Рэндалл Силвис

Два дня

Роман

Посвящается моим сыновьям,

Брету и Нейтану,

сердцу моей души и душе моего сердца

Randall Silvis

Two Days Gone

* * *

Печатается с разрешения издательства Sourcebooks, Inc. и литературного агентства Nova Littera SIA.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Randall Silvis, 2017

© Павлова И., перевод, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Дорогие читатели!

Для меня признаком хорошего романа являются его герои, продолжающие занимать мое воображение еще долгое время после того, как я переворачиваю последнюю страницу книги. В романе «Два дня» вы погрузитесь в жизнь Томаса Хьюстона, любимого учениками преподавателя колледжа и популярного писателя, и Райана Демарко, сержанта полиции, карьеру которого разрушили проблемы в личной жизни. На первый взгляд более разных людей трудно себе вообразить… как трудно себе представить и те жуткие, леденящие душу события, которые свели их вместе.

Когда Хьюстон исчезает сразу после убийства его жены и троих детей, он автоматически становится главным подозреваемым. Демарко предстоит расследовать преступление и возглавить поиски Хьюстона, в одночасье ставшего для всех жителей маленького пенсильванского городка чудовищем. Следя за тем, как Демарко расспрашивает студентов Хьюстона и ищет в рукописи его нового романа ключи к разгадке происшедшей трагедии, вы обнаружите, что между этими двумя героями сходства гораздо больше, чем каждый из них мог бы подумать.

«Два дня» – это не просто детективный роман. Это история о двух исстрадавшихся, глубоко надломленных людях, пытающихся поступать так, как верно и нужно, в невероятных, немыслимых обстоятельствах. Это портрет маленького сообщества – вроде бы вполне благополучного, но на самом деле разъедаемого изнутри своими нелицеприятными тайнами, тщательно скрываемыми от посторонних. И это вдумчивое исследование того, что может случиться с нами самими, если вдруг кто-то разом лишит нас всего, что нам дорого.

Я часто думаю о Хьюстоне и Демарко. Их характеры и привычки я знаю теперь так же хорошо, как характеры и привычки своих лучших друзей. Подозреваю, что и вы после прочтения этой книги не скоро о них забудете. Мне было бы интересно узнать ваше мнение.

Пожалуйста, пишите мне на электронный адрес, указанный внизу.

С наилучшими пожеланиями,

Анна Михельс,

редактор Sourcebooks Landmark

anna.michels@sourcebooks.com

Одержимость

Глава 1

Воды озера Уилхелм темны и холодны. В некоторых местах озеро достаточно глубоко, чтобы поглотить целый дом. А в иных тело человека, опутанное паутиной тины и водяных растений, может лежать у самой его поверхности и не обратит на себя никакого внимания. Еще один неясный предмет и только… даровое угощение для большеротых окуней, сомов и краппи, которые будут отщипывать от него по кусочку до тех пор, пока кости скелета не распадутся в разные стороны и не похоронят себя в илистом дне.

В конце октября северный ветер – «Арктический экспресс» – начинает просачиваться через Канадские прерии на юго-восток, вспучивая поверхность озера Эри белыми бурунами и обдавая северо-западную Пенсильванию холодным дыханием уже близкой зимы. С этого времени солнечные деньки случаются редко. Заволоченные пеной пляжи Преск-Айла опустевают, становясь прибежищем для нелюдимых бродяг. Летние магазинчики заколачиваются досками. Растрескавшиеся бревна оголившихся причалов тягуче поскрипывают. А на площадках для гольфа устанавливается кладбищенская тишина. И последующие шесть месяцев, вплоть до апреля, серое небо то плачет дождем, то сыплет вихрящимся снегом. Унылое и мрачное время года…

Райан Демарко, сержант полицейского управления по округу Мерсер в штате Пенсильвания, наблюдал наступление этой поры уже слишком много раз. И отлично знал, что с ее приходом на людей накатывает уныние; потом уныние сменяется безысходностью, и эта безысходность толкает некоторых из них на отчаянные поступки. Или, хуже того, на умышленные, злонамеренные действия, демонстрирующие пренебрежение к хрупкой плоти и презрение к любым возможным последствиям.

В дюжине кампусов, рассеянных между Эри и Питтсбургом, проживают студенты различных колледжей – молодые, задорные парни и девушки, еще мечтающие о счастливом и безоблачном будущем. Но, как бы они ни кутались от кусачего холода, их юные души также страдают от воздействия этого мрачного сезона серости. И Демарко это тоже известно. Он знает, что уже в ноябре в их сердцах начинает нарастать раздражение соседями по комнате и недовольство преподавателями и – впервые с сентября – просыпается тоска по отчему дому… в котором их ждут на каникулы любящие родные и в котором уютно, тепло и светло.

Здесь же, на самой северной оконечности Пенсильвании, озеро Уилхелм тянется длинной, похожей на костлявый палец полосой по пропаханной ледником долине. И его воды темны от сосновой смолы. А по берегам со всех сторон густятся заросли деревьев, кустарников и ползучих лиан – две тысячи акров дремучих дебрей, в которых клубятся мглистые тени и сумрачные химеры, днем рыскают медведи, койоты и рыси, а по ночам пронзительно кричат ястребы.

И вот теперь в этих лесах или где-то поблизости с ними прячется убийца – человек, в одночасье потерявший рассудок.

И студентам колледжей сейчас совсем не до учебы. Их снедает горячее желание поскорее поехать домой, на День благодарения, Рождество и Хануку. Туда, где царят свет, тепло и любовь. И где уважаемые и обожаемые люди не расправляются как мясники со своими домочадцами, скрываясь потом в темном лесу.

Известие о том, что где-то рядом затаился убийца, способно потрясти любую общину – и большую, и маленькую. Но когда этот убийца – один из хорошо знакомых вам людей… тот, кому вы доверяли обучение своих сыновей и дочерей, тот, чье улыбчивое лицо видели во всех книжных лавках городка, тот, кто беседовал с Кэти на шоу «Доброе утро, Америка», чьим успехом гордились и кому тихо завидовали… Тогда у вас в груди появляется тяжесть, и сердце заходится так, что дышать становится трудно. Возможно, вы еще прошлой весной хвастались тем, что играли с Томасом Хьюстоном в одной школьной футбольной команде. Возможно, когда-то, полжизни назад, когда любовь для вас была еще новым и чистым чувством, вы встречались с ним одной волшебной августовской ночью, пробовали на вкус его поцелуй и ощущали блаженство и дрожь ваших тел, лежащих в пышной зелени защитной зоны. Прошлой весной, вдруг возжаждав погреться в лучах его искристой известности, вы напомнили ему о той давней близости. А теперь вы хотите только одного – запереться в четырех стенах. Вы молча сидите и смотрите в окно, смущаясь собственного бледного отражения.

А Клэр О’Пэтчен Хьюстон, одна из самых обворожительных женщин в городке, сравниться с которой в элегантности не могла ни одна местная жительница, лежит на столе в комнате экспертно-криминалистической лаборатории при полицейском управлении штата Пенсильвания в Эри. И в ее горле зияет широкий зев резаной раны – отталкивающая, безобразная брешь, протянувшаяся от края подбородка до противоположной ключицы.

Томас Хьюстон-младший – самый жизнелюбивый, задорный и быстроногий ученик шестого класса, заставивший всех потаскушек средней школы облизывать в предвкушении губы, – лежит рядом с матерью в той же холодной комнате. Нож, обрекший двенадцатилетнего мальчика на непробудный сон, располосовал его горло по изогнутой кверху кривой – быстро и резко, не оставив ему никаких шансов вскрикнуть.

Его сестру Алиссу еще неделю назад почти все девчонки четвертого класса считали снобкой. (Хотя лучшие подруги знали, какой застенчивой была на самом деле девочка и с какой неуверенностью подбирала себе одежду в попытке скрыть свою расцветающую красоту.) Похоже, Алисса в самый последний момент дернулась и приподнялась. Потому что кровь, хлынувшая из горла, забрызгала не только подушку, но и залила ей всю грудь, прежде чем девочка снова упала на бок. Успела ли она за те немногие секунды, пока сознание еще не оставило ее, а кровь пропитывала полинявшую розовую фланель ее пижамы, понять, что значит этот красный поток, надрывно булькающий при дыхании? Успела ли вскинуть взгляд и посмотреть в глаза своему отцу, когда тот выпрямлялся и отстранялся от ее постели?

А крошечный Дэвид Райан Хьюстон, спавший на спинке в детской кроватке? Какие видения заплясали в его умирающем мозгу в последние мгновения жизни? Не замер ли поначалу отец, прислушиваясь к его тихому, посапывающему дыханию? Помогло ли оно ему успокоиться? Лезвие ножа при первом ударе не попало в сердце малыша. Но со второй попытки вонзилось точно в пульсирующую мышцу и почти разрезало ее пополам.

Прекрасная семья. Прекрасный дом. Прекрасная жизнь. И всего этого вмиг не стало. Сколько тот миг продлился? Пять щелчков пальцами. Пять легких стуков в дверь. Пять касаний сталью по мягкой, беззащитной плоти ночи.

Глава 2

Звонок в доме Демарко раздался во второй половине воскресного дня, через несколько минут после введения мяча в игру. Сержант не успел и наполовину опустошить свою первую бутылку «Короны». Всего за четыре комбинации коричневые занесли мяч в красную зону противника. Питтсбургский «стальной занавес» оказался в этот раз из алюминиевой фольги. И рядовой Липински, просиживавший штаны за рутинной бумажной работой в полицейском участке, позвонил Демарко в тот самый момент, когда сержант уже начал чертыхаться.

Тела супруги и детей Хьюстона были обнаружены примерно за двадцать минут до этого звонка. Родители Клэр прикатили из расположенного по соседству Онионтауна. Эд и Розмари О’Пэтчен наведывались к дочери каждое воскресенье на протяжении всей осени («посмотреть, как „Стилеры“ сами себя переиграют», как любил приговаривать Эд). Как обычно, Эд, тащивший две упаковки светлого лагера «Пабст Блю Риббон», и Розмари, сжимавшая в руках горшочек со своим фирменным сырно-колбасным соусом, прошли по дорожке к крытому крыльцу. И, как обычно, в дом они вошли не постучавшись. В поисках притихших домочадцев Розмари стала подниматься на второй этаж, а Эд попытался выяснить, как работает дистанционный пульт новенького широкоформатного телевизора «Сони». А потом…

Пока Демарко разговаривал по телефону, коричневые забили. Дальше игру он уже не смотрел.

Остаток дня сержант провел, опрашивая вместе с тремя рядовыми полицейскими соседей выше и ниже по Мэйфилд-роуд. Ни один из обитателей этой обсаженной деревьями улицы не смог сказать ничего плохого о семье Хьюстонов. И никому из них не было известно о каких-либо финансовых или личных проблемах Томаса и Клэр. Все опрошенные были потрясены, и большинство убиты горем.

Правда, одна домохозяйка и один старик сообщили полицейским, что видели мужчину, который мог быть, а мог и не быть Томасом Хьюстоном. Этот мужчина бродил по округе в тусклом свете ложного рассвета. «Он еле волочил ноги», – заявила домохозяйка. «Он выглядел потерянным», – заметил старик.

Оба свидетеля выгуливали собак вблизи собственных домов. И оба видели лишь спину мужчины, удалявшегося от них. Домохозяйка еще не вставила контактные линзы, и ее глаза узрели только мужскую фигуру. «Только фигуру человека, понимаете? Мужскую фигуру». А пожилой джентльмен, видевший его с более близкого расстояния, сообщил, что мужчина, который вполне мог быть Хьюстоном, дважды останавливался и замирал с низко опущенной головой, а один раз обернулся, чтобы окинуть взглядом улицу. Стоявший в двух домах от него старик не преминул поинтересоваться: «Вы потерялись?» Но мужчина не отреагировал на его вопрос и, постояв, продолжил свой путь.

Около десяти часов утра по телефону 911 позвонили четыре женщины. За полтора часа до звонка они проезжали на север по федеральной автостраде И-79, намереваясь позавтракать в ресторане «Боб Эванс» и посвятить потом все воскресенье шопингу в «Миллкрик-Молле». На мосту через озеро Уилхелм женщины видели мужчину, перегнувшегося через низкий бетонный парапет и смотревшего в темные воды. Их описания его одежды совпали с показаниями других свидетелей: брюки цвета хаки, темно-синяя трикотажная рубашка, коричневый ремень и легкие кожаные туфли типа мокасин коричневого цвета. Женщины не были единодушны во мнении относительно намерений мужчины – может, он хотел прыгнуть в воду, а может, просто высматривал в ней какую-то упавшую вещь. Из них четырех только одна утверждала, будто заметила в его руке некий предмет до того, как он стал добычей сурового озера. «Он сверкал, – заявила дама. – Как нож. Но только большой нож». Женщины бы позвонили раньше, но они приехали из Нью-Касла и ничего не знали о трагедии, пока одной из них не рассказал о ней продавец магазина.

В зябкой прохладе следующего утра, всего за два дня до Хеллоуина, над озером нависла серая дымка, прильнувшая к воде, как некий дух, не желающий расставаться с памятью плоти.

Демарко стоял у парапета того самого моста, где накануне видели Хьюстона. По обе стороны от сержанта толпились два десятка мужчин и женщин из следственных групп двух отделов уголовного розыска. В основном рядовые сотрудники двух полицейских участков, пораженные фактом злодейского убийства в округе Мерсер и последующим поиском главного подозреваемого в округе Крофорд. На всех поверх черных курток были надеты огненно-оранжевые пластиковые жилеты. Четверо полицейских стояли на коленях возле служебных собак, держа пока своих питомцев на коротком поводке. Собаки были смешанных пород и все прошли аттестацию на выслеживание, поиск и спасение живых людей, а также обнаружение трупов.

От утреннего холода глаза у Демарко болели. Лужица влаги, скопившаяся в нижнем левом веке, затуманивала ему зрение. Левый глаз сержанта давно плохо видел. Когда-то он его повредил, и теперь при малейшем раздражении глаз начинал слезиться; а его раздражителями могли стать и порыв ветра, и дуновение кондиционера, и даже невидимая пылинка. И сколько бы Демарко ни моргал, ему не удавалось смахнуть эту крошечную лужицу воды, искажавшую сержанту целый угол зримого мира. Временами глаз слезился даже без всякой на то причины. Чаще всего это почему-то случалось при полном штиле поутру, когда он садился в своем темном доме перед включенным телевизором с бокалом тепловатого «Джека» в руке. А сейчас, на этом низком мосту, глаза сержанта еще и слипались от недосыпа. Впрочем, к этому Демарко тоже был привычен: глаза у него слипались всегда.

На всем мосту и с обеих сторон от него – всего ярдов на двести или около того – участок автострады 79 из двух полос движения на север был огорожен оранжевыми конусами, а по его краям стояли полицейские машины с включенными желтыми мигалками. Полоса обгона, правда, еще не была перекрыта. И голос Демарко в разговоре с патрульными часто срывался на крик в попытке заглушить гул подъезжающих и проезжающих мимо автомобилей.

– Если Хьюстону удалось заполучить какой-нибудь брезент или покрывало, – сказал Демарко, – тогда он сможет протянуть в лесу недели две. Возможно, и орудие убийства все еще при нем. Не забывайте об этом. Тем более что со слов экспертов это не пустяковый складной ножичек. А что-то вроде мачете, охотничьего ножа или даже сувенирного меча. Куда Хьюстон может направиться и что еще ему взбредет в голову, предугадать трудно. Поэтому не пытайтесь его задержать. Вы здесь для того, чтобы оказывать содействие в поиске человека, подозреваемого в нескольких убийствах. Поиск – ваша основная и единственная задача. Любые иные действия вы должны согласовывать. За самодеятельность придется отвечать.

Мимо проехал восемнадцатиколесник, и дрожь от вибрации моста, перекинувшись на ботинки Демарко, пробежала по его ногам до самых колен.

– Ни при каких обстоятельствах вы не должны терять визуальный контакт с ближайшими к вам патрульными. Увидели что-либо – все, что угодно, подчеркиваю, – тут же сообщаете об этом по рации мне. Увидели следы – сообщаете мне. Нашли кострище – сообщаете мне. Увидели Хьюстона – сразу же отступаете и связываетесь со мной. К нему не приближаетесь! Приказ о его окружении и задержании буду отдавать я и только я. Кроме того, имейте в виду, что по всему периметру лесного массива дислоцированы старшие офицеры из комитета по охоте, задача которых не пропускать в лес людей. Но это не значит, что мимо них не проскользнет ни один человек. И этот человек может выйти на вас. Поэтому проявляйте должную сдержанность.

Демарко посмотрел на бурую воду, а потом вперил взгляд в зыблющийся клочьями туман: что еще он им должен сказать?

Стоит ли ему упомянуть о дискомфорте, который он ощущал в своих кишках все утро? Или о том, что с того самого момента, как он зашел в дом Хьюстонов днем раньше, его не покидало странное ощущение неустойчивости, потери равновесия, как будто пол под ним кренился, а земля уходила из-под ног. А может, ему попытаться описать патрульным ту особую, саднящую боль, которая накатывала на него разрушительной волной всякий раз, когда он думал о самой маленькой жертве Хьюстона – ползунке, приходившемся ему тезкой? Или признаться в том, что он прочитал все романы Хьюстона и их первые издания с автографами автора стояли аккуратным рядком в стенном шкафу, доставшемся ему в наследство от жены, а один из них был даже посвящен лично ему, Демарко. И эти книги делили в шкафу почетную верхнюю полку с другими ценными изданиями (в большинстве своем подарками Ларейн), в числе которых были такие жемчужины его коллекции, как «Имя розы» Умберто Эко и «Скачущие к морю» Джона Миллингтона Синга.

А может, ему следует рассказать патрульным о трех ланчах с Томасом Хьюстоном? О нараставшей симпатии и восхищении, которые Демарко испытывал к этому человеку, и о надежде на то, что он наконец-то – впервые за многие годы – нашел в нем настоящего друга?

Принесет или эта информация кому-нибудь пользу? Ему – так навряд ли…

– Если кроме надетой на нем одежды у подозреваемого ничего с собой не было, – продолжил Демарко, – он едва ли продержится в лесу долго. Он уже сейчас, наверное, продрог, промок и проголодался. Так что давайте просто делать свою работу, договорились?

Мимо Демарко пролетел красноплечий трупиал. Да так близко, что, будь сержант чуть-чуть порасторопней, он смог бы изловчиться, схватить его и зажать в руке. Перестав махать крыльями, птица спланировала над водой и уселась на макушку камыша у самой кромки озера. Камыш покачнулся под ее тяжестью сначала в одну сторону, а потом в другую – «изящно, как волна», подумал сержант.

А потом в его сознание проник, словно материализовавшись из ниоткуда, рев грузового автофургона, переезжающего мост. Грохот машины отозвался в сержанте дрожью страха. Почему-то на ум пришла жена, Ларейн, и в сердце всколыхнулась надежда, что с ней все в порядке. И какого бы незнакомца она ни пустила к себе в постель прошлой ночью, он был к ней добр, нежен и не дал ей того, что она так истово жаждала. Демарко повернулся спиной к грузовику, но волна холодного воздуха все равно обдала его тело. И он вытер слезу в уголке глаза.

Патрульные смотрели на него, ждали его команды. Их спокойствие разозлило Демарко. Но он подавил свою злость. Это была давняя злость. Демарко это понимал. Как понимал и то, что он не должен вымещать ее на подчиненных.

– Ладно, за работу, ребята! – прокричал сержант. – Я хочу, чтобы Томас Хьюстон сидел на заднем сиденье моей машины, живой, здоровый и в наручниках, прежде чем солнце начнет заходить в этот чудный октябрьский день.

Глава 3

На низком холмике почти в ста ярдах от воды, в небольшой пещере – а по сути впадине под нависающим утесом, шириной всего пять футов, высотой в два фута и глубиной не более трех футов – за тремя ветками ели, которые он наломал и притащил в пещеру в сумерках прошлой ночи, Томас Хьюстон лежал, свернувшись в плотный клубок и прижимая колени к груди. Сквозь пахучие еловые иголки он видел слабый свет, пронизывавший лес. Его ноги онемели без движения, ступни покалывало. Но он сознавал: стоит ему вытянуть их, и зябкий холод разольется по всему телу, пробираясь до самых костей. И тогда ему придется выползти из своей норы, встать на ноги, как подобает человеческому существу, и попытаться осмыслить свое положение. А этого ему делать совсем не хотелось. Он не чувствовал себя способным принимать сейчас серьезные решения или что-либо предпринимать. И боялся, что, начав двигаться, спровоцирует у себя новые приступы рвоты. А в желудке у него уже не осталось ничего, что можно было бы изрыгнуть. В нем остались только кровь, желчь да сами внутренности. Хотя Хьюстон уже ощущал себя полностью опустошенным – таким же выпотрошенным, как те маленькие тушки четырех цыплят, которые он приготовил на ужин субботним вечером (последний, приготовленный им ужин), ополоснув холодной водой, насухо протерев, начинив сухариками и грибами и приправив шалфеем, базиликом и тмином. Нет, Хьюстон даже порадовался бы рвоте, если бы она привела его в бессознательное состояние, лишила бы его всякой чувствительности, способности ощущать и переживать. Потому что стоило ему позволить одному из четырех жутких образов всплыть на поверхность сознания, как ужасная, невыносимая боль, которой он прежде никогда не испытывал, снова завладевала им, стискивала, заставляла скрючиться в страдании, единственным спасением от которого – да и то болезненным и кратковременным – был пронзительный звериный вопль.

«Подумай об ужине, последней пище, которую ты съел. Вернись к его началу и припомни все во всех подробностях», – сказал себе Хьюстон.

Четыре маленькие ощипанные птички лежали в ряд на разделочной доске со вспоротыми грудками. Немного начинки. Вот ты кладешь ее в тушки. Плотно их набиваешь. Запахи камфорного базилика и мелко порубленного лука щекочут тебе нос. Из духовки вырывается жар. В гостиной, сидя по-турецки за журнальным столиком, Клэр, Томми и Лисси играют в «Монополию». Томми – просто ас в операциях с недвижимостью: он скупает все, на что накладывает руки. А малыш Дэви, такой сладкий, неугомонный Дэви, снова и снова дергает веревочку в своем «Скотном дворе». И корова говорит «Му-у», а петух кричит «Ку-ка-ре-ку!».

Так оно все и было. Субботний вечер был реальностью. А вот все, что потом… Как такое могло случиться?

«Фрикативы… Аффрикаты… Дифтонги…» – мелькает в голове.

Все эти слова крутились у него в мозгу и той ночью – сначала за ужином, потом уже в постели с женой. Он собирался записать их, добавить в список для главного героя своего нового романа. Тот был словофилом – человеком, которому нравились слова не за значение, а за звучание, и который мог расхаживать туда-сюда и приговаривать «фрикативы» только потому, что это доставляло ему удовольствие. Странные слова полезли в голову Хьюстону, еще когда он только попытался представить себе нового героя и составить его подробный портрет. Так уж повелось. Стоило Хьюстону нарисовать в своем воображении очередного персонажа и «залезть к нему в голову», как нужные слова сами приходили к нему, будто выскакивая изо рта героя. Эти слова Хьюстон мог даже не знать, а если и знал, то не понимал их смысла. Он слышал и записывал их, а потом уточнял в словарях их значение – ему нужна была уверенность, что он использует их правильно. И каждый раз он обнаруживал, что таинство сочинительства, это проникновение в новую историю, ее прочувствование было ему даром свыше. И убеждаться в этом было так приятно!

Но в минувший субботний вечер ему так и не представилась возможность проверить значения новых слов, сообщенных его героем. А теперь тот упорно хранил молчание. А Хьюстон коченел в пещере от холода, голода и неверия… человек, оказавшийся в ситуации, которую мог измыслить изощренный писательский ум, но которая оказалась слишком ужасной для того, чтобы в ее реальность было легко поверить.

Ход истории изменился. И у Хьюстона теперь не было ни компьютера, ни ручки. Ни чернил, ни бумаги. «Фрикативы, – прошептал он оранжевому свету, проступавшему сквозь еловые дуги. – Аффрикативы. Дифтонги…»

Как вдруг щелчок в голове. И кадр во все поле зрения.

Хьюстон вздрогнул, отпрянул и обратил лицо к черной земле. Но ее чернота не застила ужасный кадр… Образ боли… одной сплошной боли… А потом несвязные обрывки записи. Колющий удар… колотая рана… тысячи синхронизованных лезвий. Его разум распался на множество разрозненных, нескладывающихся частей. Стал похож на огромный разобранный пазл, фрагменты которого кто-то безжалостно раскидал по всему полу пещеры. Вот кусочек голубого неба. В том кусочке уголок чьего-то глаза. А это крыло птицы? А там что… бурая трава или прядь шелковистых волос?

Сейчас-сейчас… Сейчас все пройдет… Он сможет… он избавится от этого кошмарного наваждения…

«Да очнись же ты! – снова призвал себя мысленно Хьюстон. И потряс головой с такой силой, что левый глаз пронзила боль, а из недр желудка к горлу поднялась новая волна тошноты. – Очнись ради всего святого!»

Он вспомнил, как заходил после ужина в сеть, на сайт «Таймс». И она там была! Книга «Отчаянное лето» через семь недель выхода в свет все еще занимала восьмую позицию в рейтинге! Это было в реальности. «Она лучше, чем „Зима тревоги нашей“ Стейнбека? Думаю, да!» – написал Митико Какутани.

У Хьюстона тому было и подтверждение – статья в папке в его картотеке, хранившей все газетные вырезки. Время от времени он доставал эту папку и читал вырезки с одной-единственной целью: напомнить себе, что они были реальными и что блистательный успех ему не снился. Да, они были реальными. В чернилах и бумаге из хлопчатобумажного сырья или древесной пульпы слова обретали реальность. Полную, материальную и осязаемую…

Собака говорит «Гав!».

Утка говорит «Кряк!».

А затем перед его глазами снова всплыл образ Дэви, спящего сном младенца. Хьюстон закрыл глаза и услышал его дыхание – это сладкое сопение маленькой жизни. Увидел, как поднимается и опускается его грудка. И ощутил в своей руке тяжесть ножа. Но была ли это его рука? Как такое могло случиться? «Откуда ты, кинжал, возникший в воздухе передо мною?..» Кто же это сказал? Вроде бы Макбет? Да-да, полубезумный Макбет. «Хватаю – нет тебя. Рука пуста. И все ж / глазами не перестаю я видеть / тебя, хотя не ощутил рукой. / Так, стало быть, ты – бред, кинжал / сознанья и воспаленным мозгом порожден?»[1]

Так?

– Ты вправду мозгом воспаленным порожден? – спросил в голос Хьюстон. Его тело сжалось в порыве горя и напряглось, а из груди наружу вырвался сдавленный стон – такой же напряженный, как натянутая тетива, и такой же острый, как отточенная сталь.

– Господи, пожалуйста! – выдохнул в землю Хьюстон. – Пожалуйста, прошу Тебя, Господи! Позволь мне прийти в себя!

Глава 4

Прошлое лето, пятница, июль.

Все утро Демарко провел на слушании в суде, где он свидетельствовал по делу одного наркомана, регулярно избивавшего свою жену. Обдолбанный семейный насильник два раза выстрелил в него, потом бросил свой пистолет и пригласил сержанта в дом на чашку холодного чая. Горе-муженек клялся и божился, что не собирался убивать Демарко или кого-то еще. И сержант признал, что ближайшая из двух пуль сбила крышку с мусорного бака в шести с лишним футах от того места, где он стоял.

– Утверждаете ли вы, что ваша жизнь не подвергалась опасности? – уточнил судья.

– Моя жизнь подвергается опасности всякий раз, когда я вылезаю из постели, – ответил Демарко. – А разве у других людей иначе?

Семейный насильник был отправлен на 8-недельную реабилитацию, после которой ему предстояло отсидеть 120 дней в тюрьме за неосторожное обращение с оружием, создающее угрозу для жизни другого лица.

В начале двенадцатого Демарко вернулся в участок с двумя стаканами кофе из ближайшего магазина. Черный кофе он купил себе, а капучино со вкусом лесного ореха – начальнику участка. Зайдя, как обычно, в отдел с натянутой на лицо улыбкой, Демарко застал там совсем еще молодого сержанта, Кайла Боуэна. Он сидел за длинным столом цвета красного дерева с очень серьезным и деловым видом.

Демарко протянул ему кофе:

– Вижу, наш мальчик снова корпит за работой? Папочке можно отдохнуть?

Боуэн содрал со стакана картонную крышку и принюхался:

– Что это? Лесной орех?

– Это то, что ты пьешь всегда, разве нет?

– Клянусь, я запишу на листке и приколю его к твоей куртке. Я люблю мокко. Люблю кофе с ванилью. Французскую обжарку с двумя порциями сливок и одним кусочком сахара тоже люблю. Любой кофе кроме «Лесного ореха». Почему ты мне его все время подсовываешь?

– Ты еще слишком молод, чтобы пить кофе. Он может помешать твоему росту.

Боуэн отодвинул стакан с кофе на дальний край стола:

– Сколько ему дали?

– Два месяца реабилитации, четыре месяца – на осознание своих ошибок.

– Черт! Опять победа за невменяемым придурком…

– Зато гарантия занятости для нас; без работы не останемся, – пожал плечами Демарко.

Боуэн помотал головой, вырвал из своего блокнота листок и передал его Демарко:

– Положишь это на стол Дженни, когда будешь проходить мимо?

– Она опять не вышла на работу?

– Четвертый раз за две недели.

– Наверняка беременна.

– Похоже на то.

– Когда ты расскажешь все жене?

– У меня предложение: иди-ка поработай немного.

Демарко улыбнулся и поднес листок к глазам:

– Т. Хьюстон. Это Томас Хьюстон? – спросил он.

– Я разве просил тебя читать, что там написано?

– Ты не просил меня не делать этого.

– Не читай, пожалуйста! Это не для тебя, а для Дженни.

– Запрос на получение информации, – прочитал Демарко. – Т. Хьюстон. Писатель. – Он опустил листок и взглянул на Боуэна. – И какую информацию он желает получить?

– Ту, которую предоставляет Дженни.

– Это его домашний телефон или университетский?

– Ты не специалист по связям с общественностью. Если тебе больше нечем заняться, пойди раздобудь радар.

Демарко сложил листок и опустил его в карман своей куртки.

– Мне необходимо отдохнуть от преступников. Ты когда-нибудь читал книги этого парня? Или ты все еще листаешь «Братьев Харди»?

– Предоставь Дженни делать ее работу, ладно? А ты делай свою.

– Этот парень пишет чернуху. Реально чернуху. А у Дженни все щеночки и цветочки на уме. Я возьму его на себя.

Распрямившись на стуле, Боуэн положил обе руки на край стола:

– Знаешь, я ничего не имею против твоих розыгрышей с кофе и прочих выходок, но тебе не кажется, что хотя бы раз тебе следует выполнить то, что я тебя прошу?

Демарко потер щеку:

– Ты знаешь старую песню Джонни Кэша? «Парень по имени Сью». Так вот, ты – мой Сью!

– То есть ты добиваешься того, чтобы я стал жестче?

– Ты сам скажешь мне за это «спасибо», когда станешь лейтенантом!

Наклонившись вперед и скрестив руки, Боуэн потер большим пальцем ладонь другой руки:

– Это из-за моего отца?

– Твой отец – отличный мужик. Он сделал то, что должен был сделать. И он все правильно решил. Что взять со старого козла? Он все еще чемпион по шаффлборду в играх Тампа – Сент-Пит?

– Он говорит, что в моем возрасте ты был очень крут. Прям тигр и все такое. А потом… повел себя так, словно напрашивался, чтобы тебя разжаловали.

Демарко вскинул глаза к потолку и причмокнул губами. А потом снова перевел взгляд на Боуэна:

– Что-то мы ударились в воспоминания. А ведь у взрослых дядей еще есть дела, – хлопнул он рукой по карману куртки.

– Иди уже, – отмахнулся от него Боуэн. – Только отстань.

Демарко протянул руку к стакану:

– Спасибо за кофе.

Глава 5

Первая встреча Демарко с Хьюстоном состоялась «У Дино». Небольшой ресторанчик, разместившийся в маленьком и узком кирпичном строении, был поделен на шесть кабинок. И все они располагались в ряд у длинного окна, выходящего на оживленную Стейт-стрит.

– Я здесь бываю не часто, – сказал Хьюстон. – Нам было бы ближе и удобнее встретиться в Эри. Но мне нравится «У Дино». Уж очень приятная тут атмосфера.

Демарко кивнул и, отпив из чашки глоток сладкого чая, улыбнулся. Он узнал Хьюстона по фотографиям с суперобложек его книг. И хотя ни на одной из них писатель не был запечатлен в пиджаке и при галстуке, Демарко все равно приятно удивили его застиранные и уже порядком полинявшие джинсы, темно-синяя футболка и двухдневная щетина на щеках. Даже при своем шестифутовом росте писатель напомнил сержанту молодого Джека Керуака. Сняв с головы синюю бейсболку, Хьюстон положил ее на сиденье и, пригладив пальцами волосы, принялся изучать рекламный щит с сэндвичами за прилавком.

– Что тут сегодня есть вкусненького? – спросил он.

– Я бы взял пармиджану из баклажанов или сосиски.

– А что, если мы поделим пармиджану и закажем к ней четыре сосиски? А кофе со льдом у них имеется?

– Уверен, они нальют вам на лед вчерашний кофе. Делов-то!

– Именно так я готовлю кофе дома, – сказал Хьюстон.

Демарко откинулся назад и позволил себе расслабиться. Он встречался с учеными мужами и раньше и находил их либо совершенно неприспособленными к жизни в обществе, либо надменно-снисходительными снобами. Но сейчас перед ним сидел преподаватель из частного и очень дорогого колледжа, обласканный критиками романист, крупноформатный, красивый и все еще молодой мужчина. И Демарко ощущал одновременно и зависть, и неожиданную симпатию к нему.

– И кто такие эти «Тигры»? – спросил он.

– Простите?

– Это ведь не цвета Детройта, – указал Демарко на бейсболку Хьюстона.

– Команда «Малой лиги». Мой сын играл за нее в прошлом году, а я был помощником тренера.

– Да что вы?

– В этом году сына перевели в детскую бейсбольную лигу. Я готов был снова помочь, но моя жена Клэр посчитала, что мне пора отойти в сторону и перестать опекать парня. Ему пора научиться самому принимать решения, для порядка.

По выражению лица Хьюстона Демарко понял:

– Это не так-то легко сделать, да?

– Отцы и дети, вы же знаете. Трудно оставаться просто зрителем.

На этот раз пришла очередь Хьюстона уловить едва заметную перемену во взгляде собеседника:

– У вас есть дети, офицер? Кстати, как правильнее к вам обращаться? Может быть, вы предпочитаете, чтобы я называл вас «патрульным» или «сержантом»?

– Сойдет и просто Райан. И, увы, детей у меня нет.

– Райан – второе имя моего самого маленького сынишки. А полное его имя – Дэвид Райан Хьюстон.

– Хорошее имя, – сказал Демарко.

Хьюстон кивнул на золотой ободок на левой руке Демарко:

– Но вы женаты.

– Уже нет. Живу один.

– Извините…

– Ничего. Это жизнь, – опустив глаза, Демарко разгладил бумажную скатерть.

Хьюстон не дал затянуться неловкой паузе.

– Расскажите-ка мне, каково быть служителем закона?

– Да просто здорово. Ты изо дня в день видишь человечество в худшем свете. А каково быть преподавателем?

Хьюстон улыбнулся:

– Вы знаете, сколько ученых мужей требуется, чтобы поменять лампочку?

– Сколько?

– Четверо, чтобы сформировать комиссию, двое – чтобы написать отчет, один – чтобы подать жалобу в профсоюз, и еще один – чтобы попросить секретаря позвать уборщика.

Демарко рассмеялся.

– Не поймите меня превратно, – сказал Хьюстон. – Я люблю своих студентов. И многое черпаю у них. Их страсть, понимаете меня? Этот внутренний огонь.

Демарко хотел было кивнуть, но потом одернул себя. Что он знает о страсти? Огонь внутри его потух давным-давно.

– Значит, ваша новая книга – та, над которой вы сейчас работаете, – о полиции? – спросил он.

– В какой-то степени да. Один из ее главных героев – патрульный.

– «Хороший парень»?

– Хорошие парни, плохие парни… Это все довольно относительно, не находите?

– Как и все остальное в ваших романах.

– А вы читаете книги?

– Да, вошло в привычку, когда я познакомился со своей первой женой. Она – учительница английского. И поставила мне ультиматум: если я хочу с ней встречаться, то должен расширить свой литературный кругозор.

– Таково благотворное влияние женщин, – хмыкнул Хьюстон и тут же задал новый вопрос: – А вам знакома набоковская «Лолита»?

– Я слышал об этом романе, но никогда не читал его. Он ведь об увлечении стареющего мужчины нимфеткой, так?

– Да. И в нем есть герой по имени Куильти – заклятый соперник и зеркальное отражение рассказчика. Я думаю его сделать полицейским.

У их столика возникла официантка – худенькая азиатка в накрахмаленной белой униформе. Озвучив их заказ, Хьюстон еще с минуту мило поболтал с ней. И, повернувшись после того, как официантка удалилась, увидел на лице Демарко улыбку.

– Я вовсе не флиртовал с ней, – сказал Хьюстон.

– Я так и понял. Вы даже не взглянули на ее попку, когда она уходила.

– А вы?

– Попка отменная.

Хьюстон ухмыльнулся:

– Вы совсем не такой, каким я представлял себе полицейского.

– А вы совсем не такой, каким я представлял напыщенного сноба, – парировал Демарко. – Давайте лучше вернемся к этому парню в вашей книге, чьим прототипом вы хотите сделать меня. Должно быть, он хорош собой? Типа Джорджа Клуни?

– Неплохой выбор, – сказал Хьюстон. – Клуни очень убедителен, когда играет людей, ведущих неорганизованную жизнь.

– Стоп-стоп-стоп. Мой герой – человек, ведущий неорганизованную жизнь?

– В романе Набокова – да. Он жесткий, циничный, непреклонный. Одержимый. И он – моралист, отказывающийся замечать безнравственность своих собственных поступков.

– Знаете, – сказал Демарко, – пожалуй, вам лучше не вмешивать меня в эту историю. Тогда мне не придется вас за что-нибудь арестовывать.

В то лето они встречались еще три раза. На второй встрече, тоже «У Дино», Хьюстон расспрашивал Демарко об иерархии званий в полиции штата, о должностных обязанностях разных полицейских, о типах оружия, которым они вооружены, а также о том, в каких случаях полиция штата оказывает содействие местной полиции, а в каких имеет перед ней преимущественные права. Но, помимо этого, Хьюстон также рассказал Демарко в подробностях о своей жизни, жене и троих детях, которых он явно любил и обожал.

Затем в разговоре возникла пауза. Прервал ее Хьюстон.

– Вы, наверное, знаете о моих родителях, – сказал он тихо.

Демарко кивнул. Дилетантское ограбление хозяйственного магазина Хьюстонов… разорванное выстрелом горло его матери… и через две недели самоубийство его отца, наглотавшегося антидепрессантов. Ужасные образы, должно быть до сих пор преследующие Томаса… Воспоминания, время от времени обуревающие и подавляющие его.

Их разговор принял интимный характер. И Демарко вдруг настолько растрогался, что уже собрался вытащить на свет своих собственных призраков и демонов. А почему бы и нет? Почему бы ему и не рассказать сейчас, по прошествии стольких лет, о том почти нереальном счастье, которое он испытывал в первые годы своего брака и отцовства. И о том, как это счастье вдруг исчезло, словно ничего и не было. А сменившие его досада и гнев вылились в чрезмерно агрессивное поведение и последующее понижение в должности… Похоже, человек, сидевший напротив него, смог бы его понять. Увы, Демарко сумел выдавить из себя только несколько слов о Райане-младшем и удостоить Ларейн одной-единственной фразы: «Вскоре после этого она меня оставила».

Рука Хьюстона скользнула по столу, как будто потянувшись к Демарко. А потом резко замерла.

– Хреновая эта штука – жизнь, – коротко резюмировал писатель. – Мне очень жаль.

Демарко кивнул. Но перевел взгляд со своего собеседника на проезжавшие за окном машины. Хьюстон не стал его больше ни о чем расспрашивать, и Демарко полегчало. И он испытал к писателю искреннюю признательность, когда тот подозвал официантку и попросил счет.

Их третья встреча состоялась в августе. Демарко получил приглашение на барбекю в доме Хьюстона. И там он познакомился с его красавицей женой и тремя замечательными детьми, обошел прекрасный викторианский дом и остаток на редкость приятного вечера провел, ощущая в груди сильную боль от зависти и страшно негодуя на себя из-за этого.

Зависть достигла своего пика перед самым закатом, когда Демарко и Хьюстон, расслабившись, сидели в шезлонгах и наблюдали за другими гостями. Демарко следил глазами за Томми и его другом. Мальчики по очереди фотографировались с битой для гольфа, гримасничая и надувая щеки так, словно перекатывали во рту табачную жвачку. Они явно передразнивали своего отца или тренера из «Малой лиги». Эта сценка заставила Демарко улыбнуться. И когда сержант сказал Хьюстону: «Он очень похож на вас», он совсем не хотел, чтобы его голос прозвучал тоскливо.

Но Хьюстон явно уловил в его словах боль – Демарко выдали глаза. Писатель тоже улыбнулся. А потом двое мужчин ненадолго замолчали – двое отцов, улыбающихся одному сыну, двое мужчин, болезненно переживающих отсутствие другого сына.

И именно в эти минуты молчания Демарко осознал истинное различие между ним и Хьюстоном. Дело было совсем не в деньгах или положении в обществе. Они оба были одиноки, каждый по-своему. Хотя Демарко жил один, а Хьюстон с семьей. У обоих были непростые отношения с некоторыми людьми. Но Хьюстон выстраивал свои отношения с внешним миром из одного центра, которым для него являлся надежный и стабильный семейный круг. И, уходя по делам из дома, он всегда возвращался в родную семью. И все свои действия он сначала согласовывал с домочадцами. И с ними же обсуждал их последствия. А вот у Демарко такого центра не было. Что бы он ни делал и с кем бы ни общался, он всегда уходил из пустого дома и возвращался в пустоту. Ему не с кем было обсуждать свои поступки. И какой бы насыщенной на события ни была его жизнь, любой его день начинался с пустоты и заканчивался ею. В отличие от Хьюстона, Демарко жил в пустоте.

А на следующее утро Хьюстон вдруг нарисовался на пороге его дома. Писатель стоял, ухмыляясь и держа в одной руке книгу, а в другой картонную коробку.

– Мне кажется, или я действительно чую запах хот-догов с чили? – спросил Демарко.

– А вы всегда их едите на завтрак?

– Я всегда мечтал об этом. Заходите.

Хьюстон вручил ему коробку, и Демарко кивнул на книгу:

– Собираетесь почитать мне, пока я буду есть?

– Я собираюсь поесть, пока вы будете есть, – Хьюстон положил книгу под лампу на маленький пристенный столик.

Демарко прочитал заголовок.

– «Отчаянное лето?»

– Я знаю, что вы уже читали эту книгу. По крайней мере заверяли меня в этом. Но это первое издание. Я подписал его для вас. Насколько я слышал, за такие книги сейчас можно выручить неплохой куш.

– Спасибо. Я завтра же размещу ее на eBay. – Демарко многозначительно улыбнулся и хлопнул его по руке.

– Какой напиток вы предложите к чили-догам?

– В холодильнике стоит целый кувшин с холодным чаем. Сейчас я принесу стаканы и салфетки.

Мужчины сели на заднем крыльце, на самом краю площадки над ступенями, положив между собой коробку с хот-догами. Свои первые чили-доги они съели молча. На половине второго хот-дога Хьюстон кивнул головой на заросший двор.

– Кто у вас газонокосильщик? – спросил он.

– Я заказал на Амазоне козу, но ее еще не доставили, – хохотнул Демарко.

– Вообще-то, мне нравится ваша дорожка… Если вам когда-нибудь потребуется помощь…

– Ладно, договорились… – Демарко прикончил свой последний хот-дог, вытер губы салфеткой и глотнул холодного чая. – Считайте это замороженным проектом.

– Ждете, когда подвезут кирпичи?

И этого оказалось достаточно, чтобы секунд через десять молчания Демарко прорвало.

– Я ничего здесь не делал с тех пор, как ушла Ларейн, – начал он. – Как, впрочем, и с мастерской, которую оборудовал в гараже.

– В том маленьком сарае за дорожкой?

Демарко кивнул.

– Она ушла от вас после смерти вашего сына?

– Через неделю после похорон, в первый день, как я вышел на работу. Вернулся вечером домой, а ее уже не было. Ушла и оставила обручальное кольцо на кухонном столе.

А затем Демарко рассказал Хьюстону об аварии, унесшей жизнь маленького Райана.

– Теперь Ларейн живет одна, в Эри. В основном, одна. Я изредка вижусь с ней… Она пускает меня, но не говорит мне ни слова. Я могу болтать до посинения, а она не проронит ни слова.

Они еще немного помолчали.

– Вы до сих пор носите обручальное кольцо, – заметил Хьюстон.

– Никто из нас не подавал на развод. Даже не заикался об этом.

– Значит, надежда еще есть.

После этих слов молчание продлилось дольше. Наконец Демарко поднялся:

– Пожалуй, вы правы насчет двора. Нужно вытащить газонокосилку.

Теперь встал и Хьюстон.

– Лично мне нравится естественный вид.

Демарко улыбнулся. Он еще немного поглядел на дорожку, а потом обернулся к Хьюстону:

– Спасибо за хот-доги и книгу. И вообще… за то, что зашли.

Снова повернувшись к крыльцу, Демарко нагнулся, чтобы заполнить руки пустыми стаканами и кувшином.

– Оставьте коробку тут, – сказал он Хьюстону. – Мусорный бак у меня в гараже.

Хьюстон наклонился к Демарко и легонько стукнул его кулаком по плечу.

– Не пропадайте.

– Куда же я денусь?

Хьюстон улыбнулся и, обогнув дом, вышел на тротуар к своей машине.

Только после того, как он вымыл кувшин и стаканы, скомкал картонную коробку из-под хот-догов и вдавил ее в переполненный мусорный контейнер под раковиной, Демарко взял в руки подаренную книгу. И открыл ее на титульном листе.

Моему новому другу Райану Демарко, – написал на нем Хьюстон синими чернилами. – Это мой скромный подарок Вам в знак признательности – не только за предоставленную Вами информацию, которую я не мог бы найти в интернете, но и за то удовольствие, которое я получаю от общения с Вами. Пусть печаль в ваших глазах скорее развеется, мой друг, а запасы наших сосисок никогда не иссякнут.

Все это было летом… А теперь стоял октябрь, почти Хеллоуин. Последней изданной книгой Хьюстона стал мировой бестселлер, вышедший в середине сентября. Его прекрасная семья лежала сейчас на холодных стальных столах под холодными белыми простынями. Сам Хьюстон скрывался где-то в темном, глухом лесу. А у Демарко пропал всякий аппетит не только к хот-догам, но и к любой другой пище.

Глава 6

Патрульные прочесывали лес меньше часа, когда рация Демарко подала сигнал вызова. Сержант прошел вперед, но остановился от остальных полицейских достаточно близко, чтобы, поглядывая через плечо, видеть кинологов. Те шли четырьмя подразделениями, растянувшись в ряд и держась друг от друга на расстоянии двадцати ярдов. В усиливающемся, но все еще косом и рассеянном свете собаки передвигались так резво, насколько позволяли им поводки. Водя носами по выстланной листвой земле и пригибаясь к ней своими мускулистыми телами, они настойчиво трусили вперед по петляющим тропам. Но ни одна из собак пока не учуяла искомого запаха. Время от времени патрульные раскрывали пластиковые пакеты и разрешали своим питомцам сунуть в них морды. Освежив в памяти характерный запах Томаса Хьюстона, ищейки снова припадали носами к земле и, натянув поводки, устремлялись вперед.

За подразделениями кинологов неровным строем, шириной в два футбольных поля, двигались другие патрульные. Их оранжевые жилеты поблескивали, как огромные светлячки, суетящиеся в сером лесу.

«Светлячки-мутанты, – подумал Демарко, – привлеченные сюда не любовью, а яростью и безумием Хьюстона».

Шагая вперед, сержант вдыхал запах леса – влажный и тяжелый аромат, по-осеннему особенный, вселяющий беспричинную тоску и беспокойство… букет плодородия, сладости, увядания и разложения. Демарко был из тех людей, кто любил густой лес и царящий в нем покой, нарушаемый щебетом птиц и верещанием белки. Ему нравилась гулкая поступь белохвостого оленя, продирающегося сквозь заросли по хрустящему сухому валежнику. Резкий взмах крыльев вспугнутого рябчика. И отдаленное кулдыканье влюбленной дикой индейки.

А вот треск его рации походил на жужжание пчелы у самого уха: «Здесь пещера, сержант. Похоже, он ночевал в ней. По левому флангу, примерно в сотне ярдов от берега озера».

Пропустив кинологов вперед, Демарко приказал остальным патрульным держаться своих позиций. К тому моменту, как он подошел к неглубокой пещере, собаки уже подвывали от нетерпения ринуться в погоню за жертвой.

– Держите собак на короткой привязи, – кинул Демарко дрессировщикам.

Опустившись на колени у самой впадины, он направил внутрь луч карманного фонарика.

– Эти еловые ветки были наломаны; наверное, он прикрывал ими вход, – сказал сержанту патрульный Морган. Морган был худощавым парнем среднего роста, большеротым и молчаливым. Он часто улыбался, но редко разговаривал. – Вот здесь хорошо видно, где их тащили по земле.

Демарко представил, каково было мужчине ростом в шесть футов лежать в такой крошечной нише. Ее земляные своды испещряли сотни полумесяцев – вдавленные следы от каблуков. Похоже, на протяжении самой долгой ночи в своей жизни беглец ерзал и ворочался, то и дело упираясь в них ступнями. Но днище пещеры было холодным. Хьюстон сбежал из нее не менее часа назад, оставив по себе только свой характерный запах. Этого было достаточно, чтобы собаки обезумели и свесили языки, а на их темных губах вспенились алчные слюни. Но Демарко при виде мрачной сырой дыры охватила печаль: гениальный человек опустился до уровня зверя…

Отпрянув от пещеры и поднявшись на ноги, сержант выключил свой фонарик. И снова посмотрел на собак.

– Пускайте их по следу, – сказал он.

Спустя два с половиной часа Демарко с четырьмя подразделениями кинологов остановился у обочины грунтовой дороги, огибавшей большое болото. На копии карты, которую сержант прихватил с собой, оно именовалось клюквенным. Но на взгляд Демарко это была просто обширная топь, поросшая колючими кустарниками и вьющимися растениями.

– У него нет шансов перебраться через эту жидель, – громко сказал Демарко, но только самому себе.

Три собаки, тяжело дыша, сели рядом со своими дрессировщиками; четвертая улеглась, макнув морду в грязь, у ног своего. Демарко показалось, что четвероногие ищейки впали в уныние или даже в замешательство. Да и было от чего. За десять минут до этого путь Хьюстона пересекся с грунтовкой и повернул на юг. Но всего через тридцать ярдов собаки остановились, отбежали назад, снова учуяли запах и, поводя носами, устремились на северо-запад по той же самой дороге только для того, чтобы опять потерять след у кромки болота.

– Он изменил свое намерение, – сказал Демарко.

– Думаете, направился домой? – спросил один из патрульных.

– Но это было бы глупо с его стороны, так ведь, сержант? – добавил другой.

Демарко ничего не ответил. Собаки бездействовали, патрульные не знали, что делать.

Трое полицейских сбились в кучку чуть позади Демарко. Только патрульный Морган с участка сержанта не участвовал в их разговоре.

– Не думаешь же ты, что он в одиночку перешел или переплыл эту топь?

– Не плохо было бы спустить собак.

– Да, но в это время года температура воды вряд ли превышает десять градусов.

– Сколько бы ему потребовалось времени на то, чтобы перейти болото? Двадцать, тридцать минут? Да уже через десять минут у него бы развилась гипотермия.

– Ты говоришь «перейти», как будто знаешь, какая тут глубина.

– Господи, да это клюквенное болото. Какая тут может быть глубина?

– А ты, можно подумать, эксперт по клюквенным болотам?

– Насколько я знаю, они обычно бывают неглубокие.

– И какая у них может быть глубина, всезнайка ты наш?

– Думаю, от трех до пяти футов. Где-то в этих пределах.

– Ну, так зайди туда, а мы проверим.

Сержант метнул на патрульного со своего участка недовольный взгляд. Демарко и Морган знали друг друга уже семь лет и много раз работали вместе. Морган понял сержанта без слов. И тут же повернулся к остальным патрульным:

– Эй, парни, потише!

– А чего такого? – спросил один из них. – Если бы он был где-то рядом, собаки бы это знали.

Морган повернулся к говоруну.

– Умолкни, – снова осадил он его.

В небе то усиливалось, то угасало монотонное жужжание вертолета, кружившего над зоной между клюквенным болотом и озером Уилхелм. Демарко нажал на кнопку своей рации.

– По-прежнему ничего? – коротко спросил он.

Патрульный в вертолете изучил инфракрасный экран.

– Я засек вашу группу возле болота, – сказал он. – Остальные патрульные движутся к вам. Между ними и вами никого.

– Проверьте севернее болота, – сказал Демарко.

Через несколько минут он получил новое сообщение.

– Вижу объект, быстро перемещающийся в направлении на восток, – проинформировал его патрульный. – Но он перескочил через Черный ручей на скорости около тридцати миль в час. Так что я сомневаюсь, что это наш беглец.

Демарко обвел взглядом топь. «Пятнадцать акров леденящей воды, – подумал он. – Пятнадцать акров ползучих растений, хлещущих тебя по лицу и рукам и опутывающих тебе ноги. Куда ты направляешься, Томас? Что за сбой случился в твоем мозгу и куда он ведет тебя сейчас?»

– И как, по-вашему, этот тип выбрался отсюда? Может, его кто-то подвез? – не захотел умолкнуть один из патрульных.

Ему никто не ответил.

Демарко поджал губы и сощурился, не сводя глаз с болота. При каждом вдохе он улавливал неясный запах – смесь тонкого ягодного аромата с душком черной топи и щемящей тоски из-за неизбежности зимы. Клюква? Но он что-то не заметил ее поблизости…

Демарко снова посмотрел на карту, достал рацию, связался с полицейским участком и сообщил диспетчеру, куда направлять машины для захвата. Затем спустился по обочине дороги к болоту и присел на корточки. Зачерпнув горсть воды, сержант вгляделся в нее. Вблизи и в малом количестве вода утратила темный окрас и приобрела прозрачный янтарный оттенок, как у хорошего виски. Демарко поднес сложенные пригоршней руки к самому носу и вдохнул аромат воды. Она пахла зимой и ягодной прелью. Сержант отпил глоток. Вода оказалась настолько холодной, что обожгла ему горло. Настолько холодной, что у него даже закружилась голова. Демарко запрокинул голову, крепко зажмурился и оперся рукой о землю, чтобы не упасть. Он не знал, что делать с болью, пронзившей вдруг все его тело. Ему захотелось опустить голову в воду, чтобы его глаза застились ее чернотой, а мозг занемел от ее холода. А потом заползти в мелкую впадину в земле, накрыться сосновыми ветками и никогда больше не выползать оттуда и ни о чем не думать. Демарко понимал, что четверо патрульных на дороге смотрели на него и, может быть, даже недоуменно перешептывались. Поисковые собаки, скорее всего, тоже наблюдали за ним. «Ну и хрен с ними, пусть смотрят, – пробормотал он воде. – Пусть себе недоумевают. Плевать…»

Глава 7

По возвращении в участок Демарко первым делом вымыл руки. Он мыл руки часто, по восемь-десять раз в день. И всегда держал по пакетику антибактериальных детских салфеток в своей машине и в ящике рабочего стола. Но на этот раз сержант отправился прямиком в туалет, к раковине. Он хотел ополоснуть не только руки, но и лицо, надеясь, что стрессовое воздействие холодной влаги на кожу прочистит ему мозги. Демарко тщательно намылил руки мылом, вычистил грязь из-под ногтей, смыл мыло и четыре раза плеснул себе в лицо полные пригоршни воды. Его руки стали чистыми, но на лицо вода не подействовала. Фрагменты разрозненных, не вяжущихся друг с другом мыслей продолжали кружить в голове, как опаленные бумажные обрывки на ветру.

Вместо того чтобы вернуться в свой кабинет, Демарко направился в конец коридора. Дважды постучав по стеклу, он открыл дверь. Сидевшая за своим столом патрульная Джейми Мэтсон быстро вскинула глаза. Джейми была на двенадцать лет младше Демарко. Эту худую и долговязую тридцатишестилетнюю женщину некоторые полицейские называли за глаза «Икабод». Но Демарко знал, что своим мнимым сходством с астеником из «Сонной лощины» она была обязана униформе, а вовсе не своей физиологии. В летнем платье без рукавов и на двухдюймовых каблуках, со светлыми рыжеватыми волосами, свободно ниспадающими до подбородка, а не собранными в пучок, Джейми выглядела изящней газели. Знал сержант и причину той меланхоличной улыбки, с которой она всегда – да и сейчас тоже – смотрела на него.

– Здесь еще дает советы магистр психологии? – спросил Демарко, переступив порог кабинета.

– За девять благодарностей, с занесением в личное дело, – ответила Джейми. – А почему ты спрашиваешь?

Демарко пододвинул к ее столу стул и присел.

– Да тут один парень, у которого все было расчудесно… прекрасная семья, замечательная работа…

Джейми уже кивала:

– Слава, репутация, уважение – словом, полный набор.

– И, судя по всему, без особых проблем и забот…

– Взял и сорвался.

– Да, похоже на то.

– Увы, такое случается, Рай. Никогда не знаешь наверняка, что происходит в голове у другого человека. Чужая душа – потемки.

То, как Джейми улыбнулась ему на этих словах, и грусть, отобразившаяся в ее взгляде, заставили Демарко отвести глаза. Поизучав немного свои руки, он снова заговорил:

– О’кей, он сорвался. И в мгновенном приступе какой-то слепой, безудержной ярости убил всю свою семью, всех домочадцев – одного за другим. Как это возможно?

– Не знаю, – сказала Джейми. – Наверное, нужно учитывать характер ранений.

– Наверное. Очень методичные. Продуманные. Все, кроме раны малыша Дэви.

Джейми подождала, пока он додумает эту мысль до конца.

– Ладно, – проронил наконец Демарко. – Теория срыва. Из-за чего такой срыв мог случиться?

– Да из-за чего угодно – финансовых неурядиц, рабочей нагрузки, спора с женой.

– Финансовые неурядицы отпадают; он деньги лопатой загребал.

– Тогда, возможно, какой-нибудь стресс, перенапряжение.

Демарко нахмурился, обдумывая этот вариант.

– Может, он решил, что выходит в тираж, – предположила Мэтсон. – Он ведь серьезный писатель, так? Ты же его читал?

Демарко только вскинул голову и посмотрел на нее. Джейми была в его доме, изучала его книжные полки. И когда она в тот раз повернулась к нему в постели спиной, она взяла с прикроватной тумбочки последний роман Хьюстона. И именно им швырнулась в него.

Теория «выхода в тираж» Демарко тоже не устроила. Он смотрел выступление Хьюстона в шоу «Доброе утро, Америка!», а потом его интервью с Чарли Роузом. В обоих случаях писатель держался расслабленно, уверенно, спокойно, почти безмятежно. «Как вы относитесь к своей внезапной славе? – спросил его Чарли Роуз. – И ко всему, с чем она сопряжена?» Хьюстон несколько секунд помолчал, глядя вниз. А затем его губы медленно растянулись в улыбке. «Моя последняя книга – лучшая из всего, что я написал, – сказал он. – Я наконец достиг своих высот. Я чувствую себя состоявшимся».

И Демарко, сидя в одиночестве в своей темной гостиной с бокалом тепловатого «Джека» в руке, поверил каждому его слову. И даже поднес бокал к телеэкрану. «Молодчина, дружище!» – громко сказал он.

Так что – нет. На фиг эту теорию «выхода в тираж».

– Ты слышала, что его отец покончил с собой? – спросил Демарко Джейми.

– Нет, а как давно это случилось?

Демарко мысленно вернулся туда, где его застала трагичная новость. Ларейн была тогда в положении. В ту душную августовскую ночь он вернулся домой почти в полночь, после драки, учиненной в баре фанатами «Красных» и «Пиратов». И застал жену плачущей в постели. «Несчастный человек», – всхлипнула Ларейн. «Он так захотел», – пожал плечами в ответ Демарко. Он быстро разделся и улегся в кровать рядом с ней, алча согреть свое тело теплом ее кожи и осушить поскорей ее слезы нежными поглаживаниями по выпуклости живота. «Я могу его понять», – добавил Демарко. «Я говорю о его сыне, – сказала Ларейн. – О его единственном сыне. Представь себе, что этот человек сейчас испытывает».

– Отец Хьюстона покончил с собой около четырех лет назад, – сказала сержант Джейми. – Это могло послужить для него мотиватором?

– Вся его прошлая жизнь – мотиватор, Рай. Вопрос в том, что именно побудило его отыграться на своей семье…

– О’кей, – пробормотал Демарко. – Значит, что-то заставило его сорваться. А что могло быть потом?

– Потом?..

– Ну да, после того, как туман рассеялся. И он осознал, что сотворил. Что он должен был испытать? Каким могло быть его психологическое состояние?

– Ну, – помедлила с ответом Джейми, – если он, конечно, не социопат – а таких личностей, кстати, очень трудно выявить…

– Допустим, что он именно такой, каким кажется. Хороший, порядочный человек. Так что с ним могло произойти, когда туман рассеялся?

Джейми на минуту задумалась.

– Скорее всего, он пришел в ужас от содеянного. Необоримый ужас. И мог даже попытаться покончить с собой.

– Нет, он этого не сделал. Он вышел на улицу и пошел. И дошел до озера Уилхелм. В трех с лишним милях от своего дома.

– Тогда у него раздвоение личности. Диссоциативное расстройство.

– То есть он просто стер происшедшее из памяти?

– Так говорить не совсем корректно. Но по сути верно. Его разум отказывается понимать происшедшее, потому что оно слишком ужасно для осознания.

– В результате он оказался в лесу. И, возможно, все еще бродит там. Не понимая ни кто он, ни куда идет?

– Все люди разные. Я хочу сказать, что есть, конечно, определенные модели человеческого поведения, но я не специалист по такому…

– Ты – лучшая из всех, кто у меня под рукой на данный момент.

– Возможно, он потерял память, – сказала Джейми. – А может, и нет. Может быть, все это ему кажется нереальным. Как плохой сон, который он не может толком вспомнить.

– Это именно то, чего я боялся, – буркнул сержант.

– И поэтому его дальнейшие действия предугадать невозможно, – закончила Джейми.

Демарко кивнул.

Она подождала, когда он снова заговорит. Но сержант сидел неподвижно, опустив глаза и водя большим пальцем одной руки по костяшкам другой. Он снова видел Джейми с растрепанными волосами в ту ночь, когда они пошли с ним поужинать. Кончилось все тем, что он съел еще и половину ее ужина, а она выпила слишком много вина. Выпила специально, – как призналась позднее, – потому что хотела набраться мужества и высказать ему все, что тогда сказала.

Припомнив ту ночь и покосившись на Джейми, Демарко почувствовал, что его левый глаз опять заслезился. Он моргнул, потер глаз и перевел взгляд чуть левее, поверх плеча Джейми, на белое пятно на стене.

– Однажды ты дала мне совет: если я захочу по-настоящему понять чьи-то поступки, я должен не мерить их по своим меркам, а влезть в голову этого человека и попытаться увидеть мир его глазами.

– Я тебе давала много разных советов, – вздохнула Джейми. – Но большинство из них ты игнорировал.

– Я как раз и пытаюсь рассмотреть поведение Хьюстона со всех возможных ракурсов.

Голос Джейми стал еще мягче:

– Мне хотелось бы, чтобы ты смотрел на меня, когда мы разговариваем, Райан.

Он посмотрел ей в лицо:

– А мне нужно поговорить сейчас о Томасе Хьюстоне.

Слегка приподняв подбородок, Джейми вдохнула воздух и убрала с лица свою меланхолическую улыбку.

– Тогда продолжим. Допустим, он не убивал сам… Тогда что? Он видел, как убивал кто-то другой? Или нашел свою семью уже после того, как совершилось убийство?

– Возможны оба варианта. Но в таком случае попытается ли он стереть все из памяти или нет?

– А ты бы попытался?

Демарко положил обе руки на подлокотники стула, собираясь подняться.

– Ты чертовски здорово помогла мне, Джейми. Уверена, что тебе хватит девяти благодарностей?

Джейми откинулась на спинку стула:

– Ты выглядишь уставшим, Райан.

Демарко встал.

– Я провел слишком много времени в бассейне в загородном клубе. Мне нравится сидеть под водой и разглядывать женские ножки.

– Тебе до сих пор нравятся длинные и стройные?

– Джейми…

– Я могу приготовить пасту пенне с грибным соусом, как тебе нравится.

– Как-нибудь в другой раз, – сказал ей Демарко, толкнул дверь и вышел.

Он сделал по коридору три шага, когда услышал ее бормотание: «Да пошел ты к черту со своими обещаниями!» Или это только показалось ему?

Глава 8

В своем кабинете Демарко связался с городской полицией, осуществлявшей наблюдение за домом Хьюстонов на Мэйфилд-роуд.

– Как там у вас? – спросил он.

– Я никогда не видел ничего подобного, – ответил ему офицер. – Всю улицу заполонили фургоны новостных агентств. Просто сумасшествие какое-то. С полдюжины телевизионщиков толкутся в переднем дворе пустого дома.

– Вы можете убрать их оттуда? Со всей Мэйфилд-роуд?

– Вряд ли. Они поднимут адскую шумиху, да еще, чего доброго, начнут вызывать адвокатов.

– Перекройте улицу, – распорядился Демарко. – Пропускайте только машины местных. Скажите всем этим новостникам, что их присутствие мешает проводимому расследованию. Скажите им, что скоро мы проведем пресс-конференцию.

– Куда мне их спровадить?

– Это ваш город, офицер. Вам и решать.

– Всего в двух кварталах отсюда есть пустующая площадка, где по субботам устраиваются фермерские рынки. Может, туда?

– А сейчас там фермеры не торгуют?

– Ну, может, есть пара-тройка прилавков. Яблоки, позднеспелые плоды.

– Тогда соберите все фургоны телевизионщиков в дальнем углу и освободите главный въезд к продуктовым ларькам.

– Это должно сработать. Когда намечена пресс-конференция?

– Я сообщу об этом дополнительно. Спасибо вам за помощь. Я ее очень ценю.

После этого разговора Демарко прошел по коридору до кабинета Боуэна. Начальник полицейского участка рассматривал в ручное зеркальце нижнюю часть своего подбородка.

– Что, крем от прыщей не помогает? – полюбопытствовал Демарко.

Боуэн положил зеркальце на стол.

– Чего тебе?

– Ты уже назначил пресс-конференцию?

– Жду твоего рапорта. Завтра в полдень. Как тебе?

– Только без меня. Я не буду принимать участия ни в какой пресс-конференции.

– Ты возглавляешь расследование. И смею напомнить – ты сам настоял на этом. Так что должен следовать протоколу. А за убийцей пусть побегает твоя команда.

– Мы имеем дело со знаменитостью, причем не только местной. Я знаю этого человека. Я понимаю ход его мыслей лучше, чем ты понимаешь свой.

– И это только лишняя причина для того, чтобы ты поучаствовал в пресс-конференции.

Демарко замотал головой:

– Я слишком красив для телекамер. А вот ты подойдешь как нельзя лучше.

– Послушай…

Демарко развернулся и направился к двери:

– Ты получишь мой рапорт в течение часа.

Снова усевшись за свой рабочий стол, Демарко уставился в монитор компьютера, давно перешедшего в спящий режим. Сержант вдруг позавидовал способности монитора время от времени вырубаться, переставать выводить изображения на экран и гаснуть. «Ты выглядишь уставшим», – сказала Джейми.

– Я устал, – признался Демарко монитору. Он еще некоторое время не сводил с него взгляда, а потом резко встряхнулся.

– Ладно, раз уж я вынужден бодрствовать, то и ты спать не будешь, – сержант решительно дернул мышку на коврике. И монитор загорелся, вернувшись к жизни.

В поисковой строке Гугла Демарко набрал короткую фразу: «родители Томаса Хьюстона». В ответ на запрос поисковик выдал длиннющий список ссылок. Большинство статей оказались рецензиями на романы Хьюстона. Но две ссылки перевели Демарко на профили Хьюстона и его последнего романа, «Отчаянное лето» – книги, вышедшей в свет через три с половиной года после смерти его родителей.

В профиле Хьюстона роман «Отчаянное лето» преподносился как «первое произведение писателя, написанное после трагической утраты обоих родителей – убитой матери и покончившего с жизнью спустя две недели отца». Другой профиль, созданный «Poets & Writers», описывал в красках, как наркоман с безумными глазами ворвался в хозяйственный магазин Хьюстонов, потребовал у них деньги и, получив отказ, достал 9-миллиметровый «Зиг Зауэр» и выстрелил Синтии Хьюстон один раз в горло и два раза в грудь. А потом выстрелил в Дэвида Хьюстона; пуля прошла в полутора дюймах от его сердца. После этого, так и не разжившись деньгами, нарик выбежал из магазина и вскочил в черную «Магну Вольт», стоявшую за углом дома.

В разделе «Интервью» этого профиля история обсуждалась еще подробней, уже с самим Томасом Хьюстоном.

P&W: Я полагаю, справедливо будет сказать, что «Отчаянное лето» – ваша самая темная история на сегодняшний день. И, думаю, также резонно предположить, что мрачных тонов этому роману добавили обстоятельства смерти ваших родителей?

Т.Х.: Основную сюжетную линию романа я разработал задолго до этого. Но большую его часть я писал через девять-десять месяцев после. И, конечно же, сюжет не мог не претерпеть изменений, как это, собственно, бывает всегда.

P&W: Этих изменений потребовало развитие повествования? Или они были связаны с кончиной ваших родителей?

Т.Х.: Несомненно, и то, и другое.

P&W: Меня больше всего занимает ваш главный герой. Джошуа Кеннеди переживает несколько мрачных, черных моментов.

Т.Х.: Да, это действительно так.

P&W: Отражают ли эти моменты душевное состояние автора, его умонастроение в то время?

Т.Х.: Ну, каждый герой в той или иной степени представляет автора. Ту или иную сторону его натуры, мировосприятия, настроения. Так что, и в этом случае… Послушайте, в одночасье лишиться родителей, даже в тридцать пять лет… да у любого… То есть я хочу сказать, что внезапная и жестокая смерть любимых людей – это всегда страшное потрясение. Так что, да, конечно, гибель моих родителей отразилась на романе. И, конечно, в него попали мои собственные мысли, те размышления, которые одолевали меня в то время.

P&W: Сейчас, когда после той страшной трагедии прошло уже достаточно времени… удалось ли вам обрести покой? Как-то принять, смириться с тем, что случилось?

Т.Х.: Достаточно времени? Вы, наверное, никогда не теряли любимых? Их утрату не залечит никакое время.

После этих слов интервьюер сменил тему и перешел к обсуждению будущего романа писателя с рабочим названием «Д. Стилл». Краткие ответы Хьюстона Демарко нашел весьма красноречивыми. Было ясно, что Томас Хьюстон, как и его герой, пережил ряд очень мрачных, черных моментов. Но насколько они были черны, чтобы вынудить его так жестоко расправиться со своей собственной семьей?

Демарко хорошо знал роман «Отчаянное лето». Из трех произведений писателя это было его любимым. Вымышленный герой Джошуа Кеннеди, терзаемый муками из-за изнасилования дочери и ареста сына за торговлю наркотиками, срывал свою неудовлетворенность судебной системой и жизнью вообще, прибегая к мелким правонарушениям. Поначалу он рисовал граффити, затем подворовывал в магазинах, а потом увлекся порчей муниципального имущества. Однажды Джошуа нашел припрятанные сыном таблетки «экстази». Но вместо того, чтобы уничтожить их, он сам попробовал наркотик и провел три следующих дня в номере мотеля с двадцатичетырехлетней девушкой, одной из подружек сына.

Только вот следовало ли из этого, что и сам Томас Хьюстон совершал мелкие преступления, пробовал наркотики и изменял жене, пытаясь избавиться от своей боли? Вовсе нет, – заключил Демарко. Хотя и посчитал любопытным, что писатель допускал такие способы снятия или смягчения гнева и горя для своего героя.

Потеря родителей, без сомнения, продолжала отдаваться в сердце Хьюстона острой, отчаянной болью. И три с половиной года, минувшие со дня трагедии, не притупили эту боль. Она мучила и терзала Хьюстона все время, как ужасный, распухший гнойник. И, возможно, этот гнойник прорвался прошлой субботней ночью. Какой-нибудь незначительный пустяк – саркастическое замечание, телефонный звонок, да что угодно – и яд излился и начал распространяться по кровотоку, отравляя тело и разжигая в нем безумную, слепую ярость, подавить которую уже не могли никакие болеутоляющие средства или смягчающие полумеры.

Нужно проверить телефонные звонки Хьюстона за ту ночь – взял себе на заметку Демарко. Если бы ему удалось понять настроение Хьюстона! Возможно, он смог бы тогда догадаться, где следует искать беглеца.

Демарко снова начал лазить по интернету. Через сорок минут он наткнулся на статью, написанную Хьюстоном для журнала «Райтер». Она называлась «От реальности к вымыслу». Демарко стоило тридцать долларов, чтобы оформить подписку онлайн и получить к ней доступ. В статье Хьюстон указывал начинающим писателям на необходимость оттачивать свои наблюдательные навыки, прислушиваться к оборотам речи и обыгрывать их нюансы, подмечать жесты и элементы мимики, помогающие распознавать сокровенные желания и тайные помыслы – незначительные, но говорящие детали, высвечивающие натуру человека. «Возьмите себе за привычку наблюдать за людьми и слушать, что и как они говорят, – писал Хьюстон. – Постоянно занимайтесь поиском. И где бы вы его ни вели – в магазине, в придорожном кафе, в автобусе, трамвае или на оживленной городской улице, – воспринимайте это место как свою исследовательскую лабораторию. Далее, вы должны научиться переносить свои наблюдения с реальных людей на вымышленных героев. Вы должны представлять себе своего героя полностью – не только его внешний облик, но и его внутренний мир. Вы должны представлять себе всю его биографию – детство, юность, эмоциональные травмы, успехи и неудачи, сделавшие его таким, каким он предстанет вашей волей в начале повествования. Только полностью вжившись в образ героя, растворившись в нем, поверив, что вы обладаете теми же качествами, что и он, вы добьетесь успеха. И ваш герой начнет делать тот выбор и совершать такие поступки, которые будут двигать вашу историю вперед. Вы, автор, сидя в своем удобном кресле и печатая текст, должны одновременно быть и ощущать себя своим героем – реагирующим на продвижение по службе, измену любимой и даже на автобус, несущийся к нему на полной скорости по дороге. Только полностью отождествив себя с ним, вы сможете доподлинно прочувствовать и понять, как он отреагирует на подобные ситуации. И осознаете мотивацию его поступков. И только тогда ваш герой получится ярким, правдоподобным и многоплановым».

Демарко откинулся на спинку стула и уставился на мигающий курсор. Он попытался представить себя на месте Хьюстона, вообразить тот жуткий момент осознания им происшедшей трагедии. Вот он поочередно подходит к дверям каждой из спален. Жена мертва, ее горло перерезано. Сын мертв, его горло перерезано. Дочь мертва, ее горло перерезано. Малыш мертв, заколот ударом в сердце.

Ярость, отчаяние, горе – все эти чувства, должно быть, взбурлили в голове Хьюстона, как грибовидное облако. Это облако разбухло, расплылось и заполнило каждую щелочку, каждую бороздку в его мозгу. Проникло в каждую клеточку его тела, заставив Хьюстона застыть, оцепенеть, задохнуться от ужаса.

Представить все это Демарко труда не составило. Вот он в доме Хьюстонов. Вот прошел, пошатываясь, от одной комнаты к другой – ему нужно было увидеть все собственными глазами, убедиться в том, что он подозревал. Да, он осознал, что никого из его домочадцев нет в живых, что все они умерли. Но вынести это осознание, примириться с ним оказалось выше его сил.

Да и как можно вынести гибель жены и троих детей? Когда ты сам не можешь примириться со смертью одного ребенка… Когда ты понимаешь, что никогда уже не оправишься от этого, никогда не сотрешь те образы из памяти, как бы ты ни старался. И тебя всегда будет преследовать звук бьющегося стекла, рассыпающегося мелкими осколками по твоему лицу. А Ларейн всегда будет кричать и бить тебя кулачками по груди.

Демарко снова окунулся в свои тягостные воспоминания. Но его это не волновало. Иногда ему даже хотелось снова почувствовать себя исполосованным их болью, снова пойти в занос на той темной и скользкой от дождя улице…

В дверях кабинета замаячила чья-то тень. И сержант вскинул глаза. На пороге стоял патрульный Морган.

– Поиск с вертолета результатов не дал, – доложил он.

– Угу, – буркнул Демарко; в горле у него пересохло, голос охрип. А по левой щеке стекал ручеек влаги, и в уголке рта появился противный привкус соли.

– Комиссар общественных парков интересуется, когда можно будет снова открыть прогулочные тропы.

Демарко сделал короткий вдох и сглотнул.

– Напомни, пожалуйста, этому комиссару, что, вероятно, вооруженный подозреваемый пока еще прячется где-то в лесу. Поэтому он сможет открыть свои гребаные тропы только тогда, когда я буду на все сто процентов уверен, что ни одно горло больше не будет перерезано.

Морган кивнул, но с места не сдвинулся.

– Я все сказал, – бросил ему Демарко. – Свободен.

Морган постоял еще неподвижно секунд десять и только после этого развернулся и вышел.

Демарко провел по лицу рукой и насухо вытер ее о штанину.

Глава 9

Чтобы тошнота не поставила его снова на колени, мозг перестал закипать и раздуваться, распирая череп, а сердце не истязала невыносимо ужасная боль, сдавливавшая грудь так, что дышать подчас становилось невозможно, Томас Хьюстон попытался сконцентрировать свое внимание на окружающей обстановке: «Эти леса густы, темны и опасны».

Ему было холодно, очень холодно. Намокшая одежда до сих пор не просохла и прилипала к телу. Хьюстон постоянно проводил рукой по лицу, но никак не мог избавиться от ощущения приставшей к нему паутины. «Эти леса густы, темны и опасны. Но я должен сдержать свои обещания». Только вот какие обещания? И кому он их давал? Этого Хьюстон вспомнить не мог.

Наверняка он знал только одно: он не сможет скрываться тут вечно. Его обязательно обнаружат. Может, это и неплохо? Может, так будет лучше всего? Он уже ни в чем не был уверен. Все было так неопределенно. Все было так неясно.

Перед ним змейкой побежала в сторону узкая дорожка – оленья тропа. Хьюстон начал воспринимать себя героем истории, зашедшей внезапно в тупик. Сюжет привел его к развилке дорог. История могла получить продолжение или закончиться.

«Я выбрал тропу, по которой не шли…»[2]

Хьюстон пошел по оленьей тропе. Пусть ее траектория предопределит траекторию сюжета в его истории! Ноги Хьюстона, продираясь сквозь дымку рассвета, начали потихоньку согреваться. После всего пережитого двигаться было не слишком трудно. Возможно, гораздо труднее будет остановиться… Хьюстон почувствовал, как его суставы расслабляются, мышцы набирают былую силу. Всего два года назад ноги привели его к почетному финишу Питтсбургского марафона – он пробежал его за три часа и сорок девять минут. С тех пор его ноги исхаживали миль по двадцать в неделю. Они были сильными, испытанными, надежными. И сейчас они принадлежали герою его истории – человеку на узкой петляющей тропе, пытающемуся отыскать ответы в движении, в бегстве от себя и своих воспоминаний.

Подойдя к краю широкой заболоченной зоны и заметив слева от себя дорогу из хорошо утрамбованной глины и гравия, герой Хьюстона направился прямиком к этой дороге. А выйдя на нее, повернул на север и зашагал все быстрее и энергичней, пока писатель не осадил его: «Подожди». Герой остановился. «Ты не можешь вернуться домой, – сказал ему Хьюстон. – Ты должен сойти с дороги». Герой повернулся и, двигаясь уже менее решительно, даже неуверенно, вернулся к кромке клюквенного болота. И встал там, глядя на воду и ожидая, когда его автор решит, что ему делать дальше. «Он знает, что полицейские прочесывают лес, – подумал Хьюстон. – Он знает, что у них наверняка имеются собаки. И что они могут задействовать в поисках даже вертолет, когда туман рассеется и летать станет безопасно. Так что же он теперь предпримет?»

С небольшим усилием Хьюстону удалось разделиться со своим героем и начать мыслить самостоятельно. Обычно он сначала осознавал самого себя – сидящим за рабочим столом и водящим синими чернилами по желтому линованному блокноту, а потом уже вживался в роль героя истории, разворачивающейся в его воображении. Теперь восприятие изменилось. И он в первую очередь отождествлял себя с героем, продрогшим, уставшим и голодным, и только во вторую – с писателем, наблюдающим и направляющим действие.

Герой из истории Хьюстона стоял у кромки болота и ждал. Хьюстон не дал ему имени и не желал осмысливать причину его бегства. Он затолкал предысторию этого человека в самый дальний закуток своего сознания. Единственной заботой Хьюстона в этот момент было сосредоточиться на этом волнительном поворотном событии своей истории. Что сейчас следует сделать его герою?

Он должен войти в воду…

Герой опустил глаза на свои ботинки. Это были кожаные туфли типа мокасин фирмы «Скечерс», со шнурками из сыромятной кожи. Они не могли защитить его ноги от ледяной воды.

«Через месяц я бы носил свои любимые ботинки „Кларкс“, высотой до лодыжки», – подумал Хьюстон. По их низу шел черный защитный резиновый кант толщиной с целый дюйм. А сама кожа была обработана специальным водоотталкивающим составом, надежно предохраняющим от грязной жидели, которая покрывала дорожки в кампусе до прихода марта. «Мне нужно было обуть эти ботинки!»

Хьюстон встряхнулся, взял себя в руки и отстранился от героя подальше. Потому что совершенно расхотел быть этим героем, стоящим у края болота. И захотел быть только писателем, выписывающим его шаги. «Мокасины тоже хороши, – сказал себе Хьюстон. – Ведь из-за них герой оказывается в большей опасности. А опасности, угрозы и риски полезны для сюжета. Чем их больше, тем лучше!»

Он должен войти в воду, но не слишком глубоко.

Осторожно, даже робко, герой ступил в воду – сначала левой ногой, потом правой. Вода плотно обволокла его голени. Какое необычное ощущение! Как будто на ногах у него мокрые ледяные гетры. Дно болота оказалось мягким и вязким – ковер, сотканный из водорослей, мхов и остатков отмирающих растений. «Ему надо пройти по болоту», – подумал Хьюстон. И его герой устремился на юг. Хьюстон не знал, насколько велико это болото, потому что не писал о нем. Болото существовало до начала его истории и возникло по своей собственной воле. И у Хьюстона как писателя не осталось иного выбора, как принять этот непредвиденный элемент повествования и использовать его как можно эффективней, не имея ни малейшего представления о том, к чему это может привести. Он напомнил себе слова Доктороу, уподобившего написание романа ночной езде в кромешном тумане[3]. Единственное, что остается делать – это продолжать движение.

«Просто продолжай движение, не останавливайся! – подсказал Хьюстон герою. – Даже если ты не можешь заглянуть далеко вперед. Позволь истории развиваться естественно. Пусть все идет своим чередом».

Хьюстон с удовольствием наблюдал за тем, как угольно-черная вода заволакивала и уничтожала следы его персонажа. При каждом шаге его герою приходилось полностью поднимать ноги из воды, чтобы не оказаться стреноженным путами ползучих водяных растений. Но вода шустро затягивала все отпечатки его ступней, а клубы взвихренного ила быстро рассеивались и оседали на дно болота. Довольно скоро ступни героя начали гореть от холода, но ему не оставалось ничего другого, как продолжать движение. Уходить от преследователей по твердой почве было слишком рискованно. Хьюстон велел ему двигаться вперед как можно быстрее, и он это делал. Он не был персонажем театра абсурда. Он был героем Хьюстона и делал то, что ему говорил его автор, в меру своих сил и возможностей.

На южной оконечности клюквенного болота герой Хьюстона вышел к ручью, бегущему на юг. Он остановился и подождал, пока Хьюстон оценит ручей. Хьюстон вовсе не желал, чтобы его герой двигался все время на юг. Но он понимал, что ручей – это отличная возможность скрыть от преследователей маршрут его передвижения. Ноги героя уже сводило от жгучего холода, но выбираться на твердую землю даже ради кратковременной передышки было непозволительно.

И Хьюстон посоветовал герою пойти по ручью и даже ускорить темп. Впрочем, идти теперь стало немного легче: ручей был неглубоким, всего несколько дюймов, и то и дело обнажал коренную породу. По этим каменистым проплешинам герой передвигался почти как по твердому берегу, совсем не сбавляя скорости. Да и вода в ручье была на несколько градусов теплее, чем в болоте.

Может, ступни его героя не сильно пострадают? И не напугают его чернотой обмороженной кожи, когда он наконец присядет где-нибудь и снимет свои мокрые ботинки? Может, не пострадают, а может, и пострадают… Хьюстону нужно лишь подождать и посмотреть, как будут развиваться события и куда приведет его героя ручей в конечном итоге.

«Странная, однако, получается история», – подумал Хьюстон. Он наблюдал за своим героем, теперь уже почти бегущим вниз по течению мелкого потока. Слышал звонкие всплески воды и гулкие шлепки ног. А потом вдруг ощутил на лице своего героя солнце. И сказал себе то, что обычно говорил себе раньше при сочинении романов – всякий раз, когда развертывавшийся сюжет сбивал его с толку настолько, что он готов был предаться расстройству и разочарованию: «Доверься процессу, Хьюстон. Доверься истории».

Глава 10

Демарко не мог припомнить, чтобы употреблял слово «покров» в своих разговорах. Да и слышал его сержант разве что на похоронных процессиях. Но именно это слово почему-то пришло ему на ум, пока он шел от парковки кампуса к Кэмпбелл-Холлу, расположенному от нее в ярдах шестидесяти-семидесяти. Сержант хоть и не произнес его вслух, но осознал и прочувствовал его значение. Он ощутил покров, опустившийся на колледж Шенанго, так же отчетливо и болезненно, как всегда ощущал на своей шкуре резкое понижение давления. Атмосфера в колледже висела тяжелая и гнетущая. Блуждающие между корпусами студенты передвигались, как лагерные заключенные, бредущие на заплетающихся ногах из своих клетушек в газовую камеру. И даже их редкий смех звучал как-то мрачно и даже фальшиво.

Сержант бывал в этом кампусе и раньше. Дважды он приходил сюда послушать концерты блюзовой музыки. Но чаще совсем с другой целью – задержать и доставить в участок какого-нибудь студента, бросившего свою тачку в загородной канаве, либо подозреваемого в сбыте наркотиков или в сексуальном насилии. И всегда, невзирая на сезон года, обстановка в колледже казалась ему бодрой, почти праздничной, и обнадеживающе невинной. Но сейчас атмосфера была напряженной и давящей, как воздух в проколотой шине.

Администрация колледжа предпочитала, чтобы любого сотрудника правоохранительных органов, появляющегося в студгородке, сопровождал представитель охранной службы кампуса. И обычно Демарко считался с этим требованием. Но сегодня ему совсем не хотелось, чтобы какой-нибудь сопляк-недоучка смотрел ему в рот и доставал дурацкой болтовней, пытаясь завоевать его расположение и заручиться ходатайством для работы в полиции. Сегодня дух товарищества Демарко изменил.

Накануне он мотался по парку «Морис Годдард» до тех пор, пока адски не заболели ноги. Выпил слишком много горячего кофе из пластиковых стаканчиков и выдержал слишком много пытливых взглядов молодых глаз, которые преследовали его весь день так, словно он был хранителем всех секретов и с его губ в любой момент могли сорваться важные слова и ценные знания. И теперь сержант чувствовал себя изнуренным и опустошенным, как вывернутый карман.

В Кэмпбелл-Холле Демарко направился в секретариат кафедры английского языка на втором этаже. На полпути туда он встретил только одну студентку. Бледная худосочная блондинка сидела на полу у закрытой двери, держа на коленках ноутбук. Проходя мимо, Демарко покосился на дверь; под табличкой с именем д-ра Роберта Дентона скотчем был прилеплен бумажный листок. И на этом листке черным жирным шрифтом напечатан отрывок стихотворения:

Пусть прорастет зерно травой, а той быть сеном:

Я ж – мученик по помыслу чужому.

К чему свобода? Вечность постигать[4].

Теодор Рётке

Сержанту было известно имя Дентона, местного поэта. «Похоже, поэтов всегда поджидают под их дверями прелестные юные создания. Интересно – почему?» – задался вопросом Демарко.

Ответ был прост: потому что поэты и прелестные юные создания все еще верят в романтику. Они еще верят в то, что истина заживляет, а красота затягивает раны. И в то, что любовь предвосхищает, сдерживает и отвращает трагедию под названием жизнь.

Демарко снова подумал о своей жене. Когда-то и Ларейн была прелестным юным созданием. И тоже верила в романтику. Верила… до тех пор, пока ей не пришлось баюкать на руках сынишку со сломанной шеей.

Кабинет № 214 огораживала желтая полицейская лента. Демарко нырнул под нее и толкнулся в дверь, хотя уже понял, что она заперта. Сержант вернулся мимо юной обожательницы поэтов к секретариату кафедры. Секретарша – светлокожая негритянка около тридцати лет – сидела за компьютером прямо и строго, высоко приподняв подбородок и изящно постукивая по клавиатуре своими длинными и тонкими пальчиками с красивым маникюром. Демарко приблизился к ее столу.

– Мне нужен ключ от кабинета профессора Хьюстона. Будьте добры…

Его голос напугал молодую женщину. Но она лишь слегка дернулась, тотчас же собралась и повернулась к сержанту, изобразив на лице удивление:

– Там же уже побывали полицейские, – сказала она. – Забрали его компьютер и еще какие-то вещи.

– Да, мы уже там побывали, – с улыбкой подтвердил Демарко. Потом достал из кармана кожаный футляр и показал ей свое удостоверение и жетон. – Но это не значит, что мы закончили там свою работу.

Секретарша кивнула, открыла ящик стола, нашла там ключ и вручила сержанту.

– Обычно я ухожу на ланч в половине первого, – сказала она ему.

Демарко взглянул на часы: 12:21.

– А когда вы обычно возвращаетесь с ланча?

– Через сорок пять минут, вас устроит?

– Можете и через час. Я подожду.

Кабинет Хьюстона показался сержанту холодным и безжизненным. Встав спиной к закрытой двери, Демарко снова обвел глазами забитые книжные стеллажи и серый металлический шкаф для хранения документов. Шкаф был теперь пуст. Демарко это знал. Его содержимое все еще проходило процедуру описи в хранилище вещдоков в его полицейском участке. На письменном столе Хьюстона остались только телефон и блокнот для записей. А на маленьком столике позади рабочего кресла лежала невысокая кучка студенческих работ, уже оцененных и ожидавших своих авторов. Демарко просмотрел их еще два дня назад: двенадцать коротких рассказов из мастерской Хьюстона «Ремесло сочинительства».

Рядом с ними в рамке величиной пять на семь дюймов красовался портрет, запечатлевший Хьюстона с его детьми в погожий летний день. Маленький Дэви, вцепившись пальчиками в густую песочно-коричневую копну отцовских волос, восседал верхом на плечах писателя, стоявшего на небольшом причале у озера на заднем дворе. Томас-младший рискованно наклонялся вперед, пытаясь с краешка причала дотянуться веслом до красного каноэ, дрейфующего в озере. Рядом с братом, ожидая, чем закончится его отчаянная попытка, стояла Алисса, почти не дыша и приложив руки к груди, словно в молитве.

Жены Хьюстона на этом портрете не было. Ее отдельная фотография в тяжелой серебряной рамке стояла чуть левее семейного портрета. «И что бы это могло значить? – задался вопросом Демарко. – Если это вообще что-то значит?»

Он пересек кабинет, уселся в кожаное кресло Хьюстона и начал поворачиваться вокруг, рассматривая фотографии. «А значить это может следующее, – сказал он улыбающемуся лицу Клэр Хьюстон. – Возможно, именно вы фотографировали мужа с детьми на причале. Поэтому вас нет на общем снимке. И Хьюстон поставил рядом ваш отдельный портрет. Но не было ли это с его стороны только жестом? Для общественного потребления, так сказать? Или он удостоил вас отдельного портрета, потому что вы занимали в его сердце особое место?»

Демарко перестал вертеться и замер. В ожидании шепота, подсказки, намека.

– Поговорите со мной, Клэр, – призвал он.

И, замолчав, превратился в слух. Но Клэр молчала.

Зато, вдруг скрипнув, приоткрылась дверь кабинета. Демарко повернулся в кресле, ожидая увидеть статную фигуристую секретаршу. Но вместо нее перед ним возник нескладный гиббонистый мужчина средних лет с вытянутым обвисшим лицом.

– Извините, – сказал он и быстро исчез, хлопнув дверью.

«Какого хрена?» – обозлился Демарко. И встал так резко, что кресло вылетело из-под него и врезалось в маленький столик; оба портрета упали лицами вниз. Едва Демарко поправил их, как затрещала его рация.

– Водолазы нашли орудие убийства, – сообщил Морган.

Демарко поморщился; в груди что-то защемило.

– Буду через пятнадцать минут.

Сержант поспешно вышел в коридор. Теперь в нем уже никого не было, даже худосочной студентки. Демарко снова посмотрел на часы; стрелки показывали 12:32. Сержант притворил за собой дверь кабинета Хьюстона, запер ее на ключ, снова прикрепил полицейскую ленту, слетел по лестнице вниз и выскочил на улицу. Секретарша кафедры уже сидела в белой «Селике». Заметив бегущего к ней Демарко, она опустила стекло.

Демарко передал ей ключи.

– Я все запер. Мне нужно срочно вернуться в участок.

– А-а, – протянула негритянка. – Тогда ладно.

– Но в кабинет заглядывал какой-то мужчина, – сказал Демарко. – На вид ему шестьдесят один, может, шестьдесят два года. Килограмм девяносто, не меньше. Чем-то напомнил мне Томаса Вулфа.

Секретарша насупила брови:

– Того, что написал «Взгляни на дом свой, ангел»?

– Того самого. Кто бы это мог быть?

– Боюсь, я не знаю, как выглядел Томас Вулф…

Демарко рассмеялся и попытался сбавить темп. Его сердце всегда заходилось бешеным стуком в волнении или спешке. А когда его сердце так колотилось, сержант начинал говорить очень быстро.

– Признаюсь, я тоже. Но представляю себе его именно таким, как этот мужчина. Нескладным и неряшливым. С параноидальным выражением в глазах.

Секретарша кивнула:

– Тогда это, наверное, был профессор Конеску.

– Конеску, – повторил Демарко. – А зачем ему пересекать полицейскую ленту и заходить в кабинет доктора Хьюстона?

– А он это сделал?

– Он явно не думал застать меня внутри.

Секретарша оглянулась на корпус и понизила голос:

– Да он всегда такой. Уж больно любопытный. Сует свой нос куда не следует. Всегда и всюду.

Демарко снова рассмеялся и отступил от машины.

– Приятного аппетита, – пожелал он секретарше.

Та завела двигатель и тронулась с места. Теперь уже Демарко обернулся к Кэмпбелл-Холлу. И посмотрел на второй этаж как раз вовремя, чтобы заметить, как от одного окна отпрянула чья-то тень.

Глава 11

Ступни Томаса Хьюстона были синими, но не черными. Он постарался усесться внутри бетонной сточной трубы как можно выше, упершись ягодицами в одну ее стенку и ступней ноги в другую. Но все равно от тонкой струи воды, журчащей по трубе, его отделяли каких-то четыре дюйма. Рискуя потерять хрупкое равновесие, Хьюстон снял намокшие ботинки и носки и начал поочередно растирать свои голые ступни. Не будь он уверен, что это его собственные ноги, он принял бы их на ощупь за склизкие упаковки замороженного мяса. Наконец мучительное ощущение покалывания исчезло. Переведя дух, Хьюстон продолжил массировать ступни. И делал это до тех пор, пока не смог сгибать пальцы без опасения, что они отвалятся.

Он забрался в эту сливную трубу всего несколько минут назад. Неловко хлюпая ногами по водному потоку, он прошел по ней футов пятнадцать, примерно до середины асфальтированной дороги, бегущей наверху. Судя по его наручным часам, было уже без двадцати двенадцать дня. Хотя точное время и даже дата уже не имели для Хьюстона никакого смысла. Что-то случилось с его восприятием времени. Время будто бы треснуло, раскололось; и какие-то его фрагменты слились в один миг, а другие совсем утратились. Десять минут вмещали в себя боль целого месяца, а два дня казались мгновением – уколом стеклянного осколка в уголке его глаза, не более того. Возможно, он всегда сидел в этой сточной трубе. А возможно, он был героем в пьесе Беккета, и то, что он считал своей памятью, было всего лишь измышлением его создателя.

Хьюстон стянул воротник своей грязной куртки вокруг шеи и засунул обе руки в боковые карманы. И только тогда он понял, что на нем куртка и эта куртка не его! Хьюстон понятия не имел, откуда она взялась и когда он успел ее надеть. Эта вещь была ему слишком свободной в плечах и в груди. Она подошла бы по размеру более крупному мужчине. Старая стеганая куртка темно-зеленого цвета, заляпанная темными пятнами с душком моторного масла и с длинными прорезами в обоих рукавах, из которых проглядывал грязный белый ватин. Маленькие кусочки засохшей глины облепляли весь перед и рукава; они были везде, куда доставал его взгляд. Хьюстон понюхал один из них. И в голове всколыхнулись воспоминания о какой-то пещере. Они были смутными, призрачными, почти нереальными. Когда он был в той пещере? И с чего его туда занесло?

Что было непризрачным и реальным, так это – тяжелая, глубокая боль в груди, ощущение неизбывной тоски и горя, которое распирало ему голову и стесняло тисками дыхание так, что каждый вдох отзывался пронзительной резью. Хьюстону отчаянно хотелось заплакать, обрести в слезах хоть какое-то облегчение. Но почему – он не понимал.

Время от времени по асфальтовой дороге с грохотом проезжали машины. И всякий раз Хьюстон рефлексивно наклонял голову и втягивал ее в плечи. А после посмеивался над собой, сознавая всю бесполезность этих движений. Какая-то его часть безропотно подчинялась желанию принять поскорее защитную позу, а другая его часть не могла удержаться, чтобы не вышутить это.

Хьюстон сменил положение; теперь он упирался в стенки трубы обеими голыми ступнями, а ноги распрямил и согнул ровно настолько, чтобы они слегка пружинили и не оцепенели от неподвижности. Мокрые ботинки и носки Хьюстон пристроил на колени. Запах сырой кожи и намокшего сладковатого хлопка принес ему толику успокоения. Утренний забег закончился, и все, что теперь делал Хьюстон, казалось ему вполне заурядным, рутинным занятием. Вот сейчас он передохнет несколько минут и направится в душ, а потом оденется и пойдет к одиннадцати часам на занятие в колледж. «А какой сегодня день? – вдруг возник у него вопрос. – Если понедельник, то я веду „Современную литературу“. Если вторник – тогда „Ремесло сочинительства“».

Но он не мог больше не подпускать к себе правду. Она вернулась со скоростью и внезапностью пули, с жужжанием пронеслась по трубе и с силой врезалась в беглеца, отрезвив его сознание и заставив тело задрожать и скорчиться в конвульсиях от горя. «Мои дети, – застонал Хьюстон. – Мои дорогие, ненаглядные ребятишки…» Боль была слишком сильной, намного сильнее его. Она навалилась на него, сковала все туловище, сдавила веки. И он – как сидел, согнувшись в три погибели и обвивая руками колени, – так и погрузился в тяжелый, гнетущий сон.

Спустя некоторое время его сцепленные руки разомкнулись, и Хьюстон резко проснулся, судорожно глотая ртом воздух – теперь уже серый, тусклый и влажный. И первым образом, промелькнувшим в его мозгу, стал нож, воткнутый в грудь Дэви. Не в силах удержать в себе боль, Хьюстон снова пронзительно закричал. Этот крик отскочил от бетона, раздвоился, срикошетил эхом от стен трубы и пронесся по ней, отдаваясь в его голове ударами молота.

Какое-то время Хьюстон мог только рыдать, дыша тяжело и прерывисто. Наконец та его часть, что оставалась обособленной и беспристрастной, заявила писателю, что в таком состоянии он ни на что не годен. Пока Хьюстоном управляла боль, он ничего не мог предпринять. Ему следовало вернуться в роль своего героя. Потому что как Томас Хьюстон он – человек, чья семья была зверски убита и в чьем теле больше не билась жизнь – являл теперь собой ходячий труп, презренный смертью и пропитанный ядом горя.

Хьюстон все это сознавал и даже поражался такому очевидному раздвоению своей психической личности, или, говоря научным языком, диссоциативному расстройству идентичности, позволявшему ему испытывать боль и в то же время воспринимать и оценивать ее с расстояния. Он совмещал в себе одновременно и правду, и вымысел. Но из двух этих сущностей сильней была правда; она мучила, терзала и душила его, и именно из-за нее он чувствовал себя больным, разбитым и опустошенным.

Голод тоже мучил его; и Хьюстон понимал, что должен что-то поесть и как можно скорее. Хотя сама мысль о еде была тошнотворной.

Зато с водой проблем не было. Вся земля вокруг него была сырой, как тайга Аляски, пропитанной сотнями маленьких прудов, болот и водных потоков. Перед тем как покинуть последний ручей, Хьюстон сложил руки пригоршней, зачерпнул из него воды и поднес к своим губам. Он помнил, как пил эту воду. Она была настолько холодной, что обжигала ему горло и вызывала головокружение. И, невзирая на это, он делал глоток за глотком, наполняя водой свой желудок.

Но еду все равно нужно было найти. А теперь, когда терморегуляция тела нарушилась, ему следовало подыскать себе также более надежное и комфортное укрытие. И там собраться с силами и выстроить дальнейший план действий.

«А не попытаться ли мне добраться до Онионтауна и О’Пэтченов?» – подумал Хьюстон. Но до Онионтауна было не меньше двадцати миль, а Эд О’Пэтчен вполне мог при встрече пристрелить его – без малейшего колебания.

У Хьюстона сохранились бумажник, банковские карточки и, наверное, немного наличности. Но все это принадлежало другой жизни – жизни порушенной и перечеркнутой.

А жить дальше ему уже не хотелось. И Хьюстон хорошо это понимал. Но прежде чем прервать свою жизнь, он должен был сделать одну вещь…

Хьюстон подумал о коллегах, с которыми работал, и о студентах, которых учил. Может ли он положиться на кого-либо из них и попросить о помощи? Едва ли… Они уверяли его в своей любви и восхищались им. Но это было вчера или днем раньше. Это было в том, закончившемся сне.

Неужели ему некому довериться?

Да, есть, конечно, Нейтан. Но не стоит вовлекать его во все это. Пусть живет своей жизнью. Ему и собственных трудностей хватает. Остается только Аннабел. Только Аннабел сможет понять его. Только Аннабел он сможет все рассказать. Возможно, она не захочет ему помочь. А вдруг захочет? Она стольким ему обязана! Он помогал ей всегда, когда она нуждалась в помощи. И не с легким сердцем, а с печалью в обоих их сердцах. И он верил, что она тоже захочет ему помочь. То, что случилось с ним, было ужасно. Ужасней некуда. Но он должен попробовать встретиться с Аннабел.

Но как с ней связаться не на работе, Хьюстон не знал. И Аннабел не работала по вечерам во вторник, пятницу и субботу, не считая выходных. Сколько дней осталось до вторника?

Некоторые вещи Хьюстон представлял себе очень четко. Другие воспринимал так, словно смотрелся в осколки разбитого зеркала. Эта куртка, к примеру. Ее происхождение было ему неясно. Откуда она взялась?

«Какой сегодня день?» – снова задался вопросом беглец. И мысленно вернулся назад, в поздний субботний вечер. Ему это стоило немалых трудов, но еще труднее оказалось войти в дом. Он не захотел этого делать в своих воспоминаниях. И теперь блуждал по окрестным улицам… человек с ножом в руке. Большим, отвратительным ножом, которым он рассекал темноту, а потом туман и который тянул его вниз своей тяжестью. Хьюстон вспомнил, как нож вонзился в водную гладь, распорол ее почти без брызг, уверенно устремился ко дну и исчез в темноте.

«Нет, подожди, – сказал себе Хьюстон. – Разве это было не на следующий день? Да. Да! Воскресную ночь я провел в пещере. Как я в нее попал? Я не знаю. По-видимому, я долго шел. Весь день. И потом нашел эту пещеру, нарезал веток и заполз внутрь. Значит, нож был тогда при мне. А куртка? Я не помню, откуда она взялась, но нож у меня точно был. Я хотел порезать им себя, – это я помню. Я хотел вскрыть им вены на запястьях и наполнить пещеру кровью. И я почти сделал это, разве нет? Или это мне только приснилось? Нет, я почти сделал это. Я приложил нож к запястью. Я хотел сделать это. Боже, как я хотел сделать это!

А затем наступило утро… понедельника. Да, понедельника. Я вышел к дороге. Я собирался поймать машину и вернуться домой. Я хотел все вернуть назад. Но никто не хотел останавливаться, видя в моей руке нож. И я выбросил его в воду. Я стоял и смотрел, как он падает вниз. Я ненавидел его, но не хотел расставаться с ним. Почему мне было так тяжело расстаться с этим проклятым ножом?

Это было в понедельник, так? Или все же в воскресенье?»

Хьюстон поежился.

«А что ты сделал потом? А потом ты вспомнил, что не можешь вернуться домой. Там не было ничего и… никого. И ты снова пошел. Ты пошел к болоту. Прошел вниз по течению ручья. И вышел к дороге и водоотводной канаве. Ты больше не мог идти и поэтому залез в водосливную трубу. А дальше? Что было дальше?

Ты нашел куртку. Ты был в нее одет. Ты обнаружил эту куртку, когда понял, что одет в нее.

А затем ты проспал всю ночь.

Нет, – вспомнил Хьюстон. – Сначала я увидел свои посиневшие ноги. Я держал их в руках, как куски замороженного мяса. И какое-то время я их растирал. А потом мне стало все равно, и я заснул. Когда я проснулся, было темно. Темно везде, и я весь дрожал. Я подумал, что нахожусь под водой, и попытался всплыть на поверхность, но ударился головой о трубу и снова заснул. Отключился… еще на какое-то время я отключился.

А сейчас опять светло. Опять утро. Значит, сейчас – утро вторника».

Хьюстон посмотрел на свои ноги без ботинок. Дотронулся рукой до каждой ступни. Носки уже не были мокрыми, а ступни на ощупь не были ледяными. Он где-то потерял большую часть дня. Может быть, этот день в водосливной трубе унесла струя воды под его ногами? Интересно, куда текла эта вода? Хьюстон некоторое время смотрел на эту струю – и видел себя, уносящегося куда-то вместе с ней.

А затем он пришел в себя.

«Сегодня вторник, – повторил он себе. – „Ремесло сочинительства“. Но урока сегодня, скорее всего, не было. Ведь меня там не было. Значит, и урока быть не могло, если только меня не подменил Дентон. А кого еще они могли попросить? Не Конеску же, в самом деле. Дворник и то лучше его».

«Это не важно! – сказала Хьюстону его вторая половинка. – Тебе нужно поговорить с Аннабел».

Но Аннабел он мог увидеть в четверг. Он знал, где ее найти в четверг. А сегодня был только вторник.

«Значит, надо подождать, – принял решение Хьюстон. – Надо оставаться живым и ждать».

Еще два ужасных, невыносимых дня. Он снова скрючился, обхватил руками колени, затрясся в рыданиях и громко пробормотал:

– Еще целых два дня, два гребаных, чертовых дня.

Глава 12

Стоя под полосой флуоресцентного света посередине хранилища вещдоков, Демарко изучал нож в прозрачном полиэтиленовом пакете.

Скошенное лезвие длиной восемь дюймов, полный хвостовик, к которому тремя заклепками прикреплены накладки рукояти, сделанной из блестящего черного композитного материала.

– Привлекательный образчик искусной работы, – сказал наконец сержант.

– Этот образчик называется поварским ножом, – подал голос Морган.

– И все жертвы были убиты им? – уточнил Демарко.

– Эксперты заверили, что характер повреждений у всех четырех жертв соответствует параметрам этого ножа.

Прищурившись, Демарко попытался прочитать надпись на лезвии, но так ничего и не разобрал.

– Чертовы флуоресцентные лампы, – пробурчал он.

– «Вюстхоф, сделан в Золингене, Германия», – подсказал Морган.

– И это точно нож Хьюстонов?

– В подставке для ножей одно отделение пустовало. Как раз для такого ножа.

– А остальные ножи в ней были той же фирмы?

– Все двадцать пять.

– Двадцать пять? Похоже, кто-то из них был помешан на ножах.

– Это профессиональный, высококачественный набор. Стоимостью около штуки баксов.

– Ты это серьезно?

– Мы нашли в ящике стола квитанцию с гарантиями производителя. Оплата была произведена с карточки Клэр 12 декабря прошлого года. Так что набор, вероятно, принадлежал ей.

– Если только она не купила его для Хьюстона в подарок к Рождеству.

Морган указал на зубчатую кромку лезвия:

– Эти выемки предназначены для уменьшения прилипания пищи к ножу. В стиле «сантоку».

– Полагаю, ты знаешь, что это значит.

– Три вида использования: нарезание тонкими ломтиками, нарезание кубиками и мелкая рубка.

– Боже ж ты мой! – воскликнул Демарко.

– К гарантийному талону прилагалось описание. Там обо всем и говорилось.

– А там ничего не говорилось о том, зачем он это сделал?

Демарко поднес нож к свету и покрутил его. В двух выемках, ближе к больстеру, виднелись крошечные, похожие на ржавчину пятнышки.

– Бьюсь об заклад, это не ржавчина, – буркнул Демарко.

– Это кровь малыша.

– Других следов нет?

– Ничего, что можно было бы идентифицировать.

– Удивительно, что на ноже вообще остались какие-то следы. Как долго он пробыл в воде?

– Около тридцати восьми часов.

– Достаточно для того, чтобы все отпечатки на рукояти смылись.

– К сожалению, да.

– Значит, мы не можем утверждать со всей уверенностью, что им орудовал определенный человек.

– Но мы знаем, что это орудие убийства.

– Ура-ура! – Демарко вернул нож патрульному Моргану. – Что-нибудь еще?

– Эксперты подготовили отчет о постельном белье. Я оставил копию на вашем столе.

– Перескажи мне его вкратце.

– Пятна крови на пододеяльнике в хозяйской спальне принадлежат только Клэр.

– Получается, он перерезал ей горло, а затем вытер лезвие.

– Да, но не дочиста. Кровь на пододеяльнике мальчика в основном принадлежит ему. Но к ней примешано немного крови Клэр.

– А что с постелью девочки?

– Он провел возле нее чуть больше времени. И не стал вытирать лезвие о пододеяльник, а протер его уголком простыни. А кровь в основном девочки, с ничтожными вкраплениями крови мальчика.

– А следов крови Клэр или малыша нет?

– Ничтожно малое количество, возможно, крови Клэр. Эксперты не могут сказать однозначно.

– А крови малыша совсем нет?

– Совсем.

– Но на лезвии сейчас имеется только его кровь?

– Совершенно верно.

– Значит… он сначала убил Клэр. Затем мальчугана. Потом девочку. Всем перерезал горло, и каждый раз вытирал нож. Особенно постарался после убийства девочки. Возможно, даже вымыл нож. Так?

– Похоже, что так.

– А зачем ему нужно было вытирать или даже мыть нож так тщательно перед тем, как заколоть малыша? Это же лишено всякого смысла!

– А все остальное не лишено?

– Тоже лишено. И малыша он заколол.

– Да, сэр. Двумя ударами.

– Почему?

– Возможно, для того, чтобы убедиться, что попал ему в сердце.

– А почему он не перерезал ему горло, как всем остальным? Почему он избрал для убийства малыша другой способ?

– Думаю, ответить на этот вопрос может только он.

– Наверное, ты прав. У тебя есть еще что сказать?

– Влагалищные мазки девочки отрицательны.

– Слава тебе, Господи.

– Но ДНК-профили образцов спермы соответствуют ДНК ребятишек.

– Значит, сперма точно принадлежит мужу Клэр. Эксперты смогли определить ее возраст?

– Сперма с той ночи.

– Признаков изнасилования нет?

– Никаких.

– То есть он занимался любовью с женой в ту самую ночь…

Патрульный Морган промолчал.

– Он занимается любовью с женой. Потом снова одевается и методично, по очереди убивает всех членов своей семьи. Ты не находишь это странным?

– Ну… Может, он сначала поубивал их, а потом оделся.

– Думаю, мы не узнаем этого, пока не найдем его и не увидим, имеются ли на нем следы крови.

– А почему бы им на нем не быть?

– Ты когда-нибудь видел, чтобы место убийства было таким чистым, как был их дом? Ни единого кровавого отпечатка ноги. Нигде никаких брызг крови, за исключением постелей. Девять капелек крови по дороге от кроватки малыша до прихожей. И все! Всего девять капелек…

Демарко внезапно разозлился; флуоресцентный свет больно резал ему глаза.

– Ты знаешь, что у нас есть? – рявкнул сержант.

– Нет, сэр, не знаю, – тихо ответил Морган.

– У нас есть куча чертовых вопросов и ни одного гребаного ответа.

Глава 13

«Важно понимать, как обстоят дела, – продолжал твердить себе Томас Хьюстон. – Ты должен во всем разобраться».

Теперь он шел по лесу, пробираясь между хвойными деревьями и березами и держа курс на северо-восток. Во всяком случае, Хьюстон надеялся, что идет именно в этом направлении. День, по его разумению, уже начал клониться к вечеру. Солнечный свет смягчился и просачивался косыми лучами за его спиной сквозь почти обнаженные, лишенные листьев и хвои ветви.

Беглеца мучило странное ощущение: что-то случилось с его глазами. Поле обзора резко сузилось. Куда бы он ни смотрел, боковые предметы виделись ему расплывчатыми, а то и вовсе темными пятнами. А когда он пытался посмотреть вдаль, его взгляду, казалось, не хватало силы, чтобы преодолеть расстояние в сорок ярдов и больше. Голова Хьюстона налилась тяжестью, сознание заволокли темные тучи. И хотя его шея, плечи, колени и ступни болели, он эту боль почему-то воспринимал со стороны – как не свою, а чью-то чужую.

«Ты – писатель и преподаватель, – напомнил себе Хьюстон. – Сначала – писатель, а потом уже преподаватель. И твоя задача как писателя – упорядочивать неупорядоченное, превращать хаос в порядок. Искать смыслы метафор. А твоя задача как преподавателя – доносить эти смыслы до своих учеников. А теперь ты и сам – студент. Ты – и писатель, и преподаватель, и студент. И ты должен отыскать смысл в происшедшем и растолковать его самому себе. Это твоя текущая задача».

И решить ее поможет Аннабел. Писательский инстинкт подсказывал Хьюстону, что Аннабел поймет происшедшее лучше его. Аннабел жила в таком мире, где подобные вещи пусть и не часто, но все же случались. А он жил в другом мире. И его жизнь – та, прежняя, жизнь – была в сравнении с ее жизнью просто блаженной.

«Первым делом – главное! – подсказал себе Хьюстон. – Сегодня – вторник. С Аннабел ты сможешь увидеться в четверг. Поэтому сейчас главное – найти себе еду. А затем место для ночлега, теплое и сухое».

Может быть, кто-нибудь ему все-таки поможет, приютит его. Даст ему пристанище, где он сможет переждать до четверга. Только вот к кому ему обратиться за помощью?

Одно за другим перебирал Хьюстон в своей памяти соседей, друзей и коллег по работе. Но их лица казались ему теперь далекими и призрачными… как лица людей из давнего-давнего прошлого. Воспоминания воспоминаний. Только образ Аннабел представал отчетливым, реальным и доступным. Он помог ей, и она поможет ему. Обязательно поможет!

«Но Аннабел ты увидишь только в четверг, – повторил себе Хьюстон. – А сегодня – вторник. Может быть, мне стоит пойти в полицию? Там меня и накормят, и ночлег дадут. Да, дадут… Но в обмен на это полицейские захотят получить ответы на свои вопросы. А у меня их нет. Они обязательно спросят, где нож. И я скажу, что утопил его. Они спросят, зачем я его утопил. И я скажу, что мог либо утопить его, либо искромсать себя им на куски. А кроме того, полицейские помешают мне решить мою главную задачу. А моя главная задача – отыскать смысл. Отыскать смысл происшедшего и объяснить его.

Почему полицейские сами не могут этого сделать?

Потому что они не знают, где искать.

А я не могу им сказать, где искать.

Потому что я хочу… нет, я должен отыскать смысл сам. И я это сделаю. Я найду смысл и объясню его, и тогда я снова обрету свою семью».

«Ты действительно веришь в это, Томас?» – подала голос его вторая половинка.

«Я должен в это верить. Мне ничего другого не остается, как только верить!»

«Да, но ты ведь разуверился уже в четырнадцать лет, помнишь? Кто был женой Каина? – спросил ты. И если Бог – Бог, то почему он такой нетерпимый и требует поклонения только себе? К кому обращался Господь, когда произнес: „Сотворим человека по образу Нашему и подобию Нашему“? И если Бог есть любовь, то почему здесь так много ненависти? У тебя было столько вопросов, Томас, что миссис Ленер побагровела от смущения и назвала тебя несносным: „Если ты собираешься и дальше перебивать меня, Томас Хьюстон, можешь больше не приходить в воскресную школу. Как тебе такое предложение?“ „Мне оно нравится“, – ответил ты. И именно тогда ты начал искать смысл. Ты то и дело наблюдал, как добрые христиане и христианки прелюбодействовали с женами или мужьями других добрых христиан и христианок. Ты видел диакона, которого уличили в педофилии и который после этого исчез, бросив жену и детей. Ты слышал, как смеялись друзья твоего отца над взятками строительным инспекторам и подкупами комиссии по зонированию. Ты видел тех, кто продавал наркотики, и тех, кто их покупал. Ты видел людей, уклонявшихся от уплаты налогов, и тех, кому нравилось воровать губную помаду в дешевых универмагах „Вулворт“. И тех, кто собирал чеки социального обеспечения для получения пособий за мертвых супругов. „И если Бог есть любовь, то почему мы должны бояться Его?“ – задавал ты вопрос. „Раскрой страницу 193 в своем сборнике духовных песен, – посоветовал тебе преподобный Баррет. – „Велик Господь наш!“»[5]

«Если ты помнишь все это, – сказал себе Хьюстон, – то почему же ты теперь думаешь, будто сможешь когда-нибудь обрести свою семью вновь? Если Бога нет, то нет и Неба. А если нет Неба, то и семьи твоей больше нет».

От осознания безвозвратной потери боль в его животе полыхнула бензиновым пламенем. И пламя это было черным: оно застило весь свет, поглотило весь кислород в лесу и бросило беглеца на колени. А ослабевшие колени подогнулись, и Хьюстон распластался на земле, упав лицом на сырые листья, от которых исходил лишь холодный и влажный смрад гнили.

Глава 14

В шесть часов вечера того дня Демарко все еще сидел в своем кабинете, пытаясь сложить воедино разрозненные осколки жизни Томаса Хьюстона. Сержант перебирал в уме все случаи, когда видел Хьюстонов вместе на публичных мероприятиях: летний карнавал, тыквенный парад, благотворительный обед, организованный ради сбора средств для местной больной девочки. На всех этих мероприятиях Хьюстоны представали олицетворением счастливой семьи. С улыбками на лицах Томас и Клэр держались за руки, их дети смеялись, а маленький Дэви глазел на происходящее во все глаза и довольно фыркал. Они годились в модели постера, воспевающего счастливый семейный союз.

Демарко знал, как легко можно замаскировать самые темные эмоции и переживания от других людей, запрятать глубоко внутрь печаль, тоску, гнев и даже откровенную враждебность. Большинство людей не испытывают никакого желания заглядывать в сокровенные уголки души другого человека. Мало кому хочется нести на себе чужое бремя. Но некоторые люди – те, кто несчастлив, – предрасположены подмечать в других именно самое сокровенное. Демарко считал такую способность «дефектом зрения», чем-то вроде дальтонизма или сильной близорукости. И этим дефектом он сам обладал.

Наблюдать за семейством Хьюстонов было сержанту в удовольствие. И всякий раз, встречая Томаса Хьюстона на публике, он чувствовал, что этот человек испытывал неподдельное и искреннее счастье. Но и его омрачали темные тени. Они таились в уголках глаз писателя. Подергивали уголки его рта, когда он улыбался.

«И Хьюстон подметил то же во мне, „эту печаль в глазах“, как он написал в посвящении», – понял однажды Демарко.

Хьюстон не мог ее не подметить. Потому что у него тоже были свои демоны. Ему отлично удавалось держать их в узде, облекать их в форму вымышленных историй. По крайней мере до этой последней недели. А в прошлую субботу чудовища по какой-то причине вырвались на волю. Но куда они завлекли Хьюстона после убийства? И как далеко они могли его завести?

Мысли сержанта прервал стук о дверной косяк. И Демарко оторвался от линованного блокнота, в котором черкал пометки-каракули. В дверях стоял патрульный Кармайкл, держа в руке пластиковый контейнер для дисков.

– Это файлы Outlook Express, – шагнув вперед, патрульный положил контейнер на блокнот Демарко. Невысокий мужчина с густой шевелюрой курчавых черных волос, Кармайкл всегда смотрел на мир широко распахнутыми, тревожными глазами. И при взгляде на него Демарко всегда вспоминал чихуахуа, которого держала его мать, когда сам сержант был еще мальчишкой. Небольшой бойкий пес по кличке Типпи кипел бесполезной энергией. Он с исступленным упорством выкапывал во дворе ямки и потом бегал между ними, как оголтелый охотник за сокровищами, засовывая морду глубоко в землю. Кармайкл питал похожее пристрастие к компьютерам. Он просто дрожал от счастья, когда его нос обнюхивал клавиатуру, а пальцы яростно скребли по ней в поисках компьютерного кода.

– Я пока еще работаю над удаленными файлами и документами, защищенными паролем. Завтра после обеда, я думаю, они уже будут в вашем распоряжении.

– Есть что-нибудь интересное?

– Я не читаю их, сержант. Я их только извлекаю.

– Спасибо, – сказал Демарко. – А теперь сделай себе перерыв, ладно? Я не хочу, чтобы ты опять проработал всю ночь.

– У меня уже есть планы на ночь, – ухмыльнулся Кармайкл.

– Надеюсь, они связаны с женщиной?

Патрульный зарделся как маков цвет:

– Мы с приятелем пишем программу, которая рассылает «пауков» по всему интернету.

– Пауков?

– Ну да. Это такие части программы. Их еще называют поисковыми роботами. Они перебирают страницы интернета и захватывают любую информацию, которую запрограммированы искать. В нашей программе они будут искать малолетних преступников, любых лиц в возрасте от шести до восемнадцати лет, которых когда-либо задерживала полиция за те или иные правонарушения – от драки в школе до настоящего преступления. В любом радиусе, который мы зададим. Плюс еще ребятишек, распространявших в блогах или рассылавших по электронной почте подстрекательские послания. Независимо от того, были ли эти рассылки массовыми или нет.

– Звучит амбициозно, – заметил Демарко. – А какова цель?

– Создать базу данных, в которой будут учтены все подростки страны, предрасположенные стать преступниками во взрослом возрасте.

– Предрасположенные? – переспросил Демарко.

– Мы сможем проверять их возможную причастность к преступлениям в одном отдельно взятом городе или населенном пункте. Программа будет подсказывать, кого следует подозревать или даже задерживать, исходя из характера преступления. Только подумайте, сколько ошибочных версий она поможет нам избежать!

– Гм… сыщики рискуют остаться без работы.

– Может быть. Зато мы научимся предугадывать и даже предотвращать преступления. А это самое главное.

– Ты меня пугаешь.

– Помните тот фильм с Томом Крузом? Где провидцы видели будущие преступления, а полицейские предотвращали их?[6] Мы тоже так хотим. И мы действительно можем это сделать. Наша программа будет выстраивать профиль преступного замысла на основе предыстории, «анамнеза правонарушений» того или иного лица. Она будет не только информативной, но и дедуктивной. И она не будет ошибаться, как человек.

– Господи Иисусе! – пробормотал Демарко.

– Да! У АНБ уже есть своя версия подобной программы. Проблема в том, что они не хотят ей ни с кем поделиться. Но меня это особо не волнует. Мы с приятелем и сами справимся. Нам это даже по кайфу!

Временами Демарко казалось, что мир застыл на месте и утратил всякую способность к развитию. Но иногда у сержанта возникало ощущение, будто мир стремительно и неотвратимо катится в тартарары. И именно такое ощущение захлестнуло Демарко сейчас.

Он положил руку на пластиковый контейнер:

– Хорошо, этого пока хватит…

– Я принесу остальное завтра к полудню, – моргнул Кармайкл.

– Ладно, – отозвался сержант. – Я просто подумал еще кое о чем. У тебя есть время посмотреть, что болтают об этом случае в социальных сетях? Меня интересуют не обычные пересуды, а конфиденциальная информация, мнения людей, посвященных в жизнь Хьюстонов. И информация о любом человеке, проявляющем к этому случаю или ходу расследования необычный интерес. У тебя найдется на это время?

– Если вам это нужно, найдется.

– Я ценю это. Спасибо.

Кармайкл порывисто вышел, увлекши за собой из кабинета целый шлейф воздуха.

А Демарко откинулся на спинку стула, потер обеими руками лицо и почувствовал, что мир завертелся, как центрифуга.

Сержант встал и, все еще ощущая покачивание, направился в туалет – вымыть руки.

Глава 15

На ужин в тот вечер Демарко открыл консервную банку длинноперого тунца. Вывалив его на тарелку, сержант надумал приготовить по-быстрому салат капрезе. Он порезал помидоры, лук и моцареллу, посыпал смесь сушеным базиликом и спрыснул все итальянской заправкой. А потом перенес тунца, салат и бокал, наполовину наполненный виски «Джек Дэниэлс», в столовую и поставил на стол, загроможденный компьютером, папками, картотеками и разными документами.

На CD-диске, который принес ему Кармайкл, было шестьдесят семь электронных сообщений, отосланных или полученных от разных адресатов. Большинство сообщений были входящими за последние шесть недель. Хьюстон явно не был «складской крысой» и регулярно подчищал свою почту. Кармайкл разложил все сообщения по отдельным папкам с именами корреспондентов в качестве ярлыков.

В первой папке содержалась переписка Хьюстона с его литературным агентом. Тон агента искрился оптимизмом по поводу шумихи, вызванной «Отчаянным летом». Запросы о правах на экранизацию романа поступали ежедневно; агент также лично вел переговоры о передаче прав на издание аудиокниги и с помощью своих субагентов – о переводе и издании романа в девяти зарубежных странах. Большеформатную печатную книгу с крупным шрифтом планировалось издать в феврале, а книгу в бумажной обложке для массового рынка – в мае. В одном из своих посланий агент предсказывал Хьюстону полумиллионный аванс за его следующий роман. «Поэтому умоляю тебя, Том, ради всего святого, пришли мне страниц пятьдесят вместе с кратким содержанием, – писал агент. – Ты же отлично знаешь: надо ковать железо, пока горячо. А огонь сейчас что надо. К тому же я тут недавно познакомился с одной отпадной брюнеткой, играющей в „Спамалоте“. Ну очень сексапильная штучка с ногами до ушей и такой восхитительной попкой, что слюнки текут. В общем, я пообещал свозить ее на Ибицу, если она со мной переспит. Поэтому мне нужны мои гребаные комиссионные!»

В ответе Хьюстона сквозило больше заботы о новом романе: «Я не хочу торопиться, Гарри. Хотя бы потому, что его сюжет более сложный и запутанный. К тому же поиски даются нелегко. Я должен действовать осмотрительно. Может быть, твоя брюнетка обойдется островом Рузвельт? Скажи ей, что там меньше террористов».

В другом сообщении Хьюстон сетовал на свою репутацию: «Моя проблема в том, что я слишком преуспел в сокращении разрыва между серьезной и коммерческой беллетристикой. Мои романы издавались и распродавались слишком большими тиражами. И теперь, по мнению „Вашингтон пост“, я „мастер детективного жанра“. А ведь ни один из моих романов не является настоящим детективом».

А в следующем письме Хьюстон захлебывался возмущением: «Ты заметил, что все эти чертовы отзывы и рецензии начинаются с оповещения о том, что мне отвалили аж 200 кусков аванса за „Лето“? Так теперь судят о книге, да, Гарри?»

«Вот тебе и довольный жизнью человек, – хмыкнул Демарко, отпивая виски. – А на самом деле забот и обид выше крыши, аж задницу щемит».

Впрочем, переписку со студентами Хьюстон вел совсем в другом ключе. Большинство его посланий ученикам были преисполнены ободрения и практических советов: «Вам сейчас не стоит беспокоиться насчет публикации своих произведений. Вы хорошая писательница, Николь. А со временем еще больше отточите свое мастерство. Так что сконцентрируйтесь на этом. Ваши произведения станут издавать, когда вы сами будете к этому готовы».

«Это все придет в процессе, Бен. Вам нужно научиться понимать, когда следует драматизировать сюжет, сгущать краски, а когда лучше просто описывать события. Вам отлично удается описательное повествование, а вот с драматургией вы пока справляетесь не так хорошо».

В общей сложности Хьюстон переписывался с девятнадцатью студентами. Все свои электронные послания он подписывал инициалами: ТХ. И во всех его замечаниях бросалась в глаза искренность и непредвзятость в суждениях; Демарко ее подметил и оценил. «Хьюстон был не из тех преподавателей, что пускают своим студентам пыль в глаза и говорят то, что им хочется слышать, лишь бы они их любили».

Большинству учеников Хьюстон отписал один или два раза. Но вот студент по имени Нейтан Бриссен удостаивался от него не менее одного послания в неделю на протяжении последних полутора месяцев. Все они были ответами на вопросы Бриссена о композиции произведения, соотношении ее основных элементов, предыстории и основного действия, а также употреблении прямой и косвенной речи.

Демарко показалось интересным другое. Три послания Хьюстона хоть и начинались с ободрительных слов и практических советов, заканчивались небольшим отступлением от главной темы: «Я собираюсь посвятить эту неделю поиску. Не хотите ли составить мне компанию?» А наиболее интригующей была концовка самого последнего сообщения восьмидневной давности: «Мне нужно еще раз поговорить с Аннабел. Хотите пойти со мной?»

– Что еще за Аннабел? – пробормотал Демарко. – Хотел бы я знать, кто это такая.

Рядом с клавиатурой лежал блокнот, в котором он сделал пометку «Нейтан Бриссен», а чуть ниже написал «Аннабел?».

Два файла содержали переписку Хьюстона с деканом факультета гуманитарных наук и проректором. Поздравления от руководителей, приглашения на ланчи, покровительственно-панибратские рассыпание любезностями и сдержанно-вежливые благодарения от Хьюстона. Из всех входящих писем интерес Демарко привлекло только одно сообщение от декана: «Хочу, чтобы вы были в курсе: мне прислали по электронке копию обличительной речи профессора Конеску. Не сомневайтесь: мой ответ на нее будет традиционным. И все же мы должны тут действовать аккуратно. Судебное разбирательство, даже оправданное, – процесс неприятный».

«Гм-м», – озадачился Демарко, опрокидывая в рот уже пустой бокал. Он подумал о том, чтобы снова наполнить его. Но любопытство оказалось сильнее, и Демарко открыл файл под ярлыком «Конеску». Первое послание – на целых две страницы с одинарным интервалом между строк – представляло собой почти открытое обвинение в адрес Хьюстона. И начиналось оно со зловещего приветствия: «Зиг хайль, мой председатель!» Далее Конеску обращался к Хьюстону и некоторым другим коллегам не иначе как «вы и ваши лизоблюдствующие прихвостни». Он винил их за недавнее решение факультета отказать ему в предоставлении пожизненного контракта преподавателя. Конеску грозил коллегам судебным процессом за «этническую дискриминацию». И все свое письмо перемежал бранными словечками типа «подлецы», «гады», «изуверы», «садисты», «ничтожества». Причем большинство этих словечек были выделены крупным или жирным шрифтом. Хьюстона Конеску называл «яппи», «неонацистом», «подлипалой», «проститутом» и «жополизом». И желал ему «заболеть всеми мыслимыми болезнями, покрыться прыщами, язвами и струпьями и прозябать остаток жизни в нищете и одиночестве».

Демарко сделал пометку «Конеску» в блокноте.

Ответ всерьез разозленного Хьюстона был все же более сдержанным: «Я понимаю ваш гнев, но я не единственный из девяти наших коллег проголосовал против вашего пожизненного контракта. И заверяю вас: я не имею ничего против вас лично, как, впрочем, и не питаю никакого негатива ко всем румынам в целом. Вам известны мои взгляды и убеждения; я выражаю их предельно ясно на факультетских собраниях. Как председатель комиссии по предоставлению пожизненных контрактов, я обязан был так поступить. Я воспринимаю эту свою обязанность очень серьезно. Но чтобы не было недоразумений, повторюсь: я считаю неподобающим брать, как это делали вы, по 60 долларов с каждого студента за учебное пособие, написанное вами и изданное вами. Если бы его выпустило авторитетное издательство, оно было бы лучше отредактировано. Если помните, я сделал фотокопии двух первых страниц для вас и пометил там 19 орфографических, грамматических и типографских ошибок. 19 ошибок на двух страницах! И это в тексте для начинающих писателей! Как мы можем оправдать его использование в качестве учебного материала? Одно дело – издаваться самому в свое удовольствие. И совсем другое – заставлять студентов покупать книгу не только нетоварного вида, но и кишащую ошибками, избегать которых мы учим наших студентов. И в том, что администрация допускала такую практику последние три года, я усматриваю злоупотребление академическими свободами. Вот поэтому я и голосовал против предоставления вам пожизненного контракта преподавателя».

Демарко взял блокнот и поставил напротив фамилии Конеску восклицательный знак.

Последний файл также содержал три послания – два от коллеги Хьюстона, поэта Роберта Дентона, и одно от Хьюстона Дентону. В первом Дентон написал, что он тоже прочитал копию гневного письма Конеску. И добавил: «Хотел бы я посмотреть, как этому мерзкому, скользкому ублюдку отрезали бы яйца и прибили их гвоздями к стене. Но этот трусливый индюк в костюме от Гуччи просто дрожью заходится от одной возможности судебного разбирательства».

Хьюстон в своем ответе призывал к сдержанности: «Голоса разделились 9 к 3 против него. Он что, собирается засудить всех нас? Все это блеф, вы отлично это понимаете. Он просто выпускает пар в своих письмах. А потом сидит на факультетских собраниях и не смеет даже пикнуть».

Следующее письмо Дентона было датировано пятницей, накануне убийства: «Почему вы не напишете что-нибудь для „Хроники высшего образования“? Расскажите о том, как все эти ученые, неспособные грамотно написать даже поздравительную открытку, публикуются за свой счет, а потом бахвалятся друг перед другом тем, что их „издали“. О том, какие скудные знания могут получить их бедные ученики, обучаясь по таким бестолковым учебникам. И о том, в какое жульничество выливается подобный самиздат в высшей школе. У вас есть имя, репутация. Вам такое по силам. Вы – почетный винодел. А я – всего лишь скромный сборщик винограда».

Отклика от Хьюстона на это письмо в папке не было. Ответил ли он Дентону при личной встрече или вообще никак не отреагировал? В своем блокноте сержант записал: «Роберт Дентон».

Было почти одиннадцать вечера, когда Демарко закончил читать электронную переписку. Его поясница ныла, глаза слезились от жуткой рези. Но зато у него уже имелся список из четырех человек, которых он мог считать «подозреваемыми». Главным подозреваемым оставался, конечно, Хьюстон. Но теперь стало ясно: его жизнь не была такой идиллической, как казалась со стороны. Впрочем, это открытие не доставило Демарко удовольствия.

Глава 16

«У меня есть бумажник, – сказал себе Хьюстон. – У меня есть банковские карточки и девяносто три доллара наличными. И еще обручальное кольцо.

А мои наручные часы… Где мои наручные часы?»

Их не было ни на запястье, ни в одном из его карманов. Хронограф «Конкорд Саратога» с серебристо-черным циферблатом в корпусе из матированной нержавеющей стали и черным силиконовым ремешком. Подарок к его дню рождения от Клэр и детишек. Все его прекрасные личные вещи были подарками от Клэр и детей. Но где эти часы теперь? Ведь они были у него на руке еще вчера… Или позавчера?

Хьюстон вспомнил, как ложился в постель вместе с Клэр в тот последний субботний вечер. Он разделся, посмотрел на часы и решил не снимать их, потому что собирался потом поработать еще немного. Он не хотел чрезмерно увлечься и просидеть за рабочим столом всю ночь. В его кабинете часов не было, только компьютер. И Хьюстону нравилось то и дело поглядывать на свой хронограф. Он видел в нем не столько точное время, сколько доказательство любви его семьи. И эту любовь он носил на своем запястье практически постоянно.

Итак, часы были на его руке, пока он занимался с Клэр любовью. А потом он дождался, когда она заснет, выскользнул из постели и снова тихо оделся. Хьюстона беспокоил невынесенный мусор; а в голове вертелись кое-какие мысли. И он хотел их записать прежде, чем они ускользнут от него. Правда, мысли эти были еще не оформленные; они кружились, наталкивались друг на друга, конфликтовали и кристаллизовались, пока он, опорожнив мусорное ведро, неспешно прогуливался в ночи. Надышавшись свежего, бодрящего воздуха, Хьюстон вернулся в свой кабинет и некоторое время что-то писал в своем дневнике.

«Что я там написал? – наморщил лоб Хьюстон, пытаясь припомнить. – Ты написал: „Он понял, что должен сделать“. Та сцена, вступительные строки, помнишь? А затем ты написал про Клэр, так ведь?»

Те предложения о Клэр зародились у него в тот самый момент, когда он лег в постель и посмотрел на обнаженную жену. И вызревали и выстраивались у него в голове все то время, пока они занимались любовью. «Она – темноволосая женщина с зелеными глазами, полная тайн. Ее губы чувственные, но грустные, ноги и руки длинные и изящные, все движения медлительные и томные. Даже ее неспешная улыбка подернута печалью».

Внезапно Хьюстон испытал прилив жуткой паники – тот ужас, который может захлестнуть только писателя. «Ты точно это записал?» Да, записал. Он был в этом уверен. Он записал даже больше. Еще длинный описательный кусок, который планировал откорректировать позднее, разбавив сочными мазками. А затем…

«Нет! – одернул себя Хьюстон. – Остановись. Не вдавайся в воспоминания. Сосредоточься на том, что имеет значение здесь и сейчас. Часы исчезли. И уже не важно – где, когда и как. Все исчезло. Прошлое – уже история. Страницы, вырванные из книги. Не погружайся в него. Оставайся тут. Только тут. У тебя есть немного денег и кредитные карточки. Ты можешь купить себе еду. Подумай о том, куда ты пойдешь, чтобы купить еду!»

Выглядывая из-за шеренги деревьев, начинавшейся всего в десяти ярдах от Норт-стрит, Хьюстон анализировал варианты. На другой стороне улицы и справа от него, примерно шагах в тридцати, находилась «Кантри-Фейр», ночная АЗС с магазинчиком. Рядом с ней стояла закусочная «Бейсик Нидз», специализировавшаяся на домашней выпечке и круассанах. Но окна в закусочной были темны, как и в «Джант Игл» в полутора кварталах на восток. «Значит, сейчас не меньше девяти часов вечера», – сообразил Хьюстон. – «Возможно, уже десять или даже одиннадцать, судя по малочисленности машин».

Хьюстон снова переключил внимание на ночной магазинчик. На заправке стояли всего два автомобиля. Один мужчина заливал бензин. Другая машина вообще пустовала. «Наверное, все пассажиры пошли в магазин», – подумал Хьюстон. Он выжидал и наблюдал. Через несколько минут из магазина вышли, посмеиваясь, парень с девушкой. Оба несли в руках по большому пластиковому стаканчику, потягивая из соломинок какой-то напиток. Девушка села за руль, парень – рядом. Двигатель машины загудел, фары вспыхнули, маленький синий автомобиль тронулся с места и помчался по улице вниз, увозя с собой счастье и беззаботность юности.

Насколько Хьюстону помнилось, он никогда прежде не бывал в этом магазинчике. Заправлялся он всегда на колонке «Бритиш Петролеум» рядом с домом, а продуктами закупался в крупном торговом центре «Америкос» на окраине городка. Они с Клэр ездили туда по утрам почти каждую субботу и по отдельности бродили по магазину с тележками и корзинками, переговариваясь по мобильному телефону. Как же ему нравилось это совместное блуждание мимо витрин с овощами и фруктами под музыку Андре Превина, Джона Теша или Янни, разносившуюся над головой. Стойки с оливками, полки с рогаликами и круассанами, стеллажи с аппетитными багетами, соблазняющими хрустящей корочкой, хлеб, выпеченный пекарями высшего класса, контейнеры с сырами стилтон, эйшаго, фонтина, пекорино, бушерон и шропшир блю. Прилавки с мясом и деликатесами, тридцать разновидностей морепродуктов на лотках из искрящегося льда. И Клэр, прекрасная Клэр где-то рядом… Ее голос в телефоне: «Эти дандженесские крабы такие огромные!»

Хьюстону нравилось воспринимать сигналы, посылаемые его органам чувств со всех сторон. Ему нравилось улавливать сладострастие ее голоса и ощущение предвкушения. И все это в одночасье кануло в небытие. А сейчас вдруг снова всплыло в памяти и поразило, будто обухом по голове, так неожиданно, жестоко и больно, что он упал на тротуар под деревом и зарыдал, нашептывая то и дело одно слово: «Клэр…» – раздирая щеку о корявую кору.

Время шло.

Он дышал.

Он не мог заставить свое сердце остановиться.

Магазин через дорогу. Холодный свет фонарей, холодный асфальт.

Он наблюдал, как подъезжали и уезжали машины.

Господи! Как же он истосковался по своему уютному кабинету, знакомому зданию… Там в цокольном этаже имелись торговые автоматы, разменный автомат. Вторник еще не закончился. Протянет ли он на крекерах и леденцах до четверга?

Нет! Ключи от Кэмпбелл-Холла висели на его брелоке, а брелок болтался на крючке у кухонной двери. «И полицейские, – напомнил себе Хьюстон. – Они наверняка ведут наблюдение за зданием. И всем уже все известно. Весь городок, вероятно, все знает. Сегодня вторник. А все случилось в субботнюю ночь».

Каждый раз, когда субботняя ночь возвращалась к нему – а она теперь всегда была рядом, подстерегала его в призрачных тенях вокруг, – каждый раз она причиняла Хьюстону нестерпимую боль. И эта боль, как лютый и свирепый зверь, терзала его и разрывала на куски.

Хьюстон долго стоял под деревом, не в силах пошевелиться и пытаясь заставить свое сердце остановиться. Но у него это и раньше не получалось. Не получилось и теперь… Значит, ему придется еще некоторое время пожить. И как-то продержаться.

«Раздобудь какой-нибудь еды, – сказал себе беглец. – Делай то, что должен делать». Он посмотрел на магазинчик. Теперь у колонки стоял грузовой пикап.

Хьюстону захотелось, чтобы к нему вернулась бесчувственность – то странное ощущение отчужденности от самого себя, наблюдения за собой со стороны. Но оно почему-то покинуло его, две половинки снова слились воедино. Теперь Хьюстон понимал, что он – не вымышленный персонаж, припавший к вымышленному дереву и ожидающий, когда его создатель подскажет ему, что делать. Теперь на краю леса стоял именно он – Томас Хьюстон, грязный, замерзший и оголодавший. Чтобы убедиться в этом, ему достаточно было взглянуть на свои руки. Они были теперь запачканные и исцарапанные. Но все же это были руки Томаса Хьюстона, руки писателя и преподавателя, не покрытые мозолями от тяжелого физического труда, а привыкшие печатать и орудовать ручкой или куском мела. Ни один семестр не проходил без того, чтобы какая-нибудь студентка не рассыпалась в комплиментах о его руках. Одна из них даже написала в конце семестра в оценочной анкете в ответ на его вопрос «Что в этом курсе лекций вам понравилось больше всего?»: «Ваши руки. Ваш голос. И ваши ягодицы в облегающих синих джинсах».

Эти руки перед его глазами теперь – да, они были его. Но он ненавидел их, желал отрубить… И жалел, что не сделал этого неделю назад. Неужели они действительно когда-то держали перо? Или субботняя ночь все перечеркнула? Они действительно когда-то гладили волосы сладко пахнущей женщины? Вычерчивали круг страсти на ее груди, ощущали легкое поднятие ее живота, плавный изгиб ее бедер? Неужели эта рука когда-то проникала в ее бархатистую теплую расщелинку, чувствовала, как ритмично пульсируют и сжимаются ее мышцы вокруг его пальцев? Как бы он хотел, чтобы тело Клэр было снова с ним рядом, чтобы ее грудь упиралась в его грудь. Как бы ему хотелось снова погрузить свой член в ее рот, ощутить вкус ее лона и почувствовать, как ее тело сотрясается волнами и эти волны уносят его в сладкое небытие. Он желал всего этого страстно и истово. Но испытать уже никогда не мог. Только такой человек, как Томас Хьюстон, заслуживал такое. А кем он был теперь, беглец не знал. И из его глотки вырывались наружу лишь скулящие звуки. Это были не его звуки. Он никогда раньше не слышал таких звуков.

«Ну почему, почему ты покинул ее постель? Это все твое чертово сочинительство. И твои гребаные слова!»

Ему снова стало трудно дышать. Воздуха не хватало. «Дыши, – скомандовал себе Хьюстон. – Вдыхай. Выдыхай!» Больше ничего не получалось естественно. Ничего не происходило само по себе.

Он обмяк, прилип к дереву, силясь оттолкнуть от себя ужасные образы и нараспев читая коре: «Она – темноволосая женщина с зелеными глазами, полная тайн. Ее губы чувственные, но грустные, ноги и руки длинные и изящные, все движения медлительные и томные…»

Глава 17

«Начинается трудное время», – подумал Демарко. Он вымыл и вытер тарелку, ополоснул и высушил руки и подлил в свой бокал еще виски. Не отходя от кухонной мойки, сержант кинул пронзительный взгляд в окно – на маленькую заднюю лужайку, погруженную в темноту. Когда Демарко был моложе, он любил сиживать летними вечерами на ступеньке крыльца, с кружкой пива или чашкой холодного чая в руке, и болтать с Ларейн, пока та облагораживала цветочные клумбы. Больше всего ей нравились желтые нарциссы, лилии и гладиолусы – высокие, величественные цветы, требующие особого внимания и ухода. А Демарко питал пристрастие к бархатцам, хризантемам, тунбергиям и подсолнечникам – ярким, эффектным, цветистым и пышным. А еще больше он любил наблюдать за изящными руками Ларейн, выдергивающими сорняки и рыхлящими почву. Тогда Демарко был искренне убежден, что такая забота о цветах отражает основательность натуры; ему даже в голову не приходило, что под ней может скрываться слабость и неустойчивость духа. Но это было давно, очень давно. И цветы уже больше не росли возле его дома.

Именно для Ларейн Демарко начал выкладывать плиткой дорожку, бегущую от заднего крыльца к маленькому, похожему на сарай гаражу. И ради нее он начал переоборудовать второй этаж гаража – под ее швейную мастерскую, тренажерный зал и читальню. «Ты тоже можешь ими пользоваться, – повторяла ему тогда Ларейн. – Я не хочу, чтобы ты считал все это только моим».

Но он так считал. Ведь все это делалось для нее. Но дорожка так и осталась невыложенной, а второй этаж гаража – незавершенным.

Демарко смотрел в темноту и мечтал найти в себе силы вернуться к этим работам. Ему хотелось зарядиться такой энергией, чтобы он мог работать по двадцать часов в сутки, доводить себя до полного изнеможения и забываться потом – на оставшиеся четыре часа – глубоким, мертвецким сном без всяких сновидений. Увы, его тело теперь уставало очень быстро, а внимание становилось рассеянным еще задолго до того, как он ощущал готовность заснуть. Так было и на этот раз. Демарко знал: если он ляжет сейчас в постель, все закончится как обычно – ему придется заглушать свои мысли каким-нибудь ночным ток-шоу на радио. Любимой передачей сержанта была программа, посвященная сверхъестественному – людям-теням, призракам, духам и демонам, полтергейсту и разным фантомам. Истории о счастливой или осознанной загробной жизни приковывали и будоражили его внимание; он вслушивался в каждое слово в надежде поверить в них и утешиться. А все остальные, как правило, навевали на него дрему, как бы ни стремились демоны и полтергейсты проникнуть в его мозг с радиоволнами.

Вот и сейчас Демарко понимал: он сумеет крепко заснуть, лишь убив каким-либо образом часа три. Можно было, конечно, напиться до беспамятства. Но расплачиваться за это ему бы пришлось весь следующий день. Да и, по правде говоря, ему совсем не хотелось терять головы; коварное похмелье могло перемешать и спутать в его мозгу разрозненные факты о Хьюстоне. А сержанту хотелось, чтобы они оставались там разложенными по полочкам, чтобы он смог в конечном итоге собрать из них весь пазл жизни главного подозреваемого.

На самом деле Демарко уже решил, как ему убить эти три часа; только отказывался себе в этом признаться. С регулярностью раз или пару раз в месяц сержант поддавался порыву сесть за руль и поехать в Эри. После таких поездок он всегда потом ненавидел себя несколько дней – как мальчишка, которого застали мастурбирующим на порнокартинки.

Уже осознав, что именно так он поступит и этой ночью, Демарко все же простоял еще минут пятнадцать у окна. А потом, признав свою слабость и смирившись с ней, как он делал это всегда, буркнул себе под нос: «Ну а почему бы, черт возьми, не взять и не поехать?»

Дорога от дома до наклонного въезда на И-79 заняла не больше двадцати минут; этого времени Демарко вполне хватило, чтобы настроиться на нужный темп езды под парами виски. Устремившись по межштатной магистрали на север под звуки кливлендского блюза, он время от времени вынимал из чашкодержателя стакан и отхлебывал из него по глотку. От виски по его языку и горлу разливалось тепло, а сердце постепенно примирялось с действительностью. И Демарко уже почти перестал обращать внимание на высвечиваемые фарами знакомые ориентиры, позволив мышцам шеи и плеч избавиться от напряжения, а рукам, яростно сжимавшим руль, ослабить свою хватку. Ему даже показалось, что машина едет сама, своевольно отстранив его от управления. И сержант охотно предался этой иллюзии, отложив разборки с ней на утро.

Маленький Кейп-Код окутывала темнота; только в восточном окне первого этажа мерцал слабый огонек. «Светильник над плитой», – сказал себе Демарко. Только его оставляла горящим Ларейн, уходя вечером из дома. Этого светильника вполне хватало, чтобы осветить ей по возвращении путь до лестницы и наверх, в темноту.

Демарко проехал мимо ресторана «У Молли Бренниган» на Стейт-стрит, но белой «Максимы» Ларейн нигде не приметил. Похожая машина была припаркована у пожарной станции на Старой Французской дороге. Но номерной знак на ней был другим. Демарко продолжил петлять по городку, следуя проторенным Ларейн путем к ее излюбленным ночным заведениям. Его автомобиль катился как на автопилоте. Принудив себя сбавить обороты, Демарко постарался отбросить неприятные предчувствия и не думать о неизбежном.

На Восточной 18-й улице, всего в квартале от того маленького театра, где они с Ларейн частенько гуляли в первые пять лет брака – единственном счастливом периоде за восемнадцать лет их совместной жизни – Демарко остановился. Как можно дальше от ближайшего уличного фонаря, но в пределах видимости белой «Максимы», припаркованной на приподнятой стоянке отеля «Холидей Инн» через дорогу. «Могла бы припарковаться и не так приметно», – пробурчал себе под нос сержант. Ларейн никогда не пряталась от людских глаз. Демарко признал этот факт, но предпочел не зацикливаться на нем. Размышлять лучше ясным днем на свежую голову. А напрягать мозги ночью чревато последствиями.

Глядя на белую «Максиму», Демарко старался не думать о том, что Ларейн поджидает какого-то мужчину в баре отеля. Или уже не поджидает. Оба предположения причиняли ему боль. И Демарко попытался переключить мысли на маленький театр-студию рядом с отелем. «Интересно, он еще работает?» Они с Ларейн провели в его темном зале много счастливых часов, посмотрели там много спектаклей. Первым был «Гадкий койот». Демарко улыбнулся, вспомнив, как была шокирована Ларейн, когда во втором акте ведущая актриса труппы вышла на сцену практически голой.

«Как быстро все меняется», – подумал сержант.

А потом начал вспоминать: «А что мы еще там смотрели? Мы смотрели там „Американцев“, „На волосок от гибели“, „Американского бизона“, „Большого тунца“ и еще пьесу „Дети меньшего бога“».

Именно Ларейн познакомила его с театром. А также с поэзией и литературой вообще, с этой волшебной магией печатных слов. Сейчас он мог по малейшему поводу, да и без повода, процитировать Рильке или Маркеса. Только вот нынешняя культурная жизнь самой Ларейн состояла из повторных просмотров одной дрянной сцены, снова и снова прокручивающейся в ее мозгу. Демарко знал, какое кино она видит теперь постоянно в своей голове. Потому что он сам его тоже частенько видел.

Эта сцена всегда начиналась с длинного кадра, в котором красный грузовой пикап несся прямо на них по темной, залитой дождем улице – торпеда массой в две тысячи футов с одной лишь горящей фарой. Ларейн заметила этот пикап раньше его. Демарко смотрел прямо перед собой, проезжая перекресток слишком медленно и думая не о переключении светофора с желтого на красный, а об экзамене, который ему предстояло сдавать на следующий день, и о возможном повышении по службе. «Быстрей!» – закричала Ларейн. Но он сначала посмотрел направо и увидел, как она цепляется руками за приборную панель, выглядывая из своего бокового окошка. И только потом заметил надвигающийся на них свет одинокой фары и надавил на газ.

Очнулся Демарко от стука людей по ветровому стеклу. «Форд Торес», которым он управлял в ту ночь, вылетел на тротуар и впечатался в магазин одежды. Демарко помнил, как повернул свою голову налево и посмотрел в окошко на манекен в бикини, глядящий на него сверху вниз. Бикини было красное, цвета пожарной машины. Волосы у манекена были рыжие, ногти выкрашены в красный цвет, и кожа из стекловолокна тоже была светло-красной. На самом деле красный цвет заливал все, куда достигал его взгляд. Струйка, стекавшая сбоку по его лицу, и влага, сочившаяся из его левого глаза, тоже были красными. Пьяный водитель красного пикапа, врезавшегося в их «Торес», теперь лежал лицом вниз на капоте своей машины, наполовину вывалившись из своего лобового стекла, и его голова тоже была залита красным. С двух сторон к ним подъезжали автомобили. Их мигалки также были красными; их сирены были красными, и крики Ларейн, боровшейся со своим ремнем безопасности, были такими же красными, как и ее безвольно свисающая правая рука. Боковина ее желтого летнего платья покрывалась красными, в цвет бикини, пятнами; и они все увеличивались в размерах, пока она пыталась отстегнуться и перебраться на заднее сиденье, протягивая свободную руку к Райану, сидевшему позади Демарко. Пока Ларейн не дотронулась до мальчика, на нем не было ни одной красной капли. И он не пробуждался, а продолжал мирно спать; только слишком сильно почему-то склонял голову на бок. Его пряди золотистых шелковистых волос оставались такими же желтыми, как бледный солнечный свет, и такими же живыми, как лето. Если не считать тех красных мазков, которые Демарко видел везде, когда смахивал ресницами очередную красную слезу, стекавшую из левого глаза.

«А может, только я один вижу этот чертов фильм? – подумал внезапно Демарко. – Может, Ларейн больше его не видит? Может, ей удалось стереть эти жуткие кадры?»

Едва ли… Иначе она бы не приезжала в «Холидей Инн» чуть ли не в полночь в разгар рабочей недели и не стояла бы возле своей машины, пока какой-то мужчина, которого Демарко никогда раньше не видел, тискал одной рукой ее груди и залезал ей под блузку, а другой проводил между ног. Демарко всегда интриговал тот апломб, с которым Ларейн позволяла себя лапать и тискать. Ее руки вяло лежали на плечах мужчины. И стояла она неподвижно и величаво, как гладиолус, пока чужие руки скользили по ней.

Спустя пять минут машина Ларейн выехала с гостиничной парковки, а за ней следом тронулась с места темно-зеленая «Хонда». Ларейн поехала медленно – как всегда. А Демарко помчался по знакомым проулкам как сумасшедший – лишь бы добраться до Кейп-Кода раньше ее.

Он остановился в полквартале от дома.

Подождал, когда Ларейн отопрет входную дверь и зайдет со своим другом внутрь. Затем подъехал ближе и припарковался у поребрика перед ее домом. Вышел из машины, подошел к двери и нажал на звонок.

Ларейн открыла дверь и замерла, глядя на него хмельными, равнодушными глазами. На ее лице не промелькнуло ни тени удивления или гнева.

– Ты его хотя бы знаешь? – спросил Демарко.

Она ничего не ответила. Только моргнула один раз и снова застыла, как каменная.

– Ты должна прекратить все это, – сказал сержант. – Ты же не знаешь, кто эти парни и на что они способны. Рано или поздно ты можешь попасть в беду.

Теперь Ларейн улыбнулась, как будто в этих словах было что-то смешное.

– Я буду в своей машине, – буркнул Демарко. – На случай, если понадоблюсь.

Во взгляде Ларейн не отразилось никаких эмоций.

Она закрыла дверь на замок, а он вернулся в машину. Откинул сиденье назад, устроился в нем поудобнее, посмотрел на темный дом и закрыл глаза. Минут двадцать он слушал музыку – агонизирующую гитару Рая Кудера из Техаса, Нору Джонс, Дину Вашингтон, Клэптона и Рэйтт и Джона Ли Хукера. А потом резко выключил радио; ему не нужен был саундтрек того, что он чувствовал.

Следующие полчаса Демарко провел, декламируя самому себе отрывки из прозы и поэзии – фразы, которые он впервые услышал из уст жены, читавшей ему их в постели. Ларейн любила «музыку слов», и, когда она читала ему, он слышал эту музыку тоже. Позднее, когда жена ушла и в его доме поселилась тишина, Демарко сам начал читать те же книги вслух. И всегда слышал в них голос Ларейн. Только в ее голосе теперь звучала грусть, и эта грусть отзывалась в его сердце тоскливой печалью. Потому что он не знал, заговорит ли она с ним когда-нибудь вновь.

«Моя мать – рыба», – написал Фолкнер. «Петухи портятся, если их долго разглядывать», – утверждал Маркес. Демарко помнил наизусть весь первый абзац из рассказа Хемингуэя «В чужой стране». И слова из «Первой элегии» Рильке: «А, ну и ночь, эта ночь, когда лица нам рвет вихрь вселенский…»[7]. Но он никак не мог вспомнить строчки, следовавшие за этими словами.

Спустя некоторое время новый приятель Ларейн неторопливо вышел из дома. В дверях он обернулся, чтобы поцеловать Ларейн, но она бросила ему с улыбкой: «Пока!» – и хлопнула дверью. Мужчина постоял в растерянности несколько секунд, недоумевая, что он сделал не так. «Они всегда недоумевают», – хмыкнул Демарко, допивая последний глоток своего бледного виски. Наконец мужчина развернулся, пересек улицу, сел в свою «Хонду» и уехал.

А еще через несколько минут в ванной комнате на втором этаже мигнул свет. «Сейчас она примет душ, – сказал себе Демарко. – Потом подсушит полотенцем волосы, почистит зубы и ненадолго включит фен». Главное, Ларейн была теперь в доме одна, в полной безопасности за запертой дверью. Сержант завел мотор и снова включил радио. И был благодарен ему за компанию по дороге домой.

Глава 18

«Вдох, выдох, – повторял себе Томас Хьюстон. – Еще раз: вдох, выдох. Еще раз. Еще… и еще». Больше ничего не получалось естественно. Больше ничего не происходило само собой.

«Тебе нужно думать о самом насущном! Раздобудь немного еды. Тебе необходимо поесть».

Было уже почти полночь. А может быть, и далеко за полночь. Уже довольно долго у ночного магазинчика не останавливалась ни одна машина.

«Сейчас!» – сказал себе Хьюстон.

Он выступил из-за деревьев, пересек улицу и попытался придать себе вид человека, вышедшего на прогулку. Предвидя, что в магазине могут иметься камеры слежения, Хьюстон низко склонил голову. И вскинул ее перед тем, как войти, только раз – чтобы поглядеть в окно и рассмотреть парня, стоящего за кассой. Высокий, стройный, худощавый, с рыжеватой бородкой. «Я его не помню, – подумал Хьюстон. – Мы не знакомы».

Толкнув дверь, он зашел внутрь и направился прямо к центральному проходу между полками, делая вид, что точно знает, куда ему надо идти. Хотя наверняка Хьюстон знал только одно: туалет должен находиться в заднем углу. И он там действительно находился – между охладителем молока и автоматом с напитками.

Склонившись над раковиной, Хьюстон избегал глядеть в зеркало до тех пор, пока не намылил лицо и не смыл потом белую пену. Только тогда он поднял голову и позволил себе посмотреться в зеркало. Отражение показалось ему более знакомым, чем он ожидал. Может, он и вправду все еще оставался Томасом Хьюстоном? Трехдневная щетина, клочья волос, торчащих в разные стороны… И все же это было его лицо. Хьюстон узнал его! Глаза казались уставшими, лицо осунувшимся. Но это было лицо человека, а не звериная морда.

Хьюстон отскреб руки, вычистил грязь из-под ногтей. Затем, стараясь не намочить рубашку, снова протер лицо, шею и грудь влажным бумажным полотенцем. Посушился. Причесал пальцами волосы, прополоскал рот, потер пальцем зубы и снова прополоскал.

Выйдя в торговый зал, он стал тщательно выбирать товар, стараясь предугадать наперед, что ему может пригодиться: «Протеин, питательные вещества. Будь разумным, чтобы тебе не пришлось еще раз ходить в магазин». Батон хлеба, бутылочка с арахисовым маслом, баночка кешью, четыре маленьких пакетика с вяленой говядиной. Когда Хьюстон открыл охладитель, чтобы достать литровый пакет сока, банка с кешью выскользнула из его рук и с шумом упала на пол. Крепко прижимая к груди остальные продукты, он опустился на колени, чтобы собрать рассыпавшиеся орешки.

– Держите! – послышался за спиной голос кассира. Хьюстон вздрогнул: парень-кассир с заботливой улыбкой протянул ему маленький полиэтиленовый пакет.

– Спасибо, – пробормотал Хьюстон. Он ссыпал собранные орешки в пакет и выхватил его из рук паренька. – Еда автомобилиста…

– А куда вы направляетесь? – поинтересовался кассир.

– В Торонто, – ответил Хьюстон. – Выехал из Техаса два дня тому назад.

Он встал лицом к охладителю и отвернулся от паренька, делая вид, что выбирает еще продукты.

– Это сколько же получается? Полторы тысячи миль, не меньше! И вы проехали их без остановки?

– Мы останавливались пару раз в мотелях – немного поспать. А так, да, все время в дороге.

Парень кивнул, но не ушел, явно настроившись продолжить разговор.

Хьюстон повернулся к нему спиной и начал усиленно рассматривать полки, на которых громоздились чипсы, печенье и небольшие упаковки пирожных с явно завышенными ценниками.

– Вы еще что-то ищете?

– Я надеялся найти что-нибудь питательное, полезное для здоровья. Понимаете? Но такие продукты редко продаются в ночных магазинах.

– В конце прохода есть стеллаж с яблоками и бананами.

– Серьезно? – переспросил Хьюстон.

Три банана стоили один доллар; яблоки Фуджи продавались по семьдесят пять центов за штуку. Хьюстон взял три банана и три яблока и направился к кассе.

– А сколько стоит одна такая пицца?

– Целая? Девять долларов и девяносто пять центов. С пепперони на два доллара дороже.

– Обойдемся без пепперони, – сказал Хьюстон и поставил корзину на прилавок. – Знаете что. Начинайте пока пробивать. Если я увижу, что укладываюсь, то тогда быстро доберу еще кое-что. Я вас не задержу.

– Так и сделаем, – кивнул кассир.

Хьюстон снова почувствовал себя не собой… а героем из его истории. Ходячим трупом, притворяющимся нормальным человеком, когда на самом деле миру пришел конец, бомба взорвалась и все разрушила.

Что еще нужно этому трупу, чтобы шоу продлилось чуть дольше? Зубную щетку и тюбик с пастой. Зеркальные солнцезащитные очки. Черную бейсболку с вышитой желтой буквой «П». Положив все эти вещи на прилавок рядом с продуктами, Хьюстон стал наблюдать, как на дисплее меняются цифры. Нервы его были на пределе: он буквально ощущал свое отражение, маячившее в выпуклом зеркале, подвешенном к потолку. И чувствовал на себе прощупывающий глаз камеры слежения.

– Шестьдесят восемь долларов, пятьдесят шесть центов, – наконец сказал кассир.

Хьюстон вытащил из бумажника одну десятидолларовую и три двадцатидолларовые купюры, положил в него сдачу и с горечью отметил про себя: «Осталось двадцать четыре доллара и несколько монет… Вот он – итог твоей жизни».

Затем взял оба пластиковых пакета и пакет с апельсиновым соком в левую руку, а коробку с пиццей в правую.

– Вы собираетесь продолжить путь и ночью? – спросил парень.

– Таков план, – направился Хьюстон к двери.

– Что ж… Приятной вам ночи.

– Вам тоже.

Ночь уже охладила воздух на несколько градусов. «Куда теперь?» – задался вопросом Хьюстон. Он сорвал ярлык с бейсболки, вложил его в чек и водрузил бейсболку себе на голову. В нескольких кварталах слева светился «Макдоналдс», и Хьюстон направился в его сторону – вдруг кассир продолжал за ним наблюдать? Миновав один квартал, беглец повернул к лесу. «Стоп! – напомнил он себе. – Ты знаешь, где ты находишься. Подумай о месте ночлега!»

Он углубился в лес всего на двадцать ярдов. Больше терпеть он не мог. Присев у высокого болотного дуба, Хьюстон положил коробку с пиццей себе на колени. Два куска он проглотил очень быстро, меньше чем за минуту. Запил их большим глотком апельсинового сока, почти не почувствовав его вкус. А затем силой заставил себя расслабиться. Только зря. Стоило ему немного разомлеть, как воспоминания снова полезли ему в голову: вот Томми на последней вечеринке в честь своего дня рождения жадно лопает лепешку в «Пицца Хат», и изо рта мальчика свисают длинные прядки сыра…

Хьюстон плотно зажмурил глаза и попытался отогнать счастливые образы. Все прошло, исчезло. Ничего больше нет…

«Чей это лес? – громко пробормотал беглец и постарался собраться с мыслями, занять свой мозг самими словами: – Думаю, я знаю. Хотя дом у него в деревне…»

Глава 19

Демарко проснулся в серой пустоте рассвета. Дом был пуст, и мир вокруг тоже был пуст. И заполнять эту пустоту Демарко мог только одним – работой. Сегодня, завтра, послезавтра… Очередная вереница вялотекущих часов… Он немного помедлил, не желая окунаться в этот тягучий водоворот серой повседневности. А потом, как всегда, бросив взгляд на тусклый, унылый свет, разливавшийся за окном, скомандовал себе: «Ну же, давай, вытащи свою жалкую задницу из постели! Сделай сегодня хоть что-нибудь полезное!»

Через несколько минут кофе закапал в кувшин кофеварки. Демарко принял душ, обтерся сам и вытер запотевшее зеркало. И рутина жизни вновь взяла над ним верх, заставив снова, шаг за шагом, следовать установленному шаблону. Заведенный робот вновь зажил своей автоматической, практически мертвой жизнью.

На рабочем столе в полицейском участке Демарко нашел еще одну флешку. Патрульному Кармайклу удалось не только разблокировать файлы, защищенные паролем, но и восстановить все удаленные материалы. Демарко вставил флешку и открыл файл под меткой «Удаленные». В нем содержались черновики нескольких рекомендательных писем для бывших студентов Хьюстона. В каждом из них сквозила та же настойчивая искренность, что и в переписке с учениками.

Я нисколько не сомневаюсь, что, научившись дисциплинировать свое богатое и буйное воображение, Мэтью создаст поистине необыкновенное произведение…

Я не припомню больше ни одной студентки, сумевшей настолько отточить свое техническое мастерство. Убежден, что со временем Андреа накопит достаточно необходимого жизненного опыта, чтобы придать глубину своим творениям. А пока же ее главным активом для учебы в магистратуре будет ее зоркий редакторский глаз…

Файл под именем «Дом» включал черновики домашних заданий, написанных Алиссой и Томасом-младшим и проанализированных их отцом. В них Хьюстон тоже проявлял деликатность и такт. Так, например, похвалив свою дочь за правильную ритмическую организацию текста, он в мягкой форме указал ей на злоупотребление клише и такими словечками, как «прелестный», «сладкий» и «милый». А в работе сына Хьюстон подчеркнул многочисленные слова с ошибками и написал: «Проверка правописания, Томми! Ты ленишься». Но кроме этого замечания, он оставил и другую запись: «Мне очень понравилось это описание! Красивые фразы. И очень мудрые!»

А файл «Разное» раскрыл еще одну грань характера Хьюстона. Некоторые случайные мысли писателя очень заинтриговали Демарко:

к эссе об отцах и детях: Иногда я думаю, что по-настоящему счастливы те мальчики, те юноши, которые повзрослели, презирая своих отцов.

к рассказу о почившем писателе: это все есть в некрологах. Если поднатореть, то между строк можно многое прочитать. И определить, являлся ли покойный человеком общительным, дружелюбным, активным общественником и вообще свойским парнем или же был подлым, низким и скаредным нелюдимом с мелкой душонкой, по которому не будет тосковать даже его семья.

короткий рассказ с рабочим названием «Сухостой»: супружеская пара отправляется на выходные в глушь, надеясь вновь разжечь огонь былой страсти. Но поездка не задается. Погода портится, резко холодает; студеный дождь застигает их врасплох. И, пытаясь отыскать сухой хворост, чтобы разжечь костер, они начинают обвинять друг друга в том, что оказались в такой трудной ситуации. А потом и вовсе припоминают все старые обиды и ошибки. В итоге в сердце женщины вспыхивает огонь – только не страсти, а злобной ярости. И в порыве этой ярости она нападает на своего мужа…

эссе: чем ближе смерть, тем больше ценишь жизнь.

эссе: я ничуть не против поэзии; но у меня нет времени на поэтов.

«Нет времени на поэтов? – озадачился Демарко. – Уж не о Дентоне ли он? Надо бы прощупать этого поэта на предмет их отношений. Нет ли там каких слабых струнок или старых обид…» Сделав зарубку в памяти, Демарко вернулся к содержимому файла. Не оставляя надежды проникнуть в сознание писателя, он прочитал еще три страницы его заметок. И чем больше сержант читал, тем сильнее укреплялся во мнении, что они с Хьюстоном были настроены на одну волну.

– Наше различие только в том, – произнес вслух Демарко, – что у тебя талант, а у меня хроническое недосыпание.

Файл «Служебная корреспонденция» содержал переписку Хьюстона и Дентона. Почти все письма касались факультетских дел. Кармайкл расположил их в хронологическом порядке, начиная с сообщения от Дентона. Стоило Демарко вчитаться в них, как он резко наклонился вперед.

Оказывается, статус «писателя, преподающего литературу в колледже» обходится К. в 300 долларов в неделю! Да это же доступно любому! И никаких обязательств, никаких заморочек. Всегда найдется как минимум 20 таких «художников слова», готовых совмещать творчество с преподаванием. Б.

Боб! Он сам себе роет могилу. Впрочем, он ведь никогда не считал это «кормушкой». У вас сохранилась копия Информационного бюллетеня факультета? Том

…провел июль месяц как преподающий писатель в институте Джеймса Брайса Карвелла в Поло-Альто… Преподающий писатель! Коварный интриган! Мерзавец и выскочка. Б.

Боб! Это еще один гвоздь в крышку его гроба. Сообщите об этом членам комиссии на следующей неделе. И посмотрим, как они отреагируют. Том

А может, лучше, если информация будет исходить от вас? Мои полномочия тоже законны, но все же не столь однозначны. Лучше, чтобы обличение исходило от короля, а не от какого-то князька, разве не так? Б.

Демарко откинулся на спинку кресла: «К» – это, конечно же, Конеску. Он еще раз перечитал письма. Судя по всему, профессоры Дентон и Хьюстон намеревались разоблачить Конеску как мошенника и позера. Из сообщений также выходило, что атаку повел Дентон, а Хьюстона он пытался привлечь в качестве атакующего защитника.

«Очень интересно», – хмыкнул Демарко.

Он вышел в интернет, нашел телефон факультета английской литературы, тут же набрал номер и попал на секретаршу.

– Скажите, а Дентон сегодня будет в колледже? – спросил Демарко.

В ответ секретарша зачитала ему все расписание поэта:

– По понедельникам, средам и пятницам у него два занятия по пятьдесят минут с двух и трех часов соответственно. Приемные часы у него по понедельникам и пятницам. А сегодня он не принимает.

– А вы можете дать мне его домашний адрес?

Секретарша запнулась, а потом опасливо пробормотала:

– Я понимаю, что вы из полиции, но… Я не уверена, что уполномочена разглашать его.

– Нет проблем, – сказал ей Демарко. – Мне не хочется, чтобы у вас возникли из-за меня неприятности.

После этого он позвонил в окружной суд и попросил Черил из протокольного отдела найти данные о Роберте Дентоне. Через две минуты Демарко уже записывал адрес поэта в свой блокнот: «Гринвуд-Вэлли, Локаст-драйв, 619».

Гринвуд-Вэлли был районом ранчо и современных домов в псевдотюдоровском стиле. Демарко подсчитал: на дорогу от дома до кампуса Дентону потребуется десять минут. Ну, может быть, чуть больше – если он будет заезжать куда-нибудь по пути или остановится выпить капучино. В любом случае он вряд ли выйдет из дома раньше часа пополудни. А сейчас было только 10:47.

«У меня достаточно времени, чтобы испортить поэту день», – подумал Демарко.

Глава 20

Кирпичный дом Роберта Дентона в Гринвуд-Вэлли – с виниловой крышей и комнатами на разных уровнях – стоял на делянке площадью в четверть акра. Весь участок покрывал густой ковер пышной травы, судя по всему, не видавшей газонокосилки аж с середины августа. Цветочные клумбы застилала опавшая листва, а грядки, присыпанные мульчей, опутывали сорные ползучие растения. Демарко приехал на серебристом «Шевроле Импала» без опознавательных знаков, из полицейского автопарка. Припарковавшись за полквартала до дома поэта, сержант до входной двери прошел пешком.

Все окна фасада были зашторены. Поднявшись на парадное крыльцо, Демарко трижды нажал на кнопку звонка. По дому эхом разнеслось двухнотное чириканье. Сержант быстро спустился с крыльца, зашел за угол и стремительно прошел вдоль стены дома до заднего входа. За его дверью послышалась глухая возня. Затем звук торопливых шагов. И рокот приглушенных голосов. Через минуту-две задняя дверь приоткрылась, и из нее резво выскочила та самая худенькая студенточка, которую Демарко видел возле кабинета поэта в Кэмпбелл-Холле. Она пересекла задний двор и поспешила в узкий проем в живой изгороди.

Демарко вернулся к передней двери и снова надавил пальцем на кнопку звонка.

Наконец дверь распахнулась. И на сержанта из-под полуопущенных ресниц глянул босоногий и помятый Дентон в сине-зеленом полосатом банном халате, с кружкой кофе в одной руке и толстым томиком поэтической антологии в другой.

– Доброе утро, – поприветствовал хозяина Демарко через металлическую сетку от насекомых и непогоды. – Я сержант полиции Райан Демарко. А вы – Роберт Дентон?

– Да, он самый, – ответил поэт, застыв на месте как вкопанный. Если бы не его ошарашенный вид, босые ноги и банный халат, можно было подумать, что он позирует для ежегодного альманаха.

– Вы не уделите мне несколько минут? Я хотел бы переговорить с вами о вашем коллеге, профессоре Хьюстоне…

Дентон постоял еще пару минут без движенья; только два раза моргнул ресницами. А затем вдруг внезапно ожил:

– Да, разумеется. Проходите на второй этаж, – поэт отошел от двери и, быстро затараторив, начал подниматься наверх. – Только позвольте мне облачиться в приличную одежду. Я работал над планом сегодняшних занятий. Буду ждать вас в гостиной, на втором этаже.

Демарко прикрыл за собой дверь.

– Я еще не успел убрать защитные ширмы, – снова подал голос поэт.

Уже поднявшись по лестнице, Демарко выдержал паузу и переспросил:

– Ширмы? – А потом добавил: – А, ну да. Вторые двери… Верно. А я даже не заметил.

– Проходите в комнату. Я мигом, – отозвался Дентон.

Лестница вела прямо в гостиную. Не будь на ее широком венецианском окне горизонтальных жалюзи, она была бы залита солнечным светом. Демарко немного постоял на последней ступеньке лестницы, давая глазам время привыкнуть, а себе осмотреться. Коричневая кожаная софа. Книжный шкаф, заставленный книгами. На полу бежевый ковер с вмятинами от ножек какого-то тяжелого предмета мебели, долго стоявшего в углу у стены – там, где теперь находилась акустическая гитара на металлической подставке. «Что там могло стоять? Пианино?» – подумал Демарко. На каминной полке не было никаких традиционных атрибутов – ни свечей, ни ваз, ни часов, ни сувениров; а сам камин был забит старой золой. Глаза сержанта заметили на ковре и другие вмятины в разных местах. А в стенах гостиной торчали пустые крючки и гвозди. «Комната отдыха», – догадался Демарко. Глубокое кресло с откидывающейся спинкой. Кофейный столик. В том же стиле журнальные столики. И везде картины. Только воскресная газета, расстеленная на полу перед софой, намекала на то, что здесь кто-то жил.

Из спальни вернулся Дентон – в голубых джинсах без ремня и свободной хлопчатобумажной полосатой рубашке с расстегнутыми манжетами и только наполовину заправленной в штаны.

– Садитесь, пожалуйста, офицер. Может быть, выпьете кофе?

Демарко улыбнулся:

– Такое впечатление, будто вас обчистили.

– Увы, бывшая супруга постаралась, – признался Дентон. – Точнее, еще не бывшая. Но живем уже врозь. Ладно, хоть оставила мне, где можно посидеть, – указал поэт жестом на софу. – Вы присаживайтесь. А себе я возьму стул.

Он извлек из-за кухонного стола низкий табурет, затащил его в гостиную и уселся, водрузив босые ступни на верхнюю ступеньку. А затем заметил, как неловко сидит сержант, широко расставив ноги, чтобы не топтать газету.

Дентон поспешно соскочил с табурета.

– Извините, бога ради! – воскликнул он, скомкал газетные страницы и бросил их в пустой угол комнаты. – Я живу теперь по-холостяцки. У меня никак не получается как-то обустроиться.

– Вы с женой не пытаетесь наладить отношения? Помириться? – спросил Демарко.

– Хрен его знает… Она хочет встречаться, понимаете? И мы встречаемся. Но каждый раз она начинает ворошить старое белье. Вот я и думаю – а стоит ли пытаться что-то налаживать?

Демарко молча кивнул.

А Дентон усмехнулся:

– Сказать по правде, пианино мне не хватает. А она даже не умеет играть! Она забрала его, только чтобы мне досадить.

Демарко улыбнулся, но опять ничего не сказал. Он уже понял, что Дентону неловко от его молчания.

– Так что там с Томасом? – не выдержал поэт. – Ужас… такое потрясение для нас. Весь университет просто в шоке от того, что случилось. У ваших ребят есть идеи, где он может сейчас скрываться? И почему он сотворил такое?

– Я останавливался возле вашего кабинета на днях, но вас не было, – сказал Демарко. – Я пообщался со студенткой, которая поджидала вас у кабинета. Такой привлекательной, стройной, рыжеватой блондинкой…

– А, это Хизер Рэмзи, – сказал Дентон. Он замолчал, но долго выдержать паузу в разговоре снова не смог. – Хорошая студентка. Очень яркая, – поэт заерзал босыми ступнями по ступеньке табурета. – Так что там… Вы вроде бы хотели расспросить меня о Томе?

– Я пока пытаюсь раскусить его. Понять, что он за человек, – сказал Демарко.

– Он для меня – герой, – сказал Дентон. – То есть не сейчас, конечно. После всего того, что он сделал. Но… Скажу вам так: он был для меня святая святых, прибежищем и отдушиной… Не знаю, как я смогу без него дальше выживать.

– Вашим святая святых?

– Ну да, это как… Думаю, вы должны понимать, что представляет собой высшая школа на самом деле. Изнутри, так сказать. Вы не поверите, сколько там мелочности, низости, грязных интриг. Эти чертовы карьеристы, которых волнуют не столько идеи, сколько площадь их кабинетов… Лизоблюды и полные ничтожества, ни к чему не пригодные за стенами аудитории, понимаете?

– Томас Хьюстон не был таким?

– Да будет вам известно, что мы с ним – единственные издаваемые авторы на факультете английской литературы. Из семнадцати преподавателей всего два пишущих автора! Это же кошмар!

– А профессор… Конеску? – спросил Демарко.

– Да он просто придурок.

– Как это?

– Да вот так. Ходячий ученый параноик. Думает, что от него захотели избавиться… что весь факультет ополчился на него только потому, что он – румын. Потому что у него акцент. Потому что его деда-цыгана якобы повесили в Бухенвальде.

– А вы?..

– Что я?

– Вы и профессор Хьюстон… вы хотели от него избавиться?

– Гм… Да, мы хотели от него избавиться. Но только не из-за его национальности. А из-за его чертовской некомпетентности. Конеску – вредоносный паразит. Болячка на теле всего факультета.

– Поэтому ему было отказано в контракте пожизненного найма?

– С ним вообще не следовало заключать никакого контракта. Его место в психушке, в палате для буйнопомешанных.

Демарко улыбнулся, сунул руку в карман куртки, достал маленький блокнот, пробежал глазами свои записи в нем и снова убрал в карман.

– Значит, именно вы с доктором Хьюстоном агитировали голосовать против Конеску?

– Он не доктор.

– Простите?

– Том… У него нет докторской степени.

– Зато у вас она есть.

– Я получил степень магистра изящных искусств в Калифорнийском университете в Сан-Диего. А докторскую защитил в Денверском университете.

Демарко кивнул.

– Но я имел в виду, что отсутствие у Тома докторской степени не имело для меня никакого значения. Человек написал два бестселлера!

– Я думал, четыре, – сказал Демарко.

– Верно, он написал четыре романа, как и я. Но только два из них – последние – хорошо раскупались. Первая его книга почти совсем не продавалась. Хотя это мой любимый роман. Не знаю почему, но он мне нравится больше всего.

– Вы тоже написали четыре книги?

– Да, только это поэтические сборники. Они выходили малыми тиражами. Не для массового читателя.

Демарко кивнул. Он вспомнил, что написал Хьюстон: «Если поднатореть, то между строк можно многое прочитать».

– Так, этот самый Конеску… Как, по-вашему, он способен учинить такое? Ну, то, что случилось в семействе Хьюстонов?

– Вы хотите сказать, что это сделал не Том?

– Я только спрашиваю, кто из них двоих более способен на такое.

– Боже правый! – воскликнул поэт. – Более способен? Тут и думать нечего. Во всяком случае, на мой взгляд. Том, конечно, не само совершенство… У него есть свои недостатки, как, впрочем, у любого из нас. Но сделать что-то подобное? Вырезать всю семью разом? Моему уму это непостижимо.

– А какие у него недостатки?

– В основном рабочего порядка. Он мало интересовался делами факультета. Во всем, что не касалось его семьи, его студентов или его собственных сочинений, его следовало подталкивать, направлять. Понимаете, о чем я?

«Что значит – его собственных сочинений?» – подумал Демарко.

– Так вы считаете, что Конеску может быть как-то причастен к этой трагедии? – спросил поэт.

– Мы этого не знаем, – улыбнулся сержант.

– Но допускаете такую возможность?

– На данном этапе следствия мы допускаем все, – Демарко положил руки на колени. – Пожалуй, позволю вам вернуться к планам уроков, – сержант поднялся. – Благодарю вас, что уделили мне время.

– Обращайтесь! Правда… Буду счастлив помочь.

Перед тем как направиться по лестнице вниз, Демарко немного помедлил.

– Кстати, только для протокола – а где вы были той ночью?

– Шутить изволите?

– Да нет, это просто стандартный вопрос.

– Ладно… Дайте припомнить. Кажется, я был здесь.

– Кажется?

– Ну, то есть я уверен, что всю ночь провел здесь.

– С вами еще кто-нибудь был?

– Здесь? Только моя муза.

– А у вашей музы есть имя?

– Я зову ее «Сукой». Но ту ночь мы провели с ней вдвоем. Я засиделся в спальне за своим компьютером глубоко за полночь. Корректировал рукопись для небольшого издания.

– Значит, если мой компьютерный пахарь залезет в ваш компьютер и извлечет все данные с жесткого диска, он сможет подтвердить ваши слова?

На челюсти Дентона задергался мускул.

– А ваши ребята могут это сделать? То есть я имел в виду другое: разве компьютер позволяет отследить действия пользователя?

– Поминутно, – подтвердил Демарко, хотя понятия не имел, так это или нет. И улыбнулся поэту.

– Да, конечно, пожалуйста, – ответил тот, немного помявшись. – В любое время.

Демарко кивнул и начал спускаться по лестнице. Дентон остался наверху.

– А вы не могли бы мне все-таки сказать? – донесся до сержанта его голос. – Где, по мнению ваших ребят, может прятаться Томас?

Демарко даже не подумал оглянуться:

– Хорошего вам дня, профессор.

Глава 21

Демарко стоял посередине общей гостиной 312-й комнаты Норт-Холла. Девушка, открывшая ему дверь и потом сходившая в комнату 312С, чтобы предупредить Хизер Рэмзи о его приходе, теперь стояла к нему спиной возле кухонной мойки, в десятый раз перемывая стакан из-под сока. Когда в гостиную вошла Хизер, девушка у мойки наконец-то закрыла кран и тщательно вытерла каждый миллиметр стакана.

– У меня к вам всего несколько вопросов, – обратился Демарко к Хизер.

– Мне через двадцать минут нужно быть в аудитории. А идти до нее минут восемь.

– Торопитесь на занятие к профессору Дентону?

Хизер кивнула:

– Да, и у меня действительно нет сейчас времени…

– Я вас провожу, – предложил Демарко, пропуская девушку вперед. А когда та вышла из гостиной, вернулся на кухню. Другая девушка уже успела отойти от мойки. «Пошла к окну», – ухмыльнулся Демарко. Звук его голоса заставил девушку резко остановиться.

– Вы не могли бы мне сказать, как часто мисс Рэмзи не ночует в своей комнате?

Девушка была маленькой и тоненькой, как тростинка, с огромными глазами.

– М-мм, – ничего больше не нашлась сказать она.

– Это значит – каждую ночь или время от времени?

– Я не… я не слежу за ней… Мне нет до этого дела.

– А как вы думаете, университетской полиции есть дело до профессоров, спящих со своими студентками?

Огромные глаза девушки распахнулись еще больше.

– Я правда ничего… не знаю… об этом.

– Большое спасибо за откровенность, – поблагодарил Демарко.

Выйдя на улицу, он пошел прямо по газону наперерез Хизер. Она шла длинными, твердыми и быстрыми шагами, словно подгоняемая ветром. Руки девушки были пусты, а их пальцы то сжимались, то разжимались. Когда Демарко ее нагнал, Хизер натужно ему улыбнулась и сказала:

– Я видела вас в Кэмпбелл-Холле, верно? Вы заходили в кабинет профессора Хьюстона?

– И я вас видел – сегодня утром, когда вы тайком выскользнули из дома Дентона.

Хизер покосилась на него, а затем снова устремила свой взгляд вперед. Ее поступь стала еще более твердой.

– Не понимаю, о чем вы…

– Ваша соседка мне ничего не выболтала.

Хизер помотала головой и сердито вздохнула:

– Ненавижу это место!

– Это из-за вас от Дентона ушла жена? Или до вас у него был кто-то еще?

Бледное лицо девушки покраснело.

– А разве он вам не сказал, что до сих пор спит со своей женой? – притворно удивился Демарко.

Девушка снова посмотрела на него, и на этот раз в ее глазах сержант заметил слезы.

– Вам лучше поговорить со мной, Хизер, – сказал он мягко.

Замедлив шаг, девушка украдкой покосилась на студентов, спешивших к своим аудиториям. В их взглядах явно читался вопрос: почему ее сопровождает полицейский? Голосом чуть громче шепота Хизер поинтересовалась:

– А каким боком это все имеет отношение к профессору Хьюстону?

– Вот это я и пытаюсь установить. И именно поэтому вам следует поговорить со мной.

– Но тогда я опоздаю на занятие.

– А вы не пользуетесь на занятиях никакими книгами или учебниками? – спросил Демарко. – Вы не взяли даже ручки, Хизер.

Девушка пошла еще медленней. И наконец остановилась.

– На нас все смотрят.

– А вы улыбайтесь мне! Широко, – сказал сержант. – Пускай все думают, что нам с вами приятно общаться.

Хизер попыталась последовать его совету, но улыбка, которую ей удалось натянуть на лицо, больше походила на гримасу.

– Сгодится, – усмехнулся Демарко. – Что это там за столики под навесом?

– Студенческий клуб, – ответила Хизер. – Патио.

– Мы можем там выпить по чашечке кофе?

Хизер еще раз вздохнула:

– Там можно выпить не только кофе…

* * *

Из клуба разносилась громкая музыка – неразборчивая какофония из синкопированных басов и ломаных ритмов хип-хопа. Демарко вынес в патио два бумажных стаканчика – ореховый латте для Хизер и крепкий черный кофе для себя. Девушка присела за поцарапанный закусочный столик и уставилась на стенку клуба. Широко расставив ноги, сержант оседлал табурет и посмотрел ей прямо в лицо:

– От такой музыки легко заработать головную боль.

Хизер кивнула.

Демарко отпил свой кофе.

– Откуда вам известно, что он все еще спит со своей женой?

– Он сам сказал мне, что они встречаются.

– Правда? – переспросила Хизер. – Но только встречаются, да?

Демарко обвел взглядом кампус. Лужайки и пешеходные дорожки были почти безлюдны – студенты находились либо в аудиториях, либо в комнатах общежития. А пара-тройка из них, может, даже сидели в библиотеке.

– После того как я увидел вас сегодня утром – но до того, как прийти сюда, – я навел кое-какие справки о вашем профессоре-поэте. Этот брак был его третьим браком. Вы знали об этом? От первых двух жен у него четверо детей.

– Он все это мне рассказывал.

– А он рассказал вам, что все еще спит со своей последней женой?

– Вы говорите это просто так. А как оно на самом деле, не знаете.

– Я знаю, что декан дважды беседовал с ним, неофициально – из-за жалоб родителей его предыдущих пассий-студенток. Официально университет не может ничего предпринять, потому что все девушки, как и вы, были совершеннолетними. Сколько он уже работает в университете? Лет девять? Полагаю, что в год он крутит шашни с одной-двумя студентками.

Слезы Хизер оставили на потрескавшейся от погоды и времени столешнице маленькие черные круги.

– Он говорит, что я особенная…

Демарко накрыл ее руки своими:

– Да, вы особенная. Но не для него.

Глава 22

Томас Хьюстон проснулся, весь дрожа. Где-то через час после полуночи он свернулся тугим клубком в маленькой комнате на втором этаже нового особняка президента университета. Строительство здания площадью в десять тысяч квадратных футов велось с марта, а церемония открытия с традиционным перерезанием ленточки была намечена на май следующего года. Все четыре этажа уже были возведены, но оконные проемы еще зияли дырами, а монтаж электропроводки и сантехнического оборудования был произведен только в цокольном и гаражном этажах.

Внутри цокольного этажа, у заднего входа в особняк, рабочие складировали свои материалы: ящики с напольной плиткой, мотки электропровода, картонные коробки с распределительными шкафами и розетками, десяток рулонов гидроизоляции «Тайвек». Вся куча занимала не менее трети просторного помещения, а венчала ее грязная рубашка из шамбре, стоящая колом от засохшего пота. Хьюстон натянул эту рабочую рубаху поверх своей трикотажной с короткими рукавами, застегнул ее на все пуговицы до самой шеи, отвернул закатанные кем-то рукава и тоже застегнул на них манжеты. Рубаха, как и грязная стеганая куртка, которую он надел поверх нее, была ему великовата. Но Хьюстона не волновало, как она на нем смотрится. А ее смрадный запах был не намного отвратительней запаха, исходившего от него самого.

Затем Хьюстон заполз по лестнице на второй этаж и осмотрелся, вздрагивая от каждого скрипа чернового пола и бликов натриевых уличных фонарей, проникающих внутрь здания через пустые оконные проемы. Стараясь держаться поближе к задней стене, чтобы предательский свет не попал на него, Хьюстон стремительно нырял в открытые двери, пока не оказался в маленькой комнатке с одним-единственным проемом для двери, открывавшейся в большее по площади помещение. «Должно быть, это гардеробная, возле главной спальни», – догадался Хьюстон. Он свернулся калачиком в самом дальнем ее углу, прижал к себе пакеты с продуктами и попытался заснуть. Но в голову полезли воспоминания о вечерах, которые он с Клэр проводил в таких же недостроенных зданиях, как это. В последние два лета своей учебы в колледже Хьюстон подрабатывал в строительной бригаде, а жил у своих родителей. А Клэр О’Пэтчен жила у своих родителей в деревне, в шести милях от колледжа. Молодой паре быстро надоело заниматься любовью на обочине дороги, скрючившись на заднем сиденье его пропахшего машинным маслом «Вольво» и прячась от каждой вспышки чужих фар. Однажды ночью, подыскивая более уединенное местечко для парковки, Хьюстон проехал мимо той стройплощадки, где его бригада возводила двухэтажный особняк в колониальном стиле.

В середине июня они с Клэр впервые попробовали заняться любовью на спальном мешке на бетонном блоке фундамента. Невзирая на жесткую поверхность, они провели ночь настолько замечательно, что Томас начал постоянно возить в своей машине спальный мешок и рюкзак с бутылкой вина и разными закусками. В конце августа они с Клэр проводили большинство ночей вместе под открытым окном на втором этаже. И, вернувшись осенью в колледж, Томас быстро познакомился со всеми новостройками в городке – местами гораздо более интимными, чем общежитие, и гораздо менее дорогими, чем мотели. Местами, где их с Клэр заботило только одно: как далеко в ночи могут разноситься ее крики и стоны.

А теперь Хьюстон, забившись в угол гардеробной, вдыхал аромат свежей древесины и запах открытого неба. Он прижал коленки к груди, свернулся в клубок, но все равно не мог выдавить из себя боль – тяжелую, неизбывную, опустошающую тоску.

Рубаха из шамбре и стеганая куртка, казалось, совсем не защищали его от студеного ночного воздуха. Хьюстон трясся от холода и корчился в конвульсиях от рыданий. Пролежав скукоженным у стены с полчаса, он почувствовал, что тело начинает неметь. Хьюстон встал и спустился на цокольный этаж. Взял рулон гидроизоляции «Тайвек», затащил его на второй этаж, раскатал и забрался под упаковку из фольги. А потом подтащил к себе пакеты с продуктами и обложился ими с обеих сторон – пытаясь хоть так укутать себя от промозглого холода.

Перед самым рассветом Хьюстон проснулся. Вокруг висела тяжелая серая дымка. И спросонья Хьюстону показалось, что он все еще держит в своей руке нож. В ужасе содрогнувшись, он отшвырнул его от себя и попытался откатиться в сторону. И тут же почувствовал, как спина уперлась в какое-то странное, мягкое препятствие. Хьюстон заерзал, замолотил руками по пакетам с едой, начал разбрасывать продукты, пинать и пихать изоляцию. Вырвавшись наконец из ее тисков, он перекатился к противоположной стене. И прилег там, тяжело дыша и обреченно моргая. Глаза разъедала жуткая резь и жжение, в горле скребло и саднило, холод выстудил тело до самых костей.

Постепенно память о прошедшей ночи вернулась; осколки и фрагменты сложились в одну картину. Он находился в новом особняке президента университета. Было утро – может быть, шесть часов утра, может, половина седьмого. Вскоре должны были появиться рабочие-строители. Движение на улицах оживилось. Слишком много глаз…

Хьюстон поспешно собрался, уложил продукты в пакеты и спустился вниз. Из здания он выбрался через задний вход. Мир вокруг утопал в серости. Но Хьюстон знал и не боялся этих туманов; он пробирался сквозь них почти всю свою жизнь. Еще час – и туман рассеется. Ему нужно вернуться в лес. И распланировать дальнейшие действия. «Сегодня среда, – сказал он себе. – Завтра вечером я смогу увидеть Аннабел».

Хьюстон надвинул бейсболку на лоб. Проверил карман рабочей рубахи из шамбре, убедился, что зеркальные солнцезащитные очки все еще лежат в нем. Затем нащупал свой бумажник. Вышел на улицу и зашагал неуклюже, но быстро вниз по пологому склону длинного заднего двора. А вскоре его тень побежала трусцой сквозь туман. «Мне надо уже начинать пробираться к Аннабел, – подумал Хьюстон. – Путь к ней не близок. Мне нужно будет пройти не одну милю. Много миль… до того, как меня снова подкосит сон».

Глава 23

За прошедшие четыре минуты Демарко постучал в дверь кабинета профессора Конеску в Кэмпбелл-Холле уже во второй раз.

В первый раз, тремя минутами ранее, не дождавшись ответа на свой стук, сержант прошелся до канцелярии факультета и поинтересовался у секретарши, когда больше шансов застать профессора на месте.

– В любое время с восьми утра до шести вечера, – ответила та. – Иногда, насколько я знаю, он задерживается даже дольше. Я ухожу в шесть, а он все еще в кабинете.

– А в какие дни?

– Да всю рабочую неделю. Я здесь бываю все пять дней, и он тоже. Профессор ведет занятия по понедельникам, средам и пятницам в десять, одиннадцать, два и три часа. А все остальное время проводит в своем кабинете. А по вторникам и четвергам он только там и сидит.

Демарко посмотрел на наручные часы: 01:17.

– Я постучался, но он не ответил.

– О, он точно там, – сказала секретарша. – Уж вы мне поверьте. Он всегда «на своем посту».

Поверив секретарше, Демарко вернулся к кабинету Конеску и постучал еще раз. А потом начал отбивать по двери по три коротких стука через пятнадцать секунд – каждый раз громче, чем до этого. И наконец из кабинета послышался ворчливый голос: «Кто там?»

– Сержант полицейского управления по округу Мерсер штата Пенсильвания Райан Демарко.

За дверью опять все стихло. А секунд через десять – когда Демарко уже занес руку, чтобы снова забарабанить в дверь, – в дверном замке провернулся ключ. Сержант ожидал, что дверь откроется, но металлическая ручка не шевельнулась. Демарко схватился за нее, повернул и распахнул дверь.

Конеску обустроил свой кабинет так, что с порога просматривалась только одна его часть – узкий проход, ведущий к окну в шести футах от двери. Слева от входа в кабинет тянулась стена металлических этажерок, заполненных книгами. Книги стояли стоймя, лежали горизонтально; громоздились друг на друге косыми стопками. А справа от двери размещались два металлических шкафа для хранения документов, высотой пять футов каждый. И сверху на каждом из них тоже высились кипы книг, загораживая обзор кабинета.

Демарко дошел до конца шкафов и повернул направо, в узкий проход между ними и радиатором отопления под окном. И там, в самом углу, за рабочим столом, обращенным к стене, он увидел Конеску – крупного сутулого человека с растрепанными волосами. Конеску сидел, повернув голову к шкафу и вперив взгляд в его серый металл. А костяшки его сжатых рук упирались в клавиатуру компьютера. На экране монитора Демарко заметил текстовый документ, заполненный словами от поля до поля.

– Простите, что отрываю вас, – начал сержант. – Но я отниму у вас совсем немного времени.

Несколько секунд Конеску сидел без движения, потом разжал свои руки, положил пальцы на клавиатуру, яростно напечатал пару строк, буркнул: «Я сейчас слишком занят. Приходите часа в три!» – и снова ожесточенно застучал по клавишам.

– В три часа у вас занятие, – заметил Демарко. Обойдя Конеску слева, он уселся на краешек металлического стола всего в нескольких дюймах от профессора. Заметив, как тот напрягся, сержант улыбнулся: – Так что нам лучше пообщаться сейчас.

Конеску перестал печатать. Затем прокрутил курсором страницу вниз, чтобы не было видно текста, прислонился к спинке стула, повернул голову к Демарко, вскинул на него глаза и смерил сердитым взглядом. Каждое движение профессора было самостоятельным, почти не связанным с предшествующим.

«Классический параноидный шизофреник», – заключил про себя Демарко, а вслух спросил:

– Как бы вы охарактеризовали свои отношения с Томасом Хьюстоном?

Конеску задумался над ответом. Наконец он выговорил:

– Я не люблю нацистов. А нацисты не любят меня.

– А почему вы называете его нацистом?

– Что такое нацизм? Состояние, полное ненависти. Предубежденности и предвзятости. Неистовое желание подавлять, преследовать, уничтожать тех, кто ему угрожает.

– А вы ему угрожали?

Прищурив глаза, Конеску поглядел на сержанта. А потом отвернулся к монитору.

– У нас были профессиональные разногласия.

– Он был в числе тех членов комиссии, которые проголосовали против предоставления вам контракта пожизненного найма. Вы пригрозили лично ему и всему университету судебными тяжбами.

– На кону моя репутация, – пожал плечами Конеску.

– А какая она у вас?

Плечи Конеску напряглись и приподнялись. Так, что почти не стало видно шеи. В кабинете повисла такая тишина, что Демарко расслышал, как сопит Конеску, чередуя медленные вдохи с быстрыми, свистящими выдохами.

Наконец сержант прервал тишину:

– Судя по тому, что мне удалось выяснить, профессор, все угрозы исходили от вас. Я располагаю копиями электронных писем и сообщений. Поэтому у меня к вам остается всего один вопрос: где вы были примерно с десяти часов вечера субботы и до утра воскресенья?

– Где бывает любой порядочный человек в такое время? Спит в своей постели.

– Вы не женаты?

– У меня нет времени на такие глупости.

– Глупости? Вы называете глупостями брак?

– Романтику! Любовные связи! Я живу разумом.

– Значит, подтвердить, что вы действительно были в постели в ту ночь, некому?

На этот раз Конеску выдохнул воздух сквозь сжатые зубы.

– Просмотрите записи, – прорычал он.

– Какие именно?

– Записи с камер видеонаблюдения, установленных на каждом этаже моего дома. Я прихожу с работы в семь вечера. И нахожусь дома до четырех утра. В восемь или в половине девятого вечера заказываю ужин. Проверьте записи, если желаете удостовериться.

– В субботний вечер вам тоже доставляли еду на дом?

– Стромболи и палочки из моцареллы.

– Название ресторана?

Конеску вылупился на сержанта:

– Вы думаете, что я вру?

– Я только прошу вас сказать мне название ресторана.

– «Пицца Джой».

– «Пицца Джой» на Двенадцатой улице?

– Желаете обнюхать пустую коробку в моем мусорном баке?

Демарко улыбнулся:

– Я дам вам знать, если посчитаю нужным это сделать.

Через три минуты он уже был на улице и направлялся к парковке. Внезапно ему стало до дрожи противно. «Вот тебе и ученая элита, твою мать!» – в голос выругался Демарко.

Глава 24

В то утро мглистая дымка, заволакивавшая лес, развеялась к десяти часам. Периодически Хьюстон выныривал из зарослей, чтобы определить свое местоположение по солнцу. Но все остальное время он старался двигаться на север под плотным заслоном деревьев. Беглец прошел вслед за речкой Сэнди-Крик, вытекающей из озера Уилхелм, к ее верховью – узкому потоку, с клокотаньем пробивавшемуся из недр земли на поверхность.

По подсчетам Хьюстона, он преодолел уже миль десять-двенадцать. И, если его подсчеты были верны, до места работы Аннабел оставалось менее трех часов ходу.

«Теперь тебе надо идти на запад, – сказал он себе. – Нет, остановись ненадолго. Перекуси чем-нибудь. Не истощай себя!»

Хьюстон понимал, что он уже изнурен, обессилен, опустошен. В нем не осталось ничего, кроме неведения и ярости. Он очень надеялся облегчить свое неведение разговором с Аннабел и потом унять свою ярость. На словах это звучало легко. Но на деле все могло обернуться совсем иначе. Возможно, Аннабел тоже ничего не знает. А если и знает, захочет ли рассказать ему? И что ему делать, если не захочет?

Присев на землю, Хьюстон съел одно яблоко и несколько кусочков вяленой говядины. У него еще оставалось полпакета апельсинового сока. Хьюстон понимал, что ему следовало растянуть его на как можно более длительный срок. Но пакет грузом висел на его руке, когда он шел. «Ты всегда сможешь найти какое-нибудь питье, – сказал себе Хьюстон. – В любом, даже самом маленьком населенном пункте по пути есть хотя бы один автомат с безалкогольными напитками возле культурно-спортивного центра или спортплощадки. Выпей апельсиновый сок! Подкрепи свои силы!»

«Стоит ли мне связываться с Нейтаном Бриссеном?» – задумался Хьюстон. Все утро он перебирал в голове имена разных людей, оценивая их готовность и возможность оказать ему помощь. И в конечном итоге в его списке кандидатов осталось только это имя.

«Нейту известно об Аннабел. Он мог бы отвезти меня к ней. И привезти потом обратно. А также принести мне одежду, не воняющую потом, и ботинки, не промокающие насквозь, как эти. А может быть, он даже достанет для меня оружие. Но есть ли у меня право вовлекать его во все это?»

Никогда со времен детства Хьюстон не чувствовал себя настолько одиноким. Да, в своих интервью он часто рассуждал об одиночестве писателя. Но это одиночество всегда было временным и в определенной мере искусственным – несколько часов каждое утро. А потом с ним всегда была рядом ослепительная Клэр, озарявшая своим сиянием все темные уголки его сердца и окружающего пространства. Всегда – с их встречи в феврале на первом году обучения в колледже. Танец влюбленных. Их первый поцелуй… Этим поцелуем она рассеяла его одиночество, зажгла в его душе свет.

А теперь он снова стал двенадцатилетним мальчиком. Тем мальчиком, который каждый день после обеда убегал из дома, чтобы не слышать криков своих родителей. Их споры и ссоры не прекращались никогда. И каждый день после школы он бродил в одиночестве по лесу, спал на лугу и желал своим родителям быстрее развестись, коль они так сильно ненавидели друг друга. Но родители продолжали жить вместе, несмотря на частые и громкие перебранки. И три или четыре ночи в неделю их металлическая кровать в спальне ритмично поскрипывала.

Ближе всего Хьюстон подошел к пониманию их отношений в тот самый раз, когда пожаловался отцу: «Почему мама никогда не разговаривает нормальным тоном? Почему ее голос всегда звучит сердито и злобно? А потом и ты начинаешь кричать. Я слышу вокруг себя одни только ваши крики. Это невыносимо!» Отец, в тот момент менявший масло в «Понтиаке», вылез из-под машины, вытер руки синей тряпкой и пожал плечами: «Твоя мама – страстная женщина. Ради хорошего приходится мириться с плохим».

Хорошего стало гораздо больше, когда на свет появился Томми-младший. Сердца родителей разом смягчились. Бабушка называла Томми не иначе как «своим сокровищем». А у дедушки чуть позже появилась своя «принцесса» – Алисса. А потом родителей не стало.

Но Клэр продолжала быть рядом. Его светоч. Хранительница его души.

А теперь ее тоже не стало. Теперь он мог положиться только на Аннабел. Аннабел, неведение и ярость – это все, что у него осталось…

Отшвырнув в сторону яблочный огрызок, Хьюстон неловко поднялся на ноги, нагнулся и поднял с земли пакеты с продуктами. «Еще несколько миль, – сказал он себе. – Ты не заслуживаешь отдыха».

Обман

Глава 25

Демарко все же решил нанести еще один визит в кампусе. Сотрудницей, ведавшей делами и успеваемостью студентов, оказалась блондинка с ломкими волосами, округлым личиком, ярко-зелеными глазами и непринужденной улыбкой. Но под ее плотно облегающим, цветистым платьем с глубоким декольте и приковывающей взгляд ложбинкой на груди билось сердце строгой, непреклонной училки.

– Все, что я прошу у вас, – сказал сержант, стараясь не выказывать голосом того раздражения, которое накопилось в нем за пять минут общения с ней, – это сообщить мне его домашний адрес и номер аудитории, где он ведет занятия.

– А я вам уже сказала, – уперлась блондинка, – что мы считаем такие сведения приватной информацией. Мы можем сообщить ее вам только с разрешения студента. Или при предъявлении вами ордера.

– Тогда позвоните ему, пожалуйста, и спросите его разрешение.

Упрямица улыбнулась:

– Боюсь, что вам придется сделать это самому.

– Ну, так дайте мне номер его телефона.

– Извините, но я не могу его дать вам.

– Вы понимаете, что этим делом занимается полиция?

Она так сильно ухмыльнулась, что по носу пробежали морщинки:

– Я это сразу заметила.

– Значит, университет не желает сотрудничать с полицией?

– Мы всегда сотрудничаем с полицией.

– Отказываясь предоставлять информацию?

– Извините, но это против наших правил.

– У меня из-за вас уже голова начинает болеть, – буркнул Демарко.

Она снова одарила его ухмылкой со сморщенным носом.

– Вы можете ответить мне хотя бы на один вопрос: у него сегодня есть занятия?

Несколько секунд женщина размышляла над его вопросом, прокручивая в голове возможные варианты ответов, но потом все-таки забила имя «Нейтан Бриссен» в окно поисковика.

– Нет, – произнесла она.

– А завтра?

– Извините, но предоставление подобной информации противоречит политике нашего университета.

– Знаете, я ведь легко могу получить ордер.

– Не сомневаюсь, что вы можете без труда получить многое, если действительно захотите.

«Уж не флиртует ли она со мной?» – закралось в голову Демарко подозрение. А такое возможно? Он снова окинул взглядом слишком плотное платье и слишком большой вырез на груди. И тут же отбросил все мысли о возможном флирте. Он отлично знал женщин такого сорта. Они идут на какие угодно уловки и приманки, но только для того, чтобы заманить жертву достаточно близко, а потом отшить как можно болезненней.

Демарко предпочел остаться вне досягаемости. Он достал из кармана куртки свой маленький блокнот, в котором записал адрес и телефон Хизер Рэмзи. Забил номер в мобильный и нажал «позвонить». Девушка ответила на середине четвертого гудка слабым и захлебывающимся от слез голосом.

– Это снова сержант Демарко, – сказал он ей. – Я пытаюсь найти Нейтана Бриссена. Вы с ним, случайно, не знакомы?

– Это который ассистент кафедры? – уточнила Хизер.

Нос упрямой блондинки снова наморщился. Но уже без ухмылки.

– Да, вы, случайно, не знаете, где он живет?

– Где-то в центре города, – ответила Хизер. – За пекарней вроде бы. Я не знаю его точного адреса.

– Как вы сами? В порядке? – поинтересовался Демарко.

– Скажу вам прямо – не знаю…

– Позвоните мне, ладно? Если вам что-то понадобится. Или если просто захотите поговорить.

– Спасибо, – всхлипнула Хизер.

Демарко опустил мобильник в карман и улыбнулся блондинке:

– Благодарю, что уделили мне время.

– С кем это вы разговаривали? – затребовала та ответ.

– Приятного вам дня…

Глава 26

Демарко знал только две пекарни в городе. Первая, «Бейсик Нидз», занимала маленький одноэтажный коттедж. Вторая, «Пекарня Шнайдера», располагалась на первом этаже большого трехэтажного кирпичного дома на Мейн-стрит. Нырнув в арку сбоку от пекарни, Демарко поднялся на лестничную площадку и остановился перед запертой дверью. Возле нее было четыре кнопки вызова. Под кнопкой квартиры 3В чернела табличка с белыми печатными буквами: «Бриссен». Демарко нажал на кнопку. Через пять секунд из динамика раздался мужской голос: «Кто там?»

– Это сержант полиции штата Пенсильвания Райан Демарко. Мистер Бриссен, мне бы хотелось переговорить с вами. Я не отниму у вас много времени. Всего несколько минут.

– Поднимайтесь на третий этаж, – в голосе Бриссена прозвучала обреченная покорность.

Студент встретил сержанта в дверях квартиры.

– Заходите, – со вздохом посторонился он.

Молодой человек оказался старше, чем ожидал Демарко. На вид ему было лет тридцать, плюс-минус пару годков. И он был выше сержанта ростом. Чернокожий мужчина среднего телосложения, чисто выбритый и коротко остриженный. Одет он был в мешковатые выцветшие джинсы, под которыми виднелись белые носки, и такую же выцветшую джинсовую майку, на груди которой красовалась оранжевая надпись «Морские волки».

– Не часто мне доводилось с ними встречаться, – кивнул Демарко на майку. – Вы их фанат?

Бриссен закрыл за сержантом дверь и прошел следом за ним в гостиную.

– Состоял у них три сезона вторым бейсменом. Но меня так ни разу и не вызвали. Поэтому я решил на некоторое время завязать с бейсболом. И продолжить учебу. Присаживайтесь. Выпьете что-нибудь?

Демарко уселся в парусиновый шезлонг, вклинившийся между углом и окном гостиной. Бриссен выдвинул из-под письменного стола кожаный вращающийся стул и, повернув его к Демарку, тоже присел:

– А я все думал, когда же ваши ребята меня навестят.

Демарко улыбнулся. Ему понравился этот парень.

– Жернова правосудия вращаются медленно, – сказал он.

– Ну, не так уж и медленно. Всего четыре дня прошло. Хотя кажется, будто четыре месяца.

Демарко кивнул:

– Вы родом из Эри?

– Из Чикаго. Когда «Тигры» заключили со мной контракт, они направили меня в Эри.

– А что привело вас сюда?

– Томас Хьюстон.

– Вы познакомились с ним до приезда сюда? Как долго вы здесь?

– Это мой третий семестр, последний перед курсовой.

– И вы занимались у него этот семестр?

– В рамках самоподготовки. Кроме того, он мой научный руководитель и консультант. Я занимался у него и в первые два семестра.

– Значит, вы успели узнать его очень хорошо.

– Да, и потому мне так трудно поверить в то, что случилось. Это просто… в голове не укладывается.

– Вы никогда не допускали мысли, что Хьюстон способен на что-нибудь в таком роде?

– Да это просто уму непостижимо. Семья была для Тома всем. Всем, понимаете?

– Но если это сделал не он… кто мог бы учинить такую резню?

– Господи… я не могу себе даже представить… то есть…

Демарко не стал торопить Бриссена с ответом. Молодой человек изо всех сил боролся с подступавшими к горлу слезами. Он жил в этой квартирке с двумя стульями, сотней книжек на пластиковых этажерках, крохотной кухонькой и спальней. От жара и ароматов пекарни воздух в ней был тяжелый и чересчур сладковатый. Постоянный гул проезжающих мимо машин проникал с улицы внутрь, то и дело заставляя стекла противно дребезжать. Судя по изящным рукам и длинным, тонким пальцам, Бриссен был «привилегированным мальчиком» из Линкольн-Парка или Стритервилла. Но игрока в бейсбол из него не вышло. Теперь он жил один и мечтал стать писателем. И вдруг в одночасье лишился своего кумира. Необъяснимая и непостижимая трагедия отняла его у Бриссена.

– А что вы можете сказать о Конеску? – нарушил наконец молчание Демарко.

Бриссен вскинул на него глаза:

– Он, конечно, – жуткий проныра, но… чтобы убить? Честно говоря, я не думаю, что у него бы хватило на это духа.

– А у Дентона?

– Доктора Дентона?!

– Мне показалось, что его снедает профессиональная зависть.

– Гм… но… кто стал бы завидовать Тому? Он был… само совершенство.

И тут до сержанта дошло. Как можно мягче он спросил:

– Том понимал, как вы к нему относитесь?

Уголок глаза Бриссена чуть дернулся.

– Мы никогда не говорили с ним об этом. Но я уверен, что он все понимал, – пожал плечами студент.

Демарко решил дать ему выговориться.

– Дело в том, что Том с самого начала относился ко мне как к равному. Возможно, я никогда не буду издаваться. Но он уважал мое… стремление писать. Понимаете? Он уважал мечту. Больше, чем что-либо другое. Вот почему он был для меня таким особенным.

Демарко позволил себе помолчать с полминуты.

– Вы не догадываетесь, где он может сейчас находиться, Нейтан?

– Я бы очень хотел это знать. Как представлю, что он сейчас испытывает…

– Я тоже изо всех сил стараюсь представить себе это. Куда он мог направиться? Что стал бы делать?

– Думаю, он ищет убийцу.

– Это вы так думаете.

– А что бы вы стали делать на его месте? Я бы стал искать убийцу. Вот и он ищет. Черт, я бы обязательно помог ему в этом, если бы мог.

– Полагаете, он знает, кто это сделал?

– Я много размышлял об этом. И склоняюсь к мысли, что он не знает… Вы ведь еще не нашли никаких других тел?

– То есть вы верите, что он способен на жестокость.

– При соответствующих обстоятельствах. А разве мы повели бы себя иначе? Мог ли Том вырезать свою семью? Никогда! Никогда!!! Может ли он уничтожить того, кто это сделал? Вы бы как поступили?

Прикусив нижнюю губу, Демарко посмотрел на свои руки. Чего уж греха таить! Он все еще иногда представлял себе, как истязает водителя пикапа, проехавшего на красный свет и врезавшегося в бок его автомобиля. Этот человек провел семь месяцев в тюрьме за непредумышленное убийство при управлении транспортным средством. Но Демарко не удовлетворился бы и семью годами. Ему показалось бы мало и семь раз по семь лет. И семьдесят по семь.

Челюсти сержанта непроизвольно сжались; зубы заскрипели друг о друга.

Он силой заставил себя вернуться в квартиру, подальше от невозможного.

– Значит, вы не контактировали с ним с тех пор, как он исчез?

– Увы… Но я не оставляю надежды, что он объявится.

Демарко кивнул.

– А что вы делали в субботу вечером?

Некоторое время молодой человек просидел в неподвижности. А потом произнес:

– Я ходил в клуб. Клуб «Зон», в Эри.

– А после его закрытия?

– Я был у Алекса Ферриса, – медленно выдохнул Бриссен. – Он тоже студент. Только, когда будете проверять, проявите, пожалуйста, тактичность. Ладно? Его родители… они ни о чем не подозревают… У них… консервативные взгляды.

«Господи! – подумал Демарко. – Сколько же драм в этом мире. Сколько боли…»

– А кто такая Аннабел? – спросил он Бриссена.

– Аннабел?..

– Я узнал о ней из вашей переписки. В одном из сообщений Хьюстон написал вам, что собирается навестить Аннабел. И приглашал вас пойти с ним.

– Ах да! – воскликнул Бриссен. – Женщина, с которой он пишет Аннабел. Из романа, над которым он работает… То есть работал…

– Это персонаж его нового романа?

– Совершенно верно. Хьюстоновская Лолита.

– Что-то я не совсем вас понимаю. Аннабел – это персонаж, прототипом которого является Лолита?

– Новый роман Хьюстона под рабочим названием «О.» – это современная интерпретация набоковского романа «Лолита». Том называл свою героиню Аннабел. И та женщина, с которой он приглашал меня встретиться, была физической моделью этой героини, повторяющей образ набоковской Лолиты. Я так полагаю…

– А вы виделись с той женщиной? С Аннабел Томаса Хьюстона?

– Собирался. На самом деле я планировал с ней встретиться до самого вечера того дня.

– И?

– Мне позвонил с дороги мой друг. Он ехал на север и надумал заскочить ко мне по пути.

– И вы остались дома.

– Честно говоря, я хотел пойти с Томом. Мне было неприятно отказывать ему. Но в то же время мне не хотелось идти с ним.

– Я опять не вполне вас понимаю.

– Ну, знаете ли… Стриптиз-клубы – это не для меня.

– Хьюстон встречался с Аннабел в стрип-клубе?

– Его Лолита, эта Аннабел в его романе, она работает в стриптиз-клубе. Вот там он и вел свой поиск.

– Вам придется набраться терпения и проявить ко мне снисхождение, потому что я никогда не читал «Лолиту». Но с ваших слов выходит, что Аннабел – это имя, которое Хьюстон дал героине, основанной на персонаже по имени Лолита в романе «Лолита»?

Бриссен улыбнулся.

– Лолитой зовут героиню романа Набокова «Лолита». Это совсем юная девушка – нимфетка, как ее именует Набоков. Не ребенок, но еще и не женщина. А повествование в этом романе ведется от лица Гумберта Гумберта, ученого, знатока романских языков, питающего нездоровое влечение к таким нимфеткам. Он понимает, что его болезненная одержимость восходит корнями к детству, когда он впервые испытал влюбленность – к двенадцатилетней девочке по имени Аннабелла. Через короткое время после знакомства мальчика разлучили с Аннабеллой, и та вскоре умерла от тифа. Том решил дать это имя, слегка видоизменив его, своей главной героине. То есть назвать ее не Лолитой, хотя по сути она – Лолита, а Аннабел. По задумке Хьюстона, его Аннабел должна была также вызывать ассоциацию с Аннабель-Ли из одноименного стихотворения Эдгара По – как и набоковская Аннабелла.

– Уф, – выдохнул Демарко. – У меня уже голова идет кругом.

– Полагаю, вам известно, что во всех романах Тома характеры и ситуации заимствованы из других романов. Так и с этим новым романом. Том хотел, чтобы его роман походил на набоковский в плане игры слов и использования множества литературных аллюзий и в то же время представлял собой рассказ о современном американском обществе. Сюжет, конечно же, был бы отличным, как и сюжеты всех прочих романов Тома. Они все – плод его собственного воображения. Но по теме, по своей сути его роман «О.» должен был перекликаться с «Лолитой». Он тоже задумывался им как роман об одержимости и ее моральных последствиях.

– Это очень полезная информация, – сказал Демарко. – Но я не могу не поинтересоваться: откуда у вас такая осведомленность?

– Я же говорил вам: Том был моим консультантом. Я бывал в его кабинете чуть ли не каждый день. И при любой возможности старался расспросить его обо всем, узнать его мнение. Том был очень добрым, великодушным человеком; он всегда находил время для своих студентов и готов был помочь всем своими советами. И мне отрадно думать, что он видел во мне потенциал писателя и потому поддерживал и помогал мне.

– Значит, если я захочу найти эту героиню по имени Аннабел… Вы сказали, ей было всего двенадцать лет?

– В романе Набокова. Но не в стихотворении Эдгара По. И не в романе Тома. Но эта особа должна быть все еще достаточно юна, чтобы производить впечатление оскорбленной невинности.

– Оскорбленной невинности?

– Человека, которого оскорбляют, но который еще не утратил… чувствительности к оскорблениям. Который не стал циничным… Искушенным.

– Кого-то вроде вас, – вставил Демарко.

Нейтан Бриссен вздрогнул:

– Занятно услышать такие слова от вас. Мне как-то сказал то же самое Том.

«Странная ирония», – подумал Демарко. Хьюстон писал роман о мужчине в возрасте, влюбившемся в юную девушку. А перед ним сейчас был молодой человек, питающий любовь к мужчине в возрасте.

– Одержимость, – сказал Демарко. – Так расшифровывается заглавие романа? «О.» – это одержимость?

– Книга должна была состоять из четырех частей: Одержимость, Обман, Отчаяние, Осознание.

– Осознание? У романа предполагался счастливый конец?

– Этого я не знаю. И, по всей вероятности, Том тоже еще не знал, каким будет конец. Но, по-моему, осознание не всегда делает человека счастливым. Иногда оно приводит прямо к противоположным последствиям.

– Пожалуй, – согласился Демарко. И, помолчав пару минут, спросил: – А вы знаете, где находится этот клуб? В котором работает Аннабел?

– Насколько мне известно, Том посещал последнюю пару месяцев разные клубы в поисках девушки, обладающей качествами, которыми он бы хотел наделить свою героиню. Он искал девушку, которая бы не притворялась, понимаете? Том говорил, что некоторые девушки очень ловко прикидываются, симулируют.

– Симулируют интерес к нему?

– Нет, свою невинность.

– А что, такое возможно? Чтобы женщина работала в стрип-клубе и оставалась невинной?

– По-видимому, Том думал, что возможно.

– А вы как думаете?

Бриссен пожал плечами:

– Скажу вам так: мой собственный взгляд на жизнь не грешит… примиренчеством. Хотя я бы хотел разделять взгляды Тома. А вы, сержант?

– Что я?

– Как вы воспринимаете мир?

Демарко усмехнулся.

– Томас Хьюстон не упоминал названия клуба, в котором работает Аннабел?

– Он упоминал названия других клубов – тех, что вычеркивал из своего списка. А этот новый. Насколько мне известно, Том посещал его три, ну, может, четыре раза до того, как позвать меня с собой. Думаю, он просто хотел, чтобы я тоже взглянул на эту девушку. Ему было интересно, как я ее восприму. Сочту ли искренней, настоящей или нет.

– Очень странное место для поиска невинности.

– Я то же самое ему сказал. И знаете, что он ответил?

– Нет, но хотел бы знать.

– Том сказал, что именно поэтому предмет достоин обсуждения и пера. Явная дихотомия. Внутренний конфликт.

– «Человеческое сердце, находящееся в конфликте с самим собой…»[8]

Бриссен вскинул голову и улыбнулся:

– Вы читали Фолкнера.

– Давно… Так что там с названием клуба…

– Это не местный клуб, я это точно знаю.

– Хьюстон не хотел, чтобы его увидел там кто-то, кого он знал?

– Именно так. Хотя его жена все знала.

– Она знала, что он ходил по стриптиз-клубам?

– Это был поиск… Поиск прототипа для героини. Его жена все понимала. Они полностью доверяли друг другу.

– А вам это известно, потому что…

– Он рассказывал мне.

Демарко улыбнулся и кивнул. «Мы верим в то, во что хотим верить», – подумал он. А вслух сказал:

– Значит, это был не местный клуб. Вы можете еще что-нибудь рассказать мне о нем?

– Мне кажется, Том говорил что-то о поездке на север. В первый раз, когда направился в этот клуб. Это было недели три-четыре назад.

– На север от Эри?

– Нет… нет, он спросил меня о гольф-клубе, расположенном поблизости. «Твин Оукс» вроде бы. А, вспомнил! «Твин Оукс Каунти Клаб»! Именно так он назывался. Том спросил меня, не знаю ли я, как добраться до этого гольф-клуба, потому что стрип-клуб находился чуть в стороне от той же дороги, всего в паре миль от него.

– Населенный пункт Твин-Оукс находится на границе штатов Пенсильвания и Огайо. Чуть севернее Пирпона.

– Вот туда и поезжайте. Там этот клуб и находится. Где-то недалеко от гольф-клуба.

Демарко улыбнулся:

– Вы мне сегодня очень сильно помогли.

– К сожалению, мне больше ничего не известно.

– Кстати… этот роман, который писал Хьюстон. Под названием «О.» Я его нигде не видел. Ни в его компьютере, ни в его бумагах.

– Вы его и не найдете. Разве что какие-нибудь отрывки или маленькие фрагменты. Или случайные комментарии. Иногда Том их делал. Но в основном он всегда писал свой первый черновой вариант от руки.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно. Том и всех своих студентов призывал так делать. Он говорил, что написание текста от руки – процесс менее механический, более органичный и чувственный. Он делает возможным свободный полет авторской мысли.

– И сколько страниц этого романа он мог уже написать?

– Думаю, не много. Потому что он все еще занимался поиском. Обычно Том начинал писать, лишь когда уже знал весь предмет изнутри и извне.

– И он только недавно нашел свою Аннабел.

– Именно так. Я уверен, что должен быть какой-нибудь дневник. Потому что однажды я застал его в кабинете пишущим что-то. Впрочем, я бы не удивился, если бы узнал, что большая часть его книги все еще существует только в его голове.

Некоторое время сержант просидел без движения. Потом резко поднялся на ноги:

– А что вы теперь будете делать со своим дипломным проектом? Попросите стать вашим научным руководителем Дентона?

Бриссен помотал головой:

– Я стараюсь быть как Том – все еще лелею надежду, что все образуется.

Улыбка, которую Демарко попытался изобразить, вышла такой же натужной, как гримаса Хизер. Но он убрал ее с лица, только когда вышел на улицу.

Глава 27

Из-за зарослей колючих кустарников на краю поля Хьюстон пристально изучал комплекс из небольших белых строений в двухстах ярдах на северо-восток. Одно, два, три… всего семь деревянных строений, если не брать в расчет землянки на двух бейсбольных полях. Каждое строение было окрашено в белый цвет и увенчано красной железной крышей. Хьюстон знал, что уже видел их раньше, но не мог вспомнить где. «Два ангара для инвентаря, – подумал он. – Оба расположены между полем Малой лиги и полем для софтбола, в который обычно играют девочки. Один ангар длиной тридцать футов – вдвое длиннее другого. Две уборные – фактически одно строение с двумя отдельными входами. Еще небольшое строение за кабиной для тренировок и рядом постройка такой же величины – насосное помещение и сарай для блоков питания и счетчиков? И самое большое строение, длинное и узкое, между двумя бейсбольными полями, утопленное примерно на равном расстоянии в двадцати ярдах от сетки и наглухо заколоченное досками, – киоск для продажи легких закусок и напитков. Оба бейсбольных поля оборудованы прожекторами и электронными табло. И у обоих имеются массивные заграждения и ряды трибун». Такой комплекс был бы более уместен на территории небольшого колледжа, нежели в крохотном населенном пункте в двадцати милях от неведомо чего.

И тут Хьюстон вспомнил. Матчи плей-офф «Всех Звезд» Малой лиги позапрошлым летом… «Это Брэдли, – сказал он себе. – Название этого населенного пункта – Брэдли! Он совсем крошечный; не более четырех сотен жителей. Но в нем родилась женщина, ставшая знаменитой актрисой. И Общественный парк Брэдли – ее подарок родному поселку.

«Мы прозвали этот парк „Минетным“», – поведала одна женщина Клэр в тот душный июльский день. Томми в защите занимал позицию на второй базе. В нападении он сыграл уже трижды. Две украденные базы, три выигранных пробежки. В команду тренеров «Всех Звезд» входили главные тренеры от четырех разных команд. Поэтому Хьюстон в тот день сидел на трибуне; он пытался следить за игрой, но не мог не прислушиваться к словам женщины, рассказывавшей Клэр историю парка. На вид ей было далеко за тридцать; возможно, она была на несколько лет младше Клэр. И говорила она очень грубо, не выбирая выражений. Хьюстон видел, что его жена находила ее тон агрессивным, но замечаний не делала и не обсуждала, даже с ним.

«Я ходила с ней в среднюю школу, – говорила женщина. – Так что знаю, что говорю. Вы уж поверьте. Она лизалась и трахалась со всеми подряд. Ходили слухи, что в выпускном классе она дважды делала аборт. На следующий день после окончания школы она запрыгнула в самолет и была такова. А уже на следующий день начала языком и задницей делать себе карьеру в Голливуде. Говорят, она делала лучшие минеты в Беверли-Хиллз. Наверняка я, конечно, не знаю. Но мой бывший говорит, что верит в это. Так или иначе, но лет пять или шесть назад она приехала сюда и заявила городскому совету, что построит в подарок детям парк, если мы переименуем Мейн-стрит в ее честь. Ну, и почему бы нет? Какая нам разница, как называть эту улицу? Она в длину не больше пятидесяти ярдов. А эта особа, наверное, воображает себе, что так легко можно взять и стереть свое грязное прошлое. Понимаете? А меня смех разбирает всякий раз, когда я сюда прихожу».

Хьюстон хотел сосредоточиться на игре. Но эта женщина была очень колоритным персонажем. То, как она сидела на трибуне в своих тугих джинсах, широко расставив колени; эти ее синие резиновые шлепанцы, которые она положила перед собой на скамейку, – все это приковывало внимание писателя и отвлекало от игры. Он решил набросать ее портрет по возвращении домой – миловидное, но резкое лицо, копна черных волос, сверкавших на солнце, как вороньи перья, прокуренный, порыкивающий голос… Но, увы! Команда Томми проиграла матч и потеряла право продолжить борьбу в плей-офф. Мальчик был очень расстроен, и они с Клэр решили поднять ему настроение и сводить в развлекательный центр «Чак Э Чиз» в Эри. Они задержались там допоздна и когда вернулись домой, Хьюстон и думать позабыл о колоритной жительнице Брэдли. Но теперь она снова вернулась к нему в воспоминаниях. Весь тот день вернулся – и яркий солнечный свет, и ухмылка, появлявшаяся на лице Томми каждый раз, когда он бросал взгляд на их трибуну. Эти воспоминания опять всколыхнули в Хьюстоне боль. Она пронзала ему грудь, как копье, отравляя своим ядом все тело, с головы и до самых пят. Беглец рухнул на колени за колючим кустом, наклонился вперед, оперся на руки и глухо, жалобно захрипел: «Нет, нет, нет! Этому не мог прийти конец! Я же чую запах хот-догов… я слышу шум игры…» Его руки снова задрожали, тело сотрясли конвульсии. А в лицо впились колючие шипы.

Глава 28

И дом Хьюстона, и его кабинет были тщательно обысканы. «Тогда где же может быть спрятана рукопись романа „О.“, – терзался вопросом Демарко. – И зачем Хьюстону ее вообще прятать?» Если бы Демарко нашел ответ на второй вопрос, возможно, он сумел бы ответить и на первый.

Сержант сел в свою машину возле дома Нейтана Бриссена и опустил окошко – ему очень нужно было сейчас ощущение открытости, ощущение движения вперед. Шум транспорта не раздражал его, но от запахов сладких булочек, пончиков и свежего хлеба, разносящихся из пекарни, его живот предательски урчал. «Мне нужно пройтись», – сказал себе Демарко.

Через четыре минуты он со стаканчиком кофе в одной руке и половинкой ржаного батона в другой уже двигался на север по Мулрави-стрит. Улица круто поднималась вверх к колледжу, прокладывая себе путь мимо жилых кварталов из довольно старых двухэтажных домиков – крытых гонтом и обшитых виниловым сайдингом жилищ рабочего класса. То и дело Демарко облаивали собаки, натягивавшие цепи на задних дворах. А из-за полинявших занавесок на окнах выглядывали старухи. Все это немного отвлекало сержанта, как и запах мягкого, еще теплого дрожжевого хлеба и бодрящая горечь крепкого черного кофе. Но он старался сосредоточиться на мыслях, крутившихся в голове.

«Хьюстон прячет рукопись, чтобы защитить ее, – рассуждал Демарко. – Потому что это – оригинальный текст, ценный, единственный в своем роде. Значит, он должен хранить его в надежном и безопасном месте. В огнеупорном контейнере?» Но такого контейнера в его кабинете полицейские не обнаружили. Маленький домашний сейф тоже уже был вскрыт. Что там было? Паспорта, карточки социальной защиты, свидетельства о рождении, копия свидетельства о праве собственности, свидетельства о регистрации транспортных средств. Несколько лучших украшений Клэр, включая витиеватое кольцо с бриллиантом, наверняка принадлежавшее ее бабке. Копия родительского завещания и копия завещания самих Хьюстонов. И старинные золотые часы, скорее всего, принадлежавшие отцу Хьюстона. Но никакой рукописи там не было.

«Ладно, допустим тогда, что он прячет ее потому… потому что суеверный? Он считает добрым предзнаменованием убирать рукопись в одно и то же место каждый день? В такое место, которое известно ему одному?

Или он прячет ее, потому что не хочет читать? Не хочет, чтобы его жена знала о его походах в стриптиз-клубы? Не хочет, чтобы об этом прознал кто-нибудь из университета – особенно тот, кому бы доставило удовольствие очернить образ Хьюстона в глазах других людей?»

Каковы бы ни были причины, но рукопись, если она вообще существовала, могла находиться где угодно. Но криминалисты уже перевернули все напольные покрытия, пропылесосили все ковры, обработали люминолом и просветили ультрафиолетом все мыслимые поверхности. Рабочий стол в кабинете Хьюстона был практически разобран на части; ящики вытряхнуты, каждая полочка, каждый закуток тщательно осмотрены. Рукописи не было нигде.

В предварительном заключении судмедэкспертов говорилось о черных нейлоновых волокнах трех разных типов, обнаруженных во всех спальных комнатах и домашнем кабинете Хьюстона и соответствующих волокнам нейлоновых носков, нейлонового тренировочного костюма и нейлоновых перчаток. Однако таких волокон не было обнаружено под стулом Хьюстона в его доме, где они неминуемо должны были бы остаться, если бы принадлежали ему. И это указывало на то, что эти волокна занес в дом кто-то другой – кто-то, кто не только стоял возле стола и стула Хьюстона, но и ходил по всему дому. Но кто же это был? Мальчик? Клэр? Кто-то еще? Криминалисты сейчас пытались сравнить волокна с одеждой, изъятой из дома. Похожие черные волокна были найдены также у заднего входа. К сожалению, мимо дома Хьюстонов каждую неделю проходили десятки людей. Одноклассники ребят, соседи, газетные репортеры… Идентифицировать, отследить и разыскать их всех сейчас уже не представлялось возможным.

«Ладно, забудь пока про эти волокна, – сказал себе Демарко. – Допустим, Хьюстон прячет свою рукопись, потому что боится, что ее могут испортить двое непоседливых ребятишек и их друзья. Принцип Оккама – самое простое объяснение наблюдаемого явления является наиболее верным! Самый простой ответ – лучший ответ. Рукопись – это единственная запись текущего проекта Хьюстона, отражающая все, о чем он думал последние несколько месяцев. Значит, он прячет ее ради сохранности. Но в таком случае он должен хранить ее вне досягаемости детей. В шкафу для документов. В ящике стола. Наверху платяного шкафа. На книжной полке. Но все эти места уже были осмотрены. И рукописи там не было».

Демарко вернулся в университет и провел еще пятнадцать минут в кабинете Хьюстона в колледже. Он обшарил каждый закуток, каждую щель, достаточно большую, чтобы в ней мог уместиться планшет или пачка бумаги. Ничего…

Демарко набрал номер Бриссена.

– Я тут зашел в тупик, Нейтан. Думаю, вы единственный, кто способен помочь мне из него выйти.

– Спрашивайте, чем смогу – помогу.

– Речь о рукописи, о которой вы мне рассказали. Нового романа Хьюстона. Хоть убейте, не могу сообразить, где ее искать. Где Томас Хьюстон обычно делал свои записи? Дома, в колледже, в своем автомобиле или, может быть, вообще в каком-нибудь местном кафе?

– И дома, и в своем рабочем кабинете в университете. Это точно. А вот насчет других мест я сильно сомневаюсь. Он любил работать в полном уединении. Ну, разве что немного музыки. И больше ничего.

– Он вам так говорил?

– Об этом его рано или поздно спрашивал каждый студент. Каждый интервьюер. Традиционный вопрос: как работает писатель?

– Значит, рукопись может находиться либо в его кабинете дома, либо в его университетском кабинете. Он носил ее туда-сюда с собой?

– Да, именно так.

– Гм… ее нет в его кабинете на работе. И во время наших обысков у него дома рукописи тоже не было обнаружено. Ее нет там, где она логически должна была бы находиться.

– Извините, но я действительно не знаю, где еще посоветовать вам ее поискать.

– А мог ли Хьюстон случайно оставить рукопись в своем автомобиле? В ту ночь, когда отправился в стрип-клуб, к примеру? Сейчас ее там нет. Мне это известно. Но я просто интересуюсь, мог ли он в какой-то момент оставить ее в машине, а машину оставить незакрытой?

– Я сильно в этом сомневаюсь. Во-первых, я думаю, что он бы не взял ее с собой в такое место, как стрип-клуб. А во-вторых, я разговаривал с ним в последний раз в пятницу. Если бы он потерял свое сочинение, он был бы… вне себя. Совершенно подавленный.

– А вы уверены, что рукопись существует?

– Я уверен, что роман в процессе написания существует.

Демарко наклонил голову и с секунду подумал:

– Я говорю про рукопись, вы – про роман в процессе написания. Между этими понятиями есть разница?

– Думаю, все зависит от того, что вы понимаете под рукописью.

– Вы сказали, что Хьюстон всегда пишет первый черновик от руки. Может быть, это записная книжка? Какой-нибудь блокнот с отрывными страницами? Или просто тетрадь?

– Обычно он использовал блокнот со сменным блоком на кольцах. Такой удобнее всего.

– Типа дневника?

– Да, только больше, – сказал Бриссен. – Размером девять на двенадцать. На вид как книжка в жестком переплете. Или небольшая книга для кофейного столика. С обложкой темно-бордового цвета.

– Как книжка без суперобложки, – добавил Демарко. – Не припомню, чтобы мне на глаза попадалось что-то подобное. А ведь он уже написал четыре романа.

– Вы не найдете старые черновики. Как только Том заносил второй черновик на жесткий диск, он помещал свой первый черновик в банковский сейф.

– А роман в процессе написания может там храниться?

– Не думаю. Скорее всего, он лежит прямо у вас под носом. И я только сейчас понял почему.

– Надеюсь, вы поделитесь со мной своими соображениями.

– Человек становится известным, – сказал Бриссен. – И люди начинают заимствовать, а проще говоря, подворовывать то, что ему принадлежит. Я сам однажды украл рюмку из дома Хемингуэя в Ки-Уэсте.

– Если блокнот Хьюстона был украден, то как он может лежать у меня под носом?

– Я имел в виду несколько другое. Том опасался, что кто-то может попытаться его украсть. Теперь, когда он стал знаменитостью. Я хочу сказать, что если вам девятнадцать или двадцать лет и вы хотите стать писателем, то, оказавшись однажды в доме или рабочем кабинете известного автора и увидев блокнот с его записями, лежащий на столе или торчащий из его портфеля…

– А студенты бывали в доме Хьюстона?

– Частенько. Три или четыре раза в семестр Том устраивал званый ужин для небольшой группы студентов. И всегда готовил огромную кастрюлю гумбо.

– Гумбо?

– Ну да, его любимого супа-рагу из стручков бамии.

– А студентов он приглашал всегда одних и тех же? В течение какого-то семестра?

– Накладки, конечно, случались. Но Том старался приглашать хотя бы раз каждого своего ученика. Каждого из мастерской «Ремесло сочинительства».

«Надо будет взять у секретаря факультета список студентов, посещавших мастерскую Хьюстона», – мысленно наказал себе Демарко, а вслух уточнил:

– Значит, если один из этих студентов заметил блокнот своего кумира, он мог запросто прикарманить его при удобной возможности?

– Ну да, как я сам прикарманил рюмку любимого писателя.

– И чтобы предотвратить такую возможность, Хьюстон мог замаскировать свой блокнот. Чтобы он не выглядел как его рабочая тетрадь.

– Верно. Я же сказал вам: он больше походит на большую книгу; на него можно надеть суперобложку.

Демарко подошел вплотную к металлическому стеллажу. Свободной рукой он вытащил первую книгу подходящего размера, положил ее на стол и отвернул суперобложку.

– Подозреваю, вы не знаете, как может выглядеть суперобложка.

– Цивилизация, – сказал Бриссен.

– Что-что?

– Последний раз, когда я видел блокнот, на нем была обложка с книги Кеннета Кларка «Цивилизация». Том полагал, что такая книга должна была казаться скучной большинству людей, отпугивать их. Особенно студентов. И, соответственно, никто не должен был на нее покуситься.

Демарко быстро пробежал глазами по названиям.

– На верхней полке нет. На второй сверху нет… На третьей и на самой нижней тоже нет. А мог Хьюстон сменить суперобложку?

– Мог, но вряд ли. Зачем суетиться и менять обложку, если она справлялась со своей задачей?

– Значит, если блокнота в такой суперобложке нет на работе, он должен быть дома.

– Готов поспорить на деньги!

Удостоверившись, что ни одна из книг в рабочем кабинете Хьюстона не являлась его замаскированным блокнотом, Демарко поехал к писателю домой. Достав из багажника пару перчаток и бахилы, сержант положил их у входа в холле. А затем направился в просторное логово Хьюстона. И там, на второй сверху полке его стеллажа из красного дерева, во всю длину стены, Демарко нашел блокнот. «Ах ты, сукин сын!» – вырвалось у сержанта. Дрожащими руками он раскрыл с помощью ручки блокнот и снял с него суперобложку. Переплет блокнота был цвета бургундского вина. На вид Хьюстон исписал в нем своим плотным, но аккуратным почерком не так уж много страниц. Примерно двадцать. «Не много, – заметил в голос Демарко. – Но, может, и этого хватит…»

Он снова надел на блокнот суперобложку, потом завернул его в полотенце из кухонного шкафа. Уже в участке сержант зарегистрировал оба предмета в хранилище вещдоков и сразу же оформил изъятие блокнота, уже без обложки. Прежде чем вернуться в свой кабинет, Демарко тщательно вымыл горячей водой руки. Но они все еще дрожали, когда он натягивал на них тонкие белые перчатки…

Глава 29

Из двух ангаров для инвентаря Хьюстон выбрал тот, что поменьше. В большем по площади ангаре, с широкими, похожими на амбарные ворота дверьми, могли находиться пара газонокосилок, а может быть, даже целый трактор-косилка или мотоблок для сгребания травы и выравнивания полей, мешки с известью и сушилка для семян газонной травы, механические лопаты и даже осмолочная машина и разный прочий инвентарь. Пол в нем наверняка загрязнен колесами и завален всякой всячиной. А в другом ангаре, скорее всего, хранились биты, мячи, шлемы, снаряжение кетчеров и запасные базы. «Все они, учитывая порядок в комплексе, должны быть развешаны внутри ангара на стенах», – рассуждал Хьюстон. И, скорее всего, там было много свободного места, где бы он мог лечь и растянуться. И дождевики, в которые он сможет укутаться, чтобы согреться. А нагрудник для кетчера можно использовать как подушку.

Стоянка для автомобилей была пуста, если не считать навеянного ветром мусора. С расстояния в сорок ярдов весь комплекс выглядел так, словно был законсервирован на зиму. Если бы Хьюстону удалось проникнуть в ангар незамеченным, он бы смог отсидеться там с остатками продуктов какое-то время. А потом продолжить свой путь к Аннабел. Хьюстон попытался прикинуть, сколько ему еще добираться. Постарался увидеть на мысленной карте своего маршрута заветный стрип-клуб, двухполосную дорогу, змейкой бегущую на северо-восток, к границе Огайо. С изгибом к Бетлехему.

Почему он вдруг подумал о нем? Это всё Йейтс со своей мистической анархией. «Прибой окрашен кровью, и всюду невинности утоплен ритуал…»[9]

На какой-то миг Хьюстон представил себя снова у доски в учебной аудитории, читающим стихи своим студентам и пытающимся увлечь их безумными виденьями Йейтса. Как же он любил такие моменты, когда он целиком растворялся в словах! Возбуждал себя и других их музыкой и силой.

«Стоп! Сосредоточься!» – приказал себе Хьюстон. Он плотно зажмурил глаза и потряс головой, как пьяница, пытающийся очухаться. «Томаса Хьюстона больше нет. Преподаватель умер. Писатель умер. Слова, музыка и все его истории мертвы. Осталась только сила. Сила мертвеца».

И перевел потяжелевший взгляд на ангар. «Он окажется заперт». Конечно, все строения окажутся запертыми. Теперь ничего не будет происходить легко, само собой. Да и не должно. Теперь все будет даваться с трудом. И все будет причинять ему боль. Уже причиняет…

Ему нужен какой-нибудь металлический инструмент. Достаточно прочный, чтобы им можно было взломать замок или расколоть доски вокруг дверного засова. Хьюстон находился слишком далеко от ангара, чтобы понять, на что именно закрывалась дверь. Поэтому предположил худшее. Ему нужна была монтировка. Он не мог громко ударять, бить или колотить. Эти звуки барабанным эхом разнеслись бы по округе.

Слева от него, всего в четверти мили на юг, лежал городок Брэдли. Беглец обошел его, прячась в зарослях деревьев. Может, рискнуть, вернуться назад и оценить возможности? «Ты должен рискнуть. У тебя нет другого выхода, – подбодрил себя Хьюстон. – Просто держись в стороне от главной улицы. Пробирайся украдкой, только закоулками. Возможно, тебе повезет, и чей-нибудь гараж или садовый сарай окажется открытым. Люди в таких маленьких поселениях доверяют друг другу. И они ничего не знают о тебе».

Хьюстон встал. Стряхнул прилипшие к коленям листья. Спрятал в колючих кустах свои продукты.

«Ты не так уж плохо выглядишь, – попытался он себя убедить, хотя сам в это давно не верил. – У тебя все равно нет выбора. Постарайся выглядеть естественно».

Глава 30

На взгляд Демарко первые несколько страниц блокнота Хьюстона не содержали ничего, кроме хаотичных, спонтанных записей.

Идеи для разных сцен, имена персонажей, цитаты из романа Набокова.

Когда стараюсь разобраться в былых желаниях, намерениях, действиях, я поддаюсь некоему обратному воображению, питающему аналитическую способность возможностями безграничными, так что всякий представляющийся мне прошлый путь делится без конца на развилины в одуряюще сложной перспективе памяти. Я уверен все же, что волшебным и роковым образом Лолита началась с Аннабеллы. (Лолита)

главный герой – рассказчик по имени Говард (что значит «благородный страж») и по фамилии Хамфрис? Харольд? Хьюстон? (означает «горное селение»; было бы забавно вызвать любопытство читателей).

У главного героя должен быть заклятый враг – в параллель с набоковским Куильти. Дентон как физический прототип: обаятельный, вкрадчивый, со стильной прической и в дизайнерской одежде. Он должен быть моложе главного героя и более привлекательным для женщин/девушек. Иметь в себе что-то хищническое. А не любить женщин в том смысле, в каком их любит главный герой. Ему должно нравиться их внимание, обожание, даже поклонение ему. Этакий Нарцисс. Примерно ровесник Лолиты. Первокурсник колледжа? – Слишком банально…

заклятый враг героя завидует и ревнует, когда сексуальная новая студентка начинает проявлять к рассказчику больше внимания, чем к нему. Но почему она предпочитает рассказчика? Она интеллектуалка? Или потому, что он пренебрегает ее красотой?

Возможно, по ходу повествования Лолита будет становиться все более и более агрессивной в попытках извести свою красоту. Обкромсает себе волосы. Начнет себя резать. От этого рассказчик только сильнее потянется к ней. Будет сильно переживать и стараться ее успокоить, исцелить, примирить с собой. Насколько его сострадание превзойдет здравый смысл?

рассказчик Набокова о нимфетках: «В этих возрастных пределах все ли девочки – нимфетки? Разумеется, нет… Но и красота тоже не служит критерием, между тем как вульгарность (или то хотя бы, что зовется вульгарностью в той или другой среде) не исключает непременно присутствия тех таинственных черт – той сказочно-странной грации, той неуловимой, переменчивой, душеубийственной, вкрадчивой прелести, – которые отличают нимфетку от сверстниц… Вовне я имел так называемые нормальные сношения с земнородными женщинами. Внутри же я был сжигаем в адской печи сосредоточенной похоти, возбуждаемой во мне каждой встречной нимфеткой, к которой я, будучи законоуважающим трусом, не смел подступиться… Гумберт усердно старался быть хорошим. Ей-богу, старался…»

Дальше следовало еще несколько подобных записей, а также заметки о стрип-клубах, которые Хьюстон время от времени посещал.

город Мак-Киспорт: прокуренный, шумный, крупный вышибала. В общем, устрашающего вида. Мужчины в подковообразном баре в массе немолодые, средних лет или даже старше. Большинство «синие воротнички», рабочие. Но есть двое-трое в костюмах. Плата за вход – 20 баксов; зато разбавленное водой бочковое пиво бесплатно. Большинство девушек выглядят пьяными или обдолбанными. И только одна из них посмотрела мне в глаза. Потом подошла к моему стулу, присела ко мне на колени и заставила меня смущенно заерзать. На вид ей было лет четырнадцать; но наверняка она была старше. Интересно, есть ли возрастные ограничения для стриптизерш в этом штате? Позднее, в отдельной кабинке, она сказала мне, что ее настоящее имя – Джойс. Красивое, но не совсем то. И она явно жаждала не только моих денег, но и еще кое-чего. А я почему-то все время думал об Алиссе. Домой ушел чрезвычайно расстроенным.

Визиты Хьюстона в клубы в Тайтусвилле, Уилинге, Бивер-Фолсе, Амбридже, Нью-Касле и на съезде 7 с межштатной автострады 80 привели его в не меньшее расстройство. И не только из-за того, как вели себя и что испытывали танцовщицы, но и из-за того, что испытывал он сам, когда они совали свои бритые киски ему прямо в лицо.

Возможно ли вообще выписать персонаж Лолиты так, чтобы он вызывал у читателя симпатию и сочувствие?

Как мужчины могут находить удовольствие в подобных вещах? Я чувствую себя каким-то опустившимся мерзавцем.

Демарко нашел эти записи любопытными. Но, лишь дойдя до девятой страницы, он наткнулся на то, что, по его мнению, могло оказаться полезным для следствия. «Первая сцена!» – прочитал сержант. Запись была сделана всего четыре недели назад.

Если вы встанете достаточно рано, а еще лучше не сомкнете своих глаз всю ночь, то серый свет едва забрезжившего утра обнажит перед вами все осколки минувшей ночи, весь ее шлак, теперь уже отшелушенный от криков, фальши и бравады, навеянной виски. Не оставив от нее ничего, кроме липкой, выжатой обертки, очищенной от грубости и пошлости. В этот последний сумеречный час до восхода солнца все ваши визжащие духи испытают приглушенные страдания, их пульсирующие сердца сдавит нечто похожее на примирение. Только это будет не тихое, а вымученное, утомленное перемирие. Хотя еще пока и не капитуляция.

Именно в таком расположении духа я впервые повстречал Аннабел. После одной долгой ночи, которую провел, припав грудью к щербатой металлической кромке барной стойки в старом отеле «Клэрборн», недавно переименованном в «Эри Даунтаунер», но все еще таком же обшарпанном, как раньше. Таком же тусклом и мрачном. С его старыми, поцарапанными столами и стульями, грязными занавесками, потертым и заляпанным пятнами ковром. И воздухом хотя и не прокуренным, но все еще затхлым и полным призрачного дыма сигарет и папирос без фильтра, чадивших в нем на протяжении шестидесяти лет. Воздухом, все еще «благоухающим джином», как сказал бы Твен. Так вот, после той долгой ночи я побрел заплетающимися ногами на улицу, а выйдя из отеля, направился вниз по Стейт-стрит к причалам – наполнить свои легкие озерным кислородом, сдобренным дизельным перегаром барж и других грузовых посудин и приправленным испарениями медицинских отходов, ворошимых судами. Там я встал у перил и позволил ночи себя окутать. Время от времени я слышал чьи-то шаги в темноте, но ни разу не вскинул глаза наверх. Я улыбался воде, которую слышал, но не видел. Я улыбался своим мыслям о черном забытьи и только надеялся, что оно пройдет быстро, если наступит, без угроз и требований грабителей и без торга за мою жизнь, к которому я совсем не был склонен.

Увы, меня никто не потревожил. И я снова пошел по Стейт-стрит, но уже наверх, к Перри-сквер. А там уселся на скамейку, приняв ее за свое кресло забвения. Но его чудодейственная сила явно куда-то утекла. Или растворилась в собачьей моче… А может, иссякла, не выдержав минетов и анальных совокуплений, постука пальцев, детских пуков, газов, капель растаявшего мороженого и грязных подгузников. Потому что у меня не получалось забыть ничего.

Прошел еще час. А затем… затем я вдруг различил звук пронзительной боли. Я не узнал его тогда и могу услышать только сейчас, в отдаленной перспективе памяти. Но это был именно такой звук – с такой болью, какой я никогда прежде не знал. Болью, выворачивавшей душу, которую, как мне казалось, и так уже всю вывернуло наружу от муки. И эта боль явилась мне в облике юной бредущей девушки – сначала показавшейся мне неясной серой фигуркой, сотканной из дымки и вынырнувшей из дымки. И только потом, когда она приблизилась по дорожке к моей скамейке, я разглядел ее босые ноги, обнаженные руки, тонкие колечки проволоки, свисавшие с каждого уха и колыхавшиеся при каждом ее движении. Услышал музыку ее шагов и подумал о ее нежных ушках – как они могли выносить такой жуткий шум, глухую, тяжелую барабанную дробь и визгливо-кричащий вокал? Шаг за шагом девушка сокращала дистанцию, разделявшую нас. Но не замечала меня. Я был черным невидимым угольком на скамейке пустого парка. Она наверняка пробегала мимо этой скамьи сотни раз раньше; и скамейка всегда пустовала. Потому она и теперь полагала, что вокруг никого больше нет. Она уже была совсем близко от меня, когда я заметил в ней осознание. Открыв в изумлении ротик, девушка резко остановилась, а потом отпрянула в сторону, споткнулась на краю дорожки, подвернула лодыжку и упала, слишком потрясенная, чтобы вымолвить даже слово. Свернувшись калачиком, она молча глядела на меня.

Я поднял обе руки: «Смотри – я стою и не двигаюсь».

Она вцепилась пальчиками в маленькую сумочку, висевшую на поясе вокруг талии: «У меня есть газовый баллончик!»

«Он тебе не потребуется. Клянусь. Я не сдвинусь ни на дюйм». Наверное, я прикусил губу, потому что вдруг ощутил во рту привкус крови и виски. И этот привкус и охладил, и одурманил меня.

– Господи! – воскликнул Демарко. – Неужели кому-то это покажется забавным?

Под первой сценой Хьюстон написал: «Не отдает ли набоковщиной? Может, лучше выбрать стиль похожий, но более современный и менее осмысленный – а-ля Буковски?»

Демарко достал блокнот и сделал пометку на первой странице: «Кто такой Буковски?»

Новая запись Хьюстона была датирована следующим днем.

В ее глазах беззащитность, которая меня обезоруживает. И в этой ее беззащитности больше невинности, чем первородной наготы. Я представляю, как она лежит рядом со мной, позволяет мне делать разные темные вещи, удовлетворять все низменные, похотливые желания, которые я могу себе вообразить. И даже тогда ее глаза сияют чистотой непорочности. Они зеленее шлифованного нефрита и сверкают ярче, чем горит нефрит в лучах солнца. Я вижу в них не просто свое нагое отражение. Я вижу в них себя разоблаченным, абсолютно прозрачным. Со всеми пятнами и прожилками низменной грязи, проступающей из меня, как моторное масло, разлитое на снегу.

Демарко снова раскрыл свой блокнот на чистой странице и написал вверху крупными буквами: Аннабел. Под этим именем сержант дописал: «выглядит невинной», а ниже сделал еще одну приписку: «глаза зеленые».

Две следующие записи, отчеркнутые тонкими сплошными линиями, не были датированы. И кроме них на этой странице больше ничего не было.

Я влюбился в умирающую девушку. Во всяком случае, она говорит, что умирает. Хотя выглядит вполне здоровой и сексуально привлекательной, как обладательница «Тройной короны».

Когда она спит, мне хочется овладеть ею. Мне хочется пожрать ее всю, заглотить без остатка, как заглатывает удав молодую антилопу. После этого я бы улегся на солнце, ощущая ее в своем нутре и слизывая со своих губ ее вкус, и проспал бы до тех пор, пока во мне не растворились бы все ее клеточки.

Пока Демарко читал эти отрывки, беспокойная мысль не давала ему покоя: «Кто этот персонаж? Может быть, Хьюстон пытался представить себе, что думает больной, страдающий психическим расстройством мужчина?»

А затем сознание сержанта пронзила еще более тревожная мысль: а что, если все это говорит не герой Хьюстона? Что, если это сам Хьюстон?

– Черт побери, – выругался Демарко.

Через минуту он достал календарь. Первая сцена была написана в воскресенье, следующая – в понедельник. А остальные были без даты. «Почему не все записи датированы? – задумался сержант. – Может, иногда Хьюстон делал их в спешке? Или недатированные записи были сделаны в тот же день, что и датированная запись перед ними? И имеет ли вообще это какое-то значение?»

По словам Нейтана Бриссена, Хьюстон думал, что нашел наконец свою Аннабел в стрип-клубе – примерно за шесть недель до своего исчезновения. Но что, если он знал ее еще раньше, до встречи в клубе? Что-то в этой женщине проняло его, взбудоражило его сознание. Может быть, он влюбился в нее. А может, и нет. Но на следующий день он продолжал о ней думать. Возможно, в тот вечер, в четверг, он пришел в ее клуб в первый раз. Сказала ли она ему – в их первую встречу, – что танцевала топлес? Наверное, сказала. И, может быть, Хьюстон рассказал ей о новом романе, который писал. Возможно, она узнала его – возможно, это она была влюблена! Как бы там ни было, но Хьюстон сделал свою последнюю запись – о пожирании ее живьем – в неустановленную дату.

В своем блокноте Демарко записал:

Не завладела ли им одержимость Аннабел и не привела ли эта одержимость к ее убийству?

Не помогла ли ему Аннабел расправиться с семьей?

Возможные мотивы других? Сумасшедший поклонник? Безумный напарник наркомана, порешившего мать Хьюстона? А может, у Аннабел был парень, и он узнал о ее шашнях с Хьюстоном? А если мотив – профессиональная зависть… Тогда кто? Дентон? Конеску? Кто-то еще?

Демарко какое-то время вчитывался в эти вопросы, размышляя над каждым. Зачем Хьюстону убивать Аннабел? И когда он мог ее убить? Никаких сообщений о пропавших стриптизершах не было. Как, впрочем, и неопознанных тел… Демарко зачеркнул первый вопрос и посмотрел на остальные. Наличие соучастника у наркомана могло бы объяснить два способа убийства – колотую рану у малыша и перерезанные горла у всех остальных. «Стоп! – сказал себе сержант. – Подожди. Ты же отождествляешь писателя с его героем. Но ведь все эти записи – вымысел. Просто выдуманная история. В ней описывается не Хьюстон».

Демарко уже был готов перечеркнуть все вопросы, но вдруг остановился, оторвал от бумаги ручку, еще раз перечитал вопросы и оставил их как есть.

Неужели писатель перевоплотился в своего героя? Неужели убийство матери и самоубийство отца надломили Хьюстона, породили в нем ярость, с которой он пытался бороться, но которую так и не смог обуздать? Демарко отлично знал, что такое подавляемая ярость. И понимал, как одно-единственное событие могло порушить всю благополучную прежде жизнь и оставить ее обрывки трепетать и беспомощно биться под дуновением ураганных ветров черной ночи.

Но разобраться во всем, что произошло с Хьюстоном, отделить зерна от плевел у Демарко пока не получалось. Существовала ли Аннабел в реальности? Как и стрип-клуб, в котором она якобы работала? Или они были писательским вымыслом? Где проходила черта, отделяющая Хьюстона от автора этих записей, изобличающих самые темные и низменные инстинкты мужчины? Сочинения Хьюстона раньше никогда не были настолько мрачными и зловещими. Где та оптимистичная, обнадеживающая история, о которой ему говорил Нейтан? Или до ее концовки было еще слишком далеко?

В этих записях сержанту представал совершенно другой писатель – не тот, которого он знал (или считал, что знает). Насколько его голос был неискренним и фальшивым? И насколько он отражал характер самого человека?

Демарко откинулся на спинку стула. И посмотрел на свои руки в белых перчатках. «А сколько в тебе самом притворства и фальши?»

– Мы все притворяемся и носим личину – каждый свою, – в голос ответил себе Демарко. – Настоящие мы только ночью.

Глава 31

Вернувшись в лес, Хьюстон пошел по своим собственным следам обратно к Брэдли. Чтобы свести свои шансы быть замеченным к минимуму, он старался все время держаться в зарослях и в то же время достаточно близко от группы зданий, чтобы высматривать удобное место для выхода из них. Такое место, где он бы не вызвал никакого подозрения, где его могли принять за какого-нибудь спортсмена-ходока, вышедшего на разминку, или какого-нибудь яппи-пантеиста, которому не достало ума отправиться на природу в подходящей для таких прогулок обуви.

«Вы должны предугадывать вопросы читателей, а потом обозначать и раскрывать их, – всегда повторял Хьюстон своим студентам. – Вопросы о мотивации. Намерениях героев. В произведении ничто не может происходить просто так, без умысла и конечной цели. Предугадывайте и раскрывайте».

Из леса ему хорошо были видны тыльные стороны двухэтажного, отделанного сайдингом коттеджа и небольшого, обшитого вагонкой домика. А между ними стоял гараж с галечным выездом на шоссе. Хьюстон свернул к этому гаражу, а затем, примерно в двадцати футах от кромки леса, наткнулся на выложенный из камней круг с обуглившимися головешками – кострище! Старый кухонный стул, полусгнившее сиденье на ржавой металлической раме. Сигаретные окурки, кем-то брошенные в костер и не долетевшие до него.

«Чье-то укромное местечко», – подумал Хьюстон. Он внимательно изучил оба дома. В деревянном домике темно, окна зашторены. На заднем дворе не было ничего, кроме пустого деревянного стола для пикника и двух лавок. Густую траву присыпали опавшие жухлые листья, принесенные ветром из леса. «Похоже, летний домик, – предположил Хьюстон. – Или охотничий». За двухэтажным домом он разглядел вычурные качели. Но их алюминиевая распорка была погнута. А красная краска уже потускнела от времени. «Должно быть, ребенок или дети, качавшиеся на этих качелях, стали слишком большими и тяжелыми для них. Возможно, они уже подростки». Как бы там ни было, но в доме тоже было темно и тихо. «Родители на работе, дети в школе», – сказал себе Хьюстон. Вход в гараж находился сбоку. В оконце его деревянной двери зазывно блеснул солнечный лучик. «Дверь может быть заперта, а может быть, и не заперта. Лучшего места ты не найдешь!»

Хьюстон знал, что делать. Некоторые его персонажи уже делали такое. Он наблюдал за ними, когда описывал это. И уже тогда продумал все до мелочей. Надо подойти целенаправленно к гаражной двери и быстро дернуть за ручку. Если дверь не заперта – ты тут же окажешься внутри. А если заперта, тогда ты должен без колебаний ударить локтем по стеклу, просунуть внутрь руку, не обращая внимания на все еще сыплющиеся на бетонный пол осколки, найти замок или засов, отпереть его, открыть дверь и шагнуть внутрь. Звон бьющегося стекла может привлечь внимание соседей, и они отвлекутся от своих дел, прислушаются и попытаются понять, откуда этот звук доносится. Но к тому времени ты уже будешь находиться внутри, разыскивая монтировку. А выйти незамеченным менее проблематично, чем войти. «Ты все это знаешь, – сказал себе Хьюстон. – Ты все это проделывал мысленно уже несколько раз. Просто пойди и сделай это на практике!»

Он вытащил из кармана солнечные очки и надел их. Затем надвинул козырек бейсболки на лоб. Собрался с силами и приготовился.

Но качели все испортили. Высосали всю его энергию. Дети вернулись из школы домой, выбежали на задний двор и взобрались на них. Они разговаривали о чем-то и смеялись. Алисса уперлась ногами в землю, отступила ими как можно дальше назад, потом поджала ноги и резко полетела вперед. Томми качался более плавно, осторожно держа на коленях маленького Дэви.

Звук разбивающегося стекла… и всякое движение замерло. Дети встали на землю. «Что это за человек вон там?» – спросила Алисса. «Беги в дом и позови папу!» – велел ей Томми.

Пошатываясь, Хьюстон побрел обратно к кострищу. Вцепившись в старый кухонный стул, чтобы не упасть, он уставился на головешки. И снова ощутил в груди пульсацию – рыдания заклокотали в ней, сотрясли ребра, перекрыли ему воздух, просясь наружу. Не в силах больше им сопротивляться, Хьюстон опустился на колени, опрокинул стул и уткнулся в него. И зарыдал, скребя руками по золе и желая только одного – умереть. «Господи, позволь мне умереть».

Глава 32

Демарко трижды сворачивал не туда, прежде чем нашел верное место. «Проедете миль десять, может, чуть меньше, на север по 58-й, – проинструктировал его один из патрульных. – После того, как увидите по правой стороне загородный клуб, вам останется проехать примерно милю. Там, по левой стороне, будет салон красоты „Вита“. Забавное название для салона, обустроенного в бывшем гараже, не правда ли? Затем еще пара домов. А дальше ищите грунтовую дорогу на той же стороне. До клуба по ней мили полторы. А называется он „Уисперс“».

Однако на трассе не было никакого указателя, ни одного рекламного щита, который бы подсказал сержанту, куда сворачивать. И в безлунной темноте ранней ночи на перекрестках без опознавательных знаков найти нужную грунтовую дорогу оказалось не так-то легко. Первая грунтовка, на которую он свернул, привела Демарко к баптистской церкви, обустроенной в желтом стальном здании. В церкви, как и на парковке перед ней, не оказалось ни одной живой души. Подсвеченный знак на узкой полосе газона советовал: «Вы блуждаете в темноте? Следуйте за Солнцем!»

Вторая грунтовка оборвалась возле фермерского дома. Притормозив на съезде к нему, Демарко смог заглянуть в его столовую. За столом в хорошо освещенной комнате восседали четыре человека. Ближе всех к окну находился мужчина лет семидесяти; а далее, по часовой стрелке, за столом сидели еще один мужчина, лет на тридцать моложе, женщина среднего возраста с короткими каштановыми волосами и мальчик в красной бейсбольной кепке. Когда свет автомобильных фар скользнул по окну, все четверо обернулись и уставились на Демарко. «Прошу прощения», – сказал громко сержант и быстро крутанул руль влево, готовясь дать задний ход. Но никто из смотревших на него людей не выказал ни малейшего удивления или тревоги. И Демарко понял, что он не первый водитель, поехавший ошибочно по тупиковой грунтовке. Наверное, в выходные сюда каждую ночь по несколько раз заезжали полупьяные мужчины, ищущие голых девиц, их внимания, ласк и иллюзии страсти. Семейство секунд пять поглазело на автомобиль сержанта, а потом седовласый старик перевел взгляд на стол и поднял руку. И Демарко увидел, что они играли за столом в карты. Сержант улыбнулся и в то же время почувствовал зависть. Он был последним в своем роду и без чуда или Божьего вмешательства ему уже, наверное, не суждено было сыграть в карты или какую другую игру с собственным внуком.

Демарко развернулся и быстро поехал прочь. Внезапно из ниоткуда перед его бампером появились четыре оголодавшие дворняги – все разного роста, но одинаково громко заливающиеся лаем и явно готовые отведать на вкус и металл, и резину. Только стоило Демарко выехать на трассу, как они, словно по сигналу, отстали и потрусили назад домой. Он стал им больше не интересен, как оказался неинтересным и их хозяевам. Так – мимолетное отвлечение, не более того.

Третья грунтовка, узкая и вся в рытвинах, через милю с небольшим круто повернула в сторону. И там, за шеренгой тюльпанных деревьев, оголенных осенними ветрами, сержант увидел наконец утрамбованную стоянку перед длинным и низким деревянным строением. Его потрескавшиеся от непогоды доски были некрашены. Только дверь была побелена, и на ней кто-то небрежно написал красными буквами: «Уисперс». Жестяная кровля почти сливалась с черным небом, и все здание выглядело так, будто прежде служило ангаром или лесопилкой. Может, тот седовласый мужчина в столовой когда-то владел этой землей, возделывал ее и построил на ней себе дом из бруса, заготовленного на собственной лесопилке. А теперь его семейство выращивало на нескольких акрах сою и жило на субсидии властей, а владелец клуба «Уисперс» собирал богатый урожай долларов на благодатной почве людских фантазий.

Из клуба доносилось приглушенное бренчание гитар – тот самый жутко визгливый рок, который всегда действовал Демарко на нервы. Сержант предпочитал более спокойные мелодии Норы Джонс, Рики Ли Джонс, Корин Бэйли Лэй и даже – когда его горло щекотал и согревал щедрый «Джек Дэниэлс», навеивая особое настроение, – Билли Холидей, Дины Вашингтон и потрясающей Этты Джеймс. Впрочем, он приехал в этот клуб не ради музыки.

Открыв белую дверь, Демарко попал в маленькую прихожую, украшенную софитами. Неожиданно яркий свет и рев музыки огорошили Демарко и заставили его больной глаз заслезиться. Сержант замер на месте, моргая и пялясь на желтую стену впереди. Слева от него камнем, падающим по трубе, пророкотал мужской голос: «С вас пятнадцать долларов».

Мужчина сидел на низком табурете за грязным стеклом – низкорослый и худосочный, с тонкой улыбкой на бледных и тонких губах. Возраст этого мумифицированного алкоголем и табаком человека трудно поддавался определению; ему можно было дать и пятьдесят, и шестьдесят пять лет. А взгляд был как у бездомного пса – напряженный, настороженный и подозрительный.

Демарко сунул двадцатку в отверстие в стекле и получил пять долларов сдачи.

– Дайте мне вашу левую руку, сэр, – произнес человек и показал ему резиновый штамп.

Демарко просунул в отверстие руку, потом вытащил ее и покосился на кляксу черных чернил.

– Что это? Белка? Или суслик?

– Без понятия, – ответил мужчина и добавил: – Наслаждайтесь.

Когда Демарко снова посмотрел на желтую стену, он уже смог различить желтую ручку и полотно двери. Дверь сотрясалась от музыки, гремевшей со всех сторон. Пересилив себя, Демарко толкнул дверь. И тут же снова сощурился и заморгал. Комната, в которой он очутился, была настолько же темной, насколько светлой была прихожая, оставшаяся у сержанта за спиной. Он придержал желтую дверь приоткрытой, давая глазам привыкнуть и исподволь разглядывая помещение с дощатым полом.

Ширина его была порядка тридцати футов. Прямо напротив Демарко, на стене над закрытой дверью висел тусклый красный указатель выхода. Слева от него стоял автомат с кока-колой, а рядом с ним большой мусорный бак. Дальше виднелась еще одна открытая дверь. А над ней табличка с надписью «Туалетная комната». Все помещение освещалось подсветкой двух указателей и автомата с колой и светом, просачивающимся из двух открытых дверей в разных концах стены слева. «Обе двери ведут к сцене, на которой танцуют юные девицы», – предположил Демарко.

Два из пяти столиков были заняты; за одним из них сидели три танцовщицы в откровенных нарядах; за другим – невысокий и лысый мужчина в очках, упорно пялившийся на бутылку с диетической колой, пока темноволосая девица в леопардовых панталонах и лифчике терлась о его ногу. И эта девица, и те трое, что сидели за первым столиком, дружно обернулись и оценивающе оглядели вошедшего Демарко. И так же дружно улыбнулись ему. Они бурили его глазами так, словно хотели увидеть на лбу у сержанта выписку о состоянии его банковского счета. На Демарко были брюки цвета хаки, черная трикотажная рубашка, белый поплиновый пиджак поверх нее и коричневые ботинки – в полном соответствии с его представлениями о стиле «кэжуал». Сержант очень надеялся, что по крайней мере в этот вечер он походил на какого-нибудь бизнесмена, например торгового агента. Танцовщицы продолжали улыбаться ему, и Демарко расценил это как хороший знак. Хотя понимал, что лицо может выдать его. Иногда люди говорили ему, что он похож на Томми Ли Джонса, но Демарко считал такое сравнение оскорбительным для замечательного актера.

Потом одна из девиц встала и направилась к нему. И на какой-то миг сержант снова ощутил себя шестнадцатилетним юнцом, танцующим свой первый школьный танец с девушкой. Вспомнил, как хотел запереть дверь, боясь оконфузиться. И по спине у него пробежали мурашки.

Ростом девица была больше метра семидесяти (с учетом высоченных каблуков). Ее длинные рыжие волосы в полумраке казались красновато-коричневыми, а крылья носа, как у Джулии Робертс, при улыбке сильно растягивались. Но Демарко засомневался, что ее лицо привлекало большое внимание посетителей. Из одежды на девушке была только короткая белая накидка, застегнутая на одну пуговицу и отороченная кроличьим мехом по горловине и поясу. Быстрого взгляда сержанту хватило, чтобы понять, что никакого другого меха у нее не было. Демарко почувствовал, как по телу разлилось тепло, кровь побежала быстрее, кинулась ему в лицо.

Девушка взяла Демарко за руку и наклонилась к его уху, чтобы музыка не смогла заглушить ее голос; ее запах обволок его со всех сторон, волосы защекотали ему руку, и живот от этого прикосновения затрепетал.

– Ты похож на девственника, – заговорила девушка.

Демарко ничего не ответил, только немного приподнял брови.

– Ты здесь первый раз, – сказала она.

– Да, – подтвердил Демарко.

– Не волнуйся. Я специализируюсь на девственниках.

Она подвела Демарко к столику. И, когда он сел, положила свои руки ему на колени, отодвинула его ноги от стола и присела на них боком. Ее накидка распахнулась ниже талии, и Демарко увидел ровную бледность кожи от колен до пуговицы на животе.

– Так как тебя зовут, милый? – спросила девушка.

– Томас, – назвал Демарко первое пришедшее ему на ум имя.

– О, у нас здесь много разных Томасов, – поддразнила его девушка.

Демарко улыбнулся. Ее волосы пахли «Одержимостью» – ароматом, который всегда предпочитала его жена.

– А как твое имя? – поинтересовался Демарко.

– Меня зовут Ариэль. Как в «Русалочке», диснеевском мультике.

Она приблизила свой ротик к его уху и испустила им звук, который и ошарашил, и обезоружил Демарко, лишил его всякой способности мыслить здраво и осознавать происходящее. Это был низкий мурлычущий звук, произведенный одновременно выдохнутым стоном и вращением язычка. Теплота ее дыхания в его ухе вконец одурманила сержанта.

А рука девушки уже заскользила по его бедрам и между ног. События принимали такой оборот, который Демарко не мог контролировать. Реакция его тела на ее прикосновения и пугала, и веселила его.

– Так что же привело тебя сюда сегодня вечером? – спросила девушка. – Решил просто развлечься? Получить удовольствие? Или испытать наслаждение? Настоящее наслаждение?

С ее вопросом песня, вырывавшаяся из динамиков, закончилась, оставив Демарко в тишине и полумраке с возбужденной промежностью. Но, прежде чем он смог сформулировать свой ответ, из динамиков полилась новая песня, теперь уже в энергично-приподнятом стиле кантри. «Если что-то дается тебе нелегко, – запела Таня Такер, – выбрось это из головы…»

– Я пришел посмотреть твой танец, – сказал наконец Демарко.

– Мы начнем танцевать не раньше чем через час, милый. И что мы будем все это время делать?

– Понятия не имею, – ответил сержант. – Может, я пока возьму тебе что-нибудь выпить, а потом мы обсудим все варианты?

Ариэль взмахнула рукой в воздухе и щелкнула пальцами. Проследив за ее взглядом, Демарко увидел женщину за низкой стойкой бара у входа на сцену. Через несколько секунд барменша подошла к их столику и поставила перед Ариэль небольшую бутылочку шампанского и волнистый бокал.

– А вы что будете, сэр? – спросила она Демарко.

Сержанту показалось, что он заметил в ее взгляде легкую тень неодобрения. Барменше было около сорока лет, и ее длинноногое тело и большие груди уже начинали уступать силе тяжести. Но лицо все еще пыталось бороться с необратимым воздействием времени.

– Двойной «Джек», – сказал ей Демарко. – Безо льда.

Барменша развернулась и удалилась.

А Ариэль, положив руку на щеку Демарко, снова притянула его лицо к себе.

– Мы можем потанцевать, – сказала она. – Это займет какое-то время.

– Боюсь, танцор из меня никудышный.

Девица хихикнула.

– Песня для танца в отдельной комнате стоит двадцать баксов. А за пятьдесят ты можешь получить двадцатиминутный танец на диване, – она снова почти касалась губами его уха. – А дверь в комнату с диваном зашторивается занавеской.

Демарко кивнул.

– Что, звучит неплохо?

– Даже очень неплохо.

Он налил в ее бокал немного шампанского. Девица взяла бокал и отпила глоток. Затем приблизила свои губы к губам Демарко и выпустила ему на язык струйку согретого ее ртом шампанского. Сержант почувствовал влажность и сладость ее губ. А когда головокружение прошло, подумал: «Отличный способ заработать гепатит!»

К ним снова подошла барменша и поставила перед ним бокал.

– Спасибо, – поблагодарил ее Демарко.

Барменша натужно улыбнулась и, уходя, слегка шлепнула Ариэль по плечу.

Глаза девицы широко распахнулись. Она бросила взгляд на Демарко, а потом быстро отвела глаза в сторону.

– Я сейчас вернусь, – сказала она.

Схватив свой бокал и бутылочку шампанского, девица соскользнула с его колен и поспешно удалилась. Меховая оторочка белой накидки постаралась прикрыть ее тыл, но оказалась слишком коротка. Демарко проводил ее взглядом и понял, что девица к нему больше не вернется. А будь у него возможность, он бы не отказался погладить кроличий мех.

Некоторое время сержант молча попивал свой виски. Потом резко встал с бокалом в руке и устремился к барной стойке. Улыбнувшись барменше, в тусклых глазах которой угадывались мысли об увольнении, Демарко спросил:

– Мы с вами знакомы?

– Не припомню, чтобы я имела удовольствие вас знать, – буркнула барменша.

– Вы приняли меня за копа. Я заметил, как вы шлепнули по плечу мою собеседницу.

– Мне кажется, вы похожи на копа.

– А мне кажется, что мы с вами встречались раньше.

Барменша пожала плечами:

– Если только в прошлой жизни.

– Наверное, когда я работал в отделе нравов.

– Точно.

Демарко допил виски. Барменша достала из барной стойки бутылку и подлила ему в бокал.

– Я здесь не для того, чтобы доставить кому-то неприятности, – сказал сержант.

– Я тоже.

– Мне только хотелось бы получить ответы на несколько вопросов.

Несколько секунд барменша буравила его пристальным взглядом. Потом отвернулась. А еще через секунду снова посмотрела на него.

– Если речь о том профессоре, я вам мало чем могу помочь.

– Какая сообразительность! – похвалил ее Демарко.

Барменша снова пожала плечами:

– Он единственный из наших посетителей фигурировал потом в газетах.

– И?

– Он приходил к нам в клуб. Это все, что я о нем знаю.

– Кроме того, что он – профессор…

– Некоторые гости не умеют врать и выдавать себя за тех, кем не являются на самом деле, – скривилась барменша.

– А о чем еще он вам не соврал?

– Мне? Я не общаюсь с посетителями заведения. Я только принимаю у них заказы.

Демарко кивнул и глотнул виски. Сейчас, играя более знакомую роль, он чувствовал себя уже гораздо комфортней. Аромат и тепло, исходившие от Ариэль, ее умелые прикосновения на какое-то время выбили его из колеи, лишили уверенности и увлекли в неопределенность, какой он не знал уже долгое время. Как же легко может мужчина поддаться на уловки искушенной женщины! Как быстро он может потерять голову в таком заманчиво-обманчивом месте.

«Даже такой мужчина, как Томас Хьюстон?» – спросил себя сержант. Хьюстон женился на необыкновенно красивой женщине и, по всеобщему мнению, был вполне себе счастлив в браке. С другой стороны, тринадцать лет супружеской жизни могут сделать мужчину мятущимся. Ищущим. Охочим до неизвестного, только воображаемого. Возможно, даже страшащимся неотвратимого старения и тех потерь, которые оно сулит.

Что там ответил Билл Клинтон, когда его спросили: «Почему человек такого уровня, как вы, господин Президент, достигший всего, чего только желал, может сбиться с истинного пути?»

«Потому что может», – сказал скользкий Вилли. Он приложил все усилия, чтобы выглядеть раскаивающимся, сожалеющим и самобичующимся, но так и не смог стереть со своих губ лукавую и самонадеянную улыбку.

Испытывал ли Томас Хьюстон подобную слабость?

– Если вы с ним никогда не общались, – спросил барменшу Демарко, – как вы узнали, что он – профессор?

– Девчонки болтают. А кроме того, если я работаю в таком месте, это совсем не значит, что я необразованная. И иногда я читаю газеты.

– Вот это-то и озадачивает меня, – сказал Демарко. – Зачем такому известному рисковать своей репутацией ради…

– Общения с такими опустившимися людьми, как мы?

Демарко вгляделся в ее лицо пристальней. Оно действительно начало казаться ему знакомым.

– Пожалуй, я избавлю вас от мучительного копания в памяти, – сказала барменша. – Вы задерживали меня пару раз лет десять-двенадцать тому назад. Меня и еще несколько моих подружек.

– За содержание притона?

– Это нам тогда предъявили. Лично я считаю себя щепетильной домохозяйкой.

– Щепетильной… – повторил сержант и улыбнулся.

– А то! Шалавы разбегаются при одном упоминании моего имени.

– На Четвертой улице, – вспомнил Демарко. – Чуть выше от шлюпочной гавани.

Барменша кивнула:

– Там сейчас магазин подарков. На первом этаже какой-то парень демонстрирует выдувку стекла.

То, как барменша произнесла «выдувку стекла», заставило сержанта улыбнуться еще раз.

– Догадайтесь, кто обучил его этой технике, – сказала барменша.

Демарко ухмыльнулся и помотал головой. Отпил еще глоток виски. И тут его осенило:

– Бонни?

– Ну, наконец-то! Ай, молодец! Вы, что же, помните имена всех, кого вам доводилось задерживать?

– Нет, только тех, кто предлагал мне секс.

Барменша снова пожала плечами:

– Пользуйся дарами, которые тебе дал Господь! Так мне всегда повторяла мама.

– Думаю, что это суждение очень популярно здесь.

– Одиннадцатая заповедь.

– А остальные десять вы помните?

Даже не потрудившись выдавить из себя улыбку, барменша выпалила их на одном дыхании: «Не плюйся, не ругайся, не прикасайся к танцовщицам, не дерись, не кури, не болтай по мобильнику, не снимай видео, не связывайся с малолетками, не жри возле сцены и не распивай напитков, купленных в другом баре».

– Готов побиться об заклад, что вы можете перечислить и имена семи гномов.

– Мы пригласили их на новогодний вечер. Советую вам прийти посмотреть. Шоу будет зашибись.

Демарко рассмеялся, а затем почувствовал вину – от того, что ему вдруг стало так весело.

– Может, лучше вернемся к предмету разговора?

– Давайте сначала снова наполним этот бокал.

Сержант задумался над ее предложением. Он не был при исполнении. Приехал в клуб по собственной инициативе. И будь он сейчас дома, он обязательно бы держал в руке бокал, а его веки уже бы слипались.

– Пожалуй, пару капель.

Барменша наполнила ему бокал наполовину.

– Вы считаете это парой капель?

– Я никогда так не говорю. Чтобы не оскорбить чувства мужчины.

– Ай, прекратите.

– Прекращу, если увижу, что вы действительно этого хотите.

Демарко повернулся к барной стойке спиной, чтобы она не заметила его неконтролируемую ухмылку. И стал разглядывать сцену. Вокруг низкого подиума из фанеры стояло несколько недорогих стульев с черными подушками сидений. Вокруг сцены уже сидели восемь гостей, предвкушая выступление первой танцовщицы. Над сценой вращался зеркальный шар, отбрасывая блики света по всему залу.

В задней и боковой стене зала было по три дверных проема. Два дверных проема в задней стене вели в крошечные комнатки, в которых тоже стояло по стулу. В одной из них обнаженная девушка, оседлав одетого мужчину, сидевшего с закинутой назад головой, прикрытыми глазами и безвольно болтающимися по сторонам руками, ритмично извивалась на нем, подскакивая и опускаясь под песню Ашера «Красиво и медленно». Третья комнатка, судя по всему, пустовала. Но Демарко разглядел в глубине ее еще одну дверь. «Должно быть, артистическая уборная танцовщиц», – хмыкнул он.

На всех трех дверных проемах в дальней стене висели темные тяжелые занавеси. «Танцы на диване», – догадался сержант. Пятьдесят долларов за двадцать минут.

Он снова повернулся к Бонни.

– Так что предпочитал здесь Томас Хьюстон? Бьюсь об заклад – танцы на диване…

– Танец на диване. Один. Один за вечер.

– Это как? Двадцать минут – и все? И он уходил?

– Он сначала наблюдал за танцовщицами, пропускал пару рюмок. Потом – танец на диване. И домой.

– И всегда с одной и той же девушкой? Оставался в комнате?

Бонни отвернулась и уставилась на зеркальный шар. Когда она снова перевела взгляд на Демарко, на ее лице играла улыбка.

– В мои обязанности не входит подмечать такие вещи. Наоборот – я не должна ничего замечать.

– Это не ваше дело, конечно. Но вы ведь все равно все подмечаете. Вы слишком умная женщина, чтобы не наблюдать за тем, что происходит.

– Я знаю только то, что он больше сюда не приходит. И из-за этого я потеряла регулярный источник и без того небольших доходов.

Демарко понимающе кивнул:

– Это ваше заведение, Бонни?

– До некоторой степени.

– Тогда расскажите мне о девушках, которые здесь работают.

– Что тут рассказывать. Если ты – красотка, приветлива и мила, ты можешь заработать кучу бабок. И все наличными!

– А куча бабок – это сколько?

– В бойкий вечер? Пять-шесть сотен баксов. А иногда и больше.

– А сегодня вечер бойкий?

– Около одиннадцати будет побойчей. К этому времени подтягиваются реально красивые девочки.

– А те, что здесь находятся сейчас, не красивы?

– Вы же всех их давно рассмотрели. Вот и скажите мне, красивы они или нет.

– По-моему, Ариэль – красотка.

– Да, она могла бы работать во вторую смену, если бы захотела.

– А почему же она не хочет, если может заработать больше денег?

– Она предпочитает убаюкивать своего маленького сынишку. – Заметив на лице Демарко изумление, барменша добавила: – А что, вы думаете, ни у кого из этих девчонок не может быть материнских инстинктов?

– Вы знаете их лучше, чем я. Вот и расскажите.

– У нас тут имеются, конечно, шлюшки, сидящие на крэке и героине. Вы наверняка уже заметили парочку таких. Но у нас работают также студентки колледжей. И матери-одиночки, старающиеся прокормить своих детей. Ну, – помялась Бонни, – есть еще девушки, страдающие нервными расстройствами.

– А можно поподробней об этих нервных расстройствах?

– Как давно вы работаете копом? Вы знаете о них больше меня.

Это было так. В его памяти всплыли садисты, мазохисты, боксеры-убийцы, громилы, маленькие потерянные девочки, конченые, дрожащие в ломке наркоманы, распутники, нимфоманки, фетишисты. Демарко знал, почему женщины трахались, когда делали это не ради удовольствия или денег. Они трахались, потому что хотели быть любимыми или жаждали обрести над мужчиной контроль. Или сделать больно себе или кому-то еще. Они трахались ради самоуничтожения, пускай даже временного.

– У профессора Хьюстона была здесь любимица?

– Я только разливаю напитки.

– Да помню я, Бонни, в чем заключается ваша работа. Я просто спрашиваю. И все. Быть может, вы заметили что-то особенное…

– Как правило, после девяти-десяти вечера я настолько занята, что успеваю обращать внимание только на текущие мне в руки деньги. Кстати! С вас тридцать долларов. Плюс чаевые.

– Тридцать долларов? Я же не заказывал те две порции виски; вы мне их сами подлили.

– А я не заставляла вас их пить. Ладно, двадцать баксов за шампанское и пять за один «Джек». Остальное с меня.

Нахмурившись, Демарко выложил на стойку две двадцатки.

– Вечер в клубе «Уисперс» обходится не дешево… Не находите?

– Хотите дешевле, развлекайтесь в других клубах. Вы наверняка их уже все знаете.

Сержант пропустил комментарий барменши мимо ушей.

– Значит, Хьюстон приходил по вечерам в четверг…

– Последний месяц было так.

– А в какое время он здесь появлялся? Около десяти?

– Иногда чуть раньше. И всегда уходил в одиннадцать.

– Он наблюдал за танцовщицами. А потом заказывал танец на диване…

– Оплачивал выпивку и уезжал домой.

– Без приключений…

– Идеальный посетитель.

– А эти танцы на диване…

– Я позову вам Ариэль.

– Нет, мне не надо. Я говорю про Хьюстона.

– Вы уверены? А мне показалось, что между вами проскочила искра…

– Перестаньте!

– Ну вот, а я-то думала, что вижу зарождение любви.

– Бонни, пожалуйста!

– Ариэль могла бы обрести замечательного папашку для своего сынишки.

– В мои планы не входит становиться кому-то папашкой.

– Ариэль играла в школе на валторне. Она рассказывала вам об этом?

– Бонни! Скажите мне лучше следующее: что на самом деле происходит в этих комнатках?

– Видите занавеси?

– Да.

– А то, что за ними?

– Нет.

– Ну, так и я не вижу.

– А одиннадцатая заповедь не применяется за этими шторами?

– Я туда захожу, только чтобы пропылесосить. Так что не знаю.

– А кто может знать?

– Вы… вы сами можете узнать… за пятьдесят баксов.

– Плюс чаевые.

– Вы схватываете на лету, сержант Демарко.

– Но не так быстро, как вы, – с этими словами он осушил свой бокал и спокойно поставил его на барную стойку. – Мне необходимо узнать, кому из девушек Хьюстон отдавал предпочтение. Эта особа, скорее всего, юная…

– Здесь нет девушек младше двадцати одного года.

– Ну, значит, выглядит очень юной. У нее зеленые глаза. Длинные ноги. Возможно, она прихрамывает, но только слегка. Большинство людей ее хромоту даже не замечают…

– Здесь нет хромоножек, – перебила его Бонни. – А вот зеленых глаз и длинных ног у нас с избытком. Подождите немного и сами увидите.

– Она держит себя в форме. Возможно, занимается в парке йогой, – продолжил Демарко.

– Я не дружу с йогами, – опять вставила Бонни.

– Вы можете быть серьезной хотя бы минуту?

– Послушайте, сержант. Назовите мне хоть какие-то особенные черты, и, быть может, я сумею вам помочь.

– Юная, красивая, длинноногая, зеленоглазая. Этого вам не достаточно?

– Это все равно что гадать на кофейной гуще.

– Тогда, может быть, вы дадите мне имена и адреса всех девушек, работающих в клубе?

– Я не дала бы их вам, даже если бы знала.

– Вы не знаете их имен?

– Я ни с кого не требую резюме. Тут все – фрилансеры. Девушки говорят мне имя, и я их так называю. Они приходят и уходят. Я не лезу в их личные дела.

– И никто из них не нуждается в толике материнской заботы?

Бонни поморщилась, но лишь на мгновение:

– Я не гожусь на роль матери.

Демарко ожидал от нее другой реакции.

– Мне нужна ваша помощь, Бонни, – сказал он. – Иначе мне придется прийти к вам снова. И опросить всех посетителей, переступающих порог вашего заведения. Хотя, может быть, хватит и припаркованной у входа полицейской машины.

Бонни снова вперилась в него. Демарко тоже посмотрел ей прямо в глаза. Наконец барменша выдала:

– Два имени. Это максимум, что я могу для вас сделать. И никаких телефонных номеров, потому что у меня их нет.

– Имена настоящие или рабочие?

– Насколько я знаю, настоящие.

– Буду вам очень признателен за сотрудничество.

Бонни взяла с кассы ручку и маленький блокнот, написала пару слов на первом листке, вырвала его, сложила и вручила Демарко.

– Не могу вам пообещать, что наша новая встреча доставит мне удовольствие. Давайте отложим ее еще лет на десять-двенадцать?

Демарко поднялся, сунул листок в карман пиджака, даже не поглядев на него, одарил барменшу улыбкой и повернулся к ней спиной.

– Я передам Ариэль от вас пожеланье спокойной ночи.

– Не стоит, – бросил, не обернувшись, сержант.

– Я узнаю любовь, когда ее вижу, – догнал его голос Бонни.

Глава 33

«Как какой-то персонаж из рассказа Фланнери О’Коннор», – подумал Хьюстон. Вот до чего он дошел. Прячется в ангаре. Изгой. Преследуемый. Ненавидимый. Загнанный как преступник в грязную темноту. Он прилег у кострища и начал погружаться в пучину своей тьмы. А потом осознал, что его желание не исполнится, и он никогда не достигнет ее дна. У него не было другого выбора, как только продолжать жить еще какое-то время. Поднявшись и собираясь поставить кухонный стул на ножки, Хьюстон вдруг понял, что перед ним – так нужный ему инструмент. Если ему удастся оторвать ножку стула от ржавых шурупов, которыми она прикручена к сиденью, он получит готовую монтировку!

Через полчаса Хьюстон уже находился в безопасности – в ангаре для инвентаря в общественном парке Брэди.

Ангар был без окон, и, чтобы дверь не закрылась, Хьюстон подпер ее ручкой бейсбольной биты. В дюймовый зазор темнота ночи просачивалась в ангар и слегка высветляла кромешную тьму. Хьюстон смог разглядеть три длинные полки, на которых грудились коробки с грязными мячами для игры в бейсбол и софтбол, шлемы и снаряжение для кетчеров. Под полками стояли две пластиковые бочки; в одной хранились бейсбольные биты, в другой – биты для софтбола. Два пакета с продуктами и уже почти опорожненный пакет с апельсиновым соком лежали от него на расстоянии руки. В его бумажнике еще остались две десятидолларовые и четыре однодолларовые купюры. А общий кредитный лимит двух его карточек составлял пятьдесят четыре тысячи долларов. На двух банковских картах было еще тридцать восемь тысяч. У него имелся прекрасный комфортный дом. Но в этом доме никто больше не жил. Он стал теперь проклятым местом. И он взывал к нему, Хьюстону, моля об огне и уничтожении.

Хьюстон сознавал, что О’Коннор описала бы эту сцену с мягким юмором. Ее повествование раскручивалось бы медленно, неспешно, но настойчиво подводя отчаявшегося человека к проявлению милосердия. Хьюстон восхищался рассказами этой писательницы и иногда дикой несообразностью жизней их персонажей. Несообразность его собственной ситуации вызвала бы у него улыбку, как и рассказы О’Коннор, если бы… если бы он не настолько остро сознавал ее неизменность. Хьюстон понимал, что его жизнь уже никогда не станет лучше его теперешнего существования. Ему уже не суждено было подняться выше этого предела – самого нижнего в его бытии.

И ему нужно было что-то поесть. Но при одной мысли о еде его живот сворачивало узлом и к горлу подступала тошнота. Он в состоянии сделать только одно. И тогда, при благополучном исходе, он сможет вернуться в свой прекрасный дом, соберет вокруг себя в последний раз своих домочадцев и отправит их души в небеса – парить в облаках на восходящих потоках воздуха. А сам будет сидеть в это время среди языков красного пламени и наблюдать за тем, как их духи возносятся вверх. И к этому Хьюстон был готов.

«Опять несообразность, Том!» – донесся до него голос Клэр. И он прислушался к нему. Ее голосу можно было доверять. А вот его собственному уже нет.

«Ты собираешься отправить наши души в небеса. Но ты же не веришь ни в Бога, ни в рай… Как же так?» Хьюстон ощущал, как ее пальцы играют его волосами на затылке, чувствовал ее сладковатое дыхание на своем лице.

«Да, – сказал он Клэр, – я хочу, чтобы вы все были в раю».

«А ты сам? Ты теперь уверовал в ад?»

«Да, только в него».

«И ты готов остаться в аду навсегда?»

Хьюстон поглядел на узкую полосу серого света, пробивавшегося сквозь щелку двери. Но ответа на ее вопрос не увидел. Не нашел он ответа ни в запахе сухой пыли, скопившейся на полу. Ни в пакетах с продуктами, ни в своем бумажнике, ни в тошноте, уже не оставлявшей его.

«Я люблю тебя, крошка! – только и смог сказать Хьюстон. – Пожалуйста, прости меня! Пожалуйста, прости меня когда-нибудь. Прошу тебя, крошка! Пожалуйста!»

Глава 34

Демарко чувствовал себя слишком взвинченным, чтобы вернуться домой. Свою последнюю чашку кофе он выпил часов восемь назад. Но все равно ощущал себя так, словно нервы напитались кофеином, а кожная оболочка стала ему тесна – настолько, что хотелось из нее вылезти. Если он поедет сейчас домой, он будет там до половины одиннадцатого. И что потом? Опять усядется перед телевизором, откроет бутылку «Джека» и станет попивать его, пялясь в экран, пока сон не возьмет над ним верх?

«Забудь ты про свой телевизор. Подумай лучше о Хьюстоне! – приказал себе сержант. – Постарайся просчитать этого парня. Залезть ему в голову. Понять ход его мыслей».

Увы, Демарко был слишком возбужден, чтобы сосредоточиться только на этом. Запах Ариэль проник ему под кожу, просочился во все его поры. А остроты Бонни, ее легкий, озороватый сарказм… Господи! Как же ему не хватает общества женщины! Как же ему не хватает женского тепла, аромата и ласк! Доброты и игривости. Задушевного, сочувствующего, любящего взгляда…

Демарко мог, конечно, вернуться в клуб и пообщаться с Ариэль подольше. Рассказать ей, что копы – тоже люди. Не потому, что ей следовало об этом знать. А потому, что за разыгранным ею спектаклем сержант разглядел (или так ему показалось) добродушие. Что-то настоящее, неподдельное… И будь у Ариэль не карие, а зеленые глаза, он, возможно, задался бы вопросом: а не она ли – та самая Аннабел, что так задела за живое Хьюстона?

Нет, возвращаться в клуб Демарко не стал. Не стал он и сворачивать на трассу 417, которая привела бы его домой – туда, куда ему нужно было вернуться. Единственное место, где он мог по-настоящему расслабиться и где никому бы не причинил вреда… никому, кроме себя самого… Вместо этого Демарко проехал вперед еще четверть мили, повернул на федеральную трассу и через двадцать минут припарковался напротив Кейп-Кода Ларейн. Он ненавидел себя за слабость, одолевавшую его вот уже две ночи кряду. За неспособность избавиться от наивной, бессмысленной веры в возможные перемены. Демарко заглушил мотор и вставил CD в плеер. Нора Джонс запела ему о темноте и мрачных закоулках. «Как бы мне хотелось обжечь поцелуем губы, но я понимаю, что не могу победить…»

Свет за занавесками в гостиной Ларейн казался бледно-голубым. «Наверное, она читает… а может, слушает музыку». Ларейн работала учительницей английского языка и литературы в подготовительной школе в Эри. И прежде часто читала ему в постели. «А сейчас она читает самой себе, – подумал Демарко. – И снимает в барах незнакомых мужиков».

Рано или поздно Ларейн должна была оторваться от книги и выглянуть в окно. Она всегда чувствовала, интуитивно угадывала его присутствие рядом. «Я не хочу, чтобы это случилось сегодня ночью, – увещевал себя Демарко. – Я только послушаю песни Норы – всего четыре. А потом заведу мотор и поеду домой. Я ведь хочу только этого. И ничего другого».

На середине третьей песни светильник над входом в Кейп-Код загорелся. Демарко резко вдохнул, задержал дыхание и поморщился: застарелая боль снова сжала ему сердце тисками. В груди забродило и закружило волнение. Ларейн выглянула из окна и увидела его автомобиль. «Сейчас она выключит в гостиной свет… Ну вот, окно стало темным. Теперь поднимется по лестнице наверх. И замрет на несколько минут в ожидании. Входная дверь открыта. Но я не зайду в ее дом. Сегодня я не хочу в него заходить».

«Невысказанная правда снедает тебя изнутри…» – пропела с хрипотцой Нора.

Когда он открыл дверь и вошел внутрь, Ларейн стояла наверху лестницы, глядя в спальню и вцепившись рукой в перила. Тень в затемненном доме… И Демарко ощутил тяжесть отчаяния, которое их обоих ввергло в эту тьму, не давало из нее вырваться и то и дело сводило их вместе в этом доме. Даже не посмотрев на него, Ларейн зашла в спальню. Демарко прислонился к двери: «Езжай домой!»

Но он уже понял, что не поедет. Он не стал бы заходить в Кейп-Код, если бы действительно хотел уехать домой. Он снял ботинки и запер дверь. Потом прошел на кухню и вымыл руки. И только после этого поднялся наверх.

В темной спальне за зашторенными, как обычно, занавесками даже радиоприемник был отвернут к стене – чтобы его тусклый голубоватый блеск не падал на постель. Демарко присел рядом с Ларейн, уловил в темноте ее запах и почувствовал внутри себя пустоту. «Как ты?» – спросил он охрипшим от виски шепотом.

Ларейн ничего не ответила. Через минуту или две она перевернулась на бок и посмотрела на него. Демарко еще не различал очертаний ее обнаженного тела, но уже ощущал его теплоту. И ему жутко захотелось припасть к Ларейн, прижать к себе близко-близко и навсегда отогнать от них обоих терзавшую их боль. Но все, что он смог, – это дотронуться до ее лица и провести пальцем по мягкому контуру подбородка.

Ларейн положила на него руку, скользнула ею между его ног и задержала там.

– Мы не должны этого делать, – сказал Демарко.

Ларейн не произнесла ни слова. Она теперь всегда молчала с ним.

«Как же прервать этот чертов сценарий?» – подумал Демарко. Он так желал этого. Но в то же время сознавал – он приехал сюда, рассчитывая, что отношения между ними и дальше будут выстраиваться по этому сценарию. Рука Ларейн скользила по его телу, ее запах заполнил темноту вокруг. Сценарий написан. Остается его сыграть. Она не станет его целовать, но его руки вольны делать все, что им хочется. Демарко положил одну из них во впадинку между ее грудей, а другую на ложбинку между ног. Он всегда удивлялся тому, какой влажной она становилась от его прикосновений. Всегда гадал, что в их нечастые ночи так возбуждало Ларейн. Мысль о том, что он так сильно нуждается в ней? Или предвидение той тоски, которая накатит на него, когда он потом поедет домой… один?

Не произнося ни слова, Ларейн поглаживала его до тех пор, пока ему этого стало мало. Тогда он откатился, встал и сбросил с себя всю одежду. А когда снова лег на постель, Ларейн повернулась к нему спиной. Обхватив Ларейн за талию, Демарко вошел в нее, услышал ее тихий и быстрый вздох. И больше, как обычно… ни звука.

Из-за ее пассивности он всегда старался двигаться медленно. И при каждом толчке из нее вырывался почти неслышный стон… Но она не сжимала его руки и не произносила ни слова. Он старался быть нежным и осторожным в надежде почувствовать, как мышцы ее ног начнут подрагивать, спина выгнется ему навстречу и она снова поведет себя так, как вела до аварии – когда кричала так громко, что им приходилось закрывать летом окна. А после рождения Райана Демарко даже зажимал ей рот подушкой, чтобы не разбудить малыша.

Но ничего этого больше не происходило. По написанному ею когда-то сценарию он мог ожидать теперь только одного: грудь Ларейн будет быстро вздыматься и опадать, мышцы живота станут напряженными, а руки вцепятся в матрас. Демарко тоже пытался себя сдерживать и контролировать. Но только все глубже и глубже проваливался в темноту и растворялся в ней.

А потом он открыл глаза и ощутил неподвижность лежавшей с ним рядом женщины. Провел рукой по ее животу вверх и почувствовал, как ее руки сжали ему запястье.

Демарко отодвинулся и какое-то время лежал без движений, просто смотря на Ларейн. А потом дотронулся до ее позвонка между плеч. Ларейн дернулась и снова застыла.

Демарко знал, что ему не стоит пытаться с ней заговаривать. Но вдруг в этот раз все пройдет по-другому? Он так надеялся на это! Вдруг та женщина, которая любила слова и учила понимать их красоту школьников, вернется и позволит ему сказать ей несколько слов, излить в них снедавшую его печаль.

– Ларейн! – тихо позвал Демарко.

Но она отстранилась и соскочила с кровати.

– Ларейн, подожди!

Она проскользнула в ванную, заперла дверь и включила горячую воду. Звонкие струи с силой забарабанили по дну ванны и быстро застили все теплым паром.

Домой в ту ночь Демарко возвращался под музыку Пола Уинтера, в которой не было никакой лирики, никакой задушевности и никаких бесполезных слов.

Глава 35

Рассвет принес ту ясность и прозрачность, которые может принести только зябкое ноябрьское утро. В начале девятого Демарко уже стоял на переднем крыльце дома, попивая кофе и надеясь с помощью свежего воздуха избавиться от тяжести в глазах. Неоново-зеленая трава во дворе под лучами поднимавшегося солнца сверкала блестками мерзлых росинок. Стройные тополя по периметру участка отбрасывали на нее зыбкие полосы теней. Все вокруг казалось Демарко таким чистым и новым, что ему невольно захотелось, чтобы эта иллюзия продлилась подольше. Он твердо решил больше не уступать своей слабости, чтобы потом муки сожаления не подрывали его энергию и сосредоточенность на деле. Женщина и трое детей были жестоко убиты. А главный подозреваемый все еще оставался на свободе. И пускай этот человек был знаком и нравился Демарко. Обязанностью сержанта было его задержать, а не устанавливать, виновен он или нет. И он не хотел, чтобы еще один день прошел без какого-то прогресса в этом деле. Насытившись кофеином и солнечным светом, он, возможно, сумеет провести его плодотворно.

Зайдя в то утро в свой кабинет в полицейском участке, Демарко сначала немного постоял у окна. Цифровое табло на здании «Ситизенз Бэнк» на противоположной стороне улицы показывало температуру: два градуса выше ноля. По обе стороны банка и позади него простирались поля кукурузной стерни, переливаясь на солнце оттенками хаки и полыни. А за ними, в отдалении, темнел лесной массив. Этот лесной массив тянулся на север до самого озера Уилхелм. И его прорезали только несколько асфальтовых дорог да четыре непрерывно рокочущие и урчащие полосы федеральной трассы. А число населенных пунктов ограничивалось дюжиной небольших деревушек.

«Ты прячешься где-то там, – сказал сержант беглецу. – Тебе холодно и голодно. И, насколько я могу судить, ты уже не в своем уме. Я найду тебя, приятель!»

Демарко отошел от окна, сел за стол и достал из кармана рубашки листок бумаги, который дала ему накануне вечером Бонни. Он уже передал первое имя – Трейси Батлер – патрульному Кармайклу. Второе имя – Дэнни Рейнольдс – отняло у сержанта еще два часа.

Демарко пробил его в нескольких базах данных известных преступников. Никаких приводов, никаких зацепок. Сержант проверил сведения автотранспортных управлений Пенсильвании и Огайо. Никаких транспортных средств на имя Дэнни Рейнольдс зарегистрировано не было. Демарко проверил ее на наличие судимостей по протоколам судебных заседаний. Созвонился с отделами регистрации имущества трех окружных судов проверить наличие собственности у некоей Дэнни Рейндольс. Поискал это имя в Google, Classmates.com[10], Facebook, EmailFinder.com, People Finder, Zabasearch, ThePublicRecords.com., попробовал четыре почтовых индекса на Whitepages.com[11]. И никакого адреса, по которому бы числилась Дэнни Рейнольдс, тоже не нашел. Ничего не было и по именам Дэниэл Рейнольдс, Данна, Даник, Даниэлла, Даника Рейнольдс. А вот лиц под именем «Д. Рейндольдс» нашлось семнадцать. И только четверо из них – два Д. Рейнольдс, Д. Дж. Рейнольдс и Д. Л. Рейнольдс – проживали в пределах пятидесяти миль от клуба «Уисперс».

Демарко снял трубку стационарного телефона и набрал номер. На первый звонок ему ответил низкий мужской голос.

– Мистер Д. Дж. Рейнольдс? – спросил сержант.

– А кто это говорит?

– Это друг Дэнни, мистер Рейнольдс. Вы не подскажете мне, где я мог бы ее найти?

– Черт подери, я даже не знаю, кто такая Дэнни, приятель.

По номеру Д. Л. Рейнольдс Демарко попал в какую-то фирму по ландшафтному дизайну; но сработал автоответчик. Сержант набрал номер первой Д. Рейнольдс и услышал записанное приветствие, сделанное голосом девочки-подростка.: «Привет, ребята! Я не могу сейчас ответить на звонок. Оставьте мне сообщение!» Демарко обвел этот номер в своем блокноте и набрал последний. На этот раз ему ответил голос женщины явно постарше.

– Алло?

– Здравствуйте, миссис Рейнольдс. Меня зовут Боб Лиланд. Я из окружного бюро переписи населения. Мы производим обновление своих данных в преддверии очередной переписи. Могли бы вы подтвердить мне, что я разговариваю с Дэниэл или Данни Рейнольдс?

– Извините. Мое имя – Дарлин.

– Отлично. Это тоже очень красивое имя. Гм… тут у нас под именем Дэниэл три человека. А вы проживали по этому адресу и на момент последней переписи?

– Увы, да.

– Хорошо. Большое вам спасибо. Это все, что я хотел выяснить. Разве что… вы случайно не знаете адрес Данни или Дэниэл Рейнольдс? Я потратил сегодня уйму времени, пытаясь уточнить данные по ним.

– К сожалению, никого из них я не знаю.

– Что ж… Все равно спасибо. Хорошего вам дня!

После этого Демарко перезвонил по третьему номеру. Через тридцать секунд он узнал все, что нужно. Д. Рейнольдс, 14-я Ист-Перл-стрит, кв. 2С, Албион, Пенсильвания. Она проживала менее чем в пятнадцати милях от стрип-клуба.

– Моя ты девочка! – громко порадовался сержант.

На часах было 10:09. Если он тронется в путь прямо сейчас, то приедет в Албион около одиннадцати. «Подходящее время!» – подумал Демарко. Стриптизерша, проработавшая с двух до трех ночи, наверняка будет еще спать, но не настолько крепко, чтобы не проснуться от телефонного звонка. Она будет еще под хмельком, плохо соображать и, возможно, выболтает ему что-нибудь интересное.

Демарко положил блокнот в карман куртки и прошел по коридору до комнаты Кармайкла.

– Ну что, нарыл что-нибудь?

Патрульный передал ему еще один листок:

– Номер сотового. Это все. Адрес пока не выяснил.

Демарко посмотрел на номер, вытащил свой мобильник и позвонил. Трейси Батлер ответила на третьем гудке. Ее голос был вялым и хрипловатым, все еще хмельным от ночного ксанакса.

– Слушаю?

– Аннабел? – спросил Демарко.

– Кто-кто, малыш?

– Я ищу свою Аннабел. Это не ты?

– Нет, насколько я себя помню. Но имя красивое…

Демарко прервал разговор, скомкал листок бумаги и бросил на стол Кармайкла.

– Ну, извиняйте, – буркнул патрульный.

Демарко похлопал по карману куртки:

– Не парься. Я уже нашел ее.

Перед тем как выйти из здания, сержант заглянул в кабинет начальника.

– Я еду на север проверить одну особу. Возможно, она что-нибудь знает о нынешнем местонахождении Томаса Хьюстона.

– Откуда она это может знать? – поинтересовался Боуэн. – Работает в университете?

– Нет, в «Уисперсе».

– Где-где?

– В стриптиз-клубе чуть восточнее Пирпона, в Огайо.

– Хочешь сказать, что у Хьюстона была тайная жизнь?

– Он искал героиню для своего романа.

– Удобная отмазка, не находишь? Так можно оправдать любые похождения…

– Я вернусь через пару часов.

– Хочешь взять патрульную машину?

– Не в этот раз. У нее низкая посадка.

– Вот у твоего куска железа точно низкая посадка. Думаешь, ты доедешь на нем и туда, и обратно?

– Я куплю себе «Линкольн», когда сяду на твое место, – Демарко направился к выходу.

– Эй! – окликнул его Боуэн.

Сержант снова заглянул в кабинет.

– Ты поедешь по 62-й до федералки?

– Я не собираюсь покупать тебе рулеты из шпината.

– Они делают их раз в неделю. Чего тебе стоит?

– Я тебе что – курьер?

– Ты ездишь на машине курьера.

– Отвали и умри.

– Если поедешь мимо. Это все, что я хотел тебе сказать.

– Если поеду мимо.

Демарко развернулся и пошел по коридору.

– И не забудь в этот раз соус! – крикнул вдогонку Боуэн.

Глава 36

Албион, с его двумя тысячами жителей, имеет три характерные особенности. По его южной оконечности периодически громыхают поезда, следующие по железной дороге «Бессемер – Озеро Эри» и перевозящие уголь и прочие грузы до отгрузочных доков на озере Эри в Коннеоте, штат Огайо. А у самой границы Албиона в 1993 году была открыта исправительно-трудовая колония усиленного режима для совершеннолетних преступников мужского пола. И заключенных в ней сейчас содержится на несколько сотен больше, чем жителей городка.

Но большинству местных жителей Албион помнится по событиям последнего майского дня 1985 года. В тот день по Канаде, Огайо и Пенсильвании пронеслась смертоносная серия из сорока одного торнадо. Смерч F4, который смел с тихих улиц Албиона все легковушки, грузовики и повозки амишей, налетел на городок в 17:05, через две минуты после оповещения Национальной метеорологической службы. Он уничтожил около сотни домов. Каких только историй не наслушался Демарко в свое время об этой трагедии. Одному мужчине, наблюдавшему со своего крыльца за приближением вихрившейся черной массы, летящими осколками отрезало ногу. Ураган срывал дома-прицепы с фундаментов, поднимал в воздух, переворачивал и разбивал вдребезги. Один автомобиль засосало в воронку на две сотни футов; потом он упал с этой высоты на верхушку элеватора и, как орех, раскололся на части, рассыпавшись по полю. В салоне машины была молодая женщина с собакой. Их тела нашли потом в двух милях от того места, где автомобиль взлетел в воздух.

Соседние городки Уитленд и Атлантик тоже были разрушены. Десятки людей погибли, тысячи получили увечья.

По дороге в Албион Демарко вспоминал об этом урагане и размышлял о внезапной и избирательной жестокости жизни. На память ему пришли слова Сэмюэля Батлера: «Жизнь – это усталость, растущая с каждым шагом». Когда-то они с Ларейн посмеялись над этим афоризмом, который Ларейн вычитала в «Знакомых цитатах Батлера». А вот теперь Демарко понимал, в чем Батлер ошибался. «Жизнь – это долгий процесс разрушения», – подумал он. На самом деле даже очень долгий.

Квартира Дэнни Рейнольдс находилась на Ист-Перл-стрит – улице, начисто сметенной с лица земли торнадо и позже отстроенной заново в спешке. Двухэтажный каркасно-щитовой дом с небрежно встроенными балконами, дверными рамами и лестницами на вид не смог бы выдержать и сильного бриза – настолько хрупким и шатким он казался. В тех местах, где виниловый желтый сайдинг покоробился или вообще отвалился, клочья розового утеплителя свисали вниз прядями грязной «сахарной ваты». Большинство окон были затянуты полотенцами, простынями или тяжелыми шторами – для защиты от сквозняков.

Остановившись на противоположной стороне улицы, Демарко осмотрел дом. Четыре квартиры на первом этаже, четыре – на втором. Квартиры А и В в первом ряду, C и D – в заднем. Дэнни проживала в заднем.

Сержант подал назад и припарковался на асфальтированной стоянке. Но чтобы попасть на улицу позади дома, нужно было перелезть через ограждение из проволочной сетки. Дэнни могла спуститься вниз двумя путями. По задней лестнице, выходящей на стоянку. Или по боковой лестнице, выходящей на Ист-Перл-стрит. Демарко был уверен, что у Дэнни была машина – скорее всего, одна из пяти малолитражек, находившихся на стоянке; всем им было больше четырех лет, и у каждой на кузове имелось по нескольку царапин или вмятин. «Шансы есть», – подумал Демарко. Если Дэнни решит улизнуть, она побежит к своей машине. А если она побежит, это скажет многое. Все, что ему нужно было знать.

Демарко снова выехал на Ист-Перл-стрит, но припарковался не на ней, а в конце подъездной аллеи, перекрыв ее своей машиной. Затем вылез и направился прямиком к боковой лестнице. На балконе второго этажа он прошел мимо двери квартиры D и остановился, не дойдя до квартиры Дэнни. Но на таком расстоянии, чтобы услышать звонящий в ней телефон. Вытащив из кармана мобильник, он набрал ее номер. Четыре гудка… а потом сработал автоответчик: «Привет, ребята! Я не могу сейчас ответить…»

Но из квартиры Дэнни не послышалось ни одного звонка, никакой приглушенной музыкальной мелодии. «Может, ее нет дома?» Демарко подождал еще десять секунд и нажал кнопку повторного набора. Не дождавшись ответа, он перезвонил еще раз.

– Алло? – наконец-то послышалось в трубке. Хмельной голосок Дэнни звучал совсем по-детски.

Демарко постарался смягчить свой грубый голос и чуть ли не шепотом спросил:

– Аннабел?

Ответом была тишина. Он подождал.

– Томас? Это ты?

– Нет, Дэнни. Это сержант Райан Демарко из полиции штата Пенсильвания. Мне необходимо с вами поговорить.

В тот же момент связь прервалась. «Вызов завершен», – известило его экранное сообщение.

Глава 37

Демарко убрал мобильник в карман, приблизился на два шага к квартире Дэнни и подождал. Она либо сидела в панике на кровати, не зная, как поступить. Либо поспешно бросала вещи в сумку. А может быть, звонила Томасу Хьюстону, чтобы предупредить его и спросить, что ей делать.

Потом Демарко показалось, что он слышит в квартире движение. Не тяжелую поступь, не суетливую беготню, а мягкие, быстрые шажки и позвякивание ключей. Сержант ощутил, как убыстряется его пульс – это знакомое возбуждение от погони. Еще миг – и его бросило в жар от прилива адреналина. Сержант постарался подавить его, потушить разгоравшееся внутри пламя. Ведь за дверью находился не матерый бандит-головорез, а напуганная юная девушка, которую он лишил сна одним упоминанием имени Хьюстона. И этот жалобный тон, которым она спросила: «Томас? Это ты?» При воспоминании о нем грудь Демарко вдруг стиснула тяжесть, боль, разом погасившая все его возбуждение.

Дверь распахнулась так быстро, что сержант от изумления вздрогнул. Девушка вышла на балкон, увидела его и громко вздохнула.

Демарко улыбнулся.

Она отвернулась, бросилась к двери, захлопнула ее и нервно вставила в замок ключ:

– Извините, мне надо бежать на работу. Я не могу поговорить с вами сейчас.

– «Уисперс» еще закрыт, Дэнни. И откроется не скоро.

Все еще стоя лицом к двери, девушка перевела дух. Потом медленно повернула голову и подняла на него глаза.

– Я имела в виду занятия. Мне надо на занятия.

На ней были желтые баскетбольные шорты и серая толстовка. А на ногах низкие кроссовки «Найк», без носков. Судя по всему, после его звонка она выпрыгнула из постели, нацепила на себя кроссовки и толстовку и наспех собрала длинные каштановые волосы в конский хвост. Демарко живо представил себе, как она выскочила из тумана к Хьюстону, сидевшему в одиночестве на парковой скамейке. И мягко произнес:

– Я здесь не для того, чтобы арестовать вас, Дэнни. Я не задержу вас, если вы будете со мной откровенны.

– Я не… – Девушка покосилась на грязный асфальт стоянки. Ее зеленые глаза наполнились слезами. – Я ничего не знаю.

– Томас Хьюстон сейчас в вашей квартире, Дэнни?

– Нет! Нет! С чего вы решили? Он никогда не был здесь.

– Тогда почему бы нам не зайти внутрь, не присесть и не поговорить? Это все, о чем я вас прошу.

Дэнни затряслась. Слезы залили обе щеки. Голос девушки задрожал:

– Я не делала ничего плохого.

– Я это знаю, – Демарко приблизился к ней, встал рядом и как можно мягче сказал: – Я знаю, что вы не могли совершить ничего плохого. Мне надо всего лишь поговорить с вами. Пять минут, и я уйду.

Дэнни хлюпнула носом, вытерла слезы и дважды моргнула. Потом повернулась к двери и снова вставила ключ в замок.

Демарко наблюдал, как девушка пыжится открыть дверь. Ей было не больше двадцати лет. Рост – метр шестьдесят семь, вес – пятьдесят с небольшим килограммов. И правда маленькая. Ребенок. По груди сержанта снова разлилась боль, дышать стало трудно; левый глаз заслезился.

– Мне надо убрать машину с подъездной аллеи, – сказал Демарко. – Я мигом.

И с этими словами он быстро отвернулся и смахнул влажную колючку с уголка глаза.

* * *

Голая гостиная, крохотная кухонька, ванная размером с чулан, спальня за зашторенным дверным проемом. Мебели кот наплакал – футон вместо софы да пара складных стульев, приобретенных в «Уолмарте»: один зеленый, другой желтый, каждый по 12,95 доллара. Спала Дэнни на купленном в секонд-хенде матрасе на полу в спальне, в которой не было ни комода, ни прикроватной тумбочки. А одежду хранила сложенной в картонных коробках, стоявших вдоль стены. Но в квартире было очень чисто и опрятно – никакой пыли, никакой грязной посуды в раковине. И в воздухе витал неявственный, но все же уловимый аромат клубники. На кухонном столе стояла незажженная свеча.

Дэнни сидела, подогнув под себя ноги, на футоне. Демарко встал у окна, над которым она повесила виниловую шторку и ажурную кремовую тюль.

– Когда вы в последний раз виделись или разговаривали с Томасом Хьюстоном? – спросил сержант.

Дэнни закусила нижнюю губу. А потом выдавила:

– Где-то с неделю назад. Вечером прошлого четверга.

– А где?

– В «Уисперсе».

– Вы проводили там время с ним?

– Немного.

– Приватный танец на диване?

– Он оплачивал его, но…

– Но что?

– Мы не занимались с ним ничем таким. Никогда.

– А чем вы занимались?

– Мы просто разговаривали.

– В комнатке для танцев на диване. Вы разговаривали…

– Это все, что мы делали. Клянусь вам.

– Ладно. А о чем вы разговаривали?

– Он писал книгу о танцовщице. И задавал мне разные вопросы. Выяснял подробности.

– Какие именно?

– Ну, какие писателю, наверное, нужно знать… Например, что я испытываю, танцуя на сцене или уединившись с парнем в VIP-комнате. О чем я думаю, когда они пялятся на меня. И что я думаю по дороге из клуба домой.

Демарко кивнул.

– Это всего три вопроса. А Хьюстон был в клубе пять или шесть раз, так?

– Не считая первого раза, наши разговоры не походили на интервью, понимаете? Я хочу сказать… что мы просто общались. Он был замечательным человеком. Очень добрым и участливым.

– Вы хотите сказать, что у вас не было физической близости в VIP-комнате?

– Не было. Клянусь вам. Я сидела рядом с ним на диванчике, и мы просто разговаривали. И больше ничего не делали.

– И вы никогда не встречались с ним за стенами «Уисперса»?

– Никогда, за исключением той первой встречи.

– Расскажите мне о ней, Дэнни.

– В то утро я, как обычно, делала пробежку. Я часто бегаю по утрам, когда людей еще нет.

– Это было в Эри?

– Нет, это было здесь.

– Но я не заметил никакого парка в городке.

– Тут есть Боро-парк. Но я бегала не там. А по велосипедной дорожке. Она тянется до самого Шейдитауна.

– А где находится Шейдитаун?

– Примерно в трех милях на юг отсюда.

– И в каком месте этой велосипедной дорожки вы повстречали Томаса Хьюстона?

– Шейдитаун – совсем маленькая, крошечная деревушка. По-моему, там нет даже почты. Но чуть в стороне от трассы 18, рядом с каналом, есть одна забегаловка. Я даже не знаю ее названия. Там всего пара столиков для пикника и барбекюшницы. Велосипедная дорожка проходит мимо и через сотню ярдов от нее заканчивается.

– Значит, вы добежали до конца, потом развернулись и побежали обратно. Так?

Дэнни кивнула, снова прикусила губу и уселась, подсунув руки под бедра.

– А Томас был где-то рядом?

– В парке. Он сидел за первым столиком.

– Вы выбежали и…

– Почти на всем протяжении вдоль дорожки тянутся железнодорожные пути. Правая колея – в Шейдитаун. Левая – в обратном направлении.

– А по другую сторону дорожки что? Автострада 18?

– Да, только ее не видно с дорожки. Там везде деревья или кустарники. Если бы не шум машин, вы бы никогда не догадались, что там проходит шоссе.

– И вам не страшно бегать там по утрам?

– Я всегда беру с собой газовый баллончик и свисток.

Демарко улыбнулся: «Хороши средства самозащиты!»

А Дэнни продолжила:

– Возле забегаловки дорожка пересекает большую поляну со столиками. Первый столик стоит как раз там, где кончаются кусты. На самом деле, находясь на дорожке, вы даже не заметите этот столик, пока не окажетесь возле него. От кромки тропы он отстоит всего на три фута.

– И за этим столиком сидел Томас…

– Это было так неожиданно… Я никого там раньше не видела по утрам. И вдруг этот парень.

– И что произошло дальше?

– Он напугал меня. Потому что выглядел как… Он сказал мне, что услышал мои приближающиеся шаги, мое дыхание… И наклонился вперед, чтобы оглядеть кусты. Но стоял туман. У нас тут часто бывают туманы, особенно если ночью льет дождь. И я чуть не врезалась в него. Чуть не налетела на его голову.

Дэнни заулыбалась, глядя в пол. Демарко не стал торопить ее с рассказом. Через пару минут девушка заговорила сама:

– Томас отскочил в сторону вовремя, а я вроде бы вскрикнула. Ну, или громко выдохнула от неожиданности и испуга. Да еще и споткнулась и чуть не упала.

– И что было потом?

– Томас бросился ко мне, чтобы помочь. Но к этому моменту я уже вытащила газовый баллончик, – улыбка Дэнни стала шире. – Он был таким забавным. Поднял обе руки вверх и сказал: «Смотри – я стою на месте и не двигаюсь. Ты только скажи мне, что не ушиблась».

– А вы?

– Я нет, только вывихнула лодыжку.

– И как вы потом вернулись домой?

– Я поставила газовый баллончик на стол. Мы постояли минут пятнадцать; он рассказал мне, как его зовут, где он преподает; сообщил имена своих детей и жены… Даже раскрыл свой бумажник и показал их фотки и удостоверение личности. И, в общем… я согласилась. Я разрешила ему отвезти меня домой.

– И он отвез?

Дэнни покачала головой:

– К тому моменту я уже знала, кто он такой. Я знала, что он – известный писатель. И даже сказала ему, что читала его второй роман на факультативе по литературе.

– В университете штата? – уточнил Демарко.

Дэнни кивнула.

– Старший курс. Специальность – преподаватель начальной школы.

– И что было дальше…

– В нем было что-то такое… с ним было так легко общаться… Мне показалось, что он на самом деле заинтересовался мной. Знаменитый писатель, такая важная шишка… Это было лестно. И когда я спросила, над чем он работает сейчас и он ответил мне…

– Вы рассказали ему о клубе «Уисперс».

– По дороге к моему дому Томас остановился у круглосуточного магазинчика и купил нам обоим по капучино. И потом мы просто сидели с ним в машине возле моего дома и разговаривали. Ну и я рассказала ему о клубе.

– И стали его Аннабел.

– Томас так никогда не говорил. То есть… я хочу сказать, что он проводил со мной больше времени, чем с другими девушками, но он никогда не говорил, что пишет свою героиню только с меня. В любом случае роман – это ведь вымысел…

– Но вы – единственная девушка, за чей приватный танец он платил?

– Насколько мне известно, да.

– Так, может, он делал это не только ради беседы?

Дэнни вскинула на Демарко глаза:

– Томас говорил, что я напоминаю его жену в юности. Только волосы у нее чуть темнее моих.

– Вы не ответили на мой вопрос, Дэнни.

– Он никогда не прикасался ко мне. Даже не пытался.

«А что бы было, если бы попытался?» – захотелось спросить Демарко. Но, поколебавшись, он решил не делать этого: ее ответ не имел особого значения.

– И после той первой встречи в парке Хьюстон приходил в клуб каждый вечер в четверг. И вы проводили с ним двадцать минут в VIP-комнате… просто разговаривали.

– Да, и больше ничего, – подтвердила Дэнни. А помолчав, добавила: – Только не каждый четверг. Один вечер он пропустил.

– Вы помните, какой именно?

Дэнни задумалась.

– Перед его последним визитом в клуб.

– А вы спрашивали у Хьюстона, почему он тогда не пришел?

– Томас сказал, что вынужден был уехать из города по делам.

«Что бы еще у нее спросить?» – напрягся Демарко.

– Можете рассказать мне еще что-нибудь о ваших отношениях с Хьюстоном?

Дэнни немного помолчала, а потом призналась:

– Я дала ему свой номер телефона.

– Да? Когда?

– В его последний визит в клуб. Я просто подумала – зачем ему платить за вход и за все остальное только для того, чтобы поговорить со мной. И сказала Томасу об этом. И дала свой телефон. Томас пообещал поблагодарить меня за помощь в своей новой книге. И сказал, что хотел бы меня познакомить со своей женой, при случае.

На этих словах глаза девушки снова увлажнились слезами.

– А свой телефон он вам дал? – спросил Демарко.

Дэнни кивнула:

– Он сказал: если мне что-нибудь потребуется, нужно только дать ему знать.

– А он вам звонил после этого? Или вы ему?

– Ни разу, – ответила Дэнни.

Демарко задержал на ней взгляд. Девушка сидела, опустив голову и смахивая слезки с уголков глаз. «Почему она плачет? Неужели только потому, что он был таким добрым и участливым? И была ли его доброта искренней?» – на эти вопросы сержант ответа не нашел. И в итоге спросил:

– А почему же вы хотели от меня убежать, Дэнни?

– Не знаю… Вы – полицейский. Семья Томаса убита, а сам он исчез. Я общалась с ним в клубе. Я просто испугалась…

Он еще несколько секунд поизучал ее.

– Вы заканчиваете учебу в этом году?

– Весной у меня будет педагогическая практика. И после этого все.

«Она получит диплом, устроится на работу и, возможно, заживет нормальной жизнью».

– У вас есть бойфренд?

– Я встречаюсь с одним парнем.

– А он знает о ваших танцах?

– Он живет в Питтсбурге. Мы видимся, только когда я к нему приезжаю.

– А ваши родители? Они тоже не знают?

Дэнни не пошевельнулась. Только плечи задрожали. Демарко увидел, как на подушке софы появилось сначала одно темное пятнышко, потом второе, третье… Он подошел к Дэнни, положил ей на руку свою руку и тихо сказал:

– Возможно, мне придется позвонить вам еще раз. Вдруг потребуется что-либо уточнить. И будьте особенно осторожны, когда бегаете, ладно? Утренние часы, конечно, прекрасны… и все же остерегайтесь. Берегите себя!

Глава 38

Вернувшись в участок, Демарко водрузил на стол начальника белый бумажный пакет, длинный и узкий.

– Хочешь половину? – предложил ему Боуэн.

– Я хочу шесть баксов и сорок девять центов.

Боуэн полез за бумажником.

– Узнал что-нибудь ценное?

– Скорее нет. Но мне нужно все хорошенько обдумать, чтобы быть в этом уверенным.

– Тебе удалось поговорить с этой особой? – Боуэн выложил на стол пятидолларовую банкноту и две купюры по доллару.

Демарко сгреб их со стола, сложил и опустил в карман.

– Я нашел ее. Но ничего такого не узнал. Она еще совсем ребенок. Вполне себе приличный ребенок.

Боуэн развернул рулет – длинную трубку из запеченного теста для пиццы, нашпигованную шпинатом, грибами и клейким сыром моцарелла:

– Ты уверен, что не хочешь попробовать?

– Нет, я не голоден. Я уже облизал его несколько раз, пока ехал.

Боуэн ухмыльнулся, поднес рулет ко рту и откусил краешек.

– Она не спала с подозреваемым?

– Говорит, что нет. И я склонен ей верить.

– Почему?

– Мы можем поговорить об этом, когда из твоего рта не будет свисать сыр и шпинат?

– Я хочу, чтобы ты знал: меня кое-что беспокоит.

– Крем от геморроя продается без рецепта во всех аптеках. Отлично помогает.

– Ты был знаком с этим парнем. Может, это как-то влияет на твои суждения… Хотя, может, и нет.

– А ты, может, и не заработаешь себе геморрой, если не будешь целыми днями сидеть ровно на заднице.

Бойэн махнул рукой на дверь:

– Ступай к себе. Я лучше побуду один на один с этой прелестью. Райское наслаждение!

Оказавшись в своем кабинете, Демарко уселся за стол и глянул на заставку на экране монитора – черный фон со звездами, движущимися ему навстречу, как будто он мчался в открытом космосе. У сержанта такая картинка больше ассоциировалась с метелью в ночи: уж больно эти звезды напоминали снежные хлопья, приносимые с озера Эри арктическим ветром.

«Почему я так взвинчен?» – подумал Демарко. С той минуты, как он покинул Албион, его нервы были напряжены до предела. В глубине его сознания засело что-то тревожное, растерянное. Как будто он что-то забыл… что-то важное, то, что ему следовало знать и помнить. Но что именно, он никак не мог понять.

Демарко достал свой блокнот, открыл его на чистой странице и положил горизонтально. Наверху страницы он написал три имени, на равном расстоянии друг от друга: Дэнни, Бонни, Хьюстон.

Под именем Дэнни сержант подписал: «она же Аннабел». А еще ниже: «Я ей верю».

Под именем Бонни он написал: «Я ей не доверяю».

А под именем Хьюстон у Демарко выстроился целый столбик вопросов: что он делал в Шейдитауне на рассвете? Почему пропустил один визит в «Уисперс»? Что за дела его выманили из города? Бонни ни словом не обмолвилась о том пропущенном вечере.

Но Бонни сообщила ему имя Дэнни. Она могла дать ему имена двух любых танцовщиц. Но вместо этого выдала ту, что действительно общалась с Хьюстоном. Почему Бонни так поступила? Она ведь могла защитить Дэнни, назвать другое имя. Что это было – завуалированная взятка или отвлечение внимания?

Демарко вперился в листок блокнота. Обстоятельств и вопросов в сложившейся ситуации было намного больше, и сержант это понимал. Но что же все-таки он упускал? Его мозг работал неправильно, он не видел взаимосвязей. Демарко достал мобильник и набрал номер Дэнни.

– У меня два вопроса, – сказал он после приветствия. – Кто у вас в клубе вышибала?

– Вы про Тома?

– Я про тощего типа с полным ртом кривых зубов. Того, что взимает плату на входе.

– А, так это Моби, – догадалась Дэнни. – А вышибалой у нас Текс.

– А как он выглядит?

– Ну, такой крупный. Невысокий, но накаченный. Бритоголовый, похож на мясника.

– Я не видел такого, когда у вас был.

– Вы запросто могли его не видеть. Он большую часть времени проводит наверху, наблюдая за всеми в зеркало.

– А вы знаете его фамилию? Или где он живет?

– Нет, но Бонни должна знать. Я уверена, что между ними что-то есть.

– Почему?

– Просто сложилось такое ощущение. Достаточно посмотреть, как они стоят, когда разговаривают друг с другом. Как он смотрит на нее.

Демарко записал в блокноте сначала «Текс», потом «Моби».

– А Моби? Что вы можете сказать о нем?

– Только то, что он душка. А, да! Он же брат Бонни.

– А почему он душка?

– Добрый… он такой по натуре. Я хочу сказать, что некоторых девушек даже тревожило, что он такой худой, добрый и все такое…

– А почему это их тревожило?

– Тревожило до тех пор, пока не появился Текс. Теперь все чувствуют себя в большей безопасности. Моби и мухи не обидит, а вот Текс…

– Значит, Текс в клубе – новичок?

– Я не знаю точной даты, когда он начал у нас работать, но это было месяца два, от силы три назад.

– Понял. Спасибо вам за информацию. Последний вопрос…

– А у меня не будет неприятностей с Бонни за разговоры с вами?

– А вы собираетесь рассказать ей о них?

– Ни в коем разе.

– Ну, так и я не расскажу.

– Обещаете?

– Даю слово, Дэнни.

– Я так переживаю, потому что мне нужна эта работа. Пока не начнется моя педагогическая практика. А потом я сразу уйду оттуда. А иначе трудно вообразить, чем все может закончиться. Родительское собрание после обеда, а потом…

– Встреча тем же вечером с одним из родителей в VIP-комнате.

– Вот-вот.

– Дэнни. Последний вопрос: в тот вечер, когда Хьюстон не приехал, как обычно…

– Два четверга назад.

– Да-да. В клубе были все девушки, которые должны были работать в ту ночь?

– Ой, я не помню. У нас есть такие, которые приходят и в скором времени уходят, понимаете?

– Дэнни, постарайтесь, пожалуйста, вспомнить! Может быть, в тот вечер какая-нибудь девушка тоже не явилась в клуб, как и Томас? Кто-нибудь из тех, что обычно бывают по четвергам?

В трубке секунд на пятнадцать воцарилась тишина. А потом Дэнни выдала:

– Я уверена, что Бонни тоже не было в клубе той ночью.

Демарко почувствовал, что все встает на свои места. Вот он – нужный кусочек пазла!

– Бонни не вышла в тот вечер на работу?

– Да, ее не было. Я уверена.

– А могли вы ее просто не заметить в клубе?

– По словам Венди, у Бонни сильно болеет бабушка, и она вынуждена ухаживать за ней.

– А Венди – это…

– Одна из наших танцовщиц. Ей около сорока. Трое детей. Бонни попросила ее постоять за барной стойкой в ту ночь. И, похоже, Венди заработала кучу чаевых. Она потом говорила, что готова всегда подменять Бонни, если та попросит.

– А Текс? Он был в ту ночь в клубе?

– Да, был.

– А Моби?

– А то! Моби днюет и ночует в клубе.

– Значит, из завсегдатаев не было только двоих – Томаса Хьюстона и Бонни.

– Насколько я помню, да.

Демарко поджал губы, кивнул и занес себе эту информацию в память.

– А в следующий четверг, в последнюю вашу встречу с Томасом, когда он сказал вам, что не смог прийти в прошлый раз из-за дел… Он не вдавался в подробности?

– Помню, я его немного поддразнила. Спросила, уж не занимается ли он какими грязными делишками. И мне показалось странным, что он не засмеялся в ответ. Хотя всегда был таким веселым и юморным.

– Но не в тот вечер?

– Обычно он приходил ко мне с одним или двумя вопросами. Типа: разговаривают ли девушки о сексе? Любят ли они мужчин? Или ненавидят их? В курсе ли их бойфренды и мужья о том, чем они занимаются? Он пытался понять нашу нарушенную психику, степень нашей испорченности, – последние слова Дэнни произнесла тоном, попахивающим презрением к самой себе. Демарко этот тон был очень хорошо знаком.

– Я совсем не считаю вас испорченной, Дэнни.

– Иногда я сама себя такой считаю, – вздохнула девушка.

– Я знавал гораздо более порочных и опустившихся людей.

– Немудрено, при вашей-то работе.

«Да, так, – подумал Демарко. – Моя работа – быть человеком».

– Так, значит, в последний четверг Томас Хьюстон не был по обыкновению весел? А в каком настроении он пребывал?

– Трудно сказать. Может быть, подавленном… или задумчивом.

– Как будто его мысли были заняты чем-то другим?

– Точно.

– Но чем именно, вы не знаете?

– Хотела бы я знать…

– Он нравился вам, Дэнни, да?

Вопрос явно застал ее врасплох. Ответом Демарко стало молчание.

– По правде говоря, – наконец вымолвила девушка. – Я ждала встреч с Томасом… Рядом с ним я чувствовала себя… Не уверена, что вы меня поймете…

– А вы попробуйте объяснить, и посмотрим.

– Обычно, приходя домой из клуба, я сразу залезаю в ванну и сижу там не меньше часа. Потом вылезаю, но все равно не чувствую себя чистой. Я хочу сказать, что совсем не горжусь тем, что делаю. Понимаете? Но где еще девушка может заработать, танцуя, до тысячи баксов в неделю? А кроме как танцевать, я пока больше ничего не умею делать. В отличие от некоторых девиц в клубе.

– Но с Томасом все было по-другому.

– Да. У меня вдруг появлялось такое чувство, что все идет так, как должно идти. И все будет хорошо. Что я закончу универ, получу диплом, устроюсь на работу и проживу остаток жизни не в долгах, а в достатке и даже сумею скопить на достойную старость. И что однажды я смогу стереть из своей памяти этот злосчастный год, проведенный в клубе.

Демарко позавидовал ее оптимизму, ее способности надеяться. Он тоже лелеял надежду, но только другого свойства. Дэнни надеялась на счастливую жизнь. А он – на крепкий ночной сон и временное притупление своей боли.

– Спасибо вам за такой откровенный разговор, – сказал он. – Я постараюсь больше не беспокоить вас.

– На самом деле я совсем не против поговорить с вами. Я больше не боюсь. И вы в чем-то очень похожи на Томаса.

Демарко промолчал.

– Знаете, – заявила вдруг Дэнни, – я не верю в то, что Томас мог такое совершить.

– Знаете… – начал было сержант, но оборвал себя на полуслове. «Я тоже не верю», – признался он себе. – Позвоните мне, если вспомните что-то важное.

– Обязательно позвоню! – пообещала Дэнни.

Демарко еще несколько секунд подержал телефон у уха, чего-то выжидая. А потом опустил и нажал отбой.

Отчаяние

Глава 39

– Нейтан, это сержант Демарко. У вас есть минутка для разговора?

– Он… Вы нашли его?

Демарко поглядел в блокнот на столе. За несколько секунд до звонка студенту он добавил в свой список его имя.

– Пока еще нет.

– Господи, у меня какое-то ужасное предчувствие…

– Что за предчувствие?

– Как будто с ним что-то случилось. Что-то плохое.

– Надеюсь, ваше предчувствие вас обманывает, – сказал Демарко. – А я бы хотел узнать: не могли бы вы помочь мне кое в чем?

– Конечно.

– Меня интересует образ жизни Хьюстона: с кем он общался, с кем встречался, куда ездил. Все в таком духе.

– Я расскажу вам все, что знаю. Спрашивайте.

– Ну, например, как работает писатель? То есть как он создает свою книгу: как придумывает сюжет и героев, наделяет их именами, характерами, как домысливает подробности? Хьюстон ведь работал над новым романом, а роман – это вымысел. Значит, он выдумывал свою историю. Я правильно понимаю?

– Да, такова сущность художественной литературы.

– Но он ведь может включать в свою историю и реальные события? Которые на самом деле имели место?

– Конечно. В основе многих произведений лежат как раз реальные события.

– Значит, он мог взять, к примеру, реальную встречу с кем-нибудь. Допустим, свою первую встречу с Аннабел. Но изменить в романе место этой встречи?

– Конечно. Возьмите того же Хемингуэя. Большинство его книг в той или иной степени автобиографические. Писатель-беллетрист берет за основу реальные события, но изменяет их, делает более драматичными, более напряженными и захватывающими.

– А узнать, какие события в произведении имели место в реальной жизни, а какие выдуманы, нельзя?

– Нет, пока автор сам не расскажет об этом.

– Я так и думал… Еще пару вопросов, Нейтан. Вы не знаете – не имел ли Хьюстон привычки вставать с рассветом и куда-нибудь прокатиться, найти тихое, уединенное местечко, посидеть там, подумать? Хотя у него был прекрасный дом и два кабинета – дома и в университете?

– Все так, но… Вы не могли бы подождать секундочку? Мне надо кое-что найти в компьютере.

– Не торопитесь.

В ожидании Демарко еще раз просмотрел имена в блокноте: Дэнни, Бонни, Хьюстон, Моби, Текс, Нейтан, Конеску, Дентон. Сержант обвел в кружочки первое и шестое имя: Дэнни и Нейтан были единственными, кому, похоже, можно было доверять.

– Нашел, – послышался голос Нейтана. – Я вам кое-что прочитаю сейчас, ладно? Томас прислал мне это сообщение где-то на второй неделе семестра. Однажды ночью я в самом деле заснул на занятии в мастерской. Но он отнесся к этому с пониманием. Только пожурил меня немного и продолжил занятие. Я потом, естественно, извинился. Признался, что у меня проблемы со сном – в голове все время бродят какие-то идеи, не дают мне нормально заснуть ночью. Томас сразу тогда ничего не сказал. Но на следующее утро я обнаружил в электронной почте его сообщение. Я скопировал его на жесткий диск. Можно мне зачитать его вам?

– Пожалуйста.

– Послушайте. Вот что он написал: «Дорогой Нейтан! Первые несколько лет вы можете считать бессонницу романтичной спутницей сочинителей, творческим недугом, этаким почетным „знаком отличия“ людей вашей профессии. Возможно, она даже доставляет вам удовольствие – удовольствие извращенное, потому что спать вам не дают идеи и мысли, все те еще не появившиеся на свет, а только зарождающиеся истории, поэмы и романы. Однако поверьте мне: прободрствовав тысячу ночей, изнуренный и истосковавшийся по сну, с замутненным и притупленным сознанием днем, вы уже по-другому начнете относиться к своей бессоннице. Она потеряет для вас свое былое очарование. И чем скорее вы научитесь контролировать свой заведенный ум с помощью медитации и методики прогрессирующей мышечной релаксации, тем плодотворней будет ваша творческая деятельность. Конечно, выпить снотворное или полбутылки водки быстрее и проще, но на следующее утро вы встанете разбитым и неспособным к работе. Можно также попробовать усыплять себя, слушая успокаивающую музыку или читая на ночь скучные сочинения ваших менее одаренных сокурсников. Но что вам никогда не следует делать – так это браться за перо. Иначе вы не сомкнете глаз до рассвета и потом будете всю неделю бороться со сводящей с ума нарколепсией. Научитесь себя контролировать и соблюдать дисциплину, Нейтан. У многих писателей есть талант, но талантливых писателей, умеющих себя контролировать, очень мало. Желаю вам удачи! Продолжайте сочинять и писать, но по ночам спите. Томас».

– Звучит так, будто он понимал, о чем говорит.

– А Том и понимал. Я потом поблагодарил его за это письмо. И он признался, что ему никогда не реализовать свой совет на практике. Всю свою взрослую жизнь он вынужден прибегать к режиму полифазного сна. Поневоле.

– Полифазного сна? Это когда человек спит несколько раз в сутки, но меньше по времени?

– Да. И еще Том говорил мне, что они с Клэр ложились в постель около десяти вечера, немного смотрели телевизор… Затем, наверное, занимались тем, чем занимаются супружеские пары. И после этого он засыпал в течение часа. Но иногда не мог уснуть. А спал он всегда два-три часа. Больше не получалось. Так что во второй половине дня он мог прикорнуть еще на часок-другой.

– А когда ему не удавалось заснуть среди ночи… Что он делал?

– Писал. Читал… Если чувствовал слишком сильное возбуждение, то мог даже отправиться погулять или поехать куда-нибудь.

– Значит, для него проехать на рассвете миль тридцать куда-нибудь на север отсюда, чтобы посидеть в парке…

– Было в норме. Том рассказывал мне, что часто использовал такие моменты, чтобы подыскать натуру. Как для киносъемок, знаете? Только в его случае – для романа. Том сначала визуализировал место действия в своем воображении и только потом описывал его на бумаге. Это такой способ создания прочного ощущения аутентичности.

– Все это очень интересно, Нейтан. Спасибо большое.

– Вы ведь знаете его семейную историю? О том, что случилось с его родителями?

– Да, знаю.

– Тогда вы можете представить себе, как тяжело ему бывало уснуть.

– Могу…

– Послушайте, я не думаю… то есть я хочу сказать, что даже думать об этом не хочу, но…

Демарко подождал, пока Нейтан сам продолжит.

– То, что произошло с его родителями… Вы не считаете, что от этого в его мозгу могло что-нибудь переклинить? И заставить его… О господи! Я ненавижу себя за то, что могу допускать такое…

– У него наверняка были проблемы. Но он их отлично скрывал. Возможно, пытался заместить свою тоску творчеством.

– Но, черт подери, он был таким добрым, внимательным… Нашел время, чтобы написать мне это послание. Проявил заботу обо мне…

Молодой человек явно плакал – Демарко понял это по его голосу, ставшему вдруг хриплым и запинающимся от печали.

– Мы почти закончили, Нейтан. Я вас скоро отпущу. Скажите мне еще только вот что… Две недели назад… Вы случайно не знаете, как Томас Хьюстон провел вечер в тот самый четверг?

– В четверг две недели назад? – переспросил студент. – Он не заезжал в клуб в тот вечер? Для встречи с Аннабел?

– Нет. Поэтому я и спрашиваю.

– Погодите минутку. А не в тот ли вечер он выступал в Техническом и общем колледже Цинциннати? Да, думаю, это было в тот самый четверг.

– Хьюстон ездил вечером в Цинциннати?

– Да, он выступал там вечером, а утром в пятницу встречался с учащимися некоторых курсов. А потом уже вернулся в наш кампус.

– А вы ездили вместе с ним?

– О, я бы с радостью поехал. И большинство студентов тоже. Мы так делали раньше; один раз даже ездили на университетском челноке в Кейс-Вестерн. Но Том не предупредил нас заранее о выступлении в Цинциннати; он рассказал нам о нем уже по возвращении, на следующем занятии в мастерской.

– Вам не показалось это странным? То, что он не сообщил своим ученикам о предстоящей поездке?

– По правде говоря, показалось. Меня это даже немного обидело. Да и не одного меня. Это многих ребят задело.

– А это выступление… Его организовал Университет Цинциннати?

– Да, в рамках магистерской программы филфака. А почему тот вечер вас так заинтересовал?

– Я просто пытаюсь составить представление о его передвижениях до вечера прошлой субботы.

– А Том точно выступал в Цинциннати?

– Уверен, что да. Спасибо вам, Нейтан, за то, что удовлетворили мое любопытство к процессу сочинительства.

– Том не стал бы нас обманывать насчет выступления. Может, он поэтому рассказал нам о нем только потом?

Демарко помолчал, собираясь с мыслями.

– А вы не знаете, Хьюстон не проявлял особого интереса к какой-нибудь конкретной студентке?

– Он проявлял интерес ко всем своим студентам и студенткам.

– Вы же прекрасно понимаете, Нейтан, о чем я спрашиваю.

– Я ничего такого не замечал. Ни разу.

– Он никогда не делился с вами об этом?

– Нет.

– О’кей. Тогда скажите мне вот что. Нет ли у кого из студенток серьезной болезни? Может быть, даже неизлечимой?

– Что? Нет. А с чего вдруг такой вопрос?

– А небольшой хромоты? Не припомните? Никто из девушек не прихрамывает при ходьбе?

– Да вроде нет… Ничего такого. У Тома не было любовных интрижек. А почему вы спрашиваете о таких вещах?

– Береги себя, сынок, – пожелал Демарко и нажал отбой.

* * *

У Демарко наконец включилось чутье. Обычно люди говорят «чует нутром». Но у Демарко чуйка находилась дюймов на восемь выше нутра, чуть ниже грудины. И была бесформенной, теплой и с металлическим привкусом. Как будто сержант проглотил кусок свинцового стейка и тот застрял там, затрудняя дыхание. Возможно, эта тяжесть зависла в груди свинцовым комком потому, что Демарко верил на все сто процентов, что телефонный звонок подтвердит его догадку: Хьюстон не выступал в колледже Цинциннати вечером того четверга. Демарко был уверен – ту ночь писатель провел с Бонни. Вот только где? Хьюстон вряд ли бы захотел, чтобы в его выписке по кредитной карте фигурировал счет за мотель. Поэтому сержант, прежде чем выяснять номер факультета английского языка и литературы в колледже Цинциннати, заглянул к патрульному Кармайклу.

– Сделай одолжение – раздобудь мне все выписки по банковским счетам Хьюстона за последние три месяца. Меня интересуют любые операции по списанию средств по средам или четвергам за этот период. Со всех текущих счетов, как общих, так и всех прочих. И снятие денег в банкомате. Дай мне знать, как только что-нибудь найдешь.

Вернувшись снова в свой кабинет, Демарко высветил сайт цинциннатского колледжа и разыскал телефон куратора магистерской программы факультета, Элис Брэмсон. Ее не оказалось на месте, и сержант оставил голосовое сообщение с просьбой перезвонить ему. Затем постучал пальцами по столу, раздумывая, стоит ли сходить за еще одним стаканчиком кофе. Хотя ему совсем не хотелось заливать комок свинца, уже подступавший к самому горлу. «Ненавижу ждать», – в сердцах чертыхнулся Демарко. Но напряжение не отпустило его. «Ненавижу ждать!» – громко крикнул сержант. И ему вроде бы полегчало. Но этот крик привел к нему на порог патрульного Кармайкла.

– Вы же дали мне это поручение всего минуту назад. Я работаю так быстро, как только могу.

– Я не с тобой разговаривал, – мягко сказал Демарко. – Спасибо тебе огромное. И, пожалуйста, прикрой за собой эту чертову дверь.

Глава 40

К четырем часам дня Демарко уже знал две вещи.

Факт первый: со слов Элис Брэмсон, Томас Хьюстон не выступал в Университете Цинциннати со времен публикации своего второго романа. Элис бы очень хотелось, чтобы он приезжал к ним регулярно; ей нравилось его творчество. И у нее сохранились приятные воспоминания о его последнем визите. Но в тот четверг он не выступал в Цинциннати – это абсолютно точно, иначе она бы непременно пошла его послушать, захватив с собой его последний роман в надежде на автограф.

Факт второй: в каждый из девяти четвергов, предшествовавших гибели его семьи, Томас Хьюстон снимал деньги в банкомате, расположенном примерно в двенадцати милях от его дома. Но не с их совместных с Клэр счетов, а с его персонального банковского счета. Практически всегда Хьюстон снимал по восемьдесят долларов в течение двадцати минут после половины восьмого вечера. И только один раз он снял триста долларов (максимальный лимит в день). Эта операция была произведена утром, в 06:42, за два четверга до гибели его жены и детей. И накануне того дня, в среду вечером, а точнее в 16:16, Хьюстон тоже снял со своей карточки триста долларов.

На основании этой информации Демарко смог сделать два предположения. Первое: суммы в восемьдесят долларов Хьюстон снимал каждую неделю для покрытия расходов на стрип-клуб (оплаты за вход, напитки и разговоры с Аннабел в VIP-комнате). А вот шестьсот долларов (два раза по триста) пошли на что-то другое.

Второй вывод: Бонни ему лгала!

Демарко просмотрел свои записи в блокноте. «На что они с Хьюстоном могли потратить шестьсот баксов в тот четверг? Или в пятницу? А может, за два дня?» После звонка в секретариат факультета английского языка и литературы сержант уже знал, что Хьюстон попросил в тот четверг выходной, но появился в колледже в пятницу и пробыл в своем кабинете с часу до трех дня, а потом резко засобирался и уехал домой, чтобы успеть на игру в баскетбол с Томми.

Судя по всему, жизнь писателя выбилась из своего традиционного уклада где-то в половине седьмого утра в четверг и вернулась в привычное русло после полудня в пятницу – отклонения от нормы на целых тридцать часов!

«Кто, кроме Бонни, мог быть тому причиной? – задумался Демарко. – Не Дэнни точно. И не Нейтан. Может быть, Моби, брат Бонни»? Сержант понимал: если он пообщается с Моби, об их разговоре вскоре узнает и Бонни. «А что, если в деле замешан Текс? Но кто он и что собой представляет?» Ни его фамилии, ни последнего места жительства Демарко не знал. Он знал только о его связи с Бонни, и то со слов Дэнни.

«Пожалуй, нужно выпить еще кофейку», – решил сержант. Но не успел он наполнить кружку и наполовину, как в голову пришла одна мысль. С кофейником в руке он ворвался в кабинет Боуэна:

– Я собираюсь привлечь Кармайкла и Моргана – поработать немного сегодня вечером сверхурочно.

– Что за работа? – спросил Боуэн.

– Сиськи и задницы.

– Ты хочешь увидеть их задницы?

– Оставь свои фантазии при себе, – буркнул Демарко и добавил: – Они должны быть в штатском. Я хочу, чтобы они понаблюдали за работниками и посетителями «Уисперса» внутри, пока я буду наблюдать за ним снаружи.

– Думаешь, Хьюстон может там появиться?

– Нет. Но женщина – владелица этого заведения – что-то скрывает о своих отношениях с Хьюстоном. Подозреваю, что они более тесные, чем она утверждает. И там есть еще один сомнительный персонаж, не мешало бы и его проверить.

– Это точно не просто предлог, чтобы еще раз полюбоваться на голых девиц?

– Для этого я плачу за кабельный канал «Шоутайм». А ты, будь добр, дай нам разрешение на работу сверхурочно и выпиши денег. Договорились?

– Денег на что? Дай догадаюсь. Вы трое собираетесь заказать танцы на коленях, так?

– Плата за вход в этот клуб – пятнадцать баксов. Если ребята не сядут возле сцены, им не нужно будет давать на чай танцовщицам. Более того, я хочу, чтобы они выбрали такой столик, откуда просматривается все помещение. Но парни же не будут сидеть просто так. Это может вызвать подозрения. Так что им придется заказать пиво или какие-нибудь напитки для девушек. Это сто баксов максимум. Не артачься и выдай нам бабок из кассы на мелкие расходы.

– Три патрульных и каждому на мелкие расходы и по четыре часа сверхурочных?

– Лучше, чтобы делом занялось ведомство шерифа и комиссия по азартным играм?

Боуэн с шумом вздохнул.

– Есть соображения о том, что у него сейчас в голове?

– У Хьюстона? Боль, печаль, гнев, убийственная ярость.

– У тебя есть уже версия, так?

– У меня всегда есть версии.

– Не поделишься со мной?

– E = mc^2[12]

Боуэн застыл без движения, пристально глядя в лицо Демарко.

– Что смотришь? Революционная версия… Наконец-то люди осознают, какой я гений.

Кивнув на кофейник в руке Демарко, Боуэн спросил:

– Ты уже пьешь прямо из чайника?

– Я принес его тебе, козел. Подлить тебе кофе или нет?

Боуэн подвинул на столе пустую чашку.

– Меня начинает раздражать твое несоблюдение субординации, Рай. Отныне я буду обращаться к тебе не иначе как сержант Козел.

Демарко подлил в чашку начальника кофе:

– Ради мира, любви и гармонии, сэр, я пойду на все.

* * *

Демарко вернулся в свой кабинет и вместо того, чтобы наполнить кружку, он вылил из нее остатки кофе, ополоснул под краном и поставил на краешек стола. Хватит кофеина! Его желудок и так уже разъеден соляной кислотой, а во рту жуткий привкус. Лучше пожевать жвачку, съесть конфету или пососать мятные леденцы. От них хоть появится иллюзия сладости и свежести. Но ничего такого у сержанта не было. В холле стоял торговый автомат, но, чтобы до него добраться, нужно было пройти половину здания – слишком далеко ради иллюзии, которая развеется через несколько минут.

Демарко повернулся вправо и посмотрел на белую доску, на которую он скопировал имена и записи из своего блокнота. Обычно, когда он углублялся в расследование, некоторые его каракули как будто выделялись на фоне всех остальных, были темнее или слегка выпячивались на полотне доски. И он понимал, что эти имена или сведения являлись ключевыми для разгадки преступления. Так было обычно. Но не сейчас. Чем дольше Демарко смотрел на доску, тем менее четкими и понятными становились его каракули. В конце концов они все слились в его глазах в одно сплошное неразборчивое пятно.

«Поезжай-ка домой и вздремни», – сказал себе сержант и обернулся к окну. За стеклом все еще голубело ясное небо; день стоял замечательный, солнечный и достаточно теплый, чтобы он смог растянуться в шезлонге на своей задней веранде (естественно, в куртке, перчатках и лыжной шапочке на голове) и на какое-то время отключиться. Возможно, ему тоже не мешало бы воспользоваться советом Хьюстона о медитации и прогрессивной релаксации. Правда, он понятия не имел, как медитировать. Нужно ли при этом молиться? Молитвы никогда ему не помогали. Телевизор иногда помогал – но только в два или три часа ночи, если он приглушал звук и смотрел на мелькающие картинки сквозь коричневато-мутный бокал «Джека» с растаявшим льдом. Для дневной дремы такой способ не годится.

А потом взгляд Демарко упал на розу Шарон за окном. Как-то раз, одним пасмурным днем минувшей весны, этот кустик помог ему заснуть. Сержант до сих пор помнил тот случай. Заметив какое-то движение в центре куста, он придвинул стул поближе к окну, чтобы лучше видеть. Поначалу ему не удавалось разглядеть странный предмет в самой гуще тенистых ветвей. Но постепенно этот предмет разделился на две части. И Демарко опознал в одной из них птицу, лежавшую на спине, а во второй – другую птицу, стоявшую над ней и слегка постукивавшую по ее шейке клювом. Первой в голову сержанта пришла мысль о каннибализме: одна птица поедает другую. Однако, приглядевшись, он понял, что стал свидетелем ухаживания, любовной игры двух кардиналов. Самочка, лежа на спинке, поворачивала головку в разные стороны, позволяя самцу ласкать ее своим ярким клювом. Наблюдая за птицами, Демарко испытал вдруг приятную легкость, даже какое-то тихое счастье. Он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и… заснул. Проснулся он через полчаса. Но с таким ощущением, будто проспал часов десять. День снова стал ясным и новым. По дороге домой в тот вечер Демарко остановился возле местного турбюро и набрал разных проспектов о Пуэрто-Рико, Гавайях и Багамах. Он тогда твердо решил взять летом отпуск, плюнуть на все свои дурацкие дела в этой скучной и унылой Пенсильвании, выбросить из головы все преступления с их кровавыми пятнами и тенями и уехать в какой-нибудь райский уголок, полный света, солнца и радости. Он вынашивал этот план в голове до самого июля. А сейчас уже был ноябрь. И Демарко никак не мог вспомнить, куда же он засунул те красочные проспекты.

Глава 41

Позднеосенняя ночь выдалась холодной и пахла дымком. В иных обстоятельствах в такую ночь они бы с Клэр, держась за руки, лежали на спинах под одеялом в их заднем дворике и разглядывали звезды с детьми – Алиссой, прижимающейся к отцу, и Томми, уткнувшимся головой в плечо матери. Взрослые по очереди показывали бы ребятам созвездия. И, возможно, даже рассказывали им легенды об Орионе, Артемиде и семи дочерях Атланта и Плейоны, покончивших с собой и после смерти превращенных Зевсом в Плеяды. Томми наверняка попытался бы перевести разговор на инопланетян, а Алисса в задумчивости молчала, выискивая глазами падающие звезды. И где-то в футе от головы Томаса тихо жужжал бы динамик радионяни, донося до его ушей еле слышимое, сладкое сопение малыша.

Но в эту ночь слух Томаса Хьюстона не улавливал никаких приятных звуков. Музыка, вылетавшая из клуба «Уисперс», казалась ему резкой и дребезжащей – бессвязной какофонией безумных басов и визжащих гитар. Температура воздуха не превышала десяти градусов, но Хьюстон не переставал дрожать. Перед тем как покинуть ангар в Брэдли, он предусмотрительно обшарил его в поисках одежки – не такой грязной и вонючей, какой стала его рваная стеганая куртка. На одной из полок со шлемами Хьюстон обнаружил свернутую комком темно-синюю толстовку с капюшоном. Вещица оказалась ему впору; по-видимому, она принадлежала тренеру, который снял ее в жаркий день, убрал на полку и забыл про нее. Толстовка заиндевела от пыли, но Хьюстон хорошенько вытряс ее, и она немного помягчала. И теперь эта толстовка была на нем – с капюшоном, натянутым на бейсболку, и завязками, стянутыми в узел под самым подбородком. Кисти рук Хьюстон прятал в ее рукавах. И пока он шел к клубу, толстовка его худо-бедно грела. Но теперь, когда он топтался в зарослях деревьев за покрытой гравием площадкой, спазмы дрожи сотрясали его тело каждую минуту, распространяясь от солнечного сплетения вдоль позвоночника.

Временами Хьюстона даже лихорадило; глаза горели, а живот скручивала тошнота. Нервное возбуждение не отпускало его весь день; он так и не смог себя заставить что-нибудь съесть; только выпил банку диетической пепси-колы, купленной в автомате на заправке полчаса назад.

Хьюстон опустился на колени. Низкие деревца и кусты подступали вплотную к гравийной площадке, отделявшей его от клуба, от Аннабел на жалкие двадцать ярдов. Задник клуба освещала всего одна лампочка над дверью с неоновыми желтыми буквами: «Вход только для работников клуба. Посетители пользуются главным входом».

Пару раз Хьюстон поджидал в своем «Аккорде» у этого входа Аннабел; при воспоминании о том, как она выскальзывала из этой двери и усаживалась в салон его машины, чтобы поболтать с ним, в груди что-то защемило. Будь у него мобильник, он бы позвонил Аннабел. И она тотчас бы прибежала – он был в этом уверен. И у нее наверняка нашлись бы ответы на все вопросы, так мучившие его. Она бы помогла ему сейчас, как раньше он помогал ей. Но все, что мог теперь Хьюстон, – это скрываться в темноте на коленях в кустах и ждать. Рано или поздно Аннабел должна была выйти из клуба, чтобы передохнуть от шума и мерцающего света, запаха пива и отчаяния. Всего три недели назад (хотя ему казалось, будто минуло несколько месяцев) она поступила именно так. «Мне нужно выйти на несколько минут, глотнуть свежего воздуха, – сказала тогда Аннабел. – Что, если мы продолжим наш разговор в вашей машине?»

Сегодня на парковке стояло всего семь машин, когда он приблизился к клубу. Но за последние полчаса подъехало еще четыре автомобиля. В одном были двое мужчин, во втором – один парень, а в остальных прикатили танцовщицы. Хьюстону очень хотелось окликнуть одну из них, попросить вызвать Аннабел, но он не отважился. После его первого визита по клубу быстро разнесся слух, что он – просто зритель и приходит только понаблюдать да заказать всего один приватный танец. И если ему что-то требовалось, он просто улыбался, кивал головой, и к его столику подходила девушка. Но теперь разговаривать с кем-либо, кроме Аннабел, было рискованно. И Хьюстону оставалось одно – ждать.

«Может быть, Аннабел пригласит меня к себе домой после закрытия клуба? Разрешит помыться, побриться и вновь стать похожим на человека, хотя бы внешне. У нее наверняка есть информация, ответы на мои вопросы, объяснение. А возможно, и какое-нибудь оружие. Она похожа на тех женщин, что держат дома ружья».

Размышляя так, Хьюстон дрожал и ждал. И время от времени вскидывал глаза вверх – на звезды.

Все случилось гораздо быстрее, чем он рассчитывал. Хьюстон думал, что ему придется ждать «передышку» Аннабел до полуночи. Но внезапно дверь распахнулась, и девушка застыла в желтом свете лампочки, вглядываясь в темноту. Поначалу Хьюстон даже не поверил своим глазам и уставился на нее как на привидение. А потом оперся рукой о ствол дерева и с усилием поднялся на ноги. В этот момент он даже не подумал о том, как лучше подойти к Аннабел, как дать ей знать о своем присутствии, не напугав. Чтобы привлечь внимание девушки, Хьюстон с шумом выдохнул воздух сквозь сжатые зубы: «Шшш!»

Но звук вышел негромким. И Аннабел продолжала стоять в дверном проеме, обводя взглядом парковку. Хьюстон шагнул вперед, почувствовал, как колючая ветка впилась ему в шею, и, чтобы отогнуть ее, вытащил из рукава руку.

А в следующий миг дверца одного из автомобилей на парковке приоткрылась, и верхний свет в нем погас. «Сюда», – сказал его водитель и поводил карманным фонариком. Он сидел в светло-коричневом «Бонневиле» – одной из семи машин, уже стоявших на стоянке, когда Хьюстон подкрался к клубу.

Аннабел твердым шагом, чуть наклонившись вперед, направилась к открытой дверце автомобиля. Девушка показалась Хьюстону чем-то рассерженной. Но прежде чем она дошла до машины, мужчина захлопнул свою дверцу. А дверь со стороны пассажирского сиденья приоткрылась. Аннабел устремилась к ней и, подойдя вплотную к машине, наклонилась у открытой дверцы. «Что за дело у вас ко мне?» – донеслись до Хьюстона ее слова.

Ответ мужчины прозвучал приглушенно и неразборчиво. Аннабел выпрямилась, оглянулась на клуб и замерла на несколько секунд. «Это чушь», – сказала она. Потом снова повернулась к машине, села на пассажирское сиденье и захлопнула дверцу.

Хьюстон отступил назад, в заросли. Он видел автомобиль, но мог различить только силуэты сидевших в ней людей – их головы и плечи. Аннабел не придвинулась ближе к водителю, и тот тоже остался на месте. Последующие пятнадцать минут до Хьюстона доносились обрывки их разговора, но разобрать слов было невозможно – только отдельные звуки и интонации. Он понятия не имел, о чем Аннабел могла разговаривать с этим мужчиной. Более того, он понятия не имел, что ему делать, когда Аннабел выйдет из машины. Если он выйдет из своего укрытия, чтобы привлечь ее внимание, человек в машине тоже увидит его – странную фигуру в капюшоне, зовущую девушку с опушки леса. А если он не покажется ей, Аннабел снова вернется в клуб, и тогда ему, скорее всего, придется дожидаться его закрытия.

В конце концов Хьюстон решил, что лучше все же обождать. В два часа ночи разойдутся все посетители, а потом и работники клуба. Рисковать не стоит. Лучше сидеть, дрожать и ждать.

Аннабел провела в автомобиле минут двадцать. Затем вдруг задняя дверь «Уисперса» распахнулась, и на пороге нарисовалась фигура крупного мужчины с размахом плеч почти во всю ширину дверного проема и руками, налитыми мышцами. В правой руке он сжимал бейсбольную биту.

Следом приоткрылась и дверца водителя. Но фары машины так и не зажглись. Затаив дыхание, Хьюстон переводил взгляд с мужчины, стоявшего в свете лампочки, на мужчину, сидевшего в темноте. Первым нарушил тишину человек в салоне машины. «Тебе следует вернуться в клуб, приятель», – сказал он.

Мужчина из клуба двинулся вперед, угрожающе похлопывая себя по ноге битой.

Водитель машины выскользнул из салона, встал, включил на всю мощь свой карманный фонарь и направил его свет прямо в глаза верзиле. «Это дела полиции, приятель, – сказал он. – И я настоятельно советую тебе вернуться в клуб. Незамедлительно».

Мужчина с битой замер на месте секунд на пять. Потом отступил на два шага назад, повернулся, зашел внутрь и хлопнул за собой дверью. А водитель снова сел в салон, мягко притворив дверцу машины.

Хьюстону стало трудно дышать. Он слышал звуки выдыхаемого изо рта воздуха – один короткий выдох за другим. Но не мог набрать воздух в свои легкие. Ему не хватало кислорода, в глазах все потемнело от вида мужчины с битой и голоса человека в автомобиле. Он узнал их обоих. Спотыкаясь и припадая то к одному, то к другому дереву, Хьюстон побрел в глубь зарослей. Он брел, хватая ртом воздух, втягивая в себя темноту, натыкаясь на ветви и падая. Он задыхался, он не мог ни о чем думать и только все дальше и дальше углублялся в лес, чувствуя в груди нестерпимую боль от уколов пронзающего ножа – ножа осознания.

Глава 42

Вынужденный убавить громкость автомагнитолы до минимума, Демарко периодически вздрагивал от выхлопов рока, вырывавшихся с ревом из клуба. Эта музыка нервировала и раздражала его; вибрирующий гул отзывался в его теле противным зудом. Он настроил магнитолу на радиостанцию Эри в надежде на то, что нежный голос ее ведущей и виртуозные мелодии Колтрейна и Монка уменьшат его взвинченность от длительного и напряженного сидения в машине. Сержант наблюдал за парковкой уже восемьдесят минут – чуть больше, чем находились в клубе Морган и Кармайкл, одетые как игроки в гольф, добравшиеся до «девятнадцатой лунки». За это время каждый из патрульных по разу наведался в туалет и отзвонил по мобильнику Демарко. Бонни оставалась на своем месте за стойкой бара и не выказывала никаких признаков нервозности и никакого интереса к присутствующим в клубе. И никто из посетителей не походил на Томаса Хьюстона.

Если бы его спросили, Демарко не смог бы толком объяснить, почему он решил, что Хьюстон появится этим вечером в клубе. Но он был в этом уверен. Каким-то образом это заведение или отношения Бонни и Хьюстона были связаны с убийством в доме писателя. Демарко это сознавал. Это сознавал Хьюстон. И Бонни тоже сознавала это. Хьюстон был рабом привычек, человеком, который, как и многие другие люди, находил успокоение в устоявшемся укладе жизни. И предпочитал не разжигать огонь не поддающихся контролю эмоций и действий. Он провел несколько вечеров в том же месте, что и Бонни. Даже вечер того четверга, когда Хьюстон не появился в клубе. Он тоже провел его там, где и Бонни. Демарко чувствовал это нутром. А потом Клэр, Томми, Алисса и Райан были убиты, и очевидцы видели Хьюстона бродящим в потрясении по улицам. А теперь снова наступил четверг. Куда еще мог податься Хьюстон – потерянный, обезумевший от горя и снедаемый чувством вины или яростью?

Демарко снова кинул взгляд на часы: 22:07. «Где же ты, черт тебя подери?»

Наконец сержант признался себе, что ошибся. Хьюстон не появлялся. Сержант послал обоим патрульным эсэмэску: «Пусть она выйдет». К счастью, один из них почувствовал вибрацию телефона в гремящей истерии «Деф Леппард».

Через четверть часа двери заднего входа распахнулись, и вышедшая из них женщина медленно обвела глазами припаркованные машины. Она стояла спиной к свету, и Демарко не видел ее лица. Но одета женщина была не как танцовщица – в свободные брюки и блузку с короткими рукавами и воротничком. Демарко приоткрыл свою дверцу, высунулся из салона и со словами «Сюда» подмигнул ей фонариком. А потом снова захлопнул дверцу.

Теперь уже уверенно, Бонни направилась к нему длинными, сердитыми шагами. Дверь с шумом захлопнулась за ее спиной, и во внезапно возникшей темноте Демарко на минуту потерял ее из виду. И увидел Бонни только тогда, когда она уже подошла к капоту его машины. Сержант перегнулся и открыл дверцу пассажирского сиденья.

Положив обе руки на крышу автомобиля, Бонни наклонилась и заглянула внутрь:

– В чем дело?

– Нужно поговорить, – коротко бросил ей сержант. – Садитесь.

Бонни дважды моргнула, и теперь Демарко заметил в ее глазах гнев. Но гнев этот был явно наигранным, скрывавшим что-то другое. Когда Бонни заговорила, в ее голосе не было раздражения – в нем звучал только страх.

– Мне нужно работать, вы же понимаете.

– И все-таки вам придется со мной поговорить.

Бонни отпрянула, выпрямилась и бросила взгляд на клуб.

– Что за хрень, – процедила она. Демарко не проронил ни слова. Теперь он чувствовал себя гораздо лучше, не таким взвинченным.

Бонни села в машину, хлопнула дверцей и уставилась на сержанта. Он выключил магнитолу и с улыбкой повернулся к ней.

– Вы что, издеваетесь? – прошипела Бонни.

Демарко улыбнулся ей еще шире:

– Где вы были в четверг ночью две недели тому назад? – спросил он.

И скорее почувствовал, чем увидел, как она вздрогнула. И, даже не вглядываясь в ее лицо, ощутил в ней всплеск негативной энергии – внезапный и мимолетный, но направленный явно на него.

– А где я могла, по-вашему, быть? Там же, где и всегда. Здесь, в клубе. Работала. Приглядывала за своим заведением.

– Если вы будете мне лгать, Бонни, нам придется продолжить этот разговор в другом месте. Там, где сиденья не такие мягкие и удобные.

– Зато в присутствии моего адвоката, – парировала Бонни.

– Меня это устраивает. Я имею право задержать вас для допроса на семьдесят два часа. За это время мы с вами и вашим адвокатом успеем побеседовать несколько раз.

Бонни уставилась в лобовое стекло.

– Мне известно, что вы были с Хьюстоном в тот четверг. Когда он приехал по своему обыкновению в клуб.

– Ну да. Я ездила на литературные чтения. Мое любимое занятие.

– В нашу прошлую беседу вы понятия не имели, где был Хьюстон в тот вечер.

С полминуты Бонни сидела, согнувшись вперед, неподвижно и молча. Потом выдавила:

– Видит бог, я не совершала ничего плохого.

– Я знаю, что не совершали. С чего бы? Вам нравился Томас Хьюстон. Вы нравились ему. Вы просто проводили с ним много времени за разговорами? Так?

– Кто вам это сказал?

– Так где вы были с ним в тот четверг? – повторил свой вопрос Демарко. – Я знаю, что вы были вместе. Вы провели вместе всю ночь, но вы не ездили в Цинциннати. Так что либо вы скажете мне правду, либо я в течение двадцати четырех часов выясню это сам и вернусь сюда с ордером на ваш арест. И закрою вас, Бонни.

– То, что вы делаете, незаконно.

– Я опрашиваю свидетеля. В этом нет ничего незаконного. И пока у меня нет оснований для вашего ареста. Но если я пойму, что вы скрываете от меня важную информацию, я буду вынужден вас арестовать. И я вас арестую. Выбор за вами, Бонни.

Демарко дал ей несколько секунд на размышление, а потом добавил:

– Имейте в виду, что я веду расследование не заурядного преступления, а тяжкого убийства. Погибло четыре человека. И трое из них – дети.

С каждой минутой Бонни все больше и больше наклонялась вперед; она почти уже упиралась лбом в приборную панель, прижимая сжатые в кулаки руки к животу. Демарко терпеливо ждал, пока она все взвесит. Прошла целая минута. Но шум музыки из клуба больше не нервировал его. Сержант чувствовал себя теперь намного спокойнее.

– Он возил меня делать аборт, – призналась вдруг Бонни.

Теперь пришла очередь вздрогнуть Демарко.

– Томас Хьюстон?

– А разве не о нем мы говорим?

– И куда он вас возил?

– В Кливленд. Я сделала аборт в тот четверг, после обеда. И ночь мы провели в «Сьюпер 8», чуть в стороне от федеральной трассы. А утром вернулись назад.

– Вы же знаете, я могу все это проверить, – сказал сержант.

– Проверяйте, – пожала плечами Бонни. – Аборт я делала в Женском центре на Уотер-стрит. Назвалась Бонни Джин Бернс. Это Томас подсказал мне такое имя. По-моему, оно из стихотворения одного старого поэта.

– Но почему Хьюстон? – спросил Демарко. – Почему именно он возил вас туда?

Бонни повернула голову и посмотрела на него сквозь темноту:

– А вы как думаете, почему?

– Вы хотите сказать, что это был его ребенок?

– А я о чем вам твержу! – услышал сержант вымученный ответ.

– Хьюстон изменял с вами своей жене?

– А что, в это так трудно поверить? Или вам просто не хочется в это поверить?

Демарко не нашелся, что ответить.

– А вы когда-либо говорили с ним о том, чтобы быть вместе? Я имею в виду – постоянно?

– Нет.

– И вы никогда не обсуждали с ним, что было бы, не имей он жены или семьи?

– У нас был просто роман. Ни к чему не обязывающий. Понимаете, сержант? Он знал это, и я тоже это знала. Пару раз мы перетрахнулись, и раза три я ему отсосала. Что вас еще интересует? В каких позах мы занимались любовью? Это имеет значение для вашего расследования?

– И что, вам обоим не хватило ума предохраняться?

– У меня спираль. Но, похоже, все эти штуки ненадежны.

Демарко откинулся на спинку сиденья и вперил взгляд в руль. Усталость, слышавшаяся в голосе Бонни, похоже, передалась и ему. Спокойствие куда-то улетучилось, тело налилось тяжестью, руки и ноги вдруг занемели. Впервые за долгое время сержант почувствовал: если он сейчас закроет глаза, он тотчас же заснет.

Но внезапно вспыхнувший свет ошарашил Демарко. Под желтой лампочкой над задним входом появился рослый, широкоплечий, мускулистый, лысый мужчина, сжимая в правой руке бейсбольную биту. Он толкнул дверь до упора, прошел несколько шагов вперед, потом остановился и, прищурившись, посмотрел на парковку. За пару секунд он углядел силуэты в машине Демарко и зашагал прямо к ней.

Сержант распахнул свою дверцу:

– Вам следует вернуться в клуб, приятель.

Но вышибала и не подумал остановиться, а только ускорил шаг. Демарко вышел из машины, включил фонарик и направил его в глаза упрямому верзиле:

– Это дело полиции, и я приказываю вам вернуться назад.

На мгновение вышибала замер на месте, потом отступил на полтора шага назад, развернулся и направился к клубу. А войдя, с силой захлопнул за собой дверь. Демарко снова уселся на свое сиденье.

– Расскажите мне о Тексе, – попросил он.

– Его зовут Текс, – съехидничала Бонни.

– Это все, что вы можете сказать?

– Он – вышибала.

– А как его фамилия?

– Кажется, он говорил, что Дойл.

– Кажется?

– Вам уже известно мое отношение к именам в этом заведении. Теперь вы арестуете меня за то, что я дала парню работу, не пробив его по базе МВБ?

– Почему он так волнуется из-за того, что вы общаетесь со мной?

– Потому что я плачу ему за то, чтобы он обеспечивал безопасность и девушек, и меня самой.

– Он устроился к вам на работу недавно?

– Месяца два тому назад.

– А кто у вас был вышибалой до Текса?

– Мой брат, Моби. Вы его видели. Так что вам должно быть понятно, почему я наняла на эту работу другого.

– А откуда Текс родом?

– Наверное, из Техаса.

– Я слышал, что вы питаете слабость друг к другу.

– Да, – подтвердила Бонни. – Я не знаю его фамилии, я ничего о нем не знаю, но я трахаюсь с ним. Черт, да я трахаюсь со всеми в этом заведении. Я пересплю и с вами, если вы захотите. Я держу клуб, в котором девицы трясут сиськами и задницами перед мужиками; значит, я и сама – шлюха. Так, по-вашему? Тогда доставайте свой член, Демарко, и займемся делом.

Сержант помолчал. А потом спросил:

– На каком из этих автомобилей ездит Текс?

– Откуда мне знать?

– Вы не знаете, какая у вашего телохранителя машина?

– Я нахожусь в клубе, когда он приезжает. И остаюсь еще в клубе, когда он уезжает. Мне известно только, что его доставляет сюда летающая тарелка.

– Вы вынуждаете меня обойти все припаркованные машины и проверить их номера?

– Я ничего не вынуждаю вас делать. Да и какая разница – кто такой Текс? Он никаким боком не причастен к делу Хьюстона.

– Может, мне просто не нравятся парни с бейсбольными битами в руках.

– Это ваша проблема, не моя.

Демарко положил голову на подголовник и прикрыл глаза. Рев музыки снова начал его нервировать. Сержант ощущал вибрацию даже в своих глазных яблоках.

– Так вы будете его доставать или нет? – спросила Бонни. – В чем проблема? Боитесь показать мне, что у вас в штанах?

Демарко не открыл глаз. Они просидели в молчании еще с минуту. Наконец он поинтересовался у Бонни:

– Как вы можете заниматься таким дерьмовым бизнесом?

– Так весь мир вокруг нас дерьмовый. Вы еще этого не поняли?

Прошла еще минута. Демарко выпрямился, пристегнул ремень безопасности и положил руку на ключ зажигания.

– Я дам вам знать, если у меня появятся к вам новые вопросы.

– Буду ждать с нетерпением, – фыркнула Бонни.

Стук дверцы пробрал его до костей. Демарко завел мотор, и передние фары озарили парковку светом. Сержант проводил взглядом Бонни. Ее поступь на обратном пути уже не выглядела такой твердой и решительной, как прежде. Теперь шаги ее были усталыми и неверными. В попытке показать сержанту, что их разговор не подействовал на нее, Бонни расправила плечи и приподняла подбородок. Но вялая походка выдавала ее. Иногда даже казалось, что она сейчас пошатнется и накренится на бок. Демарко наклонился вперед, чтобы лучше ее видеть, но уже в следующий миг Бонни добрела до двери клуба, открыла ее, шагнула в столб желтого света и исчезла из виду.

– Сукин сын, – пробормотал Демарко. Он повернулся, достал с заднего сиденья свой портфель и раскрыл его на пассажирском месте. Затем включил верхний свет, отыскал среди бумаг блокнот Хьюстона и пролистал его, пока не нашел нужную страницу:

Есть в ней некая скрытность, какая-то блеклая аура стыдливости. Она походит на танцовщицу, пытающуюся спрятать свою хромоту, хотя с ними все в полном порядке; ноги у нее красивые. Не просто красивые, а очень красивые. И хромота совсем в другом месте – в ее голове или в сердце, в движениях ее мятущейся души.

В блокноте Хьюстона был и другой фрагмент, примерно месячной давности. Демарко нашел его быстро:

Это женщина с темными волосами и зелеными глазами, полная тайн и секретов. Губы у нее чувственные, но грустные, ножки длинные и изящные, движения медлительные и томные. И даже ее улыбку сдерживает скрытая печаль.

Эти описания больше подходили Бонни, чем Дэнни. На самом деле они полностью соответствовали Бонни. Демарко взглянул на «Уисперс», закрытую дверь, тусклую голую лампочку. «Это она – Аннабел…» Он еще не понял, что это значило, но теперь был твердо уверен в одном: «Они обе – Аннабел».

Глава 43

По дороге домой Демарко три раза порывался позвонить Нейтану. В третий раз он все-таки набрал его номер.

– Надеюсь, я еще не надоел вам своими звонками. Но вы для меня уже стали настоящей палочкой-выручалочкой в литературных вопросах.

– Нет-нет, вы мне совсем не надоели, – сказал Нейтан, хотя его голос показался сержанту сонным. – Только не такой уж я большой специалист, которым вы меня выставляете.

– Но вы собираетесь стать писателем. Поэтому знаете, как работает писатель. И вам известно, как работал Томас Хьюстон. Я в свое время прочитал много всяких романов, но от этого не стал понимать лучше, что происходит в уме сочинителя.

– Думаю, вы переоцениваете меня, но чем могу – помогу. Что вы хотели бы узнать? Спрашивайте!

– Возможно ли, чтобы Хьюстон писал свою Аннабел с двух прототипов? С двух разных женщин – одной помоложе и другой постарше?

Нейтан надолго замолчал. А Демарко не стал торопить его с ответом.

– Составной персонаж, – наконец произнес студент. – Почему бы и нет? Может быть, одна из них виделась ему более юной ипостасью Аннабел, а другая – ее взрослой версией. Либо Том использовал в образе своей героини особенности и черты характера каждой из них. Он всегда повторял нам, что персонажи должны быть сложными и многогранными, подчас даже противоречивыми. Именно эта противоречивость в образах героев создает конфликт, основной двигатель сюжета и катализатор напряжения. Ведь противоречие, как известно, лежит в основе всякого движения.

Нейтан опять погрузился в молчание.

Демарко подождал несколько секунд, а потом переспросил:

– Сердце в конфликте с самим собой?

– Именно так, – ответил Нейтан и снова замолчал.

– Вас что-то озадачило? – поинтересовался Демарко.

– Извините, я просто задумался над тем, что Томас говорил нам о создании образов и концепции персонажей. Он говорил, что мы – то есть писатели – не должны торопиться, постигая своих главных героев. Мы должны четко представлять себе, что они за люди. Прорабатывать их образы неспешно, постепенно дополняя и усложняя их.

– Боюсь, я не вполне понял, что вы подразумеваете, Нейтан.

– Я об Аннабел. Томас все еще создавал ее. Постигал и прорабатывал ее характер. И, возможно, использовал для этого черты и особенности разных женщин, а не одной или двух. То, как одна говорит. То, как другая смотрит. Какие-то факты из прошлого третьей.

– Иными словами, прообразом его Аннабел была не одна реальная женщина.

– Маловероятно. Тем более что отталкивался он от героинь Набокова и Эдгара По. И на их основе выстраивал свой образ, перекликающийся с ними, но отличный от них.

Демарко подавил вздох, который – вырвись он на волю – больше бы походил на стон.

– Хорошо. Спасибо вам, Нейтан! Я очень ценю вашу помощь. И еще раз прошу прощения за то, что потревожил вас.

– Ничего страшного, – заверил сержанта Нейтан.

Устроившись в кресле с откидной спинкой, многие ночи служившее ему кроватью, Демарко вдруг ощутил на душе странный, гнетущий осадок, какого прежде у него никогда не было. Не потому, что образ хьюстоновской Аннабел стал еще более расплывчатым и неопределенным. Просто от осознания того, что Хьюстон изменял своей жене, на сердце Демарко стало тревожно и муторно. Сержанту хотелось, чтобы Хьюстон был лучше, порядочней, что ли. Таким человеком, которым он, Демарко, мог бы восхищаться. А теперь слагаемые уравнения изменились. Это только по принципу Оккама адюльтер объяснял чуть ли не все. Неверие. Похоть. Глупость и слабость.

А на самом деле все оказывалось сложнее. Прельститься жизнью, которую олицетворяла собой Бонни, поддаться жажде наслаждений и потаканию своим желаниям, когда твоя собственная жизнь была такой правильной, отрегулированной и контролируемой, – это Демарко еще мог понять. Но полоснуть ножом по горлу женщины, которую ты явно обожал, лишить жизни своих собственных детей – это было непостижимо. Похоть, сексуальное влечение, желания плоти – разве они могли объяснить такое безумие?

В темноте и тишине своей гостиной, с холодным бокалом тающего льда и виски в руке, Демарко пытался найти причины ситуации, для возникновения которой никаких причин просто не было. Со стороны жизнь Хьюстона казалась благополучной и счастливой во всех отношениях. Но это была иллюзия. Иллюзия, которую Хьюстон создал и тщательно поддерживал. Человек, добрый и внимательный к своим ученикам, достигший всего того, о чем мечтали все его студенты… Красавица-жена, прекрасная семья, отутюженные рубашки и брюки, слава и финансовое благополучие, уважение и зависть… Неужели за всем этим скрывались те же темные побуждения, которые двигали героями Хьюстона? Его жизнь походила на залитую солнцем лагуну, но какие подводные течения и камни заставляли лазурную воду мерцать? Жизнь, полная борьбы и амбиций. Родители, отнятые чужой жестокостью. Ревность коллег и собратьев по перу. Давление славы, утрата анонимности. Необходимость всегда соответствовать сложившемуся о тебе мнению, оправдывать чужие ожидания, быть еще лучше, ярче, успешней, еще достойней всяческих похвал.

Так ли это было просто? Или оказалось Хьюстону не по силам? Фасад, такой же хрупкий и непрочный, как все остальные, разрушился? Хьюстон сломался? И сорвался?

«Каково это – в одночасье избавиться ото всего? – размышлял Демарко, попивая свой виски. – Счастлив ли теперь Хьюстон в своем безумии? Полностью свободный, не ведающий ни стыда, ни угрызений совести… никаких обязательств, никакого греха за собой…»

Демарко не мог себе представить такого состояния. Ни в этом мире, ни в каком ином.

Глава 44

При первых проблесках зари, промучившись в беспокойном сне три часа, Демарко снова потянулся за блокнотом Хьюстона. Он хотел найти в нем признаки безумия, которое могло бы все объяснить и решить его уравнение. Сержант прочитывал каждую запись вслух, надеясь различить хоть какие-то, пусть даже смутные намеки и подсказки, которые он упустил при первичном прочтении.

Теперь Демарко сознавал, что жизнь романиста может отражаться в его сочинениях, тонко замаскированная под чью-то чужую жизнь. Некоторые записи в блокноте Хьюстона были полным вымыслом, а другие нет. Но увидеть разницу было нелегко.

Если Аннабел являлась персонажем составным, вобравшим в себя черты Дэнни и Бонни, а может быть, еще и Клэр, тогда и безымянный рассказчик в романе Хьюстона тоже мог быть таким составным персонажем. С большой вероятностью в этом герое нашли отражение особенности самого писателя. Но тогда были ли его желания в действительности желаниями и переживаниями Хьюстона, вынесенными авторской волей на поверхность?

Вскоре в глаза Демарко бросились несколько записей, явно выбивавшихся из общего строя. Эх, если бы он заметил это, когда изучал имена на доске! Увы… Это произошло только теперь, при повторном изучении блокнота писателя. И внимание сержанта привлек не один, а целых три фрагмента.

Раньше Демарко читал записи, полагая, что сделаны они все были от имени протагониста Хьюстона. Но что, если эти утверждения исходили от самого автора и… отражали его темную суть? Волосы на руках Демарко ощетинились, как только он их переосмыслил:

По утверждению Набокова, в произведении всегда разрабатываются два сюжета. Первый – это сюжет истории. Но над ним, как правило, жирной чернобрюхой тучей зловеще нависает сознание писателя, которое и является истинным сюжетом всего, что он пишет. Если книга полна любви, то это потому, что писатель жаждет любви. Если книга брызжет жестокостью, то это потому, что писатель горит желанием добиться справедливости, уничтожить всех своих врагов. Сочинение таких книг для писателя становится способом выживания. Иначе его психика разрушится. И это разрушение, в зависимости от той формы, которую оно примет, может оказаться как плачевным, так и погибельным.

Следующая запись была еще более ужасающей:

Разве не каждый виновный человек скрывает свои поступки за своими словами, а свои мысли – за своей улыбкой? Или за другими поступками? Разве педофил не может скрываться под личиной тренера команды Малой Лиги, водителя школьного автобуса или главы государства, которым он управляет? И разве человек, регулярно избивающий свою жену, не может скрываться под маской добряка, расчищающего улочки перед домом старушки, живущей по соседству, или пунктуального, дисциплинированного и эффективного работника? А распространитель порнографии, насильник или серийный убийца – под личиной хищного биржевого брокера, адвоката-стервятника или врача, обманом выкачивающего деньги из людей на лечение? А конгрессмен, сенатор или президент – разве они не могут скрывать злобные помыслы за своими шелковыми галстуками и костюмами за тысячу долларов?

Так почему же вы ожидаете от меня чего-то другого?

Последняя пугающая запись была сделана в субботу, сразу после аборта Бонни в Кливленде. Два коротких абзаца вдруг приобрели совершенно новый смысл:

Интересно, как много пройдет времени, прежде чем я смогу примириться с тем, что сделал? Да и имелось ли у меня право все это делать? Хоть я и был только помощником, посредником, но разве это снимает с меня вину? То, что мы сделали, противоречит всему, во что я верю. Тогда почему мы это сделали? Потому что она попросила. И, кроме меня, ей больше некому было помочь.

Я воспринимаю теперь нас обоих в совершенно ином свете. Отсутствие у нее всякого сожаления, ее облегчение от того, что все сделано, претит мне до отвращения. Но, может быть, это чувство – результат простого переноса вины на другого человека? И презирать мне нужно не Аннабел, а себя? Я уверен, что другой мужчина согласился бы со мной.

– Другой мужчина? – в голос переспросил Демарко. По спине сержанта пробежала дрожь. Он снова – медленно и вдумчиво – перечитал эту запись.

«Другой мужчина? Что за другой мужчина?»

И тут его осенило: «Господи боже! Она же опять солгала!»

Глава 45

Тем же утром, без одной минуты восемь, Демарко подошел к патрульному Моргану, размешивавшему порошкообразные сливки в своем кофе в комнате отдыха. Демарко засунул сложенный листок бумаги между двумя пуговицами на рубашке патрульного:

– Пробей эту парочку через автотранспортное управление. И как можно быстрее. Мне нужны фотокопии удостоверений личности.

– А можно мне сперва глотнуть кофе?

Демарко уже подходил к своей двери.

– Нет, – коротко буркнул он.

Уже в своем кабинете сержант зашел в интернет, забил в поисковике нужный веб-сайт и узнал телефон и часы работы медицинского учреждения. Голос ответившей на его звонок женщины показался Демарко молодым и сонным.

– Кливлендский Женский центр. Чем я могу вам помочь?

– Это сержант Райан Демарко, полиция Пенсильвании. Я расследую убийство нескольких лиц, совершенное в округе Мерсер, и у меня имеются основания полагать, что к нему причастна одна из ваших недавних пациенток.

– О господи! – воскликнула женщина.

– Вот что меня интересует, – продолжил Демарко. – У вас есть ручка, чтобы записать?

– Одну секундочку.

Сержант услышал скрип выдвигающегося ящика стола, шум копошащейся в нем руки и шелест бумаги. И затем:

– О’кей. Я готова.

– Ее зовут Бонни Мари Харрис. Но у вас она, вероятно, зарегистрировалась под вымышленным именем. Скорее всего – как Бонни Джин Бернс. Но может быть, и как Аннабел Джин Бернс. Ей сорок один год, рост – метр восемьдесят, вес примерно 65 килограммов, каштановые волосы, зеленые глаза. Срок беременности – маленький, не более шести недель. И операцию по ее прерыванию она оплатила наличными. Мне необходимо знать, берете ли вы у таких пациенток анализ на определение группы крови плода. И если да – то что он показал. И мне нужно знать это как можно быстрее. Дело не терпит отлагательств.

– Ох, сержант, я не уверена, что могу вам предоставить такую информацию. Мы придерживаемся политики конфиденциальности и чтим права наших клиенток на неразглашение их персональных данных.

– Дайте мне переговорить с вашим начальством.

– Сейчас в центре нет никого, кроме меня, медсестры и дежурного врача.

– Тогда позовите к телефону медсестру или врача. Буду вам крайне признателен.

– Хорошо, я переведу вас в режим ожидания.

– Какого на хрен ожидания? – успел буркнуть Демарко, прежде чем в трубке послышалась фоновая музыка – оркестровая версия песни Леннона и Маккартни «Здесь, там и везде».

«Черт, – снова выругался сержант. – Никакого уважения к полиции».

Слушая фоновую музыку, Демарко вспомнил свой любимый кавер этой песни в исполнении француженки Клодин Лонже, бывшей жены исполнителя баллад Энди Уильямса. Потом ее арестовали за убийство любовника, горнолыжника и олимпийского призера Спайдера Сабича. Лонже удалось ввести в заблуждение присяжных и судью и отдохнуть тридцать дней в комфортабельной камере за причинение смерти по неосторожности. Правда, ее карьера певицы оборвалась вместе с пулей, угодившей Сабичу в живот. Демарко был тогда еще мальчиком, но даже сейчас, по прошествии стольких лет, он все еще живо представлял себе хрупкую, девичью красоту этой певицы и ее проникновенный, сексуальный голос. Она была одним из его первых страстных увлечений. Похоже, уже тогда его привлекали убийцы.

– Сержант Райан? – отвлек его от воспоминаний глубокий мужской голос.

– Он самый. А с кем я говорю?

– Это дежурный врач Аруотер. Джолин передала мне ваш запрос. Мне очень жаль, но наша политика не позволяет разглашать персональные данные пациенток.

– Я все понимаю, док. И уверен, что вы отдаете себе отчет в том, что при необходимости я могу получить судебный ордер и…

– Сержант, позвольте мне закончить…

– Говорите.

– Если бы я мог предоставлять такую информацию и если бы пациентка, соответствующая вашему описанию, действительно воспользовалась нашими услугами в указанный вами день, тогда, скорее всего, наши услуги ограничились ультразвуковым обследованием и применением лекарственного препарата РУ-486, вызывающего прерывание беременности. И в таком случае у пациентки должен был случиться выкидыш в течение последующих суток или около того.

– Вы рассказываете мне о случае Бонни?

– Я хочу вам сказать только то, что при шести месяцах беременности пациентке бы назначили только РУ-486. Боюсь, что ничего другого я вам сообщить не могу.

– Хорошо, спасибо и на том, док.

– Сожалею, что не могу быть более точным.

– Я понимаю вас. А не могли бы рассказать что-нибудь о мужчине, который ее сопровождал?

– Увы, даже если бы я что-то знал.

– Что ж… Спасибо за сотрудничество.

Демарко рассчитывал, что центр производил все стандартные анализы абортированных эмбрионов. И в таком случае тип крови мог совпасть с таковым Хьюстона. Конечно, это не гарантировало отцовство Хьюстона. Но Демарко действовал, как подсказывало ему чутье. Он должен был это проверить. А теперь у него осталась лишь неподкрепленная ничем уверенность в том, что хьюстоновская фраза «другой мужчина» не имела никакого отношения к роману, который он писал. Она свидетельствовала об уверенности Хьюстона в том, что он не был отцом того ребенка. А такая уверенность могла быть у него только в двух случаях: если у Томаса Хьюстона никогда не было секса с Бонни, либо он был уже не способен производить детей.

«А кто может знать о бесплодии Хьюстона? – задумался Демарко. – Кто-то из родни». Сержант сгреб дело Хьюстона с угла стола, положил его на промокательную бумагу и начал листать страницы. Наконец сержант отыскал домашний телефон О’Пэтченов. Он очень надеялся, что трубку возьмет Розмари. И так и вышло.

– Вы, случайно, не знаете, – поинтересовался у нее Демарко после приветствия, – не делал ли ваш зять вазэктомию?

– Какое это теперь имеет значение? – переспросила Розмари таким же безжизненным голосом, каким ответила на звонок.

Демарко обуздал свое нетерпение и постарался подстроиться под настроение Розмари. Она пережила удар, от которого уже никогда не сможет оправиться. По одной этой причине она заслуживала чуткости и деликатности.

– Скажите, Розмари, ведь глубоко внутри, в вашем сердце, вы не верите, что Томас Хьюстон мог причинить такое зло вашей семье?

– Эд говорит, что я должна принять это. Что нужно видеть вещи такими, какие они есть. Но у меня в голове это не укладывается.

– Что ж, я сейчас разрабатываю версию, которая, возможно, подтвердит вашу правоту.

– Вы? И что это за версия? Вы мне можете рассказать?

– Не сейчас. Извините. Но я обязательно расскажу вам все, когда смогу. Обещаю. Так что там насчет вазэктомии?

– С самого начала они оба хотели мальчика и девочку. И все получилось точно, как они планировали. Сначала на свет родился Томас-младший, а потом – Алисса.

– Но через десять лет на свет появился третий ребенок…

– Уже после рождения Алиссы Томас собирался сделать вазэктомию. Но Клэр принимала противозачаточные…

– То есть ваш зять не делал этой операции?

– Они передумали. Когда Алисса пошла в школу, так я думаю.

– Передумали насчет чего?

– Насчет того, чтобы ограничиться двумя детьми.

– А-а… И что?

– Думаю, они ждали до седьмого месяца. Седьмого или восьмого, не уверена. Они хотели убедиться, что малыш развивается нормально и все будет в порядке. И только тогда он ее сделал.

– Вы хотите сказать мне, что Томас все-таки сделал вазэктомию?

– В ту ночь они устроили пикник с шашлыками. Томас раскис, напился и все норовил приготовить для нас стейки. А Эд его безжалостно поддразнивал.

Голос Розмари теперь сильно дрожал и с каждым словом становился все более слабым и хриплым.

– Спасибо вам, – сказал ей Демарко. – Именно это я и хотел узнать.

– Да?

– Да. Извините, что мне пришлось побеспокоить вас. Я знаю, как вам сейчас тяжело.

– Вы знаете? – переспросила Розмари. – Откуда вам это знать?

– Я потерял своего сына, еще совсем малыша. Его тоже звали Райан. Райан Демарко-младший.

– О господи ты боже мой! – выдохнула Розмари.

– Так что я имею представление о том, что вы сейчас переживаете.

– Это так ужасно! А как это случилось?

– Автомобильная авария.

– О, нет!

– Малыш сидел в своем детском сиденье. Все были пристегнуты. И все равно.

– Господи, Райан! А ваша жена? Она пострадала?

– Физически нет. Но она оставила меня вскоре после аварии.

– Это уже слишком, – выдавила Розмари, уже рыдая. Даже на другом конце провода Демарко чувствовал, как содрогаются ее плечи, ощущал гнетущую, черную боль в ее груди. Левый глаз сержанта дернулся и начал слезиться; он вытер его пальцем и произнес:

– Извините меня, Розмари. Я не желал усугублять ваше горе. Я только хотел, чтобы вы знали… Я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Действительно понимаю.

– И боль не покидает вас? – спросила Розмари. – Эд твердит, что время все залечит, но я не верю в это. Мы ведь будем терзаться теперь до конца своих дней, так ведь, Райан?

«Что мне ответить ей?» – задумался Демарко. Он попытался найти верные слова, но так и не смог сказать ничего в утешение. В его опустошенном уме не осталось никаких спасительных мыслей – одна только горькая правда.

– Боюсь, что так, – пробормотал сквозь зубы сержант.

* * *

«Так, и что же тебе известно?» – задался вопросом Демарко уже в своем кабинете.

И, взяв в руку черный маркер, встал перед белой доской. Под именем Бонни сержант дописал «аборт». Под именем Хьюстона – «вазэктомия». «Итак, – начал рассуждать сам с собою Демарко, – Томас свозил Бонни в Кливленд на аборт. По всей вероятности, он же его и оплатил. Но ребенок был не от него. И Хьюстон знал, что это не его ребенок. Так за каким хреном он это сделал?»

Сержант написал на доске «другой мужчина» и дважды подчеркнул эти слова.

Он все еще смотрел на белую доску, когда в дверях кабинета возник патрульный Морган.

– Неужто ты принес то, что мне нужно, – встретил его сержант, вырывая из рук патрульного пачку распечаток. На каждой странице было по фотокопии водительских прав. Семи человек, чьи машины стояли на парковке у клуба «Уисперс» минувшей ночью. Один автомобиль был зарегистрирован на Бонни, три машины принадлежали танцовщицам, и еще четыре – мужчинам, не имевшим ни малейшего сходства с вышибалой Тексом.

– Это все? – спросил Демарко. – Все автомобили?

– Да, кроме вашего и моего.

– А эти четверо парней?

– Ни у кого никаких приводов. Я уточнял у Кармайкла, и он подтвердил, что в клубе вместе с нами в ту ночь было четверо посетителей.

Демарко ткнул бумагами в грудь Моргана:

– Я сказал тебе добыть то, что мне нужно. А это, черт возьми, совсем не то.

Патрульный остался невозмутим.

– Что мне еще нужно сделать?

– Иди к себе и дай мне подумать.

Морган повернулся к двери.

– Погоди минутку, – окликнул его Демарко. – Возьми машину и подъезжай за мной к главному входу.

– Патрульную машину?

– Нет, блин!

Оставшись в кабинете один, Демарко уставился на доску: «Значит, автомобиля Моби нет. Машины Текса тоже нет. Моби… – сержант отошел от доски на шаг и так вперился в это имя, что буквы расплылись. – Кто же ты такой, черт тебя дери? И кто подвез тебя до „Уисперса“?»

Глава 46

Бонни Мари Харрис жила в маленьком кирпичном ранчо в Лайнсвилле, в двенадцати милях к востоку от «Уисперса». Демарко в жеваных брюках из хлопчатобумажного твила и толстовке с эмблемой Университета Огайо, которую он держал в своем кабинете, сканировал окна.

Морган припарковал полицейский автомобиль для секретных операций на противоположной стороне улицы.

– Похоже, дома никого нет, – сказал он.

– Может, она спит, – потянулся Демарко за мобильником. – Какой у нее номер?

Морган протянул ему блокнот.

– Ты уверен, что это стационарный телефон? – спросил сержант.

– Уверен.

Демарко набрал номер. После четырех гудков включилась голосовая почта.

– Как я и думал, – хмыкнул Морган.

– Слушай сюда, – сказал Демарко и распахнул пассажирскую дверцу. – С этой минуты ты больше не думаешь. Просто сидишь и глядишь в оба.

Сержант быстро подошел к входной двери и позвонил. Звонок эхом разнесся по всему дому. Демарко приложил к глазам сложенные рупором руки и заглянул внутрь сквозь одну из стеклянных панелей возле двери. В маленькой прихожей было пусто и темно. И нигде в доме свет не горел. Сержант подергал дверь. Заперта. Бронзовый замок вкупе с дверным засовом в трех дюймах над ним. И замок, и засов фирмы «Шлаге».

Не косясь по сторонам, чтобы не видеть, как много любопытных глаз наблюдают за ним из-за занавесок, Демарко уверенно прошел вдоль фасада: он догадывался, что у дома был задний вход. Секунд через десять сержант нашел его примерно там, где рассчитывал найти. Он вел на небольшую деревянную веранду, на которой, кроме одинокого садового кресла, не было ничего – ни гриля, ни садового шланга, ни «китайских колокольчиков» или кормушек для колибри. Демарко заглянул на кухню. Холодильник «Амана», газовая плита, уголок незатейливого столика. Судя по всему, чистого и не сервированного. Демарко поднес кулак к двери и постучал пять раз.

Дом отозвался ему тишиной. Сержант опустил глаза. Засова на двери не было. Демарко прокрутил в голове все варианты. Этот вход в дом Бонни хорошо просматривался с задних веранд двух соседних домов, но вряд ли соседи за ним наблюдали. Весь микрорайон казался очень тихим, «спальным»; некогда фешенебельный, он уже давно стал обителью школьных преподавателей, малых предпринимателей и рабочих среднего возраста, среднего класса, пытающихся выживать в своих первых собственных домовладениях. Наверняка все они были слишком заняты добыванием себе средств на жизнь, чтобы обращать внимание на человека, прильнувшего к задней двери Бонни и прикрывавшего своим телом кредитку, скользившую вдоль дверного косяка.

Через минуту Демарко был уже внутри. Прикрыв за собой дверь, он застыл неподвижно на месте и прислушался. Но, кроме характерного гула холодильника и тиканья настенных часов, сержант ничего не услышал.

Ступая на цыпочках, Демарко пересек кухню и остановился на пороге длинной, узкой гостиной. И, заметив на ее полу жуткий ворсистый ковер безжизненного бледно-зеленого цвета, уже смелее вошел внутрь. Гостиная сообщалась с маленьким темным проходом. Не спуская с него глаз, Демарко направился через гостиную к коридору. Если Бонни была дома, то, скорее всего, находилась в спальне, – рассудил сержант. И ему оставалось только надеяться, что, кроме нее, в спальне больше никого не было.

В доме Бонни оказалось целых три спальни. Первая была абсолютно пустой, на полу во второй лежал лишь ничем не покрытый футон, а третья спальня была меблирована массивным гарнитуром в миссионерском стиле. В ней стояли трюмо с зеркалом из мореного дуба, комод, две прикроватные тумбочки и неубранная кровать. На полу валялось несколько одежных вешалок, а дверь в стенной шкаф была распахнута настежь.

Демарко включил в этой спальне свет. Вмятины на обеих подушках. Стенной шкаф наполовину пуст. Еще одна кучка вешалок на полу. В комнате пахло табачным дымом. Разве Бонни курила? Хьюстон точно не курил, – Демарко был в этом уверен. И чья голова оставила вмятину на второй подушке? Голова Хьюстона или кого-то другого? Выключив свет, сержант вернулся в гостиную.

На журнальном столике перед софой стояли две пустые бутылки из-под пива. Слева от дальней бутылки Демарко заметил блюдце с тремя сигаретными окурками. «Какие варианты? – спросил сам себя сержант и сам же себе ответил: – Бонни курит, Хьюстон нет. Или тот другой мужчина не курит. Или, наоборот, другой мужчина курит, а Бонни нет». На фильтрах выкуренных сигарет следов помады не было.

Вернувшись в машину, Демарко связался с начальником.

– Мне срочно нужен ордер на обыск. И как только ты его получишь, пришли мне бригаду экспертов – снять отпечатки. Бонни смылась. Но с ней кто-то был. Они оставили пару пивных бутылок и полное блюдце окурков в гостиной.

– А откуда ты все это знаешь? – поинтересовался Боуэн.

– Разглядел в окно.

– И что, занавески были раздвинуты?

Демарко покосился на зеркальное окно с плотно зашторенными занавесками.

– Ну а как ты думаешь, я смог бы хоть что-нибудь разглядеть, будь они зашторены? Да, кстати, возьми еще ордер на обыск «Уисперса».

– И на каком основании прикажешь мне это сделать?

– А на таком, что Бонни провела с Хьюстоном ночь две недели тому назад. И наврала мне об этом с три короба. К тому же она достаточно умна, чтобы понимать, что я быстро вычислю ее ложь. И теперь, когда Хьюстон прячется неизвестно где, а его семья убита, она сбегает из своего дома, прихватив с собой почти всю одежду.

– А ты не думаешь, что она просто отнесла ее в химчистку?

– А ты не думаешь, что теперь тебе придется самому заезжать за своим гребаным рулетом со шпинатом?

Когда Демарко закончил разговор, Морган спросил:

– Куда теперь?

Сержант похлопал по нагрудному карману:

– Похоже, я где-то посеял ручку.

– В бардачке валяются две или три ручки. Берите любую.

– Нет, моя ручка была особенной. Подожди минутку.

Демарко вылез из машины и быстро прошел к задней двери. Через несколько секунд он уже раздвигал занавески на окне в гостиной. Потянув за шнур, он оставил между ними такой зазор, чтобы можно было заглянуть в окно и рассмотреть, что внутри. Затем поспешно вышел из дома и вернулся к машине.

– Ну что, нашли свою ручку? – участливо спросил Морган.

– Увы, что упало, то пропало. Поехали.

– Давайте я поищу.

– Забудь, – сказал Демарко, пристегиваясь.

– Но если она так важна для вас…

– Не парься, – сказал Демарко патрульному. – Правда. Никакой ценности она собой не представляет. Просто поддался сожалению.

Глава 47

Легкое марево вокруг луны обещало погожее окончание дня, но Демарко чувствовал лишь приближение зябкой ночи. Еще не было и шести часов вечера, а тусклое солнце уже низко висело над западным горизонтом, и на другом краю неба поднималась бледная растущая луна, заволоченная облаками.

Демарко присел на верхнюю ступеньку своего заднего крыльца, уперев ноги в горку кирпичей, которыми он начал выкладывать садовую дорожку еще десять лет тому назад. Он тогда снял дерн и пласт грунта, выровнял всю дорожку от крыльца до входа в гараж, в шестидесяти футах от дома, но успел выложить только три четверти пути. А потом все потеряло смысл. И эта дорожка тоже. И неиспользованные кирпичи, сложенные «елочкой», остались лежать возле крыльца. Демарко хотел выложить дорожку, чтобы Ларейн на пути от гаража к дому не приходилось перепрыгивать через лужи, образовывавшиеся на заднем дворе после сильных дождей. А теперь, когда шел дождь, последние пятьдесят футов траншеи заливала мутная вода, иногда даже с вырванными из притоптанной земли сорняками. Демарко уже не ставил машину в гараж, а оставлял ее прямо на улице. А гараж отпирал очень редко – да и то лишь затем, чтобы достать газонокосилку. В его темных углах до сих пор стояли старые, порванные мешки с семенами и почвосмесями, глиняные горшки, в которые Ларейн каждую весну высаживала садовые цветы, и тонкие полиэтиленовые пакеты с луковицами гладиолусов и почковидными, морщинистыми семенами настурции.

Демарко уже порядком поднадоели незаконченная дорожка и заросший травой двор, затянутая дымкой луна и лениво заходящее солнце. Ему очень хотелось вернуть ту энергию, буйство чувств и радость жизни, которые переполняли его в те дни, когда он начал мостить дорожку, обустраивать комнату на втором этаже гаража. Но это желание было сродни давней несбывшейся мечте. Его пронизывала ностальгия по прошлому, чувство утраты… и больше ничего.

Демарко погрузил край булки в пластиковый полулитровый контейнер, наполненный оливками Каламата, вялеными помидорами и обжаренными зубчиками чеснока. Но чесночное масло только едко щекотало ему язык – как воспоминание об утраченном наслаждении больно щекочет память. А пиво из коричневой бутылки с декором из стекляруса только слегка обжигало горло, не доставляя больше никакого удовлетворения.

Сержант целый день прождал результаты обыска дома Бонни. Он уже знал о лобковых волосах, найденных на простыни, и о крошечных капельках чьей-то крови, обнаруженных на унитазе. Но на проведение ДНК-анализов требовалось несколько дней. И даже готовые, они могли мало что рассказать ему за отсутствием образцов для сравнения. Но больше всего Демарко не терпелось узнать, чьи отпечатки пальцев остались на второй бутылке из-под пива на журнальном столике Бонни. По идее, они должны были принадлежать тому мужчине, с которым Бонни сейчас состояла в связи. Демарко не хотелось верить в то, что этим мужчиной был Хьюстон; и он не мог найти ни одной веской причины, объяснявшей такой выбор Хьюстона. Но он слишком хорошо изучил человеческую натуру и поведение, чтобы понимать: высокий уровень тестостерона порой выключает у человека всякую логику.

К сожалению, патрульный Кармайкл пока еще не смог пробить отпечатки пальцев по национальной базе дактилоскопических данных. Где-то зависли компьютеры. Между тем еще одна бригада экспертов-криминалистов производила обыск в «Уисперсе». Демарко ничего больше не оставалось, как сидеть и ждать. Боуэн приказным порядком отправил его домой, велев отдохнуть и «хотя бы чего-нибудь поесть». Так у сержанта образовалось несколько часов простоя.

Демарко разжевал оливку и выплюнул косточку в траву. «А вдруг тут вырастет оливковое дерево», – почему-то подумалось ему. Дерево жизни… И тогда он посадит рядом с ним яблоню – дерево познания. И у него будет свой собственный райский сад… «Мой собственный гребаный Эдем», – скривился Демарко.

Приглушенный джангл зазвонившего мобильника заставил его вздрогнуть. Демарко поспешно вытащил телефон из заднего кармана брюк и приложил к уху, даже не посмотрев, кто звонит.

– Ну, наконец-то, черт вас возьми, – рявкнул он.

– Простите, – удивился в ответ мужской голос. – Это сержант Демарко?

– Извините. Я ожидал другого звонка. Это вы, Нейтан?

– Да, я, сэр. Тут такое дело… Я пришел домой всего несколько минут назад и обнаружил на автоответчике тревожное сообщение. Я подумал, что вам следует о нем знать.

– Насколько тревожное?

– Оно от Томаса.

Демарко сел прямо.

– И?

– Сообщение пришло в 16:19. Меня не было дома весь день, и тут такое…

– Что он говорит, Нейтан?

– Подождите секундочку. Я включу вам его.

Щелкнула кнопка. Послышалось приветствие Нейтана. Потом гудок. А за ним хриплый голос Томаса Хьюстона, волнующий и пугающий своей напевной монотонностью:

Это было давно, это было давно,

В королевстве приморской земли:

Там жила и цвела та, что звалась всегда

Называлася Аннабель-Ли.

Я любил, был любим, мы любили вдвоем.

Только этим мы жить и могли.

И любовью дыша, были оба детьми

В королевстве приморской земли.

Но любили мы больше, чем любят в любви, —

Я и нежная Аннабель-Ли.

И, взирая на нас, серафимы небес

Той любви нам простить не могли.

Оттого и случилось когда-то давно,

В королевстве приморской земли, —

С неба ветер повеял холодный из туч,

Он повеял на Аннабель-Ли;

И родные толпою печальной сошлись

И ее от меня унесли,

Чтоб навеки ее положить в саркофаг,

В королевстве приморской земли.

Половины такого блаженства узнать

Серафимы в раю не могли, —

Оттого и случилось (как ведомо всем

В королевстве приморской земли), —

Ветер ночью повеял холодный из туч

И убил мою Аннабель-Ли.

Но, любя, мы любили сильней и полней

Тех, что старости бремя несли, —

Тех, что мудростью нас превзошли, —

И ни ангелы неба, ни демоны тьмы

Разлучить никогда не могли.

Не могли разлучить мою душу с душой

Обольстительной Аннабель-Ли.

И всегда луч луны навевает мне сны

О пленительной Аннабель-Ли:

И зажжется ль звезда, вижу очи всегда

Обольстительной Аннабель-Ли;

И с приходом ночи лягу я рядом ней, я все с ней,

С незабвенной – с невестой – с любовью моей, —

Рядом с ней распростерт я вдали,

В саркофаге приморской земли[13].

За декламацией стиха последовало молчание, а потом новый гудок просигнализировал об окончании записи.

– Вы хорошо его слышали? – спросил Нейтан.

– Хьюстон зачитал стихотворение, так?

– Да. «Аннабель-Ли», последнее стихотворение Эдгара По.

– Почему он это сделал? Почему Хьюстон позвонил вам только для того, чтобы продекламировать стихотворение?

– Я и сам пытаюсь это понять. Мне кажется, в нем кроется какое-то послание.

Демарко вскочил на ноги. И почему-то взглянул на затуманенную луну.

– Продолжайте, – подбодрил он Нейтана.

– Я думаю, что под Аннабель-Ли подразумевается Клэр, жена Томаса.

– Но вы вроде бы говорили, что его Аннабел отчасти писалась с танцовщицы клуба?

– Да, так и есть. Аннабел из его нового романа. Но под описание в стихотворении больше подходит Клэр. Я хочу сказать, что они с Томасом поженились рано, и умерла Клэр тоже рано. Такая параллель мне представляется очевидной. К тому же они оба выросли в краю, расположенном не у моря, но у озера Эри, которое с некоторых скалистых местечек кажется таким же обширным, как море. Так что первую строфу Томас вполне мог считать автобиографической.

– Хорошо, согласен. Продолжайте.

– Конечно, все стихотворение нельзя считать автобиографическим, потому что его написал не Томас. Но в нем есть отдельные строки, наводящие на размышления. Строки об ангелах, которые убили героиню, потому она была такой красивой. Не знаю, содержится ли в них намек на то, кто убил Клэр. Но она умерла, как и Аннабель-Ли. И мне кажется, что Томас очень скорбит по ней. Возможно, он и хотел выразить этим стихотворением всю свою скорбь и только. Но в нем есть четыре строки, от которых меня пробрало до дрожи. Это строки в самом конце стиха. На пленке голос Томаса при их чтении замедляется и прерывается рыданием. Такое впечатление, что он задыхается от своего горя. А затем он произносит: «И с приходом ночи лягу я рядом с ней, я все с ней, / С незабвенной – с невестой – с любовью моей…»

– Вы видите в этом какой-то особый смысл, Нейтан?

– Дело в том, что у По написано по-другому.

– По-другому?

– Да. У По эта строка звучит так: «И в мерцанье ночей я все с ней, я все с ней…» Ну и так далее.

– А как прозвучало у Хьюстона?

– «И с приходом ночи лягу я рядом с ней…»

Демарко задумался.

– А не мог Хьюстон просто подзабыть стихотворение?

– Исключено. Я слышал, как Томас декламировал его на занятии. Он знает десяток стихотворений По наизусть: «Ворон», «Линор», «Озеро», «К Анни»… Десяток, если не больше. Иногда мне даже казалось, что у него какая-то тайная связь с По.

Демарко промолчал. Он медленно повернул голову с востока на запад, обводя взглядом пустое небо. Опустившееся за горизонтом солнце оставило за собой широкий, неровный шлейф цветовых оттенков – розового, алого, сливового, постепенно смешивающихся друг с другом и приглушаемых облачной дымкой. Как этот шлейф похож на кровь, проступающую через бинтовую повязку! – поежился Демарко.

– Сержант? – окликнул его Нейтан. – Вы подумали об этой подмене слов то же, что и я?

– Боюсь, ваша догадка верна, – пробормотал Демарко.

Молодой человек зарыдал.

– Он позвонил, чтобы сказать мне, что собирается покончить с собой. Сегодня, с приходом ночи? Так получается?

– А других сообщений не поступало?

– Нет, только это стихотворение. Даже «Прощай» не сказал. Господи! А ваши ребята никак не могут отследить это сообщение? Покопаться в моем телефоне или еще что-то сделать, чтобы выяснить, откуда поступил звонок?

В рыдании Нейтана зазвучало отчаяние:

– Уже поздно его остановить? Да? И все потому, что я не был дома… Ну почему я не вернулся на пару часов раньше!

– Послушайте, Нейтан! Он вышел на связь. Вот что важно. Возможно, он свяжется с вами снова. Сидите у телефона! Договорились?

– Да.

– А я постараюсь что-нибудь предпринять. Но если он вам снова позвонит, вы сразу же сообщите об этом мне. Сразу же! Вы меня поняли, Нейтан?

– Да, конечно. Клянусь вам, я так и сделаю.

Глава 48

Демарко поспешил вернуться в дом, оставив на заднем крыльце и пиво, и оливки. Схватил ключи от машины и направился к выходу. Он уже видел свой автомобиль, когда на его звонок ответил дежурный офицер в участке. Сержант сообщил офицеру телефон Нейтана Бриссена и точное время звонка Хьюстона.

– Свяжитесь со мной сразу же, как только узнаете адрес.

Через минуту Демарко уже завел мотор, и, пока двигатель прогревался на холостом ходу, сержант в нетерпении барабанил большим пальцем по рулю. Демарко больше не мог сидеть на месте. Ему необходимо было куда-то двигаться. Только вот куда? Он понятия не имел, где мог скрываться Хьюстон. Последний раз беглеца видели около озера Уилхелм, поэтому Демарко направился к федеральной автостраде 79. Его подмывало вдавить педаль газа в пол, но сержант удерживал стрелку спидометра на отметке 40. Ему не хотелось заезжать слишком далеко в ошибочном направлении и потом возвращаться обратно.

Минут через пятнадцать зазвенел его мобильник.

– Звонок был сделан с таксофона в магазине «Квик-Стоп» в Коннеоте, штат Огайо.

– Огайо? Вот черт! – выругался Демарко и тут же спохватился. – Подождите минуту. Коннеот ведь находится на трассе 7, севернее Пирпона, я не ошибаюсь? Я как раз подъезжаю к этой трассе.

– Да, сэр.

– Он шел в «Уисперс».

– Простите, сэр?

– Мне нужен точный адрес.

– Магазин расположен на шоссе 198, на западной окраине города. На углу Франклин-авеню.

Демарко свернул на наклонный въезд. Стрелка спидометра достигла отметки 70. До Коннеота был целый час езды.

– Предупредите полицейское управление Коннеота, чтобы послали к магазину машину. Хьюстон, скорее всего, уже давно из него вышел, но он может слоняться где-нибудь поблизости. И никаких гребаных сирен. А то он опять спрячется в лесу. И пусть ребята из ближайших полицейских участков Огайо тоже подключатся. Пускай они осмотрят все заброшенные дома, склады, любые строения, где он может отсиживаться ночью. Я лечу на всех порах, так что оповестите наших парней, регулирующих движение на трассе. У меня светло-коричневый «Стратус».

– Вас понял, сержант.

– Есть какие новости после обыска стрип-клуба?

– Я узнаю и сообщу вам, сэр.

Демарко дал отбой, схватил с пассажирского сиденья лампочку приборного щитка, вставил ее в щиток и включил. Проблесковый огонек запульсировал в сумерках, педантично рассекая сгущающуюся темноту.

* * *

Черно-белый автомобиль местной полиции стоял сбоку магазинной парковки с включенными габаритными огнями. За его рулем сидел молодой офицер, а на приборной панели из бумажного стаканчика дымился кофе. Демарко заметил этот автомобиль, стоя на светофоре и дожидаясь, когда загорится зеленый свет, разрешающий ему поворот к парковке. Еще на въезде в город сержант выключил проблесковый маячок и убрал его на пол, а этот умник встал у всех на виду, как салага-новобранец, не имеющий ни малейшего понятия о конспирации. Если Хьюстон и вертелся где-то поблизости, то теперь уже точно унес ноги.

Демарко заехал задом на пятачок, смотрящий на улицу, заглушил мотор, вылез из салона и направился прямиком к полицейскому автомобилю. Молодой офицер за рулем опустил стекло, и Демарко показал ему свое удостоверение.

– Продавщица не видела разыскиваемого вами мужчину, – сказал офицер. – Таксофон установлен снаружи здания. Судя по всему, это последний телефон-автомат, оставшийся в городе.

– Значит, Хьюстон не заходил в магазин, чтобы разменять деньги для таксофона?

– По словам продавщицы, нет. Продавщица утверждает, что никогда не видела этого парня.

– Выходит, у Хьюстона имелись монеты. Или он где-то купил телефонную карту.

Офицер кивнул и потянулся за стаканчиком с кофе.

– Телефонные карты продаются на всех заправках и в продовольственных магазинах. Мы можем походить по округе, поспрашивать.

– Не важно, где Хьюстон ее купил. Его там сейчас уже нет. Как, впрочем, и здесь, – вздохнул Демарко.

– А что его могло сюда привести?

Демарко обвел взглядом АГЗС. Фонари отбрасывали на бетон холодный белый свет. Юная девушка заправляла газом свою «Тойоту», разговаривая по мобильнику и громко смеясь над чем-то.

– Удивительно, что здесь вообще остался таксофон, – сказал офицер. – Сейчас это уже такой пережиток прошлого!

Демарко не спускал глаз с девушки. Она была очень красива – длинные каштановые волосы, длинные ноги и утонченный, четко очерченный профиль. «Интересно, понравилась бы такая моему сыну?» – почему-то подумал Демарко. Райан сейчас все еще был бы мальчиком – примерно одного возраста со старшим сыном Хьюстона, но уже достаточно большим, чтобы коситься на проходящую мимо девицу и испытывать желание заговорить с ней или дотронуться до нее. И размышлять над тем, каково это – быть желанным и любимым.

Когда девушка села в свой автомобиль, Демарко отошел на шаг от машины офицера.

– Вы сегодня вечером во вторую смену? – спросил он.

– Сверхурочные, – ответил молодой человек. – По правде говоря, я лишь дожидался вас. Нас здесь только трое.

– Спасибо за то, что дождались. – Демарко бросил взгляд на левую руку офицера. – Похоже, из-за меня вы припозднились с ужином.

– Мне не впервой есть холодный мясной рулет, – пожал плечами офицер.

– Передайте жене мои извинения.

– Да все нормально, учитывая обстоятельства.

Демарко наклонился и посмотрел на офицера:

– Нет, правда, извинитесь перед ней от меня. Скажите ей, что вам тоже жаль, что не успели к ужину. Скажите, что очень скучали по ней. И как вы любите ее и ее мясной рулет.

– Хорошо, – скривил в улыбке губы офицер.

– Это важно. Не тяните до моих лет, чтобы это понять, – заверил его Демарко.

Хотя отлично понял, что выражал его взгляд и деланая ухмылка: «Ладно, папаша. Как скажешь».

Этот взгляд задержался у сержанта перед глазами даже после того, как офицер уехал. А потом Демарко сел в свою машину и стал наблюдать за тем, как автомобили разъезжаются на перекрестке, а светофор периодически переключается с красного на зеленый и с желтого на красный. Он понимал, что не добьется ничего этим сидением в машине. Что Хьюстон ушел уже далеко от этого места. Может быть, именно в этот момент он бесцельно бродил возле озера. А может, уже встретился со своей Клэр. Со всей своей семьей, если такое возможно. Демарко не знал, возможно такое или нет. Он был уверен только в одном: в этой жизни он никогда этого не узнает.

Патрульные Огайо хорошо знали местность и сейчас прочесывали проселочные дороги и разыскивали в лесу костры. Ночь обещала быть холодной, и, чтобы не замерзнуть, Хьюстон должен был развести огонь. Если, конечно, он собирался эту ночь пережить, в чем Демарко сильно сомневался. У патрульных имелся его номер телефона, и они должны были ему позвонить, заметив что-нибудь подозрительное – заброшенное строение, одинокого прохожего… тело в воде.

Несмотря на холод, Демарко не закрывал окно. Ему доставлял удовольствие рассеянный запах воды в воздухе, влажный аромат ночи. «Наверное, мне бы понравилось тут жить, так близко от воды, – подумал сержант. – А была бы у меня лодка, я бы отплывал от берега подальше и заглушал мотор, чтобы не слышать ничего, кроме воды, и не чувствовать ничего, кроме тихого плеска волн».

Мечтательно откинув голову на подголовник, сержант повернул лицо к открытому окну и закрыл глаза. Господи, как же он устал! Стоило Демарко это признать, как он ощутил жуткую тяжесть в руках и ногах. Шея и плечи болели, позвоночник закостенел. И к легкому аромату воды в воздухе вдруг примешался удручающий запах бетона.

Услышав в отдалении звонок телефона, Демарко подумал, что находится дома и попытался встать с кресла. И тут же ткнулся грудью в руль. Дрема развеялась, и сержант решил, что звонок доносится из таксофона на углу здания. Открыв дверцу, он вылез из машины и только тогда ощутил вибрацию в собственном кармане. Но к этому моменту телефон уже перестал звонить и сработал автоответчик. Высветившийся номер показался Демарко знакомым, но чей именно он был, сержант припомнить не смог. Он сразу же перезвонил, но вместо гудка услышал веселое приветствие: «Привет, ребята! Это Дэнни…» Демарко нажал отбой, дождался сигнала о том, что Дэнни оставила ему сообщение и отключилась, но не стал его прослушивать, а снова перезвонил девушке. Она ответила после первого же гудка:

– Он только что позвонил мне! Три минуты назад. Он позвонил мне.

– Вам позвонил Томас Хьюстон?

– Да. Вы не прослушали мое сообщение?

– Нет, я не хотел ждать. Что он сказал?

– Сначала он спросил меня, люблю ли я поэзию. А потом прочел мне стихотворение.

– Снова «Аннабель-Ли», – пробормотал Демарко.

– Что?

– Название стихотворения, которое он прочитал. «Аннабель-Ли».

– Нет. Томас сказал, что оно называется «Озеро». И речь в нем действительно шла об озере. Об одиночестве озера.

– Дэнни, послушайте. А не говорилось ли в этом стихе еще о чем-либо, кроме озера, о чем-либо, связанном со смертью?

– В нем упоминалось о могиле.

– У вас есть компьютер?

– Да.

– Вы можете зайти в него сейчас? Я подожду на телефоне.

– Конечно. Комп передо мной.

– Отлично. Зайдите в интернет и поищите текст этого стихотворения.

– Но я даже не знаю, кто его написал.

– Попробуйте По. Эдгар Аллан По.

– Хорошо, дайте мне минуту.

Демарко прошелся от одного края парковки к другому, вернулся к машине, постоял возле нее пару секунд и снова заходил из стороны в сторону.

– Я нашла стихотворение, – послышался голос Дэнни.

– Прочитайте его мне.

Дэнни прочитала.

– Эту последнюю часть, – сказал Демарко. – Строфу, которая начинается со слов «но смерть». Зачитайте мне ее еще раз.

На этот раз Дэнни прочитала ее медленно:

Но смерть скрывалась там, в волнах

Тлетворных, был в них саркофаг

Для всех, кто стал искать бы там

Покоя одиноким снам,

Кто скорбной грёзой – мрачный край

Преобразил бы в светлый рай[14].

– Спасибо, Дэнни, – поблагодарил девушку Демарко. – А теперь скажите мне, Томас еще что-нибудь вам сказал?

– Что это значит? – вместо ответа спросила Дэнни.

– Это значит, что он еще не покончил с собой. По крайней мере, четыре минуты назад он был жив. Поэтому я очень вас прошу: сосредоточьтесь и отвечайте на мои вопросы. Договорились? Томас сказал вам что-нибудь еще или он только прочитал стихотворение?

– Да, он сказал… что-то о дороге через озеро. Об огнях в Канаде.

– Он сказал, что видит их с того места, где находится?

– Нет. Он сказал, что сможет разглядеть их через несколько минут. Он сказал, что на небе нет звезд из-за туч, но он рядом с тем местом, с которого он сможет… как же он выразился?.. «подняться до небес», вроде бы так. Да, так. Он сказал, что поднимется до небес и будет разглядывать огни в Канаде, как звезды. Что он должен совершить это восхождение, чтобы попасть в рай. Мне это все показалось бессмыслицей, но Томас так медленно и тихо говорил, а его голос был таким странным… Мне трудно объяснить…

– Вы все здорово рассказали, Дэнни, – подбодрил девушку Демарко. – Я сейчас должен прервать наш разговор. Но если Томас снова позвонит, постарайтесь выяснить у него точно, где он находится, ладно? И потом сразу же перезвоните мне.

– Хорошо, – пообещала Дэнни.

Демарко нажал отбой и поискал в «Контактах» номер телефонной компании. Потом сообразил, что на получение в ней нужной ему информации уйдет несколько минут, убрал в карман телефон и поспешил в магазин. Кроме продавщицы средних лет, стоявшей за кассой, в нем находились только двое подростков, выбиравших чипсы и копченые колбаски, да мужчина лет тридцати, изучавший у холодильного шкафа ассортимент «Бен энд Джерриз»; в руке он держал двухлитровый пакет шоколадного молока.

– Прошу всех внимания! – громко сказал Демарко и помахал над головой своим удостоверением. – Я – сержант Райан Демарко, полиция штата Пенсильвания. И мне нужна ваша помощь. Я ищу одно место, возможно, в нескольких милях отсюда, с которого можно увидеть за озером огни Канады. Никто из вас не знает такого места?

– Да до них же миль сорок будет, – сказал мужчина возле холодильного шкафа.

– С такого расстояния огней не разглядеть, – заявила продавщица.

Мужчина с молоком шагнул вперед:

– Не разглядеть, из-за кривизны Земли. Это все равно, что пытаться заглянуть за горизонт.

– Это какое-то высокое место, – пояснил Демарко. – На которое человек должен взобраться. Гора, башня, что-то вроде этого.

– Примерно в миле отсюда, по дороге на Норт-Спрингфилд, есть вышка сотовой связи.

– Маяк, – подала голос девочка.

– Что за маяк, мисс?

– А он достаточно высок? – засомневался мужчина.

– Мисс, – снова обратился к девчушке Демарко. – Что за маяк?

– Расскажи ему, – толкнула та своего приятеля.

– Что рассказать-то?

– Просто скажите мне, где он находится.

– Не думаю, что он достаточно высок, – снова встрял в разговор мужчина. – А кроме того, он весь огорожен. Не думаю, что вы сможете подойти к нему.

Демарко подошел к подросткам. И посмотрел прямо в глаза мальчишке.

– Это очень важно, – сказал он.

– Маяк достаточно высок, – ответил мальчик. – И вы сможете подойти к нему. Только не на машине, потому что дорога там перекрыта. И вам придется перелезть через ограждение из проволочной сетки.

– Объясни мне, как туда добраться.

– Езжайте по шоссе 531 на восток, до поворота на юг. Там увидите проселочную дорогу, уходящую влево, в сторону Перри-Пойнта. Но вы сможете проехать по ней ярдов двадцать, а потом упретесь в три металлических шлагбаума. Они перегораживают дорогу. А старый маяк находится ярдах в ста дальше по этой дороге. За проволочным ограждением высотой в восемь футов.

– И вы уверены, что оттуда видно огни?

Мальчик помолчал, а потом выдал:

– А я еще вот что слыхал. Там нет знаков «Посторонним вход запрещен». Так что…

Демарко перевел взгляд на девочку. Та улыбнулась и подтвердила:

– Мы уверены.

Глава 49

Демарко зашел за заградительные шлагбаумы, продвинулся футов на тридцать вперед, и тут фары его машины погасли. Вздрогнув от внезапной темноты, сержант остановился прямо посередине дороги. Низкие деревца, сумах и стены из плотно перевитых лиан дикого винограда по обоим бокам дороги слились с почерневшим небом. Демарко почувствовал себя закрытым в длинном узком шкафу; и от однородной черноты, обступившей его со всех сторон, у сержанта даже закружилась голова. Пошатнувшись, он сделал шаг влево и тут же замер, широко расставив ноги. Демарко понимал, что ему только кажется, будто он падает – обе ноги твердо стояли на земле; а сама земля оставалась плоской и никуда не кренилась. Он слышал, как работает на холостом ходу двигатель его машины, выпуская свое тепло, как нагретое масло стекает в поддон картера, а нагретый металл охлаждается и сжимается.

И испытывал жуткое нетерпение, хотя и сознавал, что поспешность не закончится добром ни для него, ни для Хьюстона, и, кинувшись сломя голову в кусты, он может только навредить и себе, и горемычному беглецу. Дорога где была, там и бежала. Она не канула в небытие с погасшими фарами. Его глаза скоро привыкнут к темноте. «Иди не спеша, шаг за шагом», – велел себе сержант.

Он взял с собой фонарик, но решил пока не включать его. Фонарик был очень мощный, и отбрасываемый им луч света осветил бы дорогу на две сотни футов вперед. Но если там, где-то впереди, действительно находился Хьюстон (а Демарко был в этом уверен), то при виде надвигающегося на него света он мог легко запаниковать и заметаться. Какое-то смутное предчувствие убедило Демарко, что лучше действовать осторожно и приближаться к Хьюстону как можно медленней и аккуратней – так, как подходят к тяжело раненному зверю, заползшему в кусты умирать.

«Может, вытащить мобильник и подсветить дорогу им?» – подумал Демарко. И сразу отказался от этой затеи. Его глаза обязательно привыкнут к темноте. Сержант двигался на север, к озеру, и, по всей вероятности, Хьюстон должен был идти или стоять лицом тоже к северу. (Если уже не лежал лицом вниз на усыпанном валунами берегу.) И странный голубоватый свет мобильника, скользящий по дороге, мог привлечь внимание беглеца и подтолкнуть его к трагической развязке, на которую он пока еще, быть может, не решился. Демарко знал, какую роль может сыграть внезапное вмешательство извне для людей, подумывающих о самоубийстве. Большинство из них часами сидят с ружьем на коленях или бритвой, зажатой большим и указательным пальцами. Им требуется много времени, чтобы набраться мужества или отчаяния, достаточного для следующего шага.

То, что Хьюстон два раза выходил на связь, давало Демарко надежду на то, что беглец еще медлит с принятием окончательного решения. К несчастью, в первый раз ему ответил автоответчик. А ведь Нейтан обладал и предвидением, и умением поставить себя на место другого – качествами, необходимыми для того, чтобы интуитивно предугадать намерения Хьюстона и каким-либо образом поколебать его решимость и удержать от страшного шага. А Дэнни была еще очень юна – слишком юна, чтобы понять всю глубину горя и переживаний Хьюстона. И в некотором смысле слишком далека, чтобы протянуть ему руку и вытащить из бездны скорби.

«Интересно, почему Хьюстон позвонил Нейтану и Дэнни? Стриптизерше и студенту? Неужели у него не было близких друзей, которым он мог бы довериться?» Поначалу это показалось Демарко странным. А потом он спросил себя: «А разве у тебя есть такие друзья?»

Хьюстон явно замыслил исполнить завет, сокрытый в подтексте зачитанных им стихов. Но, допуская и надеясь, что он еще не сделал этого, сержант продвигался вперед медленно и осторожно. Понимая, что это единственно верное поведение в такой ситуации. И рука Демарко была достаточно длинной, чтобы дотянуться до дна любой бездны. Потому что нет пропасти глубже той, что разверзается с потерей ребенка.

Несколько раз Демарко сходил с грунтовки, отчаянно всматривался в непроглядную тьму и потом снова возвращался на дорогу. Минут через десять кромешная чернота начала понемногу высветляться. Его глаза наконец привыкли. К колбочкам и палочкам – рецепторам сетчатки – вернулась чувствительность. Впереди, на расстоянии, не поддающемся определению, – может, в сорока футах, а может, и в сорока милях от него, – замаячила угольно-черная стена. То тут, то там из темноты стали вырастать неясные силуэты. Но из них всех Демарко заинтересовал только один – поднимавшийся к небу, как обелиск, как маяк без огня, обветшалый маяк надежды.

Сержант теперь уже улавливал запах озера. И аромат сырой земли, так похожий на запах секса. И слышал тихий шум волн, накатывавших на валуны. Мягкая тьма разбивалась о твердую тьму, вздохи – о стоны, слезы грусти – о горе и скорбь.

Демарко не столько увидел, сколько почувствовал близость ограждения – настолько черна стала вдруг ночь. На небе не было ни звезд, ни луны – один кромешный черный полог. По какому-то внутреннему наитию сержант вытянул вперед руку и вскоре ощутил, как ее обдает холодком металлической сетки – совсем не таким, как зябкость окутывавшей его ночи. Он замедлил шаг, но не остановился. И через несколько секунд его ладонь коснулась сетки из толстой проволоки.

По словам мальчишки, через сетку нужно было перелезть. Но что, если по ее верху протянута колючая проволока или какие-либо другие защитные барьеры? Демарко поднял глаза вверх, но увидел лишь темноту.

Сетка тихо задребезжала, когда он схватился за нее и оттолкнулся от земли. Дожидаясь, когда шум рассеется, Демарко повис неподвижно на сетке. И вскоре почувствовал боль в пальцах рук. Паренек сказал, что высота ограждения не превышала восьми футов. Рост Демарко был всего на два дюйма меньше шести футов. И висел он в полутора футах над землей. Так что край сетки находился всего в нескольких дюймах над его головой. А если по ней тянулась колючая проволока, тогда на фут выше.

Демарко провел левой рукой по верху ограждения. Округлую металлическую перекладину обвивали только петли сетки. И никаких шипов или колючей проволоки там не было. «Слава Тебе, Господи, за помощь!» – подумал сержант.

При каждом его движении сетка снова испускала скрип, и Демарко нервно вздрагивал: «Что, если Хьюстон услышит его?»

Наконец он залез на ограждение и уселся на перекладине. Маяк приобрел более четкие очертания. Сердце Демарко забилось быстрее, плечи свело болью. Как можно аккуратней он перекинул вторую ногу через перекладину и, вцепившись в нее пальцами, опустил тело вниз и повис. До земли от его ступней было не больше пяти дюймов. Если только сетка не тянулась по обрыву утеса. «Нет, это невозможно. Тогда бы маяк висел в воздухе!»

Демарко помедлил еще пару секунд, потом велел себе не глупить, разжал пальцы и упал вниз. Логика убеждала его, что упадет он на землю. Но, почувствовав под собой ее твердь, сержант почему-то все равно удивился. Поднявшись на ноги, он немного постоял лицом к сетке. А переведя дух, развернулся и пошел так быстро, как только мог, к маяку.

Дверь внизу башни была открыта. Может быть, ее открыл Хьюстон. А может быть, кто-то другой и очень давно. Демарко сделал шаг внутрь. Воздух в башне пах затхлостью, сыростью и плесенью. Демарко вытащил из кармана мобильник и посветил им. Голые оштукатуренные стены маленького округлого помещения были сплошь изрисованы граффити. На полу валялись пивные банки и бутылки из-под вина, сигаретные окурки и обертки от продуктов. У одной из стен лежало старое и грязное зеленое одеяло, свернутое в тугой рулон. А в дальнем углу закручивалась спиралью винтовая металлическая лестница.

Демарко отключил на телефоне вибрацию и звонок. Убрал мобильник в карман. Положил левую руку на ржавый поручень лестницы и начал медленно подниматься вверх. Выключив мобильник, он снова оказался в кромешной темноте. И прежде чем сделать очередной шаг, нащупывал ногой каждую ступеньку и проверял ее на прочность. Слететь кубарем вниз – второй раз за день – ему совсем не хотелось.

Осознание

Глава 50

Чем выше поднимался Демарко, тем больше сужались вокруг него стенки лестничного колодца и тем свежее становился воздух. Все линзы и зеркала были вынесены из маяка, еще когда его вывели из эксплуатации. А вандалы со временем ободрали всю верхнюю площадку и разбили стекла во всех окнах. И сейчас лицо сержанта щекотал прохладный и влажный ветерок.

Его рука скользнула по концевой заглушке поручня – за ней ничего больше не было. Демарко наклонился вперед и, поводив правой рукой в темноте, нащупал нестроганую дощатую обшивку верхней площадки. Он был в трех шагах от вершины маяка. «И где у нас север?» – спросил себя сержант. Медленно поворачивая голову, он ощутил прикосновение ветерка на лице и, определившись, сделал еще один шаг вверх.

Внизу плескались волны озера, врезавшиеся в скалы. А в отдалении, в рассеянной темноте, мерцала длинная прерывистая вереница блеклых огней – россыпь тусклых жемчужин. И между центром и левым концом этого порванного ожерелья проглядывала тень. Тень человека, стоявшего к Демарко спиной и грузно опиравшегося на поручень. Сержант слышал его дыхание, короткие и резкие вдохи и тяжелые, полные обреченности выдохи. А его тень была столь же черна, как его скорбь.

Демарко попытался подыскать верные слова. Такие, которые бы пригвоздили эту тень к поручню, отбив желание прыгнуть вниз. Но это оказалось нелегко. Мозг сержанта отказывался думать; в нем вихрилась одна чернота. А потом вдруг его озарило. И он без колебаний заговорил тихо-тихо – в унисон с шепотом озера:

– Это было давно, это было давно, в королевстве приморской земли…

Тень круто повернулась. И задержала дыхание. Двое мужчин застыли недвижно на месте. Прошло еще несколько секунд, и из груди Хьюстона наконец вырвался едва слышимый хрип с придыханием:

– Там жила и цвела та, что звалась всегда, называлася Аннабель-Ли…

– Прости меня, Томас, – сказал Демарко. – Я не помню дальше. Но очень хотел бы…

* * *

Хьюстон не пошевелился.

– Райан Демарко, – выдавил он.

– Я ищу вас целую неделю, мой друг.

Хьюстон ничего не ответил. Демарко не видел его лица, но всеми клеточками своего тела ощущал надломленность этого человека и боль от осознания того, что сломанное уже никогда не станет целым. Сержант явственно различал в воздухе запах страха, скорби, горя и отчаяния. Ощущал холод темноты и одиночество камней на потрепанном берегу внизу. И внезапно на него опять накатила усталость. Ему резко расхотелось что-либо делать. Он опустился на краешек площадки и прислонился к стене:

– Знаешь, Томас, я чертовски устал.

Прошло время, прежде чем Хьюстон снова заговорил. Его голос звучал приглушенно, как будто доносился до сержанта из другой комнаты – шепот, проникающий сквозь тонкие стены.

– Я пришел сюда, чтобы спрыгнуть вниз, – признался он.

– Я знаю это, – ответил Демарко.

– Мы как-то приходили сюда с Клэр и детьми. Давно-давно. Еще до рождения Дэви. Томми тогда было лет шесть. И я все время держал на руках Алиссу – она не давала мне опустить ее наземь.

– У вас, должно быть, осталось много приятных воспоминаний. Я вам завидую, Томас.

Демарко захотелось встать рядом с Хьюстоном у поручня. Увидеть огни за озером. Заглянуть за темный горизонт.

– Как вы добрались сюда, Томас? Путь неблизкий.

Хьюстон опять ничего не ответил, и, выждав немного, Демарко сказал себе: «Сейчас самое время попробовать. Ты должен попытаться приблизиться к нему раньше, чем он перемахнет через поручень». Но не успел он сдвинуться с места, как Хьюстон заговорил. И Демарко решил остаться пока там, где стоял.

– И любовью дыша, были оба детьми в королевстве приморской земли. Но любили мы больше, чем любят в любви…

– Вы и ваша Аннабель-Ли, – закончил Демарко.

Прошло еще несколько секунд, и Хьюстон вздохнул:

– Такие они, эти писатели…

– Какие, Томас?

– Романтики…

– Не уверен, что верно понимаю, что именно вы подразумеваете под этими словами.

– Нам нравится страдать… До тех пор, пока эти страдания не становятся невыносимыми.

Демарко задумался над этими словами. Он сидел теперь неподвижно, притулив голову к округлой стене и борясь с желанием прикрыть глаза. Его веки были тяжелыми от изнурения, а левый глаз обильно слезился от зябкого воздуха. Струйка влаги, стекавшая по его щеке, приятно холодила кожу, но колючая песчинка в уголке глаза пульсировала и жалила его синхронно со стуком сердца. Но ему нравилось ощущать это все – и холодок, и жалящее покалывание в глазу, и даже свою усталость, сидя недвижно на воздухе в темноте, без своего обычного бокала в руке. Демарко не понимал, что он испытывает к Хьюстону в этот момент – какие именно эмоции по отношению к другому человеку. И ему было интересно, как долго придется просидеть без движения в темноте, пока он сможет это понять.

Прошло еще немного времени, и Демарко вдруг вспомнил о Нейтане и Дэнни, сидящих возле своих телефонов и ожидающих звонка от Томаса. И подумал о звонках, которых ждал он сам. Достав потихоньку из кармана мобильник и придерживая его под верхней ступенькой, чтобы свет экрана не испугал Хьюстона, сержант включил телефон и увидел, что его ожидают два голосовых сообщения. Нажав кнопку «Выбрать», он приложил мобильник к уху.

Первое сообщение было от сержанта из участка Эри. Его ребята обыскали «Уисперс», но не нашли ничего, что могло бы помочь Демарко разыскать Бонни. Верхний этаж клуба оказался еще не обустроенным чердачным пространством, в котором не было ничего, кроме набитой окурками пепельницы, картонной коробки, заполненной доверху пустыми пивными бутылками и обертками от фастфуда, и обитого искусственной кожей вращающегося стула, стоявшего между двумя односторонними зеркалами, одно из которых смотрело в бар, а другое – в зал со сценой. «Это типичный закуток охранника, – сказал сержант. – Экономия на всем. Как бы там ни было, мы забрали с собой все бутылки, окурки и прочие предметы. Загляни ко мне, когда сможешь; мне нужно знать, нужно ли посылать что в лабораторию или нет».

Второе голосовое сообщение оставил патрульный Морган. Из лаборатории пришли заключения по отпечаткам пальцев на бутылках в доме Бонни. И одни из них совпали с отпечатками в базе дактилоскопических данных; принадлежали они человеку по имени Инман, и это имя было Демарко знакомо. Морган хотел знать, нужно ли давать ориентировку и объявлять этого Инмана в розыск как «подозреваемого». Демарко послал Моргану короткую эсэмэску: «В розыск немедленно».

Потом тихо положил телефон на ступеньку, экраном вниз. И медленно выдохнул.

– Томас, – окликнул он Хьюстона. И сам удивился тому, как ровно и спокойно прозвучал его голос. – Вы не расскажете мне, что же случилось той страшной ночью?

Глава 51

После ужина Томас и Клэр прибрались в столовой и на кухне, включили посудомоечную машину и под ее жужжание достали «Монопольку». И все члены семьи, кроме малыша Райана, усевшись вокруг игры, начали по очереди кидать кости, соревнуясь за право выбрать для вечернего просмотра фильм. Выигравшая Алисса выбрала «Однажды в жизни». Но в семействе Хьюстонов были свои правила игры в «Монопольку». И сообразно с ними Томас-младший наложил вето на этот фильм. Тогда Алисса назвала «Принцессу-невесту». И этот выбор не вызвал возражений ни у кого. В «Принцессе-невесте» было все: поединки и погони для Томаса-младшего, романтика для Алиссы, смесь глупого и тонкого юмора для взрослых. Просматривая фильм, они продолжали играть в «Монопольку», но игра теперь часто прерывалась возгласами и просьбами: «Погодите минутку. Я хочу посмотреть эту сцену».

На протяжении всего вечера маленький Дэви перемещался с одних коленей на другие. Потом недолго поразвлекался в одиночку со своим «Скотным двором» и наконец заснул, свернувшись калачиком, на руках Томаса-младшего.

А Томас-старший наблюдал и ловил любое движение, слово и смех домочадцев, остро воспринимая каждое мгновение их типичного семейного субботнего вечера. Потому что сознавал их преходящность и скоротечность. Хьюстон прекрасно понимал: пройдет совсем немного времени, и Томас-младший уже будет проводить свои субботние вечера не дома, а в других местах – сначала в кругу своих приятелей, потом вместе с какой-нибудь девушкой. Вскоре его примеру последует и Алисса. И тихий вечер дома взрослые будут коротать только с подрастающим Дэвидом. А потом и вовсе вдвоем.

Улегшись где-то после полуночи в постель с Клэр, положившей голову ему на грудь, Хьюстон вдыхал аромат шампуня с манго, которым пахли ее еще влажные волосы, и рассуждал о боли, которую вызывает в нем осознание этой преходящности. И Клэр, как всегда, успокаивала его: «Все изменяется, малыш. Но мы всегда останемся семьей. И когда-нибудь наш дом наполнится гомоном внуков». А потом, когда Хьюстон справился с накатившей тоской, Клэр попросила: «Малыш, займись со мной снова любовью. Мне никогда не бывает тебя довольно. Я хочу наслаждаться тобой вновь и вновь».

А потом Хьюстон лежал и слушал, как она сушит волосы в ванной. Вернувшись к нему, Клэр быстро заснула в его объятиях. Хьюстон подождал еще полчаса, а потом тихонько выскользнул из постели. Он хотел записать в свой блокнот несколько фраз, пока ночь не унесла их с собой. Несколько слов для своего главного героя и несколько строк с описанием его Аннабел, возникших из эфира, пока он разглядывал обнаженную Клэр. И еще его беспокоил мусор. Хьюстон забыл проверить, вынес ли Томас-младший мусор после ужина, о чем он его попросил. Иногда мальчик отлынивал от домашних обязанностей, и теперь Хьюстон терзался вопросом, не валяется ли полиэтиленовый пакет с куриными костями и кожей где-нибудь между кухней и мусорными баками возле их гаража. Если так, то за ночь этот пакет может протечь. Или, хуже того, он найдет его разорванным, а его содержимое разбросанным по их двору или двору соседа.

Хьюстон выскользнул из постели, сознавая, что его беспокойство вызвано не куриными косточками, причины совсем в другом. И оно настолько глубоко сидит в нем, что заставит его еще какое-то время прободрствовать или отправиться гулять по округе. Хьюстон поднял с пола свою одежду, натянул ее на себя в коридоре, достал из гардеробной под лестницей ботинки, надел их и тихо прокрался на кухню. Пакета с костями он там не обнаружил. Работавшие на батарейке настенные часы, которые Клэр купила через интернет, методично отстукивали секунды. А посудомоечная машина больше не жужжала. Томас распахнул ее дверцу и оставил открытой, чтобы посуда к утру просохла.

Затем прошел к двери, ведущей в гараж, отпер ее, встал у косяка и включил свет. Пакет с куриными отходами лежал на крыше автомобиля. Томас-младший любил залезать в серебристую «Алтиму» Клэр и представлять себя за рулем. И в этот вечер он наверняка тоже, мысленно переключая передачи, нажимая на тормоза на поворотах и утапливая в пол педаль газа на прямом участке дороги, сделал несколько кругов вокруг кирпичного завода и только после этого поставил машину в гараж. А про остатки четырех цыплят в пакете на ее крыше напрочь позабыл.

Найдя пакет, Хьюстон улыбнулся своей прозорливости, открыл боковую дверь и вышел из гаража в темноту. У стены гаража стояли два 75-литровых пластиковых контейнера для мусора. Хьюстон открыл ближайший, опустил в него пакет и очень плотно прикрыл крышку, чтобы еноты-мародеры не смогли ее поддеть. Затем вернулся к переднему углу гаража и встал там, вперив взгляд в небо. Ночь выдалась ясной, прохладной, но нехолодной – четыре-пять градусов выше нуля. Но листва с четырех кленов в переднем дворе уже вся облетела. Хьюстон остро ощутил дыхание приближающейся зимы. И в нем снова всколыхнулась безымянная тоска, которую он часто испытывал, оставаясь один, особенно ночью. Это странное желание, жажда чего-то, чему он никак не мог подобрать ни определения, ни названия. Временами это чувство захлестывало Хьюстона так сильно, что ему хотелось заплакать. И иногда он действительно плакал. А иногда ему помогала прогулка.

Вот и сейчас Хьюстон вышел на пешеходную дорожку и повернул направо. Он решил пройти только до конца улицы, всего три квартала, и потом сразу вернуться назад. И поэтому оставил дверь гаража открытой, а свет в нем включенным. Хотя обычно он так не делал – в гараж быстро налетали мотыльки.

Прогуливаясь, Хьюстон думал об Эдгаре По. Последнее время он много о нем размышлял. Как прежде о Стейнбеке. А еще раньше о Фолкнере. Трех многомерных, неоднозначных, сложных личностях. Хьюстон ощущал некое родство с ними, чувствовал, что понимает их метания, страдания и скорби. Потом он подумал о «бесе противоречия» Эдгара По – той склонности к своеволию, неодолимой силе, побуждающей человека совершать наперекор всему поступки непозволительные и ошибочные. И о его неспособности воспринимать критику коллег. Сам Хьюстон был воплощением самообладания и сдержанности. И никогда не позволял гневу, бурлившему внутри и видимому только ему, вырваться наружу. Этой сдержанности Томас научился у отца, которого большинство людей считали самым приятным человеком в своем окружении – всегда улыбчивым, поддакивающим и кивающим в согласии головой. И только потом, уже лишившись родителей, Томас понял, сколь многое его отец скрывал внутри себя.

Дойдя до перекрестка, Хьюстон несколько минут постоял. Машин на улице в этот час не было. Свет в окнах домов уже не горел. Собаки не лаяли. И бездомные кошки не рыскали в поисках добычи. Все было тихо и спокойно.

К тому времени, как Хьюстон вернулся в гараж, он уже отточил до совершенства несколько фраз для своего романа. Первые два предложения должны были предварять сцену, в которой его герой впервые уступал своему неодолимому желанию: «Он понял, что должен сделать. Его сердце осознало, что было необходимым и правильным, но он не мог заставить свое тело отойти от нее, не мог собраться с силами, чтобы противостоять тому, с чем он отныне должен был жить всегда, не ведая покоя». Другие фразы касались Аннабел, отображающей Клэр, и одержимости его героя тайными желаниями, отражающими его собственные скрытые устремления и помыслы.

Зайдя в гараж, Хьюстон закрыл и запер наружную дверь гаража. И тут ему показалось, что откуда-то потянуло слабым запахом сигаретного дыма. «Может, соседу тоже не спится и он вышел на улицу перекурить?» Ну, не Томми же украдкой выкурил вечером сигарету? Хьюстон замер на мгновение и принюхался: а точно ли это сигаретный дым? Или просто еще не выветрился запах пакета с куриными косточками? А может, ему просто мерещится?

Заперев за собой внутреннюю дверь гаража, Хьюстон направился в свой кабинет. «Он понял, что должен сделать», – повторил он снова заготовленные фразы, расставляя паузы. Иногда даже одна запятая существенно меняет все дело.

Сев за стол, Хьюстон раскрыл блокнот и записал свои новые фразы. А потом еще несколько предложений. Он прокручивал их в голове, пока они не зазвучали верно, а затем предал их бумаге: «Это женщина с темными волосами и зелеными глазами, полная тайн и секретов». Прошло минут двадцать-тридцать, не больше, когда до его слуха донесся шорох шагов на лестнице. «Наверное, Томми пошел пописать», – решил Хьюстон. Он перечитал все фразы, которые записал. И остался очень доволен их звучанием. Закрыл блокнот и убрал его на полку.

И вдруг запах сигаретного дыма снова защекотал ему ноздри. На этот раз писатель не сомневался: это был именно табачный дым. Хьюстон никогда не курил и всегда осуждал это глупое, эгоистичное и вредное пристрастие других людей, занимающихся самоуничтожением. И его чувствительность к запаху табака была повышенной. Но он не рассердился, а только расстроился: теперь ему придется подняться наверх, застать Томми за неприглядным занятием и устроить ему нагоняй. Мальчик сконфузится. Возможно, заплачет. А единственным желанием Хьюстона было, чтобы в его доме царили счастье и покой. Воспитание детей он воспринимал как естественную обязанность, но оно не доставляло ему большого удовольствия.

Неподалеку от его кабинета, в неосвещенном холле у подножия лестницы, стоял мужчина, которого Хьюстон раньше никогда не видел. Довольно крупный человек. Не такой высокий, как Хьюстон, но шире его в плечах. С толстой шеей и наголо обритой головой, влажной от проступившей испарины. От его джинсов и облегающей тело черной футболки разило табаком.

При виде этого человека Хьюстон вздрогнул от неожиданности, непроизвольно втянул носом воздух и почти беззвучно охнул. А в следующий миг ему почудилось, будто весь остальной дом погрузился в кромешную тьму и только этот незнакомец оставался осененным светом, лившимся из его кабинета. И в этот самый миг Хьюстон отлично разглядел незваного гостя: его широкое, круглое лицо и серые глаза, казавшиеся слишком маленькими для такой головы, черные нейлоновые перчатки, черный пистолет в его правой руке и поварской нож в левой. «Это же мой кухонный нож», – подумал Хьюстон. Опознанный нож и несовместимость таких понятий, как «незнакомец», «мой дом», «пистолет» и «мой нож», привели его в полное замешательство. На какое-то время он перестал соображать и ощущал только необычную болезненность при каждом вдохе и выдохе и сильную резь в животе. Его как будто парализовало. Но не страх, а именно внезапное осознание странности всего происходящего сковало его тело и помутило разум, воскресив почему-то в памяти образы погибших родителей.

– Назад! – глухо процедил незнакомец.

Хьюстон остался стоять, где стоял. Он пытался сглотнуть, но у него не получилось. От запаха табачного дыма к горлу подступала тошнота.

Незнакомец поднял пистолет. Хьюстон отступил на шаг.

– Назад! Еще дальше!

Хьюстон отступил еще на три шага. От этого движения в груди Хьюстона что-то оборвалось, и он смог сделать три коротких, отчаянных вдоха. Незнакомец уже зашел в комнату, и она вдруг показалась Хьюстону тесной, как клетка – клетка, выстланная коврами.

– Кто вы? – спросил он.

– Я – человек, потерявший по твоей милости своего ребенка.

– Что? Что вы такое говорите?

– Не прикидывайся идиотом, ублюдок. Ты отлично понимаешь, о чем я говорю. Ты возил ее в Кливленд и убил моего ребенка!

В сознании Хьюстона всплыло имя Бонни, воспоминания об абортивной пилюле и долгой ночи в номере мотеля, где Бонни ждала, когда эта пилюля подействует и вызовет кровотечение. А потом ему вспомнилось молчание, в котором они возвращались пятничным утром в Пенсильванию. Но даже эти воспоминания не объясняли Хьюстону ни присутствие в его доме этого человека, ни нож в его руке.

А потом ночь превратилась для Хьюстона в затуманенный кошмар. И сколько этот кошмар продлился, Хьюстон сказать не мог. Может быть, час, может быть, больше. Незнакомец сунул нож в его руку. И поставил его перед ужасным выбором: «Твой ребенок за моего. Или умрут все члены твоей семьи. Все до последнего».

Хьюстон помнил, как склонился над кроваткой маленького Дэви. Как услышал его сладкое сопение. Ощутил нежный запах детской присыпки. А потом слезы и жуткую боль, пронзившую все его тело.

– Ну же, давай! – прошептал с порога незнакомец. – Или я начну стрелять.

Малыш показался Хьюстону маленькой бледной рыбкой под водой. Спящей на дне океана слез. Первый взмах получился нерешительным, и нож прошел мимо цели. А второй стал актом милосердия. Он вложил в него все тяжкое бремя безграничной отцовской любви.

Глава 52

Хьюстон корчился от боли, закрыв лицо руками и прижимаясь спиной к оградительному поручню маяка. Все его тело сотрясалось от конвульсивных рыданий. Поднявшись на ноги, Демарко медленно подошел к Хьюстону. Он положил ему на спину свою руку, ощутил между лопатками пылающий жар и зябкий приозерный воздух на лице. И застыл без движения, вглядываясь в разлитую вокруг темноту. Вдали тускло поблескивало разорванное ожерелье огоньков, подрагивающих и вибрирующих на волнах скорби.

А затем Демарко тоже нагнулся вперед, уткнувшись лбом в спину рыдающего человека.

* * *

Через некоторое время Хьюстон опустился на колени. А потом завалился на бок, подмяв под себя локоть. Прошло еще несколько минут, и он сел, обхватив руками колени и уронив на грудь подбородок. Демарко повернулся к озеру спиной. Ему тоже захотелось присесть, но он остался стоять, понимая, что должен еще многое выяснить.

– Как скоро вы обнаружили остальных? – начал сержант.

– Я не знаю.

– Давайте попробуем вспомнить. Наверное, через некоторое время. Когда поняли, что этот человек уже не стоит за вашей спиной, на пороге комнаты Дэви.

– Его нигде не было.

– И тогда вы пошли в другие спальни.

Хьюстон ничего не сказал. Лишь дважды кивнул головой.

– И у вас нет никаких предположений о том, кто был этот незнакомец?

– Бонни… Он как-то связан с ней. Это все, что я знаю.

Демарко задумался. Стоит ли рассказывать Хьюстону все, что ему удалось выяснить? Может, лучше спустить его вниз и усадить в машину?

– Я хотел увидеться с ней прошлой ночью. Расспросить ее. Но он был там. Он вышел на улицу, и я его увидел.

– Вы были у клуба? – спросил Демарко.

– Да… И именно там я понял, что Бонни мне не поможет. Я видел там и вас.

– Почему вы не позвонили мне? Сразу же? Вам следовало связаться со мной.

– Вы – мой друг. И полицейский. Вы бы разрывались на части, думая, как поступить.

Демарко помолчал несколько секунд. А затем резко отбросил все сомнения:

– Этого человека зовут Карл Инман. Сейчас он представляется Тексом. Он работал вышибалой в «Уисперсе», но старался не светиться. Ведь он всего три месяца как вышел из тюрьмы. За Инманом числится длинный список преступлений; многие из них были совершены с особой жестокостью. За последнее он получил четыре года. Мы пересекались с ним еще лет десять назад, когда я впервые познакомился с Бонни. С той поры Инман сильно изменился. Такое впечатление, что он сидел на строгой стероидной диете.

Хьюстон поднял глаза на Демарко:

– Вы знаете, где он сейчас?

– Пока нет. Но мы обязательно это узнаем. Мы найдем его.

– Я никогда не думал… – помотал головой Хьюстон. – Я даже вообразить такое не мог…

– Никогда не знаешь, что тебя ждет впереди, – пробормотал Демарко.

Прошло еще несколько минут. И по телу сержанта побежала дрожь; холод пробрал его до костей.

– Нам нужно спуститься отсюда вниз, Том. Подыскать вам место для отдыха. И какую-нибудь еду.

Через несколько секунд Хьюстон оперся на руку и встал. Но вместо того, чтобы двинуться к лестнице, он проскользнул мимо Демарко и замер в четырех футах от изогнутого поручня.

– Томас, – окликнул его Демарко. – Хватит уже. Пошли.

– Вы идите, – покачал головой Хьюстон. – А я останусь здесь.

– Для чего? – Демарко шагнул к Хьюстону, но сразу же остановился, едва тот отступил и перегнулся через поручень. – Томас, подумайте. Забудьте вы своего По. В водах озера нету рая. И вашей Аннабель здесь тоже нет.

– Оставьте меня в покое, Демарко. Или мне придется выяснить, как оно на самом деле.

– Значит ли это, что если я оставлю вас здесь, вы не станете ничего выяснять?

Хьюстон посмотрел вниз на камни.

– Мы поймаем его, Томас, – сказал Демарко. – Непременно поймаем.

– Вот тогда я и вернусь.

Демарко прикинул все варианты. Он может броситься к Хьюстону. Всего один длинный шаг – и тот окажется в его цепких руках. Только будет ли его рывок достаточно быстрым, чтобы помешать Хьюстону броситься вниз? Скорее всего, нет. Но готов ли Хьюстон сделать решительный шаг? «Его семья убита, – подумал Демарко. – Что бы на его месте сделал ты?»

Может, вызвать группу поддержки? Окружить маяк людьми и страховочными сетками? «Ну да, и они прибудут сюда как раз вовремя, чтобы соскрести останки Хьюстона с камней».

Оставалось одно – поверить этому человеку на слово. Он не был преступником. Он не был убийцей.

– Ладно, – сказал Демарко. – Я вам поверю. Но при одном условии. – Сержант сунул руку в карман куртки, достал из него свою визитку и протянул Хьюстону. – Вот мой номер телефона. Вы же можете добраться до телефона? Звоните мне каждые шесть часов. Договорились?

– Положите визитку. Не приближайтесь ко мне.

– Она может улететь.

– Тогда засуньте ее куда-нибудь.

Демарко опустил руку.

– Вы даете мне слово? Я знаю, что вы – честный человек, Томас. Я знаю, что вы человек чести.

– Я уже не тот человек, которым был прежде, – тяжело вздохнул Хьюстон.

– Мы такие, какие есть, – ответил Демарко. – И я в вас верю, Томас. Вы позвоните?

Прошло несколько секунд. И наконец:

– Оставьте визитку в башне.

Демарко положил карточку и три двадцатидолларовые купюры на верхнюю площадку лестницы. И в последний момент решил оставить там еще свой мобильник.

Добежав до машины, сержант схватил полицейскую рацию, связался с сотрудниками телефонной компании и велел им отслеживать перемещения его мобильного телефона и докладывать ему о них в любое время. А потом вдруг засомневался в правильности своего решения. Уж не поддался ли он тому влиянию, которое Хьюстон всегда оказывал на него?

Конечно, поддался. Он сделал то, что сделал бы друг.

Демарко снова схватил рацию и уведомил полицию Огайо, что на вышке маяка Перри-Пойнт может произойти суицид.

– Захватите психолога и все необходимые спасательные средства. И никаких огней и сирен, – предупредил сержант. – Я встречу вас возле маяка.

Демарко вылез из машины и вернулся к охранному ограждению. Снова перелез через него, стараясь не шуметь. И подполз к открытой двери башни. Крадучись, поднялся по лестнице, вздрагивая при каждом скрипе ступенек. На верхней площадке он обнаружил только свой мобильник. И больше ничего. И понял, что на камнях внизу он тоже не найдет ничего, кроме озерной пены. Деньги или номер телефона сержанта Демарко в раю никому не нужны.

Он отменил слежение за своим мобильным и спасательную операцию, пробрался назад к автомобилю. И луч его карманного фонарика серпом прорезал тьму.

Глава 53

До разбора полетов Демарко успел пообщаться с начальником. В ориентировки по Инману, Бонни и Хьюстону уже внесли коррективы. При обнаружении и задержании Хьюстона полицейским рекомендовалось действовать с предельной осторожностью и поместить его под арест с должной защитой и охраной. Бонни следовало рассматривать как возможную заложницу Инмана или его сообщницу. А Инмана было приказано задержать любым путем.

– Я буду честен с тобой, Райан, – сказал сержанту Боуэн. – Мне совсем не нравится, что ты оставил Хьюстона у поручня и вернулся к машине.

– Это потому, что ты не был там, – парировал Демарко. – Сделай я к нему еще один шаг, и он бы спрыгнул. Такой исход тебе бы больше понравился?

– Если уж на то пошло, тебе вообще не следовало соваться туда одному.

– Я просто подыгрывал ему. Как ты можешь судить, что следовало делать, а что не следовало, если тебя там не было?

– Ты мог просто отойти от него на минуту и позвонить по мобильнику – так, чтобы он не видел.

– Ты читал мой рапорт?

– Там шесть страниц. Я только бегло просмотрел его.

– Тогда просмотри его еще раз. И прочитай, как было дело.

– Хочешь вывести меня из себя?

– Сейчас всего восемь часов утра. Я не спал всю эту гребаную ночь. Но мой чертов рапорт лежит на твоем гребаном столе. Да, я принял такое решение, основываясь на своем опыте и интуиции. Возможно, оно субъективно. А ты мне тут треплешь нервы. Ну, хочешь, отрежь мне яйца. Может, тогда тебе полегчает?

– Ты полагаешь возможным разговаривать со мной в таком тоне?

– Полагаю. Пей свой капучино или латте, что там у тебя налито. И оставь меня в покое хотя бы на время. Мне нужно провести разбор полетов. – С этими словами Демарко развернулся и вышел из кабинета Боуэна.

Через четыре секунды он снова переступил его порог.

– Извини за сквернословие.

Боуэн слизнул пенку с губ:

– Извинения принимаются.

* * *

После разбора полетов Демарко подошел к окну и посмотрел на брошенное гнездо кардиналов. «Возможно, ты спас ему жизнь, – подумал сержант. – Относись к этому именно так».

«А может, и не спас» – тут же пронеслась у него в голове коварная мысль.

Демарко попробовал вообразить себя на месте Хьюстона. Постарался думать и рассуждать, как он. Представить себе его эмоции. «Ты только что узнал имя человека, заставившего тебя заколоть твоего собственного малыша, а потом вырезавшего всю твою семью. Ты узнал, что женщина, которой ты доверял и помогал, несмотря на дурные предчувствия, сдала тебя своему бойфренду-троглодиту. Возможно, он вынудил ее это сделать. Может быть, он бил ее, угрожал. Кто знает? Но имеет ли это какое-то значение? Нет, не имеет. Сейчас важно то, что ты теперь знаешь его имя. И к чему тебе теперь прыгать с маяка? Твое истощенное и опустошенное скорбью тело теперь обрело цель. К черту сострадание! Ты уже достаточно с него нахлебался. К Бонни еще можно испытывать хоть какую-то жалость, памятуя о том, что ей довелось пережить. Но к Инману у тебя нет ни капли сострадания. У тебя осталось только одно желание – наказать его сурово и безжалостно. Твоя жизнь кончена, и ты это отлично понимаешь. Но прежде чем распрощаться с ней официально, ты хочешь увидеть, как страдает и терзается Инман. Тебе необходимо это увидеть. К черту еду. К черту сон. В твоем сердце бушует пламя. И в этом пламени куется месть».

Демарко ощутил жар в своих собственных венах. Чьи мысли раздули этот огонь – его или Хьюстона? Какое это имеет значение! Он хотел наказать Инмана не меньше, чем хотел этого Хьюстон. Шансы Хьюстона отыскать этого человека были почти нулевые. У него не было ни машины, ни оружия, ни малейшего представления о том, где этот троглодит мог находиться, и никаких средств для его обнаружения. Шансы Демарко – при поддержке лучших полицейских подразделений – были гораздо выше.

Глава 54

Длинный серый день Демарко провел в долгих, мрачных размышлениях. Два первых утренних часа он весь истомился, ожидая, когда же зазвонит его телефон. А когда посчитал себя способным вести допрос без силовых способов убеждения допрашиваемого, сел за руль, доехал до маленького жилого фургона на окраине песчаного карьера и постучал в металлическую дверь. Он колотил в нее до тех пор, пока на пороге не появился брат Бонни, Моби, в исподней майке без рукавов и серых штанах от тренировочного костюма, обрезанных по колено, с двухдневной щетиной на лице и взглядом тощего рэт-терьера, недавно оттасканного за яйца сиамским котом.

Сержант не стал дожидаться позволения войти внутрь. Единственным приглашением, которое ему требовалось, были пустые руки Моби. Оттолкнув испуганного человека, Демарко стремительно пересек компактную кухню/столовую/гостиную.

– Где твоя сестра? – сурово спросил он.

– Хотел бы я знать, – поскреб свою заскорузлую щетину Моби.

– А Карл Инман? Давно ты с ним виделся?

– Что еще за Инман?

– Текс. Вышибала.

– Насколько мне известно, фамилия Текса Снайдер.

– Угу, – буркнул Демарко и сунул голову в первую спальню. Клубок из простыней и зеленого шерстяного одеяла на матрасе, едкий запах пердежа и старого пота. На полу грязная одежда, супница, забитая ореховой скорлупой и припорошенная пылью, а рядом с супницей початая бутылка «Лейк Эри Рейн».

«Если только это не его ночной горшок», – подумал Демарко. Стараясь не дотрагиваться до бутылки, сержант встал на колени и заглянул под кровать. Три скомканных носка и по виду двадцатилетний слой пыли, уже сбившейся в клочья.

– Тут больше никого нет, если вы кого-то ищете, – подал голос Моби.

Вторая спальня была забита картонными коробками и белыми мусорными пакетами, заполненными пустыми бутылками из-под вина.

– Все это пойдет на переработку, как только я найду кого-нибудь, кто заберет их у меня, – пояснил Моби.

– Твое бережное отношение к природе заслуживает подражания, – съязвил Демарко.

Он быстро осмотрел ванную комнату, поморщился и резко повернулся к Моби, попятившемуся назад в гостиную при его приближении.

– А что, ордер теперь не обязательно предъявлять для осмотра чужого жилища? – поинтересовался Моби.

– Я приехал побеседовать с тобой, – ответил Демарко. – И восхититься твоим дизайнерским талантом.

Ткнув двумя пальцами в плечо Моби, сержант толкнул его на софу. А сам уселся напротив, на краешек обтянутой оранжевым винилом банкетки. И ощутил легкое дрожание передвижного жилища Моби, а с ним – всю зыбкость и ненадежность его жизни.

Сержант наклонился вперед, Моби отпрянул назад.

– Так, значит, фамилия парня, с которым твоя сестрица трахалась последние семнадцать лет или около того, Снайдер? – спросил Демарко.

Моби посмотрел на него и моргнул.

– Даже не пытайся морочить мне голову, – предупредил его сержант. – Бонни – твоя сестра, и она заботилась о тебе всю жизнь. Я это понимаю. Я также понимаю, что печенка у парня, который выглядит и пахнет, как ты, позволит протянуть ему еще от силы пару лет. И то – если повезет. И эту пару лет ты вряд ли захочешь провести в тесной бетонной камере, где единственным доступным вином будет то, что сцедит тебе в рот из своего члена жирный тюремный охранник.

– Тюрьма? За что? Я не сделал ничего такого.

– А как насчет соучастия в убийстве? Тяжком убийстве нескольких человек, если точнее.

– Что за бред?

Недоумение Моби показалось сержанту искренним.

– Может, ты и не причастен к нему. И вообще не в курсах. Но что с того? Ты скрываешь, где твоя сестра. И, похоже, тебе все-таки хочется провести последние дни своей жизни, попивая золотистое винцо через волосатую соломинку.

– Послушайте, – выдавил из себя Моби. – Бонни велела мне называть его Снайдером, если кто спросит. А больше она ничего мне не говорила.

– Когда ты видел ее в последний раз?

Моби почесал подбородок:

– В какой же это было день?

– Сегодня суббота, выходной, – начал закипать Демарко. – Я должен был бы сидеть на церковной скамье и восхвалять Господа. Но по твоей милости я торчу в этой грязной железной халупе. Так что не взыщи – я за пять секунд доволоку твою тощую задницу до машины, если ты не прекратишь чесаться и не расскажешь мне все, о чем я тебя спрошу.

– Она привезла меня домой в четверг, после закрытия клуба. А вчера утром приезжала сюда со своим хахалем – сообщить мне, что они должны уехать куда-то на пару дней.

– Они приезжали на автомобиле Бонни?

– Они застали меня в кровати. Я только продрал глаза. Они сами зашли в дом и ко мне в комнату. И предупредили о своем отъезде.

– На пару дней?

– Так Бонни сказала. Она сказала, что они вернутся через пару дней. Самое большее.

– А что сказал ее хахаль?

– Сказал, чтобы я держал язык за зубами. А то он оторвет мне клещами яйца.

– А мы вот сидим тут и треплемся.

– Да, но мне же никто из них не сказал, что речь идет об убийстве. Я на такое не способен.

– Но ты отлично знаешь, что на такое способен хахаль твоей сестрицы. Разве не так?

– Я знаю, как он ее третирует.

– Готов побиться об заклад, что и тебя тоже.

– Мне на это плевать.

– Но, похоже, ты не будешь возражать, если я обеспечу ему на ближайшую сотню лет отличную одиночную камеру, далеко-далеко отсюда.

– Главное, чтобы вы упекли его так, чтобы Бонни не получала от него никаких вестей и не знала, где он находится. Одно дело – моя жизнь. Тут особо не о чем разговаривать. Но, черт меня дери, я не могу допетрить, почему женщина позволяет пользоваться собой такому дерьму, как это.

– Это действительно загадка.

– А этот клуб, в котором я работаю, – вдруг взъярился Моби. – Почему эти девушки идут на такое? Ведь некоторые из них так чертовски хороши собой…

– Они идут на это за деньги.

– Что за фигня, чувак? Женщины могли бы подчинить себе всю планету, пожелай они этого. Перестань они давать, так любой мужик будет ползать на коленях через пару месяцев.

– Может, и так. А может, человеческая натура немного посложнее, и не всегда в жизни всем рулит секс.

– Да уж какие тут сложности. Мужики хотят трахаться, и они сделают все, что от них потребуют бабы, лишь бы получить свое.

«И это говорит мужик, у которого не стоит уже, наверное, много лет. А с другой стороны, может, поэтому он такой мудрый», – подумал Демарко.

– Я просто хочу сказать, что не понимаю женщин, – резюмировал Моби. – Они заслуживают особого обхождения, разве не так? Но почему-то позволяют вытирать о себя ноги.

– Такое случается сплошь и рядом, Моби.

– И это еще большая загадка.

Глава 55

Понедельник дался Демарко нелегко. Единственное, что он мог теперь делать, – это ждать новую информацию, обнаружения Инмана и Бонни. Сержант ощущал в себе неимоверную тяжесть и пустоту, как подстреленный пес, изнывающий от боли и усталости. Его не оставляли мысли о Хьюстоне: где он провел ночь? Жив ли? «Тебе не следовало оставлять его, – терзался Демарко. – Ты должен был взять его под арест, обеспечить ему надлежащую защиту, наврать ему что-нибудь, а не говорить правду. И ты должен был узнать Инмана в ту ночь, когда увидел его в „Уисперсе“; ты должен был напрячь свою память, затянутую дымкой прошлого, и вспомнить его. И тогда весь пазл бы мгновенно сложился. Ты бы сразу понял, кто настоящий убийца. И смог бы пристрелить этого зверя на месте. Да, Демарко, тебе не следовало становиться копом. Лучше бы ты работал преподавателем в школе, как Ларейн. Учителем обществознания и истории. Там тебе было бы самое место. Сидел бы себе, составлял планы уроков и возил учеников на экскурсии».

Демарко пытался занять себя бумажной работой, ругал и клял себя на чем свет стоит, и вновь и вновь прокручивал в голове все расследование. Допущенные им ошибки тянулись из прошлого. Эх, если бы в ту дождливую ночь двенадцать лет назад он принял бы другое решение! Маленький Райан был бы сейчас жив. Его дом не превратился бы в затхлую, лишенную света и солнца берлогу. И его душа, возможно, не пожухла бы, как упавший с дерева листок, не опустела бы, как выеденная раковинка, не иссохла бы, как безжизненная мумия.

– Видок у тебя дерьмовый, – бросил ему Боуэн под вечер.

– Сам ты дерьмо, – огрызнулся Демарко.

– Ты уже в двенадцатый раз наливаешь себе кофе.

– Тебе-то что? Разглядывай свою порнуху в интернете и не лезь в мои дела.

– Зайди-ка ко мне, – сказал Боуэн.

– Я занят.

– Зайди немедленно. И прикрой за собой эту чертову дверь.

Демарко переступил порог его кабинета и хлопнул дверью. И встал, вдавившись левой ягодицей в ее круглую ручку.

– Ты выглядишь как натуральный наркоман, – сказал ему Боуэн.

Демарко громко отхлебнул кофе – он знал, как Боуэн ненавидит этот звук.

Боуэн выдвинул ящик стола, пошарил в нем рукой, достал янтарный пузырек, высыпал из него себе на ладонь две белые таблетки и положил их на дальний край стола.

– Возьми таблетки, поезжай домой, выпей их и ложись спать. И не вздумай мне перечить.

– Я не принимаю лекарств, – сказал Демарко.

– Да-да. Днем – кофеин. Ночью – вискарь. Без еды, без сна. Ты разрушаешь себя, Райан. Ты хоть это понимаешь?

Демарко усмехнулся и снова громко отхлебнул кофе.

– Так что уговор будет такой, – не обратил на его выходку внимания Боуэн. – Ты берешь эти таблетки, едешь домой и отсыпаешься. Иначе я отстраню тебя от расследования.

– Ты не посмеешь.

– Да, ты как бы ведешь это дело. Но посмотри на себя: ты как будто не в себе. Не знаю, что такого в этом Хьюстоне. Но ты ведешь это дело слишком пристрастно. Словно оно касается лично тебя. Наверное, я допустил ошибку. Мне с самого начала не следовало поручать это дело тебе. Но даже то, что мы с тобой – друзья, не означает, что я буду закрывать глаза на то, как ты изводишь себя из-за этого парня.

Прислонившись спиной к двери, Демарко не двигался. Стараясь унять нервное возбуждение, усугубленное кофеином, он упорно разглядывал рябь, пробегавшую по поверхности жидкости в кружке.

Голос Боуэна смягчился:

– А может быть, Хьюстон тут ни при чем? И все дело в Ларейн? Или Райане-младшем?

Демарко стиснул кружку обеими руками. Во рту стало сухо и кисло.

– Не трогай мою семью, – еле слышно прошептал он.

Боуэн на миг остановился, сгреб со стола таблетки, подошел к Демарко, вырвал из его рук кружку, положил в ладонь таблетки и зажал ему руку. Стоя почти вплотную к сержанту и сдавливая своими пальцами руку Демарко, словно клещами, Боуэн тихо, но твердо сказал:

– Поезжай домой, Райан. Если за ночь появятся какие-то новости, я пошлю патрульного, чтобы он вытащил твою задницу из постели. Это не предложение. Это – приказ. И на этот раз ты его выполнишь.

Почему-то Демарко так и не смог посмотреть в глаза Боуэну. И по какой-то причине у него вдруг не осталось никаких желаний, кроме одного – лечь спать. Он готов был проспать лет сто – без снов, без ночных утех и без тягостных раздумий о грядущем дне.

С трудом оторвавшись от двери, сержант нащупал за спиной ручку и вцепился в нее. Медленно развернувшись, он открыл дверь и переступил порог. И уже из коридора хрипло бросил Боуэну:

– Будь добр, вымой и вытри насухо мою кружку после того, как допьешь мой кофе.

Глава 56

От длинных вечерних теней веяло холодом. Демарко замер на краю заднего крыльца, вперив взгляд в незаконченную дорожку. Заходящее солнце расцвечивало его двор низкими косыми желтыми полосами. Сержант вспомнил, как однажды Ларейн сказала ему, что фотографы и художники называют этот час рассеянного, мягкого солнечного света волшебным. «Интересно, как бы художник изобразил вид с моего заднего крыльца?» – почему-то подумалось Демарко. Из щелей между кирпичами и голой землей пробивались одуванчики и ползучие сорняки. Не кошенная больше месяца трава достигала в высоту уже четырех дюймов. Окна неотделанной комнаты в маленьком гараже в дальнем конце двора чернели, не мигая, как в рисованном мультике.

На какой-то миг Демарко почудилось, будто он выглядывает из одного из этих черных окон. Но странное видение почти мгновенно исчезло. «Может, меня и не было никогда, – подумал Демарко. – Не было или не будет».

Ему очень хотелось выпить, но в кармане лежали таблетки Боуэна, и он понимал, что их не следует мешать с алкоголем. «Надо разогреть суп из банки», – сказал себе сержант. Ему нужно поесть супу и, пожалуй, выпить фруктовый коктейль. Нужно поесть что-то существенное; тогда таблетки хорошо усвоятся и усыпят его часов на двенадцать. И потом он проснется бодрым и энергичным, готовым снова взять дело под контроль.

Простой, хороший план. Как здорово, что он пришел ему в голову! Оживившись, Демарко зашел в дом, достал из холодильника бутылку «Короны» и осушил ее в четыре глотка. Потом выпил еще одну – изучая банки с едой в буфете. Их было восемь. В одной была порезанная ломтиками свекла, в другой – цельные помидоры, в третьей – шляпки и ножки грибов, в пяти остальных – тунец. Встав у задней двери и поглядывая на улицу, Демарко выпил еще одну бутылку пива. «Хорошая штука – это пиво, – подумал он. – Ведь это почти вода. А вода тебе должна пойти на пользу».

С этой мыслью Демарко переместился в гостиную с четвертой бутылкой, заглотнул таблетки и включил телевизор. С бутылкой в одной руке и пультом в другой он переключал каналы до тех пор, пока не наткнулся на кулинарное шоу. Красивая и стройная ведущая показывала, как готовить куриные грудки с карамелизованным луком и грибами в соусе из вина, каперсов и сока одного лимона. Красивая женщина сообщила ему, что такой соус отлично сочетается также с креветками и отварным лососем.

«Это полезно знать», – сказал ей Демарко. И представил себе, как отводит от ее шеи волосы и вдыхает ее аромат. «От нее должно пахнуть лунным светом с примесью лимона», – решил сержант. Он смотрел на эту женщину, пока его веки не потяжелели. А потом, уже закрыв глаза, он услышал, как ее голос перешел в шепот. И когда она наклонилась к нему близко-близко, ощутил на своей щеке ее дыхание и приятный, свежий запах ее тела, наполнивший его мягкой истомой волшебного часа.

«До чего же хорошо!» – сказал он ей. И пустая бутылка выскользнула из его руки на пол.

Глава 57

Пульт скользнул вверх по пальцам Демарко. Он подумал было схватить его рукой, но ему было так мягко и комфортно, что совсем не хотелось шевелиться. Потом он услышал, как выключился телевизор. В гостиной воцарилась полная тишина. Но Демарко поначалу не придал этому никакого значения.

Только спустя некоторое время ему в голову прокралась странная мысль: кто-то – но не он – вытащил пульт из его руки и выключил телевизор. Демарко попытался приподнять веки, но они были слишком тяжелыми. Почти без борьбы он сдался, и глаза снова застил серый туман.

Через какое-то время серая мгла опять немного рассеялась, и Демарко опять привиделось, что в гостиной еще кто-то есть. Ему было все равно, как вошел в дом патрульный и что это был за патрульный. Тем более что он наверняка оставил заднюю дверь открытой. Как, впрочем, и буфет. И холодильник тоже. Все это не было важно. Важно было то, что белые таблетки оказались отличной штукой. Серый туман, окутавший сержанта, был таким приятным и нежным. И погрузил его в такое сладостное безразличие!

Но в это безразличие вдруг вторгся противный запах сигаретного дыма. Он доносился откуда-то со стороны. Как воспоминание, всплывающее в памяти, но еще не полностью материализовавшееся. Будь этот запах приятнее – как дым от листьев, сжигаемых теплым осенним вечером, – он только углубил бы его прострацию, усилил бы успокоительный эффект замечательных белых таблеток. Но вонь сигаретного дыма была слишком явной. И по мере того, как она проникала в его сознание, волшебное безразличие уступало место раздражению.

Запах уже вился вокруг него, покалывал ему ноздри. Демарко очень хотелось вернуться в серую прострацию, но этот запах не давал ему этого сделать. И вскоре в его затуманенном сознании снова забродили путаные мысли. Но на этот раз Демарко осознал, что должен к ним прислушаться.

Интуиция подсказывала ему оставаться недвижимым, но сумбурные мысли внезапно обрели опору. И как только это случилось, его сердце бешено заколотилось, а дыхание стало поверхностным и учащенным. Последний раз Демарко вдыхал этот запах в доме Бонни. Но он никогда не видел Бонни курящей, и от ее одежды тоже не пахло табаком. И тут наконец он подобрал имя этому запаху и сопутствующему ему ощущению покалывания.

Не открывая глаз, сержант попытался определить, как близко к нему и с какой стороны от кресла стоял Карл Инман. Уловив его дыхание и жар тела, Демарко решил, что непрошеный гость находится слева от него и очень близко. Похоже, Инман сидел на софе и наблюдал за ним. И, скорее всего, он находился в доме Демарко уже достаточно долго, чтобы его глаза успели привыкнуть к темноте. Возможно, Инман держал в руке нож или пистолет, которым он угрожал Хьюстону. «Сколько секунд мне потребуется на то, чтобы вскочить с кресла, броситься в укрытие и, если повезет, добежать до спальни, где на стуле висит кобура с моим табельным пистолетом?» – попытался сообразить Демарко.

И тут же одернул себя: «Ничего этого я сделать не успею». Дурман от белых таблеток еще не развеялся. Ему все еще не удавалось собрать свои мысли воедино и выстроить их в ряд. А Инман был начеку.

«У меня нет шансов», – подумал Демарко.

Он открыл глаза и медленно повернул голову к софе. В темноте Инман казался лишь массивной тенью. Свет цифрового индикатора на DVD-плеере, стоящем на телевизоре, был совсем слабым – призрачный голубой лучик. И только. А тусклому блеску уличного фонаря в гостиную мешали просачиваться жалюзи и тюлевые занавески на окне. Демарко вспомнил тот день, когда он вешал эти жалюзи. И вспомнил Ларейн – свою веселую помощницу, придерживавшую его зад правой рукой, пока он высверливал дырки для их креплений. «Ты такой сексуальный с этой дрелью в руке», – поддразнила его тогда Ларейн. Она осталась в его памяти молодой, красивой, с ясными, еще не подернутыми неизбывной печалью глазами. А мужчина, сверливший стену, дожил до средних лет, чувствуя себя не по годам изможденным и понимая, что скоро умрет насовсем.

– Что бы ты ни сделал со мной, Карл, – сказал тени Демарко, – твоей участи это не изменит. Ты и Бонни в розыске. Тебе некуда бежать.

– Ну, тогда я просто развлекусь. Не стоит лишать себя удовольствий.

И все-таки Инман не сдвинулся с места. Он сидел на краешке софы, но прислонившись головой и плечами к верху подушки.

– Для копа у тебя слишком крепкий сон, – заметил он.

– Ты застал меня в хорошую ночь.

– Ты действительно думаешь, что она хорошая?

Демарко отвернулся. Цифровой индикатор на плеере показывал 03:27.

– Я проспал почти девять часов – больше, чем за всю неделю.

Смешок, вырвавшийся у Инмана, походил на хрюканье.

– Да пошел ты! – Демарко уронил руку на деревянный рычаг кресла и почувствовал, как его мизинец задел что-то холодное и гладкое. Он схватил пустую бутылку «Короны» за горлышко, подцепил ее с пола и стал медленно передвигать руку по рычагу. Потом сделал глубокий вдох и резко дернул его. Подставка для ног с шумом опустилась, Демарко перелетел через подлокотник и приземлился на колени. Теперь кресло оказалось между ним и Инманом.

Сержант услышал, как тот встал с софы. Однако Инман не бросился к нему, а спокойно произнес:

– Сдается мне, что это тебе некуда бежать.

«У него нет пистолета, – подумал Демарко. – Иначе он бы уже пристрелил меня. Ему в удовольствие нож. Он хочет позабавиться».

Сержант поднялся на ноги и повернулся к Инману лицом, пряча за ногой пивную бутылку.

– Тебе кто-нибудь говорил, что от тебя воняет? – спросил он Инмана. – В прямом смысле слова. От тебя воняет, как от пепельницы.

Инман снова издал хрюкающий смешок и начал обходить спинку кресла.

Демарко изогнулся и занес бутылку над головой Инмана. Но тот увернулся, а сержант потерял равновесие и снова упал в кресло – спиной на подлокотник. И в этот момент Инман молнией подскочил к нему, вцепился рукой в горло Демарко, стащил его с кресла и ткнул головой в покрытый ковром пол.

Не оставляя попытки огреть Инмана бутылкой, Демарко снова приподнял руку. Но от затраченных усилий его тело резко отяжелело, движения замедлились, а глаза застил туман. И прежде чем бутылка нашла свою цель, рука сержанта обмякла, устремилась к полу и ткнулась в колено Инмана. Демарко попробовал взметнуть вверх свободную руку и вонзить свои пальцы Инману в глаза. Но противник блокировал ее своим локтем, а затем приподнял голову Демарко и снова ударил ее о пол. На мгновение комната озарилась красным светом, но его тут же сменила кромешная тьма, увлекая Демарко на дно черной-пречерной пропасти.

Глава 58

Откуда-то донесся звон бьющегося стекла. Нет, не стекла. Звон слишком продолжительный. Скорее колокольчиков или бубенцов. Что, уже Рождество? К нему пожаловал мороженщик?

Что бы ни был это за звук, но он приближался к нему, становился все громче. Или это Демарко приближался к нему, выбираясь из пропасти, из этой черной дыры, что его так некстати засосала. Сержант попробовал пошевелиться, поднять голову, открыть глаза. Но его мозг сотрясался теперь от каждого стука сердца, распирал череп, ставший вдруг слишком маленьким и тесным для него. И голова раскалывалась от боли. А этот звон, уже нестерпимо громкий, усиливал ее. И с руками что-то было не в порядке. Да что там с руками! Со всем его телом. Демарко даже рта не мог открыть. «Что со мной, черт возьми? Почему я не могу пошевелиться?»

С каждой секундой темнота становилась все гуще. Демарко изо всех сил старался вырваться из нее, пробиться к рассеянному свету, который он принимал за свет солнца. Он решил, что находится под водой и пытается вынырнуть к поверхности. Но тут же осознал, что дышит носом, а воздух до странности теплый. Увы, свет не был солнечным. Демарко сидел – нет, лежал на спине. И звон у его головы был металлический. Какой-то холодный предмет коснулся его уха, и сержант дернулся в сторону. Гнет темноты понемногу ослаб, и он смог наконец разомкнуть глаза. Но не увидел ничего, кроме света. А в следующий миг Демарко ощутил запах табачного дыма, ударявший ему прямо в лицо. И понял, что на какое-то время он просто потерял сознание. Теперь он сообразил, где находится. Боже, как же он лоханулся!

Демарко лежал под торшером в углу комнаты. Склонившись над ним и гаденько улыбаясь, Инман позвякивал у его уха брелоком с ключами.

Сержант отстранился от него. Глянул на свое тело. Запястья были обмотаны скотчем. Руки приклеены к бокам. Лодыжки тоже связаны. И рот заклеен полоской липкой ленты.

– Доброе утро, дорогуша, – осклабился Инман.

Демарко обвел взглядом комнату. Голубой цифровой индикатор показывал 03:42. «Я был без сознания всего несколько минут, – подумал сержант. – Достаточно долго, чтобы прийти в себя связанным».

– Вот как мы с тобой сейчас поступим, – снова подал голос Инман. – Ты слушаешь меня?

Демарко повернул голову. Весь провонявший табаком, Инман стоял рядом на коленях, придвинув лицо почти вплотную к нему; и в его зубах опять дымилась сигарета. Дым уже заволакивал дом, разъедал Демарко его больной глаз.

– Я нашел твои ключи, – потряс перед его глазами брелоком Инман. – С твоей стороны было очень любезно оставить их на кухонном столе. И вот что я подумал. Может, мы с тобой прокатимся куда-нибудь на твоей колымаге. Скажем, к Ниагарскому водопаду? Или смоемся в Канаду? Я заметил у тебя в машине рацию, так что по дороге мы отлично развлечемся. Ну, как тебе моя идея? Ты готов к дорожным приключениям?

Сердце Демарко забилось с перебоями, отдавая глухими ударами в мозг. Оба глаза изъел дым; левый глаз начал слезиться. Он тяжело задышал, с шумом выдыхая носом воздух. Но гневный ответ сержанта прозвучал нечетким бормотанием сквозь скотч:

– Я убью тебя, тварь, ты никчемный кусок дерьма!

– Чудненько, – хмыкнул Инман. Он встал, не вынимая сигареты изо рта, наклонился, подхватил Демарко под обе руки и рывком поднял на ноги. Теперь они стояли лицом к лицу. Инман вынул изо рта сигарету и выдохнул дым. А свободной рукой достал из кожаного чехла на поясе длинный нож с массивной рукоятью и приложил его лезвием к щеке Демарко. А кончиком коснулся уголка здорового глаза.

– На границе есть пара местечек, – сказал он, – где мы сможем проскочить. Так мы и поступим. Только ты у меня должен быть ходячим. – Инман поморщился и снова глубоко затянулся. – Ну что, договорились?

Демарко зажмурил глаза и ничего не ответил. «Ты покойник, ублюдок», – подумал он про себя.

– Ну, стало быть, договорились. Порядок! Сохрани это для меня, – сказал Инман и, сделав последнюю затяжку, бросил окурок в карман рубашки Демарко. Затем зашел ему за спину и приставил нож к шее сержанта. Острие жара обожгло Демарко левую грудь; и сержант почувствовал, как загорелась его рубашка.

Пока Демарко извивался, Инман посмеивался. Наконец он протянул руку через его плечо и хлопнул ладонью по дымящемуся окурку – так сильно, что вышиб весь воздух из легких Демарко.

– И не говори, что я ничего для тебя не делал, – сказал Инман и затолкал его на кухню.

Глубоко дыша носом, Демарко передвигался маленькими, запинающимися шажками, стараясь потянуть время. Благодаря адреналину и удару в грудь вся его одурманенность разом исчезла. В голове прояснело. Ум заработал. Что делать? Присесть, выгнуться назад и ударить затылком по подбородку Инмана? Или вывернуться, поддеть ногой ногу Инмана и завалить его на пол? А может, броситься вперед и пяткой заехать ему в пах?

Как бы сержанту этого ни хотелось, он понимал: ни один из этих приемов не сработает. Инман держался от него на расстоянии вытянутой руки, но достаточно близко, чтобы в любой момент перерезать ему яремную вену. И он был сильнее, моложе и быстрее Демарко.

«Попробую что-нибудь сделать в машине, – успокоил себя сержант. – Может, помогу ему свалиться в ущелье. Если мне суждено умереть, этот говнюк умрет вместе со мной».

Уже в проеме кухонной двери Инман схватил Демарко за воротник и заставил остановиться. Слегка повернув нож так, что его лезвие впилось Райану в кожу, Инман спокойно сказал:

– Твои соседи крепко спят. Ни в одном из окон в этом доме не горит свет. Ты не можешь ни бежать, ни позвать на помощь. Ты ничего не можешь сделать, чтобы изменить ситуацию в свою пользу. Ты это понимаешь?

Демарко вгляделся в черноту двора. Там где-то должен быть фонарный столб. Красивая кирпичная дорожка, обставленная садовыми фонариками на солнечных батареях. Детские качели. Площадка для игры в мяч.

– Ты меня понял, гнида полицейская? – переспросил Инман.

Демарко кивнул.

– Тогда двигай, – скомандовал Инман.

Как много мыслей пронеслось у Демарко в голове по дороге к гаражу. И целый водоворот эмоций. Сержант понял, что какая-то его часть всегда надеялась на то, что все можно исправить. И утрату Райана, и испорченные отношения с Ларейн, и все эти темные, пропитанные виски ночи, и десяток лет, прожитых в неверии, метании и заблуждении. Но он также понял, какой глупой была эта его надежда. Некоторые ошибки исправить со временем нельзя. И вычеркнуть из своей жизни тоже невозможно. Одна беззаботная ночь – и три исковерканные жизни. Что сделано, то сделано. Мертвые не воскресают.

Его ботинки стали сырыми от росы, увлажнявшей высокую траву. Его лодыжки намокли, и отвороты на джинсах потяжелели. Запах росы наполнял его грустью. И эта грусть, щемящая и безысходная, холодила и подкашивала его ноги. А еще в ночном воздухе Демарко уловил запах зимы – приближение конца. И внезапно осознал, что умереть ему хотелось бы именно здесь – не в Канаде или где-нибудь еще, а здесь, в конце его садовой дорожки, которой теперь уже точно суждено было остаться недоделанной.

Потом сержант заметил, что Инман уже открывал дверь гаража – он загнал в него машину. А дойдя до ее капота, Демарко увидел, что крышка багажника тоже открыта. «Вот где я поеду». Сержант догадался, что Инман решил запихать его в багажник. Он даже уже вывернул из его фонаря лампочку. Инман повезет его в багажнике – там, где Демарко не сможет доставить ему неприятностей. На рассвете он уже будет на границе. Демарко – не более чем его подстраховка. Когда в ней больше не будет надобности, он от нее избавится. Без всякой компенсации за неудобства.

Впрочем, возможен и другой вариант: Инман засунет его в багажник, заклеит ему рот, захлопнет багажник и оставит вонять в гараже. И вся история с поездкой в Канаду была лишь уловкой, чтобы завлечь Демарко в гараж. Тем более что у Инмана должна была быть своя машина, припаркованная где-то неподалеку.

Но если Инман задумал его убить сразу, то почему он не сделал этого в доме? И кстати – зачем он к нему вообще заявился? Чего он этим хотел добиться? Все поступки Инмана были лишены всякого смысла.

Как лишено было смысла и странное ощущение спокойствия, охватившее Демарко, едва он вошел в гараж. А ведь в гараже было так холодно, так темно. Он не загонял в него машину уже несколько лет. И открывал его только днем, чтобы достать газонокосилку или какой-нибудь инструмент. Демарко понравилось ощущение непривычности, которое он испытал, оказавшись внутри гаража. И мечтательного предвкушения. Ведь медленная смерть здесь могла бы избавить его от прошлого, а царившая в гараже темнота тихо поглотила бы все его ошибки.

Инман подтолкнул его к багажнику «Стратуса». «На повороте, – подумал Демарко. – Вот где это лучше сделать». Сержант хорошо помнил, где лежал его мачете. Он мог схватить его даже в темноте. Когда-то давно он разложил все свои инструменты на длинной дощатой полке за автомобилем. И затем, пользуясь каким-нибудь инструментом, клал его потом на то же самое место. Ближе всего к Демарко лежали сейчас электроинструменты, циркулярная пила и пневматический ручной лобзик, шлифовальная машинка и электродрель в пластиковом футляре. За ними находились молотки, кувалда, клещи, резиновая киянка и молоток кровельщика. А еще дальше в коробочках разной величины были собраны гвозди, шурупы, строительные ленты и шнуры и прочая мелочевка.

На дальнем конце полки Демарко в свое время положил тиски. А под ними на кожаном ремне подвесил мачете, которым он иногда вырубал бурьян вокруг гаража. Сейчас сорняки отросли в высоту до трех футов и под своей тяжестью сами клонились к земле и ломались. Срубать их не было нужды. Но этой ночью мачете могло сослужить сержанту другую службу. Надо было только добраться до него. А шанс заполучить его в руки у Демарко был только один – при обходе заднего крыла. Три мощных прыжка – не слишком красивых, но энергичных, – и он бы сорвал своими связанными руками мачете с гвоздя, развернулся и рубанул бы им со всей мочи. И при удаче вспорол бы Инману живот одним ударом. А потом, если бы у Инмана еще остались силы наброситься на него с ножом, он бы, скорее всего, упал рядом с ним. И они так и лежали бы в гараже, глядя друг на друга, пока свет в их глазах не угас.

Волоча ноги, Демарко дошел до заднего бампера. И вдруг вспомнил про Бонни: «Интересно, где она сейчас?» Но этот вопрос отвлек его мысли лишь на секунду. Ни о чем другом, кроме мачете, Демарко думать сейчас не мог. Он был спокоен. Хотя готовился к взрыву безудержной ярости, которая могла на него накатить, окажись в его руках мачете. Он уже явственно видел всю схватку с Инманом. Но даже мысль о неизбежной смерти наполняла его глубоким спокойствием.

Демарко коснулся тыльными сторонами рук холодной поверхности крыла. Еще один шаг вокруг машины – и можно действовать.

Рука Инмана сжала его левое плечо. И внезапно у горла Демарко блеснуло лезвие ножа.

– Не спеши, – прошипел Инман.

Все спокойствие сержанта разом развеялось. У него не осталось никаких шансов. Демарко был не против умереть, но он хотел умереть, сделав что-нибудь полезное. Например, выпустив кишки Карлу Инману. А теперь Инман, нависший над ним и прижавший его к заднему бамперу, снова держал ситуацию под контролем.

Толкая Демарко в плечо, Инман нагнул его головой в багажник. Все случилось в мгновение ока, и хотя Демарко попробовал вывернуться и ударить Инмана, тот схватил его за ноги и засунул в багажник, быстро опустив крышку.

В кромешной темноте Демарко даже не пытался шевелиться. Стучать в крышку багажника было бесполезно. Единственное, что он теперь мог, – это постараться сорвать каким-то образом скотч со рта и перегрызть липкую ленту вокруг запястий. На это у него было четыре часа. Инман наверняка покопался в вещевом мешке, который сержант держал в багажнике. И нашел там только кеды, носки, летние хлопчатобумажные брюки да свитер. Но нашел ли он маленькое отделение в торце багажника, где Демарко хранил старый отцовский «Хэррингтон и Ричардсон» 22 калибра? В его барабане было только три настоящих патрона кольцевого воспламенения; а первые три были заряжены дробью. Но три заряда дроби в рыло Инмана подправят его физиономию, а три унитарных патрона подкорректируют его манеры.

Демарко услышал, как открылась передняя дверца. Теперь, по идее, машина должна была слегка осесть под тяжестью грузного тела Инмана, а слух сержанта – уловить гудение заработавшего мотора. Но вместо этого послышался мягкий стук и какое-то бормотание, а потом еще один стук. А потом секунд на десять все затихло. Затаив дыхание, Демарко прислушался.

Скрип ключа в замке багажника. Крышка спружинила и открылась. Возле машины стоял человек и смотрел на Демарко. Он был ниже Инмана, стройнее. И улыбался, держа в руке резиновую киянку.

– Вы в порядке, сержант? – спросил Томас Хьюстон.

Демарко приподнял голову.

– Я рад, – сказал Хьюстон и захлопнул над ним крышку багажника.

Глава 59

Единственное, что мог Демарко, – это прислушиваться. До его ушей доносилось то какое-то скобление, то позвякивание. Что-то металлическое скользнуло по полке и стукнулось о пол. Опять скобление. А затем тишина. На целых пять минут. А потом лязг ключа, снова вставляемого в замок багажника, скрип отпираемого замка. И повизгивание петель поднимаемой крышки.

– Простите, что я так обошелся с вами, – сказал Хьюстон. Он говорил мягко, полусогнувшись над багажником. – И простите за то, что мне придется вас подержать здесь некоторое время. А сейчас мне необходимо с вами переговорить. Мы можем побеседовать? Могу ли я рассчитывать на то, что вы останетесь там, где находитесь сейчас, и пообщаетесь со мной?

Демарко кивнул.

– Спасибо вам, – поблагодарил Хьюстон. – Просто полежите так с минуту.

И с этими словами он очень аккуратно отлепил скотч ото рта сержанта.

– А теперь вы послушайте меня, – начал Демарко.

Хьюстон отпрянул и вскинул обе руки к крышке багажника.

– Ладно, ладно, – поспешил остановить его Демарко. – Я выслушаю вас.

Даже в темноте улыбка Хьюстона показалась сержанту печальной, печальной и усталой.

– Что это дерьмо хотело сделать с вами? – указал кивком головы на пол Томас.

– Он там, на полу? – уточнил Демарко.

– Да, связанный по рукам и ногам. С большой страшной шишкой на боку его большой страшной головы.

– Как приятно это слышать.

– Не понимаю, зачем он заявился к вам, – сказал Хьюстон.

– Я тоже. И я не понимаю также, что вы тут делаете.

– Я прятался в маленькой комнатке на втором этаже, – улыбнулся Хьюстон. – С той самой ночи на маяке.

– Вы были здесь все это время?

– Вы мне поверили. Я решил, что здесь я буду в безопасности.

– Боже! – воскликнул Демарко. – Но как вы добрались сюда?

– После нашего разговора на маяке я пошел вдоль берега озера. И наткнулся на компанию подростков – двух ребят и девушку. Они пили пиво. И у них был пикап. Я предложил им шестьдесят долларов за то, чтобы они подбросили меня до дома моего друга.

– Те шестьдесят долларов, что я вам дал?

– Поначалу я подумал, что нужно постучаться к вам в дом. А потом увидел этот маленький гараж и… В бытность еще мальчишкой я привык спать в дедушкином сарае. И пару раз во время учебы в колледже – до того, как умерла бабушка и их дом был продан, – мы пробирались туда тайком с Клэр. Я до сих пор помню запах соломы, ночного воздуха… то, что я всегда… всегда чувствовал благодаря ей…

Голос Хьюстона вдруг приобрел тембр, встревоживший Демарко. Тембр меланхолии, тоски, смирившейся с потерей.

– В моем гараже нет соломы, – сказал сержант.

– Да, нет. Но мне было очень приятно выглядывать наружу и видеть свет, горящий в вашем доме. Я наблюдал, как вы выходили из него и направлялись к своей машине. А сегодня ночью я выглянул и заметил вас стоящим на заднем крыльце. Потом услышал, как ваш автомобиль заезжает в гараж. И увидел, как этот ублюдок тащит вас через двор. Сложить два и два было совсем нетрудно.

– Я рад, что у вас хорошо с арифметикой.

Хьюстон улыбнулся.

– Так может, вы освободите меня от пут прямо сейчас? И позволите мне самому позаботиться обо всем. Я вам гарантирую, что эта мразь будет долго мучиться за то, что он сделал.

– Время не терпит, мой друг, – не перестал улыбаться Хьюстон. – Лучше я выступлю в роли чистильщика. Зачем вам марать свои руки в крови?

Демарко понял, что крылось в его улыбке. В ней не было радости – только особое ощущение спокойствия и необычного, но приятного удивления от осознания того, что конец уже близок.

– Вы не должны делать того, что задумали, Томас, – сказал сержант. – Вы не должны идти таким путем.

– Это для меня теперь единственный путь.

– Томас, пожалуйста, поверьте мне. Я знаю, что говорю. Мне знакомо то чувство, которое вы сейчас испытываете. Я тоже потерял ребенка.

– Я потерял всех. И все.

– Я знаю. Я тоже. И все же пытаюсь жить дальше. Вот уже десяток лет.

– Вы хотите этого, – возразил Хьюстон. – А я нет.

– Нет, я не хотел этого. Я просто продолжал жить.

Все так же улыбаясь, Хьюстон помолчал. А потом признался:

– Я нашел ваш пистолет.

– Мое табельное оружие? В спальне?

– Мне придется взять его с собой. Извините меня, сержант.

– Вы же писатель, Томас. Вы не убийца!

– Я – убийца и хочу им быть. Писателя больше нет. Он умер. И муж и отец тоже умер. Сейчас перед вами совершенно другой человек.

Демарко поднял ноги, зацепился каблуками за край багажника и принял сидячее положение. Хьюстон отступил к полке. Потом занес руку за спину, достал из-за пояса пистолет и приставил его к груди сержанта:

– Продолжайте делать, что делаете. Только очень медленно.

– Вы не застрелите меня, – сказал Демарко.

– Его, вас, меня… В конце концов, какая разница?

– Разница есть, и вы это отлично понимаете.

Хьюстон опять замолчал. Потом отошел в сторону и замер, наблюдая, как Демарко вылезает из багажника и встает. Придерживая сержанта за плечо, он направил его к пассажирскому сиденью. Затем привязал к проушине крюка в гаражной стене нейлоновую веревку, развернулся к Демарко и обмотал свободным концом веревки его запястья.

– Вы собираетесь оставить меня так? – спросил сержант.

– Вы сумеете высвободиться.

Хьюстон вернулся к машине, положил пистолет на полку и достал из багажника кусок скотча, сорванный со рта Демарко.

– Боюсь, мне придется вернуть его на место.

– Даже если я пообещаю молчать?

Хьюстон усмехнулся и залепил сержанту рот. Но в сторону не отошел, а остался стоять рядом.

– Мне не хотелось бы в вас стрелять, – сказал он.

– Я знаю, – промычал Демарко.

То, что Хьюстон сделал потом, сильно удивило сержанта. Он положил руку на голову Демарко, наклонился к нему и прижал свою голову к его голове. И несколько секунд простоял так без движения, с закрытыми глазами. Но за эти несколько секунд Демарко вновь почувствовал себя маленьким мальчиком; и у него перехватило дыхание. Потом Хьюстон отстранился от него и вернулся к багажнику.

Минут пять он пыжился, пытаясь подтащить, поднять и засунуть в него тело Инмана. Веревка на запястьях сержанта действительно была стянута слабо; так что он смог повернуться и понаблюдать за потугами Хьюстона. Инман начал приходить в сознание, но полностью еще не очухался. Он, как мог, сопротивлялся. Но его согнутые в коленях ноги были туго привязаны нейлоновой веревкой к запястьям, а рот тоже заклеен скотчем. И все его усилия оказались напрасными: Хьюстон только провозился с ним лишнюю пару минут.

Справившись с Инманом, Хьюстон прошел к противоположной стене гаража, у которой под лестницей на второй этаж было сложено несколько цементных блоков. И перенес два блока в машину, положив их за сиденьем водителя. Затем поднял с пола нож Инмана и засунул его себе под ремень. Вернулся к полке, взял пистолет и заткнул его за пояс брюк. А потом повернулся к машине и захлопнул крышку багажника. Пытаясь привлечь его внимание, Демарко замычал.

Хьюстон отлепил скотч от его губ, но срывать совсем не стал, оставив его болтаться на щеке сержанта.

– Пожалуйста, не забирай мое табельное оружие, – попросил Демарко.

– Извини. Но мне нужен пистолет.

– Томас, пойми, я слишком стар, чтобы быть снова пониженным в должности.

– У меня нет выбора, – пожал плечами Хьюстон. И снова начал залеплять ему рот скотчем.

– Погоди-погоди. В отделении для домкрата сбоку багажника есть другой пистолет. Возьми его. Он не зарегистрирован.

Хьюстон снова открыл багажник. Направив дуло на Инмана, он нашел второй пистолет и, довольный, захлопнул багажник.

– Спасибо! – сказал он и залепил сержанту рот. – Я оставлю твой табельный пистолет на полке. Пока подальше от тебя.

И, широко улыбнувшись, Хьюстон сел в машину и уехал.

Глава 60

Легкий утренний туман, заползавший в гараж сквозь открытую дверь, был зябким и серым, как тень. Некоторое время после отъезда Хьюстона Демарко ничего не предпринимал, только вдыхал полной грудью этот свежий утренний воздух – глоток за глотком. Голова была ясная и почти не болела, если не считать тупой пульсации у основания черепа. «Похоже, сегодня ты не умрешь», – подумал сержант и даже почувствовал внутри легкую досаду на себя из-за той дрожи радости, которую вызвала в нем эта мысль.

Впрочем, еще большую радость доставляло ему осознание того, что вскоре умрет Инман. Демарко следовало сделать все, что было в его силах, лишь бы предотвратить его смерть. Ведь это была его обязанность как полицейского. Но он понимал: шансов на успех у него мало. Главное – сохранить жизнь Хьюстону, невзирая на явное намерение этого человека помешать ему.

Стоя у стены, сержант просчитывал все варианты. Увы, рядом не было ни одного гвоздя, которым он мог бы разорвать скотч и нейлоновую веревку. Но вскоре Демарко сообразил: если он отойдет от стены на предельное расстояние, туго натянет веревку и повернет руки вниз, он сможет быстрыми, резкими движениями «подпилить» веревкой кромку скотча. Он так и поступил. Через три минуты его запястья уже были свободными. И Демарко сорвал скотч со рта. Теперь оставалось попробовать растеребить зубами узел на веревке. Хотя сделать это было нелегко, поскольку его руки в локтях тоже были прилеплены скотчем к телу. Наклонившись вперед, Демарко подцепил ртом узел, впился в него зубами и потянул вниз. После того как он проделал это несколько раз, узел наконец поддался.

Уже больше не привязанный к стене, Демарко доплелся до угла своей полки с инструментами, снял с крючка мачете и осторожно провел его острым краем по слоям скотча, обвивавшим ему грудь. Лезвие легко вспороло клейкую ленту. И Демарко быстро освободил себе локти.

Сержант понимал, что ему следует вызвать группу поддержки и разослать ориентировку на свою машину. Но поступи он так, ему бы пришлось оповестить всех о том, что Хьюстон вооружен. И полицейские при встрече с ним сочли бы необходимым разоружить его любыми путями. Но как бы отреагировал на это Хьюстон?

Демарко был убежден, что сможет выследить своего друга, не доводя ситуацию до открытого противоборства. «Ну так и сделай это, – сказал он себе. – Иначе поплатишься за свое самоуправство». Вернув себе табельное оружие, сержант направился в дом.

В гостиной он подобрал с пола мобильник, пролистал список недавно набранных номеров и, найдя нужный телефон, нажал кнопку вызова. Часы на плеере показывали 04:54.

Услышав сонный голос Розмари О’Пэтчен, Райан с облегчением выдохнул.

– Это сержант Демарко. Извините, что беспокою вас в столь ранний час. Но мне необходима ваша помощь, Розмари. Очень нужна!

– Чем я могу вам помочь? – спросила озадаченная женщина.

– Мне нужно знать, есть ли где на озере место, имеющее для Томаса особое значение. Какое-нибудь укромное, уединенное местечко, очень хорошо ему знакомое.

– Да, есть. Он сейчас там?

– Возможно. Я не уверен. Но у меня есть основания полагать, что я могу застать его там. Как мне туда добраться?

– Это на северном берегу, – сказала Розмари.

– В Канаде?

– Что?

– Северный берег озера Эри лежит в Канаде, разве не так?

– Ой, – в голосе Розмари послышалось огорчение. – Тогда нет, извините. Я не знаю на озере Эри ни одного места, которое могло бы что-то значить для Томаса. Дети любили играть на пляжах. Обычно они ходили на седьмой пляж. Но там нет никакого укромного закутка.

– Я запутался, Розмари. А о каком озере вы говорили?

– Об озере Уилхелм. Куда мы каждое лето ходили в походы.

– Да, конечно. Мне следовало подумать о нем сразу. И это место для кемпинга – оно тихое, укромное?

– Очень укромное. По правде говоря, всякий раз, когда мы туда отправлялись, Томас настаивал, чтобы мы добирались до места стоянки новой тропой. Так что мы проторили туда не одну дорожку.

– Объясните мне, пожалуйста, Розмари, как его разыскать?

– Проще всего проехать на север по девятнадцатому шоссе.

– Как далеко?

– Примерно до середины участка между Шекливиллом и Черным ручьем.

– Спасибо, Розмари. Только у меня сейчас нет времени разглядывать карту. Вы не могли бы подсказать мне какие-нибудь ориентиры? Там, где мне точно нужно будет повернуть?

– Дайте мне немного подумать, – попросила Розмари.

Демарко запасся терпением.

– Как только вы минуете по шоссе верхний бьеф, вы увидите старую лесовозную дорогу, уходящую вправо. Она сначала идет параллельно Черному ручью, а потом устремляется снова на юг. И обрывается примерно в сотне ярдов от речки Шофилд. Там любит тусоваться молодежь. Так что вы заметите там кучи мусора, кострища и все такое.

– Вы все прекрасно объяснили, Розмари. Еду, – не прерывая разговор, Демарко бросился к выходу. На его автомобиле уехал Хьюстон. Но ведь Инман приехал к нему не на такси. Машина Бонни, скорее всего, стояла где-то неподалеку. Может быть, в паре кварталов от его гаража. И, возможно, в салоне до сих пор терпеливо поджидала своего хахаля ее ничего не подозревавшая хозяйка.

– С тупичка лесовозной дороги вы не увидите Шофилд, – продолжала говорить между тем Розмари. – Но, заглушив мотор, вы услышите шум реки. Идите прямо на него. Там нет тропки, в основном там растут дугласовы пихты. Так что заросли негустые. А выйдя к речке, идите по ее течению вниз до того места, где она впадает в озеро Уилхелм. Это недалеко, четверть мили, не больше. Потом вам надо будет перейти речку вброд – она шириной всего в несколько футов, а в глубину и одного фута не будет. И затем пройти вдоль берега озера еще ярдов пятьдесят. Там и находится наша стоянка.

Демарко уже стоял за своим гаражом и, прищурившись, обозревал в темноте Лоусон-стрит.

– Судя по всему, туда не так-то легко попасть, – пробормотал он Розмари, а про себя подумал: «Особенно таща брыкающегося Инмана и два цементных блока».

– Именно поэтому Томас так любил это место. И разрешал нам брать с собой туда только МР3-плеер. И сам брал только один мобильник, на экстренный случай. Чтобы внешний мир не врывался в наш отдых.

– А более легкого пути туда нет? – В полутора кварталах справа от себя Демарко заметил темную тень: то ли машины, то ли пары мусорных баков. И направился к ней.

– Нет, – ответила Розмари. – Но если Томас прячется где-то на озере, то только там.

– Спасибо, – еще раз поблагодарил ее Демарко. – Простите, что разбудил вас.

– Вы ведь не причините ему вреда? – спросила Розмари.

– Никогда.

– Пожалуйста, пообещайте мне, что вы никому не позволите причинить ему вред.

– Клянусь вам, Розмари, – сказал сержант. И, помолчав пару секунд, добавил: – Он не совершал того, в чем его подозревают. Можете передать мои слова мужу. Томас никогда бы не причинил зла вашей семье. Теперь я знаю это точно.

– Господи! – всхлипнула Розмари. – Спасибо вам. Большое спасибо!

Демарко уже опознал характерный зад «Мустанга» с фарами и спойлером. Машина Бонни!

– Извините, Розмари, мне уже надо ехать, – сказал он и отключил телефон.

Глава 61

В серой дымке утра Демарко прокладывал себе путь среди пихт, отмахиваясь левой рукой от бьющих в лицо ветвей. От усеянной иголками мягкой земли исходил приятный аромат. И если бы Демарко пригибался, он бы не задевал веток. Но он бежал в сторону бурлящей на камнях воды. Бежал, не замечая, что его лоб уже весь исцарапан и даже кровит. Позади него, в тупичке лесовозной дороги, остались бок о бок стоять две машины – его и Бонни. И у обеих из-под капота вырывался пар от перегретого двигателя. Теперь Демарко занимала только одна мысль: «Только бы успеть! Только бы найти это место вовремя!» Быть может, ему все-таки удастся предотвратить то, что грозит там случиться?

Первый выстрел прозвучал, как щелчок кнута; и его звук разнесся по округе, отскакивая эхом от верхушек деревьев и затуманенного озера. На мгновение Демарко замедлил темп, а потом помчался еще быстрее, вслушиваясь в воцарившуюся тишину и молясь, чтобы она продлилась. Хьюстон наверняка удивился эффекту этого первого выстрела – россыпи крошечных дробинок и кроваво-красным оспинкам, внезапно проступившим на лице и груди Инмана. Этот выстрел был бы смертельным только в одном случае – если бы Хьюстон сделал его в упор. Но Демарко не верил, что писатель мог отважиться на такое. И сейчас он, скорее всего, проверял барабан, в котором еще оставалось два патрона с дробью и три унитарных патрона 22 калибра. Впрочем, как знать? Может, ему пришлось по душе стрелять дробью, продлевая мучения и боль Инмана? В одном Демарко был уверен на все сто процентов: последний патрон Хьюстон прибережет для себя.

Но существовал и другой вариант развития событий. Менее желанный, но все же возможный. Маленькая гильза, набитая дробью, могла разлететься во рту Хьюстона или угодить ему в висок. И в таком случае Хьюстон мог схватиться за нож, чтобы расправиться с Инманом. От обеих сцен Демарко пробирала дрожь.

Еще десять ярдов, и деревья расступятся. Он окажется в сером молоке тумана, покрывающего берег и озеро. Демарко бежал теперь изо всей мочи, до боли в груди. И молился. Молился, чтобы тишина не кончалась.

Вынырнув из-за деревьев на галечный берег, сержант кинулся влево. Поднимая длинными шагами фонтаны брызг, он перебрался через речку, обжегшую ему голени ледяной водой. И вдруг поскользнулся и упал, сильно ударившись локтем о камни. Но тут же вскочил на ноги, окропив брызгами сухую почву. Сунув руку в карман куртки, сержант убедился, что табельный пистолет на месте. Но не стал брать его в руку. Он уже решил, что не будет наставлять его на Хьюстона. Ни при каких обстоятельствах.

Наконец в дымке тумана Демарко различил две фигуры. Два безликих силуэта. Один стоял в воде, другой, похоже, сидел на берегу. И в этот момент раздался второй щелчок – как пощечина по лицу сержанта.

– Томас, не надо! – вскричал он.

Но после этих слов быстрой чередой прозвучали еще четыре выстрела, и фигура на берегу завалилась на бок. Демарко замедлил бег, прищурился, и очертания фигуры в воде стали четкими. В груди сержанта запульсировала боль. Выхватив из кармана пистолет, он двинулся прямо на Инмана. Тот стоял за небольшим валуном, торчащим из воды, и связанными скотчем запястьями сжимал его отцовский револьвер.

* * *

Лицо, шея и грудь Хьюстона были испещрены пятнами крови от первых трех выстрелов. Три последние, угодившие ему в грудь, оставили более крупные раны, из которых в унисон с медленным биением его сердца выплескивалась алая кровь.

Встав рядом с ним на колени, Демарко положил руку на голову Хьюстона. Писатель лежал с широко распахнутыми глазами, вперив взгляд вверх, в густую белизну тумана. Его руки были сжаты от боли, а губы кривились в легкой улыбке.

– Ты очень умный человек, – сказал ему сержант.

Хьюстон не подал никаких признаков, что слышит его. «Он сейчас где-то совсем в другом месте», – подумал Демарко. Возможно, уже со своей Клэр и детьми. Возможно, смотрит, как они, взявшись за руки, подходят к нему.

– Эй, ты что, не видишь – я истекаю кровью, – окликнул сержанта Инман. Но Демарко не проявил к нему никакого интереса. Его волновало в этот момент только искусство умирать, демонстрируемое бывшим писателем, которым он так восхищался. И сержант сидел рядом с ним тихо-тихо до тех пор, пока Хьюстон не перестал дышать и не замер неподвижно, улыбаясь. Уже далеко от галечного берега.

Только тогда Демарко переключил свое внимание на убийцу. У своего колена он заметил нож Инмана, оставленный там Хьюстоном. Инман все сильнее клонился вперед, а его тело сотрясала жестокая дрожь. По его толстым рукам, от подмышек до локтей, тянулись резаные раны. Порезы виднелись и на внутренней стороне его бедер. Джинсы и серая футболка Инмана были залиты кровью. А к его локтям были привязаны цементные блоки из гаража Демарко.

Сержант улыбнулся. Как будто ему передалось спокойствие Хьюстона. Ему уже не нужно было никуда спешить. И не нужно было ничего важного делать.

– Этот ублюдок получил по заслугам! – рявкнул Инман. – Чертов псих…

– Кто – он? – переспросил Демарко.

– А то кто же! Глянь, что он со мной сделал.

Демарко оценил ситуацию. Одежда Инмана была мокрой по грудь. Одежда Хьюстона тоже. В зеленой воде за спиной Инмана вихрилась густая лента вспученного ила. Но следов волочения его тела к воде не было.

– Поправь меня, Карл, если я ошибусь. Он наставил на тебя револьвер и заставил войти в воду, так?

– Ты что, не видишь? Я же околеваю от холода!

– Вот ответишь на мои вопросы и тогда сможешь выйти из воды.

– Ладно, хрен с тобой. Так и было.

– Хьюстон привязал к твоим ногам блоки уже в воде?

– Нет, раньше. А потом заставил меня тащить их там, еще на берегу.

– И именно тогда он тебя порезал?

– Приставив этот чертов револьвер к моей голове!

– А загнав тебя в воду, Хьюстон положил револьвер на этот небольшой валун, вернулся на берег и сел там. Так было дело?

– Я же тебе говорю, коп! Он совершенно свихнулся. Он что думал – я не дотянусь до пушки? Нет же, уселся там молча и уставился на меня, ухмыляясь.

Демарко улыбнулся:

– Он даже оставил здесь твой нож, чтобы ты мог потом освободиться от пут. Он понимал, что спастись ты сможешь, только выбравшись на дорогу. Только чем быстрее бы ты побежал, тем быстрее бы истек кровью. Он хотел, чтобы ты ощутил свое умирание. Каждое жуткое мгновение своей смерти.

Инман затрясся еще сильнее.

– И ты находишь это забавным? – попытался Инман бросить в Демарко разряженным револьвером. Но связанные запястья сковали его бросок. И револьвер, едва не задев гладь воды, звонко загремел на голой гальке.

Демарко захотелось схватить его, вымыть, вернуть домой и положить туда, где он лежал. Ведь это была единственная вещь, оставшаяся у него от отца. Но револьвер должен был остаться на гальке.

– Эй ты, придурок! – позвал сержанта Инман. Его голос теперь звучал мягче, просительно. – Ты что, собираешься сидеть там и смотреть, как я умираю?

– А вот и ошибаешься, – ответил Демарко. – Выходи из воды!

Инман перетащил вперед сначала одну ногу, потом другую. Цементные блоки расцарапали озерное дно и взбаламутили ил. Инман сделал еще несколько шагов и наконец, весь дрожа, встал в нескольких футах от Демарко.

– Ты снимешь с меня эти чертовы блоки или как?

– Конечно, сниму, – сказал сержант. И, подняв правую руку, всадил пулю Инману прямо в сердце.

Глава 62

Боуэн положил стопку бумаг на книгу записей и покосился через стол на Демарко, неотрывно смотревшего в окно. Лучи вечернего солнца придавали воздуху за стеклом необыкновенную прозрачность. Несколько листочков, еще не опавших с двух кленов на газоне перед полицейским участком, подрагивали словно коричневые язычки пламени на слабом ветерке.

– Отлично написано. Я бы сказал, и добавить нечего, – заговорил Боуэн.

– Я прошел ускоренный курс составления отписок, – улыбнулся Демарко.

– Так, может, и меня посвятишь в его тонкости? А то мне несколько вопросов тут не дают покоя.

– Пожалуйста, – пожал плечами сержант.

– Что случилось прошлой ночью у тебя в доме? Хьюстон заявился как снег на голову, неизвестно откуда, постучался в заднюю дверь, ты его впустил и провел в гостиную. Но из вашей последующей беседы ты мало что помнишь.

– Только то, что написано в рапорте. И все благодаря твоим белым таблеткам. Я был не в себе, практически не соображал с того момента, как Хьюстон разбудил меня стуком в дверь, и до той самой минуты, когда меня вырубил своим ударом Инман.

– На кухне?

– Да, на кухне.

– Куда ты направился за парой бутылок пива?

– За пивом и за бутербродами… Хьюстон ничего не ел с нашей встречи на маяке.

– И вот ты входишь на кухню, а там тебя поджидает Инман.

– Огромный, лысый и страшный.

– А как он узнал, где найти Хьюстона?

– Ты хочешь, чтобы я угадал?

– Я хочу, чтобы ты высказал свои предположения. Пораскинь мозгами.

– Ну, возможно, он следил за моим домом. В надежде, что я выведу его на Хьюстона.

– Если Инман хотел убить Хьюстона, то почему он не воспользовался шансом, который у него был за неделю до этого?

– Ты прав, я должен был спросить его об этом. Признаюсь, мой недочет!

– Почему? Как ты думаешь? – теряя терпение, переспросил Боуэн.

– Я думаю, он сначала посчитал, что Хьюстона арестуют, обвинят в убийстве, опозорят и засадят туда, где его дружки позабавились бы с ним в свое удовольствие. Судя по всему, Инману нравится забавляться со своими жертвами. Но нам не удавалось разыскать Хьюстона, а я начал нервировать Инмана. И тогда он решил, что лучше устранить единственного человека, который мог бы его опознать.

Боуэн потер рукой щеку. А потом провел обеими руками по волосам.

– Итак, – продолжил он расспросы, – ты заходишь на кухню, чтобы дать Хьюстону чего-нибудь поесть, а там Инман. И он тебя оглушает. Раз – и готово!

– Я же говорил: я был не в себе, как очумелый. Рефлексы заторможены. Благодаря тебе. В честном бою я бы его уделал за шесть секунд.

– Ладно, допустим. И дальше ты помнишь только то, что, лежа на полу в кухне, увидел, как Инман выволакивает Хьюстона из дома на улицу.

– Я помню еще свой маленький сон, что-то про русалок на линолеуме. Мне это тоже отразить в рапорте?

Боуэн откинулся на спинку стула:

– Значит, ты тоже поднялся и вышел на улицу. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как твоя машина уносится по улице прочь.

– А ты – внимательный читатель, Кайл. Приятно сознавать, что ты отнесся к моей писанине так серьезно.

– Ну, может, и ты отнесешься к этому разговору так же серьезно?

– Конечно!

– Те вопросы, которые я тебе задаю, будут задавать мне репортеры. Я не хочу выглядеть в их глазах полным идиотом.

– Не поздновато ли ты это расхотел?

– Наша общая история ничему тебя не учит, – громко вздохнул Боуэн.

– История всегда была моим любимым предметом, – улыбнулся Демарко. – Кто не помнит своего прошлого, обречен повторить его вновь. Так вроде бы выразился Джордж Сантаяна?

– Так сказал гитарист Сантаяна? Тот, что написал песню о женщине-дьяволице? – удивленно приподнял брови Боуэн.

– Песня называлась «Женщина-колдунья», а гитариста зовут Карлос Сантана. И не он написал эту песню. Ее записала группа «Флитвуд Мак» за два года до того, как ее версию исполнил Сантана. Ты реально ни в чем не разбираешься, приятель!

Против воли Боуэн улыбнулся и тут же вздрогнул от зазвонившего телефона.

– Четвертый канал, – сказал он, покосившись на номер. И не стал отвечать. – Вернемся к нашим баранам. Ты выскакиваешь из дома и видишь, что твоя машина уезжает. Но вместо того, чтобы схватить телефон и вызвать группу поддержки, ты бежишь за автомобилем.

– Скорее бреду, шатаясь. Я же так и написал: «побрел, шатаясь».

– Да, ты, шатаясь и качаясь, пускаешься в погоню за машиной.

– Я не гнался за машиной. Я надеялся выяснить возможный маршрут передвижения преступника. Тогда бы я смог вызвать группу поддержки.

– А здесь ты этого не написал, – ткнул пальцем в рапорт Боуэн.

– Я только сейчас подумал об этом. Скорее всего, я руководствовался именно этим соображением.

– Скорее всего…

– Послушай, Кайл. Ты всучил мне те гребаные таблетки. Угрожал мне страшной расправой – не помню, правда, какой, если я их не выпью. Так что в моих провалах в памяти виновен ты.

– Господь с тобой – всего-то двадцать миллиграмм валиума. Совсем слабого седативного препарата.

– Ну, значит, на меня так подействовал удар в челюсть. Я думал, Инман расшибет мне голову об пол.

– Ты выдумываешь все это по ходу разговора?

– Да нет, просто некоторые подробности всплывают вдруг в памяти. Я действительно не гнался за машиной. Я что, похож на лабрадора-ретривера? Я всего лишь хотел посмотреть, куда она свернет на углу.

– Но ты также увидел и узнал машину Бонни, припаркованную на улице?

– Да.

– И подошел к ней, вытащив пистолет.

– Насколько мне помнится, так все и было.

– Значит, на кухне, где тебя вырубил Инман, ты тоже был с пистолетом?

– Вот это маловероятно.

– Но ты же вышел на улицу с пистолетом?

– Тут у меня опять провал в памяти. Наверное, в какой-то момент я зашел в спальню и взял его. А потом уже вышел на улицу.

– Тебе это так теперь вспоминается?

– Я пытаюсь заполнить пробелы. Но ни в чем до конца не уверен.

– Похоже на то.

– Хотя при виде Бонни с перерезанным горлом я очухался.

– Но почему-то опять не вызвал группу поддержки.

– Я думал, что ты прочитал мой рапорт внимательно.

– Хорошо. Допустим, ты собирался ее вызвать, погнавшись за Инманом в машине Бонни, но твой телефон оказался разряженным.

– А ты никогда не замечал, что техника отказывает именно тогда, когда ты в ней больше всего нуждаешься?

– Ты действительно хочешь довести меня до белого каления? Я стараюсь найти хоть какой-то смысл в этом… в этом…

– Рапорте?

– В этом сонме противоречий. И не знай я тебя лучше, я бы решил, что ты всячески пытаешься сбить меня с толку.

Демарко хмыкнул.

– И что смешного? – чуть не взорвался Боуэн.

– Извини, дружище. Я просто вспомнил строчку из романа «Глубокий сон» Рэймонда Чандлера: «Несоблюдение субординации – мой самый большой недостаток». Но к нашему делу это не относится. Послушай, Кайл, я вовсе не хочу сбить тебя с толку или как-то запутать. Мне просто хочется повалять дурака, потому что все закончилось. С этим жутким, чудовищным делом наконец-то покончено. И в то же время я раздосадован тем, как все разрешилось. Не скрою. Мы не уберегли хорошего человека. Очень хорошего…

Несколько минут прошли в молчании.

– Ладно, – выдавил из себя Боуэн. – Ты не смог позвонить, потому что сел мобильник. И продолжил погоню. Где ты их настиг?

– Мне не удалось их настичь. Я только видел то и дело свет задних фар. И мог поэтому висеть у них на хвосте. А когда Инман бросил машину в тупике лесовозной дороги, я на какое-то время вообще потерял их след.

– Хорошо, – сказал Боуэн. – К тому моменту, наверное, было часов шесть утра? Еще довольно темно. И все-таки ты каким-то образом умудрился отыскать место разбивки лагеря, о существовании которого ничего не знал.

– Меня привели туда уши. После первого выстрела найти его оказалось нетрудно.

– И то, что ты там увидел, представляется мне совершенно диким.

– Мне тоже.

– Почему Инман стрелял дробью?

– Он по натуре – садист, – пожал плечами Демарко. – В чем в чем, а в этом у меня нет никаких сомнений.

– Он выстрелил в Хьюстона три раза дробью, чтобы тот помучался?

– Я так думаю.

– А потом прикончил его тремя пулями в грудь. Из револьвера пятидесятилетней давности.

– Слово «странный» не про этого парня.

– Я бы так не сказал. Потому что после этого он зашел в воду и начал резать себя ножом. Зачем?

– Ты ждешь от меня объяснений его абсурдного поведения?

– Я хочу услышать твои соображения на этот счет.

– Инман – садист и вдобавок мазохист. Он явно был ненормальный.

Боуэн нахмурился и покачал головой.

– Итак, Инман кромсает себя ножом, и в этот момент появляешься ты, проверяешь, жив ли Хьюстон. Понимаешь, что уже нет. И приказываешь Инману вылезти из воды.

– И в этот миг он бросается на меня с ножом.

– Конец всей истории.

– Не знаю, как истории, а ему точно конец.

– Инман снова падает в озеро. Ты заходишь в воду и вытаскиваешь его тело.

– К слову, вода была очень холодной.

– И тут – о чудо! Твой мобильник вдруг оживает!

– Я вернулся к машине и поставил его на зарядку. И сразу же позвонил. Ой, я забыл написать это в рапорте.

– Ты все еще не в себе?

– Нет. Мой разум сейчас чист и ясен, как этот прекрасный осенний день. Правда, чувствую себя немного усталым. Усталым и голодным.

– И все-таки удели мне еще минуту. У Инмана на запястьях и локтях остались следы и мозоли от веревок. Но ты никакой веревки не нашел?

– На том месте для палаточного лагеря? Там не было ничего, кроме камней.

– Тогда откуда могли появиться эти следы?

– Возможно, они с Бонни баловались жестким сексом до приезда ко мне.

– Финальным аккордом которого стало ее перерезанное горло?

– Кайл! Позволь мне освежить твою память. Карл Инман – ненормальный!

Боуэн снова тяжело вздохнул.

– И пока ты дожидался прибытия полицейских, ты развел большой костер. Что-то вроде сигнального огня. Только поясни мне – с какой целью?

– С одной-единственной – не дать моим отмороженным яйцам отвалиться.

– Знаешь, Райан, ты всегда был довольно отвязным и непредсказуемым. Но на этот раз… В твоем деле столько всяких прорех и нестыковок…

– Ну, я же не прирожденный рассказчик. Еще один из множества моих недостатков, с которыми я учусь жить.

– А ты не думаешь, что, будучи «не в себе», ты мог ошибиться, истолковать что-либо неверно?

– Что, например?

– Например, порезы на теле Инмана. Что, если их нанес Хьюстон? Это объясняет следы от веревок на руках Инмана.

– Мне эта версия кажется уж больно притянутой.

– Настолько, что ты не хочешь даже рассмотреть такую возможность?

– Эта версия предполагает, что Хьюстон должен был побороть Инмана, связать его… веревкой, неизвестно откуда взятой… В моей машине веревки не было, я тебе это уже говорил. Затем Хьюстон должен был каким-то образом убедить Инмана войти по грудь в ледяную воду, чтобы он смог спокойненько порезать его. И что потом? Понимая, что Инман замерзнет или истечет кровью до смерти, прежде чем он вернется в цивилизованный мир, Хьюстон почему-то передает ему незарегистрированную пушку, заряженную дробью, а сам садится на берег и говорит: «Давай, парень. Теперь твоя очередь. Стреляй!» Полагаешь, такая версия более правдоподобна?

– Я полагаю возможным, что тебе хочется немного переиначить эту историю. Чтобы выгородить Хьюстона.

Демарко ничего не сказал. Через несколько секунд он крутанулся на своем стуле и снова уставился в окно. Оголенность деревьев отозвалась в его груди болью. А небо было душераздирающе голубым.

Наконец сержант все же повернулся лицом к Боуэну:

– Ты спрашиваешь меня, мог ли хороший, порядочный и участливый человек прибегнуть к пыткам?

– Совершенно верно.

– Тогда скажи мне… У тебя есть жена и маленькая дочка, которые составляют весь твой мир. И однажды вечером ты приходишь домой и находишь их убитыми. Что ты сделаешь с убийцей? Какое наказание ты посчитаешь подходящим для него?

Боуэн опустил глаза на рапорт Демарко. С полминуты он сидел не шевелясь. Потом выдвинул ящик стола, достал бежевую папку и убрал в нее рапорт.

– Сделай одолжение, – сказал он Демарко. – Сгинь с моих глаз, вместе со своими отмороженными яйцами.

Демарко не сдвинулся с места.

– Или они уже разморозились? Может, проверим?

Глава 63

Перед тем как вернуться в тот вечер домой, Демарко заехал в Онионтаун. Розмари он заметил уже с подъездной аллеи к дому О’Пэтченов. Стоя на коленях, она ползала между грядками помидоров в саду, вырывала увядшие растения с корнями и запихивала их в пластиковую корзинку. Заслышав шаги подходящего Демарко, Розмари тут же вскинула на него глаза. Они были красные и опухшие. А размазанную по щекам грязь с ее рук прорезали соленые струйки.

– Где Эд? – коротко спросил Демарко.

– Сидит у телевизора, – ответила тихо Розмари. – Мне кажется, он надеется, что новости возьмут и переменятся. Только они не меняются: «Последний из семейства Хьюстонов был жестоко убит до того, как его убийцу сразила пуля полицейского».

Выдернув очередной куст томата, Розмари ожесточенно обтрясла его корни от земли.

– По крайней мере вы пристрелили этого выродка, – сказала она и механически добавила: – По крайней мере пристрелили.

Демарко опустился рядом с ней на колени. Подняв корзинку, он подержал ее на весу, пока Розмари укладывала внутрь мертвое растение.

– Вы умеете хранить секреты? – почти беззвучно спросил он ее.

Глава 64

День похорон Хьюстона выдался подобающе пасмурным и зябким. Теперь, когда о его невиновности трубили все телевышки и мировая паутина, соседи и коллеги Хьюстона наперебой спешили объявить его своим другом и заверить общество, что они никогда не сомневались в его непричастности к страшному убийству. Зависть, которую они испытывали к живому Хьюстону, заменили в их душах и сердцах чувство утраты и горе по Хьюстону мертвому. В день объявления о его смерти романы писателя вмиг исчезли с полок всех книжных магазинов страны, а количество задолженных заказов измерялось десятками тысяч.

На переполненном кладбище рыдающие студентки нежно прижимали романы Хьюстона к своим спортивным курткам, а хрупкие, чувствительные юноши с тоской поглядывали на них, ища способы обратить скорбь в сексуальное завоевание. Поэт Дентон в угольно-черном кашемировом пальто и с сиреневым шерстяным шарфом, дважды обернутым вокруг горла, целых пятнадцать минут разглагольствовал о тех особых отношениях, которые сложились между ним и Хьюстоном: «Мы были с ним коллегами, друзьями, даже соратниками… тружениками, радевшими бок о бок за истину на просветительской и творческой ниве… братьями по оружию, которым было наше перо и хлесткое слово… воинствующими поэтами». А под конец своего выступления Дентон закинул голову назад и продекламировал два стиха По – «Аннабель-Ли» и «Ленор». Порывы ветра ерошили его каштановые космы, глаза блестели слезами, а голос дрожал, то и дело переходя в совсем тихий, но все же различимый шепот.

Демарко стоял позади широкого полумесяца скорбящих. И до его ушей долетали лишь обрывки речи поэта. Сержант не планировал задерживаться на похоронной церемонии; он хотел только попрощаться с писателем и сразу уехать домой. Чтобы там, в привычной и ненавязчивой тишине, отдаться во власть обуревавших его мыслей. И все-таки Демарко дождался, когда гроб с покойным опустили в землю и началось экранное лицедейство с всхлипами и причитаниями. Первыми склонились над могилой для последнего прощания Розмари и Эд О’Пэтчен. Они постояли недвижно с полминуты; а когда повернулись, чтобы уступить путь к могиле остальным, глаза Розмари выхватили в хвосте толпы Демарко. Шепнув что-то мужу, успокаивающе поглаживавшему ее по спине, она обратила на него и взгляд Эда. И хотя их покрасневшие от холода щеки поблескивали слезами, супруги поприветствовали сержанта еле заметной улыбкой, понятной ему одному. Кивнув им в ответ, Демарко развернулся и побрел в одиночестве по длинной извилистой асфальтовой дорожке к своей машине.

Его тревожил навязчивый вопрос: почему Инман заявился к нему в дом три ночи тому назад? Ведь он рисковал быть схваченным. Их не связывало прошлое. Демарко никогда не задерживал Инмана. И вообще не был причастен ни к одному из его прежних арестов. На ум сержанту пришло только одно предположение. Возможно, в какой-то момент Бонни упомянула в разговоре со своим хахалем его имя. И что-то в ее голосе пробудило в Инмане ревность. Да такую, что, уже пустившись в бегство, он все же решил сделать на своем отступном пути крюк, перерезать Бонни горло и прийти за Демарко. Отлично зная, каким пароксизмам бывает подвержена психика преступников, сержант считал такое объяснение вполне вероятным. Но в мозгу у него роились сомнения. И, уступив им, Демарко распорядился изъять и обследовать автомобиль Бонни. Осмотр машины не помог отыскать зерно логики в поведении Инмана. В маленьком пикапе полицейские обнаружили два чемодана и три сумки, забитые вещами Инмана и Бонни; в бардачке грудились дорожные карты Пенсильвании, западной Виргинии, Кентукки, Арканзаса и Техаса; а в кошельке Бонни лежали деньги на дорогу – два конверта по три тысячи долларов в каждом. Все эти вещи ни о чем не сказали и ни на что не намекнули Демарко. А только заронили в нем смутное беспокойство.

Из этого беспокойства сержанта вывели шаги за спиной – резкие, твердые шлепки монолитных подошв, становившиеся с каждой секундой все громче. «Мужчина, – подумал Демарко, – или высокая, атлетическая женщина в обуви без каблуков». Чуть замедлив свой ход, он обернулся.

– Привет, – сказал Нейтан Бриссен в распахнутом черном пальто, черном вязаном свитере с высоким воротом и джинсах. Его щеки алели от студеного воздуха, а веки глаз наливала краснотой заиндевелая опустошенность изнутри.

– Привет, – ответил Демарко.

Молодой человек поравнялся с ним и пошел рядом шаг в шаг. Какое-то время они оба хранили молчание. Первым прервал его Демарко:

– Извини, Нейтан. Я знаю, он был тебе добрым другом.

Глядя вдаль, Бриссен кивнул.

– Как вам шоу?

– Трогательно.

– Удивительно, как это он не уселся за стол и не начал раздавать свои автографы.

– Кто, Дентон?

– Гребаный самопиарщик. Как мне хотелось его задушить!

Демарко покосился на стиснутые челюсти Нейтана. И понял его гнев, возмущение, смешанное с горечью потери, и потребность в чьем-то обществе.

– Нет, каково, – не успокаивался Бриссен. – Использовать для самопиара даже похороны человека. Да еще такого! Если бы Томас это видел, он бы почувствовал отвращение.

– Возможно, – сказал Демарко. – А может быть, удивление. Он умел прощать друзьям их перегибы.

– Друзьям? – переспросил Нейтан и помотал головой.

Они прошли молча еще несколько шагов. А выйдя с кладбища, свернули вправо и пошли вдоль длинной вереницы припаркованных у бордюра автомобилей. И первым опять заговорил Демарко.

– Так Томас не считал Дентона своим другом? – спросил он. – Вы это точно знаете?

– Он никогда никого не критиковал и не осуждал. Это было не в его духе. Но этот постоянный самопиар Дентона… Томас находил его по меньшей мере неприятным.

– А расскажите-ка мне про самопиар.

– Дентон не упускает случая привлечь к себе внимание. И все время чего-то добивается, закидывает удочку то на место заведующего кафедрой, то на должность профессора. Ему вообще нравится быть в центре внимания. У него на этом пунктик. Вот как сегодня. Вызвался произносить надгробную речь. И превратил ее в шоу Роберта Дентона.

Демарко показалось, что он узнал автомобиль Нейтана – синий «БМВ»-купе. Но Бриссен прошел мимо, даже не посмотрев на него. И Демарко промолчал.

– Всякий раз, когда Дентон публикует свое стихотворение в каком-нибудь заштатном литературном журнале, он обязательно выпускает пресс-релиз. И даже рассылает по электронной почте сообщения всем студентам и преподавателям факультета.

– А Томас этого не одобрял?

– Для него главным была работа, понимаете?

– Да, он был особенный человек, это верно.

Они подошли к машине Демарко. И оба остановились у правого заднего крыла. Демарко повернулся лицом к Бриссену, но тот смотрел мимо него.

– Даже это дело в Албионе. Дентон даже по нему давал сообщения в прессу. Тогда Томас по-настоящему разъярился.

При упоминании об Албионе что-то щелкнуло в мозгу Демарко. В той самой извилине, которую снедало непонятное беспокойство.

– А что было в Албионе?

– Дентон читал лекции по поэзии для заключенных в исправительной колонии.

– Дентон читал лекции в тюрьме?

– Насколько я знаю, он вел там курс каждый семестр последние два года. И каждый семестр он выпускал новое объявление о наборе.

Демарко вдруг почувствовал в груди тяжесть; его сердце забилось быстрее, а дыхание участилось.

– А вы не знали, что Карл Инман отбывал свой срок именно в Албионе? Он освободился всего несколько недель тому назад.

Бриссен уставился на Демарко:

– Вы это серьезно?

– А вы действительно этого не знали?

– Клянусь вам, не знал.

Глава 65

Демарко мог связаться с исправительной колонией по телефону, но тогда бы он лишился повода не ехать домой. Дом был серый, как небо, и пахло в нем затхлостью могилы. Получасовая поездка до Албиона обеспечила сержанту не только ощущение движения, некоего прогресса, но и время для осмысления новой информации. Намек Нейтана на поэта мог завести его в тупик, но Демарко почему-то был уверен в обратном. Смутное беспокойство, терзавшее его со смерти Хьюстона, теперь угасло; бесформенные мысли, бродившие в его мозгу, перестали давить на черепушку. Сержанту вдруг сделалось очень легко. День стал казаться светлее, а воздух свежее. Что-то изменилось от откровений Бриссена. Туман недопонимания начал рассеиваться.

Демарко надеялся, что его примет сам начальник колонии Вудз, с округлым лицом и крепким, мускулистым телом ищейки. Но Вудз взял отгул. И сержанта встретил его новый зам – некрупный человек среднего роста по имени Галлагер. Демарко он напомнил роботизированного чихуахуа – все его движения были быстры и точно выверены, но каждому из них предшествовало пятисекундное оцепенение, во время которого его мозг переводил все внешние импульсы в бинарный код. Но просьба Демарко ничем не отличалась от обычного канцелярского дела и не требовала южноафриканского темперамента кунхаунда. Присев возле фикуса в горшке, Демарко наблюдал, как Галлагер ищет нужные ему сведения в компьютере.

– По информации, имеющейся у нас на сегодняшний день, – заговорил наконец Галлагер, – Дентон вел двухнедельные курсы стихосложения пять раз, в июне и январе. И опять стоит у нас в графике в начале января.

– А списки заключенных, посещавших его занятия, у вас есть? – поинтересовался Демарко.

Галлагер снова уставился в компьютер, прокручивая страницу вниз.

– Карла Инмана в них не значится. Этот заключенный не посещал занятия Дентона.

– Никогда? Он не ходил ни на один из пяти курсов?

– Совершенно верно, – подтвердил Галлагер.

Демарко откинулся на спинку кресла. И отстранился от фикусового листа, щекотавшего ему ухо.

– А вы часом не знаете, не имел ли профессор Дентон иных контактов с заключенными? Возможностей для личных встреч?

– Это маловероятно, – отозвался Галлагер. – На каждом занятии всегда присутствуют два охранника. А количество человек в группе обычно колеблется от семи до двенадцати. Не больше.

– А записи о посещении заключенных тоже заносятся в компьютер?

– Да, сэр, конечно.

– Вы не посмотрите, Дентон не подавал когда-либо заявку о разрешении на посещение Инмана?

– За последние два года – подойдет?

– Просто замечательно.

И снова Демарко пришлось ждать. «А дома Галлагер все делает так же механически? – подумал сержант. – Интересно, у него есть жена, дети? Держит ли он дома собаку?»

– Никаких заявок не зафиксировано, – подал голос Галлагер.

– Никаких занятий, никаких посещений. Никаких личных контактов, насколько вы можете установить. – Хлопнув руками по коленям, Демарко встал, подошел к столу Галлагера и протянул ему свою руку: – Спасибо. Я очень ценю вашу помощь.

Просидев неподвижно несколько секунд, Галлагер тоже поднялся и пожал протянутую руку.

Неожиданная теплота и крепость пожатия удивили сержанта.

– Вам по душе ваша работа? – спросил он Галлагера. – Сколько вы уже здесь? Месяцев пять?

– Да, сэр. Пять месяцев без одной недели. И работа мне нравится.

– Две тысячи заключенных. Это такая ответственность!

– Еще какая, – поддакнул Галлагер и добавил, как будто сержант этого ждал от него: – Но приятная.

И тут Демарко вдруг понял, почему Галлагер выглядел таким неестественным: «Да он же боится. Боится до смерти, что сделает что-то не так!»

– А что, если мы с вами выпьем как-нибудь по кружечке пивка! Как вы на это смотрите?

– Это было бы здорово, сэр, – моргнул Галлагер.

– Зовите меня просто Райан. А «сэра» оставьте для своего начальника.

– Угу, – хмыкнул Галлагер. И спохватился: – Нельсон.

– Так вас зовут друзья?

– Нет, друзья зовут меня Джей-Джей.

– Елки-палки, а каким боком Джей-Джей к Нельсону Галлагеру?

Заместитель начальника колонии улыбнулся и зарделся как девушка:

– Нельсон Джеймисон Джейром Галлагер. Братья моей матушки.

– К счастью для вас, их у нее всего два.

– Уж это точно!

* * *

Около полуночи смутное беспокойство снова вернулось к Демарко. После беседы с заместителем начальника колонии сержант сумел убедить себя в том, что зазря потратил время на поездку в Албион и тюремные курсы стихотворчества не имели никакого отношения к тому, что учинил Инман. И мотивы этого человека объясняли слова, брошенные самим Демарко в кабинете Боуэна: «Карл Инман? Он ненормальный!» Все попытки познать логику иррационального мышления были бессмысленны. От этого любой нормальный человек мог свихнуться сам.

Заглушить разочарование сержанту помогли двести грамм виски «Теннесси» и монотонный гул телевизора в темной комнате. Но стоило Демарко заползти в постель и уставиться в окружавшую его темноту, навязчивое беспокойство снова его затерзало. Причем так сильно, будто кто-то против его воли стал ковыряться у него в мозгу. Сержант потрогал голову. Почесал ее. И даже потер костяшками пальцев. Но его смутной тревоге все было нипочем. Она отступала секунд на десять-пятнадцать, а потом снова накатывала на него. И чем четче Демарко ощущал эту тревогу, тем явственней он сознавал, что природа ее совсем не физическая. Ее причиной была неготовность или нежелание Демарко признать верным свое собственное объяснение поведения Инмана. «Может, я чувствую себя уязвленным из-за того, что Инман пришел за мной? Все дело в этом?» – терзался сержант. Он не сожалел о том, что всадил пулю в этого выродка. Но он очень жалел, что поспешил это сделать. Ему надо было задать Инману еще пару вопросов: «Зачем ты пришел за мной? Почему ты убил Бонни?»

Безответная темнота не приносила ему облегчения. Через некоторое время Демарко вернулся в гостиную, подлил виски в бокал, снова включил телевизор и опустился в любимое кресло. На канале 262 он нашел старый черно-белый фильм «Печать зла», в котором Чарлтон Хестон играл мексиканца, Орсон Уэллс – продажного копа, а Марлен Дитрих – шлюху. Демарко убавил звук, чтобы слова были слышны, но не разборчивы. И позволил ночи окутать себя. Теперь шума и света было довольно, чтобы заглушить его беспокойство. И виски вполне достаточно, чтобы забыться во сне.

Глава 66

Он проснулся с серым рассветом нового дня под рекламный ролик о чудодейственных таблетках для повышения мужской силы. Две очень грудастые девушки в облегающих топиках и коротких юбочках на все лады нахваливали препарат за то, что он сотворил с пенисами их бойфрендов. Демарко понаблюдал за ними, пока сон полностью не развеялся и им снова не завладело беспокойство. Тогда сержант перенес свой апатичный пенис в ванную, там помочился, разделся и встал под горячий душ, прижавшись лбом к еще прохладной кафельной плитке. А в тот момент, когда он потянулся за полотенцем, вдруг заверещал телефон.

Выскочив голым из ванной, сержант схватил трубку на четвертом звонке.

– Демарко слушает, – выпалил он, окропляя ковер в гостиной брызгами воды, стекавшими с мокрого тела.

– Я тебя что, на толчке застал?

Демарко узнал теплый, скрипучий голос Делберта Вудза, начальника исправительной колонии в Албионе. Этот голос всегда напоминал ему характерного актера пятидесятых Бродерика Кроуфорда.

– Мне жаль тебя разочаровывать, Дел, но, увы, нет.

– Ты хотя бы уже вытащил свою ленивую задницу из постели?

– Несколько минут назад. А что случилось?

– У меня поднялось давление. Тут один идиот доложил мне, что ты приезжал вчера к нам.

– Да, верно.

– Насколько я понял, он не предоставил тебе нужных сведений, так?

– Он сообщил мне все, что мог. Просто мои ожидания не оправдались.

– Это все потому, что он – реальный недоумок. Ты спросил у него, посещал ли Инман курсы по стихотворчеству. И Нельсон проверил только списки заключенных, записанных на эти курсы.

– И? – затаил дыхание Демарко.

– А ему нужно было проверить данные конкретно по Инману. У нас тут уйма всяких курсов. И практически каждый заключенный хоть раз, но посещает какие-нибудь курсы. Мы это поощряем.

Демарко испустил долгий, медленный выдох:

– Короче, Дел, ты что-нибудь нашел?

– Литературные курсы для взрослых. С января по май этого года.

– Прошлой весной?

– Ну да.

– Я думал, что Дентон учит только стихотворчеству.

– А у тебя встает только на Дентона?

– А кто вел эти курсы?

– Конеску. Выглядит как Роман Полански с проблемной щитовидкой.

– Заливаешь?

– С утра никогда.

Некоторое время Демарко не мог вымолвить ни слова. В голове завертелся целый вихрь мыслей, и собраться с ними у сержанта никак не получалось. Но смутное беспокойство ушло.

– Тебе не дадут отпуск на несколько дней? – спросил Вудз.

– Какой там!

– Ну да. Ты хоть там нормально?

– Нормально. Даже лучше, чем было.

– Это хорошо. Никто не заслужил пули больше, чем Инман.

– Тогда почему ты его выпустил?

– Примерное поведение. Увы, я не свободен в принятии решений. Комиссия по УДО велит освободить кого-то досрочно, я освобождаю. Но этот Инман… Знаешь, он напоминал мне акульего выродка. Этот гад всегда так злобно скалился, что невольно закрадывалась мысль: рано или поздно он отхватит тебе руку своими белыми клыками.

– К сожалению, он сотворил гораздо больше зла.

– И я о том же. Рано или поздно, но кто-то должен был продырявить ему грудь.

Демарко кивнул. По его спине пробежал холодок возбуждения, а на руках проступили мурашки.

– Дел, мне нужно одеться, – сказал сержант.

– Мне стоит напомнить тебе о твоем временном отстранении?

– Думаю, его уже отменили.

– Зная тебя, я могу смело допустить, что оно бы не успело вступить в силу.

Демарко уже готов был повесить трубку, как вдруг кое-что вспомнил.

– Слушай, Дел! Я о Джее-Джее.

– О ком?

– О твоем заме. Это его прозвище.

– У этого идиота такое прозвище? С каких пор?

– С тех пор, как он мне сказал об этом.

– А я ничего такого не слышал.

– Думаю, он наверняка предпочел бы, чтобы к нему обращались именно Джей-Джей, а не Нельсон или идиот.

– Кто ж спорит.

– Дел, не устраивай ему разнос за все это, ладно?

– А почему, черт возьми? Уверяю тебя, это не первая его ошибка.

– Он просто здорово перетрухнул.

– Было бы от чего.

– Я хочу вытащить его как-нибудь вечером в бар и напоить. Посмотрим, получится ли у меня его раскрепостить. Не хочешь к нам присоединиться?

– А кто платит?

– Дел, имей совесть! У тебя расходный счет в четыре раза больше моего.

– У меня не только он больше.

Демарко рассмеялся.

– Ладно. Спасибо за звонок! Ты сообщил мне важную информацию. Я расскажу тебе, чем все обернется. Передавай Джею-Джею привет от меня.

– Ты запал на этого парнишку? Думаешь, он такой миленок?

– Ты все еще ездишь на зеленом «Чероки Ларедо»? Пожалуй, я скажу ребятам на федеральной трассе держать радары наготове.

– А я скажу Джею-Джею, что ты скучаешь по нему. Хорошего дня тебе, Райан!

– И тебе, дружище! Я позвоню тебе насчет пивка в баре.

Глава 67

Первое, что сделал Демарко, – обсудил утренние новости со своим начальником.

– Ты забыл, что отстранен? – спросил его Боуэн. Он еще не снял пластиковую крышку с огромного стакана с капучино крем-брюле, который купил ему сержант в круглосуточном магазине. Сидя за столом и держа руки на коленях, Боуэн не сводил глаз с лица сержанта. Из дырочки в крышке в кабинет просачивался сладкий, приятный аромат напитка. И Боуэн тешил себя надеждой, что его нежная пенка еще не растворилась. Он очень хотел ощутить ее вкус на своем языке; он очень хотел сказать «да» Демарко и сделать друга счастливым. Но он также хотел делать свою работу как надо.

– Не вздумай сказать мне «нет», – предупредил его сержант.

– А как мне оправдать свое «да»? Не забывай, Райан, что отвечать за это придется мне.

– Может, тебе просто послать всех к чертям собачьим? Или предложить им поцеловать твой розовый зад?

– Ты без понятия, какого цвета мой зад. И не делай вид, будто тебе это известно.

– Мне нужно сделать это, Кайл. Очень нужно.

Секунд на тридцать Боуэн задумался. Снял крышку со стакана. Поверхность капучино все еще затягивала тонкая пленка. Взметнувшийся из стакана пар обдал его губы сладостью.

– Твое появление может его всполошить. Будет ли от этого польза?

– Конечно, будет.

– Но мы ведь можем вызвать его сюда на допрос. А ты постоишь в уголке и понаблюдаешь.

– Ты не знаешь этого парня, Кайл. Он чувствует себя в безопасности в своей маленькой каморке. Это его прибежище. И все надо сделать именно там.

– Мне бы не хотелось поиметь неприятностей на свой розовый зад.

Демарко улыбнулся:

– Все будет делать патрульный Морган. А я понаблюдаю.

Боуэн поднес бумажный стаканчик к губам. И дотронулся кончиком языка до сладкой пенки. Рот наполнился теплом карамели.

– Черт с тобой, – сказал наконец он. – Что будет, то будет.

Глава 68

Демарко и патрульный Морган тихо прошли по коридору Кэмпбелл-Холла. Подойдя к нужной двери, сержант вставил в замок запасной ключ, позаимствованный после долгих уговоров и убеждений у секретарши факультета, затем положил руку на шишковатую ручку, повернул ее и, распахнув дверь, вошел в кабинет. Патрульный Морган переступил порог вслед за ним, но проходить внутрь не стал, а спрятался за шеренгой шкафов.

Конеску дернул головой в сторону Демарко. На какой-то миг его глаза засверкали гневом, а рот приоткрылся, чтобы выбранить незваного гостя. Но вместо этого Конеску только судорожно вдохнул воздух и остался недвижим.

– Доброе утро, профессор, – сказал, улыбаясь, Демарко.

– Я вношу поправки в свою книгу, – указал рукой на компьютерный монитор Конеску. – У меня нет времени на общение с вами.

Демарко подошел к профессору вплотную и встал у его левого плеча, вынудив Конеску повернуться к себе лицом. Профессор уставился на сержанта, но блеск его глаз теперь уже не был гневным.

Демарко не перестал улыбаться:

– Полагаю, вы нашли в Карле Инмане способного ученика?

– Я не знаю, о ком вы говорите, – моргнул Конеску. – Мне это имя не знакомо. И такого ученика у меня не было.

– Поэтому вы и сняли пять тысяч долларов со своего счета в «Ситизенс-Бэнк»? Всего четыре дня назад? И еще пять тысяч баксов сняли две недели тому назад?

Дыхание Конеску участилось; грудь резко и быстро заколыхалась, исторгая наружу короткие, прерывистые выдохи.

– Я послал деньги своей семье. Дяде и тете в Румынии.

– А почему вы не послали им чек? Или не сделали электронный перевод? Ведь так было бы проще. Вместо этого вы сняли наличные. И передали их не своим родственникам, а Карлу Инману. Большую часть этих денег мы обнаружили в его машине. Причем в банковских обертках. С проставленной датой.

Секунд десять Конеску молча смотрел на Демарко. А потом закрыл глаза. Его грудь быстро вздымалась и опадала в такт нервному дыханию. Плечи ссутулились. Открыв наконец глаза, Конеску медленно повернулся вправо, кинул взгляд мимо Демарко на окно и начал рассматривать грязное стекло, проступавшее из-под выгоревших жалюзи.

– Он не должен был никого убивать, – тихо выдавил из себя профессор. – Я хотел, чтобы Инман только скомпрометировал его. Потому что он это заслужил.

– Да что вы говорите? – презрительно фыркнул Демарко. – Профессор Хьюстон не заслужил этого. Потому что он никогда не прикасался ни к одной из танцовщиц. Он только беседовал с ними.

Конеску ничего не ответил.

– Как вы узнали, что Томас Хьюстон бывал в «Уисперсе»? Это Инман вам сообщил?

– Я только хотел, чтобы меня оставили в покое. А Хьюстон никогда бы не дал мне спокойно делать свою работу.

«Потому что он ненавидел обманщиков и аферистов», – подумал Демарко.

– И из-за этого вы задумали снять его на видео в «Уисперсе». И тогда бы вы получили пожизненный контракт, повышение, все, что захотели бы. Да только оказались в дураках. Томас Хьюстон был лучше всех вас.

– То, что сделал этот человек… Инман… с его семьей… Я не имею к этому никакого отношения…

– А деньги, которые вы заплатили Инману за то, чтобы он занялся мной? Вы к этому тоже не имеете отношения?

Конеску не нашелся, что ответить. Демарко подошел к окну, поднял жалюзи, и кабинет тут же заполнил яркий утренний солнечный свет. Заморгав и сощурившись, Конеску вперил глаза в пол.

– Я дал ему эти деньги только затем, чтобы он куда-нибудь убрался, – признался Конеску. – Инман угрожал мне.

– То есть вы не давали ему денег за то, чтобы он избавился от меня? Потому что я заставил вас поволноваться?

Конеску медленно повернулся на стуле к экрану монитора. Сохранил документ, с которым работал, вышел из системы и выключил компьютер. Когда экран погас, профессор сказал:

– Моя мать любила повторять: «Если ты извалялся в дерьме, не жалуйся на вонь».

– Мудрая женщина, – согласился Демарко. Через несколько секунд он покашлял, подавая сигнал Моргану. Патрульный вышел из своего укрытия и отстегнул от своего ремня наручники.

– Встаньте, – приказал он Конеску.

Но тот даже не пошевелился. Как будто прилип к стулу. Взявшись руками за его спинку, Демарко медленно повернул стул на пол-оборота. Конеску вскинул на него глаза:

– Вы ему не понравились.

– Вы говорите сейчас о мистере Инмане?

– Вы ему совсем не понравились.

Демарко кинул на Моргана удивленный взгляд:

– Надо же. А я ведь такой симпатичный и ласковый.

Глава 69

Демарко не пошел на похороны Бонни, организованные, как он подумал, ее братом или кем-то из танцовщиц. Но по прошествии двух дней, где-то в начале восьмого утра, он припарковал свой автомобиль около входа на кладбище. Низкий могильный холмик Бонни был помечен только маленькой бронзовой табличкой на металлическом черенке и скромной кучкой уже пожухлых цветов – бело-желтых калл, волнистые лепестки которых скрючились и сморщились от мороза, как старая кожа. Демарко не знал, что сказать Бонни. Да и любые громкие, напыщенные слова в такое серое, тихое утро прозвучали бы, наверное, нелепо и несуразно. Зажав руки без перчаток под мышками, Демарко постоял у могилы Бонни несколько минут, потом оглядел все кладбище, выстланное опавшей листвой, и подумал: «Как много мертвых!» Зябкий ветер больно кусал его свежевыбритые щеки, от промозглого холода заслезился даже здоровый глаз. Небо поблескивало расплывчатыми и тусклыми акварельными мазками, будто раскрашенное рукой ребенка. В стороне послышался нервный визг тормозов огромного восемнадцатиколесника, подъехавшего к первому светофору в городе. Неожиданный рев выпущенного на волю воздуха неприятно резанул Демарко слух, заставив поежиться. Он подождал, пока грузовик прогромыхал по городу и вокруг снова установилась тишина. И бросил последний взгляд на могилу Бонни.

– Бывай, – сказал ей Демарко. – Может, скоро еще наведаюсь.

Через полчаса его автомобиль остановился у маленького трейлера Моби. Свет внутри не горел. И никаких других признаков присутствия в нем человека тоже не было. Заглушив мотор, сержант посмотрел через лобовое стекло на слой наледи на промазанной битумом крыше трейлера. Потом распахнул дверцу и достал из чашкодержателей два бумажных стаканчика с кофе.

На его стук в переднюю дверь никто не ответил. Демарко поставил один из стаканчиков на бетонную ступеньку и дернул за ручку. Дверь сразу же открылась, и в лицо сержанту ударил противный кислый запах. Подняв со ступеньки стаканчик с кофе, Демарко вошел внутрь, прикрыв за собой задом дверь.

Моби лежал на короткой виниловой софе, подогнув к груди колени и засунув руки между ног. На нем был костюм – явно великоватый и, вероятно, купленный совсем недавно в «Гудвилле», – и пара стертых коричневых легких туфель, надетых на белые шерстяные носки. Рядом с софой на полу стояла бутыль рейнского вина, к которой притулилась пластмассовая кофейная кружка. Кружка была пуста, а вина в бутыли осталось на донышке.

Демарко с минуту постоял над Моби, не шевелясь и прислушиваясь. Кофе обжигал ему руки, но в комнате было так холодно, что он мог видеть выдыхаемые им изо рта и исчезающие быстро, как призраки, облачка белого пара. Наклонившись над Моби ниже, Демарко заметил тихое колыхание его груди. Успокоенный, но уже начавший дрожать сержант поискал глазами терморегулятор и нашел его в углу комнаты. Подойдя к нему и нагнувшись, Демарко прищурился: двенадцать градусов. Сдвинув рычаг до отметки в двадцать два градуса, он услышал характерные всхлипы масляной горелки, разгоняющей котел, и вернулся к Моби.

Тыльной стороной руки сержант легонько толкнул его в плечо. Еще два толчка, уже посильней, – и Моби забормотал что-то нечленораздельное, косясь на Демарко щелочками еще слипающихся глаз.

– Давай-ка ты присядешь и хлебнешь кофе, – предложил ему сержант.

Сам он присел за небольшой обеденный столик, поставив на него оба стаканчика с кофе.

– Твой обогреватель был выключен. Через пару минут тебе станет теплее, – снова обратился Демарко к Моби.

Тот только заморгал ему в ответ, продолжая лежать на софе.

– Я принес один черный кофе и один кофе со сливками и сахаром. Выбирай, – предложил Демарко.

Моби кивнул на бутыль с вином:

– Там что-нибудь осталось?

Демарко вылил остатки вина из бутылки в пластмассовую кружку, но не стал давать ее Моби, а поставил на стол:

– Я хочу, чтобы ты сел рядом со мной.

Моби поднес к щеке руку, потер лицо, а потом заскреб ею по лбу. Его ногти медленно петляли от верха лба до бровей и обратно. Снова и снова. Наконец Демарко это надоело. Подавшись чуть вперед, он протянул Моби руку:

– Ты так исцарапаешь всего себя в кровь. Сядь и поговори со мной.

Мало-помалу Моби уселся, кренясь на бок. Демарко подал ему кружку с вином. Моби сделал большой глоток и задрожал.

– Лучше бы тебе все-таки выпить кофе, – сказал сержант.

– Я так не думаю, – возразил Моби.

Демарко снял крышку со стаканчика с черным кофе, отпил глоток и поставил стаканчик в ямку между коленями.

– Мне нужно, чтобы ты помог мне кое-что прояснить. Почему Инман убил твою сестру?

Прижимая обеими руками кружку с вином к груди, у самого подбородка, Моби то и дело прикладывался к ней губами, упорно глядя в пол.

– Почему, Моби? Ты единственный, кто может это знать.

Голова Моби медленно покачалась из стороны в сторону в знак отрицания.

«Только вот чего?» – подумалось Демарко.

– Она не причастна к тому, что он сделал. Бонни не такая.

– Я тоже так думаю, – сказал Моби сержант. – И все же. Когда в новостях сообщили о том, что произошло в доме Хьюстонов, у Бонни ведь могли возникнуть подозрения? И она должна была задать ему пару вопросов.

– А вы не задавались вопросом, отчего она прихрамывала? А прихрамывала она оттого, что однажды задала этому ублюдку вопрос, на который он не захотел отвечать.

– А аборт?

Моби неестественно замер и ничего не ответил.

– Ты же знаешь о нем, верно?

Моби поджал губы, подумал немного, а затем кивнул.

– Хьюстон уверял, что не дотрагивался до Бонни.

– Насколько мне известно, это так.

– Значит, ребенок был от Инмана?

Моби опять ничего не сказал. И снова уставился в пол.

– Моби, – позвал его Демарко. – Бонни больше не нужно, чтобы ты хранил ее секреты.

Моби поднес к губам кружку и скривился в натужной улыбке. Затем сделал глоток, закрыл глаза и, прижав кружку к груди, застыл без движения, просидев так минут пять. Он шумно вдохнул в себя воздух ноздрями, открыл глаза, откинулся на подушки софы и уставился на дверь.

– У Бонни была пара постоянных клиентов, понимаете? Не в клубе. Это были частные клиенты. Ее давние приятели. И она знала только одно – что чья-то малафья просочилась через ее спираль. А Бонни было уже сорок два; на ней держалось все управление клубом. Думаете, она должна была родить ребенка, невзирая на то, хотела она его или нет?

– Но как Инман узнал о том, что она сделала аборт? Зачем Бонни рассказала ему о нем?

– На нее повлияло то обследование, которое ей сделали в клинике перед тем, как дать таблетки… то ли рентген, то ли еще что-то… живота.

– УЗИ?

Моби кивнул.

– Они записали все на компьютерный диск и отдали ей. Бонни говорила, что ребенок там выглядел как маленькая расплывчатая точка. Но когда она мне это рассказывала, у нее в глазах стояли слезы. Она плакала из-за какой-то маленькой размытой точки… Наверное, поэтому она сохранила этот диск у себя.

– И Инман его нашел?

– Бонни знала, что он забьет ее до смерти. Но если бы она сказала Инману, что ребенок не его…

– Короче, она сделала то, что вынуждена была сделать.

– Как и всегда.

– И вы думаете, что Инман из-за этого убил ее той ночью перед тем, как заявиться ко мне?

Моби пожал плечами.

– Я знаю только то, что Бонни считала вас порядочным человеком. Слишком порядочным для копа, как она выражалась. Собирая вещи в дорогу, она думала, что они уедут лишь на время, просто уедут подальше от всего этого дерьма. Что Инман отвезет ее в какое-нибудь теплое местечко. Пережить зиму. Бонни ненавидела здешние зимы. Ей всегда хотелось уехать от этого холода.

– И она, должно быть, сильно удивилась, когда Инман остановил машину возле моего дома?

– Думаю, он достал свой большущий нож. Инман прятал его под водительским сиденьем. Бонни бы ничего не сказала ему, не будь она уверена в том, что он замышляет.

Демарко кивнул:

– Бонни знала, где я живу. Еще с давних времен. Когда она еще проживала в маленькой квартирке на Уэст-Венанго.

Моби хлебнул вина:

– Бонни не часто перечила ему. Но на этот раз она, видимо, взбунтовалась. Я даже предполагаю, что она ему сказала: «Если ты это сделаешь, то меня ты в машине не застанешь, когда вернешься».

Демарко снова кивнул и попробовал разгадать замысел Инмана: «Итак, он решил похитить меня, позаимствовать мой автомобиль, переложить в него из своего „Мустанга“ одежду и деньги и поехать на север. Карты, по-видимому, были уловкой, чтобы заставить Бонни поверить, будто они поедут в Мексику. А может быть, он с самого начала задумал убить ее тоже. В наказание за то, что она уничтожила то, что Инман считал своим, за то, что лишила его еще одного несчастного существа, над которым он мог бы измываться. Инман был психом, но не идиотом. Он понимал, что рано или поздно я его выслежу и усажу на скамью подсудимых. Возможно, Инман решил, что, похитив меня и потом убив и спрятав мое тело, он сможет запутать и затянуть расследование. И выиграть таким образом время, чтобы получше спрятаться. А может быть, он думал, что я выведу его на Томаса».

– Все дело в самой Бонни, – подал голос Моби. – Она не часто слетала с катушек. Но если уж слетала, то тормозов уже не нажимала.

– Слетала с катушек? Как? Я не совсем понял, о чем ты.

– Еще нужно было постараться, чтобы она сорвалась. Обычно это случалось, если она чего-то сильно боялась. По-настоящему боялась.

– Например?

– Вы знаете, почему она устроила меня на работу в «Уисперс»?

– Нет, но, может, ты расскажешь мне.

– Раньше она всегда брала в вышибалы какого-нибудь студента колледжа. Такого, у кого мышц было больше, чем мозгов. Но три года назад все изменилось.

– А что случилось три года назад?

– Я как-то ночью сильно перепил. Угнал чью-то тачку. Снес телефонный столб. Он разломался напополам, и верхняя половина рухнула прямо на крышу машины. Я просто чудом остался жив.

– И тогда Бонни сорвалась?

– Угу. Аккурат в больнице той ночью. Я лишь слегка поранился. А Бонни набросилась на меня с руганью. Орала во все горло. Какими только словами меня не обзывала! Это было так ужасно. Врачи даже хотели вколоть ей что-нибудь и привязать. Но я сказал им оставить ее в покое. Типа «Я заслужил такой разнос». Я понимал, что она просто очень сильно испугалась за меня.

– И ты полагаешь, что Бонни могла сорваться так и с Инманом?

– Думаю, могла. Инман всегда давил на нее, до всего докапывался. Все время обвинял ее в чем-нибудь. Почем знать, может, они действительно рванули в какое-то теплое местечко, и там он стал ее доставать. Называл шлюхой, лахудрой. Обвинил в том, что она трахалась с другими мужиками. И Бонни могла не выдержать. Она всегда была с этим ублюдком на взводе. Но она умела осадить. И могла наговорить такого, от чего и у нормального человека поехала бы крыша. Без разницы, правда это была или нет.

– И что, ты думаешь, она могла наговорить в ту ночь Инману?

– Его больше всего задевало… Я хочу сказать, что большинство его обвинений касались секса: «Сколько грязных членов ты облизала сегодня, шлюха? Кто сегодня тебя трахал, потаскуха?» Если Инман не обвинял Бонни в разврате, то говорил, что она слишком страшная, чтобы на нее кто-то позарился. Что она просто подстилка, втыкуха. Он так часто обзывал ее – «втыкуха». Меня это реально бесило.

– Ты считаешь, что терпение Бонни могло лопнуть?

– Я прямо слышу ее, парень. То есть я не слышал, что она говорила. И точно не знаю. Но я отлично представляю, что она могла ему выдать. Примерно следующее: «Хочешь знать, что я сегодня делала? Сначала я отсосала у какого-то залетного кобелька. Потом меня три раза трахнул Хьюстон. Затем меня отымел в задницу Демарко. А после ланча я выцедила член Демарко и вылизала зад Хьюстону». И все в таком духе. Бонни могла быть очень грубой и бесстыжей на язык. Но шлюхой она никогда не была. Да, была у нее пара клиентов, но они обращались с ней хорошо. А с Инманом она спала, потому что боялась его. И я чертовски рад тому, что этот шизанутый ублюдок мертв. Жалею только об одном: что мне не достало смелости расправиться с ним самому.

Моби теперь сидел, весь сжавшись в страдании, крепко прижимая кружку к груди.

Демарко сделал несколько глотков кофе. Это был только второй его стакан кофе за утро. Но во рту у сержанта уже скопилась такая горечь, будто он выпил целых пять чашек и желудок в знак протеста начал выбрасывать в горло терпкую кислоту. Демарко поставил полупустой стакан на стол рядом с полным: «Пожалуй, желудок прав. Пора мне о нем позаботиться».

С этой мыслью сержант снова покосился на Моби. Маленький человек в слишком большом для него костюме, с торчащей в разные стороны щетиной, одинокий и отчаявшийся, из последних сил пытающийся сдержать слезы.

– Тебе не следует спать тут с выключенным обогревателем, Моби, – сказал ему Демарко. – Ты никуда не выходил отсюда с самых похорон?

Ответ на свой вопрос сержант прочитал в мрачных влажных глазах: «А тебе не все ли равно?»

– Я могу отвезти тебя в одно место в Эри, если захочешь. Это что-то типа приюта. У тебя там будет своя комната. Но вокруг будут другие люди. И там все друг за другом присматривают и ухаживают.

– Вы хотите сказать, что я уже и позаботиться о себе не в состоянии? Может, я просто не хочу.

– Ладно. Тогда выключи обогреватель и ложись спать. Ты хочешь заснуть и не проснуться? Коли так, думаю, тебе очень понравится, когда крысы начнут ползать по твоему брюху. А это непременно случится через день-два. Как только ты начнешь вонять. Отличный фуршет для крыс! Они сожрут у тебя все – глаза, нос, задницу. Позовут своих сородичей и соседок. И будут чавкать и причмокивать от удовольствия. И превратишься ты в итоге в крысиное дерьмо, рассеянное по всему полу. Захватывающая перспектива!

Моби задрожал и насупился. Еще немного помолчав, он вдруг спросил:

– А мне там будут давать пить?

– Ты сам знаешь ответ.

Еще минута молчания. И новый вопрос:

– А я смогу хотя бы получить назад машину Бонни?

– Когда ты будешь к этому готов. Я прослежу, чтобы тебе ее вернули. И дом Бонни тоже.

– Там, наверное, везде кровь? Я имею в виду – в машине? Там, где она сидела…

– Ты всегда сможешь заменить сиденья. Тебе, скорее всего, и деньги какие-нибудь перепадут. Бонни была собственницей клубного здания или арендовала его?

– Арендовала.

– Значит, это единственное, о чем тебе следует беспокоиться. Давай приходи в себя. А я позабочусь о том, чтобы все имущество Бонни отошло тебе. Но только после того, как ты возьмешься за ум.

– Если это мое, вы не можете не отдавать это мне.

– Ты даже не представляешь себе, Моби, что я могу.

– Я тоже думал, что вы порядочный человек.

– А ты думаешь, Бонни хочет, чтобы ты стал крысиным дерьмом? Я делаю это ради нее, нравится тебе или нет.

Моби засопел:

– А что стало с ним?

– С кем, с Инманом?

– Где его похоронили?

– Его кремировали.

– И где его прах?

– Он будет храниться какое-то время у нас. Вдруг его затребует кто из родни. А потом мы от него избавимся.

– А я могу его затребовать?

– Зачем тебе прах Инмана, Моби?

– Я высыплю его в унитаз и обоссу.

Демарко подумал пару секунд.

– Ты поедешь со мной в Эри?

– Не знаю. Может быть.

– В таком случае… Ты ведь в некотором смысле доводился ему шурином? Верно?

– Похоже на то, – по губам Моби промелькнуло подобие улыбки.

– Тогда подождем тридцать дней, – сказал ему Демарко. – И если за это время за прахом Инмана никто не явится, он будет твой.

Глава 70

Внутри снова появилась пустота. Глубокая-преглубокая брешь – идеальная обитель для птиц печали. Демарко уже ощущал, как они хищно кружили вокруг и пронзительно, нетерпеливо курлыкали. Но на этот раз он совсем не хотел пускать этих алчных птиц внутрь. Почему его сердце должно быть всегда гнездом тоски и унынья? Ему нужно было срочно заполнить эту пустоту. К сожалению, Демарко не обладал талантами Хьюстона; он не обладал даром вымысла и не мог вообразить себя не тем, кем являлся на самом деле.

Он просидел на заднем крыльце в этот вечер довольно долго, разглядывая неухоженный двор и незаконченную дорожку. Но его глаза воспринимали их только как фон. Фон того, чего видеть они, увы, не могли. Демарко открылась причина его тоски. Причина любой тоски. Утрата того, что когда-то было, а теперь безвозвратно исчезло. Утрата того, чего никогда не было и быть не могло.

Последние несколько лет Демарко заполнял свою пустоту работой. Одно расследование за другим. Одна трагедия за другой. Загадки, которые нужно было решить. «И это все, что меня ждет и в будущем? – спросил себя Демарко. – Неужели мой удел – сидеть здесь и пялиться на отросшую траву, пока не случится очередная трагедия? Жить жизнью, смысл которой придают только ошибки и несчастья других людей?»

Воздух был такой свежий, чистый и прохладный, каким он может быть только в один из ноябрьских дней. Нет, Демарко не хотел, чтобы птицы печали снова поселились в его сердце. Они были маленькие, черные, крикливые и не могли привнести ничего, кроме черноты, в те черные дни и длинные черные ночи, что ожидали его впереди. Но сержант не знал, как отогнать от себя этих птиц. Работа заставляла их умолкнуть только при свете дня. А ночью их уже не удавалось утопить даже в виски.

* * *

В конце романа – того самого, что Хьюстон надписал и подарил Демарко в благодарность за разделенные с ним ланчи, – главный герой говорил: «То, что я должен сейчас сделать, совершить нелегко. Это то, чего я больше всего страшусь. Но если я буду лелеять свои страхи, я не смогу двигаться вперед. Хуже того, я начну двигаться вспять. Это было бы даже хорошо, если бы я сумел вдруг вернуться в прошлое. Но прошлое – это стена, сплошная и непроницаемая стена. Прошлое – это крепость, которую невозможно взять штурмом».

Демарко вспомнил, как он впервые прочитал этот абзац. И как сильно смутился, не осознав до конца смысл его первой же строчки. А потом смутился еще больше, пораженный странным построением фраз во всем абзаце. Когда-то давно рядом с ним была Ларейн. И она объясняла ему различные речевые конструкции и обороты, метафоры и аллегории. А без нее, в пустом доме, Демарко порой не всегда понимал суть прочитанного. И эти строки тоже показались ему странными. Двусмысленными. А ухватить их скрытый смысл у него не получалось. Тогда он перечитал их еще раз – уже вслух. Почему в них эти «но» и «если»? И тут Демарко озарило. «Ну конечно!» Хьюстон хотел передать переживания главного героя, его ужас перед тем шагом, на который он все же решился. И его попытку заставить себя путем логических убеждений сделать этот шаг. Каким бы тяжелым и страшным он ему ни представлялся.

Сейчас, в доме, тишина которого становилась ему все привычней, Демарко снова перечитал этот абзац – весь полностью. А потом откинулся назад в своем кресле, положил книгу на грудь, уставился в потолок и задал себе прямой вопрос: «А чего ты боишься, Демарко? Что должен сделать ты?»

Он долго раздумывал над этим. Но нашел на свой вопрос только один ответ.

Глава 71

В этот вечер Ларейн заехала на подъездную аллею к своему дому позже обычного. И на этот раз за ее машиной проследовал черный внедорожник. Мужчина, который из него вылез, по виду был на несколько лет моложе Ларейн. И держался очень самоуверенно. Выпустив из левой руки бутылку пива, он приостановился у машины, огляделся по сторонам и задержал взгляд на бледном выпуклом месяце. Демарко показалось, что этот человек на самом деле хотел, чтобы его увидели стоящим на краю лужайки перед домом старшей по возрасту женщины. То ли он не отличался скрытностью, присущей его более расторопным предшественникам. То ли даже хотел, чтобы Ларейн заметила его безразличие и осознала, как ей повезло, что он удостоил ее своим вниманием. Но Ларейн уже зашла в дом, оставив дверь приоткрытой. И мужчина наконец соблаговолил пересечь дворик.

На этот раз Демарко не стал дожидаться обычных сигналов, указывающих на то, что Ларейн и ее новый друг поднимаются в спальню. Он вылез из своей машины, стремительно подошел к входной двери и постучал. Вскоре Ларейн открыла дверь и застыла на пороге, глядя на него такими же затуманенными глазами и с таким же отсутствующим выражением на лице, как обычно.

– Ты меня знаешь, – сказал ей Демарко. – Если я решил что-то сделать, я это сделаю.

Лицо Ларейн осталось бесчувственным – холодный, красивый камень.

– И я хочу, чтобы ты знала. Я больше не позволю тебе поступать так со мной. И я задолбался смотреть на то, что ты делаешь с собой.

На какую-то секунду ее брови нахмурились.

– Я действительно не понимаю – наказываешь ли ты меня или себя. Или нас обоих. Но я знаю одно: я больше в этом участвовать не хочу.

Губы Ларейн плотно сжались. Но Демарко расслышал ее дыхание, слабый свист сдерживаемых вдохов и выдохов. И ему даже показалось, что он слышит биение ее сердца – мягкое постукивание в ночи.

Демарко дотронулся до ее щеки. Ее теплота поразила его; грудь обожгло сильным жаром.

– Прощай, любимая, – сказал он Ларейн. – Прости меня за всю боль.

И с этими словами сержант зашагал быстро прочь, борясь с отчаянным желанием оглянуться. Если бы он оглянулся и увидел, что Ларейн все еще стоит на пороге, он бы вернулся к ней. Но Демарко не обернулся, сев в машину. И нашел в себе силы не оглянуться, уезжая.

Через несколько минут, уже мчась по федеральной автостраде на юг, под гул металла, рассекающего холодный темный воздух, Демарко вдруг резко съехал на обочину, вдавил ногой педаль тормоза и замер, переводя дыхание.

Когда оно наконец выровнялось, сержант вытащил из бардачка пакетик с детскими антибактериальными салфетками, достал одну и вытер ладони, а потом и пальцы – все по очереди. Затем скомкал салфетку и бросил ее на пол. И вперил взгляд в темноту впереди.

А потом, поддавшись внезапному порыву, достал из кармана мобильник и забил короткий вопрос «Договор поужинать в другой раз еще в силе?». Нажав кнопку «Отправить», Демарко сел в ожидании.

И в тот самый момент, когда он уже пожалел, что сообщение нельзя вернуть обратно и стереть, чтобы вернуться домой и продолжать жить дальше одному, с тоской и мукой, которые он заслужил, экран телефона вспыхнул. И на нем высветилось послание Джейми Мэтсон: «В субботу вечером. Приходи с цветами. Надень пиджак и галстук. Ты поведешь меня в самый дорогой ресторан в городе. И хоть раз не будь придурком».

Через двадцать секунд Демарко снова выехал на автостраду и нажал на газ. И только после этого он позволил себе посмотреть в зеркало заднего вида. Позади, словно под водой, сияли огни Эри – мерцающий город тонул в море цвета индиго.

Благодарности

Все те часы уединения, которые писатель посвящает сочинению романа, рискуют пойти насмарку без помощи множества невидимых соратников, посвящающих его творению свои часы уединения. Впрочем, это я полагаю, что такие люди работают в одиночестве. Вполне возможно, что они работают парами или целыми командами. Но я почему-то явственно представляю их корпящими над моими словесами при свете настольной лампы в пустой комнате – под стать мне. Быть может, им помогает музыка, только не слишком бодрая, а в духе моцартовского «Реквиема». Ведь всякий, кто когда-либо работал над книгой, знает: эта работа может быть такой же изнурительной и изматывающей, как собирание на карачках колорадских жуков с картофельного поля акров в десять в решимости утопить их в оцинкованном ведре с мыльным раствором. Но эта работа может быть такой же необыкновенной и одухотворяющей, как «Реквием» или сбор жуков, когда вы на это настроены.

Осознание того, что и другие люди вовлечены в такой же, зачастую недооцениваемый труд и получают от него такое же извращенное удовольствие, как я, подстегивает меня сочинять и писать, особенно если эти люди трудятся на моем картофельном поле. Временами я представляю себе каждого из своих соратников за этой работой – как они медленно идут вдоль борозды, то и дело хватаясь за ноющую спину руками, вымазанными соком жучков, с обломанными ногтями и глазами, сведенными в кучку от напряжения и дрожащего света. Это очень подбадривает меня.

Лет тридцать назад я бы написал (и я писал) пространную благодарственную статью, с упоминанием в ней каждого моего соратника и с душком свидетельства о расторжении брака. Тогда я просто понятия не имел о том, насколько это тяжелая и ненадежная работа – публиковать роман каждую пару лет. С каждым разом это становится все сложнее и неопределенней. Такова жизнь. Впрочем, для меня практически ничего не изменилось.

И на этот раз я…

И я использую слово «соратники», потому что оно очень точно выражает то, что делают все эти люди: они содействуют, соучаствуют, помогают и поддерживают, зачастую охотно и с радостью. Мне по душе такие коннотации слова «соратник», а еще больше мне нравится его основное, подрывное значение: «товарищ по борьбе». Ведь думать, будто написание романа – процесс гладкий и безобидный, может только человек, не написавший сам ни одной книги. Единственная цель этого труда – раскрыть внутреннюю природу общества и изобличить его пороки и противоречия.

Мой самый большой и горячий воздушный поцелуй – моему главному и, возможно, самому изнуренному соратнику, моему литературному агенту, бесподобной Сэнди Ли. Эта умная и проницательная молодая женщина, к счастью или к сожалению, во главу угла ставит художественную эстетику произведения. Она, как и я, не любит анемичную прозу. Хотя нынешняя литературная культура алчет ее не меньше младенца с избыточным весом, криком требующего еще одну порцию горохового пюре. Я не могу рассказать вам, как долго и упорно Сэнди искала подходящего редактора для этого романа – но только после того, как сама изучила всю рукопись под микроскопом, выделяя цветом все изъяны и ущербные места. Без ее участия моя рукопись не стала бы романом, а так и осталась бы стопкой медленно желтеющих страниц, если не оказалась бы прежде в огне.

Проект не был бы успешно завершен и без помощи того самого редактора, которого нашла Сэнди, – моей прекрасной Златовласки, Анны Михельс. Она не только обладает безукоризненным литературным вкусом, позволившим ей по достоинству оценить мой роман (тут должен быть смайлик – улыбающаяся рожица), но и совершенным здравым смыслом, подсказавшим мне пути усовершенствования моей истории. А потом всячески отстаивала и продвигала мой роман, хотя карьера любого редактора, как и литературного агента, развивается или умирает в зависимости от тех книг, которые он выбирает для продвижения.

Роль агентов и редакторов заключается в том, что они все свои таланты и способности направляют на то, чтобы улучшить книгу и поддержать ее автора. Если они отбирают книги мудро, они также повышают литературный уровень читателей, а в оптимальном варианте – и всей культуры. Как «литературные привратники», они могут как потворствовать вульгаризации вкуса, так и тонко манипулировать, понуждая писателя и общество в целом быть лучше, чем они есть на самом деле.

Я мог бы исписать еще целую страницу, а то и две, воздавая должное и Сэнди, и Анне сравнением их с другими агентами и редакторами, с которыми я познакомился за последние тридцать лет. Но их ни с кем невозможно сравнивать. Я счастлив, что эти две молодые женщины приняли мою сторону. Я всегда знал, что если меня кто и спасет, то это сделает женщина! Но я даже не предполагал, что моими спасительницами станут две женщины, действующие сообща!

Имею честь также выразить свою глубочайшую признательность всей команде Sourcebooks Landmark – не только за то, что каждый из вас делает, но и за то, что вы посвятили этому делу свою жизнь, за то, что вы так сильно любите книги и переживаете за дураков, которые их пишут. За то, что вы самозабвенно проводите все свои дни (и, как мне думается, многие ночи) за редактурой, корректурой, считкой, оформлением и иллюстрированием, подготовкой к продаже и анонсированием книг, всячески улучшая и украшая эти издания. Без таких невидимых тружеников, как вы, не было бы и книг. И у людей было бы гораздо меньше возможностей для познания нового, мудрого, доброго и вечного, для изучения дальних краев и культур. Как и шансов восхититься чьим-то мужеством и храбростью, посочувствовать обездоленным и отчаявшимся, разделить с кем-то радость или триумф и уврачевать бальзамом свою больную, истерзанную душу. Без вас мы – одержимые сочинительством глупцы – до сих пор бы странствовали по свету, рассказывая свои истории случайным слушателям у походных костерков. И едва ли могли бы оставить по себе даже маленький след, когда ветер времени рассеет наш прах по земле.

И что я могу сказать о тех людях, которые без оплаты или какого иного вознаграждения согласились прочитать сырую рукопись, чтобы выявить ее слабые стороны и недостатки прежде читателя? Их опыт и время также присутствуют в этом романе. Я многим обязан писателю и редактору Майклу Деллу за обнаружение двух дюжин орфографических ошибок и описок, пропущенных мной при сорока вычитках рукописи, и за его тонкие замечания касаемо фрагментов, которые мне казались прозрачными и понятными, а на самом деле таковыми не являлись. Я также выражаю свою благодарность патрульному Джейсону Урбани из полиции штата Пенсильвания, который внимательно и вежливо отвечал на все мои вопросы об особенностях поведения и процессуальных действиях наших блюстителей порядка в серо-черной форме.

Дамы и господа! Я благодарю вас всех. И надеюсь, что ваш вклад в этот роман добавит плюсов вашей карме, хотя я сомневаюсь, что вы в этом нуждаетесь.

Но мой благодарственный опус был бы неполным не упомяни я тех, без кого весь наш труд был бы просто напрасным – наших дорогих, любимых, так необходимых нам читателей.

Писатель без читателей подобен человеку, дрейфующему в океане в маленькой утлой лодчонке. Он может доплывать в ней от одного острова к другому, от одного необычного и интересного места до другого. Он может делать удивительные наблюдения и открытия. Может замирать и дрожать от восторга от тех откровений, которые открываются ему в безбрежье усыпанной звездами ночи, стирающей грань между небом и землей.

Но поскольку он один в своей лодчонке, ему не с кем поделиться своими открытиями и у него нет возможности проверить здравость и верность своих прозрений. Кто он – этот одинокий пловец? Исследователь или безумец? Все его чудесные находки будут лежать и гнить на дне лодчонки, пока ему не надоест их запах тлена и он не выбросит их за ненадобностью за борт. И сам не прыгнет в воду вслед за ними.

Ирония сочинительского ремесла заключается в том, что большинство писателей предпочитают одиночество и бегут от людей. Но чтобы их оценили по достоинству, они должны быть также говорливыми капитанами, стоящими на мостике своих кораблей и выкрикивающими: «Справа по курсу айсберг! Слева по курсу кит! Впереди мертвый морской змей!» Корабль писателя пассажирский – он везет людей. И задача писателя, искусно лавируя, провести этот корабль по зыби человеческих эмоций, через саргассовы заросли печалей и скорбей, мимо рифов отчаяния и безысходности.

Его дело – сопровождать своих пассажиров в увлекательном, полном неожиданностей и подводных камней путешествии, пережить с ними – не разумом, но сердцем и душой – волнительный шторм и либо совершить захватывающее погружение на самое дно, либо привести их в спокойную, безмятежную бухту и разделить с ними сладостное облегчение. И главное для писателя в его деле – любить своих читателей и передавать им свой опыт, показывать им то, что они не могут пережить и прочувствовать сами, и давать им мощные эмоции. Лучшие истории – это те, что вызывают у читателя вихрь впечатлений и эмоций. И долг писателя – развивать у читателя чувственное восприятие и мышление, способность к эмоциональному познанию. И, как сказал в свое время Фолкнер, возрождать «старые идеалы человеческого сердца», «мужество и честь, и надежду, и гордость, и сострадание, и жалость, и жертвенность, которые составляли славу человека в прошлом».

Взаимоотношения писателя и читателя определяет близость их связи. Беря в руки книгу, читатель хочет, чтобы его увлекли, обольстили и соблазнили. Если затравка у писателя заманчива, голос обольстительный, а посулы достаточно соблазнительны, то читатель непременно последует за ним, настроив свое воображение в такт с его воображением. И проведет с романом не минуты, а часы, а то и несколько дней, видя и слыша его героев так, как видит и слышит их автор, искренне сопереживая им, надеясь на счастливый исход и отдавая им все свое сердце. Это ли не высшая награда для писателя?

Путь романа – от замысла до полки читателя – это служение бескорыстной любви. Каждый из нас привносит в историю то, что может и должен привнести.

Писатели крепки вашей поддержкой и помощью, наши соратники! Как пели «Битлз», нам всегда помогают в трудную минуту наши друзья. И потому я могу сказать каждому из вас только одно:

«Спасибо тебе, мой соратник! Спасибо тебе, мой друг!»

Примечания

1

У. Шекспир. «Макбет» (Акт II, сцена 1). Пер. Б. Пастернака.

2

Отсылка к стихотворению американского поэта Роберта Фроста «Другая дорога» («The Road Not Taken»).

3

Эдгар Лоренс Доктороу (1931–2015) – американский писатель.

4

Цитата из стихотворения Теодора Рётке «I Knew a Woman» («Я знал женщину»). Пер. И. Павловой.

5

Название христианского гимна XIX века на стихи шведского поэта Карла Густава Боберга.

6

Речь идет о фильме Стивена Спилберга «Особое мнение» (2002 г.).

7

Пер. О. Дарка.

8

Из Нобелевской речи У. Фолкнера (1949 г.).

9

Из стихотворения ирландского поэта У. Б. Йейтса «Второе пришествие» (пер. Г. Кружкова).

10

Classmates.com – аналог российской социальной сети «Одноклассники».

11

EmailFinder.com, People Finder, Zabasearch, ThePublicRecords.com., Whitepages.com – сайты-«поисковики» по адресу, имени и фамилии, почтовому индексу и т. д.

12

Формула эквивалентности массы и энергии А. Эйнштейна.

13

Пер. К. Бальмонта.

14

Пер. В. Брюсова.

Content

Рэндалл Силвис
Два дня
Роман

Одержимость

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Обман

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Отчаяние

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Осознание

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Благодарности

Примечания