» в мою сторону.

– Направил, Петрович, не скрою. – Игорь Лукич уже улыбался. Как всегда, юмор и голос Петровича возвращали его к жизни.

– Свин ты все-таки! У меня ж делов полно… Ладно, жду!

Петрович повесил трубку. Всегда так.

Игорь Лукич проехался по Бульварному кольцу, посмотрел на яркость летних москвичей, раскисших от жары, и помаленьку успокоился. Он любил быть за рулем и везде, где только можно, старался обходиться без водителя. Вот и сейчас он как-то уравновесился, настроился на философский лад. А кому легко? Вон идут люди, им невмоготу от жары, хочется пить. Вокруг полно кафе, но воду там только за деньги купить можно. Почему нельзя зайти и сказать: «Налейте мне воды из крана забесплатно»? Стесняются, боятся, что их к нищебродам причислят. Хотя в этом и есть нищебродство, что боишься сказать: «Да, мне деньги нелегко даются, и на вашу французскую воду я тратиться не буду, дайте воды обычной, водопроводной, а французскую бутылку засуньте себе в задницу». Так нет, скорее от жары сознание потеряют, чем воды попросят.

Размышляя об особенностях национального характера, Игорь Лукич подъехал к особняку, где размещался офис Петровича. Особняк был чем-то похож на его владения на Варварке, тот же добротный кирпич и кованая ограда. Снимать комнаты в бизнес-центрах им обоим казалось несолидным. Как будто они стартаперы дешевые. К тому же Игорь Лукич, заезжая по делам в такие бизнес-центры, видел, как меняется список фирм на входном табло. Одни вылетают, на их место прилетают другие. Игорь Лукич сторонился этого круговорота бизнеса, суеверно опасался соприкоснуться с ним, держался подальше от всего, что опровергало его истовую веру в то, что бизнес может быть если не вечным, то хотя бы долгим-долгим. Как у Ротшильдов.

Он презирал тех бизнесменов, которые ради ухода от налогов десятки раз открывали и закрывали свои фирмы. Это все равно что отказываться от ребенка и снова усыновлять его ради каких-то льгот и пособий. От налогов Игорь Лукич, конечно, тоже бегал, но были способы, которые он считал неприемлемыми для себя. Он столько раз начинал все заново, что этот сырный бизнес значил для него больше, чем просто деловая тропа, ведущая к деньгам. В молодости он азартно играл в искателя больших денег. Иногда выигрывал, потом снова все проигрывал, начинал снова. А что теперь? Деньги ему нужны, чтобы купить воду в кафе. Остальное у него вроде есть. Сыр – это другое, это его последнее пристанище, вместилище опыта и надежд. Детей у него не было, и бизнес был его ребенком.

Вот и знакомая дверь кабинета Виталия Петровича с обтертой ручкой в виде изогнутой кошки, похотливо подставляющей свое тело под руки входящих.

– Все хотел спросить, Петрович, где ты взял такую пошлость? – Игорь Лукич начал шутливую дуэль прямо с порога, показывая на ручку.

– Ты, Игорек, ни в женщинах, ни в кошках ничего не понимаешь. Смирись и не злобствуй. Я эту ручку на блошином рынке в Париже купил. И продавала, скажу тебе, женщина, будто сошедшая с полотен Тулуз-Лотрека.

– Это тот, который куртизанок рисовал?

– Во-о-о-от! Есть вещи, которые ты все-таки, надо признать, знаешь. Представь себе картинку: недалеко от Мулен Руж под хрипотцу Эдит Пиаф раскинулся блошиный рынок. Кто такая Эдит Пиаф, знаешь? Значит, не все потеряно. Так вот. Стоят там натурщицы твоего Тулуз-Лотрека в дешевых синтепоновых курточках и всякий хлам продают. Чтобы каштаны себе жареные купить, круассаны и крем-брюле. А у меня от их тогда еще франков карманы оттопыриваются. Это же еще в 90-е было, мы же тогда банковских карточек не знали, наличные с собой таскали. И понимаешь, Игорек, стою я и понимаю, что денег у меня, как у дурака махорки, а сознания своей силы и превосходства нет. Я как будто со стороны себя увидел: мужлан мужланом. Она как обнищавшая аристократка, а я как разбогатевший купчина. Короче, сунул я ей купюру покрупнее, взял эту дурацкую дверную ручку и деру дал, назад в свою страну, где чувствую себя очень неплохо. Больше я в Париж не поехал, ну его, купил эту ручку, и хватит. Мне и дома хорошо.

– А скоро будет еще лучше. Я тут со знаменитым Пал Палычем пообщался. Неизгладимое впечатление произвел на меня, однако. Петрович, это ж куда все движется, если такие люди к рулю подбираются?

– Да они уже давно подобрались, ты все проспал, друг сердечный. Карма у нашей страны такая – чем больше в человеке дерьма, тем быстрее он по вертикали власти движется. И заметь, Игорек, исключительно вверх. Обратный лифт у них сломан давно. Или вообще по проекту не предусмотрен.

Игорь Лукич, расслабленный атмосферой доверительной откровенности и единства взглядов, в подробностях рассказал другу о поручении Пал Палыча. Но на Петровича это не произвело никакого впечатления.

– И что? Игорек, что-то ты часто ныть стал на тему окружающей мерзкой действительности. Успокойся. А когда иначе было? Я сколько себя помню, всегда так. Мы с тобой, слава богу, делом заняты, а так и умом тронуться недолго. Знаешь, что такое хождение по мукам? Это хождение по коридорам власти, это скитания от одного мерзавца к другому.

Петрович взял секундную паузу, но ему хватило, чтобы перестроиться на шутливый лад. Все-таки пафосное обличение было не его амплуа, он его стеснялся.

– Знаешь анекдот? У чиновников спросили, что означает выражение «иметь совесть». Опрос показал, что тридцать процентов затрудняются с ответом, а семьдесят понимают это выражение сугубо в эротическом смысле.

Игорь уже слышал этот анекдот, но слушать в исполнении Петровича было отдельным удовольствием.

– Вот скажи ты мне, Игорек. Ты веришь в иностранных агентов? В пятую колонну, в национал-предателей?

– А ты?

– А я верю.

– Ты это сейчас серьезно?

– Как на духу. Только их не там ищут.

– И где ж они, по-твоему?

– Наша пятая колонна – это сама власть и есть. Это главный секрет мальчишей-плохишей.

Игорь Лукич радостно засмеялся. Шоу начиналось.

– Зря смеешься, между прочим. Тайные предатели проникли на самые верхи нашего общества. Они где-то там окопались, в номенклатурной выси, и, пользуясь безграничным доверием доброго и наивного президента, вершат свое черное дело.

– И как же ты их вычислил? На чем же они прокололись? – Игорь не спрашивал, а подавал реплику, чтобы спектакль двигался дальше.

– Некультурный ты человек, кино про шпионов не смотришь. На чем все шпионы попадаются? На мелочах, Игорек, они прокалываются, исключительно на мелочах. На слоганах. Вот ты, когда по Москве едешь, читаешь надписи на билбордах, на плакатах?

Игорь отрицательно покачал головой. Вообще-то он читал, но по сценарию спектакля от него ожидалось отрицание, и он радостно подыграл.

– То-то! А я читаю. Они же, сволочи, придумывают слоганы, от которых жить не хочется. То есть жить здесь и сейчас. Вот недавно еду по Садовому кольцу, а мне прямо в морду радостно сообщается, что в Москве пройдет «Неделя конкуренции». Конкретно прокололись! Всего одна неделя? В стране, которая уже четверть века рынок, выпучив глаза, строит? Ни фига себе, думаю. Народу и так тяжело, предприниматели последний энтузиазм растрачивают, а тут им пятая колонна удар под дых наносит – откровенно и цинично выдает главный секрет, что конкуренция у нас только в формате специального мероприятия сроком на неделю. Да и то только для тех, кто заплатил регистрационный взнос. Ну что это, если не предательство?

Игорь Лукич, забыв обо всех горестях, расплылся в улыбке, собрав щедрые складки на лице. На душе у него потеплело. Он любил и ценил юмор Петровича. Он был ему созвучен.

– Но апогеем, конечно, стал молодежный форум под кодовым названием «Территория смыслов». Уверен, что только национал-предатели могли такое название для форума придумать – дескать, есть в России пара квадратных километров, обнесенных глухим забором и с усиленной охраной, где смысл ночевал. А вышел за периметр, и ты уже вне территории смыслов, на бескрайних просторах российской бессмысленности. Тонко, каверзно, с издевкой. Как и положено пятой колонне. А как они новости подают? Ты слышал, Игорек? Нет, ну не предатели? Вот на днях арестовали одного офицера, который за борьбу с коррупцией в стране отвечал. А у него дома денежных знаков, как грязи, то есть много, ну о-о-очень много. И что они сказали? В каких единицах эту кучу описали в новостных программах?

– Неужели в тоннах?

– Плоско мыслишь, Игорек. Скажу тебе прямо, друг сердешный, как предатель ты бесперспективен. У них там все тоньше, они, мерзавцы, на ассоциативном уровне работают. Как сказал их вражеский обозреватель, в квартире главного борца с коррупцией обнаружены кубометры денег! Заметь, наши люди только дрова кубометрами мерят. Это же прямой намек, точнее, тонкий ассоциативный ряд, что наши деньги – деревянные. Что, зажав рубль в потном кулачке, можно с голоду помереть в какой-нибудь загранице. Это же глумление над национальной валютой. Нет бы написать «курганы денег» – поэтично и с отсылкой к славному историческому прошлому вроде Мамаева кургана, так нет же – кубометры. И все это под видом разоблачения, борьбы за справедливость. То есть на самых святых чувствах играют, сволочи.

– И что же нам делать с ними? А? Петрович?

– Ничего, Игорек, страна у нас большая, места всем хватит. И не убедит нас никакая пятая колонна, что без конкуренции, в бессмысленности и с деревянными деньгами плохо жить. Напрасны их происки. Мы живем и радуемся, что дерево не тонет. Да просто радуемся. Чему? Не скажу. Потому что сам не знаю.

Помолчали.

Дождавшись тишины, в кабинет деликатно заглянула секретарша и напомнила, что у Петровича намечена встреча, и если он хочет успеть, то надо срочно выдвигаться. Игорь Лукич благодарно пожал руку друга и с легким сердцем пошел к выходу. На прощание он погладил кошку, застывшую в виде дверной ручки. И почему-то решил купить альбом с репродукциями Тулуз-Лотрека.

Глава 12. Чумовая Арина

Таня Сидорова была девушкой упорной. Качество, совершенно необходимое для журналиста. И когда ей отказали три раза, причем с нарастающей жесткостью и даже нотками скандальности, она позвонила в четвертый раз. Отказ исходил от некой Арины, которая значилась в списке Игоря Лукича в разделе «любовницы».

Этот список Таня называла «дорожной картой» движения по биографии Игоря Лукича. Повезло еще, что Лукич занес туда только важные вехи своей жизни, проигнорировав мелкие эпизоды и интрижки, которых, судя по его буйному темпераменту, было более чем достаточно. Утяжеленная подробностями биография оказалась бы неподъемной. А так есть шанс добросовестно отработать все контакты, не пропуская никого и ничего.

Без этой Арины было не обойтись. Она была не простым полустанком на «дорожной карте» Игоря Лукича, а мощным транспортным узлом, запасными путями, на которых многие годы простоял его бронепоезд. Судя по датам, написанным напротив ее имени, Арина присутствовала в жизни Игоря Лукича довольно долго. Она возникла сразу после разрыва с Варварой, и даже женитьба на Лере не оборвала эту связь. Какое-то время они шли по жизни параллельно, Арина и Лера, словно две лошади в одном забеге, ноздря в ноздрю. Потом Лукич развелся с Лерой, а вскоре почему-то и Арина сошла с дистанции. То есть Арина пришла в жизнь сыродела раньше Леры и ушла позже, так и не став его женой.

Таня объясняла свое упорство чувством долга, профессиональным рвением, но в глубине души догадывалась, что ею движет чисто женское любопытство и что-то еще. Это что-то было такое туманное, что Таня не решалась подробно и внятно его описать. Но ближе всего к ее настроению было слово «примерка». Таня будто сравнивала этих женщин с собой, тем самым опосредованно примеряясь к Игорю Лукичу.

«Интересно, почему он на ней не женился? И почему они расстались?» – думала Таня, набирая номер Арины в четвертый раз. Прежде чем ей откажут, у нее будет пара секунд до отбоя, и в это время нужно успеть внедрить мысль, что Игорь Лукич будет расстроен или даже разгневан таким отказом. Возымеет ли это действие?

Пережидая длинные гудки, Таня уже было открыла рот для заготовленной фразы, как вдруг раздался спокойный голос Арины:

– Черт с вами! А почему бы и нет? Вечерами бывает скучно, может, и правда будет забавно поболтать о прошлом. Ладно, давайте, завтра в восемь вечера у барной стойки.

Таня не дышала, боясь спугнуть удачу.

– Да, конечно, как вам удобно. Диктуйте адрес.

– Отель «Азимут».

– Это где?

– В центре Розы Хутор.

– Простите, но это же… Сочи? – стесняясь, спросила Таня. Наверное, над ней издеваются в отместку за ее назойливость.

– А вам бы хотелось в Куршевель? Губа не дура. Все, бегу, уже посадку объявили. Витя! Ты кретин? Мою сумку нельзя так нести!

В трубке раздались короткие гудки, заглушившие претензии к какому-то Вите.

Таня была в замешательстве. Что это было? И что с этим делать? После трех категорических отказов вдруг поступило приглашение составить компанию в баре отеля «Азимут». Стоит ли это принимать всерьез? От Арины всего можно ожидать, она явно из тех, кто действует по дуновению душевного ветра. А если это розыгрыш? Как Таня объяснит Игорю Лукичу, что напрасно потратила деньги на поездку? Нужно его предварительное согласие. Так сложились обстоятельства, что без звонка не обойтись. Решительно не обойтись! Ситуация уперлась в необходимость срочно связаться с Игорем Лукичом. Но у этой необходимости был привкус счастья. Наконец-то появился повод, и вполне весомый, позвонить и услышать его голос. «Заносит тебя, моя дорогая!» – поставила Таня диагноз самой себе. Но диагноз был не тревожный, а приятно щекочущий нервы.

Прежде чем позвонить, она тщательно откашлялась, поправила челку перед зеркалом и три раза сделала глубокий вдох-выдох.

– Добрый день, Игорь Лукич, это Таня.

– Какая Таня?

– Журналистка от Петра Симоновича, – напомнила Таня, и ее голос дрогнул от обиды.

Почему-то ей казалось, что если ее жизнь все последние дни крутится вокруг его имени, то и он, как честный человек, обязан вспоминать о ней хотя бы изредка.

– Ах, Таня! Понял – не дурак, был бы дурак – не понял.

«Так ты и не понял сначала», – подумала Таня.

– У меня затруднение, я хочу с вами посоветоваться.

– Странно, затруднение у тебя, а звонишь мне, – то ли пошутил, то ли отчитал Игорь Лукич.

– Я созвонилась с Ариной, вашей… – Говорить слово «любовница» Тане почему-то не хотелось. – Ну, если коротко, она назначила мне встречу завтра в гостинице Розы Хутор, это Сочи.

– Я в курсе, где находится Роза Хутор.

Повисла пауза.

– Так что? В чем вопрос? Ты плохо переносишь самолет? – строго спросил Игорь Лукич с оттенком раздражения.

– Нет, просто… Это как-то неожиданно, я думала, может быть, это розыгрыш… Как-то странно назначать встречу в другом городе, согласитесь.

– Все, я понял, в чем суть проблемы. Прими к сведению: у Арины граница странности прочерчена совсем в другом месте, чем у тебя. Она совсем другая. Немного сумасшедшая. Чумовая девка, одним словом. Действуй!

И он повесил трубку.

Таня догадывалась, что звонок может ее расстроить, но чтобы так! Ей захотелось домой, на диван, чтобы лежать лицом к стенке и плакать долго-долго и душевно-душевно. Потому что рядом с Лукичом была «совсем другая» женщина, ничуть не похожая на Таню, со смещенной границей странности, немного сумасшедшая. И еще Тане послышалась в голосе Лукича симпатия к этой Арине. Сумасшествие Арины было не диагнозом, а комплиментом.

Ревность нашептывала коварные планы мести: «Брось это дело! Пусть сам пишет свою биографию! Да что там писать? Деньги и юбки – вот его родовой герб! Вернуть ему все деньги, до копеечки, еще сверху добавить за срыв контракта, пусть подавится».

Но воспоминания о деньгах часто отрезвляют девичьи головы. Случилось это и с Таней. Надвигался день оплаты за комнату, которую Таня снимала у пенсионерки Лидии Ивановны. Это раз. Роза-Хутор, конечно, не Куршевель, но, наверное, тоже ничего. Таких командировок у нее еще не было. Это два. Но самое главное, что, отказавшись от этой работы, ей придется вернуться в редакцию, к Петру Симоновичу. В этом месте мыслительного процесса Таня резко шмыгнула носом и показала ревности большую фигу, потому что плакать из-за Игоря Лукича было приятнее, чем жить с сухими глазами в компании Петра Симоновича. И потом… Всегда есть надежда. Ведь бросил же Лукич эту чумовую Арину, стало быть, разочаровался в ней.

Слезы смыли налет притворства и обнажили простую истину: Таня переживала романтическую влюбленность в Игоря Лукича. Так влюбляются в героев книг и артистов кино, то есть используют образ как канву, по которой фантазия вышивает все, что заблагорассудится. Разница была лишь в том, что она не читала книгу о Лукиче, а сама писала ее.

* * *

Сочи встретил влажной жарой и дорогими таксистами. Таня даже не сразу разобралась, что ей больше не по вкусу. Но от таксистов была хоть какая-то польза, а от жары только неудобство. «Как тут люди живут?» – подумала Таня. И сама себе ответила: «Хорошо живут, с инжиром и олимпийскими объектами». Хотя инжир тут появился раньше, и многие бы предпочли этим ограничиться.

Усилием воли Таня заставила себя сесть в такси, цена за которое противоречила ее представлениям о стоимости этой услуги. Но, видимо, Олимпиада прошла, а желание ставить рекорды осталось. На лицах таксистов была написана не алчность, а как будто спортивный азарт, дух состязательности. В их глазах горел олимпийский огонь. Они искали, как поняла Таня, даже не самого богатого, а самого стеснительного клиента, которому будет стыдно переспросить: «Сколько-сколько?» – и высказаться вслух по поводу названной суммы. Тот, кто часто летал в этот влажный крематорий, трамбовал цену раза в два. Таксисты брали такого пассажира с видимым неудовольствием. Желанным клиентом был тот, кто прилетел сюда в первый раз и отсвечивал восторженным взором. Космические цены такие новички считали началом знакомства с городом-чудом, где есть море, горы и кружки с олимпийской символикой. Впрочем, море и горы были здесь всегда. А вот кружки наделили город особой харизмой.

Таня села в такси, не рядясь. Обрадованный водитель изобразил гостеприимство, но было очевидно, что вечером он будет рассказывать жене, как вез москвичку, не знающую цену деньгам. Таня сама приехала в столицу из провинции и понимала, что обмануть москвича было особой доблестью, способом восстановления социальной справедливости от Калининграда до Владивостока. Ну и пусть! Она имеет право не экономить, у нее особая миссия. Не хватало ей еще беречь капиталы Игоря Лукича. Вот еще! Сколько надо, столько и потратит! Это был ее ответ Чемберлену, мелкая пакость, женская месть Лукичу за то, что он не узнал ее голос, не сказал, что рад ее звонку. А главное, что Арина у него, видишь ли, чумовая, как будто это доблесть какая. Таня была раздражена даже тем, что Арина и Лукич не то чтобы рифмуются, но звучат вместе как-то слаженно, сродни Руслану и Людмиле.

Нахохлившаяся от этих мыслей Таня проигнорировала дежурный вопрос таксиста, задаваемый всем москвичам: «Как там Путин?» Ее односложные ответы прервали нить разговора, и в полной тишине они начали подниматься в горы. Постепенно узелки в душе Тани стали распускаться, став уродливыми и мелкими на фоне этих просторов и зеленых лесных шапок, нахлобученных на мудрые лбы Кавказских гор. А поверх этой красоты сияло огромное, бездонное голубое небо, перед которым стыдно быть несчастной по такому ничтожному поводу. Восторг и полет захватывал любого, кто вырывался сюда из бетонных сот городов. Таксист незаметно усмехнулся, поймав лицо Тани в зеркале заднего вида. «Что? Съела? То-то же! А туда же!» – радовался он тому, что горы сбили апломб с неразговорчивой пассажирки.

Роза-Хутор оказалась компактным районом высоко в горах, где природа отмерила человеку границы дозволенного. Вся архитектурная фантазия свелась к окантовке горной реки, зажатой с двух сторон скалистыми склонами. Реку питали ледники, которые иногда уставали таять, и тогда река мелела, превращаясь в глубокий овраг, обрамленный почему-то набережной. Эта набережная была стержнем Роза-Хутор, ее Бродвеем, ее Елисейскими Полями, ее Арбатом. С той лишь разницей, что на эти известные улицы люди специально съезжались, чтобы показать себя, а в Розе Хутор других улиц просто не было. По правому берегу тянулись четные номера, а по левому – нечетные. Дальше природа не пускала людей, выставив щит в виде гор.

И вся эта улочка без просветов была застроена отелями. Но это было не душное нагромождение бетонных коробок, а кокетливое прижатие друг к другу симпатичных и нарядных барышень, выстроившихся в ряд, чтобы туристу-кавалеру было удобнее выбрать одну из них. Все отели были стилизованы под европейские здания какого-то приятного старинного века, а значит, были более европейскими, чем их прототипы. Всюду высились башенки, подпираемые тонкими готическими окнами с витражами вместо простых стекол. Не факт, что Европа выглядела именно так, но в идеале она должна была к этому стремиться. При въезде, как камертон стиля, высилось здание ратуши с часами на башне. Таня не видела прежде ратуш, но тут же ее узнала. Это был образ Европы из советских фильмов про капиталистические джунгли, которые, как правило, снимали в Прибалтике.

Отель «Азимут» менее других намекал на европейское благообразие и поэтому понравился Тане больше других. Он казался более честным. До встречи в баре оставалось еще два часа. Таня села в кресло в фойе отеля и стала смотреть на часы. Через пять минут к ней подошли и вежливо поинтересовались, не желает ли она взять номер. Таня ответила что-то обтекаемое, типа желает, но пока не решила точно. И стала смотреть на часы более напряженно, подталкивая взглядом стрелку. Примерно так же она чувствовала себя в театре, когда, купив дешевый входной билет без места, садилась в первом ряду партера и нетерпеливо ждала третьего звонка. Девушка за стойкой к ней больше не подходила, но смотрела очень выразительно.

И тут на нервной почве у Тани созрел вопрос: имеет ли она право, не заселившись в отеле, пользоваться баром? Вдруг ее прогонят как безбилетницу? Так любой может зайти с улицы и занять высокий барный стул. А он, может, только для посетителей отеля предназначен. И что, если при входе в бар надо ключ от номера показывать? Тогда на глазах у Арины ее прогонят, как козу, пытающуюся проникнуть в чужой огород. Самое страшное, что у нее на глазах. И вдруг потом Арина расскажет эту историю Игорю Лукичу?

Таню прошиб пот, как разведчика, который был на волоске от провала. До встречи оставалось всего полчаса. Таня подбежала к стойке, успев запыхаться за три метра дистанции, и попросила дать ей номер, причем срочно, побыстрее и любой. Девушка за стойкой, та самая, которая до этого подходила к Тане с соответствующим предложением, попыталась скрыть изумление и оперативно оформила заселение. И тут же зачем-то особо детально объяснила, по какому телефону можно обратиться за медицинской помощью.

Тане достался обычный номер экономкласса, где, по наблюдениям горничных, идет самый большой расход пакетиков с шампунем и гелем для душа. Сколько ни клади, все тонет в чемоданах постояльцев, надеющихся таким образом как-то компенсировать траты на отдых.

Таня кинула сумку, поправила челку, что говорило о ее душевном волнении, и пошла искать бар. Ей нужна Арина, которая сидит у барной стойки, которая украшает бар, который открыт в отеле «Азимут», который построен в центре района Роза-Хутор, который недавно присовокупили к Сочи. Выходило, что большую часть этих матрешек Таня уже открыла, дело осталось за малым. Размышлять о ерунде, строить башенки из слов было необходимо, чтобы отвлечься от тревог. Таня отчаянно трусила. Арина представлялась ей роковой красавицей, чье сумасшествие носит крайне соблазнительную форму и укладывает мужчин штабелями у ее ног. Надо ли пояснять, что ноги эти растут от коренных зубов и не мыслят жизни без педикюра. Впрочем, могут ли ноги мыслить? И есть ли у ног жизнь? Лучше думать об этом, только не о встрече. Таня боялась. Чего? К сожалению, она знала ответ. Таня боялась уронить и разбить вдребезги свою самооценку.

* * *

В баре ее никто не ждал. Ни за стойкой, ни за столиком, ни под столиком, нигде. Все посетители были парами или компаниями, и на их лицах отчетливо было написано: «Комплектация завершена», то есть в новеньких никто не нуждался. Ни одна пара глаз не просигналила, что ждет Таню.

Таня взяла безалкогольный коктейль – не потому, что хотела пить, а от смущения и сомнения: можно ли здесь сидеть просто так? вдруг это считается неприличным? – и начала тянуть через трубочку. Но главной ее задачей было тянуть время. К сожалению, трубочка оказалась широкого диаметра, и, как Таня ни старалась, содержимое высокого бокала таяло довольно быстро. А сидеть и не сосать сладкую жижу ей казалось недопустимым, как будто она не имеет уважительной причины находиться здесь.

Диагноз, который Таня безжалостно поставила самой себе, был такой: «забитость». Чтобы занять себя хоть какими-то мыслями, она крутила в голове шараду о ее причинах. Ведь еще недавно она приехала в Москву с наполеоновскими планами, мыслила себя ледоколом, который прорвется через столичные льды к заветному берегу с чистой водой и райской жизнью. А вместо этого попала в крошево мелких газетных дрязг, ничтожных репортажей и мизерной зарплаты. Не на этом ли сломались ее амбиции? Протерла до дыр свое честолюбие о толпу в метро в час пик, разменяла претензии на радость от дешевого жилья, развеяла самоуверенность на сквозняках маршруток, оставила громадье планов на полках магазинов, где продаются товары со скидками. А может, все проще? Не было никогда настоящего честолюбия и амбиций, а было их жалкое подобие, выращенное в захолустье, где отсутствие конкурентов она приняла за свою звездность. Была львицей среди баранов, а попала в львиный прайд и отчетливо услышала, как предательски блеет ее голос.

И только Игорь Лукич может вытащить ее из этого состояния. От него исходят сила и уверенность, чего так не хватает Тане. Просто быть рядом с ним, крутиться в его орбите, иногда звонить ему и все время думать о нем означает причастность к другому миру, к миру сильных, где она должна, просто обязана, стать ровней. Эта работа – ее спасательный круг, последняя надежда на деньги, журналистскую славу, профессиональное признание. Не справится – и все, пиши пропало. Тогда уж окончательно пойдет пускать корни в мир Петра Симоновича и радоваться наперегонки с бухгалтершей Людкой, что унесли с корпоратива недоеденные шашлыки. Нет! Таня не сдастся. Она из-под земли достанет эту сумасшедшую Арину.

– Девушка, еще коктейль не желаете? – вклинился голос бармена.

– Что?

– Коктейль не желаете повторить?

– Зачем?

Бармен задумался. Вопрос загнал его в тупик.

– Ну для радости.

– Мне для радости нужна одна дама. Только она может меня осчастливить.

– А кавалер ее не сможет заменить?

– Кавалер? Зачем он мне?

Бармен опять задумался. Похоже, это был вечер трудных вопросов.

– Ну для радости. И вообще. Собственно, для того же, для чего и дама…

– Думай, что говоришь, – назидательно сказала Таня.

Бармен смутился и решил поменять тему:

– У нас сегодня день дегустации крепких напитков. Могу предложить граппу, кальвадос, ром, саке, самбуку, текилу…

– А почему по алфавиту?

– Что по алфавиту?

– Вы перечисляете крепкие напитки по алфавиту.

Бармен окончательно растерялся, он не видел связи напитков и алфавита. Чтобы поставить точку в этом трудном диалоге, парень натренированным жестом налил нечто и придвинул к Тане.

– За счет заведения. Прошу оценить вкус.

– Не надо меня просить. Я согласна.

И прежде чем выпить, Таня еще раз уточнила:

– Точно за счет заведения?

Бармен кивнул, открывать рот он уже опасался.

Таня выпила, содрогнулась и через секунду расплылась в улыбке. По телу разлилось тепло, а до сознания дошел тот факт, что ее угостили в баре. Вот так! Стоило ей там появиться, и ее сразу угостили. А за счет заведения или конкретного мужчины – это уже детали, ими можно пренебречь. Как мало нужно женщине, чтобы почувствовать себя уверенно!

На этой волне Таня соскользнула с барного стула, словно специально предназначенного для того, чтобы с него не вставали, а стекали, и решительно двинулась в сторону стойки ресепшен. Там она, разыгрывая легкую степень опьянения, рассказала какую-то историю про зонтик, в котором нуждается некая Арина. Нуждается очень! Жить без него не может! Страдает без него! Прямо как волшебница Гингема, которой была предсказана смерть от воды. И Таня ее спасет, если только узнает номер, в котором Арина остановилась. Неведомый напиток за счет заведения обещал в случае провала взять вину на себя.

Таня несла чушь, но напор придавал ей убедительность, возводил блеф в экспрессию. И через пять минут она уже знала, в каком номере поселилась Арина. В отеле была только одна гостья с таким именем, за что Таня душевно поблагодарила ее маму. А заодно и свою. Только сейчас она оценила свое имя как конспиративное преимущество. Ее бы так просто не вычислили.

* * *

Из номера Арины раздавались громкие звуки скандального тембра. Таня стояла перед дверью и не решалась постучаться. Но тут дверь распахнулась сама, и, протаранив Таню, из номера выбежал мужчина, вдогонку которому неслись проклятия и летели кроссовки. Таня почему-то сразу поняла, что это некий Витя, который еще в аэропорту непозволительно обращался с Арининой сумкой. Возмездие настигло героя. Но героя чего? Водевиля? Драмы? Может, лучше уйти, пока и ей не прилетело?

Но было поздно. В дверном проеме показалась женщина лет сорока, лицом напоминающая бульдожку. От нее исходил жар праведного гнева. Ногами она выпихивала из номера сумку, которую, видимо, забыл захватить Витя. Таня успела заметить, что ноги у женщины отнюдь не идеальной формы и вряд ли длиннее Таниных. Это была хорошая новость.

В целом образ был очень гармоничный: на кривоватых ногах покоилось крепко сбитое тело, завершающееся нагромождением неправильных черт лица. Нижняя челюсть немного выступала вперед, щеки слегка подвисали вниз, и только маленький вздернутый носик гордо топорщился вверх.

Таня обомлела. Такую женщину легко можно было представить в базарных рядах, на ярмарках, где она втюхивала бы лосины доверчивым современницам. Но рядом с Игорем Лукичом? Многие годы? Как такое возможно? Или это ошибка какая-то?

– Чего стоим? Проходи туда или сюда, – скомандовала женщина.

Таня решила, что лучше «сюда». И вошла в номер.

Разгром был по максимуму. Вообще-то в гостиничном номере не так просто устроить бедлам, стандартный набор мебели организует порядок по казарменному образцу. Но Арина была талантливым погромщиком. Косметичка была выпотрошена прямо на ковер, кукурузные хлопья просыпались на кресло, а разноцветные шорты, футболки и прочие тряпочки нашли себе приют в самых непредсказуемых местах. Таня почему-то подумала, что на люстре непременно должен висеть лифчик как последний штрих этой композиции. Она непроизвольно подняла глаза к потоку. Но люстры не было, и лифчика, соответственно, тоже.

– В бар я не пойду. Настроение не то. – Арина с ходу включилась в беседу.

Таня облегченно вздохнула. Значит, никакой ошибки нет, перед ней Арина собственной персоной. Уже неплохо. И, что приятно, она помнила о встрече в баре, просто ее Витя немного задержал.

– Простите, если я не вовремя…

– Ой, да ладно тебе. Будь ты не вовремя, я бы тебя в номер не пустила. И пошла бы ты вдогонку за Витей, этим уродом. А вместо этого говоришь со мной, красавицей писаной, – и она улыбнулась.

У нее была обалденная улыбка. Неправильность лица собиралась в какую-то гипнотизирующую конструкцию, противостоять которой было невозможно. Даже сфинкс силился бы улыбнуться в ответ. Было очевидно, что она часто и с удовольствием подтрунивает над своей некрасивостью, а это может делать только очень уверенная в себе женщина. Похоже, что свою некрасивость она использовала как главный козырь, работая на контрасте: дескать, запомните свое первое впечатление, а потом посмотрим, что вы скажете через полчаса.

– Присаживайся. – Широким гостеприимным жестом Арина смахнула с кресла на пол кукурузные хлопья. – Пить будешь?

– Нет, спасибо, – сказала Таня и зачем-то добавила: – Меня бармен только что угостил.

По губам Арины скользнула едва приметная улыбка, и Таня покраснела. Она была перед Ариной как раскрытая книга.

– Ну раз бармен… Ладно, а я буду.

И она изящно склонилась перед мини-баром. Не наклонилась или согнулась, а именно склонилась. Легким движением выловила нужную бутылку и небрежно плеснула ее содержимое в невесть откуда взявшийся бокал, не пролив при этом ни капли. Это была грация кошки, которую скрестили с бульдогом. Словно подслушав Танины мысли, Арина совершенно по-кошачьи потянулась всем телом, став на долю секунды высокой и обалденно стройной. И теперь хотелось только одного – сидеть и ждать, когда этот номер повторится.

– Так, значит, мы о Игоре говорить будем? Он мне звонил вчера, предупредил, что ты за мной следом в Сочи собралась. Просил не обижать. Страхует тебя, значит, – и она как-то многозначительно ухмыльнулась.

В душе у Тани зацвели розы. Так вот он какой, Игорь Лукич! А она, дурочка, плакала после разговора с ним. «Страхует» – это же так много, почти все, если приложить к этому достаточно выдумки и мечтаний.

– Он, наверное, просто заботливый человек, – сказала она ровно.

И вся сжалась от невысказанной просьбы, чтобы ее опровергли и подробно рассказали, что нет, что только единожды в жизни он проявил такую заботу и только по отношению к Тане. Арина посмотрела, словно взвешивая, стоит ли удовлетворить Танину просьбу и куда повернуть разговор, и то ли пошутила, то ли съязвила:

– Да, он грандиозно заботливый человек. Его заботит все, что двигается, ползает или летает.

Розы в душе Таня завяли.

– Так о чем мы будем говорить? Я полагаю, обо мне. Это, кстати, моя любимая тема. Давай спрямим маршрут беседы. Я сама скажу то, что посчитаю нужным, а ты потом углубишь и расширишь мой рассказ своими вопросами. Идет?

– Идет. – Таня стремительно теряла инициативу. Впрочем, трудно потерять то, чего не было.

– В середине девяностых годов я встретила на своем жизненном пути мужчину небывалой красоты, – томно начала Арина. – Наши пути пересеклись как раз в тот момент, когда Венера была во власти Юпитера. Возникла страсть, которая, как ураган торнадо, бросала нас из любви в ненависть и обратно, потом волна страсти смыла остатки благоразумия, и мы погрузились в царство эроса. Как раз, когда Марс пришел в четвертый дом.

Арина замолчала и оценила урон, который нанесла психике Тани.

– Как тебя звать?

– Таня.

– Вот что, Таня. А не пойти ли тебе вслед за Витей? На фига мне такая собеседница? Я несу бред, а она сидит тут, глазенки пучит, слово пропустить боится. Так у нас разговор не получится. Или ты живая, или пошла вон. Витя вон тоже все кивал, пока не вылетел.

– Я думала, это просто ваша манера такая.

– Какая такая?

– Ну… восторженная, что ли.

– А восторгаться чему?

– Ну… все-таки вы были с Игорем Лукичом много лет…

– По-твоему, это может вызвать восторг?

– По-моему, да, – честно ответила Таня.

– Понятно, – она пристально посмотрела на Таню. – Хочешь совет?

– Хочу, – сказала Таня исключительно из вежливости.

– Забудь. Выбрось из головы. Даже не думай в этом направлении.

– Вы о чем?

Но Арина проигнорировала Танин вопрос. Только усмехнулась краешком рта.

– А с Игорем мы действительно долго искрили. Он уходил от меня ровно за пять минут до того, как я собиралась его выгнать. И самое неприятное было не то, что ушел, а то, что я опять опоздала. Все держалось на том, что нам обоим нужно было победить друг друга окончательно, оставить за собой последнее слово. Это как азартная игра, затягивает. Наверное, он потреблял меня как горчицу, чтобы больше жизни съесть. Он жадный до жизни.

– А вы? Вам это было зачем?

– А я? Я за любой кипеш, кроме голодовки, – Арина засмеялась. – Когда мы встретились, мне было двадцать с небольшим, девочка из Анжеро-Судженска. Игорь тогда развелся, и его мотало, как знамя на ветру. Он хотел денег, много денег. Но собственно деньги ему были не нужны. Он готов был топить их в унитазе и снова зарабатывать. Но пришел серый волк и все у него забрал. Подчистую выгреб.

– Вы про бандитов?

– Догадливая.

– Он очень переживал?

– Переживать он не умел, зато умел действовать и мстить. Орудием его мести была я, вот такие высокие отношения.

– Простите, я не очень поняла…

– А что тут понимать? Тут и понимать нечего. Бизнес у славного Игорька забрал Серега Штырь, мой лепший друг, одноклассник из Анжеро-Судженска. Урод еще тот! Присоседился ко мне еще в школе, сначала дружбу предлагал, а потом койку. А на фига мне его дружба нужна? Короче, я предпочла ограничиться койкой.

– Как это? Без любви? – сказала Таня и по молчанию Арины поняла, как сильно облажалась.

Арина выпила бокал, задумчиво покрутила его на свет, словно прикидывая, стоит ли продолжать разговор. Или выгнать Таню вслед за Витей. Но не выгнала.

– Ты была когда-нибудь в Анжеро-Судженске?

– Нет.

– То-то. Там спать одной невозможно, от тоски мысли плохие в голову лезут.

– Так у вас были с этим Штырем романтические отношения?

– Ого! Что значит образованность! На любую хрень красивый ярлык прицепишь. Отношения точно были, но вряд ли романтические. Просто весело было вместе время проводить, у него деньги, у меня кураж всегда наготове, на этом и сошлись. Дурота молодая!

– И что потом?

– Потом он уехал Москву утюжить. На дворе стояли, как сейчас принято говорить, лихие девяностые. У нас же беднота сплошная была, сидели, хлеб без соли доедали. Понятно, что не один уехал, сколотил бригаду таких же уродов – и вперед. А я следом. Мне тогда как раз место нянечки в яслях улыбнулось. Долго я думала, просто голову сломала, что лучше: детское говно за пять копеек замывать или весело жить в столице на деньги Штыря. Угадай, что я выбрала?

– Неужели ясли? – поддержала игру Таня.

– Умница, почти угадала. Короче, поселилась я в Москве. С тех пор живем мы со столицей душа в душу, то она мне в душу плюнет, то я ей.

– Со Штырем?

– Штыря давно нет. Как говорится, на каждого серого волка найдется свой лесоруб. Застрелен при попытке к бегству твой Штырь.

«Почему это мой?» – возразила Таня, но не вслух.

– А Игорь? С ним вы где познакомились?

– Места знать надо. Я же говорю, Игорь деньги тратил только для того, чтобы место для новых освобождать. Но нельзя просто так выйти на улицу и начать деньги разбрасывать. Дворник прибьет на фиг. Для швыряния денег есть специально отведенные места – стрип-бары, рестораны, яхт-клубы гребаные… Где-то там мы и пересеклись.

– Он знал, что вы… со Штырем?

– Если и не знал, то потом узнал. Знал, конечно. Дураком он никогда не был. Это даже дворник знал. Бандиты тогда особо не прятались. Это уже потом им маскировка понадобилась, кто в депутаты пошел, кто в бизнесмены. А тогда все было по-честному: вот он – бандит, а вот она – евойная подруга, – и Арина натужно засмеялась.

– И как же тогда? Вы одновременно с двумя, что ли, были? Со Штырем и с Лукичом?

– Я ей об Иване, а она мне о болване! Ты понимаешь, о ком мы говорим? Мужики все по природе своей собственники, а которые не собственники, те не мужики. Они бы меня убили за двойную игру. Нет, я перешла, как красное знамя, из рук в руки. Как вымпел победителю в строительстве капитализма, – пояснила Арина с ухмылкой.

– За это Штырь и отобрал у Игоря Лукича бизнес? – ахнула Таня от такой догадки.

– А вот это история умалчивает. Есть две версии, одна больше нравилась мне, а другая – Игорю. Моя сказка была про то, что влюбился в меня принц, голову потерял, а за это серый волк отобрал у него даже не полцарства, а целое царство. Заодно и самого принца сильно покусал. Так покусал, что шрамы на груди остались от волчьих зубов.

«Это от паяльника», – сообразила Таня, но не стала перебивать.

– Словом, я сочинила свою сказку про то, что Штырь отобрал все у Игоря из-за меня. Будто бы Игорь от меня не отступился, потому и лишился всего. Красиво, да?

Кровь прилила к Таниным щекам, что не осталось незамеченным Ариной.

– Да ты погоди завидовать. Была и другая сказка, которой, я думаю, он сам себя тешил. Там серый волк обидел мальчика-с-пальчика, а тот забрал у него в отместку волчицу и стал ее приручать, чтобы волку не досталась. В этой версии Штырь деньги Игорька отжал вовсе не от ревности, а просто от жадности. А тот в отместку меня увел. И тогда получается, что я никакое не яблоко раздора, а тупое орудие мести.

Арина снова проверила бокал на просвет. Повисла пауза.

– Знаешь, что в сексе ему больше всего нравилось?

Таня шумно сглотнула.

– Ему особо нравилось, когда я по его шрамам причинным местом езжу. Коробит?

Таня неопределенно кивнула – ни да, ни нет.

– У него в это время такое лицо было… Счастливое и озлобленное, как будто он Штыря имеет.

– Так все-таки какая сказка оказалась правдой?

– Дура ты, нет правды. Для меня он был принцем, который ради меня потерял королевство, а я для него волчицей, которой он волка дразнил, вот и вся правда. Я думала, что у него бизнес из-за меня забрали, а он думал, что отомстил Штырю, меня трахая. А потом это не важно стало. Постепенно вросли друг в друга, втянулись нервы друг другу мотать, это же увлекательно чертовски. Так годы и протянули.

– Долгие годы.

– Да нет, как-то быстро все пролетело. Потом у него эта жеманная Лера появилась, он с ней всюду на камеру стал появляться, он же не красавец сам-то, ему антуражная жена нужна была. Не тетку же из Анжеро-Судженска фотографировать, да еще такой яркой внешности. – Арина зачем-то подмигнула Тане. – Не дрейфь, прорвемся. Кстати, когда он женился на Лерке, у нас отношения даже лучше стали. Уставал он от нее, сил нет, как уставал. Таких в Анжеро-Судженск надо ссылать на перевоспитание. Ко мне сбегал, чтобы отдохнуть от ее утонченности. Он же вообще-то парень простой был, у него интеллигентность внутри была, а у Лерки снаружи. Если бы не она, мы бы, может, раньше расстались. Во мне он ценил то, чего в Лерке не было. Я вроде противовеса работала. Так что Лерка была моим последним козырем.

– Последним? А первым что было?

– У меня за всю игру было три козыря в колоде – Штырь, молодость и Лерка-дура. Остальное – полная шваль. Штыря убили, молодость прошла, а козырь по имени Лерка вышел из колоды в отбой. Как-то так все и закончилось. Ни фига не смогла отыграться.

Арина сникла. Тане стало жаль ее. Ради солидарности она попросила налить и ей.

– Покрепче? Или погуще? – скаламбурила Арина.

Она подошла к мини-бару, изящно склонилась и ювелирно налила полную рюмку чего-то бесцветного. И опять эта грация пантеры, отсвет осознания своей силы криминальной генеральши. «Нет, не только в Штыре дело, Арина и без Штыря Арина. Еще какая Арина!» – подумала Таня. Лицо у нее своеобразное, конечно, но зато запоминающееся, даже в чем-то почти симпатичное.

Ей захотелось сказать что-то теплое и ободряющее, что сказка про принца была былью, что все хорошо, а будет еще лучше, и что Витя вовсе не урод, а очень даже симпатичный мужчина, что у Тани и такого нет. И все это она выразила очень емко: «За нас, за девочек!» Арина хмыкнула и выпила. Таня тоже. Потом они повторили. И, кажется, не один раз. Вроде бы Таня танцевала и раздавила лежащую на полу пудреницу, но это не точно.

Ночью Тане снились принц со шрамами на груди, серый волк в криминальных наколках, лесорубы с ружьями вместо топоров, волчица с грустными глазами и мордой бульдога. И из-за кустов за ними наблюдал грустный Витя, который почему-то спал на лавочке посреди леса, положив под голову кроссовки. Все куда-то бежали, что-то говорили друг другу, ссорились, дрались и занимались любовью, во сне все было совершенно логично и понятно. Сюжет был причудливо закручен, как в голливудском боевике с элементами мелодрамы. Только хеппи-энда не было. Таня ждала его, ждала, не дождалась и проснулась.

Собрала вещи и поехала в аэропорт. Заходить к Арине, чтобы попрощаться, она не стала. Это было лишнее.

Глава 13. Вербовка Савраскина

Игорь Лукич привык делать неприятные дела, не откладывая их в долгий ящик. Руководствуясь этим правилом, он позвонил актеру Савраскину и договорился о встрече. Решено было пересечься на нейтральной территории, в кафе театра «Гоголь-центр» в дневное время, когда до вечернего спектакля еще уйма времени и восторженные зрители не оккупировали все столики.

Лукич прекрасно понял все намеки и подводки, которые сквозили в таком выборе места. Савраскин хотел продемонстрировать, что он человек широких художественных взглядов, ему претят застывшие формы, он в вечном поиске нового. «Гоголь-центр» был знаковым местом в Москве, эдакая Мекка новаторов от искусства. И особенно приятно было Савраскину произнести заключительную фразу:

– Там, разумеется, в это время все будет закрыто, но вы скажите, что ко мне по предварительной договоренности, и вас пропустят.

Лукич закашлялся. Вообще-то, он привык, что ему достаточно назвать собственное имя, а не какого-то Савраскина. Его пускали в дома, где собиралась деловая элита, то есть люди, от которых реально что-то зависело. Он был на «ты» со многими, чьи заводы и фабрики, шахты и верфи, фермы и элеваторы держали страну на плаву.

Что касается «Гоголь-центра», то Лукич был там один раз, первый и последний. Пару лет назад иностранный партнер пригласил его сходить на спектакль, начитавшись о нем восторженных отзывов специально обученных искусствоведов. Впрочем, Лукич не был уверен, что это вообще можно назвать спектаклем. Декораций не было, сюжета тоже, зато одна актриса в мужском костюме постоянно падала на шпагат, продолжая при этом декламировать стихи, рифма в которых отсутствовала из принципа. Игорь Лукич мечтал об антракте, чтобы сбежать. Но он был слишком наивен. «Гоголь-центр» не хотел уподобляться обычным театрам с их банальными спектаклями. Антракт был отринут как реликтовое явление. Все шло одним непрерывным действием три часа подряд. Обижать артистов, уходя посреди спектакля, Игорь Лукич не хотел. Все-таки они старались, на шпагат садились, их было искренне жаль. Игорь Лукич дотерпел до конца, прикидывая, как сейчас народ рванет к выходу, сметая все на своем пути к свободе. И вот тут его ждало настоящее потрясение, ради чего стоило посетить это место. Народ не рванул, оставшись для оваций. Зал заходился от восторга, включая иностранного партнера. Это была какая-то особая порода людей. Лукич не смотрел на сцену, где, счастливо распластавшись в шпагате, кланялась актриса, он озирался по сторонам, пытаясь понять, дуркуют эти люди или им и вправду понравилось. И как такое может понравиться?

По дороге он стал расспрашивать партнера о спектакле. Ясности не прибавилось. После того как тот заявил: «Да! Маразм! Но маразм тоже может быть притягательным», Лукич прекратил расспросы. А потом обрубил и сделки с любителем маразма, плавно сведя на ноль их общие дела. Ему было неуютно вести бизнес с человеком, голова которого устроена непонятным ему образом.

Ну что ж, пусть будет «Гоголь-центр». Хорошо хоть то, что недалеко от центра, рядом с Курским вокзалом. Ладно, Савраскин, будет тебе и спектакль, и маразм, и кофе с булочкой.

Кстати, про кофе. Очень хочется. Лукич любил попивать кофе за рулем. Это была единственная вольность, которую он себе иногда позволял как водителю. Подрулил к какому-то кафе и пошел на кофейный запах мимо уличных рядов уцененных книг и разного печатного барахла. Неожиданно энергичная бабулька опрятного вида перегородила ему дорогу.

– Мил-человек, помоги!

Игорь Лукич полез за бумажником. Он не любил побирушек, но эта бабулька внушала симпатию. Было очевидно, что она не профессиональная попрошайка. Таких берут в массовку, снимая оптимистичный фильм про российскую деревню. Увидев купюру, бабулька отчаянно замахала руками и замотала головой:

– Зачем? Не надо! Мне ж пенсию недавно на триста рублей добавили.

– Вы же попросили вам помочь, – смутился Лукич.

– Так я о другом. С выбором помочь. Вот стою тут уже сколько времени и все не могу решить.

И она подтащила Лукича к прилавку.

– Какой календарь выбрать? С Путиным или с видами природы? Что наряднее на кухне смотреться будет? Обои у меня, главное, такие нежные, в мелкий рубчик как будто. И шторки светлые, с ромашками. Что ляжет лучше?

– К шторкам? Точно Путин. Бери, мать, не пожалеешь.

– Да вот и я так думаю, мил-человек. Как я за него переживаю! Дай бог ему здоровья! Но и природа нравится. Особенно там август красивый, прямо как живой. Хоть разорвись, прямо не знаю. Уже весь ум свернула…

– Девушка, дайте мне с Путиным и с природой, – велел Лукич продавщице. – На, мать, не разрывайся, береги себя.

Лукич вручил два календаря растроганной старушке и увильнул от благодарностей. Настроение его стало по-детски радостным, светлым, как шторки. Он понял, что все эти Савраскины и Пал Палычи не стоят того, чтобы из-за них особо заморачиваться. Все равно для народа важны только Путин и природа, и надо спокойно делать дело в тени этих абсолютных величин. Его дело – это сыр. Сыр просит молока. И Лукич знает, как его добыть. Из депутатского мандата он выдоит молоко. Кто стоит на пути? Любитель концептуального искусства Савраскин. Значит, вперед, в атаку на «Гоголь-центр».

«Юстасу от Алекса. Срочно приступить к штурму обители маразма, провести вербовку агента по кличке Савраскин», – продолжал веселить себя Игорь Лукич. Давно у него не было такого хорошего настроения!

* * *

Савраскин, впрочем, тоже был в приподнятом состоянии духа. Это было заметно по тому, как бодро он поприветствовал Игоря Лукича и с какой большой амплитудой закинул ногу на ногу, усаживаясь в кресло театрального буфета. Впрочем, театр был передовой, поэтому буфет больше походил на концептуальное кафе, правда, с самообслуживанием и очень скромным ассортиментом. Мужчины, не сговариваясь, проигнорировали жирные эклеры, предпочтя им бутерброды с семгой. Эта рыба стала неотъемлемым элементом партийных дел Лукича, сопровождая в последнее время его переговоры вокруг депутатского мандата. Семгу практически можно было принимать в партию. Хек и мойва нервно курили в углу, не имея возможности своими рыбьими мозгами оценить преимущество своего положения.

Савраскин Вадим Вадимович, согласно всезнающей «Википедии», сорок пять лет от роду, был трижды счастливо женат и имел множество детей. Дети и жены были выше того, чтобы тосковать по патриархальной семье – по крайней мере, прилюдно. Никто не знал, что у них на душе, но на публике их связывали высокие отношения. Все были счастливы, ходили друг к другу в гости и снимались огромной кучей довольных лиц на обширном семейном диване в просторной квартире Вадима для глянцевых журналов с внушительными тиражами. В фильмографии Савраскина было не так много ролей, но все они были главными, и многие из них заслужили награды в виде статуэток, выставленных на полке, нависающей над диваном. Это удачно дополняло кадры семейного счастья.

Вадим Савраскин при встрече показался Лукичу не таким эффектным, как на экране. В жизни он выглядел старше и как-то потрепаннее, с расширенными порами на носу. Видимо, это была расплата за злоупотребление гримом. Лукич подумал, что Савраскин будет некрасивым стариком. Так бывает, кто-то к старости приобретает благородство увядания, словно вступает в золотую осень своей жизни, а кто-то несет на себе печать осенней слякоти, промозглого ненастья и пасмурного неба. Осень ведь бывает разной, и старость тоже.

Творческая судьба Савраскина была, мягко говоря, неровной. Долгие годы прошли в непрерывных и неудачных кинопробах. Режиссеры пробовали его на роли второго плана, но в итоге не предлагали даже эпизодов, допуская лишь к массовке. «Я был крупнее их замыслов, не помещался в роли второго плана» – так впоследствии, став известным актером, объяснит Савраскин причины своих длительных неудач. Словом, ничто не предвещало не только славы, но даже надежного куска хлеба. Скорее всего, Савраскин так и ушел бы в небытие, тихо спившись, как тысячи других непризнанных гениев, но время сделало оборот, и невыразимая потребность новых режиссеров вселять социальный оптимизм нашла в лице Савраскина точное воплощение. В жанре агитационного кино ему не было равных.

Ему даже ничего не надо было играть. Достаточно было просто стоять и смотреть вдаль мудрым взором с многозначительным прищуром. И каждый зритель ловил в этом взгляде что-то свое, только ему адресованное. Кто-то начинал верить в то, что на пенсию можно прожить, а кто-то даже отваживался на ипотеку, потому что от актера Савраскина исходили волны уверенности в светлом будущем. Эти волны сходили с экрана, заполняли пространство вокруг, и вот уже зрители ощущали приятное тепло в груди, как от хороших советских песен. А когда актер Савраскин брал в руку «маузер» и, сплюнув, наставлял его на киношного врага, то вся страна чувствовала себя надежно защищенной. Актрис, которых на экране Савраскин целовал и тем более звал замуж, ненавидело все женское население и хотело все мужское. Словом, помощники Пал Палыча сделали правильный выбор, взяв Вадима в тройку партийного «паровоза».

Проблема заключалась в том, что Савраскин отлично это понимал. Он вообще отличался если не умом, то сообразительностью. Быстро прикинув все перспективы, которые сулило ему включение в триединое лицо партии, он залился счастливым румянцем. Страну покроют тонким слоем плакатов, на которых он будет стоять в непосредственной близости от губернатора и олимпийского чемпиона. Почти в обнимку. Это же круче, чем дружеское фото с Никитой Михалковым. Намного круче, несоизмеримо.

Правда, чем дольше Савраскин думал об этом, тем больше вживался в новый образ, переживая забавную метаморфозу. Сначала он расценивал предложение партии как подарок судьбы, как шальной случай, открывающий перед ним новые горизонты. Но со временем он пришел к выводу, что это не ему повезло, а он благосклонно одаривает партию своим щедрым согласием. Мысль о собственной незаменимости и логичности происходящего так прочно укоренилась в его голове, что над ней появился нимб, правда, невидимый для окружающих. По мере роста таких умонастроений росли и мечты о будущем. Он видел себя в собственном кабинете Государственной думы, куда записываются на прием Никита Михалков и все прочие режиссеры, отказавшие ему когда-то в ролях второго плана. С высоты вершителя культурной политики он смачно плюнет на их почтительно склоненные головы.

Звонок Игоря Лукича он истолковал вполне определенным образом. Какой-то сыродел, вроде бы вполне состоятельный, хочет заранее заручиться благосклонностью будущего депутата. А в том, что он, Вадим Савраскин, станет депутатом Государственной думы, у него сомнений не было. Интересно, этот сыродел хочет просто засвидетельствовать почтение, видя в этом потенциальную выгоду, или уже сейчас, заранее, будет говорить о конкретном деле, о лоббировании своих интересов? Вадим смутно представлял себе, как работает такое лоббирование, но это слово было первым в его ассоциативном ряду в связи с Государственной думой. Вторым словом были «деньги».

«Если начнет говорить про мой талант, значит, просто хочет познакомиться, чтобы потом обратиться в случае чего. То есть до денег еще пилить и пилить. Если сразу начнет с сыра, то речь пойдет о реальной проблеме, так быстрее до денег дойдем», – загадал сообразительный Савраскин. Он бы предпочел спрямить путь и сэкономить время. На вечер у него был назначен дружеский ужин с одной весьма начитанной пассией, студенткой сценарного факультета.

Присели, начали жевать бутерброды.

– А семга тут дрянь, – весело сказал Игорь Лукич.

Савраскин удивился, что дрянная семга может веселить. Он решил запомнить это и как-нибудь использовать при создании образа. В его творческой палитре слово «дрянь» сопровождалось только презрительным прищуром и трагическим возвышением голоса. Пора расширять горизонты.

– Да, так себе. Но это же норвежская рыбка, если не ошибаюсь? Мы на нее повлиять, так сказать, не можем. Гуляет, как кошка, сама по себе, – и он радостно улыбнулся собственной шутке.

– Рыба гуляет, как кошка… Красиво излагаете, аки поэт, – оценил собеседник.

– А вы ведь по другой части, кажется? Так сказать, по сыру, если не ошибаюсь.

– Не ошибаетесь, я по сыру специалист. Производим широкую линейку, но преимущественно твердые сорта, пармезаны разные.

Савраскин не понял, при чем здесь какая-то «линейка». Откуда ему было знать, что так обозначают ассортиментный ряд. Но виду не подал, однако пообещал себе почитывать экономическую литературу для большего соответствия депутатскому статусу.

– Занимательная история, – произнес он с воодушевлением. – Вообще, скажите, каково это – руководить реальным производством? Я возьму на себя смелость предположить, что в создании сыра тоже есть элемент творчества. Как и роль, сыр берется вроде бы ниоткуда, из ничего, из смутной потребности созидать, облекать в законченную форму свое видение. Почти что из воздуха.

Он выдохся, но остался весьма доволен собой. В один пассаж он впряг и сыр, и творчество. То есть разыграл, по его мнению, гениальный дебют. Теперь пусть собеседник сам выберет одну из двух тем разговора. Либо про кино, и тогда они приятно и пусто поговорят, да и разойдутся. На время, разумеется. Либо про сыр, а там и до лоббизма с деньгами рукой подать.

– Ну, это вы немного преувеличили. Сыр не из воздуха берется. Он из молока делается.

В душе Савраскина потеплело. Разговор, слава богу, свернул на сыр, а значит, скоро начнется обсуждение делового вопроса с материальным интересом в финале. Савраскин решил подтолкнуть сыродела и ускорить беседу. Следовало обозначить свою активную позицию в этом вопросе, отсутствие равнодушия к промышленной политике государства.

– Наверняка у вас, у бизнесменов, есть невысказанные претензии к нам, мастерам искусства, за то, что мы мало внимания уделяем, так сказать, реальному сектору, его насущным проблемам, а все витаем в облаках человеческих чувств, которые, между прочим, тоже кушать просят.

– Не волнуйтесь, у нас к вам претензий нет, творите спокойно, – и сыродел опять радостно улыбнулся.

Савраскин растерялся, неопределенность разговора начинала его нервировать.

– Я, собственно, и не волнуюсь. Прошло то время, когда я испытывал неуверенность в профессии.

– Ах да, простите, что-то я сегодня торможу слегка. У вас же наступили новые времена, полная востребованность в кино. И что? Какие ваши планы в смысле ролей? Мне кажется, сейчас есть спрос на классику. Не только русскую, но и мировую.

«Значит, про искусство решил трепаться», – погрустнел Савраскин. Игорь Лукич это уловил и продолжал терзать собеседника, сочетая сыр с искусством:

– Впрочем, не берусь судить, не моя епархия, я ведь только в сыре по-настоящему хорошо разбираюсь.

«Сыр или искусство. Ты, мужик, определись уже!» – недобро подумал Вадим. Но ничем не выдал раздражения:

– Да, классика сейчас, так сказать, в тренде, но и современность нельзя игнорировать. Лично я испытываю чувство вины перед современниками, играя в интерьерах девятнадцатого века или, так сказать, комиссаров в пыльных шлемах. Пришли другие времена, и героями нашего времени стали люди, подобные вам. – Савраскин решил подлизаться, чтобы расслабить собеседника и подтолкнуть его к цели визита.

– Вы правы, но ведь возможно совместить эти две линии. Взять для экранизации классику, посвященную деловому человеку.

– Увы, «Обломов» уже поставлен. Я считаю, что не лучшим образом, но, как говорится, что есть, то и смотрим. Штольц довольно ходульным получился, но, так сказать, актер не виноват, он лишь орудие в руках режиссера.

«А ты, однако, любишь Михалкова», – отметил Игорь Лукич.

– Нет, русская классика не оставила нам образцов величия человека от бизнеса. – Голос Савраскина окреп, он почувствовал себя на коне. – Салтыков-Щедрин лишь издевался над чиновниками, не создав им положительной альтернативы. У Чехова любой профессионал только и ноет о презрении к своему делу. Про Гончарова я вообще молчу, единственный энергичный персонаж у него – немец Штольц. Где деловой человек в мире Достоевского? Уж не Свидригайлов ли? А Толстой? Ха! У государственного мужа Каренина какой-то офицеришка жену уводит, вот вам и уважение к делу, так сказать. Нет, не вырос деловой человек на ниве нашей классики.

– Ну не вырос так не вырос. Вы не расстраивайтесь так уж сильно, – то ли посочувствовал, то ли поддел Игорь Лукич.

Его смеющиеся глаза не нравились Вадиму все больше, в душе зрело раздражение. Но он окорачивал себя. Ведь ему как будущему депутату полезно воспитывать и тренировать в себе терпимость к людям.

– А может, вам западная классика сгодится? Если уж отечественная подкачала, – предложил сыродел.

«Делай свой сыр и не лезь в классику», – хотелось сказать Савраскину, но вместо этого он глубокомысленно посетовал:

– И там одна мелодрама. Голсуорси, Флобер, Бальзак… Не за что ухватиться, так сказать. Материал, конечно, шикарный, многоаспектный, но деловых образов кот наплакал. А если и есть, то с душком. Тот же, помните, типа Плюшкина, только у Бальзака, ну у него еще после смерти кучу консервов из гусиной печени нашли?

«Какой бред мы обсуждаем! А говорят еще, что эти бизнесмены время ценят. Такие же болтуны, как и все», – уравнял Савраскин всех чохом, потому что был в душе за равенство.

– Вы Гобсека имеете в виду?

Савраскин кивнул. И кивнул уверенно, потому что «Гобсека» он честно читал и гусиный паштет врезался ему в память. А вот Флобера и Голсуорси не пришлось, бог миловал.

– А что вы насчет Драйзера думаете? – продолжал допрос собеседник.

– Теодор, конечно, хорош, – сказал Савраскин так развязно, как будто регулярно подписывал автографы: «Теодору от Вадима, на добрую память», – но Теодор Драйзер больше писал, так сказать, не собственно о деловом человеке, а скорее о мечте им стать. Я бы даже сказал, об опасной мечте, которая приводит героя на электрический стул.

Савраскин был счастлив, что так кстати прочитал недавно «Американскую трагедию» Драйзера. Там главному герою представилась возможность сделать шаг на пути к успеху, но мешала беременная подружка, висящая на ногах, как путы. И он ее утопил, может быть, даже по неосторожности. Однако его все равно приговорили к электрическому стулу. Роман был толстый, в двух томах, но Савраскин честно его одолел, потому что проспорил это своей пассии со сценарного факультета. Они были высокодуховные люди, поэтому спорили только на романы. Ну или на интимные удовольствия. Это по настроению.

– Нет, я не про «Американскую трагедию» говорю. Вы ведь ее имели в виду?

Савраскин кивнул и растерялся. Он, конечно, предполагал, что Драйзер был плодовит, но других его книг он не знал. А этот сыродел, черт бы его побрал, оказывается, начитанный.

– Я имею в виду трилогию про Фрэнка Каупервуда. «Трилогия желания», кажется. Не читали? – Сыродел вел расспрос с доброжелательностью инквизитора. – Хорошая книга, точнее, целых три, аки триптих. Или ваши с Теодором отношения не зашли так далеко?

«Делай свой сыр и не лезь в наши с Теодором отношения», – огрызнулся Вадим, но молча.

– Что вы предлагаете? – спросил он настороженно.

– Сыграть настоящего делового человека. Действие романа можно перенести из Лондона в Москву, из прошлого в наше время. Чтобы вам не было мучительно больно, как вы выразились, играть в интерьерах девятнадцатого века, – посоветовал сыродел, и веселые искорки бесстыдно заиграли в его глазах.

– Нет, – сухо ответил артист Савраскин, – у меня другие планы на ближайшие несколько лет.

– На пять, я полагаю.

– Что – на пять?

– На пять лет. Ведь столько длится работа Государственной думы в нашей стране. Скажите, а жить вы планируете как долго?

– Вы мне угрожаете? – оцепенел от ужаса Савраскин.

– В каком месте моей учтивой речи вы это углядели? Я просто спрашиваю, вы жить хотите пять лет или подольше?

– Подольше, – покрываясь испариной, промямлил Савраскин.

– Правильный ответ, – похвалил Игорь Лукич. – А на что жить-то будете? Объясняю для любителей классики. Наворовать на безбедную жизнь до конца дней, будучи депутатом, у вас вряд ли получится. Точнее, совершенно точно не получится. Для этого нужны навыки и знания экономических и юридических аспектов российского бизнеса. Я так понимаю, что у вас их нет.

– Нет, – растерянно подтвердил Савраскин.

– Идем дальше. На фоне растущего интереса к антикоррупционным разоблачениям на жертвенный камень регулярно нужно класть новые и новые головы. Как вы думаете, кого сдадут первым?

– Меня? – Савраскин не справился с дрожью в голосе.

– И опять правильный ответ. Да вы меня просто заинтриговали. Откуда вы все знаете? А говорят, актеры глупые люди… Врут! Бессовестно врут! – Веселые искорки в глазах Игоря Лукича уже полыхали настоящим пожаром, но он хранил серьезное выражение лица.

– Но почему?

«Потому что ты дурак и павлин», – хотелось сказать Лукичу. Но он развернул тезис подробнее:

– Потому что у вас там не будет своей команды, доверенных людей, сетей поддержки. Отстроить это не так просто, как кажется.

– А партия?

– Партия – не артель по распилу бюджета, – назидательно пояснил Лукич, – это объединение единомышленников, движимых одной целью по переустройству мира.

«Во загнул! Аки трибун», – сам себе удивился он.

– Но я не буду брать взяток, – попытался откреститься от жертвенного камня Савраскин.

– А на хрена вы тогда в Думу идете? – прямо спросил сыродел.

Это был трудный вопрос. Савраскин не знал правильного ответа на него.

Повисло молчание.

– Делаем выводы, – как ни в чем не бывало продолжил беседу сыродел, – вам в Думу идти или бессмысленно, или опасно. А за пять лет, пока вы там будете штаны протирать, кино научится обходиться без вас. Уж поверьте, найдется очередной самородок с волевым подбородком, и его назначат новым талантом.

– Я не собирался полностью уходить из кинематографа, – силился что-то возразить Савраскин, – при умелом распределении времени можно все совмещать: и искусство, и политику.

– А вот тут не выйдет. Как говорится, и на елку слазить, и штаны не порвать. Как вы себе это представляете? Кто ж вам роль даст? Если герой положительный, то его народ любить должен, сердцем за него болеть, вплоть до того, чтобы слезу у экрана пускать. Я не очень омрачу ваше сознание, если скажу, что у нас народ депутатов не очень любит? И это мягко сказано.

– Я в курсе, – скупо согласился Савраскин.

– Конечно, в курсе. Вы ж человек высокого культурного уровня. Народные настроения на лету ловите, аки лягушка муху. Так что с положительными героями придется расстаться. Народ-то у нас темный, котенка пожалеет, а депутата – нет. Не обучены наши люди депутатам сострадать, вот ведь беда. Может, русская классика во всем виновата? На которую вы только что так убедительно жаловались.

– Вы лжете! – визгливо возразил Савраскин. – Вы наговариваете на народ! У нас есть режиссер Говорухин, царствие ему небесное, тоже депутат, ему это не помешало, у него хорошая прокатная история, народная любовь…

– Стоп! Между вами и Говорухиным есть одна, но существенная разница. Он – талант, а вы нет. Хотите поспорить?

Игорь Лукич выдержал паузу, но Савраскин ею не воспользовался.

– Подходим к выводам. Продюсеры быстренько оставят вас без ролей, наедине с вашими депутатскими амбициями. Это я вам как специалист по зарабатыванию денег говорю, можете не сомневаться. И вся лавина народной любви прольется на новую голову.

– Но я не держусь исключительно за положительные образы, – попытался спорить Савраскин, но каким-то хриплым голосом. – Возможно, это даже к лучшему. Появятся роли другого плана, так сказать, расширится амплуа. Я сам чувствую необходимость перемен, смену своего творческого имиджа. Отрицательные образы даже интереснее для художника, они дают ему больше свободы…

– Имидж, амплуа, образы, – поморщился сыродел. – Прекрасно формулируете, господин Савраскин, но напрасно. Не будет ничего такого. Какой сумасшедший продюсер позволит вам плохого парня сыграть? И это после галереи рыцарских образов? Как это со стороны будет выглядеть? Дескать, стоило человеку стать депутатом, как его сразу заставляют подлецов играть. Это же дискредитация депутатского корпуса, идеологическая диверсия. Кто ж на такое решится? Депутат в роли сутенера, согласитесь, перебор. Снял депутатский значок и сыграл наркобарона? Как вы себе это представляете?

Савраскин молчанием подтвердил, что никак не представляет.

Лукич подвел итог:

– Так что не будет вам ни расширения творческого горизонта, ни изменения имиджа. Сухой осадок такой – вы вылетаете из профессии. Пять лет вас может это не трогать. А дальше что?

– Допустим, вы правы. Но если так рассуждать, то игра уже сыграна. Точнее, проиграна, – силился не заплакать Савраскин. – Я уже дал согласие возглавить тройку лидеров. И эта машина не остановится, я буду на плакатах, мое имя будет в избирательном бюллетене…

– И что?

– Как что? По вашей логике, я уже… замарался во всем этом. Зритель мне не простит, – совсем раскис Савраскин.

– Народ у нас отходчивый, – подал надежду Игорь Лукич.

По тому, с какой жадностью впился в него взглядом Вадим Савраскин, Игорь Лукич понял, что выиграл. Ему захотелось отбить шифровку: «Алексу от Юстаса. Задание выполнено, агент по кличке Савраскин завербован».

– Вы так считаете? Есть способ вернуть народную любовь? – канючил актер.

– Народ отходчив, но справедлив, – изрек Лукич.

И подумал: «Какой бред я несу! Жаль, что Петровича рядом нет, такой спектакль пропадает».

– Вы считаете, что я должен немедленно отказаться от предложения партии? Разорвать эту унизительную для художника сделку? Да-да, возможно, вы и правы. Я готов! Прямо сейчас позвоню и откажусь. В конце концов, я свободный человек…

– Ни в коем случае! – оборвал его Лукич.

«Полегче, парень! Меня Пал Палыч порвет на мелкие ошметки, если твоя морда с плаката слиняет».

– Тогда что же мне остается?

– Вернуться к своим зрителям на белом коне!

– На каком?

– На белом, но можно и на вороном.

– Не понял.

– Предлагаю следующее. Вы проходите все круги избирательной кампании, и на волне партийной победы вас ждет депутатский мандат. Впору принимать поздравления с этим важным событием вашей жизни. И вдруг на пике этой темы вы даете громкое интервью, что, дескать, зов творчества пересилил. Дескать, вынужден отказаться от депутатства, так как нет для меня ничего важнее, чем кино и мои дорогие зрители.

– Да, эффектно, – согласился Савраскин.

Он был настоящим знатоком и истинным ценителем подобных медийных трюков. Сценарий возвращения на белом коне ему определенно нравился.

– Идем дальше. На отказе от депутатства вы получаете море народной любви, которую продюсеры быстренько переплавят в новые роли. Они ребята шустрые, не мне вам это объяснять.

– А партия? – вдруг помрачнел Савраскин. – Не обидится?

– Партия все поймет правильно. Это я беру на себя.

– Спасибо! Даже непонятно, почему вы так помогаете мне.

– Мы же партийные товарищи, должны друг о друге думать. Кто же, если не мы?

«Кажется, я уже переигрываю», – одернул себя Лукич.

– И последнее, – уже строже сказал он. – Чтобы зафиксировать наши договоренности, завтра к вам подъедет журналистка. Ее зовут Татьяна. Вы расскажете ей про любовь к искусству, ради которой готовы пожертвовать депутатским мандатом. Интервью будет опубликовано после выборов, разумеется. Но отречение от депутатства вы подпишете уже завтра. Заранее. Ясно?

Савраскин боялся решительных действий и по привычке попытался оттянуть этот момент.

– Но это как-то странно по меньшей мере. До выборов еще несколько месяцев. Куда торопиться? Пройдут выборы, и я откажусь от мандата, как вы советуете. Зачем же завтра?

– Готовь сани летом, а интервью уже сейчас. Это мое условие. Иначе я устраняюсь, и вы будете объясняться с партией самостоятельно. И если вас принудят взять мандат депутата, то я ничем не смогу вам помочь. Уверяю вас, они умеют поддерживать в своих рядах партийную дисциплину. Вы и пикнуть не успеете, как окажетесь в депутатском кресле со всеми вытекающими для вас последствиями. У вас нет в партии покровителей. Вас сожрут за отказ. Впрочем, это ваша судьба, распоряжайтесь ею, как хотите, вы же свободный человек, – и Игорь Лукич подчеркнуто отряхнул брюки от бутербродных крошек, давая понять, что разговор окончен.

– Ну что вы сразу обижаетесь? Просто все так неожиданно… Но скажите, почему вы предлагаете мне свою помощь? Вы же берете на свою голову весь, так сказать, гнев партийного руководства.

– Должен же кто-то и об искусстве подумать, – скромно сказал Лукич. – Как почитатель вашего таланта, я несу ответственность за его сохранность.

Сказав это, Игорь Лукич прикусил язык. Ведь еще пять минут назад он жестко укоротил Савраскина в его сравнении с Говорухиным. Дескать, только у одного из них есть талант, и это не Вадим. Все, заболтался, сейчас его разоблачат.

Но все сошло с рук. Савраскину легче было усомниться в том, что земля круглая, чем поставить под сомнение свой талант. Он легко простил сыроделу его прежний пассаж про Говорухина и доверчиво зачислил его в армию своих поклонников. Приятно иметь дело с ценителями собственного таланта.

– Ну завтра так завтра. Татьяна, говорите?

Игорь Лукич кивнул и понял, что выиграл окончательно. Готовое интервью будет ждать своего часа. Оно будет записано на диктофон. И если, не дай бог, этот павлин потом передумает и решит стать депутатом, то с помощью этой записи его быстренько приведут в чувство. Это своего рода компромат, доказывающий, как глумливо и расчетливо актер Савраскин относился к священным думским выборам. Интервью будет убойным доказательством того, что артист замышлял отказ от депутатского мандата на самом пике избирательной борьбы. Обманывал доверчивых избирателей, коварно вынашивал творческие планы, не совместимые с депутатством. И все это ради того, чтобы повысить свой рейтинг. Эдак и нерукопожатным стать можно! Савраскин труслив, и это хорошо. Он не побежит за красные флажки.

– Еще один вопрос, если позволите, – заискивающе попросил артист.

– Конечно. Я вас слушаю.

– Вы про трилогию Драйзера зачем вспоминали? Может, действительно получится вывести на широкий экран образ делового человека? Мне понравилась ваша идея перенести в наше время, в Москву, так сказать. Вот только где деньги взять на ее реализацию, ума не приложу… – И Савраскин ушел в многозначительную паузу.

«Да ты, гаденыш, не совсем глуп, как я погляжу», – отметил Игорь Лукич. И почему-то его это разозлило. «Торговаться вздумал? И с кем? Хрен ты от меня деньги получишь. Много вас таких! Что Палыч, что ты – всем деньги подавай». Однако доброжелательно сказал:

– Конечно, это можно обсуждать. Можно и нужно.

– Я надеюсь на вас, так сказать. Образ делового человека необходим нашему обществу. Вы же сами наверняка сталкиваетесь с недостатком уважения к своему предпринимательскому труду, с неприятием богатства в нашей стране. С этим надо что-то делать!

– Да, согласен, – и Лукич выразительно посмотрел на часы.

Он выиграл, получил желаемый итог встречи с артистом и, стало быть, потерял всякий интерес к теме искусства.

Савраскин очнулся и заметил, что театральный буфет заполняется пришедшими на вечерний спектакль. Стайка девиц набиралась смелости подойти к нему за автографом. Он ободрительно улыбнулся им, и они слетелись на его призыв, обступив их столик плотным кольцом восторженных тел. Савраскин горделиво посмотрел на сыродела, будто одержал победу в их незримом турнире. Кино возбуждало девушек больше, чем сыр. Нет, все-таки правильную профессию он себе выбрал! Как удачно сложились обстоятельства, и судьба подогнала ему тупого сыродела, который готов похлопотать за него, прикрыть его бегство из депутатской мышеловки. Особой благодарности Савраскин не испытывал. Он вообще не злоупотреблял этим чувством. Если разобраться, то еще не ясно, кто кому должен быть благодарен. Ради чего живет этот сыродел? Ради вони сырного цеха? Как это мелко и нелепо! Единственное, что оправдывает такую жизнь, придает ей хоть какую-то ценность, так это спасение для большого искусства артиста Савраскина, целого и неделимого. Потому что нет такой силы, которая порвала бы его пополам между искусством и политикой.

Тем временем Игорь Лукич прошмыгнул сквозь толпу поклонниц, помахав Савраскину рукой на прощание. Он надеялся его больше никогда не увидеть. Разве что в кино. Эта надежда озарила его лицо такой широкой улыбкой, что на щеках образовались продольные складки, как у шарпея. Но Савраскин не разбирался в собаках, он был человеком искусства.

Глава 14. Таможенный вальс

Утомленная Ариной, Татьяна решила переключиться на производственную тему, что было вполне разумно, ведь история Лукича – это прежде всего история сыродела, а уж потом собрание любовной лирики. Но главное все же было не это. Судьба Арины, о которой наверняка слагают легенды молодые девушки из Анжеро-Судженска, внесла сумятицу в чувства Татьяны. То ли сострадание к Арине тревожило ее, то ли бродили дрожжи сомнений в незапятнанной чести Лукича, но только думать в этом направлении не хотелось. И еще не хотелось больше целовать его грудь с ожогами от паяльника. Фантазия моментально пририсовывала к обожженной груди громоздящуюся на ней Арину, которая елозит туда-сюда с добросовестностью утюга. Картинка была такой натуралистичной, что Таня насухо и брезгливо вытерла свои губы.

Кстати, про губы. Их пора было красить по новой. Следующий раунд производственной темы предвещал встречу с неким Максом. По крайней мере, именно так он был обозначен на «дорожной карте» в разделе «бывшие партнеры». Хотя по паспорту наверняка его звали Максим. Впрочем, на накрашенные губы благодарно отзываются и Максы, и Максимы.

Как следовало из «дорожной карты», Макс появился в жизни Лукича вскоре после расставания с Сергеем Викторовичем, этим трубадуром складов и искателем «своей темы в бизнесе». И Таня не могла осуждать Лукича за такую партнерскую ветреность. Выносить многословие и пафосность Сергея Викторовича даже ей было тяжело, что уж говорить об Игоре Лукиче с его буйным темпераментом и неуемной энергией. Можно только представить себе, как раздражался Лукич. Но терпел, сдерживался, матерился исключительно внутрь… И все потому, что у Сергея Викторовича при всех его недостатках было одно очень важное достоинство – его папа работал в милиции на высокой должности. Этот огромный и жирный плюс перевешивал все минусы. Продавать за бугор сепараторы из стали стратегического назначения без милицейского прикрытия было почти невозможно. Когда наветы недоброжелателей вынудили папу-милиционера покинуть органы, Лукич тут же оставил Сергея Викторовича наедине с его рыночным романтизмом. Каждый пошел своим путем. В результате один стал сырным королем, а другой – властителем склада с гниющей капустой в бывшем бомбоубежище.

Но до сыра было еще далеко. Таня еще раз сверила даты на весьма потрепанном листке бумаги. Рукой Игоря Лукича были отмечены вешки на «дорожной карте» его жизни. Если Лукичу не изменяла память, то его сотрудничество с Максом приходилось на слом эпох, когда от «лихих» девяностых страна с чувством глубокого облегчения переходила к «стабильным» двухтысячным.

Таня примерно в это время готовилась пойти в школу. Стало быть, пока она, как коза на веревочке, ходила с мамой по «Детскому миру» и примеряла школьную форму, выбирая подешевле, в далекой Москве деловая жизнь втягивала Лукича в новый водоворот. Тогда молодой Игорь с неведомым ей Максом делали деньги, на которые можно было купить школьную форму всем Таниным одноклассникам. Еще на сменную обувь осталось бы. Предстояло выяснить, каково это – делать такие деньги? И почему этому союзу пришел конец? Согласно все той же «дорожной карте», партнерство Игоря Лукича и Макса длилось года три-четыре, не больше.

Готовясь к встрече, Таня пропахала вдоль и поперек все цифровое пространство интернета. И не нашла почти ничего, кроме деловой хроники, написанной сухим языком протокола. Общественность информировали о том, что жил да был бизнес, принадлежащий двум добрым или не очень добрым молодцам, Максу и Лукичу, которые денно и нощно ввозили в страну разные импортные товары, но особенно любили бытовую технику. Любили так истово, что фуры с бытовой техникой сновали через таможенные терминалы с частотой биения их молодых сердец. А потом пришел огнедышащий Горыныч и превратил этот бизнес в обугленную головешку, то есть обанкротил его. У Горыныча было какое-то чудовищно сложное имя, состоящее из пятнадцати букв, преимущественно согласных, но главное, что у него была ограниченная ответственность. И это не образное выражение, а буквальная констатация факта. Три головы Горыныча обозначались как три буквы «о», что расшифровывалось как «общество с ограниченной ответственностью». Наверное, поэтому ему можно было кусать добрых или не очень добрых молодцев. Что он и сделал.

Таня была не сильна в правовых вопросах бизнеса и не могла взять в толк, как же можно выпускать на деловые просторы тех, у кого прямо на входе крупными буквами написано: «Общество с ограниченной ответственностью». Согласно женской логике, ограниченная ответственность была пугающе близка к полной безответственности. А где полная безответственность, там и полная безнаказанность. Простим ей эту правовую безграмотность.

Таня подкрасила губы до состояния боевой готовности. Карандаш, придающий губам очерченную определенность, и немного помады интеллигентно-кораллового тона вносили решающий вклад в создание атмосферы доверия при разговоре с мужчинами. Это было многократно проверено. На спелые губы откликались и бомжи, и режиссеры, благодаря чему у Тани одинаково хорошо получались репортажи про жизнь свалок и театров. Теперь губы были оружием за расположение Макса, таможенного подельника Лукича.

А побороться придется. Радости при упоминании имени Игоря Лукича Макс не выразил и даже, как показалось Тане, пожалел, что взял трубку.

Встречу он назначил почему-то не в офисе, а на стадионе.

– Вечером мы с ребятами хотим в футбол поиграть, давайте за час до игры встретимся, – сухо сказал он.

– А вдруг нам часа не хватит?

– Значит, ваша задача сделать так, чтобы хватило. Лично мне и пятнадцати минут было бы достаточно.

Макс продиктовал адрес стадиона с интонацией автоответчика. Говорил неприветливо и раздраженно. Таня поняла, что вряд ли встреча выльется в дружеские посиделки и воспоминания о том, «как молоды мы были». Есть риск, что они и вправду уложатся в пятнадцать минут.

Подумав немного, Таня решила не ограничиваться губной помадой и усилить огневую мощь подводкой для глаз. Она не понимала журналисток, которые страдали от домогательств. Страдать можно только от их отсутствия. Элемент симпатии и флирта был необходимым условием удачного интервью. Эксплуатация молодости и стройности является дополнительным конкурентным преимуществом любой журналистки.

На стадионе было душно и относительно прохладно. Летняя жара не желала заниматься спортом, предпочитая уличные виды активностей. Солнечные лучи плавили асфальт и плющили урны, пробивали головы легкомысленных граждан, обжигали кожу в легкодоступных местах. Но под крышей спортивной арены солнце не безобразничало, лишь мстительно наполняя пространство духотой и спертым воздухом.

Таня пришла вовремя и обвела взглядом ряды кресел. Огромное пространство стадиона подчеркивало одиночество фигуры на дальней трибуне. Мужчина выглядел невзрачной горошиной на блюде красно-синих кресел для болельщиков. На фоне этой пластмассовой яркости Макс напоминал сушеный нут, внушительных размеров серо-желтый горох азиатского происхождения. Такой же крупный, круглый и такой же блеклый, весь в бежевых тонах. Таня подумала, что издалека видит не человека, а дырку, пробоину в ряду цветастых кресел. На нее и пошла, ускоряясь по мере сил. Через час должны были подойти друзья Макса, чтобы попинать мяч. И что-то подсказывало ей, что Макс не променяет футбол на беседу о Лукиче.

Хотя какая игра в их-то возрасте? Даже если Макс немного младше Лукича, все равно ему, как ни крути, пошел пятый десяток. Самое время мяч пинать, даже смешно. Как яркий представитель старшей молодежи Таня относила всех, кому за сорок, к предпенсионному возрасту. Разве что для Лукича она готова была сделать исключение. Ему можно было все: кататься на лыжах в Альпах, укрощать волны Карибского бассейна, крутить педали на велотреках Франции, играть в гольф в окрестностях английского замка. Все-таки на фоне правильных декораций спорт смотрится как-то более солидно и привлекательно. На худой конец, можно было представить Лукича на зеленых кортах с теннисной ракеткой в руках. Но только не в развевающихся футбольных трусах. Видимо, это удел Макса.

Добравшись до нужной трибуны и поднявшись по бесконечной череде ступеней вверх, как к буддийскому храму, Таня приблизилась к Максу. И сразу же занялась своим лицом, чтобы не позволить ему отразить все недоумение, которое посетило ее при взгляде на бывшего партнера Лукича. Она ожидала увидеть хамоватого, но бодрого мужчину с дорогими часами на руках, по которым он будет демонстративно отслеживать отведенное для беседы время. Вместо этого перед ней, еле помещаясь в пластмассовом кресле, сидел потертый и потрепанный мужичок блеклой наружности. Он как будто встал утром с кровати, а проснуться забыл. Вид у него был какой-то нездоровый и поникший, сплошной отек и обрюзглость. Рыхлая фигура Макса была туго обтянута бежевой футболкой и видавшими виды трико. Невзрачное в невзрачном… Про таких незабвенный ослик Иа говорил: «Душераздирающее зрелище», а культурные люди именно для такой внешности придумали слово «непрезентабельная». Хотя ослик Иа выражался точнее.

Усилием воли Таня изобразила приветливость и присела рядом, отрезав путь к отступлению. После первых пристрельных фраз зашел разговор о главном, то есть об Игоре.

– Вам-то это зачем? – спросил Макс, представившийся Максимом Ивановичем.

Но спросил так равнодушно, как будто это было в его прошлой жизни. Хотя, может, и в прошлой. Представить его рядом с Лукичом было невозможно. Если Лукич был шаровой молнией, то Максим Иванович напоминал даже не размоченный горох, а сваренную из него горошницу, ненавистную всем, у кого был опыт хождения в детский сад.

Таня бегло и заученно поведала о книге, которую пишет про Игоря Лукича, бизнесмена и человека. Говорить про то, что книга будет приурочена к выборам в Государственную думу, она не стала. Почему-то ей показалось, что Максим Иванович не обрадуется этой новости.

– А на фига ему книга про самого себя?

– Ну… многие так делают. Кто-то родовое древо восстанавливает, кто-то историю своей жизни записывает.

Максим Иванович усмехнулся, точнее ухмыльнулся.

– Ну-ну… Флаг ему в руки. Я-то тут при чем?

– Вы же были партнерами когда-то, Игорь Лукич тепло про вас вспоминает, – привычно подлизалась Таня. Этот прием обычно действовал безотказно. Люди ценили тот факт, что их помнят, – но не на этот раз.

– Ну-ну… Тепло… Растаять можно от его теплоты…

– А вы, значит, без особой теплоты о том времени вспоминаете?

– Я вообще стараюсь не вспоминать.

– Почему?

– За-ради чего?

– Ну… Это же часть вашей жизни, – краснея за банальность фразы, сказала Таня.

– Это не часть, а гангрена моей жизни. Отрезал и забыл, – и Максим Иванович рубанул рукой по воздуху, показывая, как решительно он ампутировал свою память.

Но воздух обрубить трудно, у него субстанция неподходящая. Наверное, и кусок жизни тоже невозможно выкинуть из памяти, как ни старайся. Поэтому Максим Иванович как будто нехотя начал ворошить прошлое.

– Мы с Игорем развернулись на его деньги, это надо признать. Что правда, то правда. Врать не буду. Я и до этого чего-то там мутил, но настоящая пруха поперла, когда я его встретил. У меня, окромя головы, ничего почти не было, так, на семечки зарабатывал, а он был хорошо упакован к тому времени.

– То есть вы начали на его сбережения?

– Сбережения… – процедил он сквозь зубы. – Сберегают тетки в сберкассе, чтобы на дачу накопить. Или на похороны. Сбережения… Хотя можно и так сказать. Сберег же он их как-то.

– Вы знали, откуда эти деньги?

– А он и не скрывал особо. Там была какая-то история с милицейским сынком. Игорек очень смешно его пародировал, я так понял, что тот был полным нулем.

– А вы? Вы не нуль? – Таня решила рискнуть и подразнить Максима Ивановича, чтобы придать разговору динамизма.

– Я? Конечно, нуль.

– Тогда зачем он один нуль поменял на другой?

– Вы у него спросите.

«Обиделся», – подумала Таня.

– А я у вас хочу спросить. Тем более что Игорь Лукич вас нулем не считает, наоборот, очень ценит вас как бизнесмена, – примирительно соврала Таня.

Зачем ей говорить о том, что Игорь Лукич вообще с ней ни о чем и ни о ком не разговаривал? Просто дал «дорожную карту» и отправил в поле собирать материал. Аки паломницу. И ждет ее с готовой рукописью. Даже в ресторан ни разу не пригласил, но не будем о грустном.

Эта ложь возымела действие, но не то, на которое рассчитывала Таня. Вместо миролюбивых воспоминаний о минувших деловых победах на нее вылился поток раздраженного откровения:

– Пусть он себе эту высокую оценку в жопу засунет! А когда он меня как липку ободрал, он тоже мне высокую оценку поставил? За моральную стойкость?

– Что значит ободрал? Вы же с ним вместе ко дну пошли. Вас же ООО обанкротил, – выдала Таня свою осведомленность.

– Ни черта! Я тоже тогда так думал! Вместе с горя напились, помню, было дело. Только он с радости пил, а я, дурак, не понял этого. И не мог он ко дну пойти, говно-то не тонет!

– Ничего не понимаю, – честно призналась Таня.

– Тут и понимать нечего. На его сбережения развернулись… – передразнил он Таню. – Что его бабки без меня? Хоть жопой их жуй! У него были бабки, и ничего больше. Ни-че-го! А у меня к тому времени были кое-какие наработки, каналы. Туда мы его бабки и засунули. Идея-то моя была! Чумовой результат… Пруха пошла! А потом он меня отжал с помощью нарисованного ООО. Технически красиво сделал, комар носа не подточит.

– Подождите, так вы считаете, что Игорь Лукич был в сговоре с этим ООО?

– Тут и считать нечего. Считать бабки можно, а такие вещи можно только знать или не знать. Я тогда не знал, вместе с ним с горя пил. И он, сука, до последнего в погорельца играл. А потом смотрю, он снова на коне, в белой папахе. С чего бы это? Я в говне, а он на коне. Как это понимать? – Максим Иванович преображался на глазах.

Теперь это был не размоченный нут, а жесткий, каменно-твердый горох, которым можно заряжать рогатки. Тане казалось, что он очень хочет сплюнуть, но сдерживается. Под ними был священный бетон стадиона.

– Но это только ваши догадки?

– Догадки? Ну да, я догадливый вообще. Только тормозной. Нет чтобы сразу догадаться и морду набить, так я еще полгода его в друзьях по несчастью держал. Только смотрю, я его зову пиво пить, а он все повод находит откосить. Один раз, другой… А ведь любит пиво, я же знаю. С чего тогда отказывается? Ну я и начал в правильном направлении думать, соображать.

– То есть в основе вашей догадливости лежало то, что он пиво с вами пить перестал? – почти с издевкой спросила Таня.

Но Максим Иванович не заметил подвоха, он уже разговаривал с самим собой:

– Сообразил спустя пару лет. Как-то в памяти все правильно организовалось, прояснение пришло, разные эпизоды всплыли. Точно говорю – его рук дело. Это ООО не могло бы нас врасплох застать, мы как раз по уши в кредитах сидели, имущество заложено было. И тут эта сделка… Самая крупная. Только Игорь знал все наши слабые места. А били точно по ним, просто снайперски.

– То есть это ваши догадки? Доказательств нет?

– С доказательствами я бы в суд пошел. А так пошел из бизнеса на все три буквы, как говорится, в долгое эротическое путешествие, – Максим невесело засмеялся старой шутке, – а он через пару лет на белом коне, в папахе…

– Вы говорили про папаху.

– Что?

– Просто вы уже говорили про коня и папаху.

– И что?

– Ничего.

– А не пошла бы ты со своим Игорем куда подальше, – зло огрызнулся Максим Иванович.

– Я не с Игорем, – дала задний ход Таня.

– Мне без разницы. Папаху она заметила… А то, что Игорь на моей идее в рай въехал, не заметила?

– Вы же мне еще ничего про идею не рассказали, – сказала Таня с той примирительной интонацией, с какой разговаривают с буйными пациентами.

Дескать, расскажи, дружок свой бред, и тебе станет легче.

– Папаха с конем ей не понравилась… А Игорю очень даже понравилось. Понравилось бабки из моей идеи качать. Вот ведь гнида… – Он не сдержался и сплюнул.

Бетон – не земля, которая все в себя принимает. Плевок остался лежать мутным карликовым озерцом в непосредственной близости от ноги Максима Ивановича. На его лице застыло страдание. То ли от нахлынувших воспоминаний, то ли от осквернения стадиона.

– Мы с таможней в прятки играли, – начал обрисовывать он контуры своей гениальной идеи.

– Зачем?

– Затем! Ради бумажки одной. Таможенная декларация грузов называется. Слыхала?

– Нет, – честно призналась Таня.

Михаил Иванович снисходительно посмотрел на нее, и впервые в его глазах обозначился интерес к беседе. Видимо, он почувствовал себя на коне, и даже, возможно, в белой папахе.

– Импорт бывает белый, черный и серый. Это ясно?

Таня потупилась, стесняясь своей дремучести.

– О-о, как все запущено, а ведь, поди, высшее образование имеется.

Таня кивнула.

– И чему вас только в этих институтах учат? – Максим Иванович на глазах преображался, он уже не цедил слова, а еле сдерживал их поток.

– Смотри, – сказал он.

И Таня чуть было не спросила: «Куда?» Но, к счастью, не успела. Максим Иванович продолжил:

– Белый импорт – это когда все по честноку.

Таня хотела спросить, при чем здесь чеснок, но собеседник по ее лицу сам понял необходимость разъяснений:

– По честноку – это значит по-честному. Везешь итальянскую мебель и пишешь в декларации грузов, что так и так, везу итальянскую мебель стоимостью немереного бабла. И тогда процент от этой стоимости отдаешь государству как таможенную пошлину. Получается не по-детски много, жирно для государства, так только дебилы делают. В основном это западные компании. Вздыхают, но платят. Дебилы, я же говорю! Это белый импорт, потому что все в белую идет, полностью легально. Ясно?

– Пока ясно.

– Черный импорт – это чернослив. Это когда груз вообще мимо таможни идет, по степям Казахстана или болотам Белоруссии. Лихие контрабандисты этим занимаются. Растаможки вообще нет, пошлину не платят из принципа. Потом рисуют таможенную декларацию в какой-то конторе. У нас же в стране нет такой справки, которую нельзя нарисовать, – и он сплюнул, уже не стесняясь. У озера появился побратим.

– А почему чернослив? – осмелела Таня.

– Потому что этот груз потом сливают на рынке по-черному, часто по очень низким ценам, чтобы быстрее от такого товара избавиться. Таких ловкачей не любят, они весь рынок гадят. Ну портят, что ли. Их иногда сами деловые властям сдают. Нет, контрабандистов не уважают, они как беспредельщики, отморозки от бизнеса. Тоже дебилы, если вдуматься.

– Ясно, – снова подтвердила Таня. Она поняла, что бизнес – это покруче чем «Фауст» Гёте.

– Самая интересная игра идет на сером поле, там надо голову включать, схемы с таможенниками мутить, там весь интерес зарыт, – и Максим Иванович мечтательно прикрыл глаза. Так старый бабник вспоминает бывших молоденьких любовниц.

– Что значит серое? – уже без робости спросила Таня.

– Потому что ни то ни се. Ни черное, ни белое. Вроде как груз через таможню прошел, и даже пошлина уплачена, документы с настоящими печатями на руках, а только государству гулькин хрен достался, – и он счастливо подмигнул Тане.

– Вы уверены, что у гульки есть хрен?

– Ма-а-аленький хрен у всех есть, – выдвинул Максим Иванович очень смелую гипотезу. – Я о том, что государству платят малость, которую оно и заслуживает.

– Так почему не все так делают, если это выгодно?

– Потому что на свете дебилов много. Контрабандисты – это отважные дебилы, они работают «вчерную», вообще на государство забивают. Западные фирмы – эти работают «вбелую», потому что у них мозги вывернутые, они сами на себя стучать готовы, если закон нарушат. Говорю же, дебилы. А мы с Игорем работали «по-серому», все шло через таможню, но через правильных людей и по правильным расценкам. К обоюдному удовольствию. И нам выгодно, и таможенникам, и потребителям.

– Мне?

– Да, девочка. Ты, когда стиралку покупала, думала, сколько бы она стоила, если бы с нее настоящую пошлину заплатили? Так бы и стирала в корыте.

– Почему это в корыте? Даже моя мама не стирала в корыте, – защитила Таня советский образ жизни.

– Значит, на «Белке» или «Малютке». Приветствую! А «Сименсы» и «Занусси» ты бы только в рекламе видела. Так что скажи спасибо дяде Максу…

– Кому?

– Мне! – рявкнул Максим Иванович. – Меня Максом тогда все звали, и Игорь твой тоже.

– Он не мой, – спешно открестилась Таня.

– Неужели? – и он противно хмыкнул.

Таня решила вернуться к экономической теме. Любовный сюжет обсуждать с Максом не хотелось. Точнее, очень хотелось, но было опасение, что услышанное ее не обрадует.

– Так, значит, вы работали по серой схеме. Это как?

– Это просто и элегантно. Это как вальс танцевать – раз-два-три, раз-два-три. Всего три способа есть, их и чередовали. Первый способ – грузишь в фуру компьютеры, а пишешь в таможенной декларации, что везешь лотки для принтера, и честно, прошу заметить, честно платишь таможенную пошлину в пользу государства. Только платишь от стоимости дешевых пластмассовых лотков, а не компьютеров. Усекла?

– Так это же невооруженным глазом видно, – с сомнением протянула Таня. – Даже я компьютер от пластмассового лотка отличу.

– Ты – да. А таможенник – нет. У него со зрением плохо становится, когда бабло карман оттягивает. Существует прямая связь между зрением и оттянутыми карманами, такой вот биологический казус, – выдвинул Максим Иванович еще одну, не менее смелую гипотезу.

Таня хихикнула, чем несказанно поддержала Максима Ивановича.

– Второй способ такой: везешь сорок стиралок, а пишешь в таможенной декларации, что их в фуре пятнадцать штук. И честно платишь пошлину с пятнадцати. Догоняешь?

– Угу. А от наполненных карманов таможенник не только зрение, но и математические способности теряет? Не может правильно пересчитать стиральные машины. Я правильно понимаю?

– Соображать начинаешь, – похвалил ее собеседник. – И, наконец, третий вариант. Для особо продвинутых. Высший пилотаж. Везешь дизайнерскую итальянскую мебель из натурального дерева, а пишешь, что это мебель из ДСП. То есть мебель остается мебелью, и даже количество декларируешь точное, но занижаешь стоимость. Или везешь стиралку самую навороченную, супер-пупер-автомат, а пишешь, что это простая модель, чуть ли не с ручным отжимом.

– Зачем?

– Ты тупая? Затем, что пошлину ты платишь от стоимости. Простая техника стоит дешевле. Усекла?

Таня просветлела лицом. Она поняла и возгордилась собой:

– Но если это так просто, то почему все вокруг не могли так же делать?

– Потому что карманы у таможенников не бездонные. Когда они переполняются, то деньги вываливаются. И по кучкам денег на полу таможенных терминалов их и находят, хватают за деликатные места и тащат к следаку для душевных разговоров до кровавых соплей. Таможенник не должен борзеть, чуток и на государство поработать надо. Кого-то же и досматривать надо, и груз пересчитывать…

– Получается, что с вами они такие схемы крутили, а другим отказывали?

– Получается, что так. Я же на этом поле давно крутился, мне доверяли. Я присел на эту тему, когда твой Игорь еще задницу милицейскому сынку вылизывал. Таможня не боялась со мной дела иметь. – Максим Иванович почти сиял.

Но вдруг на это солнце наплыла туча. Наверное, он вспомнил, чем все закончилось. Тремя буквами «О», выстроившимися в ряд, как головы Горыныча.

– Года три мы этот вальс танцевали, хрен бы у Игоря без меня это получилось, – сказал он серым голосом.

– А кто вел в этом вальсе? – участливо спросила Таня.

– Поначалу я, конечно. Ведь тему с таможней я еще до Игорька начал вентилировать, у меня все офицерики прикормлены были, правильные терминалы, то да се. Только не было денег, чтобы развернуться. Эффект масштаба не достигался. От пары фур какой навар? Как бульон из яиц. А тут Игорь нарисовался с хорошим денежным подкреплением. Все шутил, что это он наследство от знакомого папы-милиционера получил. Ну мы и начали по-крупному работать, фуры караванами шли. Через нас масса фирм импорт наладилась гнать. И постепенно я стал Игорю передавать все контакты, связи, явки, пароли, он уже сам мог с таможней все вопросы решать, без меня. Мы тогда деньги дипломатами по кабинетам разносили. Сначала только я этим занимался, он больше по фурам, по товарам был специалистом. А потом я стал его помаленьку в свой огород пускать… Как козла в огород… Постепенно он стал ведущим, – и Максим Иванович сердито растер оба плевка.

– Почему? Зачем вы сдали свои позиции? – с сочувствием спросила Таня.

– Я помаленьку того, переквалифицировался… Все больше по пиву стал специалистом, – и Максим Иванович грустно и красноречиво щелкнул себя по горлу.

«Вот оно что! Так он начал спиваться, и Игорь стал им тяготиться», – догадалась Таня.

– Вы начали пить? – смело спросила она.

– Да, – тихо ответил он.

– И Игорю Лукичу это не понравилось. Я правильно понимаю?

Максим Иванович поморщился.

– Знаешь, кто твой Игорь?

– Он не мой, – вставила Таня, но сейчас это было не важно.

– Вот представь себе, тонет человек. Игорь не кинется спасать, ему вообще на людей наплевать, они грязь для него, быдло. Но если тонущий сам выплывет, сам себя как Мюнхгаузен за волосы вытащит, то Игорь его обнимет, прямо к сердцу прижмет. И сделает это искренне. Но выплыть человек должен сам, непременно сам. Игорь не из тех, кто протягивает руку помощи. Но врать не буду, всегда пожмет руку тем, кто сам выкарабкался. Рядом с ним только сильные удерживаются. Я бы даже сказал, лютые до жизни. А я… не удержался, стало быть.

Тане стало жаль того Макса, который не выплыл, захлебнулся деньгами и пивом и в своем подводном мире стал Максимом Ивановичем. Отечность усиливала сходство с утопленником. И зачем только он это сказал? Тане стало неуютно сидеть рядом, непроизвольно она стала принюхиваться к нему. Померещился запах тины. Или даже рыбы.

Впрочем, не померещился. Сзади Тани раздался голос мужчины:

– Иваныч, че за дела! Вобла ждать не будет, давай пару мячей вкатим, а потом накатим, – и голос радостно заржал.

Максим Иванович явно смутился и поспешно встал в знак прощания с Таней.

Но голос не унимался:

– Ты сегодня точно дежуришь? А то прошлый раз нас прогнали на фиг отсюда. Сейчас Вован и Димон подойдут. Тащи мяч, а то мои пятки уйдут отсюда на блядки, – и ржач повторился.

Таня оглянулась и увидела тронутого молью веселого балбеса в майке-алкоголичке с пакетом, из которого кокетливо торчал рыбий хвост. На пакете был изображен советский Карлсон и написано: «Пошалим?»

Она спешно попрощалась и начала быстро-быстро пробираться вдоль пластмассовых кресел.

– Ой, какая! Тянутся к тебе мои ручки, да не видать тебе моей получки, – выдал новую порцию своеобразного юмора владелец воблы. И прямо хрюкнул от восторга.

– Остынь, Вень, все-все, хорош, – засуетился Максим Иванович.

И Таня увидела, как он покраснел. Прямо до состояния пластмассовых кресел. Значит, живой. Утопленники не краснеют.

Ей хотелось побыстрее освободить бывшего Макса, а ныне Максима Ивановича от своего присутствия. Было очевидно, что ему стыдно за Веню. Но ссориться с ним он не будет. Они теперь одна команда. Это с Игорем они танцевали таможенный вальс, а с Веней они пинают один мяч. Общий мяч и общая вобла.

Не оглядываясь, она рванула к выходу.

– Девушка, куда же вы? Постойте в воротах. Вы вам между ног закатим! Вам понравится. – Владелец воблы упивался своим остроумием, похабно хихикая.

Таня почти бежала, царапая ноги о пластмассу веселых красно-синих кресел. Дальше по гулкому тоннелю, ориентируясь по табличкам «Выход», и вот она на улице, на свободе.

Долгожданная жара и хулиганское солнце радостно приняли ее в свои объятия. Но, несмотря на солнечные атаки, Тане было зябко. То ли от перепада температуры, то ли от жалости к спившемуся Максу, то ли от сомнений в том, что у нее хватит сил выплыть в этой жизни. Ведь только тогда Игорь Лукич прижмет ее к груди. Спасатель из него никакой. Как сказал бы Веня, «поцеловал бы я тебя в ушко, да не всплыла твоя макушка».

Глава 15. Новое поручение

Таня подошла к метро и через минуту должна была спуститься под землю, но вместо этого воспарила в небеса. Нет, ее не сбила машина. Произошло событие гораздо более невероятное. В сумочке задребезжал телефон и на дисплее высветилось «сыродел». Коротко и ясно, потому что Таня знала только одного сыродела на всем белом свете. Ей звонил сам великий и ужасный Игорь Лукич. Таня удивилась этому больше, чем если бы после визга тормозов увидела светлый лик какого-нибудь архангела.

– Да, алле. – Вообще-то Таня терпеть не могла, когда говорят «алле», но высшая степень растерянности сделала свое дело.

– Татьяна, привет! – очень демократично начал сырный король. – Как дела продвигаются?

Таня усилием воли собрала мысли в кучку и уже начала было собирать из них фразу, но вопрос, оказывается, был риторическим, то есть не предполагающим ответа. По крайней мере, Игорь Лукич его не ждал.

– У меня просьба. Оторвись, пожалуйста, от своего графика и окажи мне услугу, возьми завтра интервью у артиста Савраскина. Он хочет поговорить о своих творческих планах. Особенно на период после выборов.

– Почему я? У того самого Савраскина? – От волнения на ум приходили вопросы максимальной глупости.

В висках у Тани стучала кровь, и она боялась, что это слышно на том конце провода. Но, видимо, техника была не настолько чувствительной, потому что голос Игоря Лукича вместо сострадания выразил неудовольствие:

– Потому что ты на меня работаешь. Или нет? Я что-то путаю?

– Нет. То есть да. В смысле, да, я работаю. А «нет» я сказала про то, что нет, не ошибаетесь. – Получилось долго и коряво.

От обиды на свое косноязычие у Тани навернулись слезы. Но Игорь Лукич, похоже, не реагировал на ее настроение. Его голос был ровным, как казахстанская степь, по которой гоняли фуры контрабандисты. В голове Тани еще звучали таможенные мотивы.

– Я примерно понял. Идем дальше. Учти, Савраскин болтлив, у тебя может уйти на него от часа до двух. Дальше так. Ты можешь спрашивать у него, любил ли он в детстве манную кашу, надеется ли он сняться у Тарантино, любую чушь, это на твое разумение.

– Тарантино – не чушь, – вставила Татьяна.

И зря.

– Перебивать меня не надо. Кажется, мы об этом уже договаривались с тобой, – строго одернул ее Игорь Лукич.

От этого выговора у Тани радостно забилось сердце. «Помнит!» – сделала она далеко идущий вывод. А на этот вывод, как на фундамент, настраивалось целое здание домыслов и надежд. Значит, он, как и Татьяна, прокручивает в голове их встречу у него в офисе. Где она его перебила, а он сделал ей замечание. Где она сначала дерзила, потом плакала, потом они помирились. Это же целая история, настоящая психологическая драма, Шекспир отдыхает. «Мы уже об этом договаривались» – так конспиративно звучит целое признание, означающее: «Я помню нашу встречу, я помню все ее детали…»

– Так вот, твоя задача – мужественно пережить его словоблудие о творчестве, – ровно продолжал Игорь Лукич, – и задать ему один-единственный вопрос.

Пауза была сигналом к тому, чтобы Таня вклинилась в беседу.

– Какой вопрос? – правильно отбила подачу Таня.

– Вопрос такой: каковы творческие планы господина Савраскина? И не вообще, а буквально на ближайшее полугодие. Если более точно, куда начнет бить его творческий фонтан начиная с сентября месяца, сразу после выборов?

– Вы имеете в виду планы в кино?

– Кино, телевидение, радио, реалити-шоу, мне все равно. Но он должен членораздельно озвучить свою творческую загруженность, запланированную на ближайшее время. И сделать это под диктофонную запись. Это очень важно. Ясно?

– А вы что? Любите артиста Савраскина? – не удержалась Таня.

– Ну как тебе сказать… Безумно! – ответил Игорь Лукич голосом Фрекен Бок и усмехнулся этой шутке.

Таня сразу вспомнила замечательный советский мультфильм про Карлсона. Там родители Малыша спрашивают Фрекен Бок: «Вы любите детей?» – и получают в ответ: «Ну как вам сказать… Безумно!» Она уловила шутку! Да они с Игорем Лукичом на одной волне! Она понимает его юмор, потому что они любят одни и те же мультики. Это ли не родство душ? И Веня этот с воблой, оказывается, вовсе не противный придурок, а посланец небес со скрытым сообщением. У него ж на пакете был изображен не кто-нибудь, а именно Карлсон. Все пазлы сложились в счастливый узор. Таких совпадений не бывает, это просто знаки судьбы, которые, как конфетти, посыпались на счастливую голову Татьяны.

– Игорь Лукич, я сделаю! Все будет хорошо, не переживайте!

– Я не переживаю, Татьяна. И прости, что отвлекаю тебя от основной работы. Но мне не хочется обращаться к Петьке, не хочу вводить в игру нового человека.

Таня не могла вынести такого напора счастья. У них общая игра! И новые люди им не нужны! Петр Симонович будет только мешать. Он будет третьим лишним. Потому что их уже двое, Татьяна и Игорь Лукич.

– Да, я согласна, – еще раз зачем-то повторила Таня.

Она сказала это с таким придыханием, что проходящая мимо тетка с китайской клетчатой сумкой слегка притормозила, внимательно посмотрела на залитое радостным румянцем лицо Татьяны и пробурчала себе под нос: «Бабы каются, а девки замуж собираются». Но Таня ее не услышала. Она вообще не слышала никаких звуков, кроме тех, что шли по волнам сотовой связи.

– Ну все. Я скину тебе его телефон. Савраскин ждет твоего звонка. Как закончишь, позвони, пересечемся где-нибудь, отдашь мне запись. Не надо по электронной почте ничего пересылать. Договорились? Ну все, будь. – И короткие гудки зазвучали в такт пульсирующему стуку в ушах.

Метро было отвергнуто. Столько радости не могло поместиться в подземку. Тане хотелось подпрыгивать, визжать, кружиться, ну или хотя бы пройтись пешком, чтобы переварить эту обильную порцию счастья. Завтра у нее будет законный повод позвонить Игорю, и они обязательно встретятся. И может даже, он пригласит ее в ресторан. И может, это будет рыбный ресторан. И тогда она закажет воблу, чтобы все знаки судьбы окончательно сошлись в одном орнаменте.

Глава 16. Моцарелла по-российски

На следующий день, пока Таня обрабатывала Савраскина, Игорь Лукич томился в приемной Пал Палыча. Он корил себя за то, что, не дождавшись вечера, прямо посреди рабочего дня позвонил партийному главарю, чтобы сообщить приятную новость. Да, партийное задание достойно выполнено, и артист Савраскин сразу после выборов добровольно откажется от мандата в пользу искусства. Лукичу не терпелось еще раз застолбить в памяти Пал Палыча свой решающий вклад в эту операцию и свои теперь уже вполне обоснованные надежды заполучить этот мандат.

Лукич был уверен, что все ограничится телефонным звонком. Но Пал Палычу, видимо, было скучно в этот день. Или грустно. Или душно. Так или иначе, но работа у него не заладилась. Так лучше уж с этим сыроделом поболтать, попытать его на предмет, чем тот дышит. Мысль о том, что у сыродела могут быть свои дела, не приходила ему в голову. Пал Палыч был человек с государственным складом ума, и такие пустяки для него просто не существовали, они придавали картине мира ненужную сложность и затрудняли выполнение высокой миссии.

Поэтому Пал Палыч с ходу оборвал Лукича:

– Чего мы будем трубку перетирать? Ты давай по-простому, без церемоний, подъезжай ко мне. У меня коньячок есть, лимончик, посидим, поохаем. Как говорится, нужду в общении справим.

– Сегодня? – с ужасом уточнил Лукич.

Нужды в общении у него не было.

– Сейчас, – с радостью ответил высокий партиец.

Через час Лукич сидел в приемной и чувствовал себя удостоенным высокой награды, которая ему на фиг не нужна. И даже надутая силиконом секретарша не могла отвлечь его от раздраженной калькуляции загубленного времени. Видя его кислое лицо, она старалась исправить ситуацию, кокетливо отставляя попу при регулярных подходах к принтеру. Правда, принтер не работал, но, видимо, секретарше было важно в этом убедиться раз десять подряд. Лукич подумал, что какие-то секретарши оттопыривают мизинчик, а какие-то – попы.

– Входи. – Хозяин кабинета размашисто распахнул дверь, чуть не пришибив подскочившую некстати секретаршу.

– С вещами? – прямо с порога начал шутить Лукич, создавая сопутствующее коньячку настроение.

– Такими вещами не шутят, – строго осек его Пал Палыч.

Видимо, чем выше сидел человек, тем буквальнее он понимал русскую пословицу, что не стоит зарекаться ни от сумы, ни от тюрьмы. А Пал Палыч сидел очень высоко. В таких кабинетах про тюрьму не говорили по той же причине, по какой в доме повешенного молчали о веревке.

«Понял, не дурак, был бы дурак, не понял», – пошутил Игорь Лукич, но на всякий случай про себя. А вслух сказал:

– Душно на улице. Наверное, к грозе.

И опять по взгляду хозяина почувствовал, что не попал в тон. Про грозу тоже лучше было не поминать всуе. Все-таки символ революции. «Пусть сильнее грянет буря» и все такое. Революция – это смута, беспорядки, баррикады. Партия к этому стремится? Наоборот, к стабильности и покою. Стало быть, про грозу лучше не говорить. Экий он неловкий. Да что ж такое сегодня? Два ляпа за минуту общения.

– Присаживайся, гостем назвался, так садись к столу, – великодушно простил его Пал Палыч.

На столе уже стоял коньяк, а между икрой и фисташками веером был распластан лимон.

– Выпьем, значит, фигурально выражаясь, за раба божьего Савраскина? Как его?

– Вадим Савраскин.

– Ну пусть будет Вадим. Нам не жалко, – и Пал Палыч окончательно уверил Лукича в своем хорошем настроении.

Они выпили, не чокаясь.

– Сильно кобенился?

– Да нет, стоило намекнуть, что он потеряет любовь зрителей, как он тут же выбрал искусство… – небрежно сказал Лукич и по хмурому взгляду партийца понял, что опять опростоволосился. Да что ж это за день такой, невезучий!

– Ты погоди, развей мысль. Дескать, у народа с партией отношения ортогональные? Связался с партией, потерял любовь народа, так, выходит?

– Нет, конечно, – с огромной амплитудой замотал головой Лукич, – даже наоборот, партийное членство только поднимает авторитет человека, – добавил он и зажмурился от неминуемого разоблачения.

В такую ложь поверить было невозможно. Но Пал Палыч удовлетворенно подвел итог:

– В том-то и оно! Народ без партии – как дитя без мамки. Сирота! Ни титьку потискать, ни молоко пососать.

Игорь Лукич срочно взял в рот лимон, чтобы списать на него скривившуюся физиономию. Он представил себе сисястого Пал Палыча, к которому присосались, как пиявки, взрослые мужики и бабы, и ему стало нехорошо.

– Чего ты лимон переводишь? Пить-то будем?

– А как же! – молодецки поддержал Игорь Лукич.

«Молоко из другого места брать надо! И сыр из него делать!» – привычной болью отозвалась натура сыродела.

– Наливай! Вот я помню, мы с одним бывшим председателем колхоза пили, так уж пили, дым из ушей валил, так пили, – без всякого предисловия начал Пал Палыч, – на тракторе гоняли, что ты! Такое ралли показывали, что вся деревня сбегалась. А ты говоришь… Партия! – И он поднял вверх бугристый указательный палец.

Игорь Лукич не очень уловил связь между тракторным ралли и мобилизующей и направляющей ролью партии, но на всякий случай понимающе кивнул.

– Но сняли его, – вспомнив о грустном, вздохнул Пал Палыч.

– Кого?

– Того председателя.

– За что?

– Не мог выговорить слово «энтузиазм». Медленно еще как-то… А на митинге, на виду, как начнет волноваться, так опять напутает. Буков-то много.

– Может, можно было без этого слова обойтись?

– Да иди ты!.. А как тогда людями руководить?

– Да, – признал Лукич, – никак.

Они выпили. Коньяк был породистый, но какой-то невеселый.

– А вообще-то ты как? – продолжил беседу Пал Палыч.

– В смысле?

– Ну чего ты в сыре застрял, как дырка? Может, пора расти?

– Да нет, я вроде уже взрослый. У меня гормон роста закончился, – криво усмехнулся сыродел.

– Мы с гормонами поможем, не стесняйся. Нам люди нужны. А то понадеешься на самоуверенность… И сольешься в отвар. Или как там у тебя? В сыворотку сплошную. Так что, если только в гормонах дело…

Игорь молча разливал коньяк, он не знал, как выйти из этого разговора с наименьшими потерями.

– Что, если тебя в политсовет партии ввести? Заместо кого-нибудь? Навроде моего помощника?

– Спасибо за доверие, – поблагодарил Игорь Лукич, подавив в себе желание сказать «премного благодарен». Слишком уж колоритным был собеседник, тянуло подыграть в духе пьес Островского.

– Спасибо, да?

– Спасибо, нет. Я бы предпочел остаться при сыре.

– Ладно, уважаю. Тогда так вопрос поставим: почему наш сыр говно?

«Вы говна не ели», – крутилось на языке Лукича. Но вслух пошло другое:

– Так уж и говно? – Игорь не терял надежды перевести разговор о сыре в шутку.

Но Пал Палыч неожиданно завелся:

– Я тебе вопрос конем задал, ты не увиливай. Вот мы с женой моцареллу в Италии покупаем. Любит она это дело. Ну там картины всякие, солнце, шмотки… Там страна – сапог от нашего великана. Смотреть не на что. Ну, в смысле, там развалины древние, я это уважаю, но на карте-то мира все равно смотреть не на что. А моцарелла на языке тает. Вот ты мне скажи!

– А что? В чем вопрос?

– Как эти чернявые такое делают? У нас купишь, как будто кукиш… Резиновая дуля, и вкус не тот. Это что ж такое? Или у нас в носу не кругло? Мы их в войне нокаутировали, у нас к детям на праздники космонавты приезжают, а у них только цирк шапито. У нас и наука, и балет, и даже Сколково себе на шею посадили, а на́ тебе – моцарелла у них лучше. Все наши достижения не меняют разницу! – Пал Палыч выдохся и показал жестом, что пора выпить. На трезвую голову выносить такую несправедливость было тяжело.

Выпили.

– Ну? – Он дал знать, что не забыл про свои претензии к моцарелле.

– Пал Палыч, там много обстоятельств. Во-первых, итальянская моцарелла делается из сырого молока, а у нас это запрещено санитарными нормами, мы работаем только с пастеризованным. Во-вторых, они делают в медной посуде, что тоже нам запрещено теми же санитарными нормами. В-третьих, итальянцы используют для моцареллы молоко черных буйволиц, а мы, прошу прощения, коровье молоко. Наконец, у них этот сыр имеет срок годности – только три дня, а у нас ни одна розничная сеть не возьмет такой продукт на реализацию, поэтому мы добавляем консерванты, что меняет вкус.

«Зачем я начал читать целую лекцию? Как это глупо», – корил себя Лукич. Пауза разрасталась. Пал Палыч обдумывал услышанное. Наконец он разродился уточняющим вопросом:

– И на хрена тогда козе баян?

– Простите, не понял…

– Зачем тогда ее делать? Что, без моцареллы небо с овчинку? И без нее жили, не тужили.

– Про небо не скажу… Но мы раньше много без чего жили. Времена изменились, теперь потребитель заказывает музыку. Идет моцареллизация всей страны в духе импортозамещения.

– Ты дух-то не трогай. Это святое. И так все святыни распугали, по миру пустили. Скоро шапито – и то прошляпим!

«Так точно!» – захотелось поддакнуть Лукичу для пущей декоративности этого незадачливого и неладного застолья. Но он сдержался.

– Так что у нас в итоговом счете?

– В смысле?

– Раз моцарелла не получается, надо «Российский» сыр делать. И «Костромской». Согласен?

– Вообще-то в мире насчитывается около двух тысяч сортов сыра…

– А ты меня цифрами не пугай. Пуганые. Зачем нашему человеку столько сыров разных? Уму не растяжимо! Есть наше, исконно русское, за него и держись. Не надо по сторонам смотреть, а то шею свернешь. «Российский», и баста! – сказал Пал Палыч с чувством. – А то напридумывали! Моцареллу им подавай! Цирк на конной тяге, да и только.

– Вообще-то рецепт «Российского» сыра во времена Хрущева создали, в шестидесятые годы, так что на исконно русский продукт он никак не тянет, молод слишком.

– А «Костромской»? – подозрительно спросил Пал Палыч. Он возлагал особую надежду на этот сыр, потому что был родом из Костромской области.

– «Костромской» в тридцатые годы был сделан на основе голландской технологии. Решили на государственном уровне вводить в рацион трудящихся сыр, нужен был относительно недорогой рецепт. А вообще-то и при большевиках, и при царе работали в основном по иностранным рецептурам, преимущественно по швейцарским. Самая первая отечественная разработка – сыр «Мещерский», в честь князя Ивана Мещерского, – пояснил Лукич, внутренне одергивая себя за неуместность этих пассажей.

– Ну у князей свои забавы… Нам бы их заботы. А все равно, сыр – это только сыр. Им сыт не будешь, – вынес вердикт Пал Палыч. – Это не картошка, не хлеб. Так, баловство. По горло в сыре, а в желудке у народа урчит.

На этом стоило закончить спор, и Лукич это понимал. Но не сдержался:

– Вообще-то не по горло. У нас на одного жителя в год приходится около шести килограммов сыра, а во Франции около тридцати.

– Так то ж Франция! Ты мне тут своими килограммами не тряси! Французы сыры трескают, эка невидаль… А чего им остается? У них там сплошные шато! Чего им сыр не делать? Их за сыр хвалить – все равно что бурундука за полоски. А мы без шато, зато с хлебом! – сделал он необычный вывод.

– Вообще-то шато – это виноградники.

– И что?

– В шато вино, а не сыр делают, – сказал Лукич, ненавидя себя за въедливость.

Пал Палыч взял паузу на размышление, которую они заполнили очередной порцией коньяка. Пили молча и насупившись.

– Ладно, – примирительно сказал Пал Палыч, – скажи ты мне лучше, почему мы все заплесневелое выбрасываем, а они это в сыре используют. И ведь вкусно выходит, зараза.

– Это разные виды грибков. Принципиально разные.

– Я ему про плесень, а он мне про грибы. Что-то путаешься ты, парень, – прищучил его Пал Палыч.

Лукич не стал оправдываться. Они еще раз выпили, и Игорь Лукич был отпущен на волю. Проходя мимо секретарши, он посоветовал: «Вы Пал Палычу моцареллу не покупайте, она его нервирует». Секретарша благодарно кивнула на прощание.

Когда за Игорем Лукичом закрылась дверь, Пал Палыч скривился. То ли от коньяка, то ли от лимона, то ли от сыродела. Он задумчиво подержал во рту ложку икры и просипел в смоченные коньяком усы: «Гормоны у него в отказе… Времена у него изменились… Грибы с плесенью путает… Тот еще фрукт».

Глава 17. Крем-брюле с малиновым вареньем

Таня сжимала в кулачке флешку, на которой было записано интервью с артистом Савраскиным, с тем же напряжением, с каким солдат сжимает последний патрон. Она проговорила на десять музыкальных ладов стандартную фразу: «Здравствуйте, Игорь Лукич, это Таня», и все не могла решиться позвонить. Перепробовала мажор в радостном приветствии и минорную усталость от тяжелого рабочего дня и все не могла выбрать нужную интонацию. Было мучительно трудно определиться в этом сложнейшем вопросе.

Вот скажет она так беспечно: «Здрасьте, это Таня! Работа сделана». А он ей в тон: «Отлично, рад за тебя. Какие планы?» А она со значением: «Никаких». А он: «Не может быть. У такой привлекательной девушки наверняка полно кавалеров. Никогда не поверю, что у тебя никого нет». А она: «Придется поверить». А он: «Ну поверил. И что?» И что, в самом деле? Нет, тупиковый какой-то сценарий.

Лучше говорить с элементами томности и разочарования. «Добрый вечер, Игорь Лукич, утомил меня этот Савраскин. Поразительное сочетание внешней красоты и внутренней пустоты». А он: «Как вы это разглядели? Мне страшно с вами общаться, эдак вы и во мне что-то разглядите». А она: «Уже». А он: «Что уже?» А она так тихо: «Уже разглядела…» А он: «А я просил? Мне оно надо? Чтобы меня разглядывали». Нет, так еще хуже выходит.

Таня представляла себе этот разговор наподобие лабиринта, который начинается со слов «Здравствуйте, Игорь Лукич», а дальше словесная дорога петляет, дробится, появляются тонкие подвесные мосты, обходные тропы, спрямленные тоннели и прочие головоломные путаницы, но где-то есть выход. Не бывает же лабиринта без выхода. И выход этот только один: предложение выпить кофе или погрызть бублик, но что-то сделать вместе и сугубо наедине. Все остальные варианты означают тупик, уткнувшись в который Таня услышит короткие телефонные гудки, а потом непременно собственное рыдание. В этой реакции своего организма она не сомневалась. Отличие разговорного лабиринта от всех прочих состояло в том, что у Тани будет только одна попытка его пройти. Поэтому она держала телефон в руках, не разжимая, как гранату с оторванной чекой, и оттягивала время звонка.

Согретый теплом Таниной ладошки телефон благодарно ожил. Таня досадливо вздрогнула. Занимать телефон было нельзя, он был предназначен для другого, самого важного звонка в ее теперешней жизни. В таких случаях ворчливо говорят: «Кого еще черти носят?» Но когда Таня увидела, кого именно на этот раз принесли черти, она возлюбила их, как родных. А заодно, в долю секунды, успела поблагодарить всех святых за визит чертей. На дисплее высветилось «сыродел». Буквы прыгали вверх-вниз, но сохраняли строй. Это! был! он!

– Да, алле.

«Откуда это „алле“? Привет, провинция», – отругала себя Таня.

– Танюша, ты меня извини, что отвлекаю.

– Ничего страшного.

«Ужас! Что я говорю? Какая корявая фраза… Вроде как он отвлекает и мешает, но не сильно». И, срочно желая исправиться, Таня отрапортовала:

– Я сделала, Игорь Лукич, то, о чем вы меня просили.

– Что именно?

«Забыл…» – заплакала натянутая внутри струна. Она жила этим поручением, а он… Но не успела Таня осмыслить и оплакать этот жизненный крах, как Игорь Лукич исправился:

– Ах да, Савраскин. Ну как он тебе показался?

– Поразительное сочетание внешней красоты и внутренней пустоты, – выдала Таня заранее подготовленный экспромт.

И тут же почувствовала, что облажалась. Повисла пауза.

– Таня, если ты таким высоким штилем мою биографию напишешь, уволю к чертовой матери и денег не заплачу. Это тезисно. Идем дальше. Я сегодня выпил немного, и, видимо, мне не повезло с собутыльником. Вообще с партийными деятелями, скажу тебе честно, лучше не пить. Поэтому настроение у меня мрачное, и я кусаюсь. Аки собака. Работать уже вряд ли смогу. Если не боишься меня такого, давай посидим где-нибудь.

– Я согласна, – пролепетала Таня, раздираемая желанием завизжать от восторга.

– Ну все, я тебе эсэмэской адрес ресторана скину, подъезжай. Извини, сам заехать не смогу, выпимши я. Хотя я это уже говорил.

И он повесил трубку. «Господи, спасибо!» – подумала Таня.

«И зачем я позвонил? – засомневался Лукич. – Глупо! Ну скакнуло настроение, с кем не бывает. Зачем девушку-то смущать? Совсем раскис я что-то. Может, возраст?» – корил он себя. А что, собственно, он делает не так? Ну посидят они в красивом месте под тихую изысканную музыку, она будет щебетать о разных глупостях, а он думать о своем. Ей будет хорошо. А ему? Ему тоже неплохо. Неужели у него нет права даже на такое послабление?

Как-то развезло его после этого коньяка, на душе было неспокойно, муторно и тревожно. Как будто провели железом по стеклу, и звук этот застыл в его ушах надсадной нотой. От разговора с Пал Палычем осталось бередящее душу послевкусие, от которого хотелось очиститься, заесть чем-нибудь. Или кем-нибудь.

Можно, конечно, поехать к Петровичу, но что-то частенько в последнее время он падает ему на плечо, сокрушаясь из-за несовершенства мира. Даже в дружбе есть лимит на такие излияния. Друг может устать быть вечным донором оптимизма и хорошего настроения. К тому же с Петровичем надо будет о чем-то говорить, пытаться словами поймать тревожность, поселившуюся внутри после встречи с Палычем. А выразить это словами трудно. Вроде ничего особенного и не произошло, не поругались ведь они. Но как заноза в душе сидит, бередит душу плохим предчувствием. Словами занозу не достать.

Нет, лучше с Таней где-нибудь посидеть. С ней и молчать можно. Ведь когда говоришь не о том, что мучает, это все равно что молчишь. Смешная она, молодая совсем и отчаянно старающаяся спрятать свою провинциальность. Хотя это в ней, пожалуй, самое симпатичное. Пыжится, как чижик-пыжик. Эта игра слов понравилась ему, и он, сам не зная зачем, послал ей адрес ресторана.

* * *

– Здравствуйте, Игорь Лукич. – Таня подошла к столику незаметно, сзади.

Игорь Лукич уже совсем было собрался сделать выговор за опоздание, но, оглядев ее, сразу все понял. Девушка явно заезжала домой переодеться и, как говорила его бабушка, причапуриться, навести марафет. То есть предстать в максимально выгодном свете. Лукича осенило, что Таня не просто на исходе рабочего дня заехала с ним поужинать, а старалась, собиралась, наряжалась. Она покачивалась на высоченных каблуках и еле дышала в туго затянутой на талии юбке. Так выглядят девушки, спешащие на свидание. Это было нелепо и трогательно одновременно. И очень ей шло. Тонкая и натянутая, как струна, к которой хочется прикоснуться, чтобы извлечь звук радости и силы.

Открытие озадачило сыродела. Сквозь нелепицу происходящего ему были приятны ее нарядность и смущенность, и тонкость-звонкость ее фигуры. Нет, конечно, он ничего этакого не имел в виду, когда приглашал ее посидеть в ресторане, и в мыслях не было, глупость и ерунда полная, но что-то в этом есть, волнующее и напоминающее о молодости.

– Привет, – постарался сказать он максимально нейтрально.

Но именно постарался, что не укрылось от Тани. И она благодарно отозвалась на его замешательство:

– Значит, у вас сегодня плохой день и мы будем его провожать?

– Вроде того. Но давай сначала закажем что-нибудь для тебя. Я пока ждал, уже почти поужинал. Прости, не дождался.

– Кажется, вы впервые извинились.

– Кажется, впервые есть за что.

– Вы так думаете? – с иронией спросила Таня.

– А ты думаешь иначе?

– Как можно…

– Сегодня можно.

Таня улыбнулась. Она умела ценить словесные игры, любила мир слов, стройные шеренги букв и упорядоченные стайки звуков. В этом мире она чувствовала себя гораздо увереннее, чем вне его. Ни танцы, ни постель, ни макияж не были ее коронным номером. А вот разговоры разговаривать она умела. И, похоже, он тоже. Это приятное открытие порадовало и обнадежило, создавая единое пространство для них двоих.

Подошел официант, и Игорь Лукич сказал ему что-то неважное и невыразительное, кроме одного пассажа: «…моей даме…». Кажется, попросил выключить кондиционер, который дул прямо на «мою даму». И Тане стало жарко под обдувающими струями кондиционера. Может, попросить не выключать? Но поздно, услужливый официант уже выполнил просьбу Лукича.

Открыв меню, Таня увидела множество новых, неведомых ей слов. В других обстоятельствах она бы обрадовалась и даже сфотографировала их для пополнения своего филологического багажа, но тут ситуация была иной. Легкий бриз паники обдал ее холодом, как будто кондиционер самопроизвольно заработал на полную мощность. Заказывая, Таня пальцем показывала на нужную строчку в меню, боясь неправильно произнести непривычные названия. Получалось не очень эстетично:

– Вот это… и это…

Официант, как истинный халдей, сразу понял, что перед ним новичок, и воспарил в своем превосходстве.

– Крем-брюле сразу после фуа-гра подавать? Или с интервалом?

– Не надо сразу, может растаять.

Официант выдержал эффектную паузу, чтобы кавалер смог оценить все невежество своей «дамы». Высшая степень дремучести думать, будто крем-брюле – мороженое. Как будто это не приличный ресторан, а уличный киоск, набитый эскимо, где между пломбиром и «Лакомкой» притаилось крем-брюле. Слово одно, а содержание разное. В ресторанном мире крем-брюле означает дивный и изысканный десерт в виде заварного крема с карамельной корочкой. И подавать его холодным – моветон. Только комнатной температуры. Ну кто пускает таких в ресторан, да и вообще в Москву! Понаехали, провинциалы, не протолкнуться. Крем-брюле от мороженого отличить не могут. Пусть в своих Урюпинсках крем-брюле в вафельных стаканчиках грызут.

– Мой даме крем-брюле принесите позже, чтобы не растаяло, – неожиданно заявил ее спутник. – Один шарик шоколадный и два фруктовых, и обязательно полейте малиновым вареньем.

Халдей растерялся, потому что по всем признакам мужчина был завсегдатаем солидных ресторанов, и уж что-что, а спутать крем-брюле с мороженым он никак не мог. Да и симпатия к простецкому малиновому варенью никак не стыковалась с дорогими туфлями и швейцарскими часами. А в этом халдей разбирался не хуже чем в крем-брюле. Не веря своим ушам, он растерянно и изумленно посмотрел на клиента. И встретился, точнее, напоролся на его жесткий, со стальным отливом взгляд, похожий на штык. Игорь Лукич выдержал паузу и переспросил с какой-то странной интонацией:

– Вы меня поняли? У меня четкая дикция?

– Да, конечно, – заискивающе и извиняясь, промямлил официант.

Таня уловила необъяснимые грозовые раскаты в голосе Лукича, но списала на его плохое настроение. Стало жалко бедного официанта. Она сочувственно проводила его взглядом и вернулась в главной теме их встречи:

– Так что у вас стряслось?

– Ничего. Нет, правда ничего.

– Но ведь что-то испортило вам настроение?

– Да, пожалуй. Просто пили с одним человеком коньяк.

– Вы не любите коньяк? Предпочитаете пиво? – Таня осеклась. Пиво прочно связывалось с таможней и Максом, а говорить об этом ей сейчас не хотелось.

– Я, Таня, уважаю алкоголь в любых проявлениях, включая кефир. Все зависит от обстоятельств.

– Что же плохого было в сегодняшнем коньяке?

– Сегодня я предпочел бы воду. Или водку.

– Всего-то?

– Не скажи, это очень важно. Знаешь, что такое свобода? Это когда ты выбираешь, что пить и с кем пить.

– Неплохо сказано.

– Да, я такой, аки Цицерон. – Лукич попытался шуткой сбить градус серьезности этой беседы.

Таня вновь вспомнила про Макса, старающегося проклятиями и бравадой скрыть свою тоску по пивным посиделкам на таможенных терминалах. Когда-то молодые Игорь и Макс, жадные до жизни и денег, дружно выбирали пиво и компанию друг друга. Это была их свобода, их бизнес, их кураж, их азарт игры в прятки с таможней. А теперь у Макса выбора нет, ему достался Веня с дурацкими шуточками и с воблой. Но, похоже, у Игоря Лукича дела обстоят не лучше. С выбором и у него негусто. Вот сегодня судьба всучила ему нелюбимого собутыльника, от которого не откреститься, не отвертеться. Хочешь не хочешь, а пей, глотай, проталкивай в горло дорогой коньяк, подливай снова, шути, изображай радость. У Макса хоть вобла осталась как привет из прошлого. А у Игоря Лукича, наверное, и этого сегодня не было. Чем там коньяк закусывают? Икрой? Лимоном? Шоколадом? Еще непонятно, кто из бывших компаньонов свободнее. Тане стало тоскливо от таких мыслей и жалко Лукича. Нет, сегодня говорить о встрече с Максимом Ивановичем она точно не будет.

Вообще про прошлое не будет. Потом, может, завтра или послезавтра, но только не сегодня, не сейчас. Не нужно впускать в этот вечер Сергея Викторовича с его заманчивым предложением инвестировать в его склады, провонявшие гниющей капустой. Лучше промолчать про обиженных на Лукича доверчивых клиентов его фантомной страховой компании, за которую он заплатил разрывом с Варварой. Не стоит говорить и про смерть Штыря от бдительных конвоиров, которые поквитались с ним за ожоги от паяльника на груди Лукича. И про спившегося Макса лучше не рассказывать, про его тоску по таможенному вальсу, вместо которого он танцует пьяный краковяк в обнимку с Веней. Пусть это прошлое и даже лучезарное будущее отступят перед настоящим. Даже не настоящим, а сиюминутным. Счастье – это когда мгновение хочется длить и длить.

Словно прочитав ее мысли или просто желая переменить тему, Игорь Лукич спросил:

– Как там у тебя дела продвигаются? До какого уровня моей жизни уже добурилась, аки шахтер?

– Я стараюсь, – сухо ответила Таня.

– Ну и что там? Преисподняя или полезные ископаемые?

– Разное.

– Ясно. Моральную сторону моего бизнеса мы обсуждать не будем. Идем дальше. Что с личной жизнью? Все ниточки распутала? Я так понимаю, что скелеты в моем шкафу уже стоят по стойке «смирно».

Меньше всего Тане хотелось поворачивать разговор в эту сторону. Говорить на тему прошлого означало впустить в сегодняшний вечер стремительную Варвару, холеную Леру и взбалмошную Арину. И тогда ужин превратится в производственное совещание или в сеанс психоаналитика. Нет, хуже, в вечер воспоминаний на тему «Любимые женщины сыродела Лукича». От этих перспектив Тане взгрустнулось, что не осталось незамеченным. Впрочем, трудно не заметить, если у девушки, сидящей напротив, начинают дрожать губы и блестеть глаза, обильно смоченные какой-то влагой.

Лукич растерялся. Он не успел понять, чем вызвана такая реакция, но очень испугался, что сейчас Таня расплачется. Тогда, в своем кабинете, он довел ее до слез легко и непринужденно, и жалко ее не было. Женских слез он вообще-то не боялся. Был стойким к ним, как скала. На какие только лады не плакали женщины вокруг него, какие только ноты не брали в своих слезоточивых атаках. Лера рыдала артистично, старательно промакивая слезы салфеткой, чтобы не было морщин. Арина голосила по-сибирски вольно и швырялась тяжелыми предметами. Варвара захлебывалась в плаче и кружилась по их крохотной комнате в общежитии, сшибая углы на своем пути. К этому можно и нужно было привыкнуть, как к периодическим атмосферным осадкам. Лукич всегда имел при себе душевный зонтик.

Но тут захотелось избежать слез, успокоить. «Старею», – сказал себе Лукич. Но как же приятно было осознавать фальшь этой фразы, ложь такого диагноза! Дело было вовсе не в старости. Наоборот, он чувствовал, как его распирает здоровая сила, мужская снисходительность к этой девочке, покровительство и потакание ее слабостям и странностям.

– Ты откуда родом? – Он перевел разговор так же решительно, как стрелочник меняет ход поезда.

– Заметно, что не москвичка?

– Ну… Не так чтобы в глаза бросалось, но да, я сразу понял. Кстати, это комплимент. Трудолюбивая ты, аки пчела. Мне Петька рассказывал про тебя. Только у приезжих над рабочим столом может висеть собор Василия Блаженного.

– Вы с Петром Симоновичем давно знакомы?

– Да нет, каких-то полвека всего, – засмеялся Игорь.

Хорошо засмеялся, легко и искренне.

– Мы с ним в один детский сад ходили. Точнее, нас туда водили наши мамашки, отпетые подружки, – и он улыбнулся своим воспоминаниям, став вылитым шарпеем. – Дружили они как-то взасос, ненормально, как школьницы. Прямо не расставались. Все праздники у нас проходили вместе, в расширенном составе семьи. Сейчас я понимаю, что мужьям от этого кисло было, но они почему-то терпели. Я даже какое-то время думал, что у меня две мамы, а Петька мне брат. Ну и бил я его по-братски, как положено.

– За что били-то?

– За конфеты.

– За конфеты?

– Зря смеешься. Это для советского ребенка была целая тема.

– Это для любого ребенка целая тема.

– Так может говорить только молодая и глупая девица, рожденная после СССР, – сказал он мягко, как будто сделал комплимент ее молодости. – Тогда конфеты в доме были только по праздникам. Дефицит же. На Новый год нам с Петькой дарили одинаковые наборы конфет. Разумеется, их нам «передавал» Дед Мороз. Петька был тупее, ну или наивнее, он верил в чудо. А я нет, но помалкивал из какого-то детского суеверия. Вдруг разоблачу, а вместе с Дедом Морозом исчезнут и конфеты. Все-таки какая-то связь между ними была.

– Это точно, – поощрила Таня рассказчика смешливыми искорками в глазах.

– Идем дальше. Были в тех подарках шоколадные конфеты и замухрыжистые карамельки, прямо как аристократы и плебеи. Первые – наперечет, ночью разбуди, скажу какие. Две «Аленки», один «Мишка на севере», один «Золотой петушок», пара «Трюфелей», зато «Каракума» целых три штуки. Я их раскладывал то орнаментами, то в линеечку по величине. Словом, это была бесценная коллекция овеществленного детского счастья. И чтобы этих шоколадных аристократов не смущало плебейское соседство, я давился карамельками, подчищая свою коллекцию.

– Да, я так же бутерброд с икрой ем, – поделилась сокровенным Таня, – сначала обкусываю с края корочку, чтобы потом серединку съесть, где больше всего икры.

– Слушай дальше. Сейчас ты поймешь свою трагическую ошибку. Петька шел другим путем. Он быстро хомячил все лучшее и ходил с мешочком, где страдальчески шелестели карамельки. Вздыхал он при этом вполне поэтично, аки Байрон. Получалось, что я жадина-говядина, который не делится лучшим. К тому же он, зараза, еще предлагал угоститься его карамельками. Сердце наших ненормальных мамаш разрывалось от жалости к бедному и щедрому Петеньке.

Таня уже смеялась, показывая ровный ряд зубов. Игорю Лукичу почему-то представилось, как она надкусывает яблоко. Позавидовал, а заодно вспомнил, что давно не был у стоматолога.

– Идем дальше, – он отогнал тень зубного врача, – наши мамаши не то чтобы принуждали меня поделиться с этим балбесом моим шоколадным сокровищем, но всячески намекали. Взывали к совести.

– И что? Делились?

– А куда было деться? – усмехнулся он, но без былого задора. – Зато, когда в школе на уроках истории стали проходить экспроприацию, я эту тему понял легко, с лету.

Таня уловила смену настроения Лукича и миролюбиво закруглила тему:

– Ладно, чего только в детстве не бывало.

– Не скажи. Этот сюжет вечный, прямо библейский. Спустя годы лозунг «Делиться надо» озвучит наш министр финансов, обращаясь к главной жадине-говядине новой страны, к бизнесу. И попилят наш бизнес не хуже чем те «каракумки». Но тогда я еще не проводил таких аллюзий. Страдал без исторической перспективы.

Повисла неловкая пауза.

– Знаешь, чем закончилась та история с Петькой? В очередной Новый год я съел всю шоколадную гвардию в один присест. Помню, давился, но ел. Ел и плакал, потому что в этих конфетах самое главное было именно чувство своей состоятельности, обладания чем-то ценным. Мне ведь не шоколад нравился, а вот эта самая возможность тянуть наслаждение, раскладывать конфетные узоры. А еще трогать уголки оберточных коконов. И все это я банально съел, запихнул в себя. Вот тогда я понял, что чувствовали крестьяне, вырезая скот, когда их гнали в колхозы. Так Дед Мороз и Петька познакомили меня с русской историей.

Помолчали. Таня понимала, о чем думает Лукич.

Чтобы его развеселить, она сказала:

– А у меня в детстве конфеты всегда были, но я их не любила.

– А что ты любила?

– Театр, наверное.

– Театр? – засмеялся Игорь Лукич.

– И ничего смешного в этом нет. У нас был очень хороший ТЮЗ. Там работала одна женщина, к которой я все время бегала. От нее такой заряд исходил, что я стала искусством интересоваться. Мне казалось, что ничего важнее в жизни нет. Даже думала на искусствоведческий факультет поступать. Но все-таки потом выбрала журналистику.

– Искусство, значит, в отставку отправила?

– Просто я тогда поняла, что искусство нельзя словами выразить, оно только внутри человека живет. Это как дар, и нечестно его в работу превращать, деньги за это получать. Я дома любимые картины повесила и, когда одна оставалась, садилась под ними, включала музыку и просто улетала.

– А какие у тебя любимые картины? – Игорь подался вперед.

– Вы смеяться будете.

– Почему?

– Ну они простые, несовременные.

– Пока идет сплошная реклама. Так что за картины?

– «Неизвестная» Крамского, ее еще часто «Незнакомкой» называют. И «Девочка с персиками» Серова.

– Почему они?

– Я же говорю, это словами не передается. Все, что пишут про живопись, нелепо и жалко выходит. Мне кажется, что словами ни цвет, ни запах, ни вкус, ни звук описать полностью нельзя. Это похоже на обман: одни делают вид, что у них получилось словами выразить, а другие притворяются, что от этих слов они действительно что-то почувствовали. А зачем? Музыка живет в звуках, а живопись в красках. Им слова не нужны.

– А как ты почувствовала, что это твои картины?

– Не знаю. А как вообще человек чувствует, когда находит что-то свое? Просто либо попадает в твой нерв, либо нет. Ну мне как-то так становилось, когда я на эти картины смотрела, будто у меня кожи нет… – Таня вдруг засмущалась и замолчала.

Игорь Лукич задумчиво смотрел на Таню. «Вот тебе и провинция. Да без такой провинции мы бы уже загнулись давно», – подумал он с теплотой.

Воспользовавшись затишьем за столом, подошел официант и, слегка заикаясь, спросил:

– Крем-брюле… подавать?

– Да. Надеюсь, моя дама не простудит горло, – сделал Лукич контрольный выстрел в голову официанта.

Тот окончательно убедился, что все понял правильно, расплылся в халдейской улыбке и поставил перед Таней креманку с мороженым. Один шарик был шоколадный, два фруктовых, и сверху вся эта нечеловеческая красота была щедро полита малиновым вареньем.

После мороженого был кофе и малюсенькие, тающие во рту то ли пирожные, то ли печенюшки. Какая-то кондитерская помесь, но очень вкусная. Если бы юбка была на резинке, то Таня съела бы все. А так оставила две штучки Лукичу. И он опять подумал про ее молодость, в топке которой сгорали калории, не оставляя следов на ее фигуре. И как она с такой фигурой без охраны ходит? Да еще небось в маршрутках ездит. Или ослепли все? Или он прозрел?

Когда Таня и Игорь Лукич вышли из ресторана на свежий воздух, то заметили, что он действительно стал свежим. Вечер прогнал жару и скинул пуховое одеяло с одуревших и разомлевших горожан. Это были те самые минуты, ради которых стоило терпеть весь этот день. Измученные жарой люди выползали из укрытий, чтобы убедиться, что жить все-таки здорово. Стоило вставать утром, тащиться на работу, покрываться испариной, искать тенек и изнемогать в духоте метро, чтобы дожить до такого вечера. Люди шли неспешно, с пониманием уникальности момента, словно цедили эти минуты. Зрелый день с его трудами и заботами уступал место краткому времени вечернего отдыха, за которым последует ночь.

Игорь Лукич подумал, что вечер похож на молодого пенсионера, который радуется, что сил еще много, а забот уже нет. Трудовой день сменяется пенсионным вечером. А потом постепенно подступят болезни, как проступают звезды на ночном небе. И придет ночь. Окончательная и бесповоротная. Утро, конечно, настанет, но это будет утро другого дня и другой жизни.

Игорь Лукич не знал, что ему делать с этой Таней. У него была тысяча причин посадить ее в такси и отправить домой, поцеловав на прощание в щечку. И любая из этой тысячи причин была весомая, аргументированная и убедительная. Он знал их правоту и неоспоримость. Это была армия, стоящая на страже его спокойствия и безмятежности. Но вся эта несокрушимая армада разбилась об этот вечер. Точнее, о страх, что он больше не повторится. Ему захотелось видеть, как наступают сумерки и как приходит рассвет, в четыре глаза. Остаться одному в такой вечер означало отказаться от дара, который преподносила судьба, оскорбить ее своей неблагодарностью.

Он молча обнял Таню за плечи и повел ее прочь от стайки шумных таксисов, крикливо рекламирующих свои услуги. И она не удивилась, пошла твердо и радостно. «Хорошая девочка Лида!» Так, кажется, у поэта? Хорошая девочка Таня. Как, оказывается, легко быть поэтом и писать стихи. В такой-то вечер.

* * *

На следующее утро Таня выглядела свежей и отдохнувшей, но почему-то периодически зависала, уставившись в одну точку. В этой точке она видела себя и Игоря, которые уже совсем в сумерках дошли-таки до собора Василия Блаженного и кружили вокруг него в странной игре. Поцелуями и объятиями надо было изобразить одну из маковок собора. А они все были довольно фантазийными. Легко угадывалась только самая шипастая маковка, и тогда Игорь целовал ее отрывисто, резко, слегка прикусывая губы.

Главная площадь страны была вымощена брусчаткой так коряво, что сразу было понятно: это сделали свободные каменщики, а не пленные немцы. Таня быстренько сломала каблук. Появился достойный повод разуться, о чем ноги давно молили свою несговорчивую хозяйку. Босая Таня совершенно счастливой уснула на плече Игоря в такси. И только около дома он ее разбудил. Единственное разочарование этой ночи состояло в том, что это был ее дом, а не его. Он не вышел из машины, чтобы избежать приглашения на чашечку кофе. На молчаливый вопрос в ее глазах тихо ответил:

– Не порть все. Иди.

И она пошла.

Теперь предстояло жить и даже работать, когда хотелось только вспоминать и ждать. Вспоминать прошлое и ждать будущее. Настоящее провалилось между ними, затерялось, как что-то несущественное. Таня готова была часами вспоминать детали того вечера и мечтать о будущем, фантазии о котором заполонили все ее чувства и помыслы.

Она ждала. Работать не могла.

На третий день простоя на экране высветилось «сыродел».

– Да, – сказала Таня.

– Привет! Как ты?

– Хорошо. А ты? – По телу начинала пробираться дрожь.

– Таня, я благодарен тебе, и мне действительно было хорошо с тобой, но позволь мне не развивать этот тезис. Идем дальше. Сроки твоей работы не отодвигаются. Ты не подведешь?

– Нет, не подведу, – на автомате ответила Таня.

– Материал весь собран?

– Почти. – Таня выбирала самые короткие слова, чтобы не дрогнул голос.

– Ты уверена, что успеешь? – спросил Игорь с нотками недовольства.

– Да, уверена, – серым голосом пообещала Таня.

– Тань… Ты должна понимать, что дело есть дело… Я пока не буду звонить, чтобы не отвлекать тебя.

И он повесил трубку.

Будущее рухнуло, а настоящее даже не подумало поднять голову.

Глава 18. Куриный король

Через два дня похудевшая Таня сидела в приемной Виталия Петровича, дожидаясь назначенного времени. Ей предстоял последний рывок. В «дорожной карте» Лукича вслед за спившимся Максом шел Виталий Петрович, последний персонаж делового вектора, которому Лукич отвел место отдельной главы своей жизни. Видимо, тут-то и случился переход на новую орбиту бизнеса. Спустя пару лет миру явился сыродел, готовый и способный тянуть свое дело в одиночку.

К тому времени внешность Тани пережила разительную метаморфозу. Ее глаза приобрели лихорадочный блеск, а губы немного потрескались. Секретарше, пожилой женщине стойкой наружности, это все не нравилось. Уж не больная ли? Заразит еще каким-нибудь вирусом, чего доброго. Но прогнать, сославшись на «забитый график» шефа, не получится. Начальник с утра талдычит про приход этой журналистки и явно благоволит ей. Даже за пирожными посылал. Остальные как миленькие печеньем обходятся, и ничего. Просил даже никого после этой пигалицы к нему не записывать, хотя до конца рабочего дня еще целых три часа. Впрочем, во сколько заканчивается рабочий день Виталия Петровича знает только его жена. Да и то не каждая. Вот была Лера, она точно все знала, цепкая была баба. А нынешняя мокрица что знать-то может? И зачем только мужики на молодых женятся? Лера и виднее была, и представительнее…

Но додумать эту мысль до конца секретарше не удалось. Виталий Петрович широко распахнул дверь своего кабинета и зычно произнес:

– Проходите, Татьяна, простите, что заставил вас ждать.

«Слова вроде извинительные, а голос повелительный», – отметила про себя Татьяна.

– Нам чай с пирожными, – дал он распоряжение секретарше и увлек Таню в свой уютный кабинет.

«Игорь здесь, наверное, часто бывает», – первое, что успела подумать Таня. Но тут же мысленно надавала себе оплеух и запретила думать в этом направлении. Надо было работать. Потому что чем быстрее она напишет эту треклятую книгу, тем скорее у нее появится право позвонить абоненту по имени «сыродел». Это было единственное, что ее сейчас интересовало.

Таня подготовилась к встрече как могла. Учитывая ее разобранное состояние, особых подвигов по сбору информации она не совершила. Но подвиги и не понадобились. Интернет был переполнен сведениями о светлом лике Виталия Петровича. Даже бегло пробежав глазами по экрану, можно было понять, что это глыба, гуру делового мира. Он возглавлял отраслевую бизнес-ассоциацию, рулил подразделением торгово-промышленной палаты, успевал активничать в Российском союзе промышленников и предпринимателей, выступать перед молодежью, собранной под крышей Сколкова. И еще десятки разных направлений, по которым растекалась неуемная энергия этого фонтанирующего человека. Но все это было лишь дополнительной, так сказать, факультативной частью его жизни. Ядром же всего, главным средоточием его помыслов и действий было производство мяса птицы. Это был куриный король.

И даже внешне он немного напоминал петуха. Такой же громогласный, не терпящий соперничества, с гусарской удалью опережающий конкурентов и принимающий выигрыш как естественное проявление жизни. В нем было что-то такое, что любой тамада в присутствии этого человека должен был тихо отлучиться и застрелиться в туалете. Таня почувствовала себя серенькой курочкой-наседкой, квохчущим существом, не взлетевшим выше насеста. Но в этом самоуничижении не было ни тени неприязни к Петровичу. Разве курицы могут завидовать или соперничать с петухом?

С виду Виталий Петрович был даже чуть моложе Лукича, но вездесущий интернет опровергал это. Ему было около шестидесяти лет, которые почти ровно разбивались на три периода его жизни. Сначала он, послушный и всегда опрятный, носил домой сплошные пятерки из общеобразовательной и музыкальной школ, а потом из университета, радуя маму и бабушку. Потом еще лет двадцать безуспешно пытался конвертировать эти пятерки в приличную заработную плату, работая программистом сначала на государство, а потом на приватизировавшего их контору еврея. Разницы Виталий Петрович не почувствовал. Ему не платил ни тот ни другой. Правда, государство и не обещало. А еврей обещал, но и только. Последнее объяснение по поводу полугодовой задолженности по зарплате хозяин дал на иврите, отчалив на историческую родину как раз в день выписки ордера на его арест. Жену Петровича это объяснение не устроило, и она оставила программиста, кинув на прощание сакраментальное «неудачник».

С этого момента начался третий период жизни Виталия Петровича, чуть было с горя не сдавшего в макулатуру все свои дипломы и сертификаты. Но бдительная мама и стоящая одной ногой в могиле бабушка спасли документы, за что впоследствии он скажет им большое человеческое спасибо и поставит внушительные памятники на их могилы. То ли уход жены снес дамбу его терпения, то ли слишком унизительно было рыдать на глазах тогда еще живых мамы и бабушки, но только с этого времени началось его перерождение, резкий слом траектории его жизни.

В порыве самобичевания и самоуничижения Виталий Петрович пошел к однокурснику, ставшему богатым и солидным членом нового российского общества, и попросил дать работу, за которую платят деньги. Можно экспедитором, можно шофером, можно кладовщиком. Однокурсник оказался гуманистом, а может, сохранил светлую память о совместных студенческих попойках, но, так или иначе, вместо работы шофера он предложил Петровичу место управляющего загибающейся птицефабрикой. Наших кур заклевывали дебелые американские бройлеры, фабрика балансировала на грани разорения без каких-либо радужных перспектив. Но постепенно вставала заря антиамериканских настроений. Эту волну гнал политический ветер. Петрович с его прекрасным музыкальным слухом и системными мозгами программиста-математика быстро понял, куда дует этот ветер, и выкупил птицефабрику, взяв кредит. Однокурсник был страшно рад избавиться от убыточного актива, хотя спустя годы будет давать интервью про то, как сразу почувствовал в Петровиче задатки предпринимательского гения и дал ему путевку в жизнь, оторвав от сердца свою любимую куриную флотилию.

Все это Таня узнала от парня, который все знает. Его звали Яндекс. Единственное затруднение, которое испытал этот парень, касалось пересечения Петровича и Лукича. Яндекс не знал, на каком основании Лукич вписал Виталия Петровича в «дорожную карту» своего пути. Общего бизнеса, судя по всему, у них никогда не было. Что же было общее? Ах да! Лера… Женщина, доставшаяся как переходящее знамя от куриного короля к сырному.

Тане почему-то был неприятен этот факт. Но она отогнала эти мысли и изобразила деловую доброжелательность, присаживаясь в кресло напротив Виталия Петровича.

– Простите, вы, может быть, кофе предпочитаете? Я, закоренелый чаевник, даже не подумал вас спросить. Нет мне прощения! Может быть, пирожные смягчат мою вину?

– Не переживайте, я чай тоже люблю. Особенно с пирожными, – и Таня обезоруживающе улыбнулась.

Контакт был, она уловила это шестым чувством профессионального журналиста. Ей был симпатичен этот человек, и она ему, видимо, тоже. Можно начинать работать.

– Танюш… Можно я вас так буду называть? – спросил он и, не дождавшись ответа, продолжил: – Мне Игорь Лукич приходится, простите за пафос, близким другом. Так что хочу предупредить, я заведомо пристрастен. Что именно вас интересует?

Было в его взгляде что-то озорное и заговорщицкое, что не давало Тане сосредоточиться на беседе. «Знает или не знает?» – думала она про каблук, сломанный на Красной площади, про поцелуи, срисованные с шипастой маковки собора Василия Блаженного. Вряд ли. Мужики – не бабы, языками не чешут. Хотя… Кто это сказал? Сами мужики и сказали.

Вообще они много чего о себе миру сказали, ведь почти все писатели, поэты, композиторы, художники, режиссеры – мужчины. За редким и досадным исключением. Они только и делали, что описывали тайники своих чувств и расточали секреты своего восприятия в словах, звуках и красках. И вот уже весь мир знает, что слезы у них непременно скупые, дружба обязательно крепкая, а мышление исключительно стратегическое. Остальным мужчинам можно было расслабиться, за них все сказали лучшие представители их породы. Конечно, они описывали и женщин, но таких, какими они видят их, какими чувствами их наделяют, какие мысли им вменяют. И как только женщина открывала рот, чтобы рассказать о себе хоть что-то свое, сокровенное, молчаливые мужчины закатывали глаза и страдальчески морщились. Так женщина получила звание болтливой.

Так что вполне может быть, что Игорь поделился с другом, рассказал. Ведь они же близкие друзья. Таня ломала голову над этим вопросом, чем страшно льстила себе. Потому что, по правде говоря, там и знать-то было нечего. Вечерний моцион после обильного ужина, всего-то и делов. Погуляли один раз, и только. Но Таня не признавала такой расклад, ей приятнее было подозревать Лукича в том, что он проговорился Петровичу о появлении в своей жизни Тани.

Виталий Петрович ни о чем таком от Лукича не слышал. Это было исключено, подобные вопросы они не обсуждали даже в бане. Но, глядя на Таню, на ее точеную фигурку и милое лицо, на простодушие и мечтательность, застывшие в ее глазах, он сразу понял в общих чертах расклад: она влюблена. И это вполне объяснимо и естественно. Будь он женщиной, сам бы влюбился в своего друга.

Тем временем Таня пространно отвечала на его вопрос «Что именно вас интересует?». Из ее долгих слов он понял, что ее интересует все. Он разглядывал Таню и прикидывал ее шансы занять хоть сколько-нибудь значимое место в душе Игоря. «Шансы невелики», – решил он.

– Танюш, мы общего бизнеса с Игорем ведь никогда не имели, слава богу. Это сохранило нашу дружбу. Видите ли, какое дело, мы с ним оба можем поступиться во имя дружбы многим, но не интересами бизнеса. К счастью, деловые вопросы никогда не сталкивали нас лбами.

– Но в числе людей, которые прошли с ним этот путь, он указал и вас.

– Правильно указал, потому что мы прошли этот путь вместе, рука об руку, это чистая правда. Но я бы так сказал, шли мы по параллельным дорожкам. Я всегда занимался птицефабриками, а Игорь сыром.

– Но ведь не всегда сыром?

– Не всегда, тут вы меня точно подловили. Правды ради, чем он только не занимался. Мы с ним пересекались на разных деловых сборищах, и он каждый раз давал мне новые визитки, я даже коллекционировать их начал, целая пачка набралась – и с позолотой, и с вензелями, – засмеялся Петрович.

– Вас Лера познакомила, ваша жена? – задала Таня, как ей казалось, каверзный вопрос.

Но Виталий Петрович ничуть не смутился, по крайней мере, виду не подал.

– Да, кажется, да. Он тогда голодный был до разных статусных игрищ, ему нужна была дорогая женщина. Знаете, по этой причине прапорщики с вожделением смотрят на жен генералов.

– Генералом были, разумеется, вы? А он прапорщиком. Я правильно поняла?

– Да, что-то в этом духе. Но Лера была не просто генеральшей, а генеральшей с хорошим глазомером. У нее глаз-алмаз на перспективных мужиков, – и он расслабленно отхлебнул чай.

– Вы так спокойно об этом говорите… Но ведь она была вашей женой, – растерялась Таня.

– Вы просто очень молоды, а потому излишне впечатлительны, Танюша. Чтобы вас успокоить, скажу так: особого сожаления я не испытал. И потом, она познакомила меня с человеком, который стал мне другом. Разве плохо поменять нелюбимую жену на любимого друга?

– Наверное, хорошо, – неуверенно сказала Таня.

– Во-о-от! Вы начинаете меня понимать. А знаете, что я подарил им на свадьбу?

– Дом на Багамах?

– Почти. Только лучше. Я подарил Игорю идею. Сказал, что пора заканчивать с чехардой визиток, что просто деньги уже неинтересны. Он давно доказал себе, мне, всем вокруг, что может из одного рубля сделать два. И даже три. Что дальше? Пора доказывать, что ты имеешь свою тему в бизнесе. Он тогда хотел казино строить, смешной парень. Если бы не я, не исключено, что вляпался бы туда. А потом казино, как вы знаете, прикрыли… Танюш, вы смотрите футбол? – неожиданно спросил он.

– Нет, – честно призналась Таня.

– Жаль. Это очень поучительная игра. Знаете, почему наши футболисты все время проигрывают? Они бегут туда, где сейчас находится мяч. А умные игроки бегут туда, где мяч скоро будет.

– А как узнать, где он будет?

– Правильный вопрос! Да вы умница, а не только красавица, – невзначай ввернул он комплимент. – Это и есть главный секрет победы. Но мяч точно будет не там, где он сейчас. Бежать надо на пустую часть поля. А анекдоты вы любите?

– Да. – Таня не могла привыкнуть к его манере круто менять тему разговора.

– Есть три способа потерять деньги. Самый приятный – потратить их на женщину, самый адреналиновый – проиграть все в казино, но самый надежный – вложить деньги в сельское хозяйство.

Таня улыбнулась. Анекдот не показался ей очень смешным, а главное, непонятно было, к чему он.

– Этот анекдот я и подарил Игорю. И сказал, что сельское хозяйство – это и есть та пустая часть поля, куда скоро прилетит мяч. Согласитесь, это был королевский подарок.

– А если бы не прилетел? Ну, мяч этот.

– Тогда бы мы пошли ко дну в точном соответствии с анекдотом. Но это было исключено. Мяч уже летел туда, просто никто этого пока не видел. Страна еще доедала «ножки Буша», а мяч уже свистел в правильную сторону.

– И вы, значит, этот мяч углядели?

– Да, – скромно подтвердил Виталий Петрович. – И я, и Игорь, потому что у него мозги системные. Смотрите, какой расклад. В девяностые годы все грохнулось, но особенно досталось сельскому хозяйству. Фермеры не могли компенсировать разгон колхозов, это же понятно. Как дядя Федя, гордо названный фермером, накормит страну, реформаторов вообще не интересовало, им важнее было сломать хребет социализму. Как говорится, мы за ценой не постоим. Умрем от голода, но рынок построим. Чудаки с большой буквы «М», – Виталий Петрович поморщился, – те же большевики, если вдуматься, ослепленные идеей фанатики. Их хлебом не корми, дай только революцию запалить. Сначала дед, а потом и внук. В крови у них это, что ли? Найти бы тот ген и кастрировать его.

Таня поняла, что Петрович говорит о семье Гайдаров. Ее родители часто говорили подобное, но только на кухне. А тут так открыто, с незнакомым, в сущности, человеком. Значит, уже и так можно, как будто это стало общим местом. И кто говорит? Хозяин жизни, вынесенный волнами рынка на райский остров. Это не ее родители, беспомощно гребущие в этих волнах и утешающие друг друга сказкой про лягушку, сбившую лапками масло. Тане захотелось как-то восстановить историческую справедливость, и она примирительно сказала:

– Но вроде все остались живы.

– Верно подмечено! Потому что жили по заветам Остапа Бендера «заграница нам поможет»! И пошло-поехало: американские окорочка, польская картошка, натовские пайки… Ельцин министров менял, как капризный ребенок игрушки. Короче, цирк уехал, а клоуны остались. Вы, конечно, это время не помните, для вас это как про Киевскую Русь разговор.

– Нет, мне интересно, – вежливо поддержала разговор Таня, мучимая вопросом: «Как бы свернуть этот экономический обзор? Он про Игоря вообще собирается рассказывать?»

Словно услышав ее, Виталий Петрович придержал себя:

– Про это долго можно говорить, но ближе к делу. Эта шарманка сломалась в девяносто восьмом году, когда случилось что? Ну?

– Дефолт.

– Дефолт – это слово. А что по сути?

– Ну… Государство отказалось выплачивать по госзаймам… – промямлила Таня.

Она была не сильна в экономических вопросах. В газете, где она работала, под экономикой понималось что-то в духе закрытия свалок и открытия новых станций метро.

– Танюша, не разочаровывайте меня. Обычным гражданам наплевать было на ваши госзаймы. Их другое волновало. Ну! Думайте!

«Да отвяжись ты от меня!» – подумала Таня. Но вслух сказала:

– Сдаюсь.

– Это плохо, что сдаетесь. Нельзя так говорить. Неужели Игорь не научил вас, что это слово под запретом? Материться можно, а говорить «сдаюсь» нельзя, даже таким очаровательным барышням, как вы, – сказал он с той особой интонацией, когда трудно понять, всерьез говорит человек или шутит.

«Игорь не научил… Скорее всего, он знает про нас с Игорем. Иначе с чего бы он так?» – подумала Таня, лаская себя словом «нас». Но Петрович ничего не знал, он прощупывал ситуацию и по смущению Тани сделал однозначный вывод: «Попала девка. Как кур во щи. Или как кур в ощип. Как правильно? Хотя какая разница, все равно попала».

– Так вот, для малограмотных, но очень красивых девушек, – продолжал он балансировать на грани порицаний и комплиментов, – подсказываю: в августе девяносто восьмого года курс рубля к доллару обвалился, просто грохнулся вдребезги. И американские окорочка по цене стали кусаться, и польская картошка в горло за эти деньги уже не лезла. Игорь тогда на таможне сидел и сам видел, как это ударило по импорту. А еще через пять лет, в две тысячи третьем году, впервые в новейшей российской истории были введены квоты на мясо, то есть ограничены импортные поставки. И вот тогда умные люди, как умные футболисты, побежали на чистое поле, то есть пошли в поле, в русское поле. Понимаете?

Таня кивнула. Разговор помаленьку начал ее увлекать. Оказалось, что экономика интереснее, чем современное искусство. По крайней мере, ее интервью с искусствоведами не проясняли ситуацию, а только запутывали окончательно, до состояния собственной неполноценности. Виталий Петрович же говорил ясно и просто. Такую экономику не грех было и полюбить.

Тем временем он входил в раж, почувствовав отдачу аудитории:

– И главное, что в сельское хозяйство потекли деньги серьезных людей. Лучшие игроки национальной сборной по бизнесу стали коситься в сторону сельского хозяйства. Ведь это фактически беспроигрышная лотерея, если правильно дело поставить. И знаете почему? Потому что народ может отказаться от машин, от ноутбуков и даже от мобильных телефонов! Со слезами и истериками, но может, если припрет. А от чего никогда не откажется? Ну! Думайте!

– От идей? – сказала Таня, понимая, что лучше бы промолчала.

– Моя ты красота! Милая девушка Танечка, вы просто чудо. Конечно же, вы опять ошибаетесь! Вот от чего-чего, а от идей народ откажется легко и непринужденно, уверяю вас. Точнее, встанет под знамена новых идей. Подотрет только слегка транспаранты и вперед. Было «Построим социализм», станет «Разрушим социализм» или «Построим рынок». Переписывать лозунги – работа непыльная, и народ наш к этому привыкший, простите меня за мой старческий цинизм. А вот от чего народ никогда не откажется, так это от жратвы, такова сермяжная истина.

– С этим не поспоришь, – поддакнула Таня, а про себя подумала, что рядиться в старика у Виталия Петровича вроде особой формы кокетства.

– И завертелось, пошло-поехало… Пришли серьезные люди и серьезные деньги, очень серьезные. На курином фронте начались затяжные бои с превосходящими силами противника. До окончательной победы наших хохлаток над американскими курами было еще ой как далеко. Но, как говорится, лиха беда начало. Даже под натиском американских бройлеров мы верили в то, что враг будет разбит, победа будет за нами, – сказал он, имитируя голос Левитана.

И сделал это так мастерски, что Таня прыснула. Беседа постепенно перетекала в монолог Виталия Петровича, мастера разговорного жанра.

– Серьезные люди, Танюша, в отличие от вас, никогда не говорят «сдаюсь». Они стали выстраивать политическую защиту своих инвестиций. Политика и экономика в нашей стране, как сиамские близнецы.

– Давайте не будем уходить в политику. – Таня попыталась приструнить Виталия Петровича.

Не тут-то было. Виталий Петрович не корректировал свои выступления с учетом мнения публики.

– Без политики хотите? Не читали вы, милая Таня, произведения ныне поруганного Ульянова-Ленина. А тот не дурак был, ой не дурак. Фанатик – да, садист – не знаю, возможно. Но не дурак, это точно. Так вот, он говорил, что политика – это концентрированная экономика, так-то!

Он отхлебнул чай и пошел в атаку на Танину наивность:

– Танюша, скажите мне на милость, когда в две тысячи десятом году наш доблестный Роспотребнадзор закрыл границу для американской курятины на том основании, что они мясо хлорируют, это политика была? Или, может, это было продиктовано заботой о здоровье нации?

– Вообще-то хлор, я думаю, вреден для здоровья.

– Кто бы спорил! Но скажите мне, дорогая Танюша, а как обрабатывали курятину на советских птицефабриках?

Татьяна молчала, догадываясь об ответе.

– Во-о-от! Хлором и обрабатывали! И ничего, кушали! Но новые птицефабрики перешли на другие технологии. И есть заветный списочек, вам его лучше не читать, головка с непривычки может закружиться. Там два десятка химических гадостей, разрешенных для использования на территории России. Это я про курятину говорю, только про нее, родимую. Кстати, по этой самой причине нашу курятину мы не можем экспортировать в Европу. Так-то! Но! – И он сделал паузу, как перед ключевым, решающим ходом. – Из этого списка торжественно вычеркнули хлор. И все. Одним росчерком пера или карандаша, уж не знаю, чем там пользуются в Роспотребнадзоре, мы обрубили поставки американской курятины. Так-то! И разве это не политика? Думаете, так просто было сломать лобби тех, кто сидел на импорте американских кур? Но подключились серьезные люди, и дело сдвинулось. Десять месяцев держали оборону, давая возможность своим птицеводам развернуться. Американские эмиссары наш Минсельхоз фактически оккупировали, и возмущались, и угрожали, и охмуряли, и про свободу и демократию гимны пели. Но десять месяцев граница была на замке. Такого подарка ни одна отрасль не получала, это же карт-бланш, да еще какой!

– Поздравляю, – искренне сказала Таня.

– А знаете, когда случился наш куриный Сталинград, когда враг получил удар, от которого он уже не смог оправиться, и наши куриные войска от оборонительных боев перешли в наступление? – Фокус с голосом Левитана повторился. – Что это было? Вы уже были в сознательном возрасте. Ну же? Неужели забыли?

Таня молчала, виновато улыбаясь. У нее было странное чувство, что Виталий Петрович стебается, подтрунивает над ней.

– Это был национальный проект, Танюша. Как же так! Это же в две тысячи пятом году случилось. Ну как же, надо знать вехи большого пути, – опять то ли пошутил, то ли поругал Виталий Петрович. – Слава тогдашнему министру сельского хозяйства Гордееву, хороший мужик был.

– А где он сейчас?

– В ссылке.

– То есть?

– Отправили губернатором в Воронежскую область. Ну это не самый плохой вариант. Помните, как у Бродского?.. «Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря…» Впрочем, в Воронежской области нет моря. Такой вот географический казус. Впрочем, по агентурным данным, его возвращают в Москву, в окружение президента.

Таня была очарована Виталием Петровичем, в котором уживались и Левитан, и Бродский. В этом ее чувстве была замешана гордость за Игоря Лукича. Не какой-то там серый барыга, а умный и обаятельный, состоятельный и состоявшийся Виталий Петрович считает Игоря своим лучшим другом. А этот Игорь ходит с Таней по Красной площади и целуется у собора Василия Блаженного. Значит, и Таня не простая девушка, а золотая.

– Так на чем мы остановились? Ах, да, на национальном проекте. Если сильно сокращать, то дизайн проекта предполагал доступ к дешевым кредитам, к очень дешевым. Это называлось субсидированием процентной ставки банков. Федералы субсидируют часть ставки рефинансирования Центробанка, регионалы добавляют свои пять копеек. В итоге берешь под четырнадцать процентов, а выходишь в итоге на три-четыре процента. Ну не буду забивать вашу головку такой ерундой, скажу только, что вот тогда и пришло время для дебюта нашего Игоря.

Таню порадовало это «нашего Игоря». Виталий Петрович нравился ей все больше.

– Игорь вошел в этот бизнес довольно решительно. На дешевых деньгах он построил свою первую животноводческую ферму. А потом понял, что просто молоко его по миру пустит, нужна переработка. Так он дошел до сыра. Как-то так, милая Танечка.

– А почему молоко по миру пустит? – спросила она с живым интересом, и это не укрылось от Виталия Петровича.

Ему была приятна заинтересованность Тани. Он давно делил людей вокруг на тех, кому это интересно и кому неинтересно. Это было сродни делению на полноценных и умственно отсталых, потому что, по стойкому убеждению Петровича, неинтересно это может быть только дебилам или моральным уродам. С теми, кому аграрная тема интересна, он общался с удовольствием, с остальными – без удовольствия, через силу. Но те даже не догадывались об этом. Обаяние Виталия Петровича щедро проливалось на головы всех, без исключения.

– Потому что, когда Игорь привез свое молоко на молокозавод, ему назвали цену, от которой он не знал, смеяться или плакать. Он говорит: «Как же так, други мои, коровы у меня неграмотные, университетов не кончали, не могут они производить молоко по такой символической цене». А ему в ответ: «Так то коровы. А сам-то ты мужик умный, должен порешать эту проблему». Он свое гнет: «Невозможно сделать молоко по такой низкой цене». А ему переработчики честно и откровенно: «Мы молоко от тебя и не требуем. Мы готовы принимать от тебя белую жидкость, напоминающую молоко». Тогда Игорек прозрел, в какой стране живет. И решил остаться на стороне коров с их старорежимным молоком. Не ездить больше к этим ребятам на поклон, не плакаться, что молоко скисает, а начать его перерабатывать в сыр. Вот такая оптимистичная трагедия случилась с нашим Игорем. Сыр-то только из хорошего молока делается, из белой жидкости сыра не сделать, ее только в пакеты разлить можно. Приятного аппетита, Танечка!

– Подождите, но сейчас же постоянно в газетах пишут, что среди сыров на наших прилавках засилье фальсификата, про пальмовое масло пишут, – проявила осведомленность Татьяна.

– Об этом лучше с Игорем говорить, это его больная тема. Но если кратко, то да, бодяжить сыры стали размашисто, это правда. И не от хорошей жизни. Все потому, что молока в стране не хватает. Вы сами подумайте, как из неизменного количества молока сделать больше сыра, намного больше? Ну? Это же не бином Ньютона!

– Заменять молоко на растительный жир?

– Во-о-от! Умница! Но об этом лучше с Игорем говорить. Я только за курятину в ответе, – и он улыбнулся Тане.

Но Таню было не остановить, ей стало реально интересно.

– А почему молока не становится больше? Курятиной всех накормили. А молоко? Почему с ним что-то не так пошло?

– Вы хотите знать, почему обмелели молочные реки? Видите ли, милая Танюша, на вопрос командира, почему пушка не стреляла, артиллерист ответил: «У меня было десять причин. В-первых, не подвезли снаряды…» Так и тут. Есть двадцать причин, почему Игорю оказалось труднее, чем мне. Но есть одна главная причина.

И он выдержал эффектную паузу. Таня поняла, что от нее ждут реплику, и подала ее:

– Какая?

– Курица – не корова.

И опять эффектная пауза.

– Что это значит? – Таня подавала дежурные реплики, запланированные в спектакле Виталия Петровича.

– Мои бройлеры вырастают за три месяца, то есть я прокручиваю деньги очень быстро. Курятина – самое скороспелое мясо. Именно поэтому, когда государство приоткрыло в этом месте окно возможностей, туда активно пошел капитал. Мы мало чем рисковали. Предположим, завтра придет к власти какой-нибудь очередной внучатый племянник замечательного детского писателя Аркадия Гайдара. И что? Россия опять кувыркнется. Ей не привыкать. И мой бизнес кувыркнется вместе со страной. Нашу курятину склюет американский коршун. Но! Танюша, я, конечно, поскорблю для приличия, но не особо расстроюсь. Потому как деньги я свои давно отбил и многократно приумножил, то есть успел. Я ясно излагаю?

– Вполне. – Таня была зачарована такой внятной экономикой.

– Возьмем ту же свинину. Тут производственный цикл, конечно, дольше, свинина по скорости обращения вложений сильно уступает курятине, но тоже довольно быстрое мясо, года два-три, и готово. Туда капитал рванул с нечеловеческой энергией, отечественной свининой все завалили. Потому что там тоже есть надежда успеть отбить свои деньги, пока политический климат в стране не поменялся. А вот коровы – это игра надолго, нужно запастись терпением, ждать и ждать, пока телочка подрастет и начнет доиться. За это время много воды утечет. И много денег. Вот бизнес и чешет затылок, не может решиться. Таких, как Игорь, мало находится смельчаков. Тут вопрос доверия к государству, к его постоянству. Наша история говорит об обратном…

– Вы это серьезно? Неужели вы верите в смену курса? Мне кажется, что вы преувеличиваете опасность, как-то уж очень пессимистично настроены. Или, наоборот, оптимистично. Это как посмотреть.

– Танюша, простите меня, старого ворчуна, но с возрастом начинаешь на воду дуть. Я ведь не про новые государственные перевороты печалюсь. Этого, надеюсь, на наш век не выпадет, тьфу-тьфу, – и он на всякий случай постучал по деревянной столешнице. – Но политические ветры иногда похожи на сквознячки, их никто не замечает, а они сильно влияют на наше самочувствие. Вот скажите мне, милая барышня Танечка, что такого случилось знойным летом две тысячи двенадцатого года, когда все свиноводы схватились за сердце и уже были готовы заказывать панихиду по своему бизнесу?

– Чума свиней? – порадовалась Таня своей осведомленности.

– Нет! Африканская чума свиней случилась, во-первых, раньше, во-вторых, это отдельная тема, и индустриальному свиноводству она пошла скорее на пользу, они под этим предлогом устранили извечных конкурентов в лице личных подсобных хозяйств и фермеров. Так что не трогаем чуму свиней, с ней дело темное. Ну? Вспоминайте! Итак, в августе две тысячи двенадцатого года… Ну? Наша страна вступила… Ну же? – Виталий Петрович напоминал учителя, который подводит нерадивого ученика к правильному ответу.

Но Таня напоминала совсем тупого ученика. Она молчала.

– Танюша, а ведь вы были уже большой девочкой. Но я вас не виню. Россиянам было начхать на это громкое событие. В августе две тысячи двенадцатого года Россия вступила в ВТО, во Всемирную торговую организацию, простите за грубое слово. Это был, конечно, не новый политический ветер, но сильный сквозняк, который грозил свиноводам крупозным воспалением легких. Вы хотя бы знаете, что таможенная пошлина на свинину в живом весе рухнула с сорока процентов до пяти? Вы можете себе такое представить? Вы закладываете в свои бизнес-планы условие, что импортная свинина при пересечении границы единовременно дорожает на сорок процентов, с учетом этого берете кредиты, развиваете свой бизнес… И тут вам хрясть по мордам, с завтрашнего дня импортная свинина резко дешевеет. Можете закрывать свою лавочку, теперь это сплошной убыток. Вот такой политический сквознячок случился, чуть свиноводов на помойку всех не выдул.

– Подождите, – встрепенулась Таня, – но вы что-то путаете. Все нормальные страны входят в ВТО, и ничего, как-то живут, развиваются, и с сельским хозяйством у них все хорошо. Вам не кажется, что плохому танцору всегда пол мешает?

– Милая Танечка, вы ненавязчиво назвали меня плохим танцором, то есть бизнесменом…

– Простите, я не хотела вас обидеть.

– Ерунда, вы меня этим обидеть не можете. Я это регулярно от наших чиновников слышу. И уж простите за навязчивость, тут я вынужден вам кое-что объяснить. Вы, конечно, девушка милая, но…

– Глупая, – подсказала Таня.

– Ну не так категорично, – поморщился Виталий Петрович, – я бы сказал, очень легковерная. Вам как объяснили в школе, что свободная конкуренция – это ключ к процветанию, так вы своим неокрепшим умишком этому и поверили. А оплотом свободной торговли в мире, по вашему разумению, является ВТО – Всемирная торговая организация. А знаете ли вы, Танюша, на каких условиях страны входят в эту вашу ВТО?

– Она не моя, – попробовала защититься Таня.

– Я так понимаю, что ответа по существу у вас нет, – в голосе Виталия Петровича появились жесткие ноты, – потому что ответ тут крайне неприятный. Каждая страна входит в ВТО на своих, только ей позволительных условиях, то есть на тех условиях, которые ей выторговали переговорщики. И объем разрешенной государственной помощи сильно различается по странам, и право на экспортные субсидии, и многое, что вам знать решительно неинтересно. Наши выторговали то, что смогли. Точнее, то, что им позволили. И по отношению к свиноводам наши переговорщики повели себя, разрешите называть вещи своими именами, совершенно по-свински. Вы хотя бы знаете, что, как только мы вошли в ВТО, ни один банк не стал выдавать кредиты на строительство свиноферм? Потому что этот бизнес получил удар под дых, он был фактически приговорен. Так-то.

Таня была придавлена новыми знаниями.

– Но обошлось ведь как-то… В магазинах сплошная наша свинина… – Она как будто утешала Виталия Петровича.

И это было нелишне. Он явно погрустнел и даже насупился, что редко позволял себе при малознакомых людях. Впрочем, и при хорошо знакомых тоже.

– Да, – сказал он с той интонацией, с какой ставят точку в разговоре. – Крым помог. Они нам санкции, мы им контрсанкции, послали ВТО к чертовой матери. Свиноводы ожили. Мы сейчас, как серфингисты, ловим эту политическую волну, на ней катимся. Импортозамещение – наше все.

– Так, значит, все хорошо?

Он помолчал и грустно сказал:

– Танечка, мне лет слишком много, староват я серфингом заниматься. Я бы предпочел ограничиться просто курятиной, просто добротным бизнесом. Но, как говорится, покой нам только снится… Вот мы и кувыркаемся с Игорем.

Повисла пауза, после которой нужно было или менять тему разговора, или уходить.

– Что ж вы пирожные не съели? – всплеснул руками Виталий Петрович. – Ну ничего, я распоряжусь, чтобы их вам с собой завернули. Будете вечером чай пить и меня, старика, вспоминать.

Это был сигнал, что пора уходить.

– И правда пора, простите, что заняла столько времени, – послушно согласилась Таня и не мешкая заспешила на выход.

– Танечка, – окликнул ее совсем у порога Виталий Петрович, – вы не ругайте меня за то, что я Игоря в это дело втравил. Животноводство сейчас – это, конечно, не подвиг, но что-то героическое в этом есть. Помните, как у Рождественского? «Если вы есть – будьте первыми; первыми, кем бы вы ни были. Из песен – лучшими песнями, из книг – настоящими книгами». Вот так он и живет.

Таня молча вышла, не торопясь спустилась по лестнице офисного особняка, тихонько побрела к метро. Со стороны казалось, что она осторожничает, чтобы не помять сверток, пахнущий пирожными. Но Таня несла более ценную ношу, она старалась не расплескать впервые возникшее в ней чувство уважения и благоговения к Лукичу.

Эта беседа по меркам журнального жанра была провальной. Ей нужно было набрать материал про Лукича, составить коллекцию подробностей его жизни, тех фактов и деталей, которые она как опытный ювелир предаст огранке, и они засверкают строками книги. Вместо этого она прослушала лекцию про экономику, про птицеводов и свиноводов, про ВТО и национальный проект, про дефолт и контрсанкции, про Крым и Воронеж, про Бродского и Рождественского, про футбол и серфинг. И почти ничего про бизнес Лукича.

И все же это была очень важная беседа. Виталий Петрович рассказал о Лукиче что-то такое, без чего все прежние знания, по крупицам собираемые Таней, не имели смысла. Появился гвоздь, на который будет вешаться весь материал этой книги. Это будет любовь. Любовь к делу. Не к деньгам и не к женщинам, а к делу, служение которому наполняет жизнь Лукича смыслом. Таня почувствовала хорошо знакомый зуд в руках, главный предвестник хорошего текста. Как там у классика? «И пальцы просятся к перу, перо к бумаге». Она напишет самую лучшую книгу. И не потому, что это единственный повод встретиться с сыроделом, а потому, что он этого заслуживает.

Глава 19. Творческий запой

Татьяна Сидорова ушла в запой. По-другому это состояние трудно было назвать. Правда, запой был творческий, но что это меняет? То же состояние лихорадочной сосредоточенности на одном-единственном желании. У Тани, как у запойного алкаша, «горели трубы» и властно требовали променять весь мир на живительную влагу. Разница была лишь в том, что вместо «огненной воды» Таня жаждала писать буквы в ряд. Ради этого процесса, странного, по мнению большинства нормальных людей, она добровольно заточила себя в пространстве квартиры и выбиралась наружу только под натиском обстоятельств. Например, чтобы совершить короткую пробежку до ближайшего магазина, когда голод заявлял свои права. Все соблазны, сигналы, приметы внешнего мира воспринимались как досадные обстоятельства, мешающие работе. Она писала книгу. Точнее, книга писалась, используя Таню как передаточный инструмент. И журналистка Сидорова боялась спугнуть это чудесное состояние, подчинившись деспотизму рукописи.

С вечера Таня покупала себе на утро банан и крошила его в заваренные кипятком геркулесовые хлопья. Получалось быстро и сытно. Дешево и сердито, как говорила ее мама. Хотя почему сердито? Просто дешево. И с набитым ртом, чтобы сэкономить время, возвращалась в свою комнатку, где снова и снова переливала историю Игоря Лукича на страницы книги. Вечером запивала творческий экстаз кефиром, пытаясь проверить на себе истинность суждения, что свежий кефир слабит, а старый крепит. Никакой связи возраста кефира со своим самочувствием Таня не улавливала. Молодой организм благосклонно принимал любой кефир.

Единственное, что раздражало и отнимало драгоценное время, было докучливое внимание квартирной хозяйки Лидии Ивановны, у которой Таня снимала комнату. Пенсионерке не хватало общения, и квартирантка была выбрана жертвой.

Правда, прежде Таня не замечала за Лидией Ивановной такого порока. Хотя иначе и быть не могло: пока Таня работала в редакции, пропадая там с утра до ночи, они почти не пересекались. Разве что утром, в течение пяти минут, пока Таня завязывала шнурки на кроссовках или застегивала молнию сапог. В эти минуты Лидия Ивановна всегда отрывалась от своих дел и выходила в прихожую, чтобы проводить Таню и пожелать ей хорошего дня. Так же доброжелательно она приветствовала Танино возвращение, оторвавшись вечером от очередного кроссворда. Их контакты были ограничены утренними и вечерними встречами, что глубоко устраивало Таню.

В чужой квартире она чувствовала себя крайне стеснительно, как будто жила там приживалкой. Несмотря на ежемесячно вносимую плату, Тане было неловко занимать место в чужой квартире, а тем более пользоваться туалетом и ванной. Поэтому, работая в редакции, Таня взяла себе за правило в конце рабочего дня обязательно посещать казенный туалет, чтобы сделать свое присутствие в жизни Лидии Ивановны еще более фантомным. Но умываться и пользоваться душем приходилось на съемной жилплощади.

К счастью, у Лидии Ивановны была крохотная собачонка какой-то недокормленной породы, которую она выводила гулять сразу после вечернего ток-шоу Андрея Малахова. Завидя этого бравого парня, собачка начинала скулить и царапать дверь, вырываясь прочь. Таня была с ней солидарна. Она тоже еле терпела. И как только Андрей Малахов завершал смаковать очередной скандал, Лидия Ивановна стремительно уводила собачку во двор, чтобы успеть вернуться до очередного сериала. Едва за ней щелкал замок, тут же хлопала дверь Таниной комнаты. За время собачей прогулки Таня успевала умыться и почистить зубы, действуя со скоростью солдата.

Так они и жили, практически не пересекаясь. Лидия Ивановна не могла нарадоваться на свою квартирантку, возбуждая зависть соседок-пенсионерок. Всем хотелось заполучить такую «жиличку», которая подобна мышке-норушке. Но тут случился Танин запой, и все резко поменялось.

Теперь квартирантка постоянно сидела дома и стучала по клавишам своего компьютера. Лидия Ивановна испытывала дискомфорт. Во-первых, чужой человек в доме, все время, день и ночь. Вроде бы не видно, но слышно. На нервы давит. Во-вторых, компьютер жрет электричество. А в-третьих, если уж дома сидит, так могла бы и поговорить. Лидию Ивановну очень заботили обстановка в Сирии, прическа Трампа и кто настоящая мать детей Киркорова. Но сколько она ни закидывала удочек, Таня увиливала от обсуждения этих животрепещущих тем. Лидия Ивановна не чувствовала себя обделенной в общении, пока сидела одна-одинешенька в пустой квартире. С ней был Малахов и кроссворды. Но когда за стенкой, буквально руку протяни, стучит по клавишам живой человек, отгадывать кроссворды становится почти оскорбительным.

Что только не придумывала изобретательная Лидия Ивановна. Она пекла пироги, аппетитный запах которых должен был выкурить квартирантку из комнаты. Но Таня держалась. Лидия Ивановна громко рассказывала собаке про то, как у подруги муж объелся груш, надеясь, что Таня соблазнится этой историей и выйдет ее обсудить. Бесполезно. Лидия Ивановна под разными предлогами многократно стучалась в комнату Тани. С просьбой вдеть нитку в иголку, снять с верхней полки вазочку, ввернуть лампочку, попробовать, достаточно ли соли. Таня все делала молниеносно и, что самое противное, молча.

В очередной приступ одиночества Лидия Ивановна скромно постучалась в комнату Тани и посетовала, что у нее проблема с сотовым телефоном. Далее она говорила долго и бестолково, с массой ненужных подробностей, но Таня смогла продраться до сути. Лидия Ивановна не знала, какой у нее тарифный план и что в него входит, то есть сколько минут она может говорить бесплатно. Ее волновала граница, за которой начиналось расточительство, она переживала, не разорят ли ее разговоры. «Танечка, ума не приложу, что же делать?» От раздражения Таня чуть было не сказала: «Снимать штаны и бегать» – провинциальное детство давало о себе знать! – но устыдилась. Все-таки речь шла о мобильном телефоне, и эту проблему ей предстояло решить по праву прогрессивной и продвинутой молодости. Тем более что это несложно. Выяснив, что Лидия Ивановна пользуется МТС, Таня решила позвонить в эту славную контору и снять вопросы. На эту операцию Таня готова была пожертвовать пять минут своего писательского горения.

Чего проще? Зайти на сайт и найти номер справочной службы. Даже пяти минут много. Так Таня и сделала. Ее ждал лабиринт звуковых указаний. «Если вас интересует… нажмите 1… если вас интересует… нажмите 2…». Таня делала все, что ей советовал доброжелательный голос, но каждый раз упиралась в тупик. Выхода из этого лабиринта не было. В конце блуждания ее поджидала тишина или какие-то булькающие звуки. После десятой попытки Таня рассвирепела.

Давясь возмущением, она сделала бросок до ближайшего салона МТС. Там, переждав довольно равнодушно ее негодующую речь, молодой продавец-консультант продиктовал ей другой номер. Совсем другой. Таню охватило бешенство:

– Почему я не могла дозвониться по номеру с сайта?

– Наверное, он не работает. Звоните по этому номеру, который я дал.

– Что значит не работает? Вы издеваетесь?

– Девушка, вам дозвониться надо? Так вот номер! – Продавец искренне не понимал, в чем суть претензии.

– Почему его нет на сайте? Почему там указан другой номер, который не работает?

– Девушка, вы чего хотите? Дозвониться или чтобы сайт обновили?

– Дозвониться!

– Так вот телефон, я же дал.

– А почему не работает тот? Который на сайте?

– Девушка, вы чего хотите, дозвониться или чтоб другой телефон заработал? Что вам надо? – Продавец-консультант начинал раздражаться тупостью клиента.

– Дозвониться! Но разве это не бардак?

– Девушка, вы уже утомили. Вы определитесь сначала, вам чего надо? Дозвониться? Или порядок навести?

– Дозвониться! Но почему у нас все так?

– Вы дозвониться хотите? Или страну изменить? – Продавец поставил Таню перед сложным выбором.

– Дозвониться! Прекратите переспрашивать! Я не хочу изменить страну, мне проще изменить стране! – выдала Таня.

– Ну так измените ей! Только уже побыстрее, – завершил беседу боец корпоративного фронта.

– Прекратите подталкивать меня к эмиграции. Сами катитесь отсюда, – и Таня хлопнула дверью салона.

По дороге домой Таня поняла, что не хочет изменять страну из-за лени и не может изменить стране из-за патриотизма. Тандем патриотизма с ленью давал стабильность.

Но поход в салон МТС не прошел бесследно. Раскрасневшись от раздражения, Таня вылила ушат претензий на свою бедную голову. Почему она не умеет отстаивать свои интересы? Почему кричала, как истеричка, вместо того чтобы потребовать телефон директора или какого-нибудь начальника? Или просто припугнуть публикацией в газете. Она только потрепала себе нервы, не более. Наверняка, когда за ней закрылась дверь, продавец выразительно покрутил у виска. Ей не удалось ничего изменить в этом маленьком фрагменте огромной жизни. Она всего лишь щепка, плывущая по течению. Быть щепкой довольно противно. И дело не в размере. Пусть даже бревном. Ведь есть же люди, подобные дамбе, которые меняют течение рек. Таков Лукич. Ей захотелось приблизиться к нему в этом качестве, хоть сколько-нибудь.

Подчиняясь этому порыву, вернувшись из салона, Таня объяснила Лидии Ивановне условия ее тарифного плана, а затем внятно и строго попросила по возможности не отвлекать ее впредь от работы. И пока Лидия Ивановна переваривала новый тон своей квартирантки, Таня спокойно прошествовала в туалет, не дожидаясь, пока хозяйка скроется в своей комнате. Под влиянием МТС в Тане поселилась бацилла протеста против своей покорности.

На следующий день Таня пришла в редакцию к Петру Симоновичу и попросила отдельный кабинет для завершения работы над книгой, посвященной Лукичу. И, как ни странно, Петр Симонович, побегав по этажу, кого-то куда-то передвинув, нашел для нее отдельный закуток.

Таня перевесила на новое место достаточно потрепанный собор Василия Блаженного и села работать, периодически утыкаясь взглядом в его шипастую маковку. Собор был реабилитирован, претензий к нему у Татьяны Сидоровой больше не было. Это архитектурное чудо, прежде дразнящее ее несбыточностью надежд на журналистскую славу, было переквалифицировано в свидетеля ее любовной истории. А чтобы у этой истории было продолжение, надо работать, ставить буковки в ряд, что Таня и делала. Получалось быстро и хорошо, на редкость хорошо. Качество текста Татьяна оценивала каким-то шестым чувством.

Таня начинала каждый новый день с прочитывания того, что было написано накануне. И стучала по дереву от суеверного страха, что вдохновение покинет ее. Так щедро строки не текли никогда прежде. Творчество вообще нездоровый процесс, подогреваемый душевными терзаниями. У Толстого душа болела за народ, у Горького – за революцию, а у Татьяны Сидоровой душа томилась по Лукичу. Поэтому книга писалась легко и быстро.

Недели творческого запоя совсем иссушили Таню. Под глазами залегли мрачные тени, ногти стали хрупкими, волосы – тусклыми и ломкими, а любимая юбка неожиданно стала крутиться на талии под порывами ветра. Организм громко сказал «Баста!» и начал, как ребенок, просить только одного – спать и есть, есть и спать. Даже не просить, а требовать, и довольно категорично.

И в какой-то миг Таня обессиленно откинулась на спинку офисного кресла и скомандовала себе: «Домой! Спать!» По дороге она купила сразу три жирных эклера с шоколадным кремом и съела их, полулежа в постели. Примерно так, по Таниному мнению, выглядела сладкая жизнь. Сон сковал ее в пять вечера, несмотря на бьющее в глаза разнузданное летнее солнце, и продержал в плену почти сутки. Наволочка была перемазана шоколадным кремом, потому что умыться ни сил, ни желания не было. Этот разврат, гедонизм и сибаритство были заслуженными, то была высшая награда за героически выполненную работу. Книга вчерне была готова.

Глава 20. Тефлоновые люди

Вчерне, потому что Таня оттягивала последнюю встречу, которой было ни избежать, ни объехать, ни обойти. Оставался еще один персонаж, без которого сага о жизни Лукича зияла дырой. И Таня оставила место для заключительного эпизода, который она обязательно вставит в книгу, но потом, когда-нибудь, позже, но только не сейчас. Речь шла о последней строчке в столбике женских имен. Некая Ника завершала список, придавая ему математическую строгость, – две жены, Варвара и Лера, и две любовницы, Арина и Ника. Выверено, как в аптеке. Но Ника в этом ряду занимала особое место. Она была единственная в этом списке, про кого нельзя было сказать «бывшая». Против ее имени бесстрастной рукой Лукича было написано: «По настоящее время». И от этого хотелось возлюбить Варвару, Леру и особенно Арину и разорвать на мелкие кусочки эту самую Нику.

Встреча с Никой не предвещала для Тани ничего хорошего, грозила обернуться слезами и бесславным крушением надежд. А вдруг эта Ника – само очарование? Или роковая женщина, от которой если и уходят, то только на тот свет? Потеря душевного равновесия могла сорвать рабочий график, точнее, уничтожить его, растереть в труху, что было непозволительно. Времени на страдания не предусмотрено. Напряженный график работы не допускал перерывов на слезы и вздохи. Страхуя себя от провала, Таня до последнего оттягивала встречу с Никой. И только когда схема личной жизни сыродела в общих чертах сложилась, можно было скрепя сердце приступить к латанию прорехи по имени Ника.

Книжная версия жизни Лукича вырисовывалась довольно привлекательная, и даже не без примеси героизма. Ну а то, что запутанная и витиеватая, так это только хорошо, прямо на потребу читателю. Лукич накуролесил сразу на двух фронтах – что в личной жизни черт ногу сломит, что на деловом поприще без пол-литра не разберешь. И это очень здорово, потому что способно вселить оптимизм в любого, кто начинал строить семью или бизнес, но вместо счастья и денег получал от жизни решительный апперкот. А таких ой как немало! Игорь Лукич со страницы книги словно говорил таким неудачливым согражданам: дескать, не волнуйтесь и не отчаивайтесь, все у вас впереди. Я тоже разводился и разорялся, и ничего, жив и более того – богат. И даже вот-вот стану депутатом Государственной думы. Дерзайте, и все получится! Так что книга обязательно выстрелит, не может не выстрелить. Она идеально ляжет в жадно открытые рты читателей.

Личная жизнь депутата тоже вполне в тренде читательских симпатий. Кому нужны истории про супружескую верность? Про то, как в младенчестве поженились и потом развлекались, отмечая то серебряную свадьбу, то золотую, то бриллиантовую, пока не умерли в один день? Этим читателя не проймешь. Нужна движуха. А тут ее в избытке. Сам Андрей Малахов будет локти кусать, что упустил такой сюжет.

Впрочем, про Малахова Таня зря вспомнила. Уподобляться ему она решительно не хотела. Он засовывает два пальца в рот своим гостям, и их рвет в прямом эфире под любопытствующие взгляды зрителей. Даже собачка Лидии Ивановны стеснялась этого процесса и просилась на свежий воздух. Нет, Таня не поступит так с Лукичом. Она покажет красоту и щедрость своего сыродела, в котором слишком много энергии и жизни, чтобы они достались одной женщине.

Все началось с романтической студенческой весны, когда в жизни Лукича появилась обаятельная подруга Варвара, соратница по агитбригаде, союзница по всем фронтам комсомольской активности. Их роднила молодость и сокрушительная энергия, стремительность и жажда жизни. На их фоне остальные наверняка смотрелись как тронутые молью или прибитые морозом. Словом, два сапога пара. Но вот они вышли на перекресток имени Горбачева, и один сапог пошел в одну сторону, а другой – в другую. Перестройка развела их по разным берегам. А построить мост не хватило ни ума, ни сил. Так и разошлись. «Мы с тобой два берега у одной реки». И река та глубокая, и вода в ней студеная. Река имени российского рынка, бесшабашного и беспощадного.

Что такое рынок, точнее, эпоха первоначального накопления капитала, Варваре объяснил не Карл Маркс, а собственный муж Игорь, когда создал свой первый страховой бизнес, освобождающий людей от коммунистических предрассудков, а заодно и от накопленных сбережений. Варвара забила тревогу, но Игорь ее успокоил: «Перекраснеемся». Обычно люди расходятся, когда муж говорит: «У меня есть другая женщина». А тут он, по сути, сказал ей: «У меня есть другая жизнь», где все по-другому, где можно не то, что было позволительно прежде, где хочется не того, чего хотелось прежде, где другие горизонты, соблазны, риски. И там дуют совсем другие ветра, под которые Игорь с радостью подставил свое лицо. А Варвара подставила свой затылок, склонившись над своим огородом в стремлении оберечь и сохранить его. В этом огороде она вырастила детей, гавайские шорты, лыжные палки разных ростовок, плещущий кипятком чайник. Никто не проиграл. Каждый выиграл. Просто они играли в разные игры.

А Игорь плыл по этой реке дальше. Но плыл, видимо, против течения. Деньги, за которые он «перекраснелся» и которые вложил в строительный рынок, отжал некий Штырь. Бандит из Анжеро-Судженска показал, кто в доме хозяин. Рэкетиры хозяйничали в стране до безобразия вольготно, ведь за окном мелькали «лихие» девяностые. Против лома нет приема, а против Штыря, вооруженного паяльником, тем более. Все, чем мог Игорь Лукич отомстить Штырю, была связь с Ариной, звездой Анжеро-Судженска. Но на небосклоне Москвы эта звезда смотрелась странно. И связь их была такой же странной. Они были слишком разными, чтобы мирно сосуществовать, и слишком схожими в потребности жить как на вулкане. Мучили и мучились, даже, наверное, ненавидели друг друга, но это крепко удерживало их вместе, потому что биться и сражаться было для них такой же естественной формой совместности, как для других людей пить чай и смотреть телевизор в четыре глаза. Роли палача и жертвы менялись, как картинки в веселом калейдоскопе. Выйти из игры не было сил, слишком бередящей душу была эта игра.

Тем временем Игорь разобрался со всеми подводными течениями реки под названием «Рынок» и нашел балбеса Сережу, все достоинства которого сводились к его родословной – Сережа был сыном высокопоставленного милиционера. Теперь Штырь не мог подойти на пушечный выстрел, а тем более дотянуться паяльником. Изображая партнерство, Игорь кормил этого Сережу, как птенчика, отрыгивая в его желтоклювый рот долю от продажи стратегического металла в Прибалтику. Металл был отлит в форму сепараторов, но молоко ни разу не осквернило этот благородный металл. Сепараторы шли под пресс, а Прибалтика становилась крупнейшим экспортером цветного металла. Река под названием «Рынок» имела причудливые изгибы. Дело было поставлено так хорошо, что Игорь заработал много денег, Сергей приобрел маниакальную веру в свои деловые способности, а папа-милиционер – врагов и завистников. Финал был закономерен. Игорь оторвался от этой компании и поплыл дальше налегке, обремененный лишь опытом и деньгами. Сергей, ставший с годами Викторовичем, из всех видов искусств предпочитал разговоры про бизнес, которые привели его в бомбоубежище, где гнила капуста и кокетливо гарцевала кладовщица Зина. А папа-милиционер, не выдержав конкуренции, слетел с высокого кресла. Ведь у его коллег тоже были дети, и отцы активно работали локтями ради их будущего.

Отоваривая сепараторы в направлении Прибалтики, Игорь познакомился с веселым Максом, смотрящим на мир сквозь цветное стекло пивной бутылки. Парень он был не ленивый и связи среди таможенников наработал приличные. Знал все неписаные законы жизни российской таможни. И главный закон состоял в том, что фильм «Белое солнце пустыни», конечно, шедевр, но только фраза царского таможенника «За державу обидно!» какая-то старорежимная. Морально устаревшая фраза, однако. Новоиспеченные партнеры гнали фуры через таможню, как через дырку в заборе, со свистом и размахом, отщипывая в пользу государства ровно столько, сколько было не жалко. А в пользу таможенников столько, сколько они просили.

На счетчике тикали последние годы «лихих» девяностых, первого десятилетия новорожденной России. Игорь с Максом проводили их без сожаления и с надеждой встретили «стабильные» нулевые. И все было бы хорошо, если бы пивная бутылка не стала для Макса той оптикой, без которой он уже не мог смотреть на мир. Без цветного стеклышка жизнь казалась ему блеклой, некрасивой, даже уродливой в своей белесости и бесцветности. На том и расстались. Игорь продолжал переть вперед, подгребая под себя барашки денежных волн, а Макс остался позади, обзаведясь новыми привычками и друзьями. Например, попинать мяч под шутки затейника Вени.

Разбогатевший Лукич стал озираться по сторонам в поисках подруги жизни. Арина не годилась, она была скорее партнером по психологическому спаррингу. Да и родословной не вышла. Не могут же его дети ездить на каникулы к бабке в Анжеро-Судженск. Чему их там научат? Материться? Частушки петь?

И тут в поле его зрения вплыла роскошная Лера. В ней все было прекрасно: и лицо, и руки, и ноги. Глядя на них, можно было забыть про мысли и душу. Дополнительным бонусом шла потенциальная теща – образованная и интеллигентная женщина, заведующая литературной частью провинциального ТЮЗа. К такой и на каникулы можно отправить, ТЮЗ плохому не научит. Если бог детей даст.

Но самым притягательным обстоятельством в этой истории было замужество Леры. Бесхозные женщины смотрели на Игоря Лукича жадно и с надеждой, так смотрят беспризорные дети на потенциальных родителей. Они жарко дышали на него, и он инстинктивно отодвигался. А Лера смотрела насмешливо и игриво, как девочка-шалунья на фантике конфеты «Ну-ка, отними». Ее хотелось немедленно отнять и съесть, всю, целиком. Пикантность ситуации придавало то обстоятельство, что ее муж, Виталий Петрович, обладал массой достоинств. Бизнесмен с большой буквы, балагур и жизнелюб, обаятельный мужчина и щедрый советчик. Игорь подружился с ним, что возвело обыкновенный адюльтер в статус высоковольтного романа. Увести жену от такого мужа мог только самый высокопородистый мачо, такой, что пробы негде ставить. На этот соблазн и повелся честолюбивый Игорь. Достоинства мужа придавали Лере особый вес и притягательность, делали обладание ею почти невозможным. Но это «почти» было такое обнадеживающее, что Игорь дерзнул. И получил. Отнял. Съел. Всю, целиком, как и мечталось. И закашлялся. Внутри эта конфета оказалась никакой, разочаровывающе безвкусной. Игорь, похоже, обалдел от такого открытия. А Петрович наверняка подмигнул ему, дескать, терпи, я терпел и тебе велел.

В благодарность за избавление от Леры Виталий Петрович поделился с другом стратегическим видением футбольной игры: мяч летит в сторону сельского хозяйства, не упусти, будь там первым. Как раз государство стало раздавать «дешевые» кредиты на строительство животноводческих комплексов. Петрович вложился в курятину, а Игорь решил стать хозяином молочных рек.

Ну а дальше выяснилось, что у молочных рек действительно кисельные берега. Скользкие, раскисшие, топкие, вязкие, непросыхающие. Как в половодье, которое все длится и длится, никак не сменяясь жарким летом. Типично русские берега, если только их не сковывают гранитными набережными столичного фасона. И тогда Игорь Лукич сделал два важных вывода.

Вывод первый: молоко надо перерабатывать в сыр. Так родился сыродел, обрушившийся на новый бизнес со всей страстью склонной к фанатизму натуры. Как мышь в нору, он начал стаскивать в старинный особняк, приспособленный под офис, металлическую рухлядь со всего мира, создавая музей производства сыра. И каждый день, проходя в свой кабинет сквозь строй этой пузатой, угловатой, конусообразной и шаровидной гвардии, он представлял свою жизнь как звено этой цепи. Маленькое звено, но прочно припаянное к длинной веренице мастеров, владеющих секретами сыроварения.

Вывод второй: Леру из жен надо увольнять. Свою ошибку он быстро понял и готов был приступить к ее исправлению. Как он и думал, все прошло относительно спокойно. Огромным достоинством Леры было то, что от нее всегда можно было откупиться. Прекрасное качество для женщин, по мнению состоятельных мужчин, к числу которых принадлежал Игорь Лукич. Ни истерик, ни стенаний о потраченных лучших годах жизни. Все честно, лучшие годы в обмен на лучшую квартиру. Баш на баш. Игорь, как коммерсант, ценил такую разумность. В благодарность он даже сохранил с Лерой дружеские отношения, позволяя иногда поиграть в секретаршу. Надоедает же целоваться с пушистым котиком в дизайнерских хоромах. Ему не жалко.

К тому времени в его жизни появилась Ника, сидящая занозой в мозгу Тани Сидоровой. Этот персонаж был последним «белым пятном» в истории сыродела. Тане очень хотелось закрасить это пятно в цвет прыщавого лба, гнилых зубов и перхоти на сутулых плечах. Так хотелось, что хоть плачь. Но стоило закрыть глаза, как в полный рост вставала соблазнительная бестия, белозубая, с расправленными плечами и прекрасным цветом лица. Тане даже снилась эта красотка. Это был кошмар почище Эдди Крюгера, урода с лезвиями вместо пальцев. Что лезвия? Наклеил пластырь на рану и живешь дальше. А тут секс-бомба, такая рванет – на мелкие кусочки разлетишься, никаким пластырем не склеить. Тане снилась белокурая дива, которая, как в детской сказке, пугала соперниц: «Как выскочу, как выпрыгну, пойдут клочки по закоулочкам!»

Поэтому Таня не торопила встречу, предвкушение которой было самым мрачным. Она не могла позволить себе погрузиться в застойную депрессию. Таня твердила себе про душевное равновесие, которое надо сберечь во имя работы над книгой. И запихивала поглубже правду о том, что и в помине нет никакого душевного равновесия. Любовь лишает человека равновесия, делает подсечку, и тот летит, наслаждаясь чувством полета. Правда, летит он либо в небеса, либо мордой в грязь, смотря какая любовь приключилась. Но сам момент полета сладок, независимо от траектории. В этом состоянии пишутся романы, сочиняется музыка, слагаются стихи, создаются фрески. Даже новый рецепт борща может придумать только женщина, которая находится в состоянии полета. Творчество любит людей, лишенных душевного равновесия. Поэтому книга, которую написала Таня, вышла яркая, порывистая, легкая и соблазняющая читателя возможностью восхититься Лукичом, очароваться им и полюбить его. Что и требовалось от исполнителя, заказчик будет доволен.

А раз душевного равновесия нет, то что же тогда беречь, оттягивая встречу с Никой? Таня Сидорова знала ответ на этот вопрос. Она боялась потерять самое ценное, что у нее было, – свои надежды.

* * *

Но сколько ни откладывай неизбежное, оно все равно наступит. И чем дольше откладываешь, тем больше волнения при встрече с ним. В этот день Таня твердо решила позвонить Нике. Чтобы успокоиться и одновременно взбодриться, то есть приобрести уверенность в своих силах, Таня выпила кофе, убралась на письменном столе и даже выкурила сигаретку. Из этого репертуара только кофе практиковался регулярно. Курила Таня раз в месяц, а убиралась еще реже. Но тройное действие не возымело успеха, звонить по-прежнему не хотелось.

Бухгалтерша Людка, на правах хозяйки сигареты, просунула голову в Танин кабинет:

– Ну что? Покурила? Полегчало? А че случилось-то?

– Ничего не случилось. Просто надо позвонить, а мне не хочется.

– Если бы я курила всякий раз, когда мне не хочется что-то делать, я бы уже рак легких заработала, ей-богу. Да я бы жила с сигаретой в зубах. Прикинь, перекур длиною в жизнь… Красиво звучит! Как название романа. Дарю! Или можно «Жизнь взатяг». Только зубы желтые будут, – и Людка оскалилась, пантомимой изображая прокуренные зубы.

Таня испугалась, что Людка зайдет в кабинет целиком, зацепится языком и тогда останется тут надолго. Ни одна сигарета в мире не стоила так дорого. Этого нельзя было допустить, поэтому Таня окоротила подругу:

– Все, убедила, звоню, – и взяла телефон в руки для убедительности.

– Мужчина? – многозначительно поинтересовалась Людка.

– Нет, девушка.

Но Людка проигнорировала этот вариант как невозможный.

– Молодой? Состоятельный? Вполне себе? – и взгляд затуманился, как при встрече с состоятельным мужчиной.

– Я же говорю, девушка.

– Ой, да ладно тебе! А то я не вижу… Ты прям с лица схуднула от волнения. Звонит девушка девушке, покурив перед этим хорошенько для смелости… Как начало анекдота!

– Люд, что ты хочешь от меня услышать?

– Правду.

– Тогда еще раз: мне нужно позвонить девушке. По работе.

– Ага. За дуру-то меня не держи! Не хочешь говорить, не говори, – и она закрыла дверь, изобразив обиду.

Вот ведь как! Нормальный человек – а Людка была определенно нормальной – даже поверить не может в такой маразм. Взрослая девочка Таня боится позвонить какой-то Нике только потому, что с ней предположительно спит какой-то сыродел. Ладно, сыродел не какой-то, а вполне себе определенный и замечательный. И спит, увы, не предположительно. Но, во-первых, может, спит редко и без удовольствия. А во-вторых, и что? Молиться теперь на эту Нику?

И Таня решительно набрала номер. Сердце стучало очень громко, успевая сделать два «тук-тук» на один долгий телефонный «пи-и». Получалась интересная музыкальная композиция, дуэт телефона и сердца.

Но вот музыка оборвалась, Ника взяла трубку. Она ничуть не удивилась звонку, как будто ждала его, быстренько продиктовала адрес кафе и упорхнула в свой мир, бросив на прощание: «Пока, мне бежать надо».

Таня, конечно, предполагала, что этот звонок может испортить ей настроение, но не ожидала такого эффекта. Она тут курит, вред здоровью наносит, готовится к звонку, настраивается, разные думы думает. А Нике этот звонок, как ореховая скорлупа, ничего не стоит. Подумаешь, какая-то журналистка позвонила… Ни волнения, ни любопытства и, что самое обидное, ни намека на ревность. Потрясающая черствость! Настроение у Тани не просто упало, оно рухнуло, разбилось вдребезги, и осколки ушли под землю на глубину шахты.

Объяснять Нике про книгу не понадобилось, она была в курсе. Стало быть, Игорь рассказал, ввел в курс дела. Интересно, как и где он это сделал? По телефону или вживую? Сидя или лежа? Лежа как брат и сестра или как мужчина и женщина? И как он описал Таню? Как унылую журналистку, которая будет приставать с расспросами? В душе у Тани зашевелилось что-то тучное и темное. Не хотелось признаваться себе в том, что это обычная ревность. Лучше призвать на помощь фантазию, придумать приличный повод для обиды. Например, он мог посмеяться над ней в угоду этой Нике, рассказать про ее слезы при их первой встрече. Дескать, журналистка с гонором, а удар совсем не держит, чуть что – сразу в слезы. В глубине души Таня понимала, что навешивает на Лукича придуманные грехи, но свернуть с этой мысленной тропы не хватало сил. Хотелось пострадать, и услужливая фантазия подкладывала под это желание достойные поводы. Таня всплакнула, косясь на часы. Опаздывать на встречу с Никой было нельзя.

* * *

В положенный час Таня переступила порог кафе, назначенного Никой для встречи. Едва вошла, как старательно залатанное настроение снова дало течь. Кафе придавило ее своей причудливостью. Людка из редакции называла такие места концептуальными. Впрочем, у нее все было концептуальное, что выходило за рамки «Макдоналдса». Но сейчас это слово точно ложилось на то, что видела перед собой Таня. Только концепция было какой-то странной.

По залу не спеша, как по родному хлеву, ходила свинья и выпрашивала деликатесы у гостей. Правды ради, это была не дебелая розовая Хавронья, а изящная, маленькая свинка величиной с пуделя, звали ее Фанни. Темненькая, с редкой щетиной, но не брюнетка, скорее шатенка.

С недавних пор мода на карликовых свиней проникла в самые эстетствующие слои российского креативного класса. Оставив хомячков и кошек пролетариям, представители богемы положили глаз на экзотику. Правда, многие обожглись. Брали карликовую свинью, а получали приличного кабанчика. Но за все надо платить, и за любовь к оригинальности тоже.

Свинка изящно ставила свои копытца на покрытый паркетом пол и кокетливо вертела пятачком, привычно и без устали позируя нескончаемым любителям делать селфи на ее фоне. Таня представила себе подписи в социальных сетях «Я и свинка, я – справа».

Свинка Фанни клянчила еду, блуждая между столиков и высовывая пятачок из-под скатерти. Посетители реагировали визгом, смехом, поощрительными шуточками и щедро делились с ней фуа-гра. Словом, это было место «не для всех», только для продвинутых. На то это и центр Москвы, а не какое-то Митино или Бутово. Там свинью могли бы запросто на шашлык пустить, если закуска кончится. А тут совсем другая публика, с выдумкой, с фантазией, нежадная. Заказывают свиной язык и угощают им шатенку Фанни. Вот такое чувство юмора, обхохочешься.

Таня подумала, что Людка, окажись здесь, прокомментировала бы эти сценки в духе классовой ненависти. А это сейчас не модно, классовая мораль не в тренде. Общая рамочная идея следующая: заработал человек кучу денег и тратит на что хочет. В свободной стране свободный человек должен иметь возможность покормить свинью фуа-гра.

Таня скользила по этим мыслям без особого внимания. Ей интересна был Ника. Не на свинью же она пришла посмотреть… Где же она? Ни одна рука не взметнулась вверх в приветственном жесте, никто не позвал ее за свой столик. Все были заняты своими делами и своими разговорами. Только Таня и карликовая свинья бесцельно бродили по кафе. С той лишь разницей, что Фанни подзывали и угощали, а Таню игнорировали.

Выбрав столик на двоих, Таня села лицом к входной двери. Дверь работала исправно, пропуская на вход и на выход публику, готовую подписаться под лозунгом «Жизнь удалась!». Таня по своей профессиональной привычке стала подбирать для них самое точное слово. Раскованные? Жизнерадостные? Уверенные в себе? Пожалуй, да. Но есть что-то еще, и это что-то – главное. Не обремененные жизнью. Вот! Нашла! Казалось, у этих людей не болели родители, не дрались дети, не ломались ноутбуки, не терялись ключи. Это были какие-то тефлоновые молодые люди, по которым неприятности стекали, не оставляя следа. Может, так и нужно жить? Или, по крайней мере, делать вид.

А то посмотришь на Петра Симоновича, и тошно становится. Не человек, а ходячий футляр для неприятностей. На лбу отпечатан немой вопрос: где взять денег на зарплату сотрудникам и чем платить за аренду офиса? Или взять ту же Людку. В одном глазу у нее недовольная свекровь отсвечивала, в другом застыла вечная тревога, что мужа с работы турнут. Поэтому в зависимости от обстоятельств у нее один глаз всегда горел ярче другого. Людка смотрелась бы тут белой вороной. К тому же наверняка постаралась бы нарядиться, чем выдала бы свою чужеродность окончательно.

Тефлоновые люди носили униформу – джинсы, вытянутые футболки, но при этом выглядели небрежно дорогими. И очень раскованными. Переступив порог кафе, они замирали на минуту, обводя публику уверенно-оптимистичным взором, и всегда находили каких-то знакомых, с которыми обменивались радостными приветствиями. «Вау!» – звучало как пароль, как будто в кафе был назначен сбор их племени.

Таня чувствовала себя лишней на этом празднике жизни. Она была как гиря среди радостно порхающих пушинок, тяжеловесная и неповоротливая. Прошлась до туалета, но и это не помогло. Обычно на ее фигуру реагируют – мужчины с воодушевлением, девушки с завистью. А тут ничего. Свинка Фанни вызывала несоизмеримо больше интереса, чем Таня. Как говорили в ее детстве: «Ноль внимания, фунт презрения». Интересно, а какое было детство у этих людей? Откуда они взялись, такие уверенные в себе? Как десант с другой планеты. На них что, завуч в школе ни разу не орала? И как можно вытянутую футболку носить с таким шиком?

Таня в силу своей дремучести не знала, что это кафе было знаковым местом для столичной творческой молодежи, где за витриной легкости и радостного возбуждения скрывался напряженный труд и скрежет натянутых нервов. Здесь, прикидываясь трутнями, рабочие пчелы до изнеможения плели паутину дружеских связей, надеясь получить место в сериале, пристроить сценарий, заручиться рекомендацией, узнать или распространить новую сплетню, да мало ли забот у истинно творческих людей, жаждущих славы и денег! В пятницу вечером они приходили сюда как на работу, чтобы не выпасть из этой сети, приумножить контакты, упрочить знакомства и просигналить, что у них все хорошо, все «на мази» и вот-вот их позовут в Канны, украсить собой красную дорожку. Ну или хотя бы в Анапу.

За дальним столиком Таня заметила Савраскина. Он сидел в углу, который хотелось назвать красным уголком, не хватало только иконы или постеров с его изображением. Ему не надо было ходить от столика к столику, достаточно было сидеть на месте, и поток тефлоновых людей сам искривлялся в его сторону, закручиваясь вокруг его персоны. В воздухе носилось несмолкающее «Вау!» и была разлита атмосфера радостного возбуждения, под прикрытием которой люди пытались небрежно продать себя. «Ну ты, старик, если что, можешь на меня рассчитывать… Сценарий шедевральный… Сам понимаешь, меня рвут с потрохами, но я пока берегу для тебя». Савраскин говорил положенное в таких случаях «Заметано!», а про себя думал: «Ага! Делать мне больше нечего – твой говенный сценарий пристраивать». Он любил это место, нигде концентрация его славы не была такой осязаемой.

Таня робко помахала Савраскину, но тот сделал вид, что не заметил ее. А жаль. Сидеть одной становилось невмоготу, настроение портилось с каждой минутой, а Ника все не шла.

Где же она? Ну не эта же дылда, что застыла у входа и близоруко озирается по сторонам? Хотя… Вот она уже идет сюда… Как там Лера о ней говорила? «Лукич пересел на „Ладу“…» Да это даже не «Лада», а убитая «Ока». Настроение, достигнув за эти дни дна отчаяния, упруго оттолкнулось от него и взмыло ввысь, потеснив звезды и игриво накручивая хвосты кометам.

Рассматривать Нику было сплошным удовольствием, граничащим с наслаждением. Ника была никакой. Точнее, еще какой! Высоченной, с сороковым размером ноги и с оттопыренными ушами, которые она даже не пыталась замаскировать прической. «Ушастый „Запорожец“», – тут же нарекла ее Таня.

«Запорожец» припарковался за Таниным столиком.

– Таня?

Кивок.

– А я Ника. Секунду подождешь? Я закажу еды, а то с утра голодная. Ты будешь что-нибудь?

– Спасибо, если только капучино.

– Капучино, эй, где ты прячешься? – Она стала листать меню. – Выходи, подлый капучино, мы тебя все равно найдем. Где ты, шалун? А может, он под каким-нибудь псевдонимом тут скрывается? Заказываешь облепиховый чай, а приносят капучино, – и Ника широко улыбнулась и озорно предложила:

– Давай проверим!

Таня не заметила, как кивнула. Сопротивляться Нике было так же глупо, как спорить с ветром и объяснять ему, что он дует не в том направлении. В результате они пили облепиховый чай, который обожала Ника и едва терпела Таня. Но это было обставлено так забавно, что роптать не хотелось. Хотелось слушать ее бредовые шутки еще и еще.

– Свинка, к ноге! Молодой человек, хватит кормить животное, вы срываете мне всю дрессуру. Из-за вас животина останется свиньей. Дайте ей шанс на духовное перерождение. Свинка, кому говорю, к ноге!

Тане показалось, что молодой человек за соседним столиком и сам был бы не прочь припасть к ноге такой укротительницы.

К концу первой чашки облепихового чая Таня перестала замечать оттопыренные уши Ники, к концу второй – большие ноги, а на третьей чашке она поняла, что этот «ушастый „Запорожец“» сделает любую «бэху». Ни рожи, ни кожи, зато какой мотор! Под его капотом вмещался табун Золотой Орды. Может, поэтому у Ники были по-монгольски широкие скулы? Глядя на нее, хотелось петь «твои рваные джинсы и монгольские скулы» и чего-то там про холодный обжигающий виски. Ну а дальше… Как там? «Ты была моей тайной, зазнобой моей».

И немудрено. Ника была из числа женщин, которые все и всегда делают так, как им удобно, и подчиняют своим желаниям окружающих. Место и время встречи она определила без игры в демократию, не посоветовавшись с Таней и даже не спросив ее хотя бы для приличия о ее предпочтениях. И даже чай они пьют, который выбрала Ника. Хотя Таня просила кофе. Но мужчины любят таких женщин, потому что они никогда не предъявляют к оплате свои жертвы, принесенные ради них. Нет жертв – нет и счетов к погашению.

За этими размышлениями Таня не заметила, как к их столику подошел официант. Минутой раньше он принес им облепиховый чай цвета оранжевого Лимпопо. Цвет был такой насыщенный, что Таня пила с опаской. И теперь нелегкая принесла официанта узнать, все ли хорошо, не надо ли чего, понравился ли облепиховый чай. При этом смотрел он только на Нику и подчинялся исключительно ее голосу. Как будто соседний стул занимала Никина сумочка, а не живая Таня Сидорова. Нет, он не игнорировал ее, просто не замечал.

– Молодой человек… А вы ведь молодой? – начала играть с ним Ника.

– Надеюсь, – оживился официант.

– И долго продлится это безобразие?

– Какое? Что-то не так?

– Ваша молодость. Вам не стыдно быть молодым, когда Европа стремительно стареет? Буквально дряхлеет на глазах. Чем вы лучше Европы? – поставила она вопрос ребром.

– Так Европе сколько лет… А мне двадцать четыре вчера исполнилось.

– И как вы отметили это событие?

– С парнями собрались… – растерялся официант.

– Вы гей? – доброжелательно спросила Ника.

– Нет, конечно. С чего вы взяли?

– И опять вы ставите Европу в неудобное положение. Что значит «конечно»? Вы гомофоб? Вы считаете, что геи – люди второго сорта? – Ника спросила очень громко, и Тане показалось, что специально громко.

За соседними столиками начали прислушиваться.

– Нет, что вы. – Официант понял, что попал в западню. – Они тоже люди.

– Что значит «тоже»? Есть люди, а есть «тоже люди»? – Ника линчевала официанта под заинтересованные взгляды соседних столиков. – Уж не подсыпаете ли вы в чай геям пурген?

Официант не знал, как отступить с наименьшими потерями. В этом кафе с учетом контингента лучше было признаться в пособничестве терроризму, чем в гомофобии.

– Можно я пойду? – совсем тихо попросил он.

Ника жестом пригласила его нагнуться и прошептала тихо в самое ухо:

– Нам капучино за счет заведения. Ясно? И пирожных, разных и много.

Тот судорожно кивнул и исчез. Тане стало его жалко:

– Что это было?

– Так, развлечение.

– Зачем?

– Просто так. Я в театральном учусь, этюды разыгрываю. Считай, что я подарила тебе маленький спектакль. Твоему вниманию был представлен этюд «Как раздобыть халявное пирожное».

– Поняла. А парень этот был чем-то вроде реквизита…

– Не надо занудствовать. Все мы только этим и занимаемся. Ты вот на живых людях отрабатываешь этюд «В ожидании Пулитцеровской премии». Ну и как? Получается? Почитать дашь?

– Рукописью распоряжается Игорь Лукич…

– А я распоряжаюсь Игорем Лукичом, – оборвала ее Ника.

Затем внимательно посмотрела на Таню и добавила:

– И тебе это, подруга, определенно не нравится.

Таня молчала, понимая, что раскрывать рот опасно. Она не хотела разделить судьбу официанта. Хотя сказать хотелось многое. И что никакие они не подруги. И что ей нет дела до Игоря Лукича, их связывают исключительно деловые отношения. И что Игорь Лукич вряд ли тот человек, которым может распоряжаться зазноба, даже если он пил с ней холодный обжигающий виски. Таня очень на это надеялась.

– Ладно, давай ближе к делу, – продолжала Ника, – как говорит наш Игорек, идем дальше. Значит, книга? Придет же такое в голову… Тогда так. Я – Ника, студентка театрального вуза, сожительница бизнесмена Игоря Лукича, в трезвом уме и доброй памяти ответственно заявляю: мужик он геройский, родину любит, американскую военщину не одобряет, сыром бредит. Что еще тебе надо знать? Ах да, морально неустойчив, но в рамках дозволенного. Характер почти нордический. Спортом и алкоголем не злоупотребляет. Да, самое главное-то забыла! Ну что же это я… Обожает яичницу с салом, а чай пьет без сахара. Хватит на книгу?

– Даже с избытком, – поджала губы Таня.

– В этих рамках ты можешь писать все, что тебе заблагорассудится. Обо мне можно упомянуть, но без акцента, дескать, на определенном этапе жизненного пути бизнесмена Игоря связывали близкие отношения с молодой актрисой Н. Они сожительствовали недолго, но счастливо, и надеялись умереть не в один день.

– Почему?

– Почему не в один день? Потому что он старше меня существенно. Незаметно?

– Нет. То есть да, заметно. А «нет» в том смысле, что я про другое хотела спросить. Почему в прошедшем времени? Отношения связывали или связывают? – задала Таня свой главный вопрос.

– Ты ради этого вопроса пришла? – просекла Ника и засмеялась так громко, что Фанни отскочила от их столика. – Расслабься, ты не ослышалась. Мы с Игорем разбегаемся, как в море корабли. Отношения плавно сходят на конус, без особых душевных трагедий. Я же говорю, у него характер почти нордический. А мне вообще все фиолетово.

– Почему?

– Потому что у меня любимый цвет фиолетовый.

– Нет, почему расходитесь? Жили-были, и вдруг, как в море корабли…

– Да ты, я смотрю, разговорчивой стала, – у Ники была противная привычка перебивать, – потому что фарватеры у нас разные. Мы с ним люди разных поколений.

– Не может быть, чтобы разница в возрасте…

– Хоть разница, хоть сумма. Не говори глупостей, дело не в возрасте. Вот ты и Игорь – вы люди разного возраста, он постарше, ты моложе, но одного поколения. А мы с ним – люди разных поколений. Улавливаешь разницу? Поколения – это вообще не про возраст, это люди, которые дают разные ответы на «проклятые» вопросы. Достоевского читала?

– Да, но у него вроде бы, насколько я помню…

– Достоевский – скучный автор, философствующий пессимист и зануда. – Ника продолжала, как будто и не заметила Таниной попытки поучаствовать в разговоре. – Но несколько путных мыслей у него есть. Только не про это его вечное… Как там? «Тварь я дрожащая или право имею?» Терпеть не могу этой ерунды, как будто специально для школьных сочинений придумано. Конечно, тварь, кто бы сомневался, обычная тварь, раз на каторге оказался в компании проститутки и Библии. Но в чем Достоевский был прав, так это в том, что есть такие проклятые вопросы, на которые нет однозначных ответов. Вот поколения и отличаются тем, как отвечают на такие вопросы. Мы с Игорем даем разные ответы на основные вопросы. Совсем разные, и поэтому иногда хотим друг друга убить. Поняла? Ты – другое дело, просто молодая поросль его поколения. Немного глупая, сильно трусливая и очень зажатая. Скажешь, нет? Так что, как говорится, совет вам да любовь.

Щеки Тани горели, в горле застрял ком, а официант все не нес капучино. Наверное, ждал, когда Ника отлучится в туалет.

– Но Игорь Лукич не глупый и не трусливый…

– Кто тебе сказал?

– Сама вижу.

– Поздравляю, подруга, у тебя зрение с дефектом, как у него. Я же говорю, вы с ним разновозрастные дети одного поколения. Как яблоки с одной яблони, только урожаи разного года. Он уже почти сухофруктом стал, а ты еще совсем зеленая. – Она усмехнулась Тане прямо в глаза.

– Значит, сухофрукт?

– Конечно, он же свою жизнь давно законсервировал, засушил. Боится со своей лыжни сойти, боится от сыра оторваться, он даже влюбиться боится.

– Может, не в страхе дело, просто так сложилось, или время еще не пришло, – попыталась защитить его Таня.

– Ты меня утомила уже со своим Игорем. Пишешь книгу? И пиши. Я-то тут при чем? Хочешь, изобрази его Прометеем, который принес людям сыр, головешку сыра, – и она засмеялась во всю ширь монгольских скул. – Или еще лучше – Данко, который разрывает себе грудь и достает оттуда сыр. А? Каково? Мне-то что? Я только заранее оговариваю, что мое присутствие в твоей книге должно быть скромным по объему, но хвалебным по содержанию. Дескать, побывал на спектакле молодой актрисы Н. и влюбился, а потом побывал второй раз и понял, что она всегда будет любить сцену больше, чем его. На том и расстались. Или еще какую-нибудь фигню сочини. Ты же этому делу специально обучена. Только давай, подруга, по-честному: ты делаешь мне рекламу, а я до конца дней буду артистично вздыхать при упоминании его имени. Этюд будет называться «Она сохранила его в своем сердце навсегда». Идет?

– Неужели, Ника, любви вообще не было?

– Господи, какая ты нудная! Да тебе-то какое дело? Ты про книгу говоришь? Я сказала тебе свое условие. Все! Остальное тебя не касается и не трогает. Я же сказала: бери его себе, если пойдет. – Ника отвернулась от Тани и позвала: – Фанни, иди ко мне, иди, моя девочка.

Но Фанни не шла. Ника поцокала языком, но свинья ее игнорировала.

– Ладно, пойду я, моцион совершу, сокамерников по творческому цеху полобызаю малость. – Ника встала во весь свой гренадерский рост и пошла по столикам, обмениваясь паролем «Вау!» и прислоняясь щечками, как будто отрабатывала этюд «Встреча в Каннах». Нет, скорее в Анапе.

Пользуясь ее отлучкой, появился официант, а вместе с ним и капучино в компании обоймы пирожных. Быстренько составив все это на стол, официант убежал так поспешно, что чуть не сбил по дороге Фанни, радостно устремившуюся на встречу с прекрасным в виде кремовых розочек.

Таня скормила пирожные Фанни и, не дожидаясь Ники, ушла. На столе оставила деньги, приписав на салфетке: «Это за кофе и пирожные». Ей не хотелось участвовать в этюде по добыче бесплатного десерта, даже в роли массовки.

Глава 21. Динамическая пауза

Игорь Лукич явно нервничал. Приближался день выборов. Он чувствовал, что сделал для победы все, что мог, и имел право на краткий отдых. От всей этой партийной возни было муторно на душе, хотелось прочистить душу, словно прокашляться, выйдя из задымленной комнаты. В этом состоянии он нуждался в Петровиче, чьи юмор и жизнелюбие были бесплатным бонусом к их дружбе.

Петрович долго не брал трубку. Наконец раздался его измученный голос:

– Игорек, привет! Рад, что позвонил. На ловца и зверь бежит. Заехать сможешь? Ты в компьютерах чего-нибудь понимаешь?

– Вообще-то у меня специально обученные люди на это есть.

– И у меня есть. Но тут мне нужно информацию интимного рода посмотреть, а я ничего тут понять не могу.

Игорь помолчал и тревожно переспросил:

– Это что-то в связи с выборами? Компромат?

На том конце наконец-то раздался взрыв смеха:

– Игорек, это у тебя партийная шизофрения развивается? На хрена мне твои выборы, когда у меня проблемы поважнее есть. Приезжай, вместе будем в хакеров играть.

И Игорь Лукич поехал, радуясь, что ему не пришлось набиваться в гости. Наоборот, он вроде как пришел на зов друга. Правда, его навык общения с компьютерами напоминал поведение дрессированной мартышки: жму сюда, потом сюда, потом целюсь стрелочкой в голубое окошко, после чего открывается привычная табличка с нужными цифрами про состояние сырного фронта. И так каждый день.

Петрович сидел в своем кабинете в непривычном для него удрученном состоянии.

– Привет, Игорек! Смотри, что творят, – начал он без предисловий, показывая на экран дорогого компьютера.

– Это что?

– Это цифровая эра. Точнее ее жопа, повернутая прямо к нам.

– А можно менее образно выражаться?

– Хорошо, докладываю по форме: это электронный дневник, в котором мне надо как-то зарегистрироваться. Жена велела. Им на родительском собрании такой наказ к началу учебного года дали.

– А бумажный дневник тебе претит как символ ретроградства?

– Ты, Игорек, темная и отсталая личность, о чем я тебе неустанно напоминаю. Объясняю, вся страна перешла, точнее, всю страну перевели на электронный дневник, – это когда родители, чтобы узнать оценки своих детей, должны попасть в интернет, а оттуда на специальный сайт.

– А если нет доступа к интернету?

– Игорек, ты рассуждаешь, как классовый недобиток, как мелкобуржуазный пережиток. Сколько можно терпеть народную дремучесть? Ребенок с бабушкой живет? И что? Бабке трудно кнопку в компьютере нажать? Нет, вы посмотрите на нее! Топить печку ей не трудно, посуду в холодной воде мыть не трудно, за тридевять земель в поликлинику ездить не трудно, в холодном туалете нужду справлять не трудно, а в интернет лишний раз зайти сил не хватает. Всего и делов-то – логин с паролем ввести. При слове «логин» бабка за сердце хватается? Не можем мы на старушечьи сердца равняться. Нельзя потакать народу в его невежестве.

Петрович встал на привычный путь шутливого лицедейства, и Игорь поймал себя на знакомом ощущении, словно на душе развязываются узелки.

– Так тебе, Петрович, и карты в руки. Ты же в курятину с высот науки спустился. Ты кто по базовому образованию? Кибернетик?

– Во-первых, когда это было. А во-вторых, высоты были тогда очень миниатюрные, я же не на военных работал. Но главное, Игорек, ты посмотри, какие уроды это делали, – он с отвращением тыкнул в экран, – тут же все виснет, сбоит, твою мать. Это же руки оторвать тому, кто это делал.

– Так это только в этом году появилось? Может, просто не успели доделать? Первый блин бывает и комом.

– Игорь, ты темный и добрый, как я погляжу. Это уже несколько лет как работает. И каждый год одно и то же: в сентябре все на ушах стоят, потом все как-то отлаживается, и в конце года все становится вполне пристойным. Но вот новый сентябрь на носу, и опять у них блины комом идут. Может, со сковородкой что-то не так?

– Не понял. Так этот электронный дневник в прошлом году работал? Зачем же тогда?..

– Не можем же мы два года одним и тем же сайтом пользоваться? Так и до застоя недалеко. Нет, обновлять и еще раз обновлять. И каждый раз тендер устраивать. Чиновники вообще игру в тендер любят больше, чем игру в гольф. Точнее, благодаря тендерам они в гольф и играют. Причем тендеры здесь проводят, а играют на английских лужайках. Прямо географический парадокс какой-то.

– Ну это понятно. Тендер как предварительные ласки перед гольфом… В прошлом году так же было?

– В прошлом году, друг мой сердечный, вообще занятно было. Учебный год начался, а электронный дневник не фурычит. Ни домашних заданий, ни оценок… Дети счастливы, родители в отчаянии. Родителям посоветовали набраться терпения, пока «более лучшую» версию не запустят. Запускалась она с трудом. Плевалась паролями, обзывала их «неверными», советовала «при затруднениях» обращаться к классным руководителям.

– А те?

– А те, Игорек, благодарили систему за оказанное доверие, но оправдать его не могли. Моя жена, как радистка Кэт, ночью стала ловить часы, когда у системы просветление наступало. Говорит, что между двумя и тремя часами ночи электронный дневник работал вполне прилично. Но она проболталась, и поток страждущих родителей все испортил.

Игорь хохотал, привычно собирая щеки в складки, подзадоривая Петровича на продолжение рассказа.

– Но вот где-то к октябрю – ноябрю система заработала. Стало совсем весело. Спрашиваешь у сына: «По математике не задано?» А он мне: «Задано, только математичка не умеет в дневник домашку записывать». Или начнешь на него орать, что он по русскому двоек нахватал, а он мне так авторитетно сообщает, что у русички оценки «грохнулись» и она их по памяти восстанавливала. Вот и гадай: или у нее память девичья, или у моего охламона фантазия богатая. Короче, весело было.

Говоря это, Петрович продолжал стучать по клавиатуре, и было ясно, что он явно прибеднялся, говоря о своей компьютерной беспомощности. У него было лицо ребенка, который пытается понять, как устроена новая игрушка. Наконец из его груди вылетел победный клич:

– Твою мать! Все! Вошел!

Игорь почтительно заглянул через плечо друга и увидел сетку под названием «Расписание уроков». В глаза бросилась фраза «динамическая пауза». Она стояла между физикой и химией, между алгеброй и литературой.

– Петрович, это что? Динамическая пауза – это как?

– Не догадался? И как я с тобой, таким отсталым, дружбу вожу? Динамическая пауза – это перемена. Так в электронном дневнике обычная школьная перемена обозначена. Терминологическая новация как примета бурно развивающегося общества. Теперь дети завтракают в школе не на второй перемене, а во время второй динамической паузы. Попросится ребенок из класса выйти, а ему справедливо заметят, что надо было на динамической паузе все дела делать.

Петрович откинулся на спинку кресла и уже серьезно сказал:

– Знаешь, я готов признать, что цифровая эпоха, электронные дневники и все такое прогрессивное несет в себе массу достоинств. Я только за. Но маленький вопрос: почему это новое в нашем исполнении так щедро унавожено маразмом?

Игорь распустил складки с щек, шарпей пропал, повисла тишина. Петрович вздохнул и продолжил:

– Никого из новаторов не смутило, что пауза – это остановка, перерыв, а динамика – движение, активность. Получилось что-то вроде круглого квадрата или горячего льда. Динамическая пауза – это кипучее бездействие. Они даже не поняли, что попали в десятку, дали точное название нашему времени. Мы все как загнанные лошади, аж морды в мыле, на пределе сил куда-то несемся. А только оглянешься вокруг – и окажется, что топчемся на месте. Мы живем, Игорек, во времена динамической паузы. И самое плохое, что она, в отличие от школы, не прервется звонком.

Мужчины помолчали. Каждый думал о своем.

Игорь думал о молоке. Динамическая пауза на молочном фронте затягивалась, словно стягивая петлей его сырный бизнес. Ему нужен мандат депутата, чтобы растянуть удавку, чтобы освободить слово «динамика» от груза «паузы».

Глава 22. Крушение надежд

Августовская жара довольно быстро осознала, что ведет себя не совсем прилично. Пора было настраивать москвичей на осенний лад, а не обещать им вечное лето. Жара, смущенная своей неуместностью, ушла стыдливо, не попрощавшись. Так уходили англичане из своих колоний. Но лето обещало вернуться, а англичане гарантировать этого не могли.

Финальным аккордом уходящего лета стала сдача Таниной рукописи заказчику. Правда, произошло это по непредвиденному сценарию. Таня несколько раз бралась за телефон, чтобы объявить Лукичу об окончании работы, но каждый раз убирала его. Не хватало уверенности в том, что он обрадуется ее голосу. Она перепробовала все проверенные способы поднятия самооценки – выпила кофе, выкурила сигаретку, убралась на письменном столе – не помогло. И тогда Таня решила пойти на компромисс – отправить рукопись по электронной почте. Через минуту он получит, через пару часов или дней прочитает… Она завела внутри себя таймер, ожидая реакции.

Ответ пришел очень быстро. Но не от него самого, а от секретарши. «Игорь Лукич рукопись одобрил, текст передан в редакционный отдел издательства, гонорар будет выплачен в ближайшее время, с вами свяжутся». Эти строки Таня читала так же внимательно, как шифровальщик изучает секретное донесение. Она искала скрытый смысл, второе дно, закодированное послание. Но не находила. Был просто факт: рукопись одобрена, и заказчик доволен. Волну поднимающейся обиды и тревоги по поводу того, что ей ответила секретарша, а не он сам, она усмирила внешне оптимистичным «рукопись одобрил». Главное, что одобрил. Значит, он доволен, она ему помогла. И он обязательно позвонит, нужно просто немножко подождать.

Таня ждала напряженно и нервно, боясь расстаться с телефоном даже на минуту. Она не выпускала его из рук, как мулла четки. Не разжимала рук, как будто это граната с вырванной чекой. Таня брала телефон с собой в туалет, в душ, прикрывала ладошкой в маршрутке, чтобы почувствовать вибрацию, если шум двигателя заглушит звонок.

Но Игорь Лукич не звонил.

Это было невыносимо и несправедливо. Чтобы заполнить паузу, Таня разговаривала с воображаемым абонентом. Застыв перед телефоном в максимально эффектной позе, она проигрывала возможные варианты их будущего разговора. Вот она вальяжно и эдак с ленцой ответит: «Кто это? Простите, не узнала… Ах да, это вы?» Обязательно на «вы», будто она напрочь забыла, как они водили хороводы вокруг собора Василия Блаженного и держали равнение на его шипастую маковку. Делать ей больше нечего – такие пустяки помнить.

Или еще лучше снять трубку и, поднося ее к уху, как бы по рассеянности бросить кому-то: «Сейчас, минуточку, по-быстрому отвечу, и доиграем партию в боулинг». Хотя Таня только один раз была в боулинге и очень стеснялась своей неумело раскоряченной позы в момент броска шара по кеглям.

Или нет, пусть лучше Игорь застанет ее в очень веселом расположении духа. Как будто она не может собраться с силами и погасить взрыв смеха, потому что рядом стоит обалденный молодой человек, словно сбежавший из Comedy club. Остроумный, как Павел Воля, только красивее. «Хватит меня смешить… Ну все, дай ответить человеку… Ха-ха… ну я прошу тебя, хватит».

Словом, каких только мечтаний не проносилось в ее голове за эти дни! Таня привела себя в состояние повышенной боевой готовности, но Игорь Лукич не звонил. Таня дополнила воображаемый диалог нотками сарказма: «Кто это? Что-то случилось? С чего вдруг решили позвонить? Это такая честь для меня». Но он не звонил, не реагировал даже на эту мысленную провокацию.

За этими страданиями Таня не заметила, как вышла книга. Произошло это так быстро, словно редакторы, корректоры, верстальщики работали в круглосуточном режиме. Типография тоже не подкачала, отодвинув все остальные заказы на потом. Тираж книги вполне можно было назвать массированным. И книга быстро пошла в массы.

Секрет такого оглушительного успеха заключался в том, что две читательские аудитории – мужская и женская – обычно непримиримо равнодушные к выбору друг друга, на этот раз проявили удивительную солидарность. Дело было в том, что женщины и мужчины читали эту книгу разными глазами: самые интересные страницы, по мнению одних, казались полной ерундой в глазах других.

У Тани Сидоровой получилась маленькая, но удаленькая книжка про хождение по мукам стойкого оловянного солдатика, который барахтался в сточных водах российского бизнеса, пока не выплыл на простор морской глади, где свежий бриз наполнял его оловянные легкие радостью от великой миссии – кормить россиян сыром. По дороге его тыкали паяльником, спаивали на таможенных терминалах, соблазняли возможностями продать родину, толкая за кордон сепараторы из стратегической стали, но он все превозмог, осознал, отринул, чуть ли не вознесся на крыльях великой миссии сыродела. Каждое слово в этой книге было правдивым, но правда бывает разной в зависимости от угла зрения. Правда милицейских протоколов звучит в обличительной тональности, правда матери о своем ребенке подобна гимну его красоте и талантам, правда воина оправдывает убийство, правда побежденного проклинает победителя. Точка зрения зависит от места сидения на карусели жизни.

Танины хроники становления сыродела получились немного слащавые и велеречивые, но искренние и простодушные, что придавало страницам обаяние и теплоту. Таня писала от души. Просто душа ее барахталась в сладком сиропе любовного десерта.

Да, ошибался, но кто без греха? Да, мутил с таможней, а кто бы устоял при такой-то рентабельности бизнеса? Да, грабанул своих вкладчиков, но ведь скромно, по масштабам того времени. И зачем вспоминать то, что было еще в прошлом веке? Да, обманывал государство, но разве оно не отвечало ему тем же? Да, много денег заработал, но разве кто-то принес их ему на блюдечке с голубой каемочкой? Кто-то подпер мешком с деньгами дверь его комнаты в общежитии? Что он получил на халяву? Родители помогли только генами, среди которых особо доминантными хромосомами оказались те, что отвечают за упорство и трудолюбие. Да и то, если только это передается по наследству, что спорно. И разве он не заплатил за все сполна? Ожогами на груди и шрамами на душе. И что снится ему? Перекошенное злобой лицо Штыря? Проклятия обманутых вкладчиков? Спины уходящих друзей? Кто-то хотел бы поменяться с ним своими сновидениями? Так что все его достижения выгрызены у жизни и оплачены обломанными зубами, а не получены по дарственной от именитых родственников. Не было у него никаких именитых предков. Это прибавляло ему очарования в стране, где родословную вели только собаки и Никита Михалков.

Турбулентность деловой биографии Лукича точно ложилась на запрос мужской части читательской аудитории. За горами своих неудач и проблем сияло солнце его победы и бросало им лучик надежды. Дескать, и у него были промахи и провалы, отчаяние и безденежье. Однако ж вот чем в итоге сердце успокоилось. Дырки в сыре символизировали нули на банковском счете сыродела. Дырок было много, нулей тоже. И это не раздражало, а скорее обещало пусть и более скромное, но неизбежное вознаграждение всем, кто копошился на ниве российского бизнеса. Не надо опускать руки, нужно набраться терпения и продолжать засевать эту ниву, и когда-нибудь на этой каменистой почве обязательно что-то заколосится. Многочисленные мужья, разорившиеся в пух и прах, зачитывали своим разгневанным женам особо полюбившиеся места из книги.

Женщины же полюбили другие фрагменты, делали закладки на других страницах. Описание личной жизни Лукича было выдержано в тональности деликатности и сострадания. Рассказ о женщинах, с которыми он делил свой путь, а точнее, кров и кошелек, подчинялся той главной идее, что любили Лукича в жизни мало, несоизмеримо меньше, чем он того заслуживал. Лукич выходил каким-то недолюбленным, недоласканным, недокормленным домашними пирогами, обделенным семейным уютом и заботой. Никто даже не соизволил родить ему детей, чтобы и дальше нести в мир хромосому упертости.

Таня писала от души, слабо отдавая себе отчет в том, каким удачным является этот прием с маркетинговой точки зрения. Сколько женских сердец пригорюнится от такой житейской несправедливости, сколько душевных криков уйдет в подушку, сколько задумчивых взоров достанется осеннему вечеру сквозь окна крошечных кухонь. Сотни, тысячи, миллионы женщин на полном основании упрекнут судьбу за то, что та не свела их с Лукичом. А они бы уж обогрели его своими телами, накормили пирогами, нарожали детей и подали бы последний стакан воды. Уж лучше бы ему, замечательному сыроделу, чем своим мужьям, которые при сравнении с героем книги приобретали оттенок мышиной серости и невыразительности. Нереализованные желания и несбывшиеся мечты миллионов российских женщин обрекали их на фантазии под лозунгом «Ах, если бы судьба свела меня с ним…». В этих грезах было много секса или душевности в зависимости от возраста мечтательницы.

* * *

Коммерческий успех книги Таня Сидорова пережила спокойно. Она отнеслась к нему как к непредвиденному следствию продуманных действий, то есть как к побочному эффекту, который приятен, но только в качестве приложения к основному результату. То есть к Лукичу, к его расположению, благодарности, встречам и, чего скрывать, бесконечному кружению вокруг собора Василия Блаженного. Популярность была бы очень кстати, но только как десерт, а не основное блюдо.

С основным блюдом, однако, случилась заминка. Официантка-судьба не несла заказанное кушанье. Таня изнывала. Лукич не звонил. Звонили разнообразные не те. А значит, шумиха вокруг книги была лишена главного и единственного смысла. Тане звонили из разнообразных газет с просьбой что-то прокомментировать, звали на какие-то эфиры и ток-шоу, но все это ее не радовало. Популярность, к которой стремилась журналистка Татьяна Сидорова, потеряла для нее былую ценность. Она знала, что для популярности нужно быть или глыбой, как Познер, или мыльным пузырем, как Малахов. К глыбам Таня себя не относила. Быть мыльным пузырем не хотела. Поэтому спокойно пережидала, когда пена популярности спадет сама собой. «Рожденный ползать летать не хочет», – диагностировала Таня свое состояние.

Хотелось не просто ползать, а заползти, отползти в укромное местечко, свернуться там калачиком и тихо-тихо, сладко-сладко и долго-долго плакать. Ведь не сбылось главное, ради чего она старалась, Лукич не позвонил. Не случилось то, ради чего Таня собирала материал, облекала его в ту форму, которая застыла типографским шрифтом на белой бумаге. Стало быть, все напрасно.

Первое время эти страдания даже были отчасти приятны. Таня грустила светло, как будто внутри ее светил маячок, извещающий, что Лукич обязательно позвонит. Если не сегодня, то завтра, а если не завтра, то послезавтра, ну или на днях, вот-вот, вскоре, через пару дней. Надежда подкрашивала печаль в благородный цвет отложенной радости. Было в этом даже что-то романтичное, дескать, она ждет-пождет и обязательно дождется. Как Ассоль своего Грея. Или даже лучше. Потому что Ассоль ждала безосновательно, можно даже сказать, на халяву, а Таня – с полным правом. Та лишь мечтательно бродила по берегу и строила глазки океанским волнам, а Таня, закатав рукава, помогала Лукичу построить корабль, швартующийся в Государственной думе. Таня готова была признать за алые паруса даже стальные бока подводной лодки, лишь бы ею управлял Лукич, в сравнении с которым Грей безжалостно проигрывал и смахивал на пижона со своими крашеными парусами.

Но время шло, а Лукич все не приплывал. И даже не звонил. Тревожные нотки нарастали, отравляя ожидание подозрением в безнадежности. Изо всех сил Таня убеждала себя в том, что история с сыроделом еще не завершена, что в конце стоит многообещающее многоточие. Три точки были подобны трем китам, на которых держалась Танина надежда. Многоточие было порталом в воображаемый мир, где точки, как крохотные маковые зерна, вот-вот набухнут, нальются жизнью и превратятся в полнокровные цветы, составив трио веры, надежды и любви.

Молчание Игоря Лукича превратило Таню в сгусток оголенных нервов. Она почти не ела и не пила. Руки, вцепившиеся в телефон, категорически отказывались поменять его на ложку и вилку. Таня превратилась в памятник собственному страданию. Мир колыхался, как сквозь толщу воды, и его пропорции, звуки, запахи стали искаженными и далекими. Близким был только набат в ушах: «Он никогда мне не позвонит». «Никогда», – шаркали тапочки Лидии Ивановны. «Никогда», – тявкала ее собачка. «Никогда», – скрипела дверь ее отдельного кабинета в редакции. «Никогда», – отбивала ритм безжалостная столица. Но за этими словами все-таки маячила надежда в виде крохотного «а вдруг?».

Об окончании сезона надежд ее известил писк СМС-сообщения. Это было стандартное банковское уведомление о том, что на счет гражданки Сидоровой поступила крупная денежная сумма. Через полчаса Таня уже сидела в очереди в банке, подбадривая себя надеждой, что произошла какая-то ошибка.

Молодая сотрудница банка по предъявлению паспорта дала справку о происхождении денег. Это был перевод от Игоря Лукича. Он, как и обещал, выплатил солидный гонорар. Стало быть, они в расчете. Как там? «Не обижу, будешь довольна». «Более чем», – крутилось на языке в ответ.

У Тани задрожали губы. Сотрудница банка впервые видела, чтобы люди так бурно реагировали на денежные поступления. «Наверное, от счастья плачет, вот дура», – подумала она не без зависти.

Многоточие, обещающее продолжение, завихрилось, смесилось в комок, похожий на жирную и окончательную точку. Только в этот момент Таня поняла, что надеяться больше не на что, что Лукич не позвонит. Никогда. Он рассчитался с ней, подвел итог, завершил эту историю. И сделал это как истинный бизнесмен, с помощью банковской проводки.

Вернувшись из банка к себе в кабинет, Таня сняла со стены плакат с изображением собора Василия Блаженного, скатала его в трубочку и засунула за редакционный шкаф, где хранилось ненужное барахло. В этом редакционном чистилище отлеживались старые бумаги перед выносом на помойку. Хорошо бы сразу вынести в мусорку, чтобы не плодить хлам, но от одной мысли, что в коридоре можно встретиться с Людкой, с ее расспросами и сострадательной заботливостью, хотелось забаррикадироваться в кабинете на веки вечные. Пока не выльются все слезы, смывающие надежды. Сколько же их надо выплакать? Ведро? Цистерну?

Нет уж, не дождетесь. Таня зло прикусила губу, купируя болью последние слезы. Надо только убедить себя, что жизнь продолжается. «Все живы», – как говаривала Людкина свекровь. Ну патологоанатомам виднее. Что случилось? Никто ей ничего не обещал. Она сделала работу, и с ней достойно расплатились. Чего она ждала? Точнее, на каком основании она этого ждала? В чем трагедия? Жизнь продолжается. Дышать носом, вдох-выдох, все боли проходят, надо только дышать. Дышать и верить, что жизнь продолжается. Трудно дышать и почти невозможно верить, но надо постараться. Тем более что другого варианта у нее нет, только дышать и верить.

Судорожно вздохнув, Таня полезла в сумку и достала кошелек. Кнопка на потайном кармашке была тугой, неразработанной. За все годы московской эпопеи кнопку ни разу не потревожили. Там хранился чек. Тот самый, от шоколадного тортика, подаренного когда-то Прекрасной Валерии по случаю поступления на журналистский факультет. «Сохрани на память. Это твой билет в мир журналистики». Чек был как новенький. Таня покрутила его в руках, попыталась сделать из него кораблик, но чек был маловат для этой затеи, не держал линии сгибов, заминался. Он не годился даже на кораблик. Бесполезный лоскут бумаги. Таня без сожаления скомкала его и отправила в мусорную корзину.

Глава 23. День выборов

Таня была в таком разобранном состоянии, что пропускала мимо сознания все события внешнего мира. Воскресенье, завершающее вторую неделю сентября, она решила провести в постели. Но не тут-то было. Оказалось, что нагрянул какой-то праздник. Таня поняла это по раннему подъему Лидии Ивановны и запаху духов «Красная Москва», который, как удушливый газ, заползал под дверь Таниной комнаты. Собачка громко скулила от возбуждения.

– Что-то случилось, Лидия Ивановна?

– Так выборы же сегодня!

– Какие?

– Уж я не знаю, Танечка. Но управдом очень просил жильцов прийти. Говорит, там лавки с дешевыми продуктами будут, со скидками. Я даже сумку на колесиках с собой беру. Все ж таки судьба страны решается. Может, и красную рыбку продавать будут. Если не мы, пенсионеры, то кто ж тогда? На молодежь, уж вы меня простите, надежды слабые, они какие-то поверхностные.

– Да… точно. Выборы сегодня…

– Ну я пошла, а то разберут все. Таких, как я, ответственных, много в нашем микрорайоне. Дома-то наши еще завод строил, постарели мы в этих домах, а на пенсию, сама знаешь, не разгуляешься, ответственность опять же, – и она загромыхала сумкой на колесиках, чтобы отдать свой голос в обмен на дешевый провиант.

Стук захлопывающейся двери отозвался в Таниной душе звуком лопнувших надежд. Вот он – конец летнего приключения. Закончился спектакль неопределенного жанра под названием «Сыродел и Татьяна». Звучит почти как «Мастер и Маргарита». Занавес упал, и пора выдвигаться в гардероб. А потом по ухабам восвояси, в свой мирок, разительно отличающийся от нарядного театрального фойе. Упавший занавес был в серо-бурую клеточку, в точности как ткань сумки на колесиках, куда Лидия Ивановна сгрузит то, что подешевле. Ждать больше нечего. Так бывает, мечты не обязаны сбываться. Господь посылает их без гарантийного талона.

Почему-то стало легче. Или душа исчерпала резерв страданий, отпущенный ей молодостью и природным оптимизмом, или расставание с надеждами привело к смирению и успокоению. Но, так или иначе, резко расхотелось страдать и сидеть впроголодь в душной комнате. Нет, умыться, одеться, и, теряя на ходу босоножки, бежать до ближайшей шаурмы, чтобы впиться зубами в расхлябанную начинку сомнительного происхождения. И купить там же бумажный стаканчик сладкого чая. Съесть и выпить за помин несбывшихся надежд. А потом пойти поздороваться ногами с московскими бульварами, подставляя лицо осеннему листопаду. «Главное, что все живы», – говорила в таких случаях Людка, позаимствовав эту мудрость у своей свекрови, работающей патологоанатомом. Тане захотелось побыть среди людей, которые, судя по всему, только и делали, что хоронили свои мечты. В общем-то, жизнь, если разобраться, – это кладбище надежд.

Из шкафа были извлечены совершенно неподобающие похоронным мыслям вещи. Таня надела на себя все самое яркое, что у нее было, включая бирюзовые трусы и пластмассовые кольца в уши. Получилось аляповато и безвкусно. Ну и пусть! Таня бунтовала против своих страданий, а у бунтарей нет эстетских заморочек.

Через несколько минут она уже жмурилась и неприлично урчала от удовольствия, поглощая шаурму, которую прежде считала разновидностью презренной еды. Но оказывается, ничего вкуснее нет на белом свете. При условии, что еще минуту назад он казался черным.

Тщательно обтерев рот бесплатно прилагаемой к шаурме салфеткой, Таня Сидорова широким бунтарским шагом двинулась в сердцевину микрорайона, где, плотно вжавшись в землю, словно обороняясь от уплотнения и точечной застройки, располагалась школа. Школа старалась оправдать доверие властей, отработать потраченные на нее государственные средства, предоставив свои площади под избирательный участок. Туда и направилась Таня, чтобы выполнить свой гражданский долг, то есть воспользоваться своим конституционным правом избирать власть. Правда, как право может быть одновременно долгом, Таня до конца не поняла, но шаурма не располагала к философствованию.

Вокруг школы было шумно и весело. Из динамиков неслась духоподъемная музыка, волонтеры раздавали детям надувные шарики, а палатки с относительно дешевым провиантом привлекали внимание самой ответственной части электората – пенсионеров. Тане почему-то вспомнился фильм «Кубанские казаки», который высмеивали и одновременно любили ее родители. Что-то неуловимо общее было в картинках, отстоящих друг от друга более чем на полвека. Может, это и называется связью времен?

На подходе к избирательным урнам люди внимательно изучали плакаты, наглядно доказывающие, что выбор им предстоит трудный. Партии были представлены исключительно лучшими людьми нашего времени. У всех как на подбор умные глаза и волевые подбородки, с такими кормчими приятно плыть в счастливое будущее. Тут и артисты, и спортсмены, и просто политики. Глаза разбегаются, но надо сделать единственно правильный выбор, Дума ведь не резиновая.

– Смотрите, и Савраскин за них. Да ты ж моя красота! Как же я люблю его, сыночка. Его когда фашисты расстреливали, так я прямо плакала вся, ей-богу, – делилась старушка впечатлениями.

«Еще один голос за партию Лукича», – поняла Таня намерения старушки.

– Вань, ну пойдем уж скорее, проголосуем и домой, – ныла политически несознательная женщина.

– Погодь, сейчас. – Мужик преклонных лет внимательно изучал настенную агитацию.

– Вань, у меня уже рыба скоро потечет…

– Хрен с ней, с твоей рыбой.

– С каких это пор она моей стала? Я вот все думаю, лучше пожарить или уху сварить?

– Я еще не определился.

– Ты давай определяйся. Если уху, то надо дорогой картошки купить. Пойдем уж, – ныла жена.

– Погодь, я еще не определился, кому голос отдать. А тут ты со своей картошкой.

– Уже и картошка моей стала, – обиделась женщина, – да кому там твой голос нужен, а то без тебя не разберутся… Говорю тебе, у меня рыба течь начинает, уже капает. Все, я пошла.

И она направилась в кабинку для голосования. За шторкой раздалось шуршание бумаги. Кто-то попытался исполнить гражданский долг, сунувшись в ту же кабинку, но получил отпор. «Занято!» – кричала женщина и шуршала бумагой. Наконец она вышла, стыдливо пряча глаза. Таня заметила, что рыбий хвост заботливо защищен от протекания избирательным бюллетенем.

– За кого проголосовала? – спросил Ваня жену.

– За кого надо, за того и проголосовала.

– За коммунистов? – недобро спросил он.

– А что тебе коммунисты плохого сделали?

– А чего хорошего? Сколько они народу сгубили, на немецкие деньги революцию совершили, да если бы не они…

– Ну все, понеслась душа в рай, – обреченно вздохнула жена.

Таня поняла, что политические разногласия не чужды этой семье. Кто победил в этом споре, она не узнала. Войдя в кабинку для голосования, она честно и щедро отдала свой голос за партию, к которой примкнул сыродел. А что? Ей не жалко. Пусть хоть у кого-то сбываются мечты.

Глава 24. Харассмент

Выборы в Государственную думу прошли крайне удачно для партии Пал Палыча. Набрали голосов больше, чем было запланировано и согласовано в высоких кабинетах. Эта народная поддержка изумила партийного лидера до глубины души, он даже всплакнул на праздничном банкете по случаю оглушительной победы. Его правая рука, Валериан Генрихович, почти не пил, но пьянел синхронно с патроном. Они расстались в прекрасном настроении, влюбленные в народ и друг в друга.

Но на следующий день, когда Валериан Генрихович решил устроить себе незапланированный выходной, его неожиданно вызвал к себе шеф. И сделал это таким тоном, что стало ясно – отнюдь не для продолжения банкета.

Сексапильная секретарша встретила Валериана Генриховича с богатой палитрой чувств на лице. Она округляла глазки и вытягивала губки куриной гузкой, что должно было сообщить примерно следующее: что-то случилось, шеф сам не свой, как с цепи сорвался, что-то горит, или затопило, или оползень, но она ничего не знает, и сориентировать не может, и от количества шоколадок это не зависит, а то, что она их регулярно берет, еще не значит, что она все должна знать и всех спасать, то ли от наводнения, то ли от пожара. Ну, и дальше по кругу. «Дура!» – беззлобно подумал помощник Пал Палыча и привычно полюбовался ее формами. Душа секретарши вываливалась из декольте, что очень ей шло.

Валериан Генрихович, как и положено серому кардиналу, зашел в кабинет к Пал Палычу вкрадчивой походкой душеприказчика.

– Звали, Пал Палыч? – Его глаза излучали готовность помочь, но не имели ничего общего с блеском альтруизма. Он помогал только на взаимовыгодной основе, чем вызывал уважение своего шефа.

– А то? Еще как звал!

– Что-то случилось? Экстренное?

– Про экстренное не знаю, врать не буду. Но жизнь нам это попортить может по самое жалостливое ее состояние. Ты у нас мужик мозговитый, в тебе мозгу, как в хорошей мозговой косточке, так вот и пораскинь им. Тут с депутатским мандатом катавасия обернулась. Такой нам компот жизнь подсуропила, мама не горюй.

И Пал Палыч широким жестом указал на кожаные кресла у окна в знак того, что разговор будет небыстрый. Кресла были такие разлапистые, будто их делал великан-людоед. Эти кожаные уродцы словно заглатывали людей, оставляя на поверхности их торчащие коленки и растерянные взгляды. Неподготовленный собеседник, оказавшись в таком положении, чувствовал себя деморализованным и подавленным, непременно сбиваясь на просительную интонацию. Пал Палыч умело пользовался этим свойством кресел, усаживая туда собеседников, которых подозревал в предосудительных мыслях о собственном достоинстве. Достоинство в этом кабинете принадлежало только ему, Пал Палычу, и никому больше. Сам же Пал Палыч предпочитал сидеть на приставленном к собеседнику стуле, сохраняя величественную позу повелителя кресел. А заодно и партии.

И только Валериан Генрихович, этот «гуттаперчевый мальчик», умудрялся устроиться в коварном кресле, сохраняя осанку и осознание своей незаменимости. «Вот сволочь», – беззлобно подумал Пал Палыч о своем помощнике. «Сволочь» в его определении не было ругательным словом, а скорее являлось обобщенным понятием, сводящим воедино такие свойства натуры, как изворотливость, чутье и пронырливость. Словом, он уважал Валериана Генриховича.

– В чем проблема? Что стряслось? – участливо, но тактично, сохраняя дистанцию, спросил помощник.

– Помнишь ту историю с тем… Ну сыр еще делает… Он типа деньги занес в партийную кассу. Ну?

– Помню. Игорь Лукич его звать. Серьезный бизнесмен и, говорят, неплохой мужик.

– Все они неплохие, когда спят зубами к стенке. Принесла его нелегкая на нашу голову.

Помолчали. Пал Палыч собирался с мыслями, а Валериан Генрихович терпеливо ждал, понимая, что это дело небыстрое.

– Короче, осечка вышла. Тут такое дело… Нам сверху дали понять, что не место ему в наших славных рядах. Он начнет одеяло на коров тащить, а там уже и так все по швам трещит, одеяло не выдержит, все сговорено, кому и как этим одеялом укрываться. На коровьи хвосты не натягивается, потому что не резиновое. И вообще, бюджет не попона, чтобы им коровьи зады покрывать. Короче, пришла вводная, чтобы его бортануть.

– Прямо так и сказали?

– Ты, Валериан Генрихович, сегодня поглупел на радостях, что ли? – недовольно буркнул Пал Палыч. Он не любил, когда ему задают уточняющие вопросы. В этом он находил подтверждение того, что его речь не вполне ясная, о чем он и сам втайне догадывался.

Помощник затейливо извинился:

– Да уж, повод для радости у нас определенно есть. Такого исторически ощутимого перевеса наша партия еще не получала.

– Еще бы! Партия победила на выборах с разгромным счетом. Потому что народ не обманешь, он сам кого хочешь обманет.

Повисла пауза, в течение которой оба собеседника пытались найти в этой сентенции глубокий смысл. Бросив это неблагодарное занятие, Пал Палыч продолжил:

– Меня наверх вызвали для торжественного поздравления, честь по чести. А потом речь о портфелях в Думе зашла. Кого на какой комитет поставим возглавлять и прочее. Слово за слово, я чувствую, что-то не то, не туда разговор протекает. Что-то долго мы на месте топчемся. Потом раз, и ясность пришла. Дескать, хорошего кадра мы нашли, Игоря Лукича. Он мужик принципиальный, активный, за дело болеет, как ребенок скарлатиной. Ради сыра чокнутым стал, спит и видит, как коровам хвосты крутить. Но только у нас, кроме коров, еще свиньи и куры есть, и у них свои генералы имеются. И свиньи с курями стали нашим национальным достоянием. И обижать их генералов негоже, не затем они достояние ковали. Улавливаешь?

Валериан Генрихович подтвердил умными глазами, что все улавливает и можно продолжать.

– Тут я все понял, прозрел на все сто. Говорю, не факт, что он пройдет. Еще надо тщательно голоса посчитать, все протоколы счетных комиссий сверить, короче, несу чушь, как какой-нибудь демократ вшивый, а сам внимательно смотрю на реакцию. А реакция положительная, как тест на беременность! И мне так вежливо говорят, что демократия и прозрачные выборы превыше всего, что если кто-то, например Игорь Лукич, не пройдет, то с огромным сожалением придется это признать. Против демократии не попрешь. Она сама кого угодно к стенке припрет. Все! Сошлось! Бортануть твоего Игоря Лукича задание дали. Чего бы они демократию всуе поминали?

Валериан Генрихович согласился с таким прочтением ситуации. Его правый глаз выразил восхищение прозорливостью шефа, а левый отразил интенсивный мыслительный процесс в поисках способа выполнить это трудное задание.

– Короче, выпускай своего Савраскина назад в Думу, потерпим его морду лица. В какой-нибудь комитет по искусству засунем его, и пусть там масонские знаки в фильмах ловит. Деньги только верни этому сыроделу, а то вони не оберемся.

Пал Палыч встал, давая понять, что разговор окончен. Но встал игриво, что категорически не вязалось с его грузной фигурой. Это означало, что завершилась только деловая часть разговора, и им предстоит перейти к завершающей стадии, с коньячком и анекдотами. И то и другое было у Пал Палыча в неисчерпаемом количестве.

Однако Валериан Генрихович не последовал за шефом. Погруженный в кресло и в думы, он сосредоточенно молчал. Пал Палыч нетерпеливо оглянулся.

– Ну? Ты как? Чего завис?

– Проблема, однако, – односложно ответил помощник.

– Ну?

«Баранки гну», – хотелось ответить узнику кресла. Шеф его раздражал. Но раздражение за долгие годы совместной работы приобрело хроническую форму, поэтому он научился с этим жить, не особо мучаясь.

– Суть проблемы состоит в том, что наши результаты на выборах оказались выше ожидаемых.

– Это ты брось! Партия не может ожидать от народа меньше того, что дает история!

Повисла пауза. Пал Палыч перешел от восхищения своим красноречием к обдумыванию смысла сказанного.

Выждав почтительную паузу, Валериан Генрихович решил продолжить:

– Мы получили на выборах больше голосов, чем ожидалось. Существенно больше. Административная поддержка, которую нам оказали, привела к неожиданно высокой явке избирателей и их преимущественно лояльному отношению к нашим идеям и планам строительства светлого будущего. Особенно единодушным в этом отношении оказался контингент воинских частей, СИЗО и домов престарелых. Там сначала вообще бюллетеней за нашу партию оказалось больше, чем списочный состав избирателей. Но потом этот казус поправили, все привели в соответствие с формой, протоколы на выходе безупречны. Тут все чисто, можно не волноваться. Но то, что мы рассчитывали на меньший процент, – это факт. Избиратель поверил нам и пошел за нами, потому что оценил нашу заботу о стране и ее месте в меняющемся глобальном мире. На смену англосаксонской гегемонии идет новая эра… – Голос помощника зазвучал с нотками благородной патетики.

Пал Палыч знал, что Валериана Генриховича в таких случаях надо останавливать. Все, что касалось судеб мира, слома эпох, духовных скреп и прочих нетривиальных вещей, вызывало у него приступ красноречия и необузданного речевого геройства.

– И что? – бесцеремонно прервал его шеф. – Ты мне тут зачем эти вещи говоришь? Мы вроде это дело уже обмыли, пора и честь знать. Что из того, что мы получили больше голосов, чем предполагали?

«Вот гад! Под дурачка косит. Можно подумать, что он не понимает этой математики, да он на ней собаку съел», – подосадовал Валериан Генрихович, но вслух ничем не выдал своего раздражения.

– А это значит, что в партийном списке «проходными» будет больше номеров, чем изначально планировалось. Наша фракция в Государственной думе будет более многочисленной.

– И? – мрачно поинтересовался Пал Палыч. Он уже все понял, и настроение его упало до критической отметки.

– В свете вышеизложенного, – траурным голосом сказал Валериан Генрихович, – Игорь Лукич проходит в Думу независимо от Савраскина. Даже если Савраскин сохраняет свой депутатский мандат, наш бизнесмен тоже становится депутатом. И еще пара человек, которые идут за ним следом в партийном списке. А вы знаете не хуже меня, что этот список утверждался на партийной конференции, и ничего изменить в нем уже нельзя. Такова буква закона.

– Нет в нашем алфавите такой буквы, – набычился Пал Палыч.

– И тем не менее. Игорь Лукич железно проходит, такова воля избирателей.

– Избирателей не марай! Избиратели на морду лица Савраскина клевали, а на твоего Лукича им было наплевать с высокой башни. Воля избирателей… Да будь у них воля, ты бы сейчас кайлом в Сибири размахивал. И хорошо еще, если как вольнонаемный. Скажешь, нет?

Валериан Генрихович презрительно дернул верхней губой в знак протеста против такого грубого юмора.

– Не буду спорить, Пал Палыч, но ситуация такова. Карту с Савраскиным разыгрывать бесполезно. Наш бизнесмен становится депутатом, хотим мы того или нет.

– Вот только не надо «наш» говорить. Кто мне его привел? Сваха ты партийная, твою мать. И где ты его откопал только? Не по нутру он мне с самого начала был. Даже в носу свербило, когда с ним говорил. Сразу почувствовал взаимонепонимание. Дерзкий он мужик, ой дерзкий! И наглый. Помяни мое слово, мы с ним еще наплачемся. Партийную дисциплину в части голосования ему не пришьешь ни разу. Будет своими ручонками в Думе размахивать, на камеру свою навозную тему продвигать. Оно нам надо? С этими колхозниками вообще трудно, они как будто у быков упорством заразились. Сейчас стране надо о великом думать, а не блох на коровах считать. Согласен?

Помощник промолчал, понимая, что его согласие не ставится под сомнение, это лишь фигура речи. И Пал Палыч продолжил:

– А еще эта книжка гребаная о себе, любимом… У меня даже секретарша прочитала. Ой, говорит, в следующий раз он к вам придет, можно я у него автограф возьму? Ага, говорю, только потом я свой автограф тебе поставлю, прямо на заявление по собственному уходу. Совсем рехнулась. Какая сволочь из его биографии конфетку сделала? Это ж прямо из говна конфетку слепить. Героем нашего времени сделать, это ж надо!

– Я узнавал, обычная журналистка из заштатной газетенки, – лаконично ответил Валериан Генрихович.

– Видал я эту книжку. Сплошное непотребство: бизнес вперемешку с бабами, винегрет какой-то, – раздраженно продолжал шеф. – Жизнь должна быть как натянутая струна, как стрела из лука, а у него как серпантин в горах, петляет, зараза, и он сам блюет всю дорогу на этом серпантине, но упорно вверх карабкается. Это же полная ху… хухлома, – нашелся Пал Палыч. Одним из его принципов было не материться в собственном кабинете. – Ты вообще сам-то эту книжонку читал?

– Пролистывал, – ответил Валериан Генрихович с брезгливым выражением лица и с такой интонацией, как будто он листал эту книжку в резиновых перчатках, чтобы не оскверниться биографией, которая далека от натянутой струны или стрелы, выпущенной из лука.

– Вот и оно! И ведь было у меня такое чувство… Вроде кланяется, а взгляд волчонка. Как в воду глядел. Прямо такое чувство было после его ухода, как будто навозом меня накормил. Вот веришь?

– Охотно верю, – чистосердечно подтвердил помощник.

– А раз веришь, то будь любезен, реши эту проблему, – и, выждав паузу, Пал Палыч тихо завершил: – А не то она порешит тебя.

Валериан Генрихович хорошо знал, что означает тихий голос шефа. Это было звуковое сопровождение заката многих партийных карьер. Пока Пал Палыч орал, матерился и угрожал, можно было жить, не особо волнуясь за свое будущее. Но, тихий и спокойный, Пал Палыч становился грозным и мстительным.

Чувство опасности мобилизовало творческую энергию Валериана Генриховича. Он почти услышал скрип своих мозгов, которые со скоростью компьютера просчитывали разные варианты. Но, увы, все они не выдерживали проверки на реалистичность. Например, хорошо было бы попасть Игорю Лукичу под метеоритный дождь или отравиться стеклоочистителем. Но метеориты, как правило, сгорают в земной атмосфере, а ядовитый алкоголь не входит в рацион успешных бизнесменов. Очень быстро все варианты были отринуты. Кроме одного.

– Есть идея, – сказал Валериан Генрихович с торжественной скромностью человека, точно знающего, что его открытие тянет как минимум на Нобелевскую премию.

– Ну?

– Тот, кто нам мешал, тот нам и поможет, – продолжал нагнетать интригу Валериан Генрихович. Кажется, так говорили в каком-то фильме, но сейчас это было не важно.

– И? – В голосе Пал Палыча послышалось раздраженное нетерпение.

Это ускорило процесс. Валериан Генрихович приосанился, насколько это было возможно в чудовищном кресле, и вдохновенно начал излагать свой план:

– Англосаксонский мир, если вдуматься, вступает в пору кризиса, что отражается не только в экономической стагнации и политических скандалах, но и в вопиющей бездуховности, утрате важнейших нравственных ориентиров…

Пал Палыч кивнул в знак одобрения и разрешения пропустить эту традиционную вводную часть.

– Так вот. Одним из показателей их вступления в стадию маразма является нарушение баланса в отношениях мужчин и женщин, равно как и сами границы этих понятий. Гендерные нормы трещат по швам, традиционные паттерны поведения стремительно трансформируются…

При словах о гендерных нормах и паттернах Пал Палыч поморщился, он не любил незнакомых слов. Но пунктирно пока все было понятно.

– И вместо нормального восприятия ухаживания, флирта как неотъемлемых элементов гендерной коммуникации рождается фобия харассмента…

Тут Пал Палыч уже не выдержал:

– Ты ближе к делу равнение держи. И не забывайся. Материться в моем кабинете я даже себе не позволяю.

– Что вы, Пал Палыч, как могли такое подумать? Харассмент…

– Вот опять!

– Это от английского слова harassment, что означает домогательства, насилие. По-простому, приставание мужчин к женщинам.

– Ну?

– У нас, конечно, их истерия вокруг этой темы не может не вызывать ничего, кроме иронии, переходящей в сарказм, основанием чего является глубокое чувство нравственного превосходства на основе сохранения традиционных ценностей взаимоотношения между полами…

– Это понятно, – поддержал разговор Пал Палыч.

Он заметил, что в последнее время действительно много шума было вокруг воспоминаний каких-то престарелых голливудских актрис о том, как на заре туманной юности кто-то хлопнул их по тогда еще крепкой попке. Пал Палыч все не мог взять в толк, чего они беснуются, чего предъявляют. Он сам регулярно делал так при хорошем настроении. Он и большее себе позволял, и ничего, его секретарша не жаловалась.

– Мы, конечно, не пойдем этим путем перекройки картины мира по лекалам западной деградации, не разменяем наш образ жизни на их миражи псевдосвободы…

– Точно, не разменяем наш рубль на их евроценты, – вставил Пал Палыч в разговор свои пять копеек.

– Но отдельные фрагменты их опыта все же отрицать не стоит. Мы не мракобесы, и ничто прогрессивное нам не чуждо.

Пал Палыч напрягся. Он тревожно вспомнил про секретаршу.

– Что за фрагменты такие?

– Отношения мужчины и женщины должны быть чистыми. То есть однозначными.

– Это как?

– Это отсутствие блуда.

Пал Палыч потерял нить разговора и растерялся. Такой категоричности от Валериана Генриховича он не ожидал.

– Флирт – да, ухаживания – сколько угодно, но блуд – не наш метод, – продолжал помощник. – И при всем нашем глубоком и обоснованном презрении к западной истерии вокруг харассмента мы мужественно готовы признать, что Запад своевременно поставил вопрос о недопустимости использования служебного положения в целях удовлетворения похоти.

«Неужели знает о секретарше?» – мучился догадкой Пал Палыч.

– Кроме того, очищение от этой скверны позволит укрепить уважение к нашей партии в глазах избирателей и руководителей государства.

«Вот гад! Так он угрожает мне, что ли?» – напрягся партийный кормчий.

– Ты давай не юли юлой. Говори прямо, – угрюмо изрек он.

– Этим тараном мы и свалим Игоря Лукича, выдавим его из наших партийных рядов. Лишим депутатского мандата на основании нравственной распущенности и отсутствия самоконтроля.

«Фу-у-у… Так все-таки про Игоря Лукича речь…» – облегченно выдохнул Пал Палыч.

– Давай развивай мысль, – поощрительно подтолкнул он.

– Думаю, что эта журналисточка, которая написала книжонку про нашего бизнесмена, не дура и вполне понимает, что завтра про нее все забудут и она снова окажется рядовым солдатом невидимого фронта российских массмедиа. А мы можем предложить ей больше, гораздо больше.

– Больше и лучше, даже сравнивать смешно, как лапшу с макаронами, – поддержал разговор Пал Палыч. После отхода от мыслей о секретарше он стал весел и красноречив.

– Да, – смутился сравнением Валериан Генрихович. – Но не суть… Например, можно предложить ей возглавить пресс-центр нашей партии. Или пообещать место в центральной газете, или договориться с телевидением, словом, нарисовать блестящие перспективы.

– Это мы можем, не вопрос. Что-что, а рисовать мы умеем. Вопрос в другом. На хрена козе баян?

Эту фигуру речи Пал Палыч не относил к матерным словам, а считал разновидностью народной присказки, поэтому часто использовал в собственном кабинете.

– Эта журналистка взамен на наши щедрые предложения сделает сенсационное признание, – Валериан Генрихович взял эффектную паузу.

– На тему?

– На тему скотского поведения Игоря Лукича, с которым ей было очень трудно работать, потому что он тащил ее в койку с упорством, достойным лучшего применения.

– Ого! Каков мужик! – не без восхищения возмутился Пал Палыч.

– Вы не вполне поняли, – извинительно поправил его Валериан Генрихович, – это только предположение, рабочая гипотеза, так сказать.

– Так он тащил? Ты только мне скажи, я могилой клянусь.

– Это не важно. Голливудские актрисы тоже, знаете ли, фантазии с фактами только так путают, и ничего, головы летят. Есть вещи, которым не грех у Запада поучиться. Эта тема сейчас в моде, на нее общество реагирует быстро и бойко. Это, как говорит молодежь, в тренде, в хайпе.

– Про хайп не знаю, но хрень полная. Если она молодая и красивая, то любой на его месте…

– Но он не любой, он будущий депутат Государственной думы. А это обязывает. Пусть живет как хочет, но партия вправе поставить вопрос о совместимости его облика и депутатского мандата, точнее, о несовместимости. Кажется, этого хотели от вас в высоких кабинетах. Хотя вы можете проигнорировать их просьбу…

Упоминание о высоких кабинетах моментально отрезвило Пал Палыча и примирило с незнакомым словом «хайп» и с чудовищным катком под названием «харассмент».

– Делай как знаешь. Уберешь этого сыродела – внесешь непоправимый вклад в дело партии. Но если облажаешься, не пойми меня правильно, я тебя сам укатаю, без всякого харассмента. – В такой затейливой форме Пал Палыч дал добро на проведение операции.

«Сука! – подумал Валериан Генрихович. – Ничего, мы на Игоре Лукиче это оружие испробуем, а потом против тебя применим. Дай только срок, и заговорит твоя секретарша, ой, заговорит…»

«Сволочь! – синхронно мыслил Пал Палыч. – После того как свалит сыродела, надо его помаленьку во второй эшелон переводить. Негатив у меня с ним, похоже, образуется. И секретаршу не забыть уволить, а новую в возрасте взять, хрен с ней, раз времена такие наступили…»

Глава 25. Теплое крем-брюле

Таня Сидорова давно не видела Петра Симоновича таким подавленным. Точнее, никогда не видела. Он прошел мимо нее в свой кабинет, как нежить, не реагируя на запахи и звуки.

Между тем из бухгалтерии призывно пахло чем-то вкусным, и девочки под руководством расторопной Людки собирались устроить обед в расширенном составе, пригласив на него разносчика пиццы, на которого Людка положила сначала глаз, а потом и прочие части тела. Видимо, он пришел не один, а на пару с анекдотом, потому что комнатка бухгалтерии разрывалась от ударных волн смеха. Обычно Петр Симонович, сидящий за перегородкой, тихо вопрошал: «Когда это закончится?», но сегодня, серый лицом, он молчал и ни на что не реагировал.

Возможно, раньше Таня и не заметила бы удрученного состояния начальника, но после истории с Лукичом он стал для нее особым человеком, опосредующим ее связь с сыроделом. Пусть ничего не вышло и вместо лучезарного будущего ее жизнь крутится вокруг оплакиваемого прошлого, но память – это тоже часть жизни. И Петр Симонович в этой памяти был мальчишкой, который хитростью отжимал у Лукича шоколадные конфеты. Он годился ей в отцы, а она помнила его мальчишкой. Оказывается, и так бывает. Так или иначе, но относиться к нему как к чужому человеку она не могла. Если помнишь человека маленьким, то ответственна за него, когда он станет большим.

Постучав в кабинет величиной с большую собачью будку, Таня протиснулась между принтером и кипой нереализованного тиража.

– Можно?

– Конечно, Танечка. Входите, дорогая.

Такая ласковость не успокоила, а еще больше растревожила Таню. Никогда прежде шеф не называл ее «дорогой». Значит, совсем расклеился.

– Петр Симонович, что-то случилось? Мы можем чем-то помочь?

– Вряд ли.

Кажется, он плохо фокусировал ее. Смотрел в одну точку и думал одну думу.

– Петр Симонович, – позвала Таня, – ау-у! У вас все в порядке?

Он словно очнулся:

– Как тебе сказать? Похоже, нашу газету закроют, а в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо, – и он натужно улыбнулся.

– Как это? Почему закроют? Кто закроет?

– Знать сие нам не дано. Где и кому мы перебежали дорогу, скрыто мраком. Но где-то накосячили, раз за два прошедших дня мы получили тысячу и одну неприятность. Пожарные признали нас злостными нарушителями чего-то там, а какой-то детский психолог обнаружил в названии нашей статьи скрытые призывы к суициду. Ну и так, по мелочи, претензии налоговой службы и общества по охране исторического наследия. Оказывается, мы расширили реликтовый дверной проем, который представлял огромную историческую ценность. На нас, Танечка, судя по всему, объявлена охота.

– Но это же недоразумение, это же так очевидно, – запальчиво ответила Таня, – так не бывает. Надо что-то делать! Куда-то бежать, кому-то писать или звонить, но только не сидеть вот так. Может, это рейдерский захват здания? Или это месть. У вас есть враги? – отдала Таня дань дешевым детективам.

– Таня, успокойтесь. Никуда бежать не надо, это все бессмысленно. Мы не в силах остановить этот каток, пока не поймем, где и кому мы перешли дорогу и чего от нас хотят. В этой истории непонятно одно: почему на меня никто не выходит, ни о чем не просит. Это самое пугающее и нелогичное. Я уже в туалет с телефоном хожу, боюсь пропустить звонок, – попытался пошутить Петр Симонович.

– Может, вы позвоните Игорю Лукичу? – Таня сказал это небрежно, точнее старательно изображая небрежность. – Он ведь может помочь, наверное.

– Нет, не стоит его беспокоить. У него начинается новая депутатская жизнь, новый горизонт и прочее. Сколько можно напрягать его с нашей газетой? Он столько лет нас финансировал, что, если нас закроют, ему станет только легче. Да и при чем здесь он? Мы где-то напортачили, нам и разбираться. Зачем его впутывать?

Таня понимающе кивнула и побрела в свой закуток, гордо названный отдельным кабинетом. Где-то глубоко, под кофточкой со срезанными катышками, сжалось в смутном предчувствии сердце. Это была даже не догадка, а только ее тень, которую не ухватить и не рассмотреть, но настроение упало.

Она попыталась провести ревизию газетной активности. Что было в последнее время? Репортаж про свалку с критикой областного губернатора? Но это мелко. Ну раздали детям респираторы, ну, повозмущались родители, ну, прошли какие-то митинги. Кого это сейчас возбудит? За это бить не будут. Что еще? Про ремонт метро, который не успел закончиться, как вся облицовочная плитка потрескалась? Так это на каждом шагу. И потом, у чиновников есть алиби: поставщик плитки выбирался по наименьшей цене, все согласно федеральному закону о госзакупках. Странно хотеть от дешевой плитки прочности. Нет, не то. В чем-то другом собака порылась, как говорила Людка.

Кстати, о Людке. Они ж с мужем только-только ипотеку взяли, чтобы от свекрови съехать. Жизнь с патологоанатомом, конечно, приучает к оптимизму, но нервы выматывает. Как Людка переживет потерю работы? Разносчик пиццы вряд ли поможет ей материально. Разве что «Маргаритой» подкормит. С худой овцы, как говорится, хоть пиццы кусок.

Зачем она думает о пицце? Надо думать о газете, о том, где и кому они перебежали дорогу. Таня усиленно направляла умственную энергию по заданному руслу, но мысли растекались по безбрежному полю сострадания к ипотечной Людке, к беспомощному Петру Симоновичу, к их такой бестолковой, но обжитой редакционной жизни и даже к шкафу, за которым хранился всякий хлам, включая плакат с собором Василия Блаженного.

Из этого элегического настроения ее вырвал звонок служебного телефона. От неожиданности привычный позывной прозвучал резко и тревожно.

– Да, слушаю.

– Это Татьяна Сидорова? – Голос был мужской и нестарый, что уже приятно.

Звонки женщин Таня недолюбливала, они часто начинались с вопросов «Доколе?» и «По какому праву?», то есть относились к числу вечных, но касались всегда сиюминутных проблем – нехватки горшков в детском саду или повышения цен на гречку. Бархатный голос обещал обсуждение иных тем. Таня загадала: коррупция при техосмотре автомобиля или отсутствие кубинских сигар в магазине «Магнит». И не угадала.

Незнакомец ровно и неспешно продолжал:

– Татьяна, мне хотелось бы побеседовать с вами приватно. Так сказать, с глазу на глаз. Мы могли бы поужинать где-нибудь в центре. В районе шести вам будет удобно?

Таня обалдела. Наглость незнакомца ей импонировала. Неожиданное свидание бодрило и обещало приключение. Почему бы и нет? Не все же о Лукиче страдать, пора расстаться с глупыми надеждами. Клиент рассчитался с ней и исчез, другого и быть не могло. Будьте вы прокляты, сказки о Золушках. Все, нет его. Умер, испарился, корова языком слизала. Та самая, молоко которой он использовал для своего сыра.

Но одного воспоминания о Лукиче хватило, чтобы настроение сделало некрасивый пирует и погрузилось в глубокое пике. Разозлившись на себя за это, Таня выместила упадок настроения на незнакомце, сказав строгим голосом канцелярскую фразу:

– Представьтесь, пожалуйста.

– Мое имя вам ни о чем не скажет. Давайте познакомимся в более приятной обстановке, скажем, в тихом ресторанчике в районе Патриарших прудов.

– И все же представьтесь. Иначе вы будете скучать в ресторане в одиночестве. – Таня решила оставить последнее слово за собой.

– Как вам угодно, – Тане показалось, что собеседник усмехнулся. – Иван Иванович Иванов.

– Не самая лучшая шутка.

– Считайте меня человеком, лишенным чувства юмора. А заодно человеком, от которого сейчас зависит жизнь вашей газеты.

Повисла пауза.

– Так я заеду за вами? – победно поинтересовался собеседник.

– Да, – как автомат ответила Таня.

– Итак, равно в шесть я вам позвоню. И, пожалуйста, не заставляйте меня ждать, я привык ценить свое время.

– Да, – зачем-то опять сказала Таня, прежде чем в трубке зазвучали короткие гудки.

* * *

К шести вечера Таня была истощена догадками на тему, как и почему она может повлиять на судьбу их газеты. Ее размышления соскальзывали на сюжеты голливудских триллеров, в них отсвечивали сюжеты отечественных детективов и высовывались уши криминальных хроник. Загадочная встреча с человеком-инкогнито воспринималась как приключение с неизвестным финалом. Было немного страшно, но возбуждающе интересно. Запах интриги заполнил ее скромный кабинет.

Ровно в шесть вечера телефон молчал, и эта тишина была для Тани почти оскорбительной. Сначала ей не позвонил Лукич, теперь о ней забыл этот неизвестный Иван Иваныч. Как будто она обречена на ожидание звонков, как заговоренная. Запас ее прочности был слишком мал, чтобы пережить это двойное предательство. «Не позвонил», – скорбела ее душа. Хотя она понятия не имела, кто этот незнакомец и зачем она ему нужна, но все равно было обидно. Никто не позвонил! Ей вообще никто и никогда больше не позвонит!

Мысли путались и роились, как пчелы, странным образом перелетая от неизвестного Иваныча к вполне знакомому Лукичу. И очень быстро Иваныч был забыт, а весь пчелиный рой грозной эскадрильей завис над Лукичом. Но если раньше это были какие-то миролюбивые пчелы, от жужжания которых хотелось укрыться одеялом с головой и тихо поплакать от невостребованной любви, то сейчас пчелы как с цепи сорвались, если только можно представить себе пчел в ошейниках. Они кусали Танино самолюбие до кровавых волдырей, и Тане хотелось рвать Лукича на части, кидать ему в лицо все обидные слова, какие она только знала и которые он, несомненно, заслуживал. Рассказать о том, как сильно и красиво она мечтала, как счастливо и радостно могло бы все у них сложиться, если бы не его тупость, трусость, гордыня и упрямство. Танина любовь была как посылка до востребования, за которой никто не пришел, и ее отправили назад, по адресу отправителя. В душе закипала обида за отвергнутую посылочку, в которой было столько всего нужного для жизни – любовь, верность, дом, дети.

Напряженный момент взращивания обиды был прерван звонком. Пчелы разлетелись, но продолжали жужжать, выжидая момент, чтобы вернуться.

– Танечка, я жду вас во дворе вашего офиса.

– Как я вас узнаю?

– Смело подходите к машине, которая покажется вам здесь лишней, – пояснил Иван Иванович. И опять Тане почудилась усмешка в его голосе.

Квест какой-то! Но лучше квест, чем пчелы. На этой жизнеутверждающей ноте она покинула кабинет, чтобы провести осмотр машин во дворе старенького дома, где ютилась их редакция.

В коридоре Людка кричала кому-то в трубку:

– А я тебе о чем говорю? Он мне импонирует, и я отвечаю ему взаимностью… Прикинь? У нас с ним лютая симпатия.

Сказав «пока» глазами, Людка продолжала хвастаться напряженной личной жизнью. Видимо, речь шла о разносчике пиццы. Таня прошмыгнула мимо нее на всех парусах. И это были отнюдь не алые паруса любовной романтики, а черные тряпки пиратского корабля, готового рвать и крушить. Пчелы разозлили ее до крайности. Огонь обиды подпалил фитиль мести, и это чувство придало силы и желания жить. Жить и крушить, бить по морде Лукича острыми углами невостребованной посылочки.

Во дворе носами в газоны были приткнуты вшивенькие «Лады» со своими лубочными ладьями на передке. Их горделиво подпирали корейские машинки, старательно подчеркивающие свою иноземность. Так старательно, что было понятно, что в настоящем забугорье их держат в черном теле. На приколе стояла потрепанная «Вольво», по-старушечьи поджав спущенные колеса. Рядом притулился обшарпанный «Мерседес», пытающийся подмигнуть прохожим перекошенным в аварии бампером. Таня никогда не задумывалась о скромности этого автопарка, если не сказать – о его убогости. Все было гармонично. Под стать старому дому, в котором размещалась редакция газеты, в которой работала Таня, которая носила кофточку с китайского рынка. «Дом, который построил Джек».

Машину загадочного Иван Иваныча она вычислила сразу. Автомобиль внушительных размеров и безупречных форм смотрелся горделивым щеголем на фоне дворового ширпотреба. Своим лоском и солидностью он безжалостно подчеркивал ничтожество своих четырехколесных собратьев. Автомобильный аристократ стоял поодаль, как будто не желал приближаться к плебсу. Он выделялся из общего ряда, как золотая фикса на фоне здоровых зубов. Хотя скорее как здоровый зуб на фоне гнилушек.

Весь задор игры в квест моментально покинул Таню. Паруса пиратской шхуны обмякли и сникли, как при полном штиле. Но назад дороги не было, только вперед, в пасть этой сногсшибательной машины. Таня механически переставляла ноги, понимая, что ее разглядывают. И вряд ли с восторгом. За тонированными стеклами Тане чудилась презрительная ухмылка визави. Что-то подобное она чувствовала при встрече с охраной в особняке Лукича. Опять Лукич… Вдох-выдох, дыши и живи дальше, шаг за шагом.

Из машины навстречу ей вышел человек, внешность которого показалась Тане состоящей из сплошных «не». Не старый, но и не молодой. Не высокий, но и не низкий. Не толстый, но и не худой. Не красавец, но и не урод. Не Грей, но и не Джек Воробей.

– Приветствую вас, Татьяна. Благодарю, что откликнулись на мое предложение встретиться. – Голос был вкрадчивый и властный одновременно.

Мужчина галантно распахнул перед ней дверцу автомобиля. Она села, неуклюже стукнувшись головой о притолоку салона. Хотя это у избы есть притолока. Вряд ли у избы и у такой машины может быть хоть что-то общее. Кресла оказались настолько мягкими, что Таня тихо ойкнула, провалившись в их глубины. Не успев сгруппироваться, она неловко расплылась по поверхности кресел, что не осталось незамеченным хозяином авто.

– Вам удобно?

– Вполне, – сказала Таня, сгорая от осознания своего несоответствия всему этому антуражу.

Мотор заурчал солидно и как бы с иноземным акцентом. И если бы не поплывшие за окном деревья, трудно было понять, что они уже на пути к Патриаршим, настолько мягко они тронулись с места.

Всю дорогу спутник молчал, лишь изредка уточняя технические детали: не дует? Может быть, лучше закрыть окно и включить кондиционер? Музыка не мешает? Дорога была не дальней, но долгой. Москва смиренно стояла в пробках. Подвигаясь короткими судорожными рывками по проспектам и улицам этого нелепого и трогательного в своих амбициях города, они слегка пожурили погоду ушедшего лета за чрезмерную жару, заранее усомнились в прогнозах на осень и уверили друг друга в том, что если дожди не подведут, то грибов будет много. Но погода и грибы никого не интересовали, и разговор перебивался долгими паузами, заполняемыми музыкой. Главную тему, послужившую поводом для встречи, никто не задевал. Ее откладывали на потом, под хорошую закуску. Как дорогой коньяк.

Наконец Патриаршие пруды кинули им под ноги свои легендарные тротуары. Припарковав автомобиль рядом с рестораном, спутник ловко обежал машину, чтобы открыть дверцу для Тани. Но не успел, и Таня самостоятельно выбралась наружу. Нет, она, конечно, знала про этикет, но ей хотелось избежать сцены, когда она, раскорячившись, будет выбираться из засосавших ее кресел, грузно опираясь на руку почти незнакомца. Кстати про «почти». Пора бы и познакомиться.

Но спутник не торопился. Он вообще не торопился. Неспешно согнул руку, отставив локоть, и Таня, подчиняясь ролевой игре, просунула в эту оттопыренную дыру свою ладошку. Идти под ручку Тане было неудобно, она переступила, как солдат, подстраивающийся под строй. Спутник едва заметно улыбнулся. «Наблюдательный», – с неприязнью отметила Таня.

Ресторан изнутри и снаружи был выдержан в благородном стиле сдержанного превосходства над всеми завихрениями моды. Здесь не было ничего, что выдавало бы желание его владельцев сделать свой ресторан «модным». Быть вне моды означало быть модным всегда. Казалось, что в таком ресторане еще сам Гиляровский черпал вдохновение, создавая страницы, на которые капала слюна представителей многих поколений.

Заняв место у окна, Иван Иванович и Таня углубились в чтение карты вин. Таня складывала буквы, получала бесполезные и незнакомые слова и думала только о том, как изобразить на лице вдумчивость выбора. Дырочка, через которую выходила ее уверенность, со свистом выпускала воздух.

– Что будете пить?

– На ваш вкус.

«Надо было сказать – на ваш выбор», – корила себя Таня.

Потом принесли основное меню. Увидев цены, Таня почти осязаемо почувствовала, как дырочка превращается в дырищу.

– К выбранному вину советую взять каре ягненка, – с улыбкой инквизитора посоветовал Иван Иванович.

– Я бы ограничилась крем-брюле, если можно.

– Вам сегодня можно все. Но напрасно вы отказываетесь, кухня здесь не самая плохая, кажется, они претендуют на звезду Мишлена.

– Не сомневаюсь, но я не голодна. Я недавно плотно пообедала.

«Зачем я это сказала? Кому нужны эти подробности? Хорошо еще, не стала перечислять, что съела три сосиски и два куска пиццы».

– Как мне не повезло! Но от легкого перекуса вы не откажетесь? Тогда давайте я сменю вино, и мы ограничимся устрицами? А потом вам на десерт крем-брюле. Согласны?

Таня кивнула. Все-таки мужчина ее вез, старался, да и разговор им предстоит интригующий. Ладно, пусть будут устрицы. Тем более что она их никогда раньше не ела. Даже интересно попробовать, самолично пережить тот гастрономический восторг, о котором она столько читала.

– Может быть, мы познакомимся? – взяла Таня инициативу в свои руки.

– А мы знакомы. Вы – Татьяна Сидорова, молодая и талантливая журналистка, написавшая настоящий бестселлер. Прекрасный слог, надо сказать, шикарная фактура. У вас поистине золотое перо. Женщины-читательницы погружаются в любовные мечтания, а мужчины вынашивают планы на покорение делового олимпа. Благодаря вам некий бизнесмен из простого сыродела, надо признать, с не самым безупречным прошлым превратился в кумира той части населения, которая обожает читать беллетристику и верит в то, что герои нашего времени существуют во плоти, а не только в фантазиях авторов. Этот сырных дел мастер сейчас популярен, и все благодаря вам. Но пока судьба не воздала вам должного и вы по-прежнему работаете во второсортной газетке, которая, насколько мне известно, на грани закрытия. Правда, в последнее время вы переживаете некоторый интерес СМИ к своей персоне. Так кажется? Так что я все про вас знаю, Танечка.

– Но я ничего не знаю про вас, – парировала Таня. Ей был неприятен рассказ о ее жизни в таком тоне.

– Давайте скажем так. Я – ваш поклонник, Иван Иванович. Если вас что-то смущает в моем имени, пусть будет Петр Петрович или Егор Егорович. Как вам удобнее.

– То есть вы не хотите сообщить мне свое настоящее имя?

– А зачем? Что вам это даст? У меня конкретный разговор и очень важный. Не стоит размениваться на такие мелочи, как мое имя. Заметьте, я не обманываю вас. А ведь мог бы назваться каким-нибудь Валерианом Генриховичем, и не выговоришь, и вы бы поверили.

– И что же вы хотите мне сказать, Иван Иванович?

– Вы куда-то торопитесь? Напрасно. Мне кажется, что интерьер этого ресторана представляет собой куда более ласкающее глаз зрелище, чем ваш офис, – царапнул он Танино самолюбие. – Впрочем, это свойственно вашему поколению – не уметь ценить маленькие радости жизни. Вы не замечали? Наше поколение, прошедшее через девяностые, воспринимает жизнь более, я бы сказал, радостно и благодарно. Настройтесь на приятный вечер, Танечка. Нас ждут роскошные устрицы, а вы хотите отравить встречу с ними деловым разговором.

– Значит, разговор будет неприятным для меня?

– Что вы! Разве я бы посмел в таком случае пригласить вас на ужин? Это было бы свинством с моей стороны. Только от вас зависит тональность нашего разговора, точнее, как говорит мой знакомый, его итоговый счет. Возможно, вы будете вспоминать этот вечер, жмурясь от счастья. Все будет зависеть только от вас.

– То есть разговор, ради которого вы меня пригласили, будет на десерт? О чем же мы будем говорить сейчас?

– Разумеется, об устрицах. Это пока единственное, что нас связывает.

И Иван Иванович, он же Петр Петрович, он же Егор Егорович начал рассказывать о каком-то городке Аркашон на западном побережье Франции, где разводят «несравненных» устриц. Настоятельно советовал там побывать. И непременно посетить огромную песчаную дюну, невесть откуда взявшуюся вдали от океана. «От Аркашона – рукой подать. Без этого вы не почувствуете колорит этого места, его обаяние и первозданность».

От устриц разговор перетек к мидиям, и Иван Иванович дал пару советов, где надо есть «правильные» мидии. «Вы удивитесь! Это невероятно! Неподалеку от Мулен Руж, среди толпы туристов». Таня старательно изобразила удивление, граничащее с изумлением. От мидий рассказ визави свернул на креветок и омаров, коснулся мяса акул и черепах. Таня терпеливо ждала, когда закончится список морских даров.

Разговор о морских продовольственных запасах, как желе медузы, облеплял Таню. Иван Иванович вел светскую беседу, заполняя паузу перед устрицами. Беседа все больше напоминала монолог бывалого и опытного ценителя удовольствий перед неумехой, ничего не видевшей в этой жизни, кроме облезлой редакции и каторжной работы. «Вы еще так молоды, и у вас все впереди. Разумеется, если вы этого захотите, все в этой жизни зависит от нас самих». Легкое раздражение заполнило Таню до краев. Собеседник был не прост. Он говорил без умолку, но так и не приблизился к цели их встречи. Пружина ожидания закручивалась все сильнее.

Принесли устриц. В корытцах раковин лежали беспомощные тельца необаятельного вида. Таня капнула соком лимона, повторяя движение опытного Ивана Ивановича. Где-то она слышала о том, что от лимонного сока устрица начинает пищать. Но нет, народное творчество явно преувеличивало вокальные данные устриц. Таня решила, что хватит сидеть рохлей и смотреть в рот собеседнику, пора быть раскованной и самостоятельной. Что она, устриц не видела? Конечно, видела. Их по телевидению показывали! Она поднесла раковинку к губам и смело наклонила ее. В рот потекла горько-соленая вода, как будто она нечаянно хлебнула море. Но устрица не сдвинулась. Таня попыталась всосать ее. Вышло некрасиво шумно, но безрезультатно.

– Танечка, вы ножку подсечь забыли. – Голос был окрашен в заботливые тона, но с оттенком превосходства.

Иван Иванович показал, как ножичком подрезает что-то под телом устрицы, после чего она легко транспортируется в рот. Таня покраснела.

«Надо было котлету по-киевски заказывать… Со свиным рылом в калашный ряд…» – корила она себя.

Устрица не желала терять связь с раковиной, понимая, что ее ждет дальше. Нож ерзал в поисках пуповины. Наконец-то устрица потеряла якорь, и Таня отправило мерзкое тельце в рот. О-о-о! Существо было мерзким не только по виду, но и по вкусу. Усилием воли Таня давила в себе рвотные спазмы, уговаривая, нет, приказывая организму принять этот странный дар. Организм отчаянно сопротивлялся, предлагая Посейдону подавиться таким подарком. Но с помощью вина Таня все-таки протолкнула устрицу в себя. Вытерла салфеткой выступившую испарину. И обреченно начала пилить ножку следующей устрицы.

В юности она читала про то, как европейцы угостили вождей индейцев горчицей. Те из вежливости приняли угощение и густо намазали горчицей свои кукурузные лепешки. Начали есть. Глаза их полезли на лоб, потекли слезы. Но они не могли позволить себе обидеть европейцев, выплюнуть их подарок. Мужественные индейские вожди ели горчицу с каменными лицами, по которым текли слезы, пока всю не съели.

Таня ощутила себя представителем варварского племени, которое не умеет есть устрицы. Но мужества в ней было меньше, чем у индейских вождей. Оно иссякло на третьей устрице.

Все это время собеседник делал вид, что увлечен исключительно едой и не видит, что происходит с Таней. Как говаривал Чехов, воспитанный человек не тот, кто не проливает соус на скатерть, а тот, кто не замечает, как это делают другие. Хотя почему Чехов? Это говорил его персонаж, и, кстати, не самый приличный. А сам Чехов что бы сделал? Может быть, очень даже заметил и подал бы салфетку, чтобы помочь вытереть пролитый соус.

Наконец официант убрал со стола опустошенные домики устриц и со словами «Ваш десерт» поставил перед Таней плоскую керамическую плошку, похожую на сковородку без ручки. В плошке желтело что-то вроде омлета, покрытого тонкой корочкой коричневой слюды.

– Простите, но я заказывала крем-брюле.

«Зачем я вечно извиняюсь?»

– Да-а… – как-то странно промычал официант и посмотрел на Иван Ивановича, ища в нем поддержки.

– Идите, вы свободны.

Таня удивилась. С какой это стати ее оставляют без мороженого, которое она заказала? Если официант что-то перепутал, то непонятно, почему ему нельзя об этом сказать.

– Видите ли Танечка, крем-брюле – это французское блюдо из запеченных взбитых сливок с карамельной глазурью. Вас, видимо, ввело в заблуждение то, что наши умники делают мороженое с таким названием. Попробуйте настоящее крем-брюле. Есть его надо теплым, чтобы получить наибольшее удовольствие. Уверяю вас, вам понравится.

Таня сидела, раздавленная этой новостью. Ложка французского десерта застыла в воздухе. Крем-брюле надо есть теплым… Тепло, совсем тепло, горячо, очень горячо, обжигающе горячо, горячо, как на солнце! Она все поняла. Волна благодарности смыла с души обиды и разметала черные паруса пиратского настроения. Пчелы, которые жалили ее самолюбие, превратились в бабочек, которые гладили взмахами крыльев. Милый, самый лучший Лукич! Ради нее тогда, в их единственный вечер, он превратил запеченные сливки в холодные шарики с малиновым вареньем, ради нее он лишил официанта дара речи, ради нее сам прописался в племени варваров, путающих настоящее крем-брюле с мороженым молоком. Он колдовал ради нее. Озарение отразилось на лице маской застывшего удивления и благодарности.

– Что-то не так? – заволновался Иван Иванович. – Вы странно изменились.

– Все хорошо.

– Вы уверены? Может, выйдем на воздух?

– Нет, все хорошо. Я даже не знала, что все так хорошо, – глупо и счастливо улыбаясь, ответила Таня.

– Ну раз вам хорошо, – как будто обидевшись, сказал Иван Иванович, – то мы можем приступить к заключительной части нашей трапезы. К десерту. Знаете, я воспринимаю еду как симфонию жизни, где за краткий промежуток времени проживаешь прошлое, настоящее и будущее. Аперитив – это прощание с прошлым, наброшенная на него вуаль условности. Хороший напиток перед едой – это как туман, через который острые углы прошлого становятся смягченными и безобидными.

– А настоящее? – заинтересовалась Таня. Как профессионал, она имела вкус к метафорам.

– Настоящее? Это, конечно, кусок сочного мяса или нежно запеченная рыба. Все, что идет как основное блюдо. Вы начинаете резать плоть, впиваться зубами, бороться с костями и прожилками. Вся жизнь ужимается до самого маленького настоящего, до абсолютной сиюминутности. Это миниатюра нашей жизни, вы не находите? Борьба за кусок хлеба, подчиняющая все наши помыслы. Но вот вы сыты, настоящее лежит перед вами растерзанной горкой костей. И тут приносят десерт. Легкий, воздушный и обязательно сладкий. Наступает время мечтаний о будущем. А какое будущее видится вам под крем-брюле? – без всякого перехода поинтересовался Иван Иванович. – Какой вы бы хотели увидеть себя через год, через месяц?

– Я, видимо, не умею мечтать. Ничего не приходит на ум. И крем-брюле не помогает.

– Танечка, вы меня обманываете, это нехорошо. Мечтать умеют все. Просто одни мечтают мелко, а другие масштабно. И еще одни мечтают просто так, бесплодно и глупо, а другие превращают мечты в реальность. Вот, собственно, и вся разница между людьми. Например, тот бизнесмен, о котором вы написали книгу, он смог воплотить свою мечту в жизнь. С вашей помощью, кстати. С вашей неоценимой и, может быть, даже неоцененной помощью. А что получили вы? Небольшую порцию денег? Славу? Но вы же умная девушка и прекрасно понимаете, что деньги скоро закончатся, а слава выдохнется без новой подпитки. Я вам больше скажу, ваша красота и молодость – товар весьма скоропортящийся. Вам нужно успеть конвертировать его во что-то более надежное. Нужно, пользуясь моментом, перепрыгнуть на новую ступень своей жизни, своей карьеры, войти в новый круг людей.

– И вы даже знаете, как это сделать? – небрежно сказала Таня, хотя внутри натянулась струна.

– Ничего в этом мире нельзя сделать без друзей, без влиятельных друзей. – Иван Иванович многозначительно посмотрел на Таню долгим взглядом искусителя.

– Я правильно понимаю, что вы предлагаете себя в качестве такового?

– Вы правильно понимаете.

– Но… это как-то странно… Вы меня первый раз видите… – Таня покраснела.

«Так вот зачем он меня пригласил…» Устрицы и дорогое вино нарисовали в воображении Тани картину обольщения и последующего соблазнения. Она испытала странную смесь отвращения и радости от того, что ее домогаются.

– Господи, вы меня неправильно поняли! Вы решили, что я ищу в вашем лице себе любовницу? – И он засмеялся до того искренне, что это был самый обидный смех в Таниной жизни.

«Какая же я дура!» – сгорая от стыда, подумала она.

– При всем моем восхищении вами я не имел в виду ничего подобного. – Ее собеседник погасил последний приступ смеха. – У нас с вами могут сложиться великолепные деловые и взаимовыгодные отношения. И исключительно платонические.

– Я так понимаю, что это и есть тот разговор, ради которого вы меня позвали?

– Вы умная девушка, с вами приятно иметь дело. Я начинаю понимать того бизнесмена… ну который сыр делает. Никак не могу запомнить его имя. Он, видимо, расстался с вами абсолютно удовлетворенный. – Тане послышалась ехидная нота. – Может, и наши с вами деловые отношения сложатся самым наилучшим образом?

– Но никаких деловых отношений у нас с вами пока нет.

– Так за чем же дело стало? Только вы рулите этим процессом.

– И чего именно вы ждете от меня?

– Танечка, прежде позвольте обрисовать вам перспективу. Точнее, две перспективы. Первая, назовем ее оптимистичным вариантом, сводится к следующему. Вы получаете должность руководителя пресс-службы одной не самой слабой партии. Впрочем, если вам это претит по идеологическим соображениям, можно, я думаю, договориться о работе на ведущих телеканалах. Или вы предпочитаете радио? Поверьте, я многое могу для вас сделать. У вас будут совершенно другие жизненные возможности и по части доходов, и относительно круга общения. Кстати, с квартиркой мы тоже что-нибудь придумаем. Вы ведь снимаете? И, насколько мне известно, не самый светский вариант, – и он едва заметно скривился.

– По тому, как вы это описываете, я понимаю, что другой вариант на контрасте будет просто ужасным. – Таня попыталась сказать это весело, но голос подвел, вышло сипло и блекло.

– Почему же? Просто все останется как есть. Вы продолжите работу заштатным журналистом в мусорной газетке. В ваши репортажи будут заворачивать рыбу и кошачьи какашки. Правда, работу вам придется поискать новую. Вашу газетенку мы прикроем. – Фразы Иван Ивановича стали короче и конкретнее, а голос резче.

– Газета-то тут при чем? Там же работают люди, которые не имеют к вам никакого отношения.

– Вы правы, они имеют отношение только к вам. И вы их можете подвести, сильно и незаслуженно обидеть. Но себя вы можете обидеть еще сильнее. Работу какую-никакую вы, конечно, найдете, с вашим-то талантом. Но вот про приглашения на радио, телевидение придется забыть. Точнее, про вас забудут. Уж это я вам обещаю. Никто вам больше не позвонит, и это будет грустно. Вы ведь вкусили популярность, не правда ли? И уже примерились к роли популярного журналиста. Впрочем, у вас есть все данные для этого. Повторюсь, у меня есть возможности сделать ваши способности востребованными, превратить ваши мечты в реальность.

– То есть вы предлагаете мне выбор: быть богатой и здоровой или бедной и больной.

– Примерно так, я же говорю, у вас талант формулировать мысли. Грех закапывать его в землю. – Иван Иванович отпил кофе с видом человека, который сказал все, что хотел.

– Да, но вы не сказали самого главного.

– Разве? Чего именно?

– Чего вы хотите от меня? На каких условиях на меня просыплется манна небесная?

– А-а-а… Это… Но это всего лишь технические детали, даже обсуждать неинтересно. Главное, чтобы вы сделали выбор между двумя вариантами, которые я обрисовал, – сказал он со скучающим видом, продолжая пить кофе.

– Допустим, я выбираю первый вариант. – Таня попыталась придать голосу небрежность. Вышло плохо.

– Так вы его выбираете?

– Это зависит от условий.

Иван Иванович отодвинул кофе, придвинулся через стол к Тане и сказал размеренно и жестко:

– Нет, милая Танечка, выбор никогда и ни от чего не зависит. Запомните это на будущее. Человек выбирает вариант, а уж потом мирится с его издержками. Если вы не уверены, что вам нужны деньги и популярность, квартира и влиятельные друзья, смело выбирайте второй вариант. Гордая бедность и честный каторжный труд прекрасно смотрятся вместе. К этому прилагаются моральные терзания по причине безработицы своих нынешних коллег. Они-то у вас, как я могу предположить, не семи пядей во лбу, и найти новую работу после закрытия вашей газетенки им будет не так просто. Впрочем, когда человек решается быть моральным стоиком, разве его могут интересовать такие мелочи?

Они замолчали. Разговор прервался. В полной тишине Таня доедала крем-брюле, соскребала ложкой остатки бежевого десерта и почти не чувствовала его вкуса. Внутри ее натягивалась струна желаний, по которой елозил смычок надежд. Руку протяни, и можно дотянуться до золотой рыбки, которая даст все, за чем она приехала в Москву.

– Что вы хотите взамен? – глухо спросила она.

– Так, значит, выбор сделан?

Таня кивнула. Она избегала подтверждения выбора словом. Ей казалось, что обозначить ответ жестом – это как бы посадить свой выбор «на живульку», приметать его черновой ниткой, которая легко выдергивается. Тогда как слово, произнесенное вслух, пристрачивает ответ намертво, потом замучишься отпарывать.

Похоже, что Иван Иванович уловил ее маленькую хитрость, потому что переспросил:

– Простите, не расслышал. Итак, ваш выбор?

Таня набрала воздух, как при глубоком нырке:

– Я выбираю деньги и славу. Что вы хотите взамен?

– Пустяки. Я же не Люцифер какой-нибудь, чтобы требовать вашу душу. Душа останется при вас, не волнуйтесь. От вас мне нужно лишь одно публичное интервью, в котором вы поведаете миру про моральный облик одного человека.

– О чем вы говорите?

– Вы хотели спросить меня, о ком я говорю? Впрочем, вы же уже догадались, ну же, смелее, – и он пристально посмотрел на Таню.

«Так смотрят на подопытных кроликов», – подумала она.

Действительно, догадка зрела где-то в глубине ее наития, но она не пускала ее в сознание, не позволяла оформиться в мысль, в слово, в имя. Догадка скреблась как мышь, силилась прогрызть путь на волю, но Таня старательно обманывала себя, делала вид, что не слышит эту мышиную возню. Она глушила эту догадку, выставляла ей заслон в виде совсем других вопросов. «Может, это Петр Симонович? Напечатал что-то оппозиционное, и теперь его хотят дискредитировать? Или Людка? Вдруг ее разносчик пиццы оказался сыном олигарха? И теперь предки хотят смешать Людку с грязью…» – врала себе Таня.

– Не понимаю, о ком вы говорите, – сипло сказала она.

– Хватит себя обманывать, милая Танечка. Не разочаровывайте меня, нам ведь с вами вместе работать. Вы давно догадались, что я говорю о человеке, которому вы дали неизмеримо больше, чем он вам. О человеке, который использовал вас и пошел дальше, даже не оглянувшись.

– Я не знаю такого человека, – сказала Таня, от волнения по-детски скрестив пальцы под столом. Это происходило на автомате, когда ей случалось врать.

– Господи, если вы и вправду не понимаете, о ком я говорю, то вы глупее, чем я о вас думал. Все просто – это Игорь Лукич, сыродел, поймавший с вашей помощью свою звезду.

Мышь вырвалась на свободу, все круша на своем пути. Наверное, она грызла сердце, потому что там стало больно и страшно.

А Иван Иванович продолжал:

– Помните, Танечка, знаменитый японский фильм, ставший классикой? Увы, забыл название, вылетело из головы. Там одно и то же событие рассказывают разные люди. И получаются совсем разные истории. И, заметьте, никто из них не врет, все придерживаются фактов, но смотрят на них под разными углами зрения, у каждого своя правда. Вы рассказали об Игоре Лукиче героическую сагу. Браво! Но ведь из этой же фактуры можно слепить и другой коллаж, не правда ли? Вам надо написать новую книжку. Она выстрелит огромным тиражом. Народ обожает, когда валяют в грязи прошлого кумира. А чтобы подогреть интерес к изданию, в порядке, так сказать, продвижения этого продукта на рынок, хорошо бы дать интервью про то, как неверно Игорь Лукич понял вашу профессиональную заинтересованность и как цинично он воспользовался вашей искренней восторженностью, вашим благоговейным отношением к нему. Вы, что так свойственно увлекающимся художникам, гиперболизировали его достоинства, которые у него, несомненно, есть, а он использовал это в низменных целях.

– Низменные цели – это как?

– Давайте говорить без купюр, вы же взрослая девочка. Он просто вас трахнул. Например, в ходе интервью, прямо в своем кабинете. Кстати, он у него не овальный? После чего у вас открылись глаза, и все, о чем вы писали раньше, высветилось в новом свете. И совесть журналиста не позволила вам отмолчаться, оставить прежнюю книгу без продолжения. Из одних и тех же кирпичиков вы сложите новую пирамидку. – Иван Иванович довольно откинулся на спинку стула. Он явно был доволен собой. – По-моему, я могу претендовать на процент с продаж вашей второй книги. Успех я гарантирую. Но движком всего этого мероприятия должно стать ваше интервью о грязной похоти нашего героя. Стратегия такого вывода книги на рынок гениальна по простоте и эффективности. Кстати, чем больше будет пикантных подробностей, тем больше будет тираж. Как говорится, вам и карты в руки. Что скажете?

– «Расёмон», – тихо сказала Таня.

– Что? – не понял собеседник.

– «Расёмон» – так назывался японский фильм, о котором вы говорили. Режиссер Акиро Куросава.

– Прекрасно. И что?

Времени подумать Таня не взяла, потому что, сколько ни думай, как ни тасуй колоду доводов, все равно получишь, что Иван Иванович прав. Да, ее сыродел не ангел во плоти, местам даже сволочь, и он ее бросил, как котенка, только однажды прикормив мороженым. И других женщин он бросал и мучил, и компаньонов кидал, и наверняка есть куча людей, мечтающих плюнуть на крышку его гроба. А ей деваться некуда, у нее скоро не будет ни работы, ни денег. И у Петра Симоновича, и у Людки не будет. Закроют их газету, и людям не во что будет заворачивать кошачьи какашки. Так что Иван Иванович кругом прав. В его логике нет зазоров и нестыковок. Прав, тысячу раз прав.

Таня набрала воздух, чтобы сказать «да», и услышала свое:

– Нет.

Иван Иванович не справился с изумлением:

– Но почему?

Таня хотела сказать что-то умное, определенное и убедительное, но получилась какая-то ерунда.

– Вы не угадали с крем-брюле. Я люблю не теплое, а холодное, в виде шариков, и обязательно с малиновым вареньем.

Она вышла из ресторана, понимая, что выходит из игры.

Глава 26. В думском буфете

Листопад сменился промозглостью и сыростью. Осень вступила в завершающую, самую унылую стадию. Выпал неуверенный в своих силах первый снег. От огорчения своей неуместностью и преждевременностью он заплакал, оставляя всюду влажные пятна слез.

Но в буфете Государственной думы было сухо, тепло и вкусно пахло кофе. Два друга-депутата, взяв по бутерброду и капучино, отошли за дальний столик. В их общении ничего не изменилось, лишь добавились шутки про идеологические разногласия на основании членства в разных партиях. Но это были лишь упражнения в остроумии. На территории Думы все партии сошлись в экстазе братания, лишь для журналистов изображая напряженную межпартийную борьбу.

– Ничего, Петрович, что я с тобой рядом сел? – начинал привычный раунд шуток Игорь Лукич. – В моральном разложении не обвинят? Все-таки ты представитель другой партии.

– Пей свой кофе, Игорек, и не переживай. Знаешь, как в том анекдоте: «Партия у нас у всех одна»?

Игорь Лукич знал этот старый советский анекдот, но изобразил любопытство. В исполнении Виталия Петровича любой анекдот не грех было послушать заново.

– Однажды заболел дирижер, прислали гэбиста оркестром дирижировать. Тот палочкой, как водится, помахал, музыканты свои скрипочки попилили, публика довольна, все как всегда. А после концерта дирижер, присланный из КГБ, говорит мужику, который в тарелочки бил: дескать, что-то тот в деле мало участвовал, манкировал своими обязанностями, только пару раз свое «Бац!» сделал. Музыкант оторопел и давай оправдываться. «У меня, – говорит, – партия такая».

Виталий Петрович очень похоже изобразил оправдывающегося оркестранта. Потом расправил плечи и высокомерным голосом представителя власти завершил:

– Это ты брось. Партия у нас у всех одна, а стучать надо чаще.

В новых политических реалиях старый анекдот обрел новую жизнь. Но обсуждать это не хотелось.

– Бедная страна, – резюмировал Лукич, погрустневший от анекдота.

Он молча жевал бутерброд. Но Петрович соскучился, и его тянуло поговорить, а противиться этому желанию он не умел и не хотел.

– Не скажи. Ты, Игорек, пессимист махровый. Что значит бедная? По мне, так вполне себе богатая.

Петрович прекрасно понимал, что Лукич говорил о другом. Но в его уме уже созрел маленький скетч и неудержимо рвался на свободу.

– Точно тебе говорю, Россия – самая богатая страна. Во-первых, у всех по одному ВВП, а у нас целых два – и в экономике, и в политике. Один – статистический показатель, который, надо признать, немного расстраивает. Зато второй – разведенный мужчина на галерах. Рулевой нашего нефтяного корабля. Такого вообще ни у кого в мире нет.

Лукич покончил с бутербродом и, откинувшись на спинку стула, приготовился благодарно отзываться на шутки друга.

– Но оставим политику, чисто за экономику разговор. У меня, Игорек, в памяти и в ощущениях две картинки. Картинка первая – Париж.

– Это где ты себе дверную ручку на блошином рынке купил?

– Вот какой ты въедливый, Игорек. Я тогда себе не только ручку прикупил, но и брелок с Эйфелевой башней. Могу себе позволить. Не завидуй, это портит цвет лица.

И Петрович, довольный началом, продолжал:

– Утром, Игорек, Париж пахнет кофе. Заметь, это не поэтический образ, а гастрономическая подробность. С утра я открывал окно в гостинице и впускал этот запах заодно со свежим воздухом. Уходил. Вечером возвращался. И что ты думаешь? В мое отсутствие горничная закрывала окно и вырубала отопление. Видимо, она думала, что если я открываю окно, то мне жарко. В постель ложишься, как в ледник. К утру я своим дыханием и врубленными на полную мощность батареями восстанавливал гармонию: тепло, свежий ветерок из окна, запах кофе. К вечеру все повторялось. Знаешь, что они придумали, чтобы я не открывал окна? Поставили на подоконник какие-то горшки, неподъемные икебаны как презент от отеля. «Нам для вас ничего не жалко, месье из России».

Петрович передернулся, вспоминая тот холод. Потом расплылся, сменив воспоминания:

– И вторая картинка – наш Надым. Ты, Игорек, человек некультурный, поэтому даю вводную: это Ямало-Ненецкий округ, за Полярным кругом. Закончили мы переговоры о поставке курятины, сейчас, говорят, шофер будет. А гостиницу из окна видно, рукой подать. Дай, думаю, пешком пройдусь, местный колорит почувствую. Короче, отпустил шофера и пошел. На середине пути я стал думать, куда ближе – в гостиницу или назад, в офис. Просчитаться было страшно, от холода воздух стал осязаемо тягучим и не втягивался в легкие. Веришь ли, Игорек, перед глазами проплыли рассказы Джека Лондона, которые плохо кончились.

Игорек всем видом показывал, что верит. Он был благодарным слушателем.

– Но кое-как дошел. Первые пять минут в номере были счастливейшими в моей жизни. На шестой минуте я понял, что от жары и духоты умирают еще мучительнее, чем от холода. Батареи не регулировались. Вообще. Вся гостиница ощетинилась открытыми форточками, иначе был гарантирован тепловой удар. По гостиничным коридорам ходили как в сочинском пансионате – босиком и чуть ли не в купальниках.

Петрович даже раскраснелся от воображаемой жары.

– И вот я спрашиваю тебя, друг сердечный, какая богатая страна может позволить себе отапливать воздух Заполярья? Пустите марсиан пожить зимой в Париже и в Надыме, и пусть они скажут, кто богаче. А если марсианину показать нашу поливальную машину, конкурирующую с дождем? Или особняки слуг народа? Это что можно о народе подумать, если его слуги так живут? Вывод однозначен: к бедным нас причислили только ввиду отсутствия марсиан как объективных судей.

– Да, осталось только марсиан найти, которые нас к богатым странам причислят, – подвел итог Лукич. – Так что поиск марсиан – это наша первоочередная национальная задача.

– Ну тогда Илон Маск – агент нашего Роскосмоса, – резвился Петрович.

В это время в буфет зашел Валериан Генрихович. Выступая в прениях, он имел успех, ему хлопали на полсекунды больше прежнего выступающего, и поэтому он был в приподнятом настроении. Жестом он поприветствовал друзей.

– Пойдем отсюда, а то еще подсядет, с него станется, – неприязненно сказал Лукич.

– Зря ты так. Здесь и хуже экземпляры попадаются.

– Я в сортах дерьма не разбираюсь. – Лукич решительно встал.

– А зря. Это ты в парфюме можешь не разбираться, а в дерьме при нашей работе разбираться нужно, – то ли пошутил, то ли поучил Петрович.

Они вышли из буфета.

– А ты чего на него сердитый? Повод есть?

– Да нет, вроде он мне ничего плохого не сделал. Даже наоборот, все договоренности выполнил, депутатским мандатом меня обеспечил. Предъявить ему мне нечего, но тошнит от него. Какой-то он…

– Болтун с двойным дном, – подсказал Петрович.

– Вот-вот. Короче, общаюсь с ним по суровой партийной необходимости.

– Ладно тебе. У него тоже жизнь не сахар. После выборов, я слышал, он в опалу у твоего всемогущего Пал Палыча попал. Взъелся на него за что-то старик, где-то он накосячил.

– Что? Отравил не того? Он же специалист по деликатным поручениям.

– Ну и шутки у тебя пошли. Конченым пессимистом ты становишься, как я погляжу.

– Да нет, просто настроение какое-то… Но я так понимаю, что опала миновала, наш друг опять на коне, с трибуны не слезает. Шеф посерчал да и простил. Как ему без такого помощника историю вершить? Пал Палыч у нас как природа – суров, но не злонамеренен.

– Пышно выражаешься, однако. А скажи ты мне, друг сердечный, ты сегодня во сколько освобождаешься? Может, заедешь ко мне коньячку попить?

– Сегодня не смогу, Петрович. У Ники премьера, иду изображать зрительский восторг. Генеральный спонсор, как-никак.

– Даже так? Я думал у тебя там все закончилось, – и Петрович замолчал, остановившись у «стоп-линии». Личную жизнь друг друга они не обсуждали.

– Правильно думал. Ее творчески и физически ныне оплодотворяет господин Савраскин, а я, как дурак, финансирую их творческий союз. Что-то вроде компенсации за расставание. – Неожиданно Лукич пододвинул «стоп-линию».

– Даже так? – сочувственно удивился Петрович.

– Ладно, все нормально. К тому же Ника, как человек искусства, попросила не так много. Оплатить постановку, проспонсировать их антрепризу… За расторжение любовной связи взяла по-божески, не находишь?

– Взяла сколько смогла. В нашем деле отсутствие штампа в паспорте – лучшая страховка для бизнеса. Лера-то тебя тогда сильно пощипала…

– Ладно, проехали. – Лукич восстановил «стоп-линию».

– А чего так грустно, Игорек? До конца света времени много, успеешь еще дерево посадить, потом спилить его и дом из него построить. – Петрович пытался замять неловкость от передвижки туда-сюда «стоп-линии». И, как всегда бывает при таком старании, стало только хуже.

Повисла пауза.

– Ты про сына забыл, – глухо сказал Лукич. – Как там? Мужчина в жизни должен посадить дерево, построить дом и вырастить сына. Ненавижу эту пошлость.

Он каким-то неопределенным жестом показал, что разговор окончен, и торопливо пошел по лестнице, покрытой ковровой дорожкой протокольно-красного цвета. Лестница уводила его на верхние этажи цитадели власти. Там, наверху, были ключи, которые отпирали шлюзы, наполненные молоком. Там пахло сыром. Он шел на этот запах, как гончая по заячьему следу, и понимал, что уходит от других следов, которые пахнут провинциальной радостью и молодостью. Они ведут к мороженому с малиновым вареньем, к ночному кружению вокруг собора Василия Блаженного, к восторженности и доверчивости умненькой девочки Тани, которой он так и не позвонил.

Почему? Ответа у него не было. Временами он чувствовал тоску и невнятные толчки в груди, тогда он решительно доставал телефон и находил ее номер. Но в последнюю секунду решимость заменялась вязким сомнением, желание увядало, и телефон нырял обратно. Игорь Лукич даже не пытался найти этому объяснение. Зачем? Какая разница, какие доводы подсунет его изворотливый ум, в какие слова будет обличено то, что останавливает его от одного-единственного звонка. Важно лишь то, что что-то его удерживает, не позволяет. Где-то в нерешительности терзались весы, на которые была взгромождена вся его жизнь, прошлая, настоящая и будущая. Он сам не понимал, как расфасована она по двум чашам. Да и какая разница? Важно действие, точнее, бездействие, а не слова, которыми можно заболтать все, что угодно. После десятой неудавшейся попытки Игорь прекратил эти эксперименты над собой. Дал команду «отбой» и удалил Танин номер. Не за ненужностью. Он боялся, что однажды на одну из чаш этих весов ляжет облачко тревожного сна или случайный взгляд прохожего, какой-нибудь пустяк, вроде духоты перед грозой, и тогда весы придут в движение, и он позвонит. Но доверить жизнь случайности он не мог. Ладно бы свою, но Танину… Он удалил телефон, чтобы обезвредить свои мечты.

Глава 27. Возвращение домой

Между тем Танина жизнь входила в новые берега. Или, правильнее сказать, в старые. Берега были покатые, заросшие разнотравьем и засыпанные мусором в местах удобного спуска граждан к воде. Но сейчас никого к воде не тянуло. Стояла поздняя осень, и горожане обсуждали, скоро ли дадут отопление.

В городке, куда вернулась Таня, все было по-прежнему. Время здесь не летело вперед, а ползло по кругу. Родители Тани делали вид, что очень рады возращению дочери, и ждали, когда «сама все расскажет». Мама готовила для нее не просто сырники, а «твои любимые», а папа нарочито громко и возбужденно рассказывал, какая напряженная и энергичная научная жизнь кипит в их институте. Из чего Таня делала вывод, что там полный отстой и штиль. Да и сырники она никогда не любила.

Иногда ей хотелось прикрикнуть на них: «Хватит, я просто вернулась, это не трагедия, все живы, давайте все будет как прежде. По крайней мере, я стараюсь, я очень сильно стараюсь, и у меня когда-нибудь это получится». Но родители продолжали жить со скорбными лицами, сменяемыми на фальшивую веселость, как только слышали Танины шаги. От этого ее пребывание дома превращалось в нескончаемую демонстрацию оптимизма под вывеской «Мне уже лучше». Она карикатурно радовалась зацветшему кактусу на окне, с подчеркнутым вниманием слушала новости про дочерей маминых подруг. И ловила недоверчивый взгляд родителей: «Правда лучше?» «Нет!» – хотелось крикнуть ей в ответ и прекратить этот спектакль. Но после спектакля люди расходятся по домам, а им идти было некуда, они жили словно в театре.

Теперь дома был театр. А дом был в театре. Там было естественно и спокойно, несмотря на постоянные вулканы местного значения. Таня пошла работать в ТЮЗ, поделив ставку с Прекрасной Валерией. После Нового года Валерия Геопольдовна планировала воспользоваться священным правом уйти на пенсию, передав литературную часть ТЮЗа Татьяне Сидоровой.

На второй день после возращения из Москвы, озверев от «твоих любимых сырничков», от «любимых тапочек» и от «смотри, это же твоя любимая кукла!», Таня побежала в ТЮЗ, к Валерии Геопольдовне. Так больная кошка убегает от мучивших ее своей заботой хозяев и, подчиняясь инстинкту, находит траву, которая спасает ей жизнь. Или не находит и умирает подальше от людей, ставших невыносимыми.

В ТЮЗе ничего не изменилось. Даже вахтер на служебном входе был тот же самый, с той же противной привычкой делать вид, что не узнает людей без пропуска. Но тут он так удивился Таниному визиту, что от неожиданности изменил себе и громко признал ее: «Ба! Танюш! Вот это новость!» Этого хватило, чтобы пройти.

В кабинет Валерии Геопольдовны Таня постучалась громко, чтобы этим стуком спугнуть свои воспоминания, как стайку воробьев брошенным камнем. Когда-то она пришла сюда школьницей, здесь испытала первый стыд от своего опуса, здесь научилась писать так, что стыдно за написанное уже не было. Прекрасная Валерия обточила ее перо, вложила в руку. Таня специально придала воспоминаниям некоторую пафосность и даже слащавость, лишь бы заглушить ту мысль, что она стучится в дверь бывшей тещи Игоря. И честно ответить себе на вопрос, в каком качестве сейчас для нее ближе Валерия, она не могла.

– Да-да, войдите. – Голос был по-прежнему деловит и приветлив.

«Вот круг и замкнулся», – подумала Таня и начала свою новую старую жизнь.

Глава 28. Накануне Нового года

Ближе к Новому году у депутатов началась активная подготовка к зимним каникулам. В буфете, в туалете и в коридорах сравнивались достоинства Сейшельских и Канарских островов, Майорки и Мадагаскара. Особенно авторитетным экспертом в этом вопросе был розовощекий и загорелый депутат, который регулярно со всех трибун призывал сограждан ощутить все прелести курортов Краснодарского края.

Игорь Лукич, подбивая итоги года, вспомнил, что за суетой бизнеса упустил одно дело, которое стало традиционным. Он забыл оказать спонсорскую помощь газетке Петра Симоновича, оплатить им новогодний корпоратив. А подчищать все дела до боя курантов было его привычкой и внутренним цензом на вступление в новый год. Этим питалась иллюзия, что с 1 января начнется новая жизнь. Хотя давно никакой новой жизни у него не складывалось, менялись лишь технические детали старой.

Вообще-то Лукич ненавидел эту традицию российского офисного планктона напиваться сообща за счет фирмы. Он не мог взять в толк, зачем людям, которые каждый день видят друг друга, собираться вместе еще и в свободное от работы время. Может, это такая форма сиротства и у них никого нет, с кем можно выпить? Или просто законспирированная месть владельцу бизнеса, своеобразная форма раскулачивания? Дескать, хоть по праздникам, а погуляем за твой счет, буржуй.

Но раз людям нравится, ему не жалко.

Он набрал телефон Петра.

– Привет, Петь! Прости, замотался, не звонил сто лет. Короче, я извиняюсь. Идем дальше. Новый год на носу, давай собирай свою газетную братию, заказывай ресторан, ну там подарки какие-то. Я оплачиваю…

– Игорь, спасибо, конечно… – прервал его Петр Симонович.

– Подожди, не перебивай. Деньги могу только по безналу…

– Игорь, не нужно, – опять перебил товарищ.

– Ты дашь договорить? Тебе, может, и не нужно, а твои сотрудники не откажутся.

– Игорь, нет никаких сотрудников. Газета закрылась.

Повисла пауза. Игорь Лукич переваривал услышанное.

– Не понял.

– А что тут понимать? Газету прикрыли, все разбрелись кто куда. Мне относительно повезло, я нашел работу довольно быстро и не жалуюсь. Тружусь теперь в рекламном агентстве, так что обращайся, если что.

– Ерунда какая-то… Почему прикрыли? И почему мне не позвонил?

– Это был наезд по всем фронтам, не хочу вспоминать все подробности. Но было ясно, что это чей-то заказ, кому-то нужно было нас наказать, и они это сделали. Правда, так и не сказали, за что. – Было слышно, как Петр вздохнул. – Потому и не звонил, Игорь, чтобы тебя в это дело не впутывать. Ты-то тут каким боком? Где-то мы накосячили, а ты мог из-за нас нажить себе неприятности. Я же тебя знаю.

– А Таня Сидорова? Твоя сотрудница? – задал Игорь вопрос, который прорвался через все дипломатические запреты. Но это было единственное, что он сейчас хотел знать.

– Таня? Таня ушла в самом начале этой истории. Мы еще надеялись на что-то, пытались бороться, а она сразу написала заявление по собственному желанию, в первые же дни.

– И ты отпустил? Она ж у тебя – лучшая.

– Я уговаривал ее остаться, дескать, мы еще поборемся, в арбитраж пойдем. Все как в кино: «Наше дело правое, победа будет за нами». А она несет околесицу: дескать, подписывайте скорее, тогда, может, еще и обойдется. Тычет свое заявление, прямо неловко за нее стало, вроде адекватной всегда была, а тут несет какой-то бред: «Это все, что я могу для вас сделать, Петр Симонович, простите меня. Но вам надо побыстрее от меня избавиться. Если и это не поможет, то даже не надейтесь, этот каток не остановить». Короче, у Танечки на фоне литературного успеха, видимо, мания величия развилась. Она как-то свою персону с нашим закрытием связала. Ерунда, конечно! Но сколько ни расспрашивал, только плакала. Просила помочь Людке работу найти.

– Так она нашла новую работу?

– Людка?

– Какая Людка?

– Это бухгалтерша наша, огонь девка.

– Петя, сосредоточься. Мне нет дела до Людки, даже чумовой. Где сейчас Таня? – Игорь наплевал на всякую конспирацию и рычал как танк.

– Не знаю. Нет, правда, Игорь, не знаю. Мне тогда не до того было. Мы еще какое-то время барахтались, бегали по кабинетам. Но все напрасно. На нас смотрели с жалостью, как будто мы приговорены, но еще не знаем об этом. А Люда, кажется, в сеть пиццерий перешла, но это не точно.

– Петь, ты можешь узнать?

– Что? Точно ли Людмила трудится в пиццерии?

– Петя, я сейчас тебя убью. Ты можешь узнать, где сейчас Таня? – Голос у Лукича стал глухим, как из башни танка.

– Вообще-то даже не представляю себе, как это сделать. У меня и с Людой-то связи нет. Знаешь, со сменой работы будто новая жизнь началась. Не поверишь, Игорь, я всегда высокомерно относился к тем, кто работает в рекламном бизнесе. И напрасно, здесь много квалифицированных и даже талантливых ребят…

– Извини, Петя, мне некогда. Пока. – В трубке раздались короткие гудки.

Танк развернулся и поехал прочь, вминая кочки в замерзшую землю.

* * *

Игорь Лукич без сантиментов напросился на коньяк к Петровичу. Вообще-то тот попытался увильнуть, ему до конца года хотелось подчистить свои дела. Но обычно чуткий к таким вещам Игорь на этот раз был до наглости настойчив. Значит, очень надо человеку. Петрович вздохнул, прикинул, как починит свой сломанный график, и сказал: «Добро, приезжай», хотя понимал, что это пустая формальность и Игорь наверняка уже на пути к нему.

– Что стряслось-то? – сказал вместо тоста Петрович, разлив коньяк по правильным бокалам.

– Да фигня какая-то, – ответил, чокаясь, Лукич.

– Нормально. Достойный повод выпить, – усмехнулся хозяин кабинета. – Только ты осторожнее, с каждой фигни пить – так и спиться недолго.

Они выпили. Петрович понимал, что Игорь не знает, с чего начать, и терпеливо ждал. Но ждать молча он не умел. К тому же его байки давно стали ритуальной частью их встреч, а традиции надо уважать.

Игорь задумчиво смотрел в угол кабинета. Петрович для верности осмотрел тот угол, убедился, что там ничего нового нет, и начал веселить друга:

– Вот скажи мне, Игорек, ты русский язык знаешь?

– Практически в совершенстве. Не поверишь, Петрович, я его носитель. Как говорится, nativespeaker, – не отрывая взгляд от угла, машинально ответил Лукич.

– Не торопись, Игорек, с таким опрометчивым заявлением. Раньше и я думал, что знаю русский язык. А тут меня сын просвещать стал… Короче, скажи-ка ты мне, друг сердечный, одушевленные или неодушевленные слова «труп» и «покойник»?

– Петрович, ты издеваешься?

– Нет, ты погоди артачиться. Все-таки?

– Ну неодушевленные. Дальше что?

– А то. Я же говорю, Игорек, темный ты человек. Можно даже сказать, малограмотный. К твоему сведению, «труп» – неодушевленное существительное, а «покойник» – одушевленное.

У Игоря Лукича в глазах промелькнул интерес, он оторвался от созерцания угла.

– Да иди ты! Почему?

– По кочану. Точнее, по результатам сравнения множественного числа винительного падежа с родительным.

– Это как?

– Это так, что без пол-литра не разобрать. Школьный курс русского языка, между прочим. А как бы ты, Игорек, поделил слова «атлас» и «узбек» на слоги? – наращивал обороты Петрович.

– Ну, это-то понятно. Ат-лас и уз-бек. А что? Есть варианты?

– Игорек, ты даже не малограмотный, ты просто варвар какой-то! Делить на слоги надо с учетом четырех степеней звонкости… Или ступеней? Черт, забыл, надо у сына спросить.

– Петрович, – перебил Лукич, – наша с тобой общая бывшая теща, Валерия Геопольдовна, если помнишь, – филолог. Но даже она так не задвигала.

– Потому что она старорежимная. Сейчас тебя бы в современной школе на второй год оставили, ей-богу. И ее тоже. Как-то там в их учебниках все хитро объясняется, но только по слогам будет «а-тлас» и «у-збек», – Петрович победно взирал на изумленного друга.

– Петрович, у тебя ребенок точно в нормальную школу ходит? Не в Хогвардс какой-нибудь? Аки Гарри Поттер. Он ничего не употребляет?

– Мой ребенок ходит в нормальную школу. А ты дальше советской школы не продвинулся. Я же говорю, Игорек, темная ты личность. Ты небось думаешь, что язык – это чтобы говорить, писать, читать. Я тоже так думал. Наивный! Наше Министерство образования растоптало мой оптимизм, раскатало его в тонкий блин, свернуло трубочкой и засунуло в неприличное место.

Игорь благодарно начал подавать признаки веселости.

– В мусорку, Игорек, в мусорку. А ты что подумал?

– Подожди, тогда как твоего сына учат того же «узбека» переносить?

– А-а, во-о-от! Тут мы дошли до твоего самого дремучего заблуждения, что слова переносят по слогам. Ни фига, Игорек! Нас обманывали в советской школе! По слогам деление будет «у-збек», а переносить можно и нужно «уз-бек». Так-то!

– Ты это сейчас серьезно?

– Игорек, смирись со своей увечностью. Все зависит от того, по восходящей или нисходящей звонкости стоят согласные. Я это со слов сына запомнил, но осмыслить так и не смог. Говорю тебе, тут без пол-литра не разберешь. Меня сын три вечера ломал, я так до конца это и не понял.

– И кто это все придумал? Кто придумал, что «покойник» одушевленный? Какой… изобрел эти четыре ступени звонкости?

– Ну, положим, придумали это ученые-филологи. К ним лично у меня претензий нет. Надо же им на чем-то свои кандидатские и докторские диссертации защищать. Но между ними и детьми стоят чиновники из министерства. Вот скажи ты мне, Игорек, в каком больном мозгу родилась идея впихнуть в школьный курс изыски филологической мысли? Какая еще богатая страна может себе это позволить? На фига ребенку знать, что сравнения бывают с метафорическим переносом смысла и с метонимическим?

– Это ты что сейчас сказал? – уже улыбался Лукич.

– Господи, ты и этого не знаешь? А мой сын в шестом классе знает! Зато книжек он не читает, некогда ему. Знаешь, что я тебе скажу, Игорек? Вот помяни мое слово, будущие русские писатели обязательно выйдут из нынешних двоечников и троечников, спасенных здоровым пофигизмом от министерского маразма. Потому что старательно учиться по нынешней «продвинутой» программе – это гарантированно ненавидеть русский язык. Толстой, садись, два! Бунин, пошел, дебил, на второй год! Достоевский, без отца в школу не возвращайся! Никакой Пушкин не защитит ребенка от министерской тетки, – распалился Петрович. Видимо, занятия с сыном произвели на него слишком сильное впечатление.

– Ладно, простим Александра Сергеевича за его бессилие, – примирительно сказал Лукич, у которого не было детей и поэтому он был более спокоен в этом вопросе.

– А он – нас.

– Нас-то за что прощать?

– За нашу безропотность.

Помолчали.

– У тебя-то что стряслось? – Петрович чувствовал, что прелюдия закончилась и что она была не напрасной. Игорек больше не смотрел в угол.

– Да ерунда какая-то… Даже не знаю, как определить эту ситуацию. Маразм какой-то!

– Игорек, между маразмом и ерундой огромная разница, пора бы научиться различать.

– Ладно, не цепляйся к словам. Помнишь, у моего знакомого Петра была газетка? Ну мы в детстве еще вместе росли, я рассказывал иногда о нем…

– Помню, – соврал Петрович, чтобы ускорить рассказ.

– Так прикрыли эту газетку, еще осенью прикрыли, оказывается.

– Понятно, – опять соврал Петрович, – ты ему, что ли, работу ищешь? Я могу в одном хорошем издательстве спросить, но ты тоже, насколько я понимаю, имеешь выход на нужных людей…

– Нет, Петрович, ты не понял. Работа ему не нужна. Точнее, нужна, конечно, но он ее сам давно нашел. Кажется, где-то в рекламе, но не суть. Идем дальше. Понимаешь, меня эта история как-то не отпускает. Их закрыли «сверху», а газетка плевая была, если кого-то и критиковала, то это как укус комара был. Понятно?

– Пока нет.

– Мне тоже.

Разлили коньяк. Лукич пил задумчиво, а Петрович с недоумением.

– Не было, Петрович, да и быть не могло у них таких косяков, чтобы кто-то давить их стал. Тут что-то другое.

– И что? – Петрович не скрывал своего недоумения. – Мы что сейчас обсуждаем? Почему какую-то мелкую газетенку схлопнули? Тебе слава Шерлока Холмса покоя не дает? Начнем с версии, что собачка твоего Петьки справила нужду на колесо какого-нибудь мстительного начальника. Еще версий подкинуть? Нам делать нечего? Твой Петька нашел работу, все как-то устроилось. Ты за свободу слова впрягаешься, что ли? Я что-то не пойму, Игорь. Или я тупой, или ты чего-то недоговариваешь.

– Ты не тупой, – подтвердил Игорь.

– Значит, ты недоговариваешь?

– Допустим.

– Ну ладно, ты посиди тут, подумай, а я пока поработаю. – Петрович сделал вид, что встает.

– Петрович, в этой газете работала Татьяна Сидорова, которая написала ту книгу. Ну обо мне, – и Лукич смутился.

Петрович грузно сел обратно.

– Ясно. Помню ее, тонкая такая. И это надо понимать так, что эта Татьяна Сидорова тебе… – Петрович поискал слово, – небезразлична тебе, скажем так.

– Да. – Игорь посмотрел в глаза другу.

В этом взгляде была просьба свернуть шутки, и Петрович ее уловил. «Вот ведь как бывает…» – озадаченно подумал он.

– И ты это как-то связываешь?

– Не знаю, Петрович, но как-то не выходит из головы эта история.

– А ты с Татьяной это обсуждал? Что она думает про это все?

– Нет.

– Почему?

– У меня нет с ней связи.

– То есть? – еще больше запутался Петрович. «Санта-Барбара какая-то!»

– Так вышло, что я удалил ее номер… Ну это долго объяснять. – Игорь смутился и, чтобы это скрыть, вернулся к деловой стороне беседы: – Видишь ли, Петрович, Петька говорит, что она себя как-то с этим всем связывала. Надеялась, что их газетенку оставят в покое, если она из нее уйдет. О Людке просила побеспокоиться.

– И что она? Ты пытался ее найти?

– Людку?

– Какую Людку?

– Это бухгалтерша их.

– Игорь, ты поглупел, что ли?

Это было равносильно вопросу «Ты влюбился?», поэтому Игорь попытался отшутиться:

– Понял, не дурак, был бы дурак, не понял. Таню найти мне не удалось. Она уволилась, когда все это только началось, пропала. Вчера я через Петьку восстановил ее телефон, позвонил, но, оказывается, такого абонента больше нет, она сменила номер. – Игорь заметно погрустнел. – Но я хочу понять, что там случилось.

Он так старательно играл азарт детектива в погоне за истиной, что Петрович с каждой минутой понимал все отчетливее, что его друг обманывает его, себя и все прогрессивное человечество. Эта история имеет для него значение только в связи с Таней. Игорь точно не из числа бузотеров, которые переживают за свободу слова. Потому что, как умный человек, он понимает, что такой свободы нет нигде, разница между странами состоит лишь в способах ее имитации. Значит, задела чем-то Таня. А он тогда ей шансов почти не оставил, старый циник. Вот ведь как бывает, вроде знаешь друга как облупленного, а раз – и новая грань, новый поворот. И от этого открытия у Виталия Петровича, солидного бизнесмена, не единожды женатого мужчины, отца нескольких детей, рассеянных по разным бракам, сдавило горло юношеским спазмом горячего удивления перед щедростью жизни.

Он отошел к окну, чтобы сбить в себе эту волну, считая ее неуместной для его возраста.

На улице было темно, снега почти не было. Но на Новый год обязательно побелеет. Дед Мороз еще ни разу не нарушил договор с москвичами. Снег, оставленный на «черный день», будет вытрясен из самых потаенных закромов, из самых укромных мест небесного складского хозяйства. Щедрый на последнее, что у него есть, русский Дед Мороз – самый честный партнер и верный союзник. Не то что все эти поставщики и ритейлеры, рекламщики и транспортники, консультанты и инвесторы, банкиры и адвокаты, арбитражные судьи и министерские чиновники. Ни на кого нельзя положиться, все только на себя одеяло тянут, кидают и хитрят, выгоду блюдут.

Петрович скривился, мысли про дела, завершенные и недоделанные, заглушили гимн Деду Морозу. Вот так всегда, душа просит песен, а получает финансовый отчет. Начал с Деда Мороза, а уперся мыслями в бизнес-план. Вместо поэзии, куда ни кинь, банальная рутина, конкуренция. Сплошной голый материализм. Вместо детектива…Стоп!

Петрович почувствовал, что память сделала стойку, как охотничий пес, наткнувшийся на гнездо. Как будто он вслепую нащупал нечто в темном чулане, зажал в руке и теперь будет тянуть на свет. Может, и стоящая вещь, а может, ерунда пустяковая, которую давно пора из чулана на свалку вынести.

– Игорь, я не знаю, имеет ли это отношение ко всей этой истории, но мне как-то по осени один мужик в министерстве странную вещь сказал. Только ты спокойно, ладно?

Игорь кивнул, и сделал это с такой поспешностью и амплитудой, что о спокойствии лучше было не говорить.

– Зашел разговор о разных там субсидиях, компенсациях, короче, государственной помощи нам, аграриям. Я тогда с этим министерским кренделем в тесном контакте работал, в доверительных отношениях был. И как-то мельком прошло у него, что не удалось тебя от кормушки отжать, попал ты таки в Думу и с этим они вынуждены считаться. Хотя первоначальный расклад по деньгам на тебя не был рассчитан, что ты поперек прежних договоренностей лег. Он даже как-то так выразился, что «пришлось по новой карты раздавать». Я тогда этому значения не придал, в прошлом копаться мне не хотелось. Зачем, думаю, все равно же Игорек в депутаты прорвался. А сейчас думаю, может…

– Что – может? – спросил Игорь.

– А то и может, что выкинуть тебя хотели. И где-то случился у них сбой, вот ты и проскочил. Ты сам-то что думаешь?

– Газета-то тут при чем? – глухо ответил вопросом на вопрос Лукич.

– Ни при чем, конечно. Прихлопнули твою газету просто так. Устраивает ответ? Ну не знаю я, Лукич, не знаю! Я же не всевидящий. А вот то, что ты поперек им встал, было дело. И то, что Таня там работала, это тоже не просто так. Может, наказать хотели? Все-таки она сильно твой вес своими стараниями подняла. Книжкой той она твою репутацию, можно сказать, в золотую рамочку вставила. Кто там у вас на раздаче мандатов сидел? Не сам же Пал Палыч? Он хитрован еще тот, сам такими делами не будет заниматься. Думай! Кто там такие дела разруливал?

– Есть там один такой… гуттаперчевый мальчик великовозрастный.

– Ну ладно, мы там уже ничего не узнаем, и слава богу, Игорь. Очень прошу тебя, не вороши это дело. И на меня не ссылайся, если что. Пойми, таких подковерных игр везде полно, люди, как пауки в банке, друг друга жрут и давят. Ты слишком многим рискуешь, если начнешь врагов плодить. Заканчивай с этим расследованием.

– Я еще и не начал.

– Вот, значит, самое время заканчивать, иначе поздно будет. Пойми, в каждом деле есть свои ограничения. Вот у балерины ограничения по весу, она не может себе позволить тортик съесть. А у бизнесмена ограничения по конфликтам. Ну не можешь ты себе позволить кому-то из верхов по морде дать, как бы тебе этого ни хотелось. Да что я тебе говорю? Ты сам все прекрасно понимаешь. Терпи, Игорек, терпи. Ты на праздники куда едешь? – резко поменял он тему.

– А на фига тогда?

– На фига ехать? Чтобы отдохнуть…

– Нет, на фига тогда бизнес делать, если он меня свободнее не делает?

– Все, Игорек, сворачиваем митинг. Философские вопросы мы с тобой обсуждать сейчас не будем, – и Петрович разлил остатки коньяка. – Мне еще с сыном уроки делать, я прямо тащусь от их русского. В маразме есть что-то притягательное, не находишь?

– Не нахожу. – Игорь выпил коньяк и очень ненатурально сделал вид, что вспомнил о какой-то назначенной встрече. Он спешно попрощался и направился к выходу.

«Только бы дров не наломал, дуралей», – подумал Петрович с завистью. Он завидовал тому, что Игорь моложе его, хотя они и ровесники. Только молодые бывают влюбленными и глупыми, независимо от возраста.

Глава 29. Блеф

Игорь Лукич в студенческую бытность хорошо учился и редко списывал на экзамене. Но однажды, в самый разгар романа с Варварой, его будущей первой женой, он подошел к сессии с девственным сознанием. Там болтались только строчки каких-то бардовских песенок, которые любила напевать Варвара, нещадно фальшивя, и расчеты с бригадиром разгрузочно-погрузочных работ с ближайшей железнодорожной станции, где удавалось заработать на цветы и босоножки для той же Варвары. Не самый подходящий багаж для сессии – ни формул, ни алгоритмов, ни конспектов. Легкая паника переросла сначала в стойкую тревогу, а потом и в гнетущее предчувствие надвигающейся катастрофы. Игорь спал и видел сны про свое отчисление.

Варвара пыталась помочь, сгребая для Игоря килограммы чужих конспектов, на изучение которых у него не было ни времени, ни сил. Впихнуть все это в парализованный паникой мозг он не мог. Дело шло к печальному финалу.

Спасение пришло откуда не ждали. Субтильный, малообщительный и очень одинокий студент их курса, имени которого неблагодарная память даже не сохранила, пришел к Игорю и предложил помощь. Он покупал дружбу и покровительство. Игорь срядился на покровительство. В ответ студент рассказал ему систему, по которой он удачно списывает много сессий подряд. Это было настоящее ноу-хау. Остроумное, дерзкое и очень эффективное списывание гарантировало результат.

Игорь попрактиковался в тиши библиотеки и пошел на экзамен. Но все-таки в деле списывания он был салагой и быстро привлек внимание профессора. Его выдавали нервно сжатые губы и округлившиеся от страха глаза. Студент и профессор несколько раз сталкивались взглядами, и Игорь тихо потел от волнения. Однако все было шито-крыто. По крайней мере, Игорю так казалось. И вот, когда он почти закончил переписывать убойное доказательство теоремы со шпаргалки на экзаменационный лист, к нему подошел профессор и победно сказал: «Молодой человек, как вам не совестно? Вы же списываете! Немедленно покиньте аудиторию, встретимся на пересдаче». И Игорь, сгорая от стыда, ушел. Правда, остальные экзамены он как-то осилил и счастливо избежал отчисления.

На пересдаче этого злосчастного предмета он вырвал из рук судьбы свою положительную оценку и, окрыленный этим результатом, решился спросить у профессора о причине своего провала. Как же его разоблачили? Ведь технически все было, кажется, безупречно. По крайней мере, он так и не смог найти объяснения своему фиаско. И тогда профессор, задумчиво посмотрев поверх очков, невозмутимо сказал: «Вы, молодой человек, видимо, не играете в покер. Очень занятная игра, между прочим. В ней иногда, чтобы выиграть, надо блефовать». – «Так вы не видели, как я списываю?» – «Нет, конечно, я лишь предполагал это по вашему взволнованному виду, не более». Игорь сто раз забыл этот предмет, под пыткой не смог бы доказать коварную и каверзную теорему, но урок профессора-картежника запомнил на всю жизнь. Больше никому и никогда он не позволял блефовать.

Игорь Лукич, вспоминая профессора, дожевывал третий бутерброд в думском буфете. Время шло, а Валериан Генрихович все не шел. Покупать четвертый бутерброд не хотелось. «Так и разориться недолго», – подтрунивал над собой Лукич.

Наконец в буфете появился неприметный силуэт «серого кардинала» ведущей партии. Партия вела за собой народ, но не уводила слишком далеко, за что ее ценили все ветви и звенья государственной власти.

Валериан Генрихович взял себе салат «Цезарь», жульен из белых грибов и парочку пирожков, чисто машинально отметив, что заплатил за этот продовольственный набор меньше, чем вчера за кофе в каком-то московском ресторане, и в приподнятом настроении присел за столик. Настроение его было отличным не только по причине экономии. Он только что с особой язвительностью и меткостью плюнул с высокой трибуны в сторону Запада, за что получил благодарность от самого Пал Палыча. Тот прямо так и сказал: «Что-что, а плеваться ты умеешь, прямо в темечко, другой клюнуть так не сможет, как ты плюнуть».

Пребывая в эйфории, Валериан Генрихович не сразу заметил подошедшего к нему Игоря Лукича. А заметив, оперативно отреагировал улыбкой и широким жестом, приглашая присесть за свой столик.

– Прошу, как говорится, к нашему шалашу.

– Спасибо, я уже перекусил. Извините, что потревожил, но буквально на одну минуту.

– Да-да, ничего страшного, не извиняйтесь, все мы люди государевы, себе не принадлежим, и поесть бывает некогда, дело есть дело, – зачастил он.

– Только один вопрос.

– Да что же вы так церемонно? Мы же партийные товарищи. Кстати, хорошее было слово – «товарищи», и заменить-то его нечем. Помогу чем смогу, вы же один из самых перспективных наших кадров. И могу без ложной скромности сказать, что имел некоторое отношение к вашему партийному продвижению, приложил руку, так сказать, – и он заискивающе улыбнулся.

Игорь Лукич перегнулся через стол, не торопясь смерил товарища по партии критическим взглядом и ледяным голосом сказал:

– Ну, положим, к моему, как вы выразились, продвижению вы приложили не только руку, но и изрядную долю фантазии. А она у вас весьма затейливая.

Валериан Генрихович проглотил воздух и треснувшим голосом поинтересовался:

– О чем вы?

– Вам лучше знать, – сказал Лукич многозначительно. Он тщательно выбирал слова. Искусство блефа требовало снайперски подобранных фраз.

– Что я должен знать? Подробности вашего выдвижения давно стали делом прошлого, всего и не упомнишь.

– Нехорошо, Валериан Генрихович, совсем нехорошо. Не находите?

– Что вы имеете в виду? – С вилки упал кусок куриного филе, и пустая вилка звякнула о зубы.

– Бросьте, вы же все понимаете! Зачем же так? – Игорь Лукич говорил голосом прокурора, которому лень перечислять доказательства вины.

– Не понимаю, о чем вы, – как-то смазанно и неуверенно отреагировал Валериан Генрихович.

– Всему есть предел, и вы его, кажется, перешли. – Игорь Лукич сделал вид, что встает.

– Подождите, – удержал его собеседник, – вам легко говорить, а я человек подневольный. Была поставлена задача, и я ее выполнял. А что прикажете делать? Мне с самого начала не нравилась эта идея. Но все же закончилось ко всеобщему удовольствию, – и он заискивающе улыбнулся.

– Да уж, идея была паскудная. – Лукич шел напролом. «Колись, сука!» – хотелось ему добавить.

– Послушайте, Игорь Лукич, ну что вы так драматизируете? – Валериан Генрихович оглянулся и снизил громкость звучания: – Мы лишь убедились, что автор книги, Татьяна Сидорова, искренне хорошо к вам относится. Это была всего лишь проверка, не более того, уверяю вас. И нас тоже можно понять. Вдруг ее кто-то потом уговорил бы изменить свою, так сказать, авторскую позицию? И написать вторую книгу, негативного содержания? Или, предположим, поведать миру о сексуальных домогательствах с вашей стороны? И что тогда? Это был бы колоссальный удар по репутации партии! Мы, ваши товарищи по партии, этого допустить не могли. Так что речь шла о простой проверке, не более того, и мы искренне рады, что она ее с честью прошла. Никто и не собирался приводить угрозы в исполнение. А она, видимо, приняла все за чистую монету, глупышка. Жаль, очень жаль, что она все так превратно поняла, – и Валериан Генрихович сделал вид, что разговор не стоит выеденного яйца.

– Но газету, где она работала, вы все-таки закрыли. – Голос Лукича не предвещал ничего хорошего.

– Да? Ах да, видимо. Наверное, просто забыли остановить маховик, дать команду «отбой». До всего руки не доходят, за всеми не углядишь. Не доглядел, каюсь, не велите казнить, как говорится. Но я для себя выработал простое правило: надо экономить свои силы там, где издержки контроля выше цены ошибки. – Валериан Генрихович вернул себе спокойствие и начал делиться управленческим опытом: – Тут цена ошибки была ничтожно малой – какая-то газетка.

Игорь Лукич не перебивал. Под столом сжимались до хруста кулаки. Он сидел с каменным лицом и держал мхатовскую паузу. Валериан Генрихович вынужден был ее заполнять.

– Так что все хорошо для вас сложилось, Игорь Лукич, право слово. Пал Палыч высоко оценил ваше умение подбирать людей для сотрудничества. При встрече принесите извинения этой журналистке, если испугали ее ненароком, честное слово, не хотели. – Он окончательно успокоился. – Еще вопросы есть?

– Только один. Вы в покер играете?

– Прошу прощения, не расслышал.

– Вы в покер играли когда-нибудь?

– Нет, не привелось научиться.

– Зря, – закончил разговор Игорь Лукич. – Впрочем, и не начинайте. Проиграете.

Глава 30. Щедрый Дед Мороз

На Новый год Лукич никуда не поехал. Он заказал в свой загородный дом оливье в промышленных масштабах, прикупил сухое красное вино и приготовился по-настоящему отдохнуть хоть пару дней в компании с тупыми фильмами-стрелялками.

Его звали в гости, в бани, в бассейны, на шашлычок и даже на запеченного кабана, но он мягко, хотя и непреклонно отказывался. Лукич приговорил себя к одиночеству. Приговорил давно, а вот привести приговор в исполнение отважился только сейчас. Надоело глушить это чувство имитацией напряженной светской жизни. Пришло время услышать одиночество, почувствовать его вкус и запах.

Это раньше Лукич думал, что одиночество наполнено тишиной, которую он любил и ценил. Сейчас, сидя у наряженной новогодней елки, он понял, что тишиной звучит вовсе не одиночество, а только покой. А звук одиночества – это взрывы смеха за оконными рамами, грохот салюта у соседей, визг обезумевших от аниматоров детей у чужих елок. Одиночество наполнено звуками, которые предназначены не тебе. И вкус у одиночества есть. Это вкус оливье из ресторана. А как выглядит одиночество? Как новогодняя елка, игрушки которой сохраняются сто лет, потому что их никто не бьет. Сто лет игрушкам, сто лет одиночества. Кажется, это Маркес? Надо бы прочитать. Как-то все так устроилось в его жизни, что в нее не поместился Маркес и его «Сто лет одиночества».

И не только он. Многое и многие не поместились. На тачанке его жизни не было места для лишних пассажиров. Их выдували шквальные ветра, они срывались на резких поворотах, на тряских ухабах той дороги, которую он для себя выбрал. Срывались и падали. Наверное, им было больно. Он об этом не думал. Он несся на такой скорости, что даже на воспоминания не хватало времени. И они за ненадобностью блекли и вяли, рассыпались на невзрачные эпизоды и отдельные фразы. Как будто и не было ничего, лишь набор биографических данных – дважды женился, дважды разводился. Да, еще менял деловых партнеров.

Но одиночество у новогодней елки требует компании, ища ее в прошлом. И вот уже в мигании гирлянд чудится чехарда студенческой свадьбы, лампочки выхватывают то улыбку Варвары в белой фате, то лица друзей, которых он, оказывается, помнит, только имена их забыл. А вот синим огоньком из глубины елочных лап подмигивает профессор, обучивший его искусству блефа. Оказывается, он тоже был на их свадьбе, надо же, совсем забылось.

Огоньки бегут по проводам, словно опоясывают елку. И от светового серпантина игрушечный клоун с лицом, перекошенным от игры теней, то зеленеет, то краснеет, то желтеет. Клоун дерзкий, он хочет завладеть вниманием хозяина, широко расставив ноги и руки наподобие морской звезды. Кажется, он драчлив и обидчив. Но, увы, рядом висит коллекционная, фантазийная и очень дорогая авторская сосулька, украшенная тончайшим орнаментом голубых линий. И клоун с его грубо нарисованным лицом становится жалким в желании тягаться красотой со стеклянной сосулькой. И зачем Лукич повесил их рядом? Надо бы перевесить.

Надо бы позвонить и сказать Лере, что она очень красивая, самая красивая женщина, ей будет приятно. А то, что сосулька, не стоит говорить, она и сама все про себя знает. И Арине позвонить, милому клоуну, смелой девочке, ушедшей от самого Штыря. Надо же, сколько раз Лукич, разглядывая в зеркало шрамы на груди, клял Штыря, а про Арину не вспоминал. Неужели тех, кто оставляет нам раны, вспоминают больше, чем тех, кто их зализывает? Игрушечный клоун посинел лицом, и Лукич непроизвольно дернул головой, словно уворачиваясь от тапки, которая летела ему в голову. В минуты гнева Арина швырялась всем, что попадало ей под руку. Но вот рядом с клоуном зажглась зеленая лампочка, и клоун почти слился с веткой, как Арина с ним, когда им было хорошо вместе.

Надрывно блестит мишура, как дань традиции. Лукичу не нравятся эти боа из резаной фольги. Зачем он приволок это в свой дом? Выбросить? Все покупали, срывая с кронштейнов прямо у кассы, и он прикупил. Все состоятельные люди его круга обзаводятся молодыми девушками творческих профессий, и он завел Нику. Собранные на нитку ершики шуршащей синтетики слишком яркие и пушистые, чтобы удержаться и не погладить их. Он и погладил, заправляя волосы за смешно оттопыренные ушки молодой актрисочки. Жалко выбрасывать мишуру на свалку, все-таки примета праздника, лучше домработнице отдать, лишь бы унесла куда подальше. Пусть Ника отойдет к Савраскину, лишь бы подальше от него. Не нужна ему на елке эта мишура.

Надо бы позвонить Петровичу, до Нового года осталось пятнадцать минут.

Ему всегда некогда было звонить «не по делу». А сейчас у него есть целых пятнадцать минут. В них можно вместить много звонков, слов, вздохов, смеха, иронии, намеков, пожеланий, да простого тепла и доброты. На это есть пятнадцать минут! Слишком много для одного звонка Петровичу. И слишком мало, чтобы обзвонить всех, кому задолжал.

И слишком поздно для звонка Тане. Она сочиняла его жизнь и оказала ему незаслуженную милость – поставила в конце многоточие. Сделала щедрый подарок, а он не смог его принять. Он слепил три точки в один комок, в жирный и окончательный сгусток одиночества.

Почему-то иногда говорят: «Перезвоните позже». И никогда не говорят: «Перезвоните раньше». Хотя это важнее.

Лукич задумчиво ел оливье, когда телефон ожил.

Игрушки на елке от любопытства напряглись, они любили подслушивать.

– Да, слушаю… И я вас поздравляю, Валерия Геопольдовна, искренне поздравляю… Будем стараться… И вам всего самого хорошего в новом году… Как вы?.. Даже так? Ушли на пенсию? Поверить не могу. Как же вы решились? На кого ж вы свой театр оставили? Кажется, не родился еще такой достойный…

Дальше игрушки с удивлением увидели, что их хозяин, глупо улыбаясь, опустил трубку к самому оливье. Оттуда раздавался голос какой-то женщины, но Игорь Лукич ее не слушал. Он смотрел на елку и почему-то моргал часто-часто. И улыбался, как ребенок, для которого Дед Мороз исполнил самое заветное желание.

Content

Лана Барсукова
Сочини мою жизнь

Пролог

Глава 1. Странный заказ

Глава 2. Заветный список

Глава 3. Шарпей с глазами волкодава

Глава 4. Стремительная Варвара

Глава 5. Молочно-патриотический блюз

Глава 6. Наперсток с прорезью

Глава 7. Прекрасная Валерия

Глава 8. Кремлевский концерт

Глава 9. Складские катакомбы

Глава 10. Разговор по понятиям

Глава 11. Тулуз-Лотрек и пятая колонна

Глава 12. Чумовая Арина

Глава 13. Вербовка Савраскина

Глава 14. Таможенный вальс

Глава 15. Новое поручение

Глава 16. Моцарелла по-российски

Глава 17. Крем-брюле с малиновым вареньем

Глава 18. Куриный король

Глава 19. Творческий запой

Глава 20. Тефлоновые люди

Глава 21. Динамическая пауза

Глава 22. Крушение надежд

Глава 23. День выборов

Глава 24. Харассмент

Глава 25. Теплое крем-брюле

Глава 26. В думском буфете

Глава 27. Возвращение домой

Глава 28. Накануне Нового года

Глава 29. Блеф

Глава 30. Щедрый Дед Мороз