Наталья Барышникова

ФРЭДИНА-ВРЕДИНА

Повесть

Потребитель детективов и маминого терпения

Если с чем другим так себе, то с семьею нам повезло. И об этом я заявлю совершенно авторитетно, потому что приближается мое шестнадцатилетие — через год и двенадцать дней! Тогда-то я получу право допоздна гулять с друзьями на улице, и никакие монстры и олигархи не посмеют лишить меня этого права. А пока приходится хитрить. Признаюсь, я не совсем знаю, кто такие олигархи, но потому как папа их не любит, представляю внешне не очень-то уж ужасными, а по затеям своим — архимонстрами.

Папу я понимаю. Кому понравится, когда какой-нибудь умник носится со своими бредовыми затеями и отвлекает тебя от дел приятных? Что же касается приятных дел, на работе он конструктор и в своих чертежных манипуляциях — как рыба в воде. А после работы папа — потребитель детективов и маминого терпения. Но это с ее точки зрения. А мы с братом привыкли, что папа читает в кухне за ужином, в ванной, когда принимает душ, в гостиной, когда его любимый «Ротор» играет со «Спартаком», и даже в гостях у Горбуновых. Дядя Дима, после того как слегка закусит, на правах хозяина отзывает папу в кухню, чтобы обсудить глобальные проблемы человечества или, по настроению, достает шахматы. Что бы ни было предложено, папа всегда «за», но при этом он никогда не отвлекается от увесистой книги. И дядя Дима, и другие архимонстры приятельского значения закипают в три секунды. Тогда папа нехотя на несколько секунд прячет детектив под стол, кладет на правое колено, с таким видом, как будто задвигает на книжную полку. В это время, как правило, относительную паузу прерывает что-нибудь жужжащее-звенящее: нечаянно разбивается истеричный стакан, бешеным жуком обращает на себя внимание сотовый или женская половина за стеной навзрыд захлебывается хохотом. Папа своим близоруким взглядом окидывает пространство и извинительно бормочет:

— Я здесь, с вами. Продолжайте…

Пусть они и дальше кипятятся. А мне в кайф папина фишка. Ведь не зачитайся он однажды, на прогулке со мной по птичьему рынку, и не будь я хитрюгой высшего класса, в жизни нашей семьи не возник бы Фрэд.

Два года назад сентябрь стоял сухим и солнечным. После занятий в гимназии, в которой строгуша-директриса требует классический прикид, и по выходным в те дни вполне было по погоде разгуливать в легких летних майках и светлых капри. Я тогда была еще мелкая и обувь предпочитала на мощной платформе. Мама утверждала, что в таких бутцах я похожа на пугало, а папа, как свойственно настоящему добряку, не вступал в бессмысленные дискуссии со слабым полом, а доставал из своих нычек денежки. Незаметно для всех они переплывали в мои тайники, где не залеживались, а тратились по личному усмотрению. Но не подумайте, что у меня исполнялись все сиюминутные или хотя бы заветнейшие желания. Привести самостоятельно собаку в дом я так и не решалась.

В последнее воскресенье первого осеннего месяца мы с папой решили сделать очередную вылазку в центр города. Покататься на аттракционах разных, полакомиться на набережной мороженым. Культурную программу заказывала я, а папа следовал в заданном направлении, упулившись в свою несчастную Агату Кристи. Иногда мы отклонялись от курса — заходили в музей или в магазин. Я заглядывалась на интересненькое, а папа читал. На птичий рынок ноги привели нас сами.

Мы вообще-то приустали — около трех часов двигательно-интелллектуально-жевательного отдыха. Я даже натерла босоножками левый мизинец, чего со мною давно не случалось. Очень хотелось пить, но в руках были только чипсы, просящиеся в рот. Я безостановочно жевала и не могла повернуть назад: зверушки в корзиночках и просто в руках были такими хорошенькими! Котята разных пород и мастей, крысята малюсенькие и без пяти минут подростки. Классные, нет слов! Так мы шли и шли, направляясь к собачьему ряду. Папу я держала за левую руку, чтобы не потерялся. Он не заметил, как соскользнули мои пальцы. Я и сама не поняла, зачем ускоряю шаги, с трудом протискиваясь между умиленных разношерстной живностью рыночных зевак. А просто невдалеке, наверное от жары и неволи, сначала переминался по-настоящему плюшевыми передними лапками с левой на правую и, подумав, с правой на левую, а потом мне улыбнулся и тут же горделиво задрал нос самый красивый песик. При этом он замер, хитренько скосил черноватые глазки в мою сторону, и я поняла, что мы — одной крови! В смысле характеров — кокетливых и быстрых. Он был такого же цвета, как глиняные чашечки нашего домашнего сервиза, из которых мы любим с мамой покофейничать. Только мордашка ближе к носу и кончики длинноватых ушей чуть-чуть потемнее. А еще я успела разглядеть на правой лапке черненькую кляксу.

Вообще-то мама приучает меня считаться с нормами и правилами поведения в обществе. Но тут я забыла спросить разрешение у девочки, которая держала его за веревку, вовсе не похожую на поводок. И протянула псу жареную картошку. Первую, слегка подкинув, вторую — к самым губам. Девчонка лет четырнадцати, с подкрашенными в непонятный ржавый цвет завитыми кудряшками, взлохмаченными на горячем ветерке, утомленно наблюдала, как Фрэд, поймав первый гостинец, радостно встрепенулся, засучил задними лапами об асфальт, а левой передней сделал жест, как будто широким движением смахивает крошки с мордашки. И не выказала никакого неудовольства. Когда же я протянула щенку второй чипс к замшевому носику, он с таким любопытством стал его обнюхивать, что задрожали его обвисшие шоколадного цвета губы, а в конце спины заплясал бугорок — как выяснилось позже, обычный боксерский хвост. Мы не успели моргнуть, а на ладони остался только влажный след от шустрого движения собачьего языка.

— Продаешь? — шепотом спросила я у крашеной, осторожно сжимая руку в кулак, чтобы сохранить приятную прохладу.

— Да, — ответила она устало, — третью неделю в выходные выезжаю сюда. Собака отличная, и родители с родословной, а пока вот стоим.

— И не жалко? — уже укоризненным тоном произнесла я. После нескольких секунд общения мне ни за что не хотелось расставаться с этой собакой. А чтобы вот так уперто ждать покупателя…

— Трех щенков уже продала, а этот, как проклятый. Гадкий утенок какой-то. Никому не нужен. Если есть деньги, бери — в полцены отдам. За пятьсот.

Разумеется, не на полцены я купилась. А непонятно откуда обида накатила: проклятый, гадкий утенок. Чья бы мычала… Тоже мне, можно подумать, Софи Лорен.

Я молниеносно выцарапала из толпы своего читающего папашу, хотя он не только успел поравняться с нами, но и, не заметив, уже уплыл по людскому течению далековато прочь. Выхватила книгу и потянула, бормоча, пританцовывая, зависая на его еще ничего толком не понимающей руке.

— Вот он! — взвизгнула я. И тонким воплем откликнулся Фрэд.

— Успокойся. Пойдем. Ты же знаешь, что мама нас всех троих выгонит из дома, — пытаясь вразумить, унимал меня немногословный отец.

— Она его полюбит! — уже с завыванием начала уговаривать я. И Фрэд просяще заскулил, вытянув свою не по-боксерски длинную шею и напрягшись, как струна.

— Виктория, пойдем же, — с неловкостью оглядываясь по сторонам, насколько умел строго, мямлил папа.

На нас уже начинали обращать внимание почитатели живности, что ему явно было не по душе. Меня же не волновали приостанавливающиеся прохожие. Их много, а Фрэд — один. Тем более что папа сам к собакам питал слабость. И когда пес, встрепенувшись вислоухими треугольничками, виновато, как нашкодивший, присел на задние лапы и неуверенно начал протягивать папе поочередно то с кляксой, то левую передние, фанат детективов растаял. И принялся шарить по карманам своих затертых прошлогодних джинсов в поисках пятисотки.

Как-то сами собой были прикуплены обновки и пища для щенка. В одной руке я держала плетеный кожаный поводок с неугомонной собакой, в другой пакет с витаминизированной кормежкой. По ступенькам электрички Фрэд спорхнул, уверенно занял место у окна «для пассажиров с детьми». И мы присели рядом. Я заметила, что папа после отдыхательной прогулки выглядит весьма утомленно. Непонятно — с чего бы? Ведь не ему, а мне пришлось воевать за право живого существа на достойную жизнь. Существо тронуло лапой с кляксой папу за руку, на что он ответил дружелюбным рукопожатием, но обреченно пробормотал:

— Как пить дать, ночевать нам сегодня придется дружно на улице.

Он надвинул на лоб выгоревшую за лето брезентовую кепку и раскрыл книгу.

— Эти проблемы беру на себя! — солидно, как умела, заявила я — уже хозяйка самого лучшего в мире пса.

Собака — в доме!

Полчаса в дребезжащем вагоне — то еще испытание для неискушенного пассажира. Будь он хоть сонной мухой, проснувшимся крокодилом или активно бодрствующей собакой. И когда мы ступили на перрон, Фрэд с такой прытью рванул в сторону нашего дома, что вслед ему задымились мои подошвы. До сих пор для меня остается тайной, откуда ему, непосвященному, был известен его новый адрес. Однако он безошибочно домчался до самого нашего подъезда и, перебрасывая язык с одного плеча на другое, озабоченно наблюдал, как я, зарывшись в шуршащем пакете, отыскиваю ключ от квартиры номер 3. Должно быть, и мой язык искал пятый угол — чтобы отдышаться, мне потребовались некоторые минуты-секунды. А тем временем хитрый папа, дабы избежать сцены маминого негодования, воспользовался нашей с Фрэдом скоростью движения и невосприимчивостью при этом к тончайшим проявлениям настроений человеческих, буркнул: «Зайду в гараж». И трусливо улизнул.

Ключ я конечно же нашла. Отыскала и замочную скважину. Еще одна загадка: мой малыш не издал ни единого звука в подъезде. Он что, и впрямь хотел застать маму врасплох и тут же обаять? Мгновенно и почти бесповоротно.

Порог он перемахнул так красиво, что я вздохнула почти что с облегчением. Но совсем по-жеребячьи кинулся в ноги к маме, которая, ну, скажем, очень некстати затеялась с доморощенным педикюром. Она, сдержанная и немногословная по жизни, выпрыгнула из своего кипятка на середину комнаты, а потом, как ошпаренная, начала делать попытки нервно взлетать.

Да, боже ты мой, законы притяжения распространяются на всех. И как бы она ни испугалась, зависнуть в полутора метрах над линолеумом ей бы все равно не удалось. А Фрэда это очень даже завело. Он, по-моему, с первого взгляда влюбился в маму и начал нарезать круги рядом с ней, слегка парящей.

Объективно — все были счастливы. Мама — в полете, пес — в кружении, я — во временном ощущении себя ни при чем. Но родительница моя только кокетничает, когда заявляет, что рождена для полета. На самом деле она вполне земной человек и, как свойственно представителям моей милой цивилизации, она нашла меня, уже спрятавшуюся в ванной, и строго затянула: «Ч…т…о э…т…о?»

— Это Фрэд, — насколько возможно невозмутимо заметила я.

— Что собака делает в нашем доме? — какой-то незнакомой мне интонацией спросила босоногая мама.

— Он будет здесь жить, — сказала, как отрезала. И замерла в ожидании.

— Папочкины происки?

Я молчала.

— Вы делаете все, чтобы только жизнь мне не казалась медом! — отчаянно хрипло, со всхлипом и приближающимися слезами прошептала мама и потрепала внимательно слушавшего ее щенка за левое, приподнятое любопытством ухо. Медленно развернулась, грустно улыбнулась псу и направилась к своему тазику с холодеющим кипятком.

Хитрюгой и глупаком одновременно нужно родиться. Что бы ему не облизать ее женские слезинки? Что бы не устроить парад выстраивания лап — как знак заискивающего уважения? И она бы растаяла. Но «затеялась, так отвечай!» Это я мужественно обратилась к себе и из неприлично шумного пакета достала документ. На глянцевой обложке его был изображен приплюснутый географический разворот планеты, а ниже на четырех языках мира можно было прочитать: «МЕЖДУНАРОДНЫЙ ВЕТЕРИНАРСКИЙ ПАСПОРТ ДЛЯ СОБАК».

Ватными ногами я преодолела коридор и протянула легковесный томик мамочке, печально подпирающей растерянное лицо кулачками, вежливо и сдержанно улыбчиво заметив: «Здесь вся информация о том, что это».

Работа у мамы тяжелая, она редактор издательства. Когда ее по несчастью спрашивают, чем же она на самом деле занимается, слышат отговорку: «Перевожу с непонятно какого на русский». Но когда она начала изучать Фрэдов паспорт и глаза ее по-иностранному прищурились, я устрашилась — уж переведет, так переведет. А она, сосредоточенно перелистав книжицу от корки до корки, захлопнула ее и расхохоталась. Хорошо, что в комнате было не жарко, славно, что и мне, и щенку тоже хотелось улыбаться. А на город надвигался дождь — смурнело, вполголоса клокотала атмосфера, шуршали и чавкали от налетающего ветра ветви шиповника под окном.

— Так это — породы боксер? — сквозь откровенно мечтательный смех вырвалось у мамы.

— Да. И окрас — рыжий. И место рождения — остров Зеленый. И все остальное, что нам необходимо знать, — в документе указано.

Я устаю от долгой и непонятной иронии. И мама, наверное, почувствовав мой теряющий прочность дух, вдруг замолчала. Обратила внимание к своей правой ступне — то щеточкой прошлась, то пилочкой. И вдруг серьезно заметила: «Мне всегда казалось, что собаки породы боксер похожи на сардельки, а этот, наш, — классическая сосиска». Она пожала плечами, вопросительно, но очень добро взглянула на меня своими домашними, не подкрашенными удлиняющей ресницы тушью, голубыми глазами. И у меня отлегло от души — она к нему потеплела.

Я поплелась в братову комнату, и Фрэд поковылял за мной. У нас в доме не у всех есть своя келья, и мы пользуемся иногда отсутствием некоторых домочадцев. Когда я буду заводить семью, сначала дом построю, а потом деток и собак буду вылавливать из космоса, обмывать в проточной воде, кормить вкусностями и селить в их личные маленькие комнатки-конурки, где буду с ними играть и разговаривать обо всем, что нам важно.

А пока я рухнула на зеленый диван, и мой космический брат прилег рядышком на коврик. Шторы запузырились осенним отчаянным ветром, на небесах кто-то выронил из старческих рук округлый стеклянный сосуд. Он раскололся о свинцовую бесформенную тучу, зависшую над нашим домом, и стеною встал дождь. А мне и не хотелось пребывать за пределами пространства, в котором начинают воспринимать Фрэда как члена семьи, и, кажется, я здесь тоже — не чужая, если все, когда не выпендриваешься, складывается клево.

Сказка, придуманная тобой

Почему-то вспомнилось, как мы в детстве с подругами, иногда повздорив, тянули друг к другу кривенькие мизинцы и нашептывали: «Мирись-мирись, больше не дерись…» И я протянула Фрэду, хотя не было повода для ссоры, правый крайний палец клонящейся ко сну руки. Он попытался ответить…

Мне приснился Антон. Странно, день и без него был хорош. И случилось со мной то, что он уладить бы не смог. Да, он всегда был мне как бы не другом, а непонятно кем. А в этом нереальном сне он выглядел очень странным — грациозным, мужественным и при этом застенчивым. Боже ты мой!

И в каком-то разрушенном замке, когда я карабкалась под палящим солнцем на самый высокий склон строения и о невесть откуда взявшуюся пружинистую железяку распорола себе ногу, он возник, милее, чем доктор Айболит, и спросил у меня о том, какое мороженое я больше люблю. Пока я перечисляла все, которые вполне употребляемы, Тон перевязал мне ступню, подал руку и повел меня вверх, выше руин и даже предполагаемых башенок на давно несуществующей крыше.

Неподалеку кривлялась радуга, но он задал другое направление. Его кудри казались мраморными, руки — гипсовыми, а свет над ним почему-то — живым. Мне не хотелось быть послушной самой себе, мне хотелось быть естественной. При том, что я совсем не знала его, и он совсем не был знаком со мной. Мы плыли по оранжево-фиолетовому океану, брели по бледному хрупкому ручейку. Иногда пространство нас разворачивало и толкало так, что мы оказывались в объятиях друг друга и вечности.

Случалось, что мои губы неожиданно ловили его затылок. Бывало и так, что он, как маститый экскурсовод своих миров, нашептывая мне на ухо историю пилигрима-облака, нечаянно касался своей широкой жесткой, развернутой к вискам бровью моей щеки.

Иногда мне казалось, что мы проходим сквозь аллеи каменных каштанов, порою — что кустарники китайских роз щекочут мои невесомые пятки. Я отвлекалась и на голоса плавающих в бездне вселенной других юных и, смешно сказать, влюбленных пожилых пар. С ними — как дома.

А иногда рядышком мне чудился жар от поленьев для скорого шашлыка, и я слышала плач детей, переевших курицу-гриль. Как они были похожи: влажные, всему чужие, нелюбимые!

Антон нес меня к солнцу, показывая души и их запахи, демонстрируя тела красавцев и уродин, давая возможность услышать их стоны и песни. Наверняка родители мои тоже бывали там, где хитрить не надо — лента твоего пути только твоя, тела небесные, прикидывающиеся земными предметами, — придуманная тобой сказка. Но инопланетная пыль вдруг юркнула в мой левый глаз и лихорадочно занеуютила движение, беззвучно завыла. И солнышко, которому мы так блаженно снились, стало похожим на торговку щенками с ржавыми волосами. Я поняла, что очень бы не хотела хотя бы однажды еще встретиться с ней, и дала понять это Тону — сжала летящие пальцы в кулак и рванула руку…

Упав с зеленого дивана, я ушибла колено левой ноги. Сделала попытку растереть неожиданную боль и оглядеться. Благодаря кому бы вы думали, я только что покалечилась? Пока я спала, Фрэд нахально втиснулся между мною и спинкой дивана, как будто кто-то заботливый ему напел: «Баю, баюшки, баю, не ложися на краю». Ну да самовольство само по себе — это полбеды, вытянись он и замри. Нет же, щенок решил завладеть всем пространством дивана и начал меня осторожными движениями гибкой собачьей спины вытеснять к краю.

Как известно, младенцы и счастливчики его не ощущают, пока не обретут свое бренное тело уже за краем. Именно там-то в зависимости от ситуации приходят в голову всякие глупые вопросы. У меня мелькнуло «Кто в доме хозяин?» — и я решила принять-таки вертикальное состояние.

Полено — не ребенок гладиолуса

И про то, что мизинец днем натерла, и о том, что зашибленная коленка нудно ноет, я конечно же забыла, когда Фрэдушка кокетливо подошел ко мне и, лизнув мой не тронутый болезнью локоть, мечтательно взглянул на входную и одновременно выходную дверь. Я, собственно, была совсем не против выгулять собаку. И начала в себе взращивать гордость и хвастовство. Для начала переоделась, подкрасилась. Потом слопала йогурт с вишней. Пластмасску дала вылизать Фрэду. И, смакуя приятный момент, неторопливо достала с полочки под зеркалом в прихожей кожаный, еще пахнущий радостью заветного знакомства поводок.

Я спустя неделю выяснила, что у моей собаки приятными считаются только два глагола — гулять и есть. А когда мы сделали попытку выйти из квартиры в подъезд, Фрэд так рванулся на выход, что пятки мои опять задымились. И что прикольно, едва удерживая его, я не сразу поняла, кого он вдруг начал облаивать.

Первым, кто вызвал его недовольство, оказался мой старший брат, возвращающийся из института. Отелло, я так его называю за постоянно наездное отношение ко мне, опешил, увидев в моих руках не какую-нибудь куклу Барби, а нечто серьезное. И, наконец, уважительно прильнул к стене, чтобы мы благополучно покинули подъезд. Что удивительно, брат не бросил ни единой глупой реплики, коими меня постоянно выводил из себя, и даже не поинтересовался, откуда и как возник некто на поводке в моих руках. Сей факт можно смело назвать моей маленькой победой в сестринско-братожительском мире, который мы строили, а иногда разрушали, дабы самоутвердиться.

В последождевых сумерках над городом стояла радуга. Если бы я выходила на прогулку одна, наверняка глянула бы в небеса. Гулять с Фрэдом — это видеть только его. И пасти, и спасать одновременно его и тех, на кого он так или иначе реагирует. Жаль, что третьего не дано.

Предполагаю, что будь у меня возможность передать на три секунды щенка в надежные руки, разглядела бы на семицветном коромысле очень много родного — дедушку, протягивающего мне детские чупа-чупсы, Марину, которая давно три года подряд приезжала на лето к своей бабушке Рите. С ней, дочерью загранполковника, мы в песочнице так затейно играли, а по вечерам пялились по очереди в калейдоскоп, и такое там разглядывали! Еще на радуге могли бы расти гладиолусы — дети тех, которые я у своей бабушки в деревне каждый день пересаживала с места на место. Была у меня в детстве восьмилетнем такая мания. А они — настоящие оранжевые мудрецы! — не реагировали на глупости и продолжали цвести, не болея, на новом месте…

Мы свернули за угол дома к тусовочной, сбитой спьяну соседом дядей Колей кривой лавочке. Фрэд шуганул пацанов, и их челюсти с астральными матюками на губах одеревенели.

— Сидеть, — гордо скомандовала я и для убедительности к себе на всякий случай подтянула поводок.

— Твой, что ли? — дубово-хрипло спросил Никитка. И его рот из деревянного стал превращаться в пластилиновый. Тем более что смятенный щенок ему-то и улыбнулся, покачал восторженной головой, и милые треугольнички ушей запорхали приветливыми крылышками.

— Что за проблемы, народ?! — и с издевкой, и с напоминанием, что так просто трусить нельзя, спросила я.

Народ оживел. Я поняла, как из деревянного полена Буратино превратился в человека. Должно быть, и ему привиделась сначала просто собака. А потом он разглядел в ней добродушное существо. Но Бог с ним, с Буратино. Поскорее бы мне выбраться из этих жизней-сказок, где, куда ни ступишь, то полено тебе, то Карабас-Барабас. А им было приятно оставаться там, и посыпались глупости. Рыжий Борис даже спросил меня по-идиотски, пойду ли я в парк пить вечернее пиво.

Я опять потянула на себя поводок, не позволяя любопытному Фрэду познакомиться с понятием «пить вечернее пиво». И просто повела его в парк.

Любовь, война, болезнь…

Русским парком он был несколько десятилетий. Его разбивали комсомольцы-энтузиасты после окончания войны с немцами. В прошлом веке. Мама мне еще рассказывала, что немцы, в смысле нация, не были виноваты. Был маньяк-фашизм, цветущий под знаменем Гитлера. В городе, где я родилась, этот несчастный и его полководцы, как говорится, за что боролись, на то и напоролись. В общем, неподалеку от моего дома лоханулся, как последний, и капитулировал Паулюс. Мы конечно же не знакомы, но, по-моему, он был, хоть и при чинах, но только солдатом своей больной державы. И поэтому нет у меня к нему претензий, только человеческое сочувствие. Как к мальчишкам-солдатам нашим той и последующих войн.

А вообще странно: для того чтобы высадить аллею деревьев, нужно обязательно победный флаг водрузить над…?! Вот и поди сегодня разберись — выиграли, проиграли? Ведь спустя пятьдесят лет, а я об этом знаю, потому что мы в гимназии сейчас спектакль о войне ставим к шестидесятилетию победы, начался передел собственности в государстве нашем и, как папа рассказывал, директор одного предприятия оттяпал парк у директора другого. А в результате — благородная поросль мутировала и стала дичью. Из брошенного парка только ленивый не пер нахально. И лавочки, и железяки — остатки каруселей, и провода разные. Самые скромные — чернозем, завезенный прежде в клумбы, чтобы цветы как на дрожжах росли, черпачками компотными в мотоциклетные люльки набивали. Свои личные грядки и грядульки сдабривали. Выращивали в них овощи разные, а потом от лени в ямы близлежащие закапывали — ни себе, ни людям!

Он настолько разграбленный, что я его боюсь. Но сегодня, наконец, не одна, а с Фрэдом. И пусть себе гуляют по нему злодеи всякого толка, я-то не одна. Со мной ничего не случится, и этим я не причиню домашним никакого беспокойства. А пусть мой малыш познакомится с тем, за что мне непонятно почему грустно.

Мы прошли парк поперек и, взглянув с обрыва в печальные волны моей Волги, двинулись домой. Говорят, что она самая полноводная. Я, конечно, других рек видела мало, но они, по-моему, просто ручьи, а Волга — просто река. Хорошо, что никакие другие собачники со своими матерыми не встретились, что ни наркоманы, ни алкаши не подтянулись в позолоченные осенью дебри. И еще славно, что тревожные вороны, с отяжелевшими после дождя одеждами, парили рядышком, но речь вели о какой-то своей «войне» и особо не напрягали ни меня, ни Фрэда.

Уже виделся конец аллейки, выходящей из парка в жилой сектор, как вдруг неожиданно справа послышался полуженский-полумужской зов:

— Вика!

Мое сердце куда-то рухнуло. Голова сама по себе завертелась по сторонам. «Кто это? Кто это? Кто меня здесь знает?» — бешено забормотало во мне.

— Викуля, тебе родители разрешают так поздно гулять?

Я узнала учительский тон и начала лихорадочно в рассеивающемся ужасе прикидывать, чей это тембр. Уже смеркалось, и бежевый свитер среди серо-коричневых стволов вязов я разглядела не сразу. Сначала увидела огонек от сигареты, а потом, когда он скользнул к земле и был прихлопнут достаточно изящным сереньким башмаком, я узнала его носительницу. Наша училка по физре Маргарита Андреевна привстала с корточек и широкими шагами бывшей футболистки сборной города зашагала ко мне.

Я почувствовала себя неуютно, и Фрэд очень некстати начал облаивать ее. Нужно было сделать вид, что я не поняла, что она курит. Еще нужно было мгновенно настроиться на общение с ней. Мама все время повторяет, что именно так должны вести себя со старшими воспитанные люди. А куда занесет Марго, одному богу известно. Но я скомандовала собаке: «Свои», подтянула его поближе и дождалась, пока физручка из зарослей выйдет на дорогу и подойдет ко мне.

— Здрасьте! Вы меня немножко испугали. Я думала, что мы сегодня с Фрэдом одни такие бродячие в парке… — я говорила, а Марго, склонившись к щенку, что-то нашептывала ему, совсем не слушая меня.

Он протягивал ей поочередно то левую, то правую лапу. Клякса в сумерках не проглядывалась. Она благодарно укладывала приветливые подушечки с коготками в свои ласковые ладошки и прижимала к тому месту, где у людей бывает сердце. Странно как-то она себя вела с незнакомой собакой. Впрочем, и со мной, малознакомой — просто ученицей, она заговорила не очень уж так, как принято.

— Скоро и я заведу себе что-нибудь подобное, — шепнула она в пространство и добавила, уже обращаясь ко мне: — Ничего, если я тебя провожу?

Уже почти совсем стемнело, и я даже сначала обрадовалась. Но потом мрачная фигура Маргариты Андреевны начала меня напрягать, какая-то тревога заставляла меня ускорить шаг, но минут через пять, так же неожиданно, как настигла, преследовательница остановилась. Вкрадчиво по-женски и одновременно диктаторски по-мужски протянула:

— По-ка. Тебе пря-мо, а мне напра-во.

— Спокойной ночи, — с облегчением пробормотала я и улыбнулась.

А удаляющаяся полуженская-полумужская фигура в полуобороте пожелала:

— И тебе того же.

Перед сном мы всей семьей пили чай с колбасными бутербродами. Мне казалось, что все были счастливы. Ведь каждый, не жмотясь, протянул Фрэду по половине собственного ужина. Не сговариваясь и не возводя простенький жест ни в подвиг, ни в жертву. Папа при этом читал, брат в наушниках слушал любимых «Иванушек Интернейшенл», мама суетилась с ножом, колбасой и хлебом, а я жевала, прихлебывала и полусонно переваривала информацию самого крутого дня в моей жизни.

Сухопутные законы

Если утро вечера мудренее, то год, по аналогии, интересней дня. Об этом я подумала накануне годовщины жития Фрэда в нашем доме. И вот почему.

Такие проблемы, как ежедневные щенячьи кучки, пережеванное в доме все, что можно и что нельзя, прежде конечно же никак не могли меня коснуться. А тут свалились на мою неискушенную голову в полный рост. Фрэд со своим младенческим бедокурством стал лакмусовой бумажкой, с помощью которой проявлялась настоящность каждого из домочадцев.

Начнем с противного. Ежедневные «розочки» — продукт естественного недержания любой юной собаки — никому не были в кайф. Уже в понедельник, обнаружив первые шедевры щенячьего физиологического творчества, мама попыталась расставить все точки и за ужином строго спросила:

— Кто берет на себя ответственность за уборку этих безобразий? Если таковые в доме не обнаружатся, щенок завтра же будет отправлен в добрые руки. Я не шучу. Мне и без него хватает.

— Какие добрые руки? Мы будем все за ним убирать! — заверещали дружно папа, брат и я.

— Догадываюсь, — сухо произнесла она, и ее глаза, в которых некоторое время читалось неверие, погрустнели и потухли до цвета стареющей бирюзы.

Она допила свой чай, а бутерброд, даже не надкушенный, весь отдала Фрэду. И начала нервно намывать свой английский фиолетовый бокал. Она споласкивала его четырежды, и мне показалось — еще однажды она смиренно натрет до блеска изгаженный линолеум, а потом молча, не прощаясь, набросит на плечи свой любимый лиловый шарф, вынет из сумочки ключи от квартиры, медленно опустит на тумбочку в прихожей и уйдет. Мама дверью хлопать не будет. Не в ее благородном характере.

Но я часто ошибаюсь в сроках. Однажды длится по сей день, а судьбоносный шарф она не достает из шифоньера, но улыбается почему-то все реже и реже.

Что касается потребителя детективов, он провопил, конечно, свое «мы будем», но когда вдруг нам выпало остаться в кухне вдвоем, невзначай бросил: «Собаку хотела, вот и убирай. А я не подписывался!». Братик мой, тот вообще, когда речь касается дерьма даже в переносном смысле, — не при делах. А я тоже как бы рождена не золотарем, и по мере возможности хитрила. Даже на факультатив по английскому записалась, чтобы не средь бела дня и не самой первой приходить домой из гимназии. У нас ведь как считается: кто доел последним, моет посуду — морской закон, а сухопутный — кто пришел домой первым, убирай за Фрэдом.

Выгуливать его — не проблема. Но, как оказалось, гулять с ним, чтобы в доме было сухо, необходимо каждые полчаса. Это что значит? А значит то, что в доме недостает энергичного пенсионера. Однажды за вечерним чаем мы дружно посмеялись над нехваткой собачьего гувернера, но мама с нарастающей печалью заметила, что такой роскоши мы пока себе позволить не можем.

Мы все вместе и каждый по-своему пытались внушить Фрэду, что противное в доме делать нехорошо. И, должно быть, переусердствовали. Не вняв нашим просьбам и угрозам, этот мерзавец начал творить хамское. Такое определение дала мама действиям щенка, когда он начал грызть, карябать и рвать все подряд.

Потерям не было счета. Ежедневно в доме раздавался визг отчаяния, когда обнаруживалась новая потеря. Первым возненавидел Фрэда папа. Щенок оказался существом интеллектуальным и любознательным. Этот недостаток обнаружился через неделю после его появления, именно тогда он начал пролистывать папину библиотеку. Выходец с острова Зеленый предпочитал почему-то эксклюзивные подарочные и антикварные издания. Их он брал за корешки, как за химо, и терзал до какой-то всегда разной стадии. Оно и понятно, каждый литератор, как утверждает мама, истину вселяет в любимый им самим уровень восприятия читателя. Папа понимать это отказывался. И уже через два месяца начал игнорировать мою любимую собаку.

Следующим, кто обнаружил в себе неврастению, оказался братец. Ах ты, боже мой, ну курсовой проект его ночью накануне защиты стал интересен псу. А нечего чертежи бросать где попало! И мама своего долговязого любимца, в смысле брата моего Вити, отчитала. А я была даже рада, что наконец-то их чудо-сынок, а не я стал предметом всеродительского осуждения. Нехорошо, конечно, с моей стороны злорадствовать. Но лоханулся, отвечай! А то перед друзьями и подружками щебечет — не перебьешь: «Это единственное миллениумское существо из соплеменников. С ним — ноль проблем…» А как случилось, он кинулся на спящего щенка, как на равного. С руганью, угрозами, даже ногой своей уродливой двинул его в бок дрожащий. Но бог шельму метит. Год назад на футболе он сломал ступню и после этого злополучного пинка через месяц подвернул ту же самую правую ногу на ровном месте. Я не злыдня. Это мама виновата. Она каким-то непостижимым образом вдула в меня понимание, что животные, дети и старики — это те, к чьим слабостям, глупостям и огрехам нужно относиться с пониманием. Замечу, не со снисхождением!

Мамин подвиг

Мамино понимание всех и вся иногда доходит до абсурда. Может быть, это природная высшая степень чувства юмора, дающего отдохновение уму в самых странных, если не сказать страшных, ситуациях, а может быть, запредельное свойство души-труженицы, в зубах таскающей общие и частные мировые проблемы. Тем не менее, когда однажды, вернувшись с работы, мама обнаружила на полу в прихожей пощипанной свою шубу из чернобурки, а на ней отдыхающего пса, не завизжала, не заскулила. Разумеется, отправила щенка на место, скомандовав:

— А не пошел бы ты!

Шелковая подкладка, а именно ею вверх Фрэд распорядился, выглядела вполне сносно. Но стоило приподнять то, что еще вчера называлось шубой, как оказалось…

Я пришла с занятий чуть позже и, увидев около собачьей подстилки аккуратно свернутую, но брошенную на пол шубу, обо всем догадалась. Сначала делала вид, что ее не замечаю, но при этом понимала, что притворство не прокатит и с секунды на секунду мама ткнет меня носом в косматый узелок. Ведь это я уходила утром последней и не закрыла на ключ шифоньерную дверь! «Она меня сейчас убьет и правильно сделает», — подумала я. Эта шубка, купленная нами с папой год назад маме к двадцатилетию их совместной жизни, была, как призналась мама, первой в ее жизни «натуральной, теплой и легкой одновременно». Как она радовалась!

— Викусь, ты видела? — как-то очень равнодушно спросила мама.

Я растерялась, потому что не могла даже предположить возможность разговора в таком тоне в подобной ситуации. И не стала выкручиваться.

— Мам, я очень виновата, — чуть не плача, заскулила я, — мне казалось, что я закрывала дверь, а оказывается…

Я мямлила это, стоя в прихожей, и ждала справедливого наезда за мою безалаберность. Но вдруг из кухни послышался мамин смех. Я испугалась, приняв его сначала за плач, но ошиблась.

— Обманули вы меня с папой, однако же, — почти пропела она.

— Чем? — озабоченно поинтересовалась я.

— Подстилку собачью выдали за шубу, а я, наивная, поверила, — мама продолжала пересыпать каждое слово смешинками. — А Фрэдушка умный, его не проведешь.

Я подошла к маме, стоящей спиной, переворачивающей жарящиеся котлеты, обняла ее, прижалась крепко-крепко и, даже не подлизываясь, а потому что действительно стало очень жалко ее, спросила:

— Ты очень-очень расстроилась?

Она молча приподняла свои хрупкие плечи, кокетливо и отчаянно одновременно.

— Мы купим тебе еще лучше, ну, чтобы совсем не была похожа на подстилку, — я, как умела, пыталась утешить ее.

Закончив процедуру переворачивания котлет, мама повернулась ко мне, вытерла руки о зеленый цветастый фартук и обняла меня как-то особенно, жалея о чем-то большем, чем шуба.

Год Марго

Ну конечно же я на следующий день после первого похода с Фрэдом в парк поделилась с Анькой, одноклассницей и подружкой одновременно, впечатлениями о странной встрече с Марго. А она мне вдруг нашептала, что у сына ее — толстенького Кирюшки, который учится в нашей же гимназии во втором «Б», болезнь какая-то страшная. Анютка-тараторка, как-то «через запятую», нашептывала, что не излечивается эта зараза, что Кирилл у Марго очень поздний и неправильный ребенок. Год спустя Нюрка неожиданно продолжила тему, по секрету сообщив, что его отец вполне состоятельный поляк, но он так и не знает, что в нашей стране у него есть отпрыск, и что деньги на операцию она уже отчаялась искать… И что-то еще такое Анька наговорила, что мне стало совсем не по себе. Я взглядом сказала ей: «Заткнись!» и не пошла на французский, а побрела по скучной и одинокой дороге домой. Никакая зараза, не то чтобы человекообразная, даже из породы кошачьих не встретилась на пути.

Почему мне так неуютно и страшно, я попыталась объяснить Фрэду. И спасибо ему, как мог, он постарался выразить свое сочувствие — облизывал, обласкивал. Тогда особенно, а потом еще часто мой пес таким образом как бы пытался честной любовью компенсировать неудобства, которые по своей собачьей бесцеремонной натуре творит. Слегка отлегло. Но очень хотелось об этой своей беспомощности перед бедой Маргариты Андреевны, ее наивного, ни в чем не виноватого сына, рассказать маме. Похоже, в первый раз в своей жизни я поняла, что никакая моя хитрость не перехитрит судьбу и не поможет чужой мне женщине — одной из тех, которая нечаянно оказалась несчастной в том моем самом счастливом дне. А как хотелось быть чуть-чуть спасителем.

Я очнулась от этого несуразного потока мыслей, потому что во входной двери проворачивался ключ. Он скрежетал еще более тревожно, чем лязгали в голове мысли о Марго. Я вышла в коридор, где уже появилась мама. Не успев повиснуть на ней со своей болью, я заметила, как она, не желая какого-либо общения, повернувшись спиной к дому, медленно снимает плащ. Правда, пакеты она мне тихо передала. В одном из них был тортик.

— Что за праздник? — сбросив бремя тяжести, смешливо спросила я. Потому что именно эти слоеные белковые с экзотической роскошью обожаю.

— Два праздника, — ровно, с каменным, почти что траурным лицом заметила мама. Медленнее, чем обычно, сняла туфли, почти что брезгливо, но в то же время вежливо отбиваясь от Фрэда, целующего ее, начала неуверенно искать тапочки.

— Так что случилось? — я настоятельно требовала объяснений. И не спешила оттаскивать харчевые поклажи.

— Пойдем, — мама кивнула на кухню, и сама направилась вслед за мной, оглядывающейся.

Торт я достала сразу. Потом всякие белевые человеческие закуски типа колбас и сыров, которые на все случаи жизни у нынешних взрослых.

Что при этом делают? Разумеется, бегут за большим блюдом, режут торт, между делом поставив чайник.

А мама, просто как Анька, «через запятую» произнесла: «Год — как Фрэд у нас живет, и у папы появилась новая семья». Она осторожно присела на табурет. Какая-то полуобморочная и одинокая настолько, что моему одиночеству, показалось тогда — грош цена. Я и ничего не поняла и поняла все. И даже не пришлось задумываться, как себя вести.

— Вот и слава богу, — заметила я, будто бы вселенской катастрофы не произошло, будто бы все в порядке вещей. И вообще — будто бы это естественное свойство пап — уходить, когда детям особенно плохо.

На любимое мамино, хотя и уже отбитое слегка с краешку, блюдечко присел симпатичный кусочек слоеного тортика. Рядышком возникла фарфоровая чашечка с кофе. Я все еще ничего не понимала. Я даже в фаянсовую тарелку кусочек торта положила и поднесла ее к Фрэдовой чашке. Он же именинник.

Только что кофе ему не подала.

Когда этот плюшевый шустрик слизал вкуснятину, я не заметила. Потому что неожиданно отчаянно хлынули слезы, и я побежала в братову тихую комнату. Прижавшись к шершавому покрывалу, подумала, что все-все в мире не так, разрыдалась безудержно и безутешно. И вдруг мне показалось, что из бутона того самого гладиолуса из детства проклюнулся еще один цветок. Но уже не оранжевый, а тигровый. Как это страшно!

Я проснулась от странных прикосновений. Кто-то, а вероятней всего мама — больше некому — укрыл меня теплым одеялом, из-под которого почему-то выползла босая моя пятка. Фрэд ее облизывал трепетно и виновато. Мы встретились взглядами, и оказалось, что ему вовсе не нужно в деталях проговаривать мою полузаспанную боль. Он приблизился и неуверенно, не ведая, утешит меня это или нет, начал слизывать с моих щек остывающие слезы.

Братец к этому времени еще не дошел до дома. Мама продолжала сидеть в тускло освещенной кухне, думая о чем-то своем. Что касается папика, все происходящее с ним мне казалось палевым. А частности не интересовали. Как выяснилось позже, в это время так же тихо умирал розовощекий, слегка схуднувший за год болезни, маленький толстяк Кирюшка.

Новый год некалендарный

Вообще-то Новый год — это праздник. И отмечают его на стыке лет. А в том сентябре я узнала, что новый год, новая жизнь наступают не в связи с календарными датами, а как бог на душу положит. Он решил изменить мой мир осенью, так и послал свои события, которые обрезают век. Продвинутые восточные люди, конечно, в подобных ситуациях умеют проводить душу из тела и остановить сердце, чтобы потом, спустя время, вернуться в новом теле и с новыми заслугами. Я так не умею. Вот и продолжала жить, но собрать себя в кучу не удавалось.

А я старалась выглядеть нормальной. В гимназии иногда получалось. Особенно зимой, когда нас начали готовить к несению вахты у Вечного огня. Это у памятника тем самым нашим солдатам, которые в моем Сталинграде в самом что ни на есть жестоком смысле прервали свой век. Может быть, у них и был выбор. Ведь всегда есть выбор. Но они сделали свой. Однажды, когда мы учились маршировать и наш военрук похвалил меня, что я здорово держу ногу, мне вдруг в холодном дне, где от мороза готовы отвалиться деревенеющие уши, показалось, что я очень хорошо знаю одного из тех мальчиков. Придя домой с этой мыслью, я начала сквозь прищур не оттаявших век вглядываться в зеркале в свое лицо. И увидела нечто похожее на лицо Антона. Жутко стало. Спасибо, рядом оказался Фрэд. Я дала ему команду «голос», он добросовестно рявкнул. Мир вроде бы уравновесился. Не было необходимости даже щипать себя. Живые добродушные замшевые треугольнички поочередно ложились на мои колени. Надо полагать, пес таким образом приглашал меня прогуляться. Но мне было не до него. Я опять с опаской взглянула в зеркало, и снова передо мной возникли отдаленные черты Тона. На этот раз волнение вызвали не мраморные кудри, а зелено-голубые глаза — одинокие-одинокие. И в покое квартиры заскулил телефон.

— Привет, уже дома? — суетливо спросил Антон.

— Да. А ты? — нелепо как-то я ответила. А Фрэд, придурок, вдруг начал грызть с незнакомым остервенением телефонный шнур. — Пшел вон! — шикнула я на дурного щенка, а Тон без эмоций продолжил:

— Я щас пойду. Только скажи, Анька, твоя подружка, с кем-нибудь встречается?

— По-моему, нет, а что? — я опять спорола глупость. Ведь дебилу понятно, что на амурные вопросы никогда нельзя отвечать однозначно.

— Да так, — Тон выдержал паузу, опечаленно вздохнул и, как мне показалось, нечестно добавил: — Один общий знакомый интересовался. Виды имеет. Понимаешь?

— Пока, — я бросила трубку и опять понеслась в братову комнату. Разумеется, в слезах. Наревелась до одури, не отвечая на телефонные лязганья. Он! Да, он звонит! И что? На кой хватать трубу, если я сама не знаю, почему он меня бесит. Пацан как пацан, как все, с кем тусуемся не один год. А я чего-то хочу, чего боюсь. И ненавижу его за это. И себя готова удавить. Только не знаю, что в себе прищемить, чтобы вот так по-идиотски не заводиться с полуоборота. Но телефон продолжал натреливать, уже закипая. Я не выдержала и схватила трубку.

— Викусь, ты что не подходишь? — растерянно спросил потребитель детективов и маминого терпения.

— Только что вошла, — как могла ровно ответила я.

— А в воскресенье прогуляться по городу хочешь? — интеллигентно-виновато протянул он.

— Утром тогда перезвони, посмотрим, — спокойно, как будто не я страдаю от его предательства, а моя невидимая близняшка, сказала я.

— Хорошо. Спасибо!

Он трубку положил первым. Ничего себе — меня это ничуточки не покоробило! Хотя все четыре месяца, как он живет со своей коротконогой губастой мартышкой, меня бесили его еженедельные предсубботние приглашения прогуляться в выходной по городу. Ладно бы он ушел от нас к своим родичам, а то в мужья к страшилке подписался. Да еще ее Мажорчика — так я обозвала беззубого шестилетнего папикова пасынка — со мной на встречи притащить норовил. Наивный, верил, что мы подружимся. А на кой мне подруживаться с визгливым восторженным очкариком, который моего и Витюшкиного отца называет папой. С придыханием и дебильной ластиковой улыбкой при мне затягивает: «Па-па…» — и дергает его за руку.

Если он сынок, то я, простите, кто? Противно до тошноты. Я не собираюсь, как сердобольный романтичный папашка, жалеть уродов за то, что им «одиноко в доме без мужчины». Так, должно быть, кикимора его ему в уши дула. На что он и подсел. А мне по барабану их личная ущербность — убогих много, а семья должна быть одна!

Но бог с ними и со всеми их новосемейными заморочками. Ведь даже не с ним прежним, родным и смешным, мне уже хотелось прогуляться по вечерней воскресной набережной. Так бы — провожать примороженных чаек, ловить снег губами, подскользнуться на ровном месте и чтобы не папина, а другая рука подхватила и удержала…

Еще нужно было учить уроки и выглядеть нормальной. Только я было собралась, как входная дверь счастливо распахнулась, и радостно взвыл Витюшка:

— Защитился! Дуреха, шампанское пить будем? — он пританцовывал, слегка пьяненький, и щедро пытался всучить мне два «огнетушителя».

— Поздравляю! — я и забыла, что у него сегодня защита, хотя он нас с мамой жуть как достал своей подготовкой. — Но, может быть, дождемся всех?!

Я бросилась к братцу на шею и неожиданно почувствовала его страшно взрослым и сильным. Он обнял меня и закружил. Даже Фрэдушка начал подпрыгивать, мне завидуя. Но дотянуться до Витюшкиной шеи он никак не мог и, сообразив, начал лапами виснуть на моих послушно летящих ногах. Должно быть, пытался вернуть на грешную землю.

Чудеса

Вечером и мама вернулась радостной, и папа, растерянный какой-то и виноватый, с детективом приплелся. И Фрэд счастливым был. Всем навязывал свои лапы, облизывал, метался, придумывая знаки внимания. И, чувствуя отклики всей семьи, вдруг угомонился, верблюжьей походкой побрел в свое облюбованное кресло. Там улегся на спину и, нервно откинув усталую голову, заснул. А во сне смеялся. Прямо-таки хохотал. С ним такое бывает. А еще бывает, он стонет во сне. Всхлипывает, как настоящий нервный человек.

Папик, отхлебывая неостывший чай, виновато признался, что в его конструкторском бюро грядет сокращение. И он — один из первых претендентов на вылет. Мама изменилась в лице, но ни слова не проронила. Мне показалось, что жизнь опять треснула. Но Витюшка неожиданно нас спас.

— Кстати, послезавтра я уезжаю, — невзначай как бы проронил он.

— Куда? — уже по-другому забеспокоилась мама.

— В Москву. Там работа наклевывается нормальная.

— И что же в твоем понимании нормальная работа? — занудно поинтересовался папа.

— Устроюсь, расскажу. За чай спасибо.

Он поставил в раковину чашку, прихватил со стола зефиринку и направился к выходу.

Через день Виктор уехал. А спустя месяц передал через друга нам подарки. Маме духи малюсенькие, но французские, папе какую-то громоздкую книгу, а мне — супер! — сотик!

Здорово, конечно. Но любая радость растворяется во времени. И то, что мы в большом доме остались с мамой и Фрэдиной втроем, все-таки угнетало.

Пустота давила. Однообразие затягивало. А когда пришло лето, и вовсе навалилось безделие. Я от скуки начала встречаться с Диманом. Так, для приличия. Чтобы, болтая с девчонками, быть в теме. А ночами вспоминала о Тоне. О ком в это время думали мама и Фрэд, не знаю. Но всхлипывали мы то синхронно, то поочередно. Ночами в доме расцветала тоска. Хорошо, что хоть в скаутский лагерь намечалась поездка.

Накануне мы с мамой сделали вылазку на рынок. Прикупили мне новый спортивный костюм, кроссовки. И по мелочам: фонарик, пленку для фотоаппарата, жратву на первый случай. С вечера я упаковала рюкзак и улеглась перед телеком. И спать хотелось, и не засыпалось. Я со страхом думала о том, как бы не сорваться в лагере, не нахамить по дури Аньке. Все-таки дружим с первого класса. И не виновата она, что Антоха начал бегать за ней. Я медитировала на всепрощение, а Фрэдина, свернувшийся калачиком у меня в ногах, таращил глаза то на меня, то на экран. Звук я отключила, чтобы не отвлекал, а на видеоряде особо не сосредотачивалась. Похоже, начала дремать. Но не успела совсем утонуть, как дикий собачий визг вернул меня в ночную реальность родной квартиры. Фрэд сорвался с места и метнулся в соседнюю комнату, продолжая истошно визжать. Мама, заработавшаяся за компьютером, испугалась всерьез.

— Тебе что-то страшное приснилось, малыш? — ласково спросила она, одной рукой поглаживая дрожащего Фрэдушку, а другой — придерживая на лету пойманный монитор. Пес, когда бежал, зацепил провода. И если бы не мамина сиюсекундная реакция, то прощай персональный.

— Мам, он не спал. Он смотрел телек, а там неожиданно вампир появился. Его-то он и испугался, — объяснила я. Мы все втроем, не сговариваясь, расхохотались. Мой удивительный пес в очередной раз обнаружил свою добродушную природу.

Провожая меня в лагерь, уже при входе в автобус, мама призналась, что собиралась в мое отсутствие отдать Фрэдушку в добрые руки. Но, познакомившись с его взаимоотношениями с вампирами, поняла, что для такой тонкой натуры не найдет достойных рук. И она начала осваивать второй этап собачьей дрессуры. Последовательно, изо дня в день посвящая псу два часа, чтобы только он развивался.

А лагерь был так себе. До последней ночи. Но десять дней моей жизни были спасены хитрючей игрой. И не я вовсе ее затеяла. Так сложилось. Каждый вечер на дискотеку мы ходили с Димкой. Я чувствовала себя с ним вполне, потому что Диман оказался очень спортивным и находчивым. В соревнованиях срывал первые призы. К нему даже многие девчонки начали клеиться. А веники полынные вместо цветов он дарил мне. Ну, нравится мне ее горечь. Диман коренастый и кареглазый. Он покуривает «Дукат», и его мохнатые ресницы прикольно опалены. Но он настоящий. Живой. Живой, но сдержанный. Анька мне не рассказывала, чтобы Тон ее баловал подобным образом. А баловал тогда Антоха себя и меня. Каждый вечер третий медленный танец был мой. Диман в это время развлекал Аньку анекдотами. А мы молча плыли. Почти как в том моем сне. Но что-то стояло между нами. Реальность, что ли, в которой все грубей и толще. Только в последний вечер, когда мы уже доплывали к своим берегам — к Димке и Аньке, Антон поцеловал меня в затылок и шепнул: «Сегодня я поделюсь с тобой чудом». Я ничегошеньки не поняла, потому что по правилам игры должна была уже лучезарно обнять приближающегося, тоскливо ожидающего меня с навязанной подружкой Димку. После дискотеки он проводил меня до палатки, чмокнул в щечку и пожелал хороших снов.

Я умылась, переоделась и нырнула в спальный мешок. Народ долго галдел, повизгивали училки, уталкивая деток спать. А над моим затылком назойливой мухой покачивалось в воздухе двуспальной палатки прозрачное слово «чудо». Соседкой по «номеру» конечно же была тараторка-Нюрка.

Только когда запели звезды, я проснулась. И поняла, что замерзла. Хотя и было лениво, я поднялась, напялила два свитера и штаны, кроссовки — на босу ногу. И двинулась к костру, который неподалеку горел круглосуточно палочкой-выручалочкой в прохладные ночи. А звезды продолжали агукать. Призывные, они заставили меня поднять полусонные глаза. И мне показалось, что светящимися лампочками надо мной обозначены контуры спящего Фрэда. Это ли не чудо, получить с небес привет от лучшей в мире собаки?!

И шаги сзади мне напомнили его шаги. Но это был Тон. И ему я той ночью доверяла, как Фрэду. Известными одному ему тропинками он вывел меня из палаточного поселка. А за ним — полынное поле. Наши ноги пеленал влажный горький бархат. С небес, как мне казалось, не очень-то одобрительно всматривался в наши объятия Фрэд. Когда же глаза привыкли к темноте и я начала разглядывать эпизоды силуэта Тона, его кудри, отросшие и превратившиеся в локоны, мне снова показались мраморными. И я почувствовала необъяснимый ужас — мелкие мышиные шажки по моему холодному влажному позвоночнику. Ужас поднимался и усиливался, а Антон бормотал что-то. Что-то про чудо. Что-то о том, как все ночи в лагере дышал полынью. О том, что думал здесь только о нас, что это поле — наша земля!

Чушь! Мышки как будто бы успели прогрызть в моем позвоночнике дыру и проникли, противные — мерзко холодные — под сердце. Помаячили там и начали вить гнездо «под ложечкой».

— Нет!!! — я выдохнула. А Тон стоял в стороне. Светящийся и каменный. Мне показалось, что он ненастоящий. Сказочный, придуманный. Но он сделал шаг навстречу. Постоял и еще шагнул.

— Чудеса!!!

Он осторожно взял мня на руки — и так мы возвращались. Я уснула, а проснулась, когда будился лагерь. В своем спальнике, рядом с подружкой Анькой.

Утром к автобусу он подносил ее рюкзак, в то время как Димка — мой и свой.

Спустя месяц мы встретились в гимназии. Он обрадовался, но, заметив рядом со мной настороженного Диму, обратился к нему. По крайней мере, так это выглядело.

— Она у тебя чудовище.

— Не понял, — насупился Диман.

— В смысле — огромное чудо, — оправдался Тон и развернулся к выходу. Хотя уроки еще не кончились.

Димка просверлил мои глаза своей болью. И, не попрощавшись, направился в противоположную Тону сторону.

На следующий день я закрылась ото всех. Дала обет молчания. При встречах кивала головой — приветствовала, а на вопросы — пожимала плечами. Домой спешила, чтобы выдержать-таки эту волевую паузу.

Заскочив в подъезд, начала копаться в сумке в поисках ключа. И вдруг — умерла на секунду. От удара по затылку. Оглохла и закричала. Теперь кулачище пришелся мне промеж глаз. Искры полетели, и я ослепла, но слух пришел. Я звала на помощь, а меня били уже ногами. Фрэд в метре от меня, за дверью, изнемогал. Он уже не лаял, а хрипел. Я закрывала лицо руками и опять умирала. Когда услышала сбегающие вниз шаги, взглянула вслед. Двое. С моей сумкой, где, кроме учебников, кошелек с копейками и сотик.

На выходе они сорвали маски, но лиц не было видно. Они исчезли, но на смену одному ужасу пришел ужас другой: сидя на холодном цементном полу, растирая по лицу слезы, смешанные с кровью, я думала, что они вернутся, чтобы меня добить. Ведь им могло показаться, что я их узнала. Это были они, ну, которые из полена да в Буратино.

А когда я поняла, что ключей у меня нет — в квартиру не войти, телефона тоже нет — связь с миром оборвана, стало легко. Тяготил только хриплый вой моего повзрослевшего пса. Но скоро и он замолчал. Я собралась в кулак, приподнялась и выползла во двор.

Дальше день тек по законам излюбленного папиного жанра: сердобольные соседки-старушки вызвали милицию и «скорую помощь», оповестили маму и папу о моей трагедии, а когда прибежал Димка и начал меня обнимать, успокаивая, сразу же зашипели зловредно. А уж когда он снял свою футболку и начал меня в нее облачать, тут старушек чуть совсем кондрат не хватил. Ошарашенные родители подтянули олигархов всяких влиятельных. Расспросами-допросами они меня, признаться, достали. К тому же болела голова, и смущало, что у лица моего видок не товарный.

Тем не менее этот день был моим днем! Я, хоть и с подбитым глазом да разбитыми губами, но ощущала себя звездой первого порядка. Давно, однако же, человечество не проявляло ко мне такого внимания! Но, давая налево и направо интервью, я глазами искала Тона. А его лицо в потоке всяких разных заинтересованных и любопытствующих так и не появлялось.

Он ворвался в наш дом поздно вечером. Своими теплыми целебными губами прошелся по всем моим видимым болевым точкам и просверлил настойчивым серебряным взглядом: «Кто?» Я пожала плечами. И он ушел в ночь.

Утром, когда мы с мамой собирались в больницу, чтобы засвидетельствовать факт сотрясения моих глупых мозгов, позвонил Диман и сообщил, что ночью в какой-то разборке Антона убили. Равнодушно так произнес, что я его возненавидела. Мне бы Фрэду пожаловаться, но после пережитого накануне он ослаб и слег. Завтра вызванный ветеринар нам с мамой скажет, что у него инсульт. И не скажет, что через семь дней его не станет.

Через семь дней папа вернулся к нам жить. Должно быть, это правильно. А Анька естественным образом исчезла из моей жизни: ее папашка военный — вот и перекочевали. С Диманом я хоть и не ссорилась, но постаралась помириться. У нас теперь много общих дел. Мы обходим могилы: то к Тону с букетом полыни нагрянем, то Фрэдушке косточку сахарную на бугорок положим. К Кирюшке — всегда с конфетами. Договорились, что в следующие выходные Кириллу крест пролачим. А у Антона памятник мраморный. И локоны развеваются на степном ветру.

Антон мне снится часто. Нырнув под ласковый оранжевый батистовый пододеяльник, я каждый вечер с нежностью прижимаюсь к теплой послушной подушке и, закрыв глаза, представляю, что это щека Тона. Я рассказываю ему, молчаливому, как прошел день и прошу прийти в мой сон.

На одном из горных склонов покинутого детства поднимаются ряды горьковатых дубков, у берегов глубокой реки родства зацветают душистые лотосы. Там мы встречаемся особенно часто. А у его младшего брата Гошки, который ребенком был похож на чумазого цыганчонка, волосы светлеют, и он все больше и больше становится похожим на Антоху.

Недавно в соседнюю квартиру вселилась семья. У них пацаненок, ну копия Кирюшка. Только он здоровяк и с отцом ему повезло. Бородатый дядя Вова постоянно во дворе с сыном: то с мячом выйдут в футбол погонять, то с молотком и гвоздями — лавочку чинят. А бывает, посиживает дядя Вова на той самой лавочке, потягивает в удовольствие сигаретку и любуется, как сын на велике выкрутасы всякие проделывает. Да, этому малому повезло с родичем больше, чем Кирюхе. Я смотрю на них и радуюсь.

А когда через парк наш заброшенный к Волге рулим с Диманом, часто встречаем девчонку с боксерчиком — точь-в-точь Фрэд, когда мы его купили. Только бархатные треугольнички у него не висят, а настороженно торчат. Купировали хозяева, и правильно сделали: бойцу по природе, ему в поединках с монстрами-собратьями они бы только проблемы доставляли. Димка утверждает, что это сын Фрэда. А почему бы и нет? Он же у нас последний год гулял самостоятельно, стало быть, про его личную жизнь мы ничегошеньки не знаем.

А девчонка, чувствуется, такая же хитрющая и шустрая, как я была два года назад. И вышагивает-то она, держа на поводке щенка-непоседу, гордо и уверенно, с нагловато поднятым подбородком. Наверное, так выглядят все хозяйки самых лучших в мире псов.

Content

Наталья Барышникова
ФРЭДИНА-ВРЕДИНА

Потребитель детективов и маминого терпения

Собака — в доме!

Сказка, придуманная тобой

Полено — не ребенок гладиолуса

Любовь, война, болезнь…

Сухопутные законы

Мамин подвиг

Год Марго

Новый год некалендарный

Чудеса