«Морские псы» Её Величества

Глава 1

ПАРТИЯ ВОЙНЫ И ПАРТИЯ МИРА

1

Главный государственный секретарь в пору юности Дрейка и лорд-казначей (то есть, говоря по-современному, премьер-министр) Вильям Сесил был во всём сторонником умеренности и разумных компромиссов. «Жизнь на том и стоит, и слава Богу, что наши желания не сбываются, а сбываются одни компромиссы меж желаниями нашими и наших врагов, — считал многомудрый сэр Вильям. — Потому что человек желает — всегда и только — неосуществимого и трудного для жизни. На Земле нельзя б было жить, сбывайся наши желания. Потому что наши желания никогда не учитывают желаний, воль да и вообще наличия других людей. Осуществление желаний — всегда война с теми, у кого были иные желания». А война, полагал мистер Сесил, — дело всегда взаимно невыгодное для обоих её участников, разорительное и глупое средство. И в итоге войны всегда, если разобраться хорошенечко, не страшась до конца додумать каждую свою мысль, в накладе остаются даже и те, кто её вроде бы выиграл...

— Возьмите того же Александра Македонского, сударыня, — втолковывал он одной из фрейлин, любознательной и серьёзной (впрочем, говорилось всё сие в присутствии Её Величества и предназначалось для её ушей). — Что он наделал?

Фрейлины самой начитанной из монархинь шестнадцатого столетия были достаточно образованы, чтобы одна из них без размышлений, сомнений и подсказок, а даже с некоторою обидою на то, что её экзаменуют на слишком уж известном, ответила:

— Известно что: прославил Грецию и сделал её великой державой Древнего мира!

И поймала одобрительный взгляд королевы. Но Сесил ответил:

— Увы, мисс, всё аб-со-лют-но не так! Александр увёл из Греции за славой и добычей её лучших мужчин, весь цвет молодёжи страны. И половину уложил на полях сражений, а другую половину переженил на дочерях туземных князьков. Практически никто из ушедших с Александром не вернулся уж в Грецию. Завоёванных стран хватило для того, чтобы каждый солдат Александра получил поместье и хлебную должность. Греция потеряла целое поколение. Следствием был упадок нравов — не стану объяснять подробно, что значило оставить целое поколение девушек без женихов. В конечном счёте походы Александра обескровили страну и привели её к разрушению! Через полтора века то, что оставалось от великой Греции, было завоёвано Римом. Александр победил не врагов Греции. Он победил Грецию! Зато его победы способствовали обновлению дряхлой Персии...

— Ничего подобного, он Персию разгромил наголову! Уж это всем известно! — возмущённая, подозревая продолжение экзамена, вскричала девица. На что Сесил добродушно и даже не без сочувствия к заблуждающейся фрейлине ответил:

— То-то и оно, что ничего подобного. Александр разрушил состарившееся, застойное, мешающее жить уже и самим персам, государство. Сами они ещё двести лет терпели бы это безнадёжное правление, покуда их не завоевал бы какой-нибудь Тамерлан... К этому моменту они уж не были бы способны возродиться. Но Александр расчистил Авгиевы конюшни многовекового правления. В результате через два века Риму пришлось воевать на востоке с мощными противниками: Сирией, Парфией, обновлённым Ираном — и так шло до халифов, то есть куда дольше, чем Англия носит своё имя!

— Милорд Вильям, вы, кажется, хотите сказать, что доблесть опасна для судеб любой страны? — подала голос из-за книжного пюпитра королева.

— Я хочу сказать — а если удастся, то и внушить, — нечто большее: что любые крайние решения вредны и опасны. А война, возможность проявить доблесть, — именно крайнее решение всегда.

— Видимо, вы правы. Но доблесть и стойкость, мужество и храбрость, героизм и смелость — да почти все лучшие человеческие качества — порождаются войной. Разве нет?

— Нет, Ваше Величество, — твёрдо сказал Сесил. — Война их выявляет. И она же уничтожает тех, кто их проявил.

— Всё равно, война — это так красиво! — сладко вздохнула фрейлина.

— Да, на картинке или издали.

— А вблизи?

— Вблизи? — безжалостно спросил Сесил. — А вы можете вообразить, как, пардон, пахнет поле брани на третьи сутки после блестящей победы? Особенно ежели бой был кровопролитным, а погода — жаркой?

— Фи, милорд! — неодобрительно сказала королева.

— Вот то-то и оно, что «фи». Добавьте сюда вытоптанные посевы и съеденных солдатами коров, сожжённые дома и потопленные с командами корабли, взорванные плотины и изнасилованных женщин...

— Но есть же и справедливые войны...

— Войны всегда несправедливы, всегда это горе осиротелым детям и овдовевшим жёнам, матерям и всем.

— Но войны с захватчиками, за веру или против тирании? Ещё древние мудрецы говорили о том, что народ имеет право...

— К сожалению, случается так, что войны не избежать. Но в том и состоит искусство государственного управления, чтобы не позволять красивым и, в общем-то, похвальным чувствам, а также оскорблённому самолюбию столкнуть государство в пропасть войны, мисс.

— Разумно, конечно, но — неинтересно! — дерзко заявила фрейлина. — Красоты нет в такой жизни...

— Пощадите, мисс! Если вы продолжите размышления в том же роде ещё две минуты — я выйду из зала с навечно перевёрнутыми мозгами и буду готов под присягой утверждать, что войны есть порождение женского ума и вообще занятие чисто женское, сродни вышиванию!

С этими словами Сесил поднялся, покряхтывая, и удалился — величественно, а ничуть не смехотворно, опираясь на удобный, не украшенный ничем посох. Посох этот был не для красоты и не для подчёркивания высокого сана, о нет! Проклятая подагра, ох! Одно утешение: эта мерзкая болезнь превращает в полуподвижных калек исключительно людей умных, и притом лишь тех из них, кто потратил молодость с толком — так, что воспоминаний — не всегда пристойных, впрочем, — достанет на несколько томов мемуаров!

2

Эти разговоры сэра Сесила представлялись Её Величеству (да и на самом деле были, видимо, таковыми) верхом государственной мудрости. Но Вильям Сесил постоянно был в осаде. Его осаждали — и ему досаждали — пуритане, требующие немедленно объявить войну, на манер сарацинского «джихада», всем католическим государствам — и прежде всего Испании, неприлично богатой и не желающей добровольно выпустить из зубов то, что и в рот-то не вмещается, — столько там напихано всего!

Индепенденты, довольно равнодушные к внешней политике, считали, что в приличном государстве нет места назначаемому духовенству, а наипаче — епископам; епископы же считали, что в приличном государстве не должны допускаться проповеди вроде индепендентских...

Национал-патриоты, считающие, что Англия уже сегодня — величайшая из держав, а англичане — величайшая из наций, уже сегодня или даже нет, нет, ещё вчера способная и обязанная возглавить христианский мир... Вильям Сесил считал (и в этом вопросе Её Величество твёрдо стояла на его стороне), что так оно и будет. Но пока Англия и англичане только в самом начале долгого, извилистого и тяжкого пути к великому будущему и, возможно, к мировому руководству. «Там мы будем, и будем обязательно, — но покуда нам туда ещё ох как далеко! Мы на верной дороге, но мы только в самом начале пути!» — эти слова Её Величества приводили Сесила в недоумение и прямо-таки священный трепет. Он знал, что королева умна, хитра, проницательна, — но как же она, венценосица, которой он имел счастие служить, сумела? Она же облекла в точные слова его заветнейшие мысли? И именно в те, которые и сам бы он выбрал?

Или ей открыто свыше нечто?

Погрязнувши в суетах каждодневности, он порою начинал думать, что Её Величество более лукава, чем умна, и более уклончива, чем дальновидна, не столь склонна следовать мудрым советам мудрых советников, сколь склонна избегать всякой ответственности, и тому подобное. Но когда вспоминал снова эту чеканную формулу, вновь проникался убеждением, что служит государыне истинно великой, возможно даже — ещё более умной, чем он...

И — ах! Ах, как было бы великолепно, как прекрасно было бы жить, если бы правительство Её Величества Елизаветы Английской целиком состояло бы из единомышленников! Оппозиция там пускай уж состоит из кого угодно — а противостоять ей, пёстрой и разобщённой, должно сплочённое правительство. Совет должен быть един во мнениях! Так нет же, ничего подобного. В самом правительстве засели и ура-патриоты, и пуритане, и испанские агенты, и чёрт знает кто ещё, и просто идиоты, мешающие править не по злобе, не из-за идейной вражды, а по глупости...

Страна только воспрянула. Она только-только начинает становиться тем, чем ей от Господа предназначено быть, — а эти преисполненные добрых намерений крикуны хотят всё и сразу! Они хотели бы, чтобы «завтра» истории совпало с «завтра» календаря. Чтобы великое будущее родной страны наступило уже при их жизни. А тысячи лучших людей страны — от Её Величества до безымённых шкиперов, от лорд-мэра столицы до последнего вечно пьяного матроса, и лорд-казначей, и величественные — куда до них герцогам! — дельцы лондонского Сити — работают бескорыстно, не рассчитывая видеть это. Работают, понимаете? Для величия Родины! А не просто хотят, чтобы оно было сейчас...

Подобное нетерпение можно понять и объяснить. Но нельзя, если ты политик и облечённый властью государственный деятель, это нетерпение поддерживать и особенно разжигать! Всё же погубится спешкой! Это же всё равно, что, услышав прорицание о великом будущем того же Александра Македонского, заставить Олимпиаду, мать его, пить зелья, чтобы родить на втором уже месяце... Всё равно, что гнать в бой трёхлетнего ребёнка — из опасения, что предначертанные тому великие победы произойдут позже смерти твоей... Нетрудно же понять, что подобные нетерпеливцы только загубили бы в зародыше величие Александра...

В долговременной перспективе национал-патриоты, пожалуй, враг наиболее опасный. Потому что их демагогию трудно опровергать. Ведь в мозгах среднего человека враз сложится образ проклятого чуждого интересам английской нации чиновника, равнодушного к Высшим Интересам Отечества. (Вот именно так — каждое слово с большой буквы — они и вещают).

Ну а на сегодня опаснее всех воинствующие пуритане. Такие, как почтенный госсекретарь мистер Уолсингем. Не особо родовитый — так, на ступеньку-другую выше по происхождению вовсе уж безродного Сесила, повторяющий в карьере его шаги по служебной лестнице и уже опасно дышащий в затылок. Талантливый, умный (мог бы быть вовсе умнющим, если б только фанатизм глаза не застил). Увы, мыслит Уолсингем, как и многие нынче, в испанском стиле.

То есть мир как целое и место в нём своей страны, как части целого, видеть не способный. Нет для него и для таких, как он, по обе стороны линии фронта единого мира. Есть «мы», «наши» — и есть «они», «чужие». Мы — хорошие, справедливые, добрые, честные от природы, любимые дети Господа Бога и всё такое прочее. Они — плохие, развращённые, жадные, воры, бандиты, лжецы, фанатики...

Вот ведь, чёрт его знает, умный же человек. Более того, человек, бессомненно, выдающегося ума. А как начнёт дудеть в эту дуду, так и ум защёлкивается. Скажите Уолсингему: «Испанцы — беспринципные фанатики!» — поддакнет и сто примеров приведёт. Скажите: «Англичане — беспринципные фанатики!» — мрачно ухмыльнётся в бороду и ехидно прокаркает: — «Дражайший милорд, вы же как-никак университет кончали. Поэтому не можете не понимать, что “беспринципный” и “фанатик” — понятия аб-со-лют-но несочетаемые! Принципы, исповедуемые тем или иным фанатиком, могут быть истинны или ложны, могут заслуживать порицания или поощрения, даже восхищения либо казни — но любой фанатик, по определению уже — раб своих принципов. Сказанное вами сейчас логически противоречиво — и, стало быть, с формальной точки зрения, бессмысленно. Согласны?»

Сесил прямо-таки физически ощущал при беседе, как в мозгу этого умного человека вдруг что-то происходит, едва свернёшь на эту тему...

Чёрные — белые...

Заядлый шахматист, Уолсингем создал в кратчайшие сроки и сравнительно дёшево одну из наилучших в мире (считая «миром» не один современный, а вообще все времена и все народы) разведывательную сеть, «Сикрет Интеллидженс Сервис». И вот этого-то Сесил ну никак не мог постичь!

Он сам немало лет занимался грязноватым, но необходимым делом разведки и контрразведки — и потому знал не понаслышке, что достичь успеха в этом деле могут только люди оч-чень гибкие, до беспринципности, небрезгливые. Что в этом деле часто приходится налаживать сотрудничество с людьми не двухцветного, а многоцветного, пёстрого мировидения. И надо срабатываться и даже уважать таких людей, с точки зрения «чистого» протестанта вообще не имеющих прав на существование!

Потому что самый лучший агент, если почует, что хозяева его не уважают (а хороший агент, по определению, всегда чувствует точно и тонко!), перестанет хорошо работать, а при первой возможности предаст. Так каким же образом фанатик Уолсингем отыскал в себе ресурсы уважения и понимания?

Начиная думать об этом, Сесил всегда кончал тем, что сам себя ощущал перестающим понимать мир и людей, устаревшим и бесконечно усталым... Ему начинало казаться, что время, отмеренное Богом ему, давно кончилось, а он влез по ошибке в другую эпоху. В такие часы ему казалось, что видение мира в целом — такая же устарелая рухлядь, принадлежащая целиком прошлым векам, как готические соборы.

Уолсингем! Чёрно-белый, фанатичный Уолсингем был для него, умудрённого годами и опытом, загадочен и непостижим более, чем светская львица для нецелованного юнца! Новая, небывалая доселе людская порода... Ведь это не один Уолсингем, и иные есть... Да вот юнец этот, везучий Дрейк. Тоже таков. Не придумать и названия... Широколобый фанатик, что ли? Требует крайних мер — а испанцев, попадающих в плен к нему, милует. Дружит с черномазыми — и одновременно с работорговцами Хоукинзами. Как всё это в одной душе вмещается, не разрывая её?

Порою Сесилу казалось, что и государыня — в их стане, непонятных новых людей. Немноголюдном, но растущем и уже, несомненно, стане. И что ему их уж не догнать! Тогда вспоминались кембриджские, студенческие годы. Соревнования в беге, или, скажем, речная регата. Небольшая сплочённая стайка лидеров впереди — и тебе, толстяку, их уже не догнать... Вот-вот скроются за поворотом последние из них, издали сливающиеся в одно разноцветное, колыхающееся пятно, и ты останешься совсем один. Или, что ещё хуже, — не один, а среди толпы людей, не имеющих значения...

Но покуда он находил в себе силы встряхнуться, отогнать эти назойливые видения. Стало быть, пока ещё не стар! И все люди — это люди, те самые, которых он знает. Только кажется, что кто-то из них — иной, непостижимый...

И он удалялся в свой знаменитый (говорят, первый во всём королевстве) розарий, отгонял от нежнейших красавиц всех — и садовников, и леди Милдред — и через час-полтора был вновь готов к дальнейшим схваткам жизни...

3

Фрэнсис Уолсингем с детства любил пугать сверстников. Но чтобы удовольствие от этого было полным, неурезанным, истинным — ему непременно требовалось, чтобы пугаемые не подозревали, кто их напугал! Он с ранних лет научился ради такого торжества подавлять бесёнка тщеславия. Тот так и норовил выскочить и признаться: «Что, перепугались? А это был и не дьявол вовсе, а — я! Выдолбил тыкву, прорезал в ней три дырки — “глаза” и “рот”, вставил внутрь свечку, зажёг её, сунулся под ваше окно и заухал!» Нет, он стерпит, пренебрегая мигом торжества, — зато будет наслаждаться не один, а много раз, выслушивая вновь и вновь рассказы о неразгаданном и оттого незабывающемся ужасе...

Но ещё выше этого наслаждения было — наслаждение знать неведомое другим. Бессмертные слова пророка Исайи он понимал буквально! (Сейчас можно их прочесть на мозаичном полу центрального холла штаб-квартиры ЦРУ США в Лэнгли, штат Вирджиния: «И вы познаете Истину, и Истина сделает вас свободными».) С одною только малосущественной поправкой: могущество, а с ним свободу даёт не Истина с большой буквы, в философском смысле, а с малой, в житейском смысле.

Сейчас он создал организацию для получения знаний. Эти знания приносили его стране ощутимую пользу. Заговоры рушились потому, что «Сикрет Интеллидженс Сервис» знала о них. Покушения не удавались — потому, что «С.И.С.» знала о них. Мятежи подавлялись в зародыше (следовательно — быстро и малой кровью) потому, что «С.И.С.» знала о них. Дорогостоящие агенты разоблачались по той же причине. Вообще, не сильно преувеличивая, можно было б сказать: Англия потому только и смогла бороться с величайшей, богатейшей и сильнейшей страной христианского мира, не терпя в этой борьбе поражения с самого начала, что её секретная служба знала больше и узнавала раньше испанской.

В случае открытой войны в действие вступила бы секретная агентура на континенте и даже за пределами Европы. И уж тогда!.. Но увы, открытой войны не было и в обозримом будущем не предвиделось. Уж на что свирепый удар по солнечному сплетению получил Филипп Второй, когда молодой Фрэнсис Дрейк захватил «Золотой караван» на Панамском перешейке, — а и то стерпел! Не стал лезть на рожон. Да его и можно понять. Англия усиливалась с каждым днём. Не напали десять лет назад, когда мы были неизмеримо слабее, — пеняйте на себя...

4

После «удара в солнечное сплетение» Дрейк почти готов был смиренно принять опалу, как поджигатель войны и провокатор. «Ну да, этого я добивался — и добился! — с тайной гордостью думал он. — Это моя война! И мы её, в конечном счёте, выиграем!» Но он оказался вовсе не готов к тому, что произошло в действительности. Испанцы сглотнули обиду и списали убытки. Даже посол Испании не сделал общепринятого заявления о сумме ущерба. Так что и повода для опалы не было. Её Величество милостиво изволила принять подарки Дрейка. Но повелела в Вест-Индию покуда не плавать. Отношения с Испанией вроде бы наладились, покуда он плавал, так не надо дразнить врага...

Дрейк понял — и отошёл в тень, покуда «партия мира» сэра Вильяма Сесила... простите, ныне уж лорда Берли! — в силе. Он распустил свои экипажи и зажил мирной жизнью. Приобрёл в Плимуте дом и стал судовладельцем. Три фрегата купил он, имена их были: «Ридьютейбл», «Трайэмф» и «Виктэри» (по-русски соответственно: «Грозный», «Победоносный» и просто «Победа»), Обсуждал с почтенными купцами возможности вложения средств в мирную и доходную ост-индскую или левантинскую торговлю, или даже в торговлю с Россией. А почему бы и нет? Для начала выслать в Россию Тэда на разведку, а потом уж...

В итоге ни в какую из более десятка мирных торговых компаний Англии он не вступил — даже в наиболее близкую ему по духу и старейшую из всех — «Компанию купцов-авантюристов».

А принял он предложение тёзки своего, мистера Фрэнсиса Уолсингема, — и отправился на фрегате «Сокол», переданном ему в управление на время операций, в южную Ирландию. Там, базируясь в приморском местечке Квинстаун (ирландцы называли его Коб), препятствовал сношениям ирландских мятежников с Испанией и католической Бретанью, лишь шестьдесят два года назад окончательно вошедшей в состав Французского королевства и помнящей о былой независимости...

В это же время главнокомандующим войсками, воюющими против ирландских мятежников, был назначен Уолтер Деверэ, первый граф Эссекс. Он получил задачу: усмирить мятежников и пресечь их связи с Шотландией. Высадился он в Ольстере, на севере мятежного острова, можно сказать, одновременно с появлением Дрейка на юге Ирландии. В случае победы граф-главнокомандующий получал от короны... узаконение всех владений, какие ему «удастся сделать своими в ходе кампании» — но не путём захвата, что было бы нетрудно, а... «путём заключения полюбовных трактатов об уступке владений»! Ежели — вдруг — кто из ирландской знати таковые заключить пожелает! Её Величество очень любила раздавать такого рода милости, поощрения и награды, казне и гроша не стоящие.

Эссекс предложил Дрейку прибыть со всеми своими кораблями в Ольстер, на север острова, и возглавить все английские военно-морские силы в Ирландии. Дрейк счёл, что принесёт всему протестантскому делу много больше пользы воюя, нежели патрулируя, и принял предложение.

Так он впервые встретился с мистером Томасом Доути — секретарём графа-главнокомандующего.

Томас Доути был молод, но уже известен — своей набожностью, вкрадчивыми, мягкими (для того бурного века довольно диковинными и редкостными даже!) манерами и начитанностью. Он равно блестяще говорил и читал по-латыни и по-древнегречески и мог читать даже по-древнееврейски. Но при этом историки единодушно свидетельствуют, что гуманист Доути, участвуя в переговорах между своим патроном и главным фаворитом Её Величества Робертом Дедли, графом Лейстером, интригами своими весьма способствовал соперничеству и растущему недоброжелательству между обоими вельможами. Позднее он приложил руку и к перерастанию соперничества в открытую вражду.

Гуманист, эрудит, человек «нового покроя», мистер Доути всем поведением своим подтверждал правоту тогдашней (из Рима папского пришедшей!) поговорочки: «Итальянизованный англичанин — дьяволу любимый сын!» Будучи дворянином, хотя и нетитулованным, Доути использовал давнюю слабость Дрейка к «благородного происхождения» людям. Они стали приятелями...

5

Ирландские моря в ту пору кишели пиратами. Дрейк вступил в борьбу с ними — беспощадную и непрестанную, руководствуясь принципом: «Со злодеями — по-злодейски!» Его соратники были потрясены, репутации «пирата с небывало чутким сердцем» был нанесён жесточайший удар — но пиратство заметно пошло на убыль. В ирландских морях Дрейк вероломно нападал, нарушая собственноручно подписанные договоры; он подписывал договоры с пиратами лишь для того, чтобы усыпить их бдительность и получше подготовиться к нападению; сжигал корабли и прослывшие (скорее всего, заслуженно) пиратскими гнёздами прибрежные деревни, брал и казнил заложников...

На помощь взбунтовавшимся против англичан ирландцам прибыло две сотни шотландцев, которых здесь прозвали «красноногими» (по цвету обмоток). Эти горцы причиняли множество хлопот англичанам. Они прятались вблизи гарнизонов оккупантов, стойко перенося холод, ветер и дождь, — и наносили по ночам, в непогоду, жестокие молниеносные удары; они истребляли мародёров и просто отставших от части солдат противника; их пытались выманить на открытое место, даже с помощью ирландских перебежчиков, знающих места эти наизусть. Ничего не получалось. Граф Эссекс был в бешенстве.

Дрейк предложил нанести «красноногим» ответный удар — но не по самой их неуловимой роте, а по их родине — лежащему к северо-востоку от Ирландии острову Рафлин.

— Операцией будет командовать генерал Джек Норрис. Моё дело, в сущности, кучерское: доставить войска да высадить их на острове, — извиняющимся тоном, не глядя в глаза, сказал Дрейк Тому Муни, и сюда последовавшему за Фрэнсисом.

— Фрэнсис, опомнись! Вовсе это не твоё дело! Ты подумай о том, кто на том несчастном острове остался? Старики, женщины, дети да инвалиды!

— Поздно, Томми. Есть приказ графа-главнокомандующего! — невесело сказал Дрейк. — А тебе ведь известно, что на острове приказы графа Эссекса подлежат исполнению наравне с монаршими.

Старый моряк покачал головою и безрадостно сказал:

— Я пойду с тобой. Но мне это не нравится. Совсем не нравится, Фрэнсис!

...В военном отношении захват острова оказался делом лёгким — возможно, даже слишком лёгким. Горстка «красноногих» («гарнизон» острова, составленный из больных да увечных воинов, — тех, кого не взяли в Ирландию), бывших на острове, сдалась после первого залпа англичан, ни сделавши сама ни выстрела. Но Норрис — угрюмый вояка с ёжиком жёстких седых волос — дал своим людям юлю убивать. А его отряд, как оказалось, состоял из добровольцев, из которых у одного «красноногие» убили друга, у другого — брата, у третьего — увели любимую лошадь, у четвёртого — невесту обесчестили... И эти добровольцы набросились на шотландцев — как признавал Дрейк, когда позднее рассказывал Мэри об этой операции, — «как кровавые псы, спущенные с цепи». Обшарили весь выметенный штормами остров и перебили до единого всех, кого отыскали: около шестидесяти детей, женщин и стариков...

— Стыд! — хрипел старик Муни. — Позорная победа. Ну зачем ты позволил втравить себя в такое дело?

А и вправду, зачем? Норриса шотландцы и доныне именуют «Чёрным Джоном» — и вовсе не за цвет волос, брюнетом он как раз не был...

Ответ на этот вопрос можно дать, хоть он и не так прост. От природы Фрэнсис Дрейк был добросердечен. В испанских владениях в Новом Свете или вообще за пределами христианского мира мягкосердечие пирата было немаловажным подспорьем в деле. Испанские солдаты, дерущиеся с симаррунами, их в плен не берущими, ожесточённо, Дрейку сдавались порою без выстрела — ибо они были уверены, что этот-то ненормальный, добренький пират сохранит им жизнь. Обывателей сложновато было собрать в ряды городского ополчения, и уж вовсе непосильной задачей было принудить это ополчение воевать, если противником был знаменитый добрый пират Дрейк. Все знали, что он их семьи не тронет и никому из своей команды тронуть не позволит.

Совсем иное дело — в Ирландии. Тут он не с господами, не с угнетателями боролся, а с народом. И нужны ему были в Ирландии не добыча (что возьмёшь с неоднократно уже ограбленного, нищего народа?), не слава, а... А хорошие отзывы высокого начальства! Добиваться этих отзывов Дрейк готов был, даже перешагивая через себя.

Задуманное новое, великое, главное плавание требовало благоволения Её Величества (лично! Да, вот так! Размах задумываемого предприятия требовал поддержки на самом-самом высоком уровне) и расположения графа Лейстера, и лорда Берли, если удастся, и многих ещё влиятельнейших людей. Иначе было это предприятие просто неосуществимо. А никто другой в Англии, как считал Дрейк, не возьмётся свершить это.

Вот ради этого, великого, главного дела своей жизни Фрэнсис согласен был даже замараться, репутацией временно пожертвовать. Ему было, не забудьте, тридцать четыре года, и он не сомневался, что успеет поправить всё...

Что ж, своего он добился: когда осенью 1575 года Дрейк отплывал в Лондон, он вёз с собой официальное письмо графа-главнокомандующего к государственному секретарю с рекомендациями использовать опыт и знания, таланты и умения «подателя сего», неоднократно им доказанные в деле, для борьбы против Испании. Судя по его службе в Ирландии, он сможет причинить больший урон, чем кто бы то ни было другой в Английском королевстве.

6

Ко времени возвращения Дрейка из Ирландии политическая ситуация в Англии существенно изменилась — и притом как раз в выгодную для него сторону. Отношения с Испанией настолько обострились, что Уолсингем — несколько даже неожиданно для себя — получил практически единодушную поддержку, когда завёл речь о неизбежности войны и необходимости чрезвычайных расходов на подготовку к ней. Правда, палата общин, вопреки настоятельным рекомендациям правительства, не утвердила субсидии в необходимых размерах, урезав их в два с четвертью раза. Но это уже было не так важно. Общественное мнение в Англии заметно склонялось в сторону военной партии.

На партию Уолсингема поработали и козни иезуитов, и бесконечные заговоры в пользу Марии Стюарт, которых ведомство Уолсингема разоблачило, как поговаривали лондонские острословы, «на два более, чем их было в природе!», и неудачи нидерландских союзников Англии... Даже лорд-казначей, новоиспечённый лорд Берли, теперь остерегался открыто выступать против военной партии...

Открытию военных действий, не таясь, сопротивлялись только именитые купцы из Сити — точнее, те из них, которые участвовали или, по крайней мере, «имели интересы» в торговле с Испанией. Но в январе 1576 года в испанском порту был захвачен английский торговый корабль. Груз был конфискован, а команда брошена в застенки инквизиции. И принадлежало то судно не какому-нибудь малоизвестному купчику, нет! Судовладельцем был Томас Осборн, один из богатейших людей Англии, заместитель главы лондонской купеческой корпорации, первый вице-президент столичной биржи. Тут уж возмутилось всё купечество — что же получается? Никто не застрахован от инквизиции? А мистер Уолсингем дал сэру Томасу Грэшему, главе купеческого сословия королевства, полные заверения в том, что ни один человек на борту захваченного испанцами корабля не выполнял никакого задания секретной службы.

Считая уж теперь-то (наконец!) скорую войну с Испанией неизбежной, Уолсингем предложил Её Величеству отправить серьёзную морскую экспедицию для ударов по наиболее чувствительным местам испанской державы. Королева не возражала... При условии, что у Уолсингема в запасе имеется подходящая кандидатура на пост главы экспедиции. Уолсингем, ни минуты не колеблясь, сказал, что есть: таким человеком является прибывший из Ирландии пару месяцев назад мистер Фрэнсис Дрейк.

— Я его помню! — живо отозвалась Её Величество. — Да, он вполне подойдёт.

...Как это обычно делалось в той стране, в том веке, для финансирования экспедиции был создан «синдикат» (если уж быть точным — это было «товарищество с ограниченной ответственностью», ибо паи, хотя и использовались вместе, как единая сумма, не сливались, и возможные убытки каждый пайщик покрывал только в пределах вложенного пая) в составе, поначалу таком: мистер Ф. Уолсингем, граф Р. Лейстер, капитан лейб-гвардии Кр. Хеттон, лорд-адмирал Дж. Винтёр, братья Хоукинзы и сам Дрейк.

Подготовка к экспедиции началась в феврале того же, семьдесят шестого, года. Первый год заняла невидимая сторона этой многосложной работы: изучение карты, обработка вариантов маршрута, уточнение списков запасов, потребных в плавании, которое не один год продлится...

Тогда же была начата — и это было немаловажной частью плана — продуманная разработка широких мероприятий по дезинформации. «Испанцы не могут не прослышать о подготовке экспедиции такого размаха. Отлично. Они услышат столько, что головы вспухнут и полопаются!» — без улыбки, зловеще полыхая глазами из глубоких прямоугольных глазниц, сказал Уолсингем. И началось...

Дезинформация была многослойной и запускалась неодновременно. Источники утечки информации отбирал лично глава «Сикрет Интеллидженс Сервис», с точно рассчитанной разницей в степени достоверности.

Так, одну из стартовых версий разбалтывала по кабакам уборщица из штаб-квартиры лорда-адмирала.

Вторая версия пошла по тем кругам, куда еле-еле доходили смутные, искажённые отзвуки первой версии. Её — уже в светских гостиных — пускал в обращение непостижимо томный красивый молодой человек, по легенде младший сын лорда Бичема: проигрался и вынужден был, после скандала в семье, поступить на службу. На самом-то деле парень был клерком из конторы братьев Хоукинзов и был сыном герцога и гувернантки-француженки. Парень клял «дурацкие законы Англии», обрёкшие его на нищету, — и был, не без хлопот, завербован испанским резидентом в Лондоне. Брал он за свою информацию исключительно дорого, да ещё всячески поносил при встречах «испанских мракобесов»! Так что можно было верить... Третью версию разработали сами испанцы по намёкам, подготовленным в ведомстве Уолсингема и «неосторожно» оброненным командующим лейб-гвардией, блистательным сэром Кристофером Хеттоном в приёмной Её Величества, в присутствии нового испанского посла, слабого глазами, но великолепно слышащего дона Бернардино де Мендоса. А де Мендоса, бывший до Лондона послом в Париже, слыл в Эскориале серьёзным аналитиком — и версию из разрозненных намёков сэра Кристофера он успел выстроить ещё в карете, по дороге с приёма. И наутро её уж зашифровали и с нарочным отправили в Мадрид...

Ну и так далее, и тому подобное... Впрочем, следовать за подручными мистера Уолсингема хотя и увлекательно, — боюсь, что это отняло бы слишком много места и вынудило нас познакомиться со слишком большим количеством лиц, ни малейшего отношения не имеющих к судьбам Тэдди Зуйоффа и Фрэнсиса Дрейка...

7

Весной 1576 года Уолсингем вызвал Дрейка, крутанул глобус — и спросил, где, по его мнению, удар по испанской империи будет наиболее ощутимым, наиболее болезненным для испанцев. Дрейк показал на владения Испании в Новом Свете...

А через неделю его вызвали в королевский дворец. На высочайшую аудиенцию. И там Её Величество саморучно внесла крупную сумму денег, свой пай в дело! Елизавета Английская — и наличными внесла! Вещь неслыханная, расскажи о которой, никто из знающих Её Величество не поверит ни за что. Впрочем, рассказывать было не велено. Особенно лорду-казначею. Тому, кто язык распустит о высочайшем участии в финансировании экспедиции, королева обещала отсечение головы. Ни больше — ни меньше.

Особо следовало беречь от правды об экспедиции две пары ушей. Тут уравнены были испанский посол и лорд Берли. Потому что лорд-казначей, хотя и перестал выступать публично против военной партии, взглядов не переменил и по-прежнему готов на всё, лишь бы только избежать любых осложнений в отношениях с Испанией. Не зря Бернардино де Мендоса, человек неглупый, в первом же письме из Лондона своему королю писал: «...Во время моих разговоров с королевой я обнаружил, что она очень восстановлена против Вашего Католического Величества. Наиболее влиятельные из её министров — Лейстер, Уолсингем и Сесл (так в подлиннике. — К.) — отдалились от нас. Правда, последний, хотя и действует сейчас в согласии с ними, уклоняется от этой линии во многих случаях... Но он не желает порвать с Лейстером или Уолсингемом, ибо они имеют сильную поддержку... Это вынуждает друзей Вашего Католического Величества в Англии сообразовываться с обстоятельствами и ощутимо затрудняет их действия».

Королева подозревала своего мудрого канцлера ещё и в том, что он тайно поддерживает Марию Стюарт...

Дезинформация о готовящейся экспедиции Дрейка накатывалась на общество волнами, в которых беспомощно барахтались, а то и тонули, испанские агенты и дипломаты. Причём, стихийно следуя изобретённым веками позднее правилам этого дела, соратники Уолсингема вываливали людям на головы не ушаты заведомой, неразбавленной лжи, а тогда опытному, следящему за развитием событий в Англии разведчику не столь уж трудно было бы разобраться, чем его потчуют, не-ет!

В ведомстве Уолсингема правду разбавляли «липой», причём в разных случаях пропорция этого разбавления многократно менялась. Это и сбивало с толку...

Когда дошёл черёд до набора команд, нанятым впервые сообщено было — о, разумеется, под строжайшим секретом! С запрещением разглашать даже жёнам! — что экспедиция направляется в Александрию. Цель — разграбить крупнейший порт Египта и тем продемонстрировать сокрушительную мощь английского флота и склонить египетского губернатора — пашу, или как там его, — к восстанию против турецкого султана. Если восстание увенчается успехом, англичане станут лучшими друзьями возрождённого Египта — и получат за это разнообразные льготы и привилегии... Чушь, разумеется, — но заключал же французский король Франциск Первый в начале сего века союзный договор с турками!

Тем же, кто уже проверен в деле, кто плавал с Дрейком и ничем, как Боб Пайк, себя не запятнал, излагалась вовсе уж иная версия (кажущаяся куда более правдоподобной — особенно тем, кто сам видел или хотя бы слышал о делах Дрейка в Ирландии): Дрейк собирается на трёх-шести небольших кораблях выйти из Плимута, обогнуть с запада Ирландию — чтобы запутать следы — и причалить к берегам западной Шотландии. И выкрасть шотландского принца Джеймса, вывезти его тайно в Англию... А это ещё зачем?

Н-ну, предположим, для перевоспитания принца. Мать-католичка, небось, заложила основы такого отношения к религии, что если этого не свершить — через десяток лет Шотландия будет управляться королём, симпатизирующим папистам. Англия же тогда рискует оказаться зажатой в клещи... При этом замыслено все годы перевоспитания Джеймса Стюарта в истинно протестантском духе не позволять ему даже кратких свиданий с матерью! Что? Непонятно, к чему ещё и эта жестокость? Считаете, что она излишня? Поскольку мать и сын — оба будут пленниками в Англии? А вы не забыли, что первая красавица Европы, Мария Стюарт обладает загадочной, должно быть, от диавола, властью над мужчинами? Всё перевоспитание может пойти насмарку, если они хоть на миг свидятся!

При этом туманно намекалось на то, что охрана шотландского принца будет поручена тем же лицам, кто его похитит...

Этой версии вплоть до самого своего ареста придерживался и тогдашний посол Испании в Лондоне, дон Гуэро де Спее. А арестован он был 19 октября 1577 года. За то, что по уши вляпался в очередной заговор с целью ликвидировать Елизавету и возвести на опустевший английский трон Марию Стюарт! Ах, если б ему кто намекнул, что во главе этого заговора (или, точнее, «заговора», в кавычках), стояли Уолсингем, граф Лейстер и целая куча чинов ведомства государственного секретаря!

Мистер Фрэнсис Уолсингем мечтал создать когда-нибудь такой грандиозный заговор, чтобы в него втянулись все-все, без различия оттенков, силы оппозиции, и тайные приверженцы католицизма из северных графств, и отцы-иезуиты, и испанская агентура, и платные агенты короля Франции, и бескорыстные поклонники шотландской королевы, и... Ну, словом — все! И всем врагам разом, по одному сверхделу, отсечь головы! После чего сократить втрое штаты секретной службы и начать спокойно писать мемуары. Но увы...

Международная обстановка была накалена до точки самовозгорания. Граф Лейстер занимался укомплектованием, снаряжением и обучением войск, предназначенных для высадки в Нидерландах, в помощь Вильгельму Молчаливому. «Чёрный Джон» — генерал Норрис (помните по Ирландии?) — уже набрал отряд отборных волонтёров, чтобы сражаться в Нидерландах, но не под английским, а под нидерландским полосатым стягом...

Оксенхэм, как вы уже знаете, пытался постричь испанских баранов на Тихом океане. Это была частная экспедиция, финансируемая дельцами Сити. А Мартин Фробишер, другой известный моряк, модник с тяжёлым характером, в эти дни отыскивал в водах канадской Арктики северо-западный проход в Тихий океан и собирал (тоннами!) образцы показавшихся ему золотоносными пород. Испанской агентуре было за кем следить в те бурные дни.

Но мы уже целые годы не встречались с главным героем этой книги. А что он-то поделывал? Фёдор наш? Сейчас узнаете...

Глава 2

ЕСЛИ БЫ НЕ ПИРАТЫ...

(КОРОТКО О ТОМ, ЧТО БЫЛО БЫ, ЕСЛИ БЫ ДРЕЙК

НЕ ОКАЗАЛСЯ «ПОД РУКОЙ» У КОРОЛЕВЫ)

1

Впрочем, чтобы многое было понятнее, я должен, прежде чем начну рассказ о жизни в эти годы Федьки-зуйка, рассказать вкратце кое о чём ещё. Итак...

Как же вышло, что самая богатая, несравнимо даже ни с какой иной страной мира, самая большая страна мира, тоже несравнимая ни с великой Римской империей, ни даже с Британской империей периода максимального расширения, Испания стала постоянно нуждающейся в деньгах, малоплатёжеспособной страной? Ведь Филипп Второй однажды вынужден был даже объявить... государственное банкротство!

Как же вышло, что могучая сверхдержава начала приходить в упадок сразу же после своего рождения?

Ну да, она красовалась ещё века — как стоит порой века до кончающей с ним бури напрочь выгнивший изнутри тысячелетний дуб: внутри — мёртвая пустота дупла, в котором уже и не преет ничего, сухо, а снаружи — ещё ветки какие-то зеленеют, могучий ствол стоит... Великан несокрушимый!

Так вот, Испания как единое целое воссоздалась в том же году, когда Колумб открыл Америку под испанским флагом. До этого поворотного для пиренейских стран года на испанской земле теснились, часто воюя друг с другом и постоянно — со слабеющими мусульманскими эмиратами, королевство Кастилия, королевство Арагон, королевство Наварра, королевство Мальорка — не считая проглоченных одного за другим двумя первыми — королевства Галисия, королевства Леон и Астурия, я уж не считаю выкроенных из отвоёванных у «мавров» земель королевства Валенсии и Мурсии, Хаэна и прочих, сразу включавшихся в состав Кастилии и Арагона... После этого года вновь возникла единая, могучая Испания.

Так вот, само могущество молодой сверхдержавы парадоксальнейшим образом способствовало её преждевременному старению и упадку. А злейшие враги Испании всячески оттягивали окончательное крушение Испанской империи, не щадя при этом даже своей жизни. Как это так? А вот так! Сейчас увидите.

Завоевав полмира (ну, вообразите, если воображения хватит, государство без телефона и телеграфа, без теплоходов и самолётов, без копировально-множительной техники и без фотографии, без официозных газет и ТВ, и при этом включающее нынешние Кубу и штат Техас, Аргентину и Филиппины, Бельгию и Сицилию, Голландию и Венесуэлу, штат Калифорнию и по куску современных Франции, Туниса, Ливии и... и... и много чего ещё!), Испании пришлось выделить для управления этими владениями десятки тысяч чиновников и солдат. Страна пустела — а колонии требовали ещё и ещё людей! Охрана растянутых на десятки тысяч миль коммуникаций стала немыслимой. Центральное управление задыхалось от недостатка информации и принимало решения наугад, на основе, в лучшем случае, давно устаревших сведений. И, конечно, если бы решения центра исполнялись точно и в срок, Испанская империя рухнула бы уже в семнадцатом веке!

Но во владениях тысячи административных должностей занимали люди неподходящие, неподготовленные, а то и вовсе неграмотные, единственными достоинствами которых являлись принадлежность к Испанской нации и готовность служить короне, пренебрёгши более доходными, но рискованными делами. Такие управители попросту не способны были понять смысл коронных предписаний и потому не исполняли их. Самые умные из местных администраторов по крайней мере понимали, что нерасчётливо рубить сук, на котором сидишь, и резать куриц, несущих золотые яйца.

Такие берегли вверенные территории и участки управления от полного разорения.

Разумеется, не везде было так плохо: где-то случайно попал на место умный человек, где-то — опытный администратор из метрополии. Где-то слишком уж ленивый администратор передоверил управление индейским вождям, требуя только законных налогов да сверх того в свой карман кое-чего. И так вот, не благодаря, а вопреки заботам центра, империя кое-как сопротивлялась давлению молодых государств — Англии, Голландии, Турции, откусывающих тут кусочек, там кусочек от жадно проглоченного в первой половине шестнадцатого века, да так и не переваренного, не освоенного достояния Испании. А среди её владений то тут то там встречались громадные, богатые ресурсами территории, где никогда не ступала нога испанца!

Поэтому Елизавета Английская, утверждая права своих ретивых подданных на грабёж испанских владений, выдвинула принцип: «Принадлежит государству лишь то, чем оно фактически владеет!» А её «приватиры» высаживались в испанских владениях и околачивались там порой месяцами, не видя ни единого испанца!

2

Все мы в школе бегло проходили малопонятную историю с «революцией цен» на исходе Средневековья в Европе. Что же это было? А вот что. В испанских владениях к 1550 году добывалось ежегодно больше золота и больше серебра, чем во всех остальных странах христианского мира, вместе взятых — от Эфиопии до Шотландии, от России до Наварры!

Всё это золото и серебро обрушилось на испанский рынок. Цены вздулись во много раз. Следом стала расти стоимость жизни, оклады чиновников, взятки, зарплата мастеровых. Испанские товары стали небывало дорогими, несопоставимо с такими же товарами производства других стран. В самой Испании импортные товары вдруг стали дешевле отечественных! Зачатки капиталистической промышленности в стране, заметные к концу предшествующего, пятнадцатого, века, рухнули из-за неконкурентоспособности. Надвигался национальный крах.

И здесь Испанию, неожиданно для себя, спасли её злейшие враги!

Пираты отбирали у Испании значительные суммы денег и слитки драгоценных металлов. Попадая на рынки тех стран, откуда вышли в море пираты, эти ценности действовали, как и положено: шире предложение товара — ниже цены на него. А снижение цены на золото равно повышению цены всех других товаров.

И получилось, что пираты распространяли «революцию цен» на другие страны, смягчая тем её ужасные последствия для Испании! И тем оттягивали крах своего заклятого врага!

Разумеется, ни та ни другая сторона не осознавали, что они на самом деле делают друг для друга. И испанские власти искренне и даже остервенело воевали с пиратами. А пираты, не считаясь с риском для жизни, лезли, подобно Дрейку, в самое пекло ради добычи...

Попутно пират Фрэнсис Дрейк ввёз в Европу картошку, а пират Уолтер Рэли — табак. Безымённый французский пират познакомил христианский мир с ванилью (до пиратов ваниль ходила по Европе полвека — но в вещмешках испанской пехоты: её этим храбрецам в виде замены денег порою выдавали! И кроме испанцев, никто её и не нюхал!).

Существенен и вклад пиратов в летопись открытия мира. В шестнадцатом веке пираты основывали города в Бразилии (Форт-Колиньи и Сент-Августин, оба французские), в семнадцатом веке на Ямайке (Порт-Ройял, английский) и Нью-Провиденс на Багамах (тоже английский). Они описали значительные куски побережий Северной Америки (Дрейк), Огненной Земли (Кэвендиш), Северо-Западной Австралии (Дампир) и так далее. Известны многие виды растений, впервые научно описанных пиратом-ботаником Уильямом Дампиром; пираты, оставившие записки о плаваниях, впервые описали многие племена Нового Света, от Канады до Океании...

Но всё ж таки наиважнейшее, что они сделали, — растянули на века агонию Испанской империи. А если бы Испания рухнула под невыносимым бременем «революции цен» раньше? Что бы было тогда?

Высоко взлетать в туманные выси фантазий не будем, но на уровне современной политологии просчитывается примерно следующее.

Рухнула бы мощнейшая подпорка папского престола — и, как следствие, Реформация твёрдо победила бы в Германии, Польше, Венгрии. Лишённая папской поддержки Польша окончательно втянулась бы в орбиту шведского влияния. Лютеранская Швеция проглотила бы Северо-Восточную Германию, обратила Балтийское море в своё внутреннее озеро и надорвалась бы к концу восемнадцатого века, силясь прорубить себе окно в Чёрное море и в то же время освоить побережье Ледовитого океана до устья Енисея. В борьбе с сильной Швецией выковалось бы всегерманское единство на три четверти века прежде, чем в нашей действительности. И Наполеону противостояли бы возрождённая Германия, Великая Швеция и протестантская Венгрия. Это толкнуло бы его вместо попытки завоевать Россию на удар по Турции всей мощью — к повторению Египетского похода чуть севернее. В результате Турецкая империя развалилась бы, наследниками её на Балканах стали бы Россия, водрузившая наконец православный осьмиконечный крест на стамбульской Святой Софии, и Франция.

Англия принуждена была бы этим искать могущества не на Ближнем Востоке, а на Дальнем. Панамский канал построили бы не американцы, а англичане, полковник Лоуренс бунтовал бы не арабов против турок а, скорее всего, индонезийцев против голландцев...

И всё это, — «если бы» пираты не помогли ненамеренно своим злейшим врагам!

Так что вклад морских разбойников позднего Средневековья в мировую историю куда весомее, чем обычно думают...

3

Наконец, надобно сказать и о пиратском вкладе в распространение европейской цивилизации по миру! Десятки народов и множество стран узнали азы этой, ныне господствующей в мире, цивилизации именно от пиратов. И надо сказать, это не было наихудшим из возможного. Португальцы, придя в Индию, имели обыкновение в качестве своего рода «визитных карточек» присылать местным правителям корзины отрезанных носов и ушей их подданных. Пираты так не делали! Хотя в семнадцатом веке были такие, как Рок Бразилец, после отрубания руки или ноги у врага облизывавший саблю, чтоб не ржавела. Клинок он берёг, усач низколобый! Но к туземцам пираты были милостивее обычных колонизаторов. И самым добрым изо всех был Фрэнсис Дрейк...

Глава 3

И СНОВА «САМ С УСАМ»,

ИЛИ «ЧЁРНЫЕ БРИГАНТИНЫ»

1

В сущности, всё дело тут было в размере пая. Капитан Дрейк купил и обставил со своей доли после плавания 1572—1573 годов большой каменный дом, один из лучших в Плимуте, и купил три больших корабля. В доме всё, за исключением двух комнат, было на вкус Мэри. Только к убранству своей «каюты» — личного кабинета — Фрэнсис запретил не то что прикасаться, но и в помыслах сего не иметь жене. И ещё была одна, как тогда говаривали, «почётная спальня», совсем не на её вкус. В этой великолепной, но мрачноватой комнате с узкими окнами и тяжёлой мебелью всё было затянуто алым бархатом. Сделано это было с явным расчётом на одного почётного гостя — точнее, гостью. Её вкусы знали многие, а вот принимать эту худощавую даму у себя рассчитывать мог да-алеко не каждый. Дрейк рассчитывал.

Соплавателей в дом пускали охотно, но с условием: знать своё место и не претендовать на лишнее. Пировали на кухне, а столовая была для людей почище. Зато, кто умел складно рассказывать — врать или правду, всё едино, — мог всегда рассчитывать на вкусный и сытный обед и деревенское пиво: миссис Фрэнсис Дрейк в этом отношении не изменилась ни на волос, перестав быть мисс Ньютон. А в остальном... Мэри огорчало, что придётся приучить себя жить в кругу, ей чужом и непривычном, а у неё и манеры не те, и воспитание, и внешность. Руки доярки. Жёны олдерменов будут над ней потешаться! В лучшем случае — язвить заглазно и тонко ехидничать в лицо. А в худшем перед нею — а значит, и перед её Фрэнсисом — захлопнут двери приличных домов. И получится, что она вредит карьере мужа!

Муж застал как-то Мэри в слезах, но она отказалась объяснить, чем эти слёзы вызваны. Просто извинилась, сославшись на якобы нездоровье, — и не пошла на приём к мэру города. Всё потому, что в приглашении было сказано: «Приглашённые дамы должны прибыть с треном», а она не знала, что это такое — «трен». То ли это украшение какое, вроде браслета, то ли деталь платья...

И тогда Фрэнсис — нет, он всё-таки удивительный человек и замечательный муж! — без малейших с её стороны подсказок сообразил, что к чему и как выйти из этого малоприятного положения с наименьшими потерями для самолюбия Мэри, да и его самого. И как-то, дней через пять — да, точно, ещё и недели не прошло со дня приёма у мэра — муж сухо сказал Мэри, уставившись на огонь камина:

— Да, кстати, дорогая: с этого месяца придётся уменьшить наполовину твои «деньги на иголки».

— Хорошо, Фрэнк. Но, если на секрет, чем это вызвано? Придётся уплатить забытый должок? Или что другое?

— Другое. Я нанял новую домоправительницу. Миссис Холнерич с нами расстанется, а у нас будет работать миссис Олберс.

— А это кто такая? У кого она раньше работала и почему ушла с прежнего места, ты интересовался? — настороженно спросила Мэри.

— Интересовался. У герцога Кавендиша. Ушла потому, что молодая хозяйка подросла и стала соваться в хозяйство, а воображает о себе она даже для герцогини слишком много. Так вот платить мы ей будем в два раза больше, чем платили миссис Холнерич, — зато она разбирается в хороших манерах и всё такое, и тебя научит. Поначалу я думал попросить об этом какую-нибудь из светских дам подобрее, но потом от этой идеи отказался. Дамы есть дамы, даже самые добрые среди них (хотя ещё большой вопрос, а точно ли есть среди них добрые), а я не хочу, чтобы о тебе распускали дурацкие слухи.

— О, Фрэнсис, какой ты чуткий! — вскрикнула Мэри, прижимаясь нежно к мужу...

2

Корабли Дрейка были выстроены так, чтобы выдерживать любую, даже океанскую, бурю. И на каждом было полно новейших полезных приспособлений — от только что вошедших в употребление и здорово облегчающих работу талей типа «двойной гордень» до шканечных сеток, защищающих палубную команду от падения на головы рангоута и такелажа, сбитых непогодой или ядрами — неважно.

Теперь капитан Дрейк несколько лет мог не ходить в дальние плавания. Совсем уйти с моря он бы не смог. Но в Новый Свет, куда его всю жизнь влекло неудержимо, ему сейчас всё равно путь был заказан: после его возвращения из Вест-Индии испанские агенты и открыто, и тайно следили за каждым его шагом, и попытка Дрейка снарядить экспедицию немедленно повлекла бы за собой протесты по дипломатическим каналам — а этого правительство Её Величества ни в коем случае не желало, не допустило бы, а если такая экспедиция состоялась бы — не простило бы.

И он занялся «коммерческими грузоперевозками»: возил военные грузы в мятежную (как считали англичане), борющуюся с агрессорами за свою независимость (как считали ирландцы), Ирландию. Не то, чтобы он не любил ирландцев. Вовсе нет. И то, что они вопреки собственной выгоде и политическим интересам Англии яростно сражались за свою независимость, тоже можно было понять.

Но вот то, что они в судорожных попытках удержать ускользающую свободу прибегли к помощи испанцев и Святейшего престола, — вот этого Дрейк им простить не мог.

А его корабли могли перевозить даже кавалерию. А это и хлопотно, и нелегко. Ведь что это такое — возить кавалерию? Это — иметь вместительные трюмы с яслями и стойлами для лошадей; это, кроме того, — иметь вместилища для сена и овса; это также — иметь место для амуниции, оружия, боеприпасов; наконец, это — место для солдат и господ офицеров! При этом надо учитывать, что фуража следует брать с запасом — на случай, если бури удлинят путь.

Дрейковы корабли мирно ходили взад-вперёд через пролив Святого Георга. Хотя, разумеется, на них были и люди, и оружие, необходимые для того, чтобы догнать и потопить испанское судно, доставляющее мятежникам оружие, порох, пули, упряжь и деньги. А поскольку отношения между Испанией и Англией были мирными, приходилось, вопреки принципам Дрейка, не оставлять живых свидетелей — пускай испанские адмиралы маркиз де Санта-Крус и Луис Рекесенс-и-Суиньга спишут ушедшее в тайный рейс судно на бури, столь обыкновенные в этих неприютных северных водах!

3

Такими делами был занят капитан Дрейк. Не будем кривить душой — он едва терпел это относительно спокойное существование. Он мечтал о большой войне с окаянными папистами.

А Федька-зуёк? После возвращения в августе семьдесят третьего года он мог найти покладистую и симпатичную вдовушку и снять комнатку и угол — комнатку в доме и угол в сердце хозяйки. Ему ведь было уже восемнадцать полных лет... Его доли хватило бы на год такой «почти семейной» жизни, а если попадётся вдова со скромными желаниями — то и на полтора.

Вторая возможность — спустить эти же денежки по кабакам и гостиницам, месяца за два-три-четыре шумных кутежей. И затем искать работу. Наконец, последний вариант был — денежки сберечь и начать копить, сразу же устроившись на какое-нибудь каботажное судно матросом. И жить трезво, прижимисто, лет до сорока, чтобы иметь обеспеченную старость: домик, камин, может быть даже — садик с розами...

А помогать англичанам с ирландцами воевать — ну, уж это нет. Фёдору они ничего плохого не сделали. А те немногие ирландцы, которых он успел узнать лично за четыре прожитых в Англии годка, ему скорее даже нравились. Может быть, даже больше англичан. Казалось, они куда больше смахивают на русских, чем какой бы то ни было другой народ на свете: бесшабашные, так же на голый «авось» рассчитывающие; и пропойцы такие же... Только и отличаются тем, что куда нетерпеливее русских и оттого драчливее. А так — та же удаль, широта, лихость... Но что не так терпеливы — скажите, какой же русский долготерпеливец не завидует порой, хотя на миг, нетерпеливым и несдержанным людям? А? То-то...

Ну а теперь надо обдумать по порядку. Найти вдовушку и пожить годок... Пока так говоришь «вообще» и воображаешь себе эту вдовицу и доброй, и ласковой, и некрикливой, и такой, и сякой, какую хочешь, — чего лучше и желать-то? Ищи и переселяйся, да поскорее! Но как посмотришь вокруг: кто из моряков устроился таким образом — у каждого свои беды с сожительницами. Та сварлива, та пьянствует, та вертихвостка, не удержишь, хоть лупи до полусмерти... То грязнуля, то бесхозяйственная, то ленивая...

Просидеть по кабакам все деньги — это тоже не по нему. Во-первых, обрастёшь по пьянке такими друзьями, с какими в трезвом виде и здороваться не захочешь. Во-вторых, всё кончится уж слишком быстро. В-третьих, уж больно противная штука — похмелье. Да и в тот день, когда пьёшь, бывает плохо, если перебрал сверх своей нормы. И, в-четвёртых, это же начать легко, а кончить куда как сложнее: вон у них на «Св. Савватее» был запойный, так он сколько раз хотел бросить пить и не мог никак! И как не лечился от своей «горькой слабости» бедняга! И травами, и заговорами, и у русских бабок, и у датской колдуньи, и у польского лекаря... И всё без толку. Пока трезвый — человек как человек и даже хороший человек-то. А как надерётся — тьфу, совершенно скотского облика существо, и не понимающее слов.

Третий путь: плавать в каботаже и копить... Но Фёдор уж нюхнул Нового Света — и хотел теперь заморских плаваний, пищи небывалого вкуса и цветов небывалого запаха, и птиц небывалых расцветок...

4

Он отдохнул пару месяцев, в Лондон съездил, отпустил усы — такие, чтобы его самого, по крайней мере, не смешили. И...

И в один прекрасный день — ясный, почти сухой, если не считать обычного для октября утреннего тумана, он заявился в фирму братьев Хоукинзов. Сначала — в контору по найму. Там толкался всякий морской народ — и видно было, что иные тут и живут. В одном углу ели жареную рыбу, в другом играли в кости, в третьем разглядывали замусоленную, но «верную» карту с обозначением кратчайшего пути из Новой Гранады в легендарное Эльдорадо и спорили о днях пути по означенному маршруту — если на мулах... А в четвёртом углу сидел квадратный человек в полосатой фуфайке и спал, укутав голову в задранную на спине куртку. У входа пожилой рябой моряк настойчиво уговаривал презрительно хмыкающего чахлого юнца купить попугая по невероятно низкой цене. Общий гвалт затихал, только когда распахивалась дверь к клеркам и сиплый голос каркал: «Кто там следующий?»

Фёдор занял очередь, уселся на неструганую лавку и за часы ожидания вызнал, что сейчас снова усилилась «партия мира», — и по этой причине государственной поддержки «джентльменам удачи» более не оказывают: субсидий заморским экспедициям не дают, из казённых доков корабли Хоукинзов выгнали, а уж о том, чтобы заполучить в экспедицию королевский военный корабль, как не раз бывало прежде, нечего и думать. Так что не то удивительно, что братья свернули операции на три четверти, а то, что фирма вообще ещё существует. Правда, людей в плавание набирают теперь не всех подряд, какие и сколько ни явятся, как ещё полтора года назад, — а с большим разбором, и контракты заключают не более, чем на один рейс. Потому, дескать, что хозяева и те не знают, будет ли второй и когда.

Он узнал также, что, борясь с пиратством и даже, ради укрепления мира, с приватирством, правительство тем не менее исправно прибирает к рукам свою долю добычи в виде налогов. А мистеры Вильям и Джон Хоукинзы, будучи искренними патриотами своей страны, эти налоги платят. Регулярно и ничего не утаивая из своих — весьма, надобно сказать, трудноучитываемых — доходов. Ну, или почти ничего. Так разве, по мелочи, случаем; то обмер судна не совсем точно произведут, если налог с кубофута вместимости берётся, то с календарём напутают, если налог берут с дней пребывания судна в открытом море... Всё это мелочи. А в основном-то...

Иначе и нельзя: мы же — страна небогатая: один испанский город Севилья, в Испании ещё и не самый главный, имеет годовой доход более, чем вся Англия, с Лондоном и фермами, со всеми городами и рыбачьими деревушками. Если зажиточные люди, к примеру, будут богатеть, а налоги не платить — это что же получится? Так мы вообще никогда богатой и могучей державой не станем!

Фёдор подивился: про то, что Англия должна стать великой и могучей державой, с жаром рассуждали немытые, небритые и полутрезвые мужики, еле-еле грамотные. И они говорили об этой Англии: «мы»! Не лорды, не князья и не епископы, простые люди, из тех, которых здесь вешали ежедневно по малейшему поводу. И Фёдор подумал: «А что? Очень даже свободно — если у них тут распоследний матрос с жаром говорит: “Мы должны стать и мы непременно станем великой державой!” — станут!»

Он вспомнил, как в России стрельцы идут умирать за страну, которая исполосовала им спины проволочными кнутами, — и с тоской подумал о тех будущих временах, когда главными в мире странами будут Россия да Англия да ещё Китай какой-нибудь: кто был там, сказывают, что народу в Китае столько же, сколько и во всех остальных странах мира, от негритянских до скандинавских... Почему с тоской? Да потому, что ему этого не увидеть. Не дожить. А впрочем, может быть, оно и к лучшему: уж больно мы разные, не вместе будем, а снова перетягивание каната начнётся — кто кого. И тут уж, когда не французы с голландцами или там португальцы с греками, а русский с англичанином схлестнутся — тут уж небу жарко станет! Потому как и те и другие заядлые...

От этой высокой политики Фёдора оторвало оживление в полутёмном «зале ожидания»: то все говорили: «Нет», «Нет», «Не сейчас», — и вдруг пришёл главный клерк с какой-то вестью от мистера Хоукинза. И взяли одного, взяли через человека второго — и, сразу следом — третьего и четвёртого! Сомнений уж не оставалось: братья Хоукинзы засобирались в новую — притом большую — экспедицию! Фёдор успокоился: уж если комплектуют команды — и для него местечко найдётся. Оказалось — зря успокаивался. Когда подошла его очередь — спросили рекомендательные письма, а он не догадался взять. Спросили, какого вероисповедания, — крякнули, глаза выпуча, когда услышали: «православный» и сказали: «К сожалению, мы берём только протестантов, принадлежащих к англиканской церкви. Извините». И, Фёдор ещё выходил, слышно было за спиной: «Православный? А это ещё что? Новая секта? Или как?»

Тогда Фёдор вскинулся и решил, что терять ему теперь нечего, и остановился. И сказал:

— Ладно. С вами, я гляжу, каши не сваришь. А где бы мне повидать хозяев фирмы? Мистер Джон Хоукинз ведь меня знает по предыдущему плаванию... — (Хотя с чего бы ему знать? Но вдруг на эти бумажные души подействует?). Увы, здешние клерки фирмы Хоукинза оказались народом тёртым: они не вздрогнули, не поразились, а сказали равнодушно: «Иди-иди, нечего нам тут заливать. Мистер Джон занят важными делами. И-ди!»

И тогда Фёдор, чисто по-русски осмелев от безнадёжности своего положения, стал пытаться пробиться к как можно более высокопоставленным служащим фирмы. Пока наконец в одной из пыльных комнатёнок клерк не сказал клерку: «Настырный какой русский! А пошлём его к самому мистеру Боутсу! В другой раз неповадно будет!» И другой с понимающим гадким смешком поддакнул: «Давай! Уж кто-кто, а наш мистер Боутс умеет так отбрить — в другой раз и не полезет к нам!»

И его отвели к главному клерку фирмы — как бы дьяку, по-нашенски говоря, — которого все тут боялись.

Надобно вам сказать, что уже вид мистера Боутса был прямо устрашающе недобрым. Громадного роста пузатый дядька в тёмно-коричневой одежде с чёрным крахмальным воротником, чёрными пряжками на башмаках и чёрным широким поясом. Его обвислые щёки скрывались за пышными усами, свисающими ниже щёк и цвет имеющими самый неопределённый. Как бы зеленовато-русый, но иногда, как мистер Боутс голову повернёт, с более освещённой стороны как будто пшенично-светлый... И глаза тоже неуловимого оттенка, пивного какого-то, что ли. Но этот мрачный пузан неожиданно посочувствовал Фёдору и, как бы извиняясь за это перед своими подчинёнными, пояснил им:

— Э-э, я понимаю положение — прямо скажем, незавидное — этого молодого человека: как раз в его возрасте или чуть постарше я испытал в Голландии, в Дордрехте, что это такое — быть «нежелательным иностранцем». Так рекомендательное письмо вам мог бы написать капитан Фрэнсис Дрейк? Хм-м, человек он молодой, но в нашей фирме уже известный. И вы уверены, что мистер Дрейк охотно дал бы о вас благожелательный отзыв?

— Конечно! — воскликнул Фёдор. И, сникнувши, добавил тихо:

— Вот только он сейчас в Ирландии, и я понятия не имею, как с ним связаться. Хотя ведь можно попросить миссис Мэри...

— Хм-м, так вы и в дом мистера Дрейка вхожи?

— Ну да, — сказал Фёдор и честно выдавил (очень не хотелось это говорить, это ж всё равно что на суде против самого себя свидетельствовать!): — Вхож-то вхож, но это, говоря по чести, мало что значит: мы все, кто с мистером Фрэнсисом плавал больше, чем по одному разу, туда вхожи. Хотя я стараюсь там не бывать, пока хозяина нету.

— Не-ет, молодой человек, это вовсе не мало значит. Кстати, правильно ли я вас понял, что вы не один раз плавали с мистером Дрейком?

— Ну да. Три последних плавания подряд, считая от...

— Стоп-стоп-стоп, молодой человек! Не надо пояснять, я вас понял. Мистер Браун, будьте любезны, позовите мистера Доркинга. Пусть зайдёт, как освободится.

Самый юный из трёх клерков, писавших или переписывавших бумаги за барьерчиком, поспешно кинулся в коридор, а устрашающий мистер Боутс невозмутимо продолжал:

— Да, кстати: у нас же ещё одно дельце. Если вы плавали с мистером Дрейком, ваше имя внесено в судовые роли, верно?

И он испытующе уставился на Федю маленькими пивными глазками в сетке морщин разнообразной глубины и направления. Фёдор совершенно спокойно выдержал его взгляд, ибо судовую роль «Лебедя» помнил совершенно точно: чернильное пятнышко у буквы «а» в фамилии капитана, сгиб между фамилиями плотника Кокса и кока Питчера, свою фамилию, имя и прозвище (в скобках). А мистер Боутс, не отрывая цепкого взгляда от Фёдоровых глаз, рявкнул:

— Эй, кто-нибудь там! Бегом в архив! Принести сюда судовые роли «Лебедя», «Паши» и...

— «Дракона», — подсказал Фёдор и по взгляду, почти заговорщическому, почти подмигивающему, понял, что хитроумный мистер Джереми Боутс и не думал забывать название второго судна сверхтайной экспедиции 1569—1570 годов. И закончил, почти уверенный, что этот страховидный добряк знает то, что он сейчас скажет, заранее. Хоть и непонятно откуда:

— Только, вообще-то, это вовсе ни к чему. Я плавал на «Лебеде» и совсем недолго на «Паше», когда капитан перешёл на него.

— Ну хорошо. Подождём. Значит, вы всегда плавали на флагмане, всегда рядом с мистером Дрейком. И если капитан переходил на другое судно, он брал с собою вас. Так?

— Да, так.

— Не слугу, не посыльного, а матроса?

— Да. Вначале — просто юнгу.

— Вам это не казалось странным?

— Не моё дело, мистер Боутс. Я предоставил капитану Дрейку самому решать, кто ему нужен и зачем, — нахально сказал Фёдор. Уж тут-то его не собьёшь, уж что такое флотская дисциплина, он сызмала знает!

Принесли пропылённые свитки. Что ж, мистер Боутс мог из этих бумаг сделать вывод о том, что московит в этом документе значился. Как его... Тэд Зуйофф (Рашенсимен). И, как водилось в фирме братьев Хоукинзов, после каждого рейса рукою капитана ставились против каждой фамилии членов экипажа цифры: оценки за рейс по десятибалльной системе. Против фамилии Зуйоффа стояли три цифры: 6, 7, 8. Это означало не только то, что молоденький русский морячок действительно участвовал и в последнем вест-индском плавании Дрейка, и в обоих подготовительных, с особою миссией, плаваниях. Это ещё и то означало, что мнение капитана Дрейка, известного своей привередливостью к экипажам и слабостью к парням из Девоншира при видимом отсутствии иных слабостей, об этом щенке был неизменно высокого мнения. Более того, мнение его об этом щенке улучшалось тем более, чем лучше он его узнавал!

У мистера Джереми Боутса был почти научный склад ума: он, к примеру, каждый год тщательно записывал (и никогда эти записи не терял) дату первого снегопада и первого весеннего дождя, день зацветания вязов и появление на рынке первых примул. И он подумал вот о чём: иноземец, совсем юный, которого уже ценит мистер Дрейк, — а уж кто-кто, а мистер Джереми Боутс умел разбираться в людях, ибо перевидел их на службе отцу и сыновьям Хоукинзам многие сотни. И он предвидел великую будущность капитана Дрейка.

Разумеется, о том, сколь высокого мнения капитан Дрейк об этом юном иноземце, мистер Боутс сообщать мальцу не стал.

Но вот тот ли это Зуйофф-Рашенсимен? Чтобы твёрдо убедиться в этом, нужна была ещё одна, последняя, проверка. Её-то и надлежало произвести мистеру Доркингу, вызванному, а точнее — приглашённому минут сорок пять назад.

5

Доркинг вошёл не как подчинённый, а как равный к равному. Надо сказать, что место этого молчаливого джентльмена в служебной иерархии фирмы Хоукинзов, а тем более, выполняемые им функции, оставались загадкой для коллег. Сидел мистер Доркинг один в узкой каморке, до потолка заваленной бумагами и тёмной. Обед приносил с собой и съедал в одиночестве — так что по съедаемому им ежедневно никто не мог определить, богат он или беден, женат или холост. Судя по манерам — холост и к тому же пьянчуга. Но судя по внешнему виду — какая-то довольно домовитая женщина о нём заботилась-таки.

Итак, в кабинет мистера Боутса вошёл тощенький, плоховато побритый брюнет с прилизанными волосами, закрывающими уши, и с воспалёнными глазами пьяницы. Впрочем, неожиданно пристальный и умный их взгляд заставлял усомниться в том, да точно ли перед вами пьяница, — хотя дрожание всех членов мистера Доркинга как будто подтверждало общее мнение о пьянстве мистера Доркинга.

Доркинг молча выслушал задание главного клерка: «Будьте любезны, установите, тот ли перед нами парень, что плавал с капитаном Дрейком в последние три заокеанских плавания», кивнул и недоверчиво переспросил:

— Что-что? Во все три? Я не ослышался?

— Да-да-да.

— В три подряд, включая... Надо же! — почти восхищённо сказал Доркинг и, подняв глаза к белёному, неровно оштукатуренному потолку с чёрными дубовыми балками, погрузился в неподвижную задумчивость на пару минут. И вдруг резко спросил:

— Так как по батюшке кличут кормчего на лодье «Святой Савватей»?

Тон был такой резкий, что Фёдор вздрогнул. И уж тогда сообразил, что... что вопрос задан по-русски![1]

6

Итак, проверка закончена, и Фёдор её выдержал с блеском. Потому что главный клерк в результате проверки порылся в своих бумагах, покивал своим невысказанным мыслям — и огорошил:

— Ну вот, мистер Зуйофф. Вы приняты в состав новой экспедиции мистера Джона. Должность — старший матрос и третий кандидат на должность третьего помощника капитана... Знаете, что это такое? Если убь... э-э-э... Если вдруг умрёт офицер, его место занимает первый кандидат на эту должность. Если умрёт вновь назначенный — второй кандидат займёт место. Сейчас я объясню, где стоит ваше судно, когда и куда идёт. И где познакомиться с капитаном Лэпстоком...

Фёдор молчал. Он не мог освоиться с мыслью, что он теперь не жалкий иностранец, нищий, не имеющий ни дома, ни работы, подлежащий, в сущности, аресту как бродяга, — а кандидат в офицеры заокеанской экспедиции! Мир перевернулся в один миг — и привыкать к новому его положению придётся, небось, полрейса.

7

И вот Фёдор снова ушёл за моря. Сначала — за неграми в Гвинею. Но у островов Зелёного Мыса экспедиция попала в безоблачный штиль. И три галеона стояли день, два, третий ... Как принято было в ту пору в английском флоте, «нет продвижения — нет и полной пайки». И экипаж перевели на четверть нормы солонины, полнормы сухарей и пресной воды. Голодновато — так и работы не было. Паруса свёрнуты — чтобы, если вдруг налетит внезапный шквал, не натолкнул суда друг на друга. На востоке виднелась уходящая в редкие белые облака остроконечная вершина горы Святого Антония, что в южной части Сайту-Антуана, самого западного в группе островов Зелёного Мыса, — а команда уже соскучилась по твёрдой земле, по зелени и свежей пище. Но этот берег был недоступен. Португальские власти занесли «Жоана Акиниша» — так они именовали Хоукинза — в чёрный список. Считалось, что он грабит португальские владения, когда он покупал в Верхней Гвинее у тамошних вождей подданных и пленников за железные изделия, оружие и красители для тканей (увы, невозвратно кануло в Лету то баснословное время, когда отец мистера Джона менял на здоровенных, могучих невольников безделушки вроде стеклянных шариков, зеркалец и бисером шитых кисетов). Хотя случалось, особенно на сыром, заражённом, по словам самих местных жителей, двадцатью двумя различными лихорадками, Невольничьем Берегу[2], что вожди не подозревали, что их исконные земли — «португальские владения».

И матросы в кубрике бывали только по ночам, а остальное время околачивались на баке, разглядывали недоступный берег, сочиняли небылицы и пересказывали друг другу — причём случалось, и даже не один раз, что история обходила по кругу всю команду и возвращалась в уши того из матросов, из чьего рта впервые вышла, не узнаваемая даже тем, кто её придумал или впервые поведал. Наконец к исходу третьего дня северо-восточный пассат слабо задул вновь. Матросы Хоукинза торопливо подняли фор-марсели, чтобы вернее поймать ветер, более ощутимый на высоте, — и корабли начали медленно отдаляться от архипелага...

И тут на севере, за кормою, кто-то из младших офицеров увидел каравеллу, которую какой-то упрямец-капитан гнал, лавируя, против ветра. Она стояла на месте... Нет, её даже сносило к югу! И, судя по зелёному кресту святого Иакова на фоке, каравелла была португальской!

Хоукинз созвал военный совет с участием тех кандидатов на должности, что служили на флагмане. И, открывая заседание, без обиняков сказал:

— Господа, что там за кормой по левому борту? Там португальская каравелла, вопреки очевидности пытающаяся пройти на северо-восток, против пассата. Ещё Колумб догадался, что этого лучше не делать. Почему она так стремится на северо-восток? Одно из двух: либо её капитан — идиот, давший обет бороться с ветрами, либо на борту скоропортящийся груз, который нужно срочно доставить. Какой скоропортящийся груз может везти португальская каравелла из Гвинеи? Естественно, чёрных рабов. Их ведь нужно как можно скорее доставить на рынок, потому что рабы в цене только живые. А дохнут они у португальцев каждодневно. И у этого бедняги-капитана каждый час на счету, ибо каждый час несёт убытки ему и его хозяевам. Какие будут мнения?

Ему ответил дружный хор:

— Захватить каравеллу!

— И я так считаю. Как говорит в таких случаях некоторым из вас знакомый мой молодой друг Фрэнсис Дрейк, «надо облегчить португальцам непосильное бремя, избавить их от прискорбной необходимости бороться с пассатом». Не так ли?

Господа офицеры загоготали, а Фёдор подумал: «А они до дна знают друг друга — Хоукинз и Дрейк. Точно слова живого капитана Фрэнсиса Дрейка!»

— Есть предложение: поворотить на норд, идя на таком расстоянии, чтобы не терять каравеллу из виду. А через несколько часов, когда португалец уморит своих матросов непрерывными перекидками парусов с галса на галс, — увеличить ход и идти на сближение! — сказал кто-то — Фёдор не уследил, кто именно.

— Но наши матросы тоже устанут, нам ведь тоже лавировать придётся, — возразил первый помощник капитана Эндрю Реджиннес.

— Не столько, если мы не станем повторять каждый их манёвр, а сначала отойдём мористее, идя не против ветра, а в полветра, почти на чистый вест, а потом свернём на сближение, забирая круче к осту, чем португальцы. Практически в таком случае нашим матросам всего-то и придётся один раз перекинуть паруса с галса на галс. А португальцы это сделают за то же время десять раз, и у них не будет сил нам сопротивляться, — возразил капитан Лэпсток. На том и порешили.

Расчёт оказался верным: португальцы не сделали ни выстрела, ни клинками не махали — и были, кажется, только рады избавиться от своего ценного груза. Хоукинз заполучил сто семьдесят здоровых негров с Перцового Берега — загрузили в устье реки Святого Жоана двести невольников из племени кру, но тридцать уже отдали Богу душу за девять дней в море.

Адмирал англичан, мистер Джон Хоукинз, заявил, довольно почёсывая средним пальцем левой руки бородку, что такая бескровная удача — добрый знак и теперь всё пойдёт на лад. Португальцев ради доброго почина решили отпустить без обид, даже не выясняя, кто из экипажа был прикосновен каким-либо образом к инквизиции либо на ком кровь англичан. Но португальцы и этому акту редкого милосердия не особо обрадовались.

— Вы что все как сонной мухой укушенные? — возмутился Хоукинз. И португальцы, перетолковав между собой, вытолкнули тёмно-бронзового, как араб или цыган, «нового христианина», то есть, попросту, крещённого еврея:

— Вот, пускай Переш расскажет. Он лучше знает и болтать горазд.

Ну, Переш так Переш. И англичане услышали такую историю без конца:

— Наш король, его величество Себастиан Первый, хочет жениться. И была у него невеста — красавица, роду преславного, веры католической. Блядища, правда, на всю Европу знаменитая сызмала — принцесса Марго Валуа французская. По матери — Медичи, итальяночка, то есть. Да знаете вы её.

— Королеву Марго? Да уж наслышаны. Но... Погодите, она же как будто уже замужем за Генрихом Наваррским. Притом протестантом. Или не так?

— Да нет, всё так. Но числилась она невестой нашего бедного короля чуть не до своей свадьбы. И когда француженка отказала нашему королю — бедняга с горя помешался. Потому что уже не первый случай, когда ему дают слово, а потом в самый последний момент возвращают колечко. Ну а в Марго он, видимо, всерьёз втюрился и после её свадьбы, да ещё с еретиком, стал задумываться, уединяться, книжки читать. .. И внезапно сходил пешком в Белемскую обитель и там объявил, что готовится в крестовый поход! Нет, вы подумайте! В наше время и крестовый поход! В шестнадцатом веке!

— А против кого? Турок ему не победить, это заранее, ясно...

— Против марокканцев, мавров по-нашему. И вроде идти должны не одни желающие, а все мужчины страны поголовно.

Впрочем, наш король давно уж со странностями, чтобы не сказать похуже. И не спорьте со мною, что это не так: я-то собственными глазами видел, как у него начиналось. В шестьдесят девятом году, в самую жару, значит, в конце июля, нашла на Португалию чума. Ну, я, как и многие, ушёл спасаться от мора в святое место — в монастырь Алковаша. Слугой при звоннице. Тут прибывает его величество дон Себастиан. Его величеству взбрело в голову немедленно полюбоваться прахом великих своих предков. Сначала на отца, потом на Мануэла Счастливого (своего деда). И так до Ависского магистра... Ах да, вы же иностранцы и не знаете нашей истории. Это, в общем, основатель нынешней династии. Посмотрел дон Себастиан на своих предков, пригорюнился и говорит этак тоскливо: «Нет, это не великие государи. Вскрывайте гробницы королей Бургундской династии!» Ну, сами понимаете: слово короля — закон, перечить никто не стал. И как дошли до Аффонсу Третьего — король наш ожил, взволновался, аж покраснел. И завопил во всю мочь: «Вот! Вот он, истинно великий государь! Во всех отношениях гигант! Семеро законных детей, да пятеро бастардов, и сам четыре с половиной локтя ростом. И воитель величайший — ибо он отвоевал у мавров королевство Алгарви! Вот на кого желаю я быть похожим!»

А между прочим, в нашем монархе — да хранит Господь его дни и жизнь его! — более австрийской крови, нежели испанской, и более испанской, нежели португальской. И воитель из него аховый, ибо всё своё детство он тяжко и длительно хворал. И после всех перенесённых болезней стал кривобок, разнорук, косолап и чуть-чуть хром. Так что навряд ли ему удастся походить на великого завоевателя Аффонсу Третьего хоть чем-нибудь.

Вот с тех пор он, прямо на моих, можно сказать, глазах, и рехнулся. Подавайте ему войну с сарацинами — и точка. А какие сарацины, где? Их из Европы последних выгнали за полвека да его рождения! Какие же мавры, я вас спрашиваю? Этот безумец твёрдо решил загнать всю славную португальскую нацию в африканские пески и положить её там! И сам во главе ляжет! И ради чего — непонятно.

8

Облегчив португальцев, освободив их от тяжкого труда — пробиваться против пассата, англичане оказались перед трудным выбором: возить рабов в трюмах, идя в Гвинею, пока наберёшь достаточное для прибыльности дела количество рабов, — отобранные у португальцев невольники перемрут в трюмах; отправить одно судно в Вест-Индию для срочной продажи этих ста семидесяти, или, вернее, тех, кто останется в живых из ста семидесяти, — риск. Отберут испанцы товар, ещё и экипаж схватят и на галеры отправят, а судно конфискуют. Нельзя идти в испанские моря на одном корабле. Риск слишком большой.

Джон Хоукинз вновь созвал полный состав военного совета, и так как вопрос был труден настолько, что решения Хоукинз не имел, он предложил высказаться третьим кандидатам первыми. И когда дошла очередь до Фёдора, он, кашляя от смущения, сказал:

— По-моему, надобно вот из чего исходить. Негров ещё добыть надо никак не менее двухсот, а лучше четыреста — так? А негры водятся только в Африке. Значит, идём в устье той самой реки Сент-Джон, где португальцы этих негров добыли. Причаливаем...

Чёрт, опять его настигло это дурацкое смущение! Опять он стоит, глотает слюну, которая никак не проглатывается, точно он навсегда разучился это делать, и думает: «Столько людей, солидных, опытных, взрослых. И до меня ли им сейчас? Нужно ли им то, что я скажу?» И вместо того, чтобы думать над тем, что говорить, он теряет время, думая над тем, говорить ли вообще...

Кое-как он справился с собою настолько, чтобы начать говорить — хотя и не своим, задушенным голосом:

— ...Причаливаем, высаживаем негров. На свежем воздухе смертность у них снижается — и меняем их на свеженьких у их вождя. Потом так или иначе набираем столько невольников, сколько нам нужно, и идём в Вест-Индию. При этом держимся южнее обычных трасс, по грани полосы пассатов, чтобы только не попасть в «лошадиные широты». (Этот термин Фёдор уже знал. Он возник в те же годы, что и регулярное сообщение с Новым Светом. Так назвали полосу экваториальных штилей, где в любое время года ветра редки и слишком слабы. Забредший в эти воды корабль болтался в них долго. За это время кончались припасы и приходилось съедать лошадей, которых везли конкистадоры). Дрейк говорил, что так делал капитан Барроу — и довёз при этом необычно много негров живыми. По-моему, речь шла о трёх четвертях исходного числа...

— Что-то многовато. Не верится, — сказал кто-то, и все недоверчиво заворчали. Но Хоукинз сказал, что да, Стив Барроу хвастался после рейса.

И суда Хоукинза пошли к Перцовому Берегу. При этом переход для Фёдора был крайне труден. Потому что он попал в дурацкое положение: в кубрике его перестали считать за своего, начались нескончаемые подначки, обидные розыгрыши, точно над салажонком... За спиною шипели: «Любимчик адмирала! Иностранец!» Или ещё обиднее: «Величайший флотоводец!» Или: «Старейший член военного совета!»

Дураки! Они полагают, что Фёдор рвался в начальство. И что это так уж сладко — стоять перед советом и излагать своё мнение, обливаясь холодным потом при мысли о том, что ты сейчас либо выставляешь себя на посмешище — либо произносишь слова, которые станут решением совета, но вся ответственность за последствия решения ляжет на тебя. Ну да, офицер получает больше денег, но от него требуется быть одетым сообразно рангу — а это и больше одежды, и каждый её предмет куда дороже твоей робы. Ну да, кормёжка куда лучше — но и стоит она куда дороже менее вкусной, но более питательной простой матросской пищи. И гостей принимать у них, у богатых и знатных, дорого. И Фёдор подумал, что богатому торговцу или там лендлорду жить бесхлопотно (хотя и не беспечально), — но с ними простому матросу и не встретиться во всю жизнь в их домашней обстановке. А вот флотскому офицеру жить положено, как богатею, хотя он может быть вовсе и не обязательно богат и знатен...

Ну а пока — пока неприязнь к чуждому «начальству» больно била по нему...

9

Но вот наконец нудный переход к Перцовому Берегу, когда приходилось ловить малейший порыв попутного ветра, а то и хоть какого ветра, лишь бы продвинуться, лавируя покруче к ветру, хоть сколько-нибудь к цели, позади. Суда Хоукинза вошли в мутные, будто с молоком смешанные, воды реки Святого Иоанна и бросили якоря. Шли без лоцмана, да он оказался ни к чему: фарватер, прорубающий устьевой бар, резко отличался от остальной части реки, таящей смерть, цветом воды, прозрачно-коричневой, как гречишный мёд. С палубы ещё можно было иногда не различить, но с марсов чётко видны были разница в цвете и границы фарватера. Муть с мелководья почему-то не смешивалась с водой на фарватере.

— А ну, Тэд, как думаешь, почему так? — весело спросил капитан Лэпсток.

— Н-ну почему? — выгадывая секунды на соображение, медленно начал Фёдор. — Может, потому, что скорость воды на фарватере и на отмелях разная? Фарватер расчищен, и вода там течёт быстрее... Я так думаю.

— Правильно думаешь.

По сторонам реки росли мангры — так густо, что никак нельзя было определить, где берега. Вонючая солёная грязь, и из неё торчат копья отростков от корней этого невзрачного корявого дерева с тяжеленной прочной древесиной и узкими кожистыми листочками. Ни причала, ни избушки, ни места расчищенного. Но ясно было, что люди где-то поблизости. Ведь фарватер кто-то же расчищал! Но где они?

Негры в трюмах взволновались, когда до них добрался терпкий запах здешних деревьев, зашумели, запели... И вдруг из зарослей, совсем рядом, песню подхватили. Голоса были густые и низкие, но не как у дьякона в православной церкви, а как-то мягче, что ли, бархатнее. Фёдору уже случалось слышать и рабочие песни рабов, и вольные песни маронов. Ему они даже нравились, хотя дикари и есть дикари, все под барабан — и протяжное, и душевное...

Хоукинз приказал стоять наизготовку, но огня без его приказа не открывать. И вскоре на реке из-за поворота показались спускающиеся без вёсел и парусов, на шестах, три большие лодки, набитые галдящими коричневыми неграми. Кожа их блестела, точно маслом натёртая, и на шее у каждого — ожерелье из зубов. Фёдор подобрался весь, мышцы сами собой напряглись. Он стал вглядываться: звериные то зубы или людские. Говорят же, что негры почти все — людоеды! Но на таком расстоянии было не разглядеть.

Лодки негров подошли к самому борту английского флагмана — и Фёдор с облегчением увидел, что ожерелья из явно не человечьих длинных клыков, и одеты негры в узкие юбки из леопардового, жёлтого с чёрными пятнами, меха. Вождь их был, в отличие от остальных, в шапочке из леопарда и юбке из хвостов какого-то зверя, кольцами поперёк, бело-коричневых и золотисто-чёрных. Он громко закричал по-португальски:

— Торговать! Всегда всем и всеми торговать! Нет воевать и стрелять! Рому мне!

Быстро договорились: за три клинка и два арбалета вождь брался быстро, как только возможно, известить того вождя, из племени которого взяты рабы, чтобы тот раздобыл замену невольникам, это уж его заботы, кем — пленными из вражьего племени или сиротами из своего. И через четыре дня, быстрее ещё, чем ожидали англичане, из лесу потянулась цепочка связанных негров в юбочках из сухой травы. Конвоиры — негры в юбочках из леопардовой шкуры — шумели и махали громадными пальмовыми ветвями, отгоняя от проданных собратьев кусачих здешних мух: те-то, с руками, привязанными к тонкой жердине из почти прямого мангрового дерева, не могли отмахнуться.

А что такое укус здешней мухи — изведали уже и иные из англичан. Не дай бог вдругорядь: это хуже пчелы!

Поменяли на больных, отощавших, грязных негров из трюма — и тут оказалось, что конвоиры все до одного — родичи пленников, захваченных воинами племени с травяными юбками. Теперь их черёд плыть за океан...

10

В Новом Свете потянулась интересная тем, кто любил торговать, но для Фёдора противная и скучная до тоскливости волокита: англичане предлагали товар, испанцы негодующе отказывались, а то ещё и стреляли (всегда мимо) раз-другой. А едва стемняется, те же самые испанцы на лодках подплывали к борту и шипели, как гуси, призывая англичан и жадно скупая то, из-за чего днём из пушек стреляли. При этом они надвигали шляпы на лбы, отворачивались от фонарей, а уж ежели, не приведи Господь, причалят к якорной цепи враз две лодки — люди с одной усердно, изо всех сил не узнают людей с другой. Или вовсе не замечают настолько, что руками сталкиваются, когда чалятся за кольцо цепи!

Часть рабов распродали в привычной уже Санта-Марте, другую часть — в Пуэрто-Кабельо, восточнее великой лагуны Марикайбо, и остаток, наткнувшись на отказы в трёх портах, — в захолустном Лимоне, на севере Терра-Фирма.

А когда с пустыми трюмами, но полными серебряных песо в аппетитных тугих квадратненьких мешочках каютами казначеев английские суда шли домой, на меридиане Азорских островов повстречались с французской эскадрой.

Вид у неё был праздничный прямо. Вязаные паруса из разноцветной шерсти. С концов фор-марса-реев до самой воды свисают, колыхаясь от ветра, ленты контрастных, сравнительно с парусами, цветов. А на блинда-стеньгах — квадратные белые флаги с золотыми французскими лилиями. Суда свежепокрашенные и скульптуры на носах наново вызолочены, всё сверкает. Ну, не боевые корабли, а прогулочные яхты знатнейших господ!

Хотя, кроме как пиратствовать, французам ничем иным в водах океана, разделённого самим римским папой между Испанией и Португалией ещё три четверти века тому назад, заниматься поводов не было.

При встрече французы дружественно приспустили флаги на мачтах. Англичане ответили тем же — и вот с самого изукрашенного из французских фрегатов уже спустили шлюпку. Она быстро подошла к борту «Сити оф Йорка», откуда уж спущен был особый трап для почётных гостей — верёвки обёрнуты зелёным бархатом с серебряными кистями, и на каждом узле, связывающем верёвочную ступеньку-выбленку с тросом-основой, серебряная бляшка с золотым вензелем королевы Елизаветы.

Но тут два французских фрегата сделали поворот на четыре румба, чтобы не потерять ветер, — и в образовавшийся просвет англичане увидели в середине строя роскошных французских кораблей нечто несуразное само по себе и уж вовсе никак не соответствующее виду фрегатов...

11

Внутри строя находились идущие тесно, борт к борту, две (или нет, три. Три) приземистые бригантины с сильно заваленными назад мачтами. Чёрные корпуса и... И чёрные паруса! Это и само по себе мрачно, а уж рядом с «яхтами»... Бригантины подняли зарифлённые марсели — и сразу рванулись вперёд, как бичом подхлёстнутые. Продолжая присматриваться к этим странным судам, англичане разглядели, что и рангоут весь выкрашен в чёрный цвет, и такелаж весь дочерна просмолён и блестит всё, как лакированное. Это произвело на зрителей сильное, но тягостное впечатление. А тут ещё кто-то из матросов взволнованно завопил:

— Глядите на чёрных! Их носы!

И тут англичанам, закалённым в боях, побывавшим на краю известной части мира и всякого навидавшимся, стало вовсе... Ну, не то чтобы жутко, но всё же не по себе как-то. Потому что вместо привычных статуй святых, или стоящих на хвостах дельфинов, или морских коньков, носы этих чёрных судов украшали узкие зубастые морды хищных рыб. А чтобы не было в том сомнений, вдоль бортов большими белыми буквами было написано: «Барракуда» на ближней, «Щука» на средней и «Мурена» — на самой дальней от «Сити оф Йорка». На палубах чёрных бригантин, держась за снасти или картинно подбоченясь, стояли голые по пояс мужчины в замшевых узких и длинных, до щиколоток, штанах. Длинные чёрные волосы их были сколоты в пучки на затылках массивными шпильками. Кожа мужчин была ярко раскрашена.

— Только перьев в волосах не хватает! — тревожно сказал Бенджамен Грирсон. Да, разумеется. Каждый, кто хотя бы раз побывал в Новом Свете, не усомнился бы, что расписывали французов настоящие индейцы. Возможно, их и на борту полно. Хотя вообще-то индейцы неохотно идут в дальние плавания.

Только один-двое на каждой чёрной бригантине имели кожаные или меховые жилеты, наброшенные на обнажённый торс. Возможно, в знак командирского достоинства...

На носах, на поворотных платформах, — спаренные полукулеврины.

— А с огоньком-то у этих ребят негусто! — сказал капитан Лэпсток.

— Да. Причём на манёвре стрелять враз из обоих стволов никак нельзя: судёнышко столь легковесное, что его отдачей собьёт с курса, ещё и бортом черпануть может, — скептически сказал Бенджамен Грирсон, старший канонир «Сити оф Йорка». И с таким сочувствием это было сказано, что Фёдор подумал: «А надобно полагать, что господин старший канонир не единожды имел уже столкновения с командирами по поводу черпания воды открытыми орудийными портами подветренных бортов при свершении манёвра поворота под ветер!» Потом решил, что не меньше замечаний начальник судовой артиллерии имел и по поводу пожаров, начинающихся на боевых палубах при стрельбе, падения на палубу штурманских инструментов при неожиданном выстреле, преждевременном или опоздавшем и оттого отъединившемся от залпа, и прочих дел.

Но хотя сомнения Грирсона явно были порождены его особенным, канонирским взглядом на жизнь, резон в них был, и даже бессомненно был. Добавить к сему можно бы ещё и то, что сокрушить низкий борт бригантины можно парой ядер, — и тогда она пойдёт, голубушка, пить забортную воду, крениться и... Дальнейшее понятно, да?

Над бортами чёрных бригантин торчали поднятые пятиярдовые вёсла — на случай штиля.

— А если они и не собираются огнём неприятеля давить, — заметил второй помощник капитана (он же — старшина абордажной команды), Тимоти Брюстер. — Видите, абордажные мостики к каждой мачте с обоих бортов подвязаны? На ближний бой ребятки рассчитывают.

— Да. Себя не жалеют, — согласился адмирал Хоукинз, спустившийся с мостика на шканцы встретить французов.

Федяня поёжился. Он представил себе, каково это — карабкаться под огнём по почти отвесно стоящим мостикам на высоченный борт галеона. Это и при минимальном волнении опасно. А волнение есть в открытом море всегда. Только во внутренних гаванях да в прибрежных мелководьях, отгороженных от моря цепочками островков, — каковы, к примеру, ганзейские берега в Немецком море — и нет. К тому же ещё сверху на головы нападающим нещадно льют кипяток из чанов, колют пиками, цепляют баграми, валят помои и дерьмо... Бр-р-р! Действительно, они себя не жалеют — эти ярко окрашенные «чёрные»...

Но тут адмирал, непрестанно щипавший в раздумье свой жёсткий светло-русый ус, встрепенулся и сказал громко:

— А впрочем, нет, Лэпсток, они не так просты. Не больно они подставляются испанцам. Вот представьте себе бой с их участием. Они вполхода идут со спущенными марселями в тени фрегатов. С испанских кораблей их и не видно — тем более, что они сплошь чёрные. Подошли на полмили, подымают все паруса, рывок вперёд — и пока испанцы расчухают, что к чему и что это за гроб с траурными лентами из-за французского фрегата выплывает, — а они уж вошли в «мёртвую зону», ядра с галеонов летят над топами их мачт и можно отвязывать абордажные мостики...

— Да, у них достаточно много шансов прорваться необстрелянными прямо к борту испанцев, будь у тех хоть лучшая в мире артиллерия. Хотя да, конечно: действовать им надо в составе эскадры, с крупными кораблями, — в ответ сказал капитан «Сити оф Йорка».

— Что они и делают. А вот и наши гости!

Ял французов ткнулся в борт английского флагмана. Но, к удивлению всех стоящих на палубе «Сити оф Йорка», поднявшиеся на борт офицеры французской эскадры были не более похожи на раскрашенных голых дьяволов с чёрных бригантин, чем негр на белого.

Начать с того, что, едва первый из французов перешагнул через фальшборт «Сити оф Йорка», по палубе, перешибая обычные корабельные запахи: смолы, пеньки, мокрого дерева, краски и парусины, поплыл резкий аромат духов. Горький запах наводил на горькие мысли о недоступных роскошных женщинах, об уставленных батареями каменных флакончиков с притёртыми пробками туалетных столиках, о сумраке будуаров... Белокурые локоны, выбивающиеся из-под пышной шляпы с плюмажем из белых и золотистых перьев, выбритый подбородок, крахмальные брыжи белейшего воротника, атласный тёмно-голубой камзол с серебряным шитьём, прорезные малиновые буфы коротких придворных штанов с абрикосово-жёлтым трико, ботфорты из мягчайшей кожи, с серебряными пряжками...

— Шевалье д'Аргентюи, первый офицер эскадры вице-адмирала Роже дю Вийар-Куберена, — подметая палубу перьями шляпы, замысловато, с прискоками, поклонясь, представился он.

— Джон Хоукинз, адмирал эскадры Её Величества королевы Англии, — сухо, с достоинством, как бы компенсирующим отсутствие звучных титулов, в ответ назвался Хоукинз.

Фёдор успел подумать: «Эге! А ведь наш адмирал тоже боится, как бы его эти аристократы не обидели!» Ох, как эта самолюбивая боязнь унижений была ему знакома! И откуда в нём это наросло? Ведь не скажешь даже, что в Англии началось. Не в Англии, а в России, когда деда выпороли за недоимки в губной избе, — и он, совсем ещё малец, подумал: «Если меня удумают выпороть, когда вырасту — ни за что не дамся! Убью кого или сам себя порешу!» Позже припомнил рассказы о пытошных застенках и перерешил: не станет он лишних тяжких грехов на себя брать — тем более, что пока будешь убивать палачей, тебя скрутят — и на дыбу...

— Я сказочно польщён знакомством со столь известным адмиралом! — расшаркался уже иначе, ещё прежнего замысловатее, шевалье д'Аргентюи. Пошли взаимные представления, которые ограничились штатными офицерами, — и кандидаты на должности тихонько отошли в стороночку.

12

Но на совместный торжественный обед их пригласили всех до одного — и первых, и вторых кандидатов, и даже третьих. А от французов присутствовали только штатные офицеры — да и то с одних больших кораблей. А с чёрных бригантин то ли никто не откликнулся, то ли надушенные красавчики им не передали приглашение.

Хоукинз осведомился у самого адмирала дю Вийар-Куберена — что сие означает? Неучтивость ли это, противоречащая всем представлениям англичан о Франции, как отчизне хороших манер? Или прирождённая ненависть к нашей нации? Или ещё что?

Адмирал — сухощавый старик в серо-стальном шёлковом одеянии со стальными пряжками, остроносый и вспыльчивый, огорчённо махнул маленькой изящной рукой и сказал:

— Э-э, они мне практически не подчиняются. Я-таки королевского флота адмирал, хотя и не полный, а они пираты. Впрочем, окажись я на месте любого из них, вероятнее всего, и я бы плюнул на всё — и, перечеркнув всю прошлую свою жизнь, сам пошёл бы в пираты!

Хоукинз, шумно поддержанный всеми соотечественниками, сидящими за содвинутыми столами, попросил разъяснений — и французы охотно поведали ему страшную повесть.

Повесть о том, что 24 августа минувшего, 1572, года в Париже и по всей Франции, кроме юга, произошло. Большая часть экипажей Хоукинза была в те дни в море, а иные ещё и много месяцев после этого — Фёдор, например, был с Дрейком, а тот в августе прошлого года обосновывался в «Порт-оф-Пленти» (Порте Изобилия) — укромной маленькой гавани близ Номбре-де-Дьоса. И воротились они в Англию только 9 августа нынешнего года, через год после тех событий. Иные уж события волновали Англию, об ином толковали в кабаках и на рынках. Нет, что-то смутно-ужасное они слышали, но за ворохом более злободневных новостей, особенно из Нидерландов, где свирепствовали герцог Альба и инквизиция, это «что-то» так и не прояснилось. А тут — вот оно, воочию.

Итак, 24 августа 1572 года Париж праздновал бракосочетание дочери Екатерины Медичи, сестры короля Карла Девятого, Маргариты Валуа — знаменитой в будущем «королевы Марго» — и беарнского принца Генриха Бурбона. Если точнее, не принца, а короля Наваррского. Но парижане упорно именовали носатого и волосатого южанина «беарнцем», показывая тем самым, что это бедное, маленькое горное королевство здесь, в столице мира, никто всерьёз не воспринимает. Показывали этим также, что жених не ровня невесте, всего лишь провинциальный владетель. Ну и, наконец, — что протестанта с Юга Париж не приемлет в качестве своего (и всей прекрасной Франции) возможного властелина. Ведь каждому в столице было известно, что печально прославленная кровосмесительством семья Валуа перестала давать стране здоровых мужчин...

Но парижане не без оснований надеялись на то, что теперь приутихнет, наконец, пожирающая страну гражданская война: если породнились вдохновительница Католической Лиги, мать невесты, и вождь протестантов, жених, то...

Увы! Расчёты на мир были небезосновательны, но они не учитывали коварных планов Лиги!

На бракосочетание своего вождя в столицу съехались десятки тысяч протестантов со всей Франции. Одни в свите жениха. Другие — с мечтой теперь, когда кровавая усобица, кажется, стихает, открыть в столице своё маленькое дельце. Третьи — просто поискать приключений. Четвёртые — посмотреть великий город. Но на шестые сутки после собственно бракосочетания, в ночь на день святого Варфоломея, парижане-католики набросились на пришельцев-протестантов. Квартирохозяева топорами рубили квартирантов; любвеобильные хозяйки гостиниц канделябрами раскраивали черепа пылким любовникам-южанам...

Но самую ужасную, непоправимую потерю понесло в ту роковую ночь французское корсарство! В ту ночь вытащили из постели мирно спящего в собственном доме шестидесятичетырёхлетнего старика с решительным взглядом неукротимых блёкло-голубых глаз и холёной бородкой — Гаспара де Колиньи, графа де Шатийон, адмирала Франции, главного вождя протестантов Северной Франции и столицы. Его повесили и с петлёю на шее выбросили на улицу из окна, в колпаке и задравшейся при падении ночной рубахе...

С его гибелью корсарство лишилось покровителя, высокопоставленного, сильного, умного, непреклонного, смелого — и ярого притом врага Испании и папства. Не случайно именно в его честь назвали французские корсары своё укреплённое поселение в бухте Гуанабара, что в земле Истинного Креста: Форт-Колиньи.

Они горевали, не до конца представляя себе невосполнимость этой потери. Минимум два века не появлялось во Франции подобных моряков. Разве что Сюркуф — «гроза морей». Да и то...

А экипажи «чёрных бригантин», оказывается, составляли родственники погибших в Варфоломеевскую ночь протестантов. Возглавлял их шевалье Виллеганьон-младший, сын одного из основателей французского поселения Сент-Августин во Флориде, тоже убитого в ту ночь — его подняли на копья живого. В знак траура по своим погибшим они все не стригут волосы и не берут пленных, перерезая глотки всем католикам, а наипаче испанцам: ведь и ребёнку ясно, кто стоял за спинами организаторов Варфоломеевской ночи и чьим золотом платили убийцам!

— Шевалье де Виллеганьон был бы не прочь даже, чтобы восход солнца перекрасили в чёрный цвет до тех пор, покуда он не сочтёт своего отца отомщённым! — похохатывая, но настороженно поглядывая по сторонам (высокомерно и в то же самое время искательно), как бы приглашая посмеяться вместе с ним над глупцом, но боясь, не оказался ли он как раз среди таких же глупцов, сказал шевалье д'Аргентюи. И его наихудшие опасения оправдались.

— А вы полагаете, что это так уж смешно? — с безукоризненной вежливостью, но так, что морозом беломорским веяло от его слов, спросил штурман Грэхем Паркер, изысканный и томный молодой человек — единственный на борту «Сити оф Йорка», чьи модные одеяния могли выдержать сравнение с нарядами французов, не заставляя краснеть их владельца. — Гм, что-то тут душновато стало. Вы не возражаете, джентльмены, если я пойду проветриться на палубу? А вы все веселитесь, не обращайте внимания!

Паркер нарочито медленно выбирался из-за стола, покряхтывая, как старик. И с ним поднялась примерно третья часть участвовавших в обеде англичан и двое из восемнадцати французов.

Фёдор подумал-подумал — и остался. Потому что, бог весть, представится ли ещё когда случай поглазеть на прославленные манеры французских кавалеров? Да и адмирал Хоукинз остался на месте...

Остался он не зря: разговаривали за столом много и интересно. Может быть, для французов этакий поток слов был обычным делом. Но Фёдору, помору по корням и англичанину по службе, такое было вовсе уж внове. Даже как-то странно, точно и не мужчины тут собрались, тем более офицеры, — а кумушки у деревенского колодца! Но, внимательно их слушая, можно было немало узнать нового, полезного и интересного...

13

Начиная с того, что елось за столом. Французы доставили с собою паштеты, отлично приготовленных кур, гусей и целую индейку с орехами. Они объяснили, что всегда, уходя в длительное плавание, берут с собой на флагманском корабле целый птичник. Поскольку флагман обычно — самое большое судно в эскадре и потому там более места, а главное — в команде флагмана более, чем на других судах, офицеров и дворян. Матросов баловать, конечно, ни к чему. Да ведь они и на суше предпочитают привычную им солонину свежему мясу — было б только рому вдоволь. Или у вас матросы не таковы? Всё равно тонкий вкус деликатесной птицы и специй, соусов и паштетов они не оценят. Им по нраву грубые куски мяса, полупрожаренного, — в общем, не обижайтесь, господа, но у наших матросов вкусы скорее английские, чем французские, хе-хе-хе...

Французы привезли с собою к обеду полдюжины сортов вин и бочоночек виноградной водки. Водка отдавала сивухой, и от неё тут же начинало нестерпимо колоть в висках и гудеть в ушах. Зато вина были отменные! Фёдор думал, что столько оплетённых бутылок — потому, что у каждого французского офицера есть свой излюбленный сорт. Оказывается, вовсе не так. У них, видите ли, принято так: одно вино к закускам, другое — к рыбе, третье — к сыру, четвёртое — к птице, пятое — к сладкому и шестое — к беседе после еды. Для англичан, у которых меню во все дни плавания в открытом море было постоянным: овсянка и солонина жареная — на завтрак, похлёбка и солонина варёная — на обед, солонина и сыр — на ужин, праздником считали, если на стоянке удастся наловить рыбы или кок купит у местных жителей мясную тушу, — это уж было как волшебная сказка из жизни гоблинов!

Зато (Фёдор пошептался со старшим канониром «Сити оф Йорка» — тот пришёлся ему соседом по столу после ухода Паркера) — если только матросы на французских кораблях знают, что едят их офицеры, — нешто можно полагаться на них в бою безоговорочно, как принято в английском флоте? Мало хлопот неприятеля упреждать — так ещё и о матросах думать в бою придётся: как бы не переметнулись к неприятелю!

Пока не перепробовал всего, Фёдор сидел за столом, и Хоукинз показывал «своего московита» гостям, как диковинного зверя какого. Но, налопавшись, и он захотел «подышать свежим воздухом» — то есть поглядеть, как живётся на «чёрных бригантинах» и что там за народ. Его знания французского языка хватало, чтобы кое-как объясняться и чтобы понимать беглую даже речь. И он откланялся.

14

На бригантинах была точно совсем иная страна, с обычаями суровыми, но справедливыми. Море плескалось совсем рядом, не внизу где-то, как на галеонах и фрегатах, а вот тут, если вздумается — можно перегнуться через фальшборт и зачерпнуть.

Сплошной палубы на этих лёгоньких судёнышках не было. На носу площадка, на корме площадка, а между ними проход, как на галерах. И ещё площадочки вроде марсов вокруг мачт. Только и разницы, что марсы высоко, а эти на уровне носовой площадки. И в трюме два «балкона» — галерейки вдоль обоих бортов, с банками для гребцов — а над ними плетёные беседки на пол-ярда ниже края фальшборта, для стрелков из мушкетов, по три на борт. Да, явно тут делали ставку на рукопашную, а не на огонь издали.

На носовой площадке — большой противень с побуревшим от прокаливания песком, на песке — кострище, таган закопчённый, рядом — две сковороды, в ярд каждая. Дощатый, обитый медью бруствер пушек защищает стрелков от пуль, а едоков — от ветра. Французы и английские гости сидят на пятках и ножами зацепляют со сковород мясо по-сарацински: нарезанное кусочками в детский кулачок, замаринованное перед обжаркой. Эти кусочки нанизывают на шпажку поочерёдно с ломтиками сала, кружками лука и американскими «томатлями» — и держат над раскалённой сковородкой или огнём прямо. Очень вкусно! На каждого едока по шпажке. Пили здесь, как и подобает «джентльменам удачи», крепкие трофейные вина: густую рубиновую «малагу» и сладкотерпкий «опорто». То и другое, как показалось Фёдору, чересчур солодкое, зато уж забористое, не как ароматная кислая водичка шевалье д'Аргентюи...

Встретили его тут... Нет, не как долгожданного и родного. Просто как своего. Пришёл — ну и садись. Спросили только о том, какой он нации. Фёдор ответил:

— Я московит.

И подумал, что начнут недоверчиво переспрашивать или открыто сомневаться. Вместо того кто-то заорал:

— Хо-хо! Мужики, наше дело выгорит: уже и московиты с нами! Смерть папистам! Ты какой веры, парень? Протестант или католик?

— Я православный. Считайте, что вроде как грек.

— Ага, схизматик. Ну, всё равно наш человек. Папу не признает. Налейте ему и мяса дайте!

— А хлеб-то у вас есть? — сразу спросил Фёдор, изо всех русских привычек труднее всего отвыкающий от привычки заедать хлебом любую пищу, от каши до фруктов. На офицерском обеде с французами хлеба подали не по-английски — груду ломтей почти российской толщины на большом блюде, а тонюсенькие, почти прозрачные ломтики на блюдечках, по три на каждого. Интересно, что же тут?

— А как же без хлеба? — гордо ответили ему. — Эй, дайте московиту галет!

Дали какие-то твёрдые плитки, толщиною в палец. Фёдор растерянно поглядел на эти непонятные и как будто не очень съедобные квадратики: и это — хлеб?! — и стал вертеть шеей, чтобы увидеть, как это привычные люди едят?

Оказалось — мочат в бульоне. Попробовал. В мочёном, виде похоже на опилки или на траву жёваную. Сухое вкус имеет, но уж больно трудно грызть.

— Что, не нравится? Ну, извини. Есть ещё тёмные сухари, только их неудобно гостю предлагать...

— Удобно. Давайте, если не жалко.

Вся команда «чёрной бригантины» громогласно загоготала: предположение, что тёмных сухарей кому-то может быть жалко, всем показалось необыкновенно остроумным.

— Вообще-то мы их едим, когда галеты кончаются. Сказать по чести, с нами такое бывает частенько. Но сегодня мы, слава Господу, при галетах и можем угостить кого угодно. А вот и сухари. Тьфу, чёрт! Ты что приволок, Пьер? Это же совсем чёрные, бретонские.

Фёдор глазам на поверил: настоящие ржаные! Как он по ржанухе соскучился, оказывается! Аж слюной едва не захлебнулся. Опьянеть от запаха можно...

А французы извинялись и смущённо объясняли:

— Есть тёмные, те ещё ничего, а есть совсем чёрные, вот эти — из бретонского хлеба, он липкий и кислый, как сидр. Эти уж мы лопаем в самом крайнем случае. Как говорится, когда уж и червей от солонины доели.

То ли он очень давно не ел их, то ли эти ржаные сухари в самом деле были особенно хороши — чуть пригорелые, присоленные крупной солью при сушке и с тмином. Фёдор не выдержал и, смущаясь не менее, чем угощавшие его хозяева, попросил:

— А с собой не дадите? Я отдарю.

— Добра-то, ещё «отдарю». Бери, сколь утащишь. Эй, ребята, дайте московиту мешок под сухари! Ты там у них кто? Юнга или уже матрос?

— Старшого бросили после вест-индского похода, — неохотно сказал Федька, решив не признаваться, что он ещё и кандидат на офицерскую должность. Ему давно не было так хорошо и покойно — и было это оттого, что тут он вровень с остальными и никто не высчитывает, кого он повыше, кого пониже. Надо признаться, что Фёдор скучал по прежней простой жизни, когда в кубрике он был свой, такой же не выделяемый командованием.

— Ого! Ты уже в Новый Свет сходил? — недоверчиво спросил кто-то из французов. И тут Фёдор не удержался и хвастанул. Как можно небрежнее он уронил:

— Да, три раза.

— Чего-о? Врёшь, небось? Сейчас проверим. Не могло такого быть, чтобы за три рейса наших земляков не встретил. А мы тут собрались впервые на борту этих посудин, горе свело, ты уже знаешь. А раньше плавали на разных коробках и из разных портов, так что все вместе мы всех французских капитанов знаем. Так кого ты можешь назвать?

— Ну, кого? Капитан Тестю из Гавра, умер, бедняга, на моих глазах...

— Тестю из Гавра? Франсуа Тестю? Мне случалось с ним плавать...

— Ия его знал. Но о нём ли речь? Он ещё не стар, с чего бы ему помирать?

— Эй, русский, как тебя, Теодор. Как он выглядел, тот Тестю, о котором ты говоришь?

— С левого боку седой клок, с правой стороны рот опущен...

— О Боже, это он! Мы плавали с ним в Форт-Колиньи...

— Упокой Господи душу Великого Адмирала! — вполголоса нестройным хором сказали гугеноты, подняли кружки, отплеснули из них спиртное в догорающее костровище и выпили не чокаясь.

— Воистину великий человек был наш Гаспар де Колиньи! Так что с Тестю? Как он умер? И почему ты это мог видеть?

— Наш капитан Дрейк задумал напасть на испанские караваны и поставил потаённый пост на караванной тропе, по которой перуанское золото и серебро везут на мулах из Панамы на тихоокеанском побережье в Номбре-де-Дьос на атлантическом побережье. И однажды — дня точно не назову, где-то в последнюю неделю апреля, — мы трое сидели в зарослях, отмахивались от насекомых и жрали бананы...

— Иди ты! «Бедные пираты»! Бананы они жрали! Короли, небось, не все в мире это пробовали, — недоверчиво вскинулся черномазый юнга с бригантины, то ли сажей вымазанный, то ли наполовину негр.

Фёдор вспомнил тонкий аромат и мучнисто-клейкий сладчайший вкус спелых бананов — и дни весны этого года восстали в памяти как вчерашние — со всеми ощущениями, запахами, голосами и событиями. С мелочами, тогда вроде бы и не запомнившимися, к утру уже изгладившимися из памяти, но, оказывается, в памяти где-то осевшими... И он заговорил, не опасаясь, как у него обычно в большой компании бывало, что неинтересно слушателям то, что он говорит (и смешно то, как говорит):

— Ты, парень, в Новом Свете пока ещё не бывал, вижу. А там бананы едят все. А негров вообще в будние дни одними бананами и кормят, потому что пищи дешевле их нету. А если негр работает плохо, то ему и в праздники сидеть на одних бананах. Это как наказание. И никто за бананами не следит, растут и растут. Мы из своего укрытия раненько по утрам к плантациям подбирались и рвали бананов на весь день, целыми гроздьями. Рвёшь — а рядом обезьяна то же делает. Мы обезьянам не мешали, а они нам. И мы, и обезьяны сторожей боялись: те же не станут гоняться за тобой, ловить — обезьяна всё равно ловчее человека, так что если на земле её и догонишь — она на дерево вскочит и упрыгает от тебя вмиг.

И сторожа просто палили из оружия на любое движение в кустах. Но охота в тропиках паршивая, да мы и не могли ни в дичь стрелять, ни костёр развести, чтобы сварить или испечь добычу: испанцы засекут. Обезьяны там рыжие, ревут громко-прегромко и кусачие. Но когда паслись, не нападали.

Но про Тестю и по порядку. Мы с ним вместе напали на караван с серебром — и его ранили. В живот, вот сюда. Нам надо было шустро сматываться с этого места, пока испанцы не прислали подкрепление, — и с Тестю осталось трое из его команды, а мы и все остальные французы стали отрываться.

— Погоди, московит, ты что-то или темнишь, или путаешь. Если так было, как ты рассказываешь, то оставлять возле тропы тебя и твоих товарищей смысла не было. Вы же что караулили? Когда испанский караван покажется, чтобы известить своих вовремя? Или зачем?

— А, ладно, ребята все свои. Мы оставались в схороне потому, что после нападения на испанский караван наши отбили больше золота и серебра, чем могли унести на себе. Ну и каждый взял сколько мог нести, а остальное зарыли в тайном месте. И нас оставили стеречь сокровища.

— Вот теперь похоже на дело. А то темнишь, темнишь...

— С тобой стемнишь, как же. А у вас, я вижу, есть ребята бывалые, — польстил французам Фёдор. Впрочем, они того и стоили, так что кривить душою не пришлось. Французы заметно оживились, им похвала понравилась. А Фёдор продолжал:

— Один из ваших, сволочь, надрался рому и по пьянке потерял своих. Из-за него-то, сволочи, и погиб в муках капитан Тестю.

Наш отряд ушёл к морю, а мы остались. Видим — прямо по тропе двое ваших несут раненого капитана. Вчера их обогнали, сегодня они нас нагнали, но Дрейка им уж не нагнать, конечно, — поэтому была договорённость, что капитан Дрейк их подождёт на берегу, после того, как уверится, что с кораблями ничего неприятного не случилось. Идут, значит, бедняги ваши, шатаются — устали же, понятное дело, а подменного нету. И тут из долинки, пересекающей тропу в полукабельтове мористее, вываливает толпа испанцев с пиками и шпагами. Набросились на французов, носильщиков тут же закололи, а капитана оставили. По одежде же видно, что офицер. И тут вашего третьего выволокли из долинки. С верёвкой на шее, как козла на привязи. Сначала они над ним потешались и поили ромом — руки связали за спиной, а фляжку положили в развилку веток на высоте колена от земли. Чтобы лакал, как скотина, на четвереньках стоя. И он им всё рассказал, что мог рассказать. И про нашу экспедицию, и сколько здоровых в строю, и как вооружены. А главное, выложил, где зарыты сокровища!

— У-у, шваль! Всё продал. И что испанцы? Выкопали? — впервые подал голос молчаливый капитан пиратов, отличающийся от остальных только тонкими — явно в недавнем прошлом холёными — узкими руками да ястребиным, жестоким, немигающим взглядом.

— То, что мог указать предатель. Но наш капитан — умница. Он никогда не «кладёт яйца в одну корзину». Да и одной ямы не выкопать для полугодовой добычи всех рудников Перу. Одну яму, которую он знал, этот тип показал. Всего-то в караване было пятьдесят вьюков одного золота!

Восхищённый вздох прошелестел при этих словах Фёдора. Каждый, видимо, попытался прикинуть, это ж сколько раз надо рисковать собственной шкурой, грабя корабли, чтобы взять такую богатую добычу!

А мрачный капитан сказал с неожиданной завистью:

— Какой урон папистам! Такую рану враз и не залечишь!

Фёдор покивал и продолжил:

— Этот ваш гад — Роже его звали, как вашего адмирала, — показал, где копать. С нашими были мароны, они так засыпали место палыми листьями и заровняли, что если заранее не знаешь, где это место, — ни в жизнь не догадаешься. Никакой улики. Испанцы выкопали сокровища, удивились, что тут не всё, — но где вторая яма, Роже этот не знал. Они потыкались наугад — ничего. Скорее всего, им показались подозрительными места, где или кабаны потоптали и порыли — там одичавших свиней чёрной испанской породы полно, или дождь прибил поросль, но на место второй нашей ямы они — спасибо маронам — так и не наткнулись.

И тогда вдруг они начали ссориться. Ну, по-испански я не так, чтобы очень, но кое-что понимаю. И понял, что половина их предлагала, поскольку найдены не все сокровища, и кроме присутствующих, никто не знает, сколько именно здесь золота, надо каждому выделить долю, как бы премию за находку клада. И тогда они заживут весело. А недостачу спишут на пиратов, даже если найдётся остальная часть сокровищ. Да если и найдётся — всё равно этот Роже утверждает, что пираты с собой ещё часть унесли. Сколько — никто не знает, так что всё будет шито-крыто! По справедливости половина от найденного, не меньше, — их доля. Ведь без них казна бы и этого не увидела!

Но другие требовали скорее кинуться вдогонку пиратам, выделив часть отряда, достаточную для охраны сокровищ, и как можно скорее везти их в город: мол, родина нуждается в золоте и всё такое прочее. В крайнем случае, поделить часть сокровищ можно — но только ту часть, что удастся в бою отбить у англичан и французов. Ну, спорили-спорили, разгорячились и — как обычно у испанцев — за клинки похватались. И одного — причём, судя по богатой перевязи и раззолоченному эфесу шпаги, офицера, в пылу поранили. Тут сами себя испугались, присмирели и про пленного Тестю вспомнили.

И начали его пытать. Он, как офицер, должен, мол, знать, и где остальные ямы с сокровищами, и какой дорогой пошли пираты, и их условные знаки и всё такое. Раскалили кинжал и стали ковырять в его ране. «Полечить немножко» — так они это называли. Несчастный Тестю сначала ругался, потом рычал, а потом закричал. Тоненько, как раненый заяц. И всё тише, тише. Потом заорал:

— Ничего не скажу! Пусть Богу останется, а не вам, вонючкам!

Потом он выгнулся, кровь из раны ударила фонтаном, аж испанцев забрызгало, — и он стал умирать. Последние слова его были: «Господи! Тебе вручаю грешную душу мою! Будь проклят предатель!»

Французы притихли. Потом капитан их, не повышая голоса и не меняясь в лице, сказал:

— Бедняга Тестю! Мир его праху, добрый был моряк, — и, помолчав мгновение, спросил деловито: — А ты не знаешь, Теодор, кто этот негодяй Роже, откуда он и что с ним сталось?

— Не интересовался, — равнодушно сказал Фёдор. — Я его никогда более не видал — да, скорее всего, и не увижу. Думаю, что его прикончили испанцы. Он им больше не нужен — ну и всё. Связать руки покрепче и бросить в тамошнем лесу человека на ночь — это вернее пули, к утру кто-нибудь слопает.

— Это так. Но разве вы не последовали за испанцами, когда они куда-то утащили ваши сокровища?

— Нет. С ними же ясно было, что повезут они нашу добычу в своё поганое казначейство. Мы другим занялись. Разрыли палую листву, которою они забросали труп капитана Тестю, и вырыли яму, схоронивши его по христианскому обычаю. Вот только молитвы над ним прочитали по-английски, а не по-вашему...

— Бог разберёт. Ну и вы, конечно, после похорон заспешили к морю?

— Ну да. На первом из заранее обговорённых мест встречи были испанцы, но на втором нас ждала пинасса. Вот и всё, что я смог вам рассказать о кончине храброго капитана Франсуа Тестю. А теперь ваша очередь рассказывать. Почему ваша эскадра очутилась в этих, вроде бы не самых оживлённых, водах?

15

И он оглянулся на своих, ища поддержки. Те дружно, хотя и молча, выразили согласие с вопросом.

— Хорошо. У вас ведь заметили, что мы шли таким порядком, чтобы бригантины не видны были из-за фрегатов?

— Заметили. Только не поняли, зачем бригантины вырвались из середины строя. Перед нами похвалиться?

— Конечно, и это тоже, а как же? Если есть чем похвалиться, грех не похвалиться. Но главное — мы изготовились, потому что время приспело. В любой час на горизонте могут показаться испанские галеоны.

— Именно здесь? С чего вы взяли? И притом сейчас? Они ж давно прошли... Мистер Паркер, вы лучше нас знаете, скажите!

— Конечно, прошли.

— Да. Но не все. Из-за урагана часть отстала. Они чинили такелаж в Борбурате и сейчас идут много южнее обычного курса. Чтобы не вляпаться в следующий ураган. Известно же; обжёгшись на молоке, станешь дуть и на воду. Наша разведка их отследила и донесла, что они на подходе...

— Ну, что выследили — понятно. Но как можно донести вперёд галеонов?

— А вы наши бригантины на полном ходу видели? Э, вот в том и секрет. Знаете, какую скорость они могут развить?

— Ну, узлов до десяти при свежем попутном ветре...

— Ха! Не десять, а четырнадцать! Поэтому наша «Щука» (вот она, рядом) пасла испанцев, получила сведения от нашего надёжного агента об их выходе в море — и ринулась параллельным курсом на таком расстоянии, чтобы нам видеть только топы их стеньг, а им нас вовсе не видеть.

— Да, только чуток впереди днём и чуток отставали к ночи, благо наше преимущество в скорости позволяло это, — вставил кто-то из французов, скорее всего, офицер с этой самой «Щуки».

— Вот тут я что-то не улавливаю смысл манёвра, — озабоченно сказал внимательно слушавший Паркер. — Отставать-то на ночь зачем? Так вы могли вовсе их потерять из виду...

— Как раз чтобы не потерять из виду, мы и отставали! — с торжеством сказал офицер с «Щуки». — Шли-то мы на восток, а не на запад, верно? Поэтому после ночи наши марсовые обшаривали восточный горизонт. Солнышко — оно за протестантов, если только они сами не глупцы. И оно нам раскрашивало паруса тех, кого мы ищем, в цвет огня. Сразу видно за два-три лье!

Это было здорово. Фёдор представил, как виднеются на горизонте огненно-красные паруса...

— Ну вот, а потом на «Щуке» подняли все паруса и рванули к месту рандеву. Когда уже ясно стало, куда направляются испанцы. Но мы опасались, что не справимся одни, — и тут Господь послал нам вас навстречу. Нет, я точно говорю: Господь Бог — он за протестантов. Теперь наше дело — дождаться испанцев, разгромить и разделить добычу. Справимся, ребятки?

Корсары взревели:

— Хо-хо! А то как же?!

Воротясь затемно, англичане узнали, что командование французской эскадры сообщило англичанам всё то же о галеонах, что узнали они на «чёрных бригантинах», — и что для экипажей «чёрных бригантин» особо выговорена их доля добычи: вполовину менее законной части, причитающейся им по обычаю, зато трофейный галеон один — им, и брать его надлежит в исправном состоянии, чтоб на ходу был. Зачем им это — французы не сказали. Загадочно улыбаясь, заявили только:

— Увидите в деле — сами поймёте, зачем.

На рассвете вахтенные сообщили, что с марсов видят корабли противника...

16

На корсарских эскадрах затрубили в трубы, забили в барабаны — и они ринулись на сближение. И испанцы, и обе эскадры корсаров вынуждены были идти в полветра: дул чистый норд, а те шли на восток и навстречу — на запад. Не ожидавшие нападения в стороне от оживлённых морских дорог, испанцы тем не менее скоренько сориентировались и начали огнём из всех орудий подавлять корсаров, не подпуская их близко. И тут ещё ветер сыграл на руку судам Его Католического Величества: корсары, чтоб не потерять ветер, который сменился на более типичный для этих краёв норд-ост, что бы и на руку корсарам, — но потом круто завернул и задул ровно, спокойно и надолго с норд-веста.

«Эх, кабы всё наоборот при таком ветре: чтоб испанцы на запад шли — а мы с востока на них нападали», — подумал Фёдор. Теперь корсарам предстояло, чтобы паруса не заполоскали, пересечь путь испанцам, что ещё бы ничего, и потом подставить им свои правые борта при совершении поворота. А это было вовсе уж ни к чему. Слишком рано. На более близкой дистанции они и сами постарались бы занять такое положение — но на таком расстоянии это значило всего лишь одно: стать мишенями для тяжёлых пушек галеонов...

Спасение было в том — испанцы, разумеется, тоже это понимали — чтобы, подняв все паруса и молясь об усилении ветра, проскочить как можно ближе и войти в «мёртвую зону». Но, говоря по совести, надежд на это было немного. Матросы уж и свистели, и плевками смазывали грот-мачту — всё тщетно... Уж и штанги намылили — последнее, вернейшее средство... Но тут вперёд, круто к ветру, помчались три чёрные бригантины! Испанцы перенесли было огонь на них, ослабив стрельбу по фрегатам французов и англичан. Но ширина «мёртвой зоны» для приземистых бригантин была во много раз шире, чем для галеонов или фрегатов! Испанцы наклонили стволы своих пушек правого борта так, что те едва не вываливались в орудийные порты, и упёрлись в нижние косяки портов — но увы! Их ядра всё равно свистели над топами заваленных чёрных мачт французов. При этом, как вскоре выяснилось, бригантины, подойдя на кабельтов-полтора к испанцам, не мешали стрелять по испанцам, поскольку пока корсары целили в рангоут и такелаж, стремясь сковать испанцев, ограничив их манёвр.

Теперь большие корабли англичан и французов, по существу, играли роль мощных батарей огневого прикрытия бригантин, которым косые паруса на мачтах позволяли маневрировать, не теряя скорости. Приблизясь к испанцам, бригантины резко спустили все паруса. Фёдор вгляделся и рассмотрел, что от парусов ребята с чёрных бригантин бросились к вёслам. Теперь они вовсе не зависели от ветра и его капризов!

Испанцы потеряли время, пытаясь накрыть огнём чёрные бригантины. Урона последним особого не нанесли — зато большие корабли англичан и французов за это время вошли в строй испанцев, и те смогли стрелять только по рангоуту противника, ибо, целя ниже, рисковали попасть друг в друга. Оставалось последнее средство — палить по проклятым еретикам из аркебуз через узкие бойницы, прорезанные в фальшбортах.

Не зря адмирал Хоукинз захватил с собою достаточно много утолщённых тяжёлых кирас из вязкой корнваллийской бронзы. И сейчас он скомандовал:

— А ну, храбрецы, всем надеть кирасы! Кому не хватит, и кто не влезет в кирасу — вон с палубы, или я пощекочу своею шпагой!

Англичане знали: Хоукинз сделает то, что обещает, — и разделились: одни торопливо нацепили кирасы, другие спустились в трюмы — перезаряжать оружие, перевязывать раненых, заводить пластыри на пробоины... Работы там хватало...

Фёдор нацепил неуклюжий броневой жилет и остался на палубе. Скоро под металлом стало жарко: солнышко-то поднималось всё выше и выше, да солнышко субтропическое, не равнять с прибалтийским, не говоря уж о беломорском!

Между тем чёрные бригантины, почти не повреждённые, уже сошлись с испанскими кораблями вплотную. Уже взметнулись абордажные мостики — и по ним, зажав в зубах короткие кривые абордажные сабли, карабкались полуобнажённые пираты, завывая и стреляя в воздух из пистолетов.

Шум вообще стоял невообразимый: лязг металла, хлопанье простреленных парусов, тупые удары деревянных корпусов судов друг о друга, хлюпанье воды в сужающихся щелях меж бортами сходящихся судов, щёлканье такелажа, хриплый скрежет переломленного ядрами рангоута... И ещё стрельба, ругань и команды офицеров!

Тут Фёдор заметил странную вещь: раньше на «чёрных бригантинах» всё делалось сообща, и гребли все, включая офицеров, — а теперь явно не все пошли на абордаж. Понимаете, именно тогда, когда каждый не лишний, каждый нужен. Даже сам вице-адмирал корсаров, шевалье де Виллеганьон-младший копошился на бригантине...

Что же они там делают, не торопясь вступить в бой?

Стрельба через бойницы стихала по мере того, как ширилась рукопашная схватка на палубах испанцев. Англичанам тоже пришлось прекратить огонь, чтобы не губить союзников. Теперь наставал их черёд сойтись с испанцами вплотную и — на абордаж, ребятки!

Фёдор почувствовал, что у него руки чешутся схватится с папистами по-настоящему. А пока он, во главе четырёх ему на время боя подчинённых матросов, помогал «Сити оф Йорку» лавировать, ловя малейшие изменения силы и направления ветра. Они тянули паруса за углы, налегая всем весом на шкоты, то с одной, то с другой стороны, ворочали румпель — Фёдору досталось мазать мылом, чтоб легче он ходил, железную обойму на его «сухом» конце, и гнутый, как тележный обод, желобок-сектор, по которому ходил «сухой», удалённый от кормы, конец румпеля.

Его холщовая рубаха почернела от пота. Отчаянно ругаясь, он давил на окаянное бревно так, что рёбра трещали, с каждым выдохом выплёвывая нехорошее русское слово. Впрочем, ругались, только на других языках, все матросы.

А когда до испанского флагмана «Сан-Пабло-и-Сан-Педро» оставалось полкабельтова, Фёдор наконец увидел (или, скорее, догадался), чем занимались французы, остающиеся в «чёрных бригантинах», всё время боя. Они губили свои скоростные, ладные судёнышки, губили непоправимо!

Они накрепко привязали бригантины к галеонам, используя тонкие железные тросы, которые не так-то просто и, главное, не быстро перерубить, или, частью, цепи. Принайтовав корпуса к испанским судам, они усердно начали их дырявить. И только убедившись, что вода набирается в бригантины быстро, полезли по абордажным мостикам вверх, не то спасаясь от гибели в пучине, не то спеша не опоздать в бой. И последние из них отпихнули абордажные мостики, упавшие внутрь наполняющихся водою корпусов их судов... Да, теперь понятно, на кой им трофейный галеон в исправном состоянии!

Что делали французы на «чёрных бригантинах», он теперь знал. Но вот зачем? Это ещё было неясно. Но, может быть, неясно изо всех, кто видел, только ему? Или неясно всем, но потому только, что взглядывали урывками сквозь суматоху боя, а толком не видел никто, кроме разве Хоукинза?

И тут ветер изменился снова на чистый норд — и испанцам нужно было привести суда к ветру. Но оказалось, что это у них почему-то не получается! Неплохие моряки, они точно уловили момент, когда следовало приступать к манёвру. И проворно проделали всё, для поворота необходимое, и с такелажем, и с рулём. Но их суда вместо поворота подёргались на месте и... Никуда не поворотились! И уже заполоскал блинд на испанском флагмане, и обвисли марсели... Вот теперь и Фёдор понял, что произошло! Испанцы потеряли ветер и стали плохо управляемыми из-за того, что к их корпусам были принайтованы затопленные корпуса «чёрных бригантин»! Как гири на ногах прыгуна, висели они на испанцах. Вода с хлюпаньем и воем ещё набиралась в уже едва видные корпуса французских судов. Взбухали пузыри — и каждый был как новый гвоздь в гробы для ещё живых испанцев. Даже для тех, кто ни ранен, ни хотя бы оцарапан в бою не был...

17

В сущности, считая с момента этого невыполненного манёвра, бой был выигран протестантами.

«Лихие ребята! Они заранее так были уверены в своей победе, что сгубили свои корабли! Ведь им нужен был не просто побеждённый галеон — а целый галеон, иначе им же и домой не на чем добираться! Значит, бой им нужен был какой? Короткий, чтоб не успели совсем истребить рангоут и такелаж испанцев. Ах, лихие ребятки! Молодцы!» — с восхищением думал Фёдор о мстителях с «чёрных бригантин».

Испанские корабли застыли на воде, потеряв ветер, с пылающими парусами, и ждали конца. Он наступил, когда с галеонами сцепились англичане и пошли на абордаж.

Испанцы подняли белые флаги.

Французы тут же начали деловито приводить судно в порядок: пленные под их командой уже смывали с палуб кровь, растаскивали рухнувшие реи, распутывали верёвки...

Фёдор нашёл капитана той из «чёрных бригантин», что вчера принимал их и кормил мясом «по-сарацински». Тот распоряжался, что испанцам делать, как вест-индский плантатор в своём поместье распределяет работу неграм. Фёдор спросил:

— А вы уверены, что вам не тесно будет? Пленные испанцы займут ведь немало места, а вас как-никак три экипажа, и потерь у вас, слава Богу, мало.

Тот расхохотался зловеще и сказал:

— Помилуй Бог, московит, какие пленные? Где ты их увидел? Эти, что ли? Сейчас наши сеньоры офицеры с королевских фрегатов отберут тех, за кого можно будет содрать выкуп, а остальных передадут нам. И знаешь, что мы с ними сделаем?

— Что же? — спросил Фёдор.

— То же, что они бы сделали с нами, окажись они победителями: по ядру от кулеврины за пазуху, руки связать и — идите, господа, прогуляйтесь за борт! Водичка тёплая, так что это будет даже приятно, ха-ха-ха! Однако ты добренький, московит. Я тебя понимаю: я тоже был добреньким до Варфоломеевской ночи. А в ту ночь одного моего сына, постарше, сварили в кипятке, а второго, помладше, раздробили молотом заживо. Жену изнасиловали и посадили на кол, а тёще распороли брюхо и ещё живую отдали свиньям. У нас на «чёрных бригантинах» капитаны выборные, и знаешь, кого мы выбрали? Не лучших моряков, а таких, у кого ни единого живого родственника после Варфоломеевской ночи не осталось. Так что чего-чего, но тесноты у нас на борту не будет! А за кого обещают выкуп — того пусть забирают на фрегаты. Нам же с испанцев не деньги нужны, а кровь.

Фёдор содрогнулся, но подумал, что эти люди, спасшиеся чудом в ту роковую августовскую ночь, если и не правы, всё равно не смирятся, покуда живы. Их надо или поубивать сразу всех, или не обращать внимания на то, что они творят. В каком-то смысле они все сами неживые, их жизнь ушла с замученными близкими...

— А как ваш адмирал посмотрит на обращение ваше с пленными? — неуверенно спросил Фёдор.

— Наш адмирал уж год как мёртв, а этот красавчик... Тьфу на него! — и капитан бригантины очень похоже скривил рот, но при этом потряс руками, как кот, наступивший в дерьмо, — лапками.

Испанцы успели нажаловаться французскому адмиралу — и тот попробовал забрать четыреста тридцать испанцев на свой корабль. Но не тут-то было! Виллеганьон-младший почти ласково, как непослушному, но любимому ребёнку, сказал вице-адмиралу дю Вийар-Куберену:

— Ну зачем же вы так? У них, бедняжек, так мало в запасе времени остаётся — а вы у них последние часы воруете. Я же теперь прикажу им всем глотки перерезать быстренько, и не о ком более разговаривать.

Вице-адмирала перекосило, лицо его пошло красными пятнами, и он тихо сказал мощному, плечистому, багровошеему де Виллеганьону:

— Шевалье, вы не понимаете... Отобранные мною испанские офицеры заявили категорически, что если их товарищей убьют — они не станут платить выкуп. А мои офицеры так на эти деньги рассчитывали... Учтите, они не столь богаты, сколь вы. И получается, что вы обидели товарищей по ремеслу, которые с вами и англичанами вместе ковали победу...

Де Виллеганьон сморщился, точно съел гадость, и сказал укоризненно:

— Бога ради, ваша светлость, перестаньте вы заниматься демагогией. Знаете ведь уже, что на меня это не действует. Скажите лучше, много ль вы лично теряете на этом деле?

— Довольно много, — уклончиво ответил старик.

— Много — это сколько? Две тысячи золотых? Пять? Десять или более? Да не утруждайте себя, я по глазам вижу. Итак, что-то около пяти тысяч. Хорошая сумма. Есть из-за чего напоминать о менее зажиточных коллегах! Ну что ж, придётся распроститься с этой симпатичной суммой.

Разговор этот шёл на палубе, при людях. Даже Фёдор его слышал — хотя от неудобства старался не смотреть на лица говорящих...

Но вот пираты с «чёрных бригантин» перестали гонять пленных испанцев с приборкой и теперь приказали им, каждому, нести по ядру от кулеврины (тяжёленький шарик шести дюймов в поперечнике и восемнадцати фунтов весом). Бледные, покрывающиеся на глазах обильным холодным потом, они разговаривали между собой дребезжащими старческими голосами, время от времени «пуская петуха»... Смотреть на них было и страшно, и стыдно, и какая-то неудержимая сила заставляла ещё и ещё таращиться на обречённых людей... Фёдор попытался понять, что же заставляет смотреть на них так жадно? И вдруг понял: их покорность! Их рабская готовность к смерти. А ещё говорят, что испанцы горды и высокомерны. Да и не зря говорят — он и сам это видел в Севилье, Барселоне и Новом Свете. А сейчас...

Ну почему? Почему взрослые люди, почтенные отцы семейств и храбрые воины, послушны сейчас, как бараны? Совсем как замордованные российские посадские людишки. Сейчас, глядя на них, услужливо и старательно намыливающих доску, по которой их будут сталкивать в море с ядрами за пазухой — с ядрами, которые они же сами притащили от орудий! Что же с ними сталось, с этими храбрыми людьми?

Фёдор слонялся по галеону, любуясь тем, как ребята с «чёрных бригантин» споро приводят повреждённый в бою корабль в обычный вид. Обнаружилось, что грот — самый большой парус галеона — прогорел, а запасной в бою использовался свёрнутым в качестве заслона от пуль и весь изрешечен — так они его в считаные минуты заменили на марсель! А сколько тросов для этого нужно перевязать, кто не пробовал, тот и не поверит!

Его послал капитан Лэпсток — с миссией. Поручалось состоять при шевалье де Виллеганьоне, чтобы передать англичанам немедля, если какая в чём помощь занадобится. Но здешние французы справлялись сами, и отлично — точно всю жизнь проплавали на больших кораблях, а не завладели этим галеоном едва три часа назад!

Между тем солнце село, испанцы были утоплены, и пора на «Сити оф Йорк» возвращаться. Уговорились расходиться завтра на рассвете... Сидя в шлюпке, глядя на удаляющийся величественный силуэт галеона, угольно-чёрный на фоне яркого, совершенно морковного цвета, заката, Фёдор не мог прогнать из ушей и отпихнуть из памяти вопли испанцев — он отвернулся, не смог смотреть, а французы на каждый вопль напоминали о жестокостях испанцев по отношению к своим знакомым, или к индейцам в Новом Свете, или к протестантам в Нидерландах — в ответ на нескончаемые мольбы нескончаемые напоминания... Испанцы в ответ на эти холодные и даже презрительные напоминания клялись и божились, что они лично ни в чём таком не замараны, они — честные моряки и солдаты... Французы презрительно, с ледяными насмешками отвечали: «О да, да, каждый раз мы слышим от вашего брата одно и то же. Вам верить — так получится, что ни один испанец не виноват. Вы виноваты в том, что терпите бесчеловечную тиранию и не восстаёте!»

Сидя в шлюпке и позже, уже в койке, Фёдор долго, упорно думал о слышанном за день — это было значительнее, чем всё увиденное за тот же нескончаемый день...

18

И только когда судовой колокол отбил уже полуночные склянки, он вспомнил, что сам-то уж четыре года в том же точно, до мелочей точно, положении, что и французы, пережившие Варфоломеевскую ночь. Ну да, конечно. Его законный монарх пошёл войной на собственных подданных, добропорядочных и законопослушных. И его слуги истребили всех Фединых родственников, односельчан, друзей. Так что, он за это вправе восстать (или даже, как говорили ребята с «чёрных бригантин», обязан восстать)? Фёдор расвспоминался. Как бы на родину сплавал. И вспомнил, что его ж замучили бы — не за восстание, а уже за одно то, что сбежал от опричников. Хоть бы их самих всех уже показнили — всё равно.

И он с оторопью понял, что сейчас, после четырёх всего-то лет, прожитых за рубежом, он уже не может рассуждать по-русски, сбивается на здешние взгляды, оценивает события и мысли по-здешнему. «Это что же выходит? Вот я с французами говорил, и ничего, я их понимал, они — меня. И голландцев я смог бы понять. И англичан. И отчасти даже испанцев. А свои чтобы уместились в голове, всё иначе нужно расставить...»

Получалось, что правы русские власти, запрещая подолгу бывать русским за рубежом. А то русским перестанешь быть... Но тогда получалось, что правильно опричники их погост под Нарвой пожгли, а его земляков истребили! Это же как в чуму: дома заболевших если безжалостно сжигать вместе с трупами, со всей утварью, какой больные пользовались, и даже с ещё живыми больными, — заразу можно остановить. Спасти остальных...

И всё-таки кто ж преступник больший — тот, кто восстаёт против власти, нарушившей законы божеские и человеческие (А ведь сказано: «Несть власти аще не от Бога!»)? Или тот, кто такую власть терпит?

Нет, всё-таки он и впрямь помаленьку перестаёт быть русским. Потому что для русского человека тут и вопроса никакого быть не может. «Заворовался ты, Фёдор, вконец заворовался!» — подумал он. И так ничего и не решив для себя, наконец заснул.

Дальнейшее плавание шло, как обычные плавания такого рода, уже мною описанные. Поэтому распространяться о подробностях я уж не буду...

Глава 4

БЕРБЕРИЙСКИЕ БЕРЕГА

1

После плавания с Хоукинзом Фёдор снял комнатку в Плимуте, в аккуратном домике с каркасом из дубовых балок, расчерчивающих белёный фасад на треугольники. Хозяйка — вдова тридцати трёх лет, краснощёкая, крепкая, стирала матросские робы для казённых судов и с того жила. Как сама говорила, гордая тем, что никто ей не нужен, ни от кого она не зависит, сама себя содержит и ни в ком не нуждается:

— Соседки меня жалеют: мол, ах ты, бедняжка, всё сама и нет у тебя ни защитника, ни помощника. А на кой мне защитник, если я покуда ещё в силах поднять самый большой таз с помоями и вылить на башку обидчику? А? Зато я могу гордо сказать, что нет в мире человека, имеющего право колотить меня (исключая, конечное дело, палача, если суд приговорит к бичеванию за злоязычие)! — весело выкрикивала она, не переставая яростно жамкать бельё, так что пенистые брызги разлетались во все стороны и даже вверх, до оконных наличников. — А ты красивый малый! У тебя есть невеста? Нет? А что так? Ну так и что же, что иноземец? Да это, если хочешь знать, ещё даже в сто раз лучше! Да. Девицы ведь племя козье, по сути. Сплошь и рядом самые благонравненькие и кроткие овечки влюбляются в громил да висельников. А почему? Да потому же, почему такое случается с кроткими чаще, чем с отпетыми, вроде меня. Потому, что разбойник с большой дороги — не такой парень, как те благопристойные женихи, которых девицам сулят. И им поэтому до дрожи любопытно познакомиться поближе с разбойником. Ну а чем такое близкое знакомство для кроткой девицы может закончиться — ты, я думаю, уже сам знаешь...

Во время этого назидательного поучения Кэтрин Уэззер — так его квартирохозяйку звали — не переставая работала, да в то же время успевала рявкать на своих неукротимых детей. А дети эти мелькали всюду, так что Фёдор никак не мог счесть, трое их или четверо. Все мальчишки, все одетые в обноски матросской одёжи, — они вели себя в доме точь-в-точь как ландскнехты в только что завоёванном вражеском городе. То банку варенья упёрли, то с чердака несут, тщетно хоронясь от матери, у которой, казалось, зоркие глаза были и на боках, и на спине (и, похоже, в каждом чулане ещё по глазу, а звонкий и, в общем-то, приятный голос мог повышаться до такого пронзительного, режущего уши визга, который проникал, кажется, в самые отдалённые закоулки дома), и чернослив, и снизку сушёных яблок, и горсть вовсе несладкого, сводящего скулы барбариса... А мать, не отрывающаяся от корыта, всегда точно знает каким-то таинственным образом, что и где несут. И визжит:

— Джек, балбес этакий! Ты что это прячешь в кармане? Ах ты, негодяй! Инжиру всего-то — это на всех и на всю зиму запасено — каких-то шесть фунтов, он же ужасно дорогой! А ты его тащишь уже третий раз! Так на вас никаких денег не хватит! Неси назад и клади в тот же мешок, где взял! Или нет, стой! Так не пойдёт: я ж тебя знаю, постараешься проглотить как можно больше по дороге на чердак и в конце концов подавишься и обдрищешься. Вот не стану тебе подштанники стирать, ходи в таких, вонючий и противный, пусть братья тебя налупят...

К концу тирады Джек появлялся в дверях, покаянно протягивая на грязной ладони четыре сморщенных коричнево-жёлтых ягодки размером чуть менее грецкого ореха каждая.

— Так не годится. Подойди ближе и выверни карманы! Так! Прекрасно! Четыре инжирины он сдаст, а двадцать четыре себе оставит! Весь в отца — тот тоже тащил что ни попадя, и бит был за эти дела неоднократно, и ничто не помогало. Его даже с коробки на берег списывали за вороватость.

— Зачем же вы за него пошли, если знали, что он вор?

— Эх, Фёдор, во-первых, он был красивый. Во-вторых, он меня любил. А в-третьих, я за него не «шла». Мы с ним жили, и не так уж плохо жили, ей-богу! Но я была уже вдова с малым дитём на руках, когда с ним встретилась. А впрочем, ничего б не изменило, будь я и девица. Тогда бы ещё вернее клюнула на наживку. И хочешь — ещё секрет, как покорять женщин и девушек?

— Конечно, хочу! — едва удерживаясь от смеха, сказал Фёдор. Ему нравилась эта жизнерадостная, неутомимая женщина. Он прежде думал, что женщина за тридцать — это уж старуха. А этой бабе уж давно за тридцать, и седина в волосах промелькивает, и морщинки у глаз — а сами глаза молодые, смеющиеся.

— Молодец! Так вот, слушай. Женщины ужасно любят слушать. Мужской голос — особенно. Совершенно не важно, песни ты мне поёшь, про сражение рассказываешь или в любви признаёшься — только говори без запинки. Безо всяких там «Э-э», «М-м-м» и «Значится, так, значит!» Понимаешь, смотреть — тоже неплохое дело, но чтобы смотреть, нужно ничем другим не заниматься (разве только вязать годится, да и то...). А слушать — я вот сейчас стираю и могу слушать. Буду гладить — и тоже могу слушать. И что угодно.

Краснея, Фёдор вызвался вынести во двор здоровущую корзину с бельём, развешивать. И обнаружил, что кто-то с хорошими, мастеровитыми руками поработал над тем, чтобы Кэт было всегда удобно, с мужиком в доме или без: верёвки были запасованы через горденьчики, потянул за конец — и занятый стираным бельём участок верёвки взмыл к блочку, намертво приколоченному к сосне настолько высоко, что ни вор не допрыгнет, ни пьяный прохожий случаем не схватится грязной лапой, ни мальчишки, играя и бегая, не замарают, а к тебе протянуло незанятую часть верёвки. А чтобы спустить к рукам, чтобы снимать легче, только другой конец потяни... Да, это делал мастер...

И в Фёдоре шевельнулась ревность. Хотя кто ему она, эта Кэт? Не невеста, не подружка...

2

Он прожил под крышей миссис Кэт Уэззер два дня и три ночи. Деньги у него были пока. И он не спешил с устройством на коробку. Потому, что соскучился по мирной жизни, хотелось отдохнуть, покуда не перестанут во сне видеться залитые кровью палубы, испанцы с белыми лицами и восемнадцатифунтовыми ядрами в руках, раны колотые, раны стреляные и самые неприглядные, самые кровавые — раны рваные. А ещё раны рубленые — тоже отвратительное зрелище...

Кроме того, мистер Дрейк всё ещё воевал в Ирландии — с ним-то было бы интересно в любом рейсе, но он в море пока не спешил и команду не набирал. А без него... Хотелось уж вовсе необыкновенного чего-то...

Ну и Кэт... Весёлая, неунывающая и крикливая квартирохозяйка нравилась ему всё больше и больше. Не хотелось уходить на месяцы вот так, сразу, и долгие месяцы не видеть милого краснощёкого лица. И догадываться, что Кэт времени даром не теряет и нашла себе очередного утешителя. И он...

И на третий день, когда почти все дела были переделаны и был часок перед сном, когда можно посидеть спокойно у камина, глядя на неповторяющиеся узоры пламени, чувствуя, как тяжелеют разогретые жаром веки и лениво перебрасываясь ничего не значащими словами... Когда утихомирились наконец шумные дети, наступило неловкое, напряжённое молчание... Кто первый скажет об этом? И в каких словах? Ведь многое зависит от того, с каких слов всё начиналось.

Если начнёт она — это будет, конечно, надёжнее и проще. Но как тогда быть с мужским самоуважением? Если и Сабель сама тебя выбрала и за собою потащила, а теперь вот ещё и Кэт. Нет, негоже бывалому моряку отдавать боевую инициативу бабе в руки! Да и чего он боится, в самом-то деле? Обидится и с квартиры погонит? Жалко, баба хорошая и здесь у неё неплохо. Жалко, но — не смертельно. Деньги у него ещё водятся, можно другую хату подыскать. (Фёдор ещё не успел уяснить себе, что женщину нельзя обидеть изъявлением чувств, пусть даже самых низменных и грубых. Равнодушием можно, но не наоборот...)

И он рискнул и хрипло, пряча неуверенность, сказал:

— Ну, что, Кэтрин, пошли наверх? Дети вроде уже спят.

— Ого! А ты, оказывается, дерзкий! — без тени укора или неодобрения сказала Кэт. — Вот уж не похоже было. Ну, пошли. Посмотрим, что будет дальше.

Фёдор из этих слов, а более из интонации, с какою они были произнесены, сделал вывод, что дальнейшая дерзость будет скорее поощряться, чем осуждаться.

Кэт, поднявшись по нескрипучей лестнице, полезла в шкафчик и достала пыльную бутылку доброго испанского вина, оставшуюся от кого-то из прежних постояльцев. Фёдор погладил её сзади, пока она шарила в шкафчике. Кэт мурлыкнула что-то неопределённое — и он решил идти вперёд и вперёд, покуда явно не остановят!

Выпив душистой пахучей жидкости, Фёдор нисколечко не опьянел — но виду о том не подал, ибо успел сообразить: если что вдруг не так — можно будет потом извиниться. Мол, сама такое коварное вино выставила: вот ни-че-го не помню! Правда, не больно-то это лестно, если просоленный, океанский моряк (не каботажник какой-нибудь!) с пары чарок ничего уж не помнит, — слабак!

...И он загадочно ухмыльнулся. Кэт спросила, чему он радуется — а он вместо ответа промычал: «Да так, ерунда». А самому подумалось: «Как хорошо, что Англия и Россия не близкие соседи! А то в Польше все знают о якобы каждодневном чудовищном российском пьянстве. Сюда эти слухи и перевранными не доходят — за что слава тебе, Господи! Полячка бы не поверила, небось, что русский от красного вина виноградного может допьяна напиться...» И Фёдор облапил весёлую вдовушку, равно готовый ко всему.

Кэт задохнулась — даже сердце под его ищущей жадной рукой остановилось на миг. Потом задрожала. Потом смущённо усмехнулась и сказала:

— Не обращай внимания. И не воображай чересчур. Просто давно с мужиком не была. Делай своё дело!

Было так хорошо, что Фёдор и на следующую ночь попытался уговорить Кэт. Но вдовушка непреклонно сказала:

— Нет. Хватит пока. Ты должен восстановить силы. А то протянешь ноги через неделю — чего я тебе вовсе не желаю. Да и себе. А кроме того, я ещё не проголодалась в этом смысле по-настоящему.

Два месяца они с Кэт прожили, как говорится, «душа в душу» (Кэт добавляла, подмигивая: «И тело в тело»). А потом Фёдора отыскал конопатый Бенни Грирсон, старший канонир с хоукинзовского «Сити оф Йорка», и сказал после обычных приветов от общих приятелей и всего прочего:

— Тэд, ты ничем не связан в ближайшие год-два?

— Да пока нет, а что?

— И планов нет?

— Да можно сказать, что тоже нет. Но к чему ты клонишь?

— Понимаешь, есть одно предложение. Довольно выгодное, но совершенно сумасшедшее...

3

Предложение, сделанное Бенджамену в кабачке кривого Джошуа, что за военными доками в Портсмуте, было действительно того... Бену предложили завербоваться в пираты... Что, скажете: «Эка невидаль! Не девочка же — моряк дальнего плавания этот Грирсон. Дядя взрослый, соображает, что есть что. Дело-то добровольное: хочешь — иди, не хочешь — подожди другого предложения, поинтереснее». Но дело в том, что Бенджамена вербовали не к кому из известных или покуда неизвестных английских капитанов. И не к голландцу либо французу. Даже не к португальцу, итальянцу или там немцу. А к... туркам! А? Каково? «Если тебе у нас понравится — можешь принять ислам, сделать обрезание и остаться навсегда. У нас высоко ценят ренегатов!»

— Я уж хотел окрыситься за «ренегата» — но он мне объяснил, что это вовсе не оскорбление, а официальное наименование для бывших христиан в Турецкой империи.

— Как «мориски» для крещёных мавров в Испанской?

— Да, примерно так. Или даже точно так. А тогда я спросил, какой нации люди преобладают среди ренегатов. Он сказал именно в том порядке, в каком я перечисляю: «Славяне, греки, албанцы, итальянцы, каталонцы». Тут-то я про тебя и вспомнил. Ведь, если я правильно понимаю, русские — тоже славяне?

— Тоже-то тоже, только вот...

— Тэд, давай рискнём? Наш великий капитан воюет с ирландскими мятежниками, и нам неизвестны его планы. Хотя, если б он собирался за океан — команды бы знали. Может быть, он вовсе решил более не плавать за океан — он же теперь человек богатый, к чему рисковать своей шкурой? Он теперь может нанять наилучшего капитана. Экипажи распущены. Хоукинзы перестали набирать команды. В Англии скучно. А мы люди не семейные, терять нам — кроме как по полведра крови — нечего. А это дело такое занятное, что потом всю жизнь будет что вспомнить!

— Это-то так. Но переходить в ислам — тут я против. Ещё это обрезание. Господь, сотворяя человеков, не дал ничего лишнего...

— Во! И я вербовщику ответил точно так же. А он мне: «Легковесное и непродуманное суждение. Ногти-то вы стрижёте, волосы подстригаете — и, наконец, бреетесь. А разве все эти действия не есть покушения на данный вам свыше божественный образ?» И я задумался — как бы похлёстче ответить, чтобы поставить на место мусульманина, — но никакого достойного возражения не придумал. Я вовсе не хочу сказать, что таких возражений нет вовсе. Мне они в голову не пришли, но я человек в Священном Писании малосведущий.

А хочешь знать, что меня по-настоящему соблазнило в его предложении? Деньги — тьфу, деньги можно и в Проливе добыть, была бы удача. А без удачи их всё равно не будет, хоть ты за край света заберись. Меня вот что привлекло. Шлюхи надоели — а найти порядочную женщину мне, с моей конопатой рожей да вдобавок с неделикатным обхождением, так непросто, что времени на это требуется куда больше, чем у меня бывает между рейсами. Да и сам знаешь, куда уходит время моряка на берегу. Иное дело — в море, вдали от берегов, при ровном ветре и отсутствии неприятеля. Тут времени свободного столько, что впору сказки друг другу рассказывать. Вот, а у этих сарацинов поганых с этим делом куда как проще: деньжат добыл — купил себе жену по вкусу, и никому дела нет до того, ей поглянулась ли моя непригожая морда или нет. Купил — и обязана любить. Не понравилась — прогнал и пошёл на базар, новую выбрал. Или хоть три сразу. Тебе-то это пока ещё всё равно, что турецкий язык. Ты у нас молодой, красивый, говоришь складно, бабы от тебя прямо млеют. Не отпирайся, по твоей хозяйке видно, что у вас с нею круглосуточная дружба. Но какому мужику не хочется испробовать многожёнство? Если честно, а?

Да-а, тут было над чем поразмыслить. С одной стороны, плавать по Средиземному морю — дело интересное, другого пути, видимо, нет там побывать. Он краем глаза видел, в Барселоне только... С другой стороны — риск уж больно велик! Никто же толком не знает, какие у них порядки. Вербовщик, понятное дело, обещает всякое и говорит: «Если понравится — можете в дальнейшем принять ислам и хоть насовсем у нас оставаться». А как до места доберёшься — может оказаться, что переходить в ислам нужно сразу и независимо от того, нравится тебе это или нет. А уж там поворачивать назад будет поздно. Не зря же никто никогда не видел бывшего турецкого пирата. В турецкие пираты люди уходили, нечасто, но бывало. А вот чтоб вернулся кто из ушедших — что-то не слышно. Почему? Фёдор решил, что тут может быть или одно, или другое. Или там всех убивают рано или поздно — или же, наоборот, там так хорошо, что возвращаться в христианский мир никто не желает.

Конечно, понятно, почему Бенни Грирсон не хочет идти на такое рисковое дело в одиночку. И мужик он что надо. Но...

Опять же Кэт... Она, конечно, немолодая, но ему с нею уютно. Он бы предпочёл пожить с нею ещё... Какое-то время.

Так идти к туркам или нет?

Если б можно было знать точно, что сходишь и — коли не понравилось — назад вернёшься. Так ведь нет: басурманы эти могут, небось, сгубить, невзирая на договоры...

И он вспомнил всё, что знал о 1571 годе...

4

Самого-то его в России к нашествию татар 1571 года уже два года, почитай, как не было. Но он слышал от людей, собирая всякое слово, сравнивая свидетельства различных людей, сопоставляя эти свидетельства и одними подтверждая либо опровергая другие. Можно сказать, что это был самый первый для Фёдора опыт такого рода деятельности, вообще-то не моряку нужный, а скорее специалисту из ведомства господина Уолсингема. Итак, отбросив явную брехню, каковой и в сведениях иностранцев, в то лето в России побывавших, и россказнях московских гостей, бывших в заграницах позже нашествия, было в преизбытке, Фёдор вызнал вот что.

Крымский хан Давлет-Гирей пришёл на Русь с не столь уж и большим войском. Но дошёл сквозь все заставы до Москвы и взял Первопрестольную. Из-за измены. Предатели показали татаровьям лучшие броды через все реки. Такие, что в пору весеннего паводка всадником проходимы.

И Федька отчасти предателей этих понимал. Ведь ясно ж, что это за людишки были! Падкие на золото да на мёд хмельной? Ой, нет! Ведь за такую измену не только всю семью, а и всю родню, и всю свойню (то есть женину родню, и родню всех снох) под корень изведут! Решиться на такое мог только человек отчаявшийся, изобиженный до смерти. Получивший от царя, что — Федька-то знал — вполне вероятная вещь, за службу верную и царству многополезную, за раны, принятые на той службе православному государю и отечеству, не награду, а плети, пытки, поджог двора... И главное — человек, оставленный царёвыми слугами на земле одиноким. Случайно уцелевший от опричного погрома или опалы своему барину (а опала — барину, дворовым же людям, челяди и холопам опального — беды и казни вовсе безвинные). Такой, как Федька. Он вот, уцелев случайно, из целой деревни один, в заграницы убёг. А у кого не было в пору разорения лодьи с добрыми товарищами — тому как быть?

И Фёдор задумался над тем, что ж для государства опаснее: одного виноватого казнить, безвинных людей из его семьи, сёла или двора отнюдь не трогать — или же извести под корень всех, кто связан был с виновным, дабы мстить за него на земле было уж некому?

И пришёл он вот к какому выводу. Если над сим помышление праздное иметь — надумаешь, что, ясное дело, полезнее изводить всех под корень, чтоб потом уж не бороться с мстителями. А невинную кровь попы отмолят.

Но если опыт свой, хотя небольшой, иметь — поймёшь, что несравнимо лучше казнить одного виновного и никак не примучивать присных его. Почему? Да потому, что властям будет очень трудно установить весь круг возможных мстителей. Друзья есть у человека, сочувствующие, братья невесты... А ещё земляки, соседи. Чтобы по каждому изменному делу весь круг возможных мстителей выкосить дочиста — это ж всю страну обезлюдить придётся! Тогда уж лучше власти считать, что чем менее казнённых — тем менее и мстителей. Ведь тут точно то же, что у Дрейка с испанцами: те, кто с симаррунами до последней капли крови сражались, часто Дрейку сдавались без выстрела. Потому что знали о нём: хотя и смертельный враг Испанского королевства и католической религии — а людей зря не обижает. Тут и из мстителей кой-кто передумает. Верно?

А крымцам отчаявшиеся люди броды показали, и сопротивления им серьёзного не было. Потому как настоящих-то полководцев опричники извели, а их места занявши, опричные воеводы остановить врага не сумели. Точно как ополченцы дона Мигеля де Кастельяноса, губернатора Рио-де-ла-Ачи! Лихие вояки, запросто, с одним кнутом и мушкетом, побеждающие скованного негра, они разбежались, как ночные тараканы от света, даже не увидя (как же, станут они рисковать), а только услыша издали шаги англичан и их песни. В общем, опричники показали, какого они сорта вояки — по российской пословице: «Молодец — против беззащитных овец. А против молодца — сам овца!» Бои, а точнее сказать — бесславные стычки, опричные воеводы продули и лихо отступили за Москву. Государь со всем двором ускакал на север от столицы, по Ярославскому тракту. И Москву, как двести лет назад, во времена ига, сдали татаровьям. Татары город разграбили и подожгли враз с девяти концов. Народ стал метаться. Всё больше народу, ища спасения живота своего, входило в Москву-реку. Сплошная стена тел запрудила реку, отчего та вышла из берегов, и бессчётно народа перетопло тогда! Английский посланник, сэр Джереми Баус, доносил позднее, что трупы из реки год целый вычищали после пожара!

По горло в воде, на берег не выйдешь — там татары бесчинствуют и пожар бушует, на головы горящие головешки сыплются, и ни увернуться, ни спрятаться, потому что больно тесно.

5

...Пошёл Фёдор на Хоукинзовское подворье. Но в те поры с Испанией вроде мирные переговоры наладились. Арматоры притишились и вид такой делали, будто их и вовсе на свете нет. Предложили ему у Хоукинзов наняться к голландцам на мелководные их корабли для боя с испанцами. Но голландцы Фёдору не нравились: вовсе без полёта души народ. Уж лучше у турок голову сложить!

Фёдор решил прежде отыскать такого моряка, который побывал бы в этих пиратах и жив вернулся. Вербовщики тут, сами понимаете, не в счёт. И нашёл такого человека — Фрэдци Пенгалниса из Пензанса, в Корнуэльсе.

Корнуэльсские коренные жители как бы и не англичане вовсе: у них и облик другой, и язык не похож, и обычаи особенные... Фёдор когда поинтересовался у знающих людей, от какого корня эти темноволосые люди, ему разъяснили: почти чистые британцы, не смешанные ни с англосаксами, ни с норманнами, ни с датчанами. Все они колдуны либо ведьмы, фокусники, гадатели и вообще народ тёмный и таинственный. Опасный народ, короче говоря.

Вот последнего Фёдор как-то не ощущал. Обыкновенный парень, только черноволосый, с задумчивыми тёмными глазами. Нисколечко не похожий на румяных рыжеватых девонширцев — хотя оба графства соседи. И оба вместе втиснутся в треугольничек между Нарвой, Псковом и Великим Новгородом.

Среди самого шумного веселья Фрэдди мог вдруг замолчать надолго, оцепенеть, открыв рот и глядя сквозь людей в бог знает какое далеко, на самое дно времён... Приврать любил. За первые три дня знакомства он про Новый Свет такого наплёл, что, не побывай Фёдор самолично в Новом Свете, глядишь бы, и поверил. Деревья-людоеды, дрессированные симаррунские крокодилы, удавы в пять футов... толщиною!

Сказки Фрэдди сочинял за минуту — только чарку поднеси. Но это всё не главное. Главное то, что был он в варварийских морях у алжирских турок помощником капитана.

Фёдор сразу сказал:

— Фрэд, я ставлю выпивку — сколько в тебя за один раз вместится. До упаду. Но мне нужна скучная правда. И ничего, кроме правды. А то когда ты про Новый Свет брешешь, я могу правду от брехни отличить, потому что сам там был. И не раз. А тут уж придётся...

— Турецкая империя — страна хорошая, жизнь там для нашего брата удобная. Вот слушай лучше, что я тебе про другое расскажу, поинтереснее...

И Фрэд рассказал Фёдору немало полезного. Хотя и приходилось то и дело напоминать: «Правда и только правда!»

Оказывается, чтобы турок держал слово, данное иноверцу, надобно, чтобы он, произнося клятву, смотрел в сторону Мекки, а руку (и непременно правую!) держал на книге «Коран». При этом надо знать, как выглядит надпись на Коране, чтобы не подсунули какую иную книгу. И чтобы лежал он правильно, задней стороной вверх. Потому что сарацины пишут сзаду наперёд! Если за всем этим проследил — клятву турок будет соблюдать нерушимо!

А договориться можно на год, или на полгода, или на одно плавание. Только учитывай, что пай нанятого на год меньше пая нанятого на несколько лет, а пай нанятого на полгода меньше, чем пай нанятого на год!

Ещё что? Свинину не есть и в разговоре не поминать. Виноградного вина не пить. Левой рукой других не касаться...

6

Вооружённый сведениями, сообщёнными Пенгалнисом (а было их множество, я лишь для примера часть привёл!), Фёдор снова приехал в Портсмут. Для встречи с вербовщиком.

И вот уж он вручает Кэт мешочек с монетами: «Половину можешь потратить на что захочешь, а половину сохранишь мне. Господи, да не реви ты так! Мне куртку выжимать придётся! Можно подумать, что ты и не морячка. Ну, Кэт, ну уймись же!»

Наконец, он нашёл, чем этот фонтан можно заткнуть, и сказал:

— Не первый же раз в своей жизни мужика в море провожаешь. И не в последний, надо думать.

Это подействовало, да ещё как! Кэт замолкла, слёзы вмиг просохли и Кэт сиплым от рёва голосом гневно сказала:

— Грубиян! Об этом мог бы и не напоминать в такую-то минуту! Чурка бесчувственная!

...Выйдя за дверь домика Кэт, с мешком за плечами, рундучком в левой руке и дубинкой из горного вяза, упругой и тяжёлой, годной хоть от собак оборониться, хоть от грабителей, с широким матросским ножом за голенищем, Фёдор подумал, что таким одиноким, как сейчас, он не был, даже когда жил в порту и спал на бухте тированного пенькового троса. Тут всё же был его мир, христианский. А впереди что?

Турецкая галера под нейтральным флагом султана Марокко: зелёный стяг с алхимической алой пятиконечной звездой — «печать Соломона» — приходила не за добровольцами. Она везла в Англию мелкий вкусный изюм без косточек — «коринку». Известно, что англичане изюм так любят, что и в пудинги, и в иные сорта пива добавляют и так едят...

В обратный путь галера приняла два десятка пассажиров, явно друг друга стесняющихся, хотя были все они бывалыми моряками...

Таможенники не придирались к пассажирам. Известно же, в этой мужественной профессии — «джентльменов удачи» — наметился застой в делах. Так что можно лишь радоваться, если столько земляков сразу нашли работу по душе. Тем более, что много спокойнее в стране, когда эта публика где-либо подальше... Без них не один шериф и не один десяток констеблей вздохнут спокойнее!

Англичан среди двух десятков завербованных в Англии было, всего-то навсего, трое. Двенадцать пассажиров взошли на борт открыто, днём, как Фёдор, подвергнувшись невнимательному таможенному досмотру: «Шерсти, запрещённой к беспошлинному вывозу, независимо от количества, с собой нет? Молодцы! Карт навигационных, равно как и инструментов того же назначения и отечественного производства? Ну, с Богом, ребятки!» А остальные восемь подошли к борту на баркасе, вёсла тряпками обмотаны, чтоб меньше шуму было, лица — другими тряпками, почернее.

Вот галера отчалила, и с утра пассажиры принялись, демонстрируя друг другу глубину познаний и опыт, изучать судно. Для начала установили, что галера итальянской постройки — или же, всего вероятнее, — египетской постройки по венецианскому образцу. Полутораста футов длины при всего-то двадцати трёх футах ширины! Каравеллы Колумба были бы при такой длине вчетверо шире, а новейшие галеоны бискайской постройки втрое шире этой стройной галеры! Немудрено, что по мореходным качествам галера ни в чём не уступала наиновейшим судам — хотя в её конструкцию уже двести лет не вносилось никаких изменений! К тому же галера могла двигаться и даже маневрировать в штиль, когда противник обречён на бездействие. Поэтому галеры в военном деле просуществовали ещё четверть тысячелетия...

Фёдор впервые в жизни оказался на борту судна без прямых парусов, с одними «латинскими», треугольными, — и напряжённо изучал, как ими управляют. Он вглядывался, как перекидывают парус при смене галса, как поворачивают румпель, с какими запаздываниями по времени выполняет галера под парусом команды... Он вслушивался в скрип непривычно обтянутого такелажа. Засекал, на сколько снижается скорость галеры при непопутном ветре. Короче, Фёдор вёл себя так, точно ему уже твёрдо было обещано офицерское место. Хотя ни ему, ни кому другому из его спутников ничего определённого сказано не было, а из обмолвок вербовщика скорее можно было сделать вывод о том, что все в первый рейс пойдут матросами, а там уж кто как себя покажет... Задаток, в подтверждение того, всем дали абсолютно равный.

Между прочим, задаток дали щедрый — но жалованья большого не обещали. Зато уж добыча почти вся ваша, не как в Англии! Пятая часть казне, пятая — раису (если судно не его, за аренду раис платит из своей доли, за боеприпасы — из доли казны), всё остальное дуванит команда. Такой был у них обычай — выгодный для вольнонаёмных моряков. Содержание же галерников — рабов-гребцов — входило в доли казны и раиса поровну. Когда Фёдор прямо спросил вербовщика, велика ли доля гребцов в добыче, — толстый рыхлый мусульманин расхохотался ему в лицо, дыша чесноком и ещё чем-то острым:

— А какова доля собаки в доходах её хозяина? А? Их доля даже лучше собачьей: им всё нечистое от разделки мясной туши идёт: и кости, и нутряное сало, и промытая требуха, и сердце, и жилы... Ещё и вино, которое Всемогущий запретил вкушать правоверным. Вино и мясо. Иначе они вёслами ворочать будут медленно.

7

Фёдор прослужил в турецком флоте (главным образом в Магрибе, в самой Турции почти что и не бывал) около трёх лет. Как ему жилось там, каков был размер его гарема, чего он на этой службе достиг и почему её оставил, — я расскажу особо позднее. А сейчас мы с вами перескочим сразу в год одна тысяча пятьсот восемьдесят седьмой.

Явившись дождливым летним днём, с увесистыми кошелями в заплечном мешке и в рундучке, Фёдор поселился у Кэт. Узнав даже не его самого, а его шаги на лестнице, Кэт отпихнула очередного приятеля, кратко сказав: «Быстро одевайся, приятель, и ходу! И забудь сюда дорогу на будущее!» Быстро одевшись, она явилась чёрному от загара Тэду, запалённо дыша, и мало что не удавила в объятиях. Прозабавлявшись с вдовушкой более месяца, Фёдор вышел на поиски интересной работы. Слух, что Дрейк собирает всех своих для какого-то дела, гулял по Плимуту. Какое это дело, никто понятия не имел. Ясно было одно: коли всех собирает, дело предстоит большое! Он перво-наперво заглянул в контору Хоукинзов. Но уже знакомые клерки, огорчённо опуская глаза, признались:

— Тут мы не в деле, приятель. Нам вообще не положено ничего ни знать, ни краем уха слышать. Но тебя-то мы знаем, и потому не для разглашения можем шепнуть: наша фирма в этом деле — всего-навсего дольщики без права голоса. Впрочем, в этом деле быть рядовым дольщиком без права голоса незазорно! Тут такие же безголосые, как граф Лейстер, к примеру...

— Ого! — изумлённо ответил Тэд.

— Ага, — ответил клерк.

— Тогда надо в другом месте справки навести, — озабоченно сказал Фёдор-Тэд и пошёл прямиком к дому Дрейка. В доме горели огни и слышен был шум большого застолья. Но новый привратник, важный, как лорд-казначей (и вообще похожий на лорда Берли, даже чуток и лицом; насколько Фёдор знал хозяина этого дома, тот вполне мог из-за сходства и нанять этого «вельможу»; ещё, небось и приплачивал особо за поддержание сходства!), не хотел впускать! Тогда Фёдор подавил вспышку обиды и гнева, напомнив себе, что привратник — не хозяин, и почти добродушно сказал:

— Ну и ладно. Нельзя — значит, нельзя. Но записку можете хозяину передать?

— Ого! А ты уверен, что умеешь писать?

— Читайте сами, ежели грамотный, — сухо ответил Фёдор.

Привратник, хмыкнув, достал из шкафа клочок бумаги в одну шестнадцатую листа и письменные принадлежности. Фёдор посмотрел на величественного холуя и, мстительно посмеиваясь, написал нижеследующее: «Фрэнк, здравствуй. Это Тэдди Зуйофф. Толстозадый инквизитор у входа меня не впускает, приняв за чужака. Передай, когда удобно прийти. Привет миссис Мэри и всем нашим». Толстяк взял записку, пошевелил губами и угрюмо сказал:

— Сам ты инквизитор. Хорошо, я передам твою записку. Подожди. — И медленно удалился внутрь дома, заперев дверь за собой. Фёдор остался ждать, мечтая о полном посрамлении привратника. Скажем, мистер Фрэнсис выйдет сам... Или нет. У него же гости. Прикажет принять немедля... Или даже лучше...

Тут двери распахнулись и, впереди привратника, выскочили миссис Дрейк и добрый старый Том Муни.

— Боже мой, Тэд! Совсем большой! Я-то собралась чмокнуть тебя по-матерински! — вскричала хозяйка большого белого особняка. А Том молча облапил, сдавил на мгновение короткими стальными ручищами и выдавил из себя:

— Крепок. Годишься в большое дело. Мэри, а ты чмокни его по-сестрински, раз уж он так сильно вырос.

Миссис Дрейк поцеловала Фёдора в щёку, они подхватили Фёдора с обеих сторон под руки и потащили вверх по парадной лестнице. Привратник с перекошенным от изумления лицом поднял оставленные Фёдором рундучок, мешок и дубинку — и перетащил в свой закуток, бормоча под нос:

— Странные люди, однако, ходят к хозяевам. Как есть побродяжка, и неблагонамеренный притом. А его хозяйка целует, и мистер Муни обнимает. А уж он-то, мистер Муни, без сомнения, самый здравомыслящий человек изо всех, кто здесь бывает регулярно. Нет, но ведь чистейший пират! Черномазый. И даже не англичанин, судя по выговору. Но грамотный, и языки знает. «Толстозадый инквизитор» ведь по-испански написал, и почти что без ошибок. Ох, сложное место мне спроворил тёзка хозяина! (Привратник имел в виду своего шефа, мистера Фрэнсиса Уолсингема. Сидел он здесь не для слежки за хозяином, входившим в те две дюжины подданных Её Величества, в коих шеф был уверен, по его словам, не менее, чем в себе. Он охранял. И фиксировал непрошеных гостей, постоянно отирающихся возле дома, и проч. Испанский он знал хорошо, ибо два года отсидел в своё время в тюрьме Кадиса).

8

А Фёдор попал в шумное застолье, среди которого никого не смущал его малопрезентабельный костюм, а не менее половины собравшихся (всего было человек тридцать!) были ему давно и хорошо знакомы.

— Ну что, Тэдди, отдыхать после Турции будешь или готов в новый поход? — весело спросил хозяин дома.

— Как раз отдохнул и начал искать подходящее дело.

— И попал сюда. А если поход на три года и опасный, как никакой другой?

— Если с вами, то готов!

— Ну и молодец. Ты принят. А кем точно — разберёмся позднее.

— На борту, — сказал Муни, ухмыляясь, — Фрэнсис любит иметь в команде людей, о которых ни один инспектор не сможет сказать, матросы они или офицеры, и вообще, кто они такие и зачем. Возьми того же Диего.

— Том, добавь: они-то всегда и оказываются самыми полезными! — перебил Дрейк. — Так ты пойдёшь в поход до мест, которые в десять раз дальше от Англии, чем Новый Свет?

— Я-то пошёл бы. А разве есть места, настолько отдалённые? — прикрыв глаза и прикидывая расстояние по карте, ответил Фёдор.

— Таких мест полно, Тэдди. К примеру... Плимут!

Фёдор два раза мигнул, потом побелел как мел и вполголоса спросил:

— Господи, неужто? По следам дома Фернана и дома Себастиана?!

— Тэд, ты первый, кто понял меня с полуслова! — торжественно провозгласил Дрейк. — Уж не знаю, что ты там делал в Турции, а вернулся готовым командиром. Том, впишешь мистера Зуйоффа в роль первым помощником на «Бенедикт»?

Муни сказал:

— Если Тэдди-паша не побрезгует. Видишь ли, Тэдди, я в первый раз иду с Фрэнсисом в качестве капитана. Правда, скорлупка в пятнадцать тонн. Она мало чем отличается от пинассы, разве прочностью набора.

— С Томом пойду кем угодно, — твёрдо сказал наш герой.

— Тогда в роль «Бенедикта» впишем мистера Зуйоффа как первого кандидата на пост четвёртого помощника капитана. Ну, сейчас я кратко изложу, что будет, где, когда и с кем. А уж потом отпущу его к вам, — последняя фраза была обращена к миссис Мэри.

— Хорошо. Только один вопрос, можно? — спросила хозяйка дома, вышколенная повелителем её не хуже мусульманских женщин.

— Один — можно, — милостиво согласился мистер Фрэнсис. И миссис Мэри, глядя круглыми от предвкушения чёрными глазами на иноземца, превратившегося у неё на глазах в загадочного мужчину, спросила:

— Тэдди, а... Гарем у вас был?

— А то как же. Но небольшой. Так, четыре жены и три подруги. Семёрка — счастливое число, мэм, — добродушно объяснил Фёдор.

Немногочисленные дамы взволновались и, шушукаясь, выбрались из-за стола — щёлкать орехи в комнатах хозяйки и обсуждать нравы мусульман.

Мужчины же, оставшись наедине с сыром и чёрным вином из португальского города Опорту, которое в Англии ещё не все и попробовали, заговорили о предстоящем деле. Фёдора познакомили с составом кораблей экспедиции и их командирами:

— Флаг адмирала — на «Пеликане». Это крепкий галеон шестидесяти футов в длину, с грот-мачтой такой же (считая стеньгу) длины. Поперечник в миделевом сечении — двадцать футов. Капитан — мистер Томас Худ, вот он, знакомьтесь. Вице-адмиральское судно — восьмидесятитонный барк «Елизавета», капитан мистер Джон Винтёр, знакомый тебе по плаванию шестьдесят девятого года. Третье судно — новый «Лебедь», провиантский корабль, пятьдесят тонн, капитан мистер Джон Честер. Он из Девона, как и капитан «Мэриго-улда», тридцатитонника, — тоже Джон, только Томас. Вот он, через стол от тебя, с серьгой. Ну, а о малыше «Бенедикте» тебе потом расскажет Том Муни. Мал его кораблик, но...

— Но воробей хоть и малая птаха, а у него всё есть! — невозмутимо ответствовал Муни. — Фрэнсис, ты назвал основные размерения «Пеликана», но умолчал о его водоизмещении. Сто тонн. По-моему, флагману не мешало бы и поболее. Но решать не мне. На палубах принайтовано четыре пинассы в разобранном виде. Пушек достаточно, боезапас — по сто выстрелов на каждый ствол. Запас продовольствия — восемнадцатимесячный. Так, что ещё?

— Народу сколько идёт? — деловито спросил Фёдор, уже погружаясь в хлопоты ради почти неведомой цели, собравшей всю эту просоленную компанию под одной крышей. Что цель неведома — его, как и остальных, не смущало: они верили своему флагману. Уж если мистер Ф. Дрейк выходит в дальнее плавание, ясно одно: цель, по крайней мере, не мелкая!

— Около ста шестидесяти человек. Матросы, офицеры, добровольцы-солдаты из молодых дворян, юнги. Аптекарь, доктор, сапожник, портной, священник. Ты, кстати, его знаешь...

— Уж не сам ли это преподобный Фрэнсис Флетчер?

— Ты гляди, помнит! А я уж думал, он совсем мусульманином стал, одни мыллы на уме. Да, это он, причём можно сказать, сам напросился!

— Да не сам, а Мэри, — поправил Дрейк. — Сказала: «Вот, мистер Флетчер. Вы нас венчали! Вы подсунули мне муженька, который на годы удирает из спальни — вы за него и в ответе! Чтоб я была спокойна — придётся вам плыть с Фрэнсисом!» Мэри пошутила, а он прицепился к её словам и завёлся.

— Да, и уж теперь вам, богохульникам и сквернавцам, от моего неослабного душеспасительного попечения не отвертеться никак и нигде! — строго сказал, появляясь в дверях, сам его преподобие.

И тут кто-то вспомнил, что уж четверть часа как дам нет — а они всё ещё не проверили, обрезанный ли Тэд или нет. Фёдор увидел, что этих грубиянов иначе не утихомирить, вскочил на стул и показал всем то, что обрезается.

Потом он ел конфеты, угощал дам халвой и два часа рассказывал захватывающие истории из гаремного быта частью происходившие с ним на самом деле, частью — происходившие, но не с ним, частью — сказочные, а частью придуманные только что. Дамы охали, ахали и просили ещё...

Потом вернулся в мужское общество — аккурат к третьему графину чёрного портвейна. Ему было тепло и уютно среди этих людей. Вот тут он был дома, среди своих свой. Он с полуслова понимал намёки на давно происходившее, не понятные никому из новичков, он помнил людей, которых порою и на свете-то не было давно!

До своей гавани он добрался, как истый моряк: затем, чтобы сразу же уйти вновь в море, унося с собою вот это, недоступное сухопутным людям, ощущение дома как редкостного, светлого праздника.

Домой он вернулся в карете Дрейка. Разбудил Кэт и не отстал от неё, пока не добился всего, что она могла дать как женщина. Но потом он-то продрых до трёх часов дня — а её дети разбудили в одиннадцать и потребовали есть!

Глава 5

ВСЕМ ПРИМЕТАМ ВЕРНЫМ ВОПРЕКИ!

1

Справедливости ради надобно признать, что кроме полутора сотен полезных членов экипажа в море с Дрейком ушли ещё и полтора десятка бесполезных. Мало того, что, впервые не стеснённый в средствах при подготовке и укомплектовании экспедиции, Дрейк взял четырёх музыкантов и пажа, прислуживавшего ему за обедом. В море ушли и ещё менее полезные люди, чем этот мальчонка, для юнги избалованный, слабый и маленький.

Десятеро молодых людей из богатых и более или менее знатных семей. Дрейку брать эту обузу вовсе не хотелось — но родители этих перерослей настойчиво — а то и назойливо — напоминали, кому чем обязан руководитель экспедиции. Получалось, не отвертеться. Тогда Дрейк собрал их совместно с их отцами и объявил, что взять он их отпрысков возьмёт — но с одним условием: не отлынивать ни от какой работы, делать что ни прикажут он или другие офицеры, или любые лица, по его, Дрейка, усмотрению назначенные старшими. Хотя бы то и были простые матросы.

— Дело в том, господа, что белой, джентльменской работы на судне в дальнем плавании очень немного. И почти всегда она требует специальных познаний — в астрономии, в картографии, в математике и тому подобное. Думаю, не ошибусь, если уверенно скажу, не будучи знаком с вашими детьми, что из них ни один подобными познаниями не обладает. Так? Ну, я и не сомневался в этом. Далее, у меня есть офицеры, умеющие делать всё необходимое точно, быстро и решительно. Если доверить кому-либо из ваших детей командовать манёвром — почти наверняка назад мы уже не вернёмся. Все не вернёмся, в том числе и тот, кому доверили. Поэтому давайте лучше так: ваши отпрыски обязуются беспрекословно исполнять приказы — любые приказы любых начальников, а я обязуюсь привезти домой возможно больше их живыми. Это будет хоть какая-то гарантия возвращения хоть кого-то. А ежели кто хочет всерьёз поучиться морскому делу — уверяю вас, что это безопаснее делать не в дальнем плавании, а в виду родного берега. И предпочтительнее не на чужом судне, а хотя бы на ялике, но на личном!

Вроде бы всё понятно объяснил, и вроде бы все приняли эти условия. Но как дошло до дела — тут же выяснилось, что обо всех своих льготах и привилегиях молодые дворянчики без всяких напоминаний помнят преотлично, — а вот обязанности им надобно неустанно напоминать вновь и вновь.

Наиболее известным из этих молодых людей был, несомненно, Томас Доути. Он явился внезапно, без приглашения, неизвестно от кого прослышав о подготовке экспедиции, — и напомнил Дрейку об опрометчиво данном ещё в Ирландии шутливом обещании взять его в плавание вокруг света! К этому времени свою секретарскую службу у графа-главнокомандующего он успел сменить на столь же хлопотное, но неизмеримо менее рискованное занятие. Теперь он был секретарём сэра Кристофера Хеттона, капитана лейб-гвардии, любимого партнёра Её Величества по танцам, до которых королева была великая охотница. Хеттон был среди тех, кто поддерживал Дрейка, одним из влиятельнейших людей. Так что не взять Доути было нельзя. А с ним увязался его братец Джон, малый спесивый не по чину и ленивый.

2

Каюта Фрэнсиса Дрейка на «Пеликане» была обставлена с роскошью, заставляющей вспомнить не о дальних плаваниях, не о великих открытиях, а о прогулочных яхтах коронованных особ. Вся столовая посуда в каюте была из серебра высокой пробы. Слух предводителя экспедиции во время еды услаждали четверо музыкантов. Впрочем, он только завтракал в одиночестве, а в обед и в ужин приглашал к столу от четырёх до восьми человек. Старые друзья поварчивали, находя, что это уж чересчур. Но Дрейк, зная об этом, всё ж таки не отказывался от роскоши. Объяснял он её не причудой, не изнеженностью своей, а политической необходимостью! Видите ли, это должно будет поражать воображение всех туземных вождей, во владениях которых предстоит побывать на долгом пути. Такая неслыханная роскошь поднимет престиж Англии и вселит в сердца туземцев трепет. Ну и так далее. Но те, кто знал Фрэнсиса получше, знали что это — самооправдание. А на деле весь секрет в том, что наш капитан просто любит пожить красиво, пустить пыль в глаза и прочее. Любит жить в окружении вещей изящных и дорогих и выглядеть важным и знатным барином...

Ветераны ворчали, но, в общем-то, беззлобно. Экипажи эта, на корабле в дальнем походе неслыханная, роскошь не злила, люди не завидовали и почти не злоязычествовали. Скорее, они этим гордились. Думали: «Уж кто-кто, а наш капитан заслужил эту роскошь. Он и не то ещё заслужил — да вот правительство Англии благодарностью не грешит. Пускай уж порезвится, раз представилась такая возможность».

Благодарность, признание заслуг? Её Величество подарило Дрейку ящичек с благовониями и сладостями (решено было использовать эти редкости для, говоря языком двадцатого столетия, «представительства»), а также собственными Её Королевского Величества изящными ручками вышитый зелёный шёлковый шарф. По полю шарфа шла надпись: «Пусть всегда хранит и направляет тебя Бог!»

В Плимутской гавани корабли экспедиции выглядели удивительно подходящими друг к другу — точно один мастер их строил, намеренно добиваясь единства стиля. На самом-то деле было вовсе не так. Корабли Дрейка впервые «познакомились» уже здесь, в гавани, и гляделись до непристойности разношёрстно. Но сын адмирала Англии Джон Винтёр додумался до того, как добиться противоположного эффекта с минимальными затратами сил и средств — и, главное, времени! Выслушав, Дрейк одобрил замысел своего вице-адмирала. И на кораблях закипела работа — впрочем, нетяжёлая. Перво-наперво по бортам, на уровне настила орудийной палубы, навели четырёхдюймовой ширины зелёную полосу и двумя футами ниже — той же ширины белую. Затем были покрашены белилами кормовые галереи на четырёх кораблях (а на малыше «Бенедикте», где галереи вовсе не было, накрасили белые клетки соответственных пропорций прямо на обшивку кормы). Затем перетянули часть такелажа — на «Пеликане», к примеру, для этого пришлось снять первый вант фок-мачты и поставить его за последним. В завершение Винтёр распорядился перекрасить марсы и салинги всех мачт на всех кораблях экспедиции в красный цвет точь-в-точь того же оттенка, что и полосы креста св. Георга на флагах.

Наконец, Винтёр распорядился снять с «Елизаветы» кормовой фонарь — очень хороший, но шире и короче, чем те, что стоят на остальных кораблях. Новый фонарь мистер вице-адмирал выбирал самолично и приобрёл за свой счёт. Теперь дело было кончено.

«Елизавета» Винтёра была только со стапелей верфи в Бристоле, где мастера, как известно, строить океанские корабли. «Пеликан» был постарше, но перед ответственным плаванием на галеоне сменили мачты, поставив новые из горного вяза, и применили новоизобретённую защиту от морского точильщика («торедо», как его называют чаще других с ним сталкивающиеся испанцы), этого ужасного бича тропических морей. Вся обшивка густо, так, что шляпки соприкасались, была обита железными гвоздями. Коротенькие, типа обойных, гранёные широкошляпочные гвоздики в морской воде, как рассчитывал изобретатель, быстро проржавеют. Ржавчина расплывётся — и шляпки сольются в непроницаемую для торедо броню...

Как обычно, в составе офицеров экспедиции были и на сей раз родственники Дрейка: его брат Томас и кузен — сын адмирала Ричарда Дрейка, вообще-то редко вспоминающего о родстве с небогатым пастором, — Джон.

3

Перед отплытием у Дрейка был, как давно уж у них повелось, непростой разговор с Джоном Хоукинзом. Старший друг в ответ на восторженные излияния Дрейка в адрес «нашей милостивой госпожи, воистину такой, как о ней говорят: твёрдой, решительной, смелой и дальновидной!» — деловито спросил:

— Ты имеешь от неё письменный документ?

— Н-ну, письменного, положим, нет. Зато устно она мне в личном разговоре дала самые точные уверения...

— Покуда не имеешь в руках письменного разрешения — и на что, ты говоришь, Её Величество тебя посылает?

— На поиски Южного континента — «Терра Аустралис Инкогнита». Ну и что?

— А то, что без бумаги с её собственноручной подписью ты ничего не вправе полагать решённым! Её Величество — женщина, не забывай об этом. Капризная, переменчивая и в самом деле решительная — но не постоянно, а только тогда, когда уж ничего иного не остаётся. Её положение к тому же здорово осложнено тем, что ей постоянно приходится лавировать между Испанией и Францией, Нидерландами и Римом, Шотландией и Португалией... И попомни мои слова: без письменного дозволения — не выходи в море! Иначе топор палача — вот что будет ждать тебя по возвращении!

Дрейк неохотно согласился.

— Теперь второй вопрос: как будет финансироваться твоя экспедиция?

— На этот раз в деньгах недостатка не испытываю, — ответил Дрейк. — Среди девонширского дворянства нашлось достаточно людей, готовых вверить мне свои деньги. Они инвестировали мою экспедицию, не требуя уточнения, куда я направляюсь и какими способами намерен добывать прибыль!

— Девонширское дворянство, гм... Это неплохо, но это ни в какой мере не заменяет подпись милостивой госпожи нашей. Или каперское свидетельство — или топор палача, вот твой выбор, Фрэнсис. Или, помимо провинциального дворянства, нужны известные имена. И не одно, а самое малое — два-три...

— Есть имена, — без энтузиазма сказал Дрейк. — Мистер Уолсингем, например, — он первым вложил деньги. Далее — граф Лейстер, ты же меня ему и представлял в своё время. Помнишь? Далее — сэр Кристофер Хэттон. Ещё — сэр лорд-адмирал. Лорд Винтёр не только деньги дал, но выделил корабль, с условием, что капитаном будет его сын...

— Ну, в таком случае ты имеешь кое-какие шансы даже и без подписи Её Величества, — с облегчением выдохнул Джон Хоукинз. — Потому что каждый из перечисленных тобою лиц вхож к государыне и может заступиться в случае чего. Кстати, Фрэнк, мой вклад лишним не будет?

— Что ты, Джон!

— Тогда я пайщик. Сколько? Тысячи фунтов хватит?

4

...Итак, Неведомая Южная Земля... О которой, кроме того, что она есть, уже более полутора тысяч лет решительно ничего не известно.

...В то, что пять вооружённых кораблей Дрейка действительно отправляются всего лишь в Средиземное море, с целью завязать торговые, а в случае удачи — то и политические — отношения с Турецкой империей (а если получится — то и заключить договор о дружбе и союзе), мало кто верил, хотя каждый знал о том, что Турция и Испания — заклятые враги. Ну, что это даст? Вот новый неоткрытый континент — это да, это серьёзно. Это сулит неслыханные барыши. И народ сбегался со всей Англии. Среди добровольцев нашлись даже люди, до сих пор моря и издали не видавшие. Но их, естественно, не брали.

От Томаса Доути Дрейк попробовал было избавиться под тем предлогом, что нет достойной того должности.

— О, это ерунда, — небрежно ответил секретарь влиятельнейших особ. — Я уже подумал над этим. Можешь назначить меня «советником по вопросам применения войск». Я, сказать по правде, ни черта не смыслю в военном деле — ты же знаешь, что я хотя и служил в Ирландии и даже состоял при особе графа-главнокомандующего, занимался совсем иными вопросами. Но надеюсь, что среди офицеров найдётся один-два человека, которые действительно в этом разбираются. Ну а я буду осуществлять общее руководство: «национальные интересы Англии» и всё такое...

Между тем Уолсингем, Лейстер и Хэттон, действуя каждый наособицу, пытались поторопить Елизавету с выдачей Дрейку каперского свидетельства. Но...

«Милостивая госпожа наша вновь отложила это дело на “потом”, — писал Дрейку шеф секретной службы. — Уже положила заготовленный проект бумаги на свой стол, уже взяла перо, постояла, подумала, отложила и — и приказала зайти с этим через месяц! Тут лорд Берли заинтересовался, какова цель твоего плавания. Я отвечал бодро и твёрдо: “Открытие Терра Аустралис Инкогнита”! — Хотя ты знаешь, лично мне это прикрытие не представляется особо убедительным. Берли и не убедило. Он заявил, что не представляет какое бы то ни было плавание этого Дрейка без последующих дипломатических осложнений с Испанией...»

Дочитав до этого места, Дрейк беспечно (или, по крайней мере, старательно скрывая озабоченность и раздражение под маской беспечности) свистнул и пробормотал:

— Единственная дипломатия, какую Филипп Второй и его подданные разумеют, — это грохот орудий или утрата разом миллиона фунтов стерлингов, не менее!

...Единственно, кто был искренне рад бесконечным оттяжкам и проволочкам, — миссис Дрейк. Мэри радостно отсчитывала дни, когда муж должен был бы уже быть в море, а всё ещё был при ней. Об истинной цели похода она знала ничуть не более других — но, зная фанатичную ненависть мужа к испанской державе и папизму, не могла поверить в ближневосточное направление экспедиции. Не убедило её и известие о карьере Тэдди Зуйоффа. Дрейк даже удивился, что ни ему, ни Уолсингему не пришла в голову мысль об использовании турецкого эпизода для проведения ещё одной акции по дезинформации противника. Но уж коли мысль такая родилась, хоть и с большим опозданием, грех было её не использовать. И Фёдора назначили главным драгоманом экспедиции. Ему повысили жалованье, вручили увесистый кошель турецких, арабских и персидских монет (из запасов «Сикрет Интеллидженс Сервис») и приказали срочно истратить — пропить с шумом, или куда ещё, но с шумом! Чтобы все знали, куда идёт Дрейк! Только не в Плимуте пить, а в Лондоне!

Коль приказано для дела пропить крупную сумму, поднимая при этом как можно больше шуму, — Фёдор взялся за дело основательно. Он обошёл весь лондонский порт, собрал пять дюжин сброда, напоил дешевейшим скверным джином и объявил, что вот заимел денежки благодаря знанию турецкого языка и обычаев. Нет ли охотников так же легко разбогатеть? Условия — знание Востока и особенно Египта и Киренаики. На следующий день, сердитый с похмелюги, он сидел в номере третьеразрядной припортовой гостинички со странноватым названием «Якорь и Сапоги» (явно хозяин хотел назвать в честь чего-нибудь морского, но все выигрышные термины были уже расхватаны — от расположенного на той же улочке, через дорогу наискось, кабака «Такелаж и Рангоут» до «Стеньги и Салинга» при входе в доки) и принимал экзамены. К нему в очередь стояли оборванцы, желающие легко разбогатеть, — а он свирепо проверял их востоковедческие познания. Убив на это целый день, он не нашёл ни единого знающего о существовании Мекки, Каира и страны Магриб. Всем был дан крутой поворот от ворот — но шум по порту пошёл.

Следующий тур пьянки со скандалом Фёдор завернул в более пристойном заведении. И почти уже завербовал в гарем Рашида-паши Искендерунского двух молоденьких официанток, когда любовник одной из них возымел желание побить искусителя. Фёдор влил в парня фляжку контрабандного кубинского рома, и тот подобрел. Последний глоток парень сделал «За здравие турецкого султана... Как его, приятель? Ага, Селима Второго!»

Для разнообразия и чтоб не напороться на знающего Восток человека, Фёдор усложнил требования. В престижной «Кабаньей голове» он искал переводчика... С арабского на турецкий, желательно со знанием также новогреческого. Такого в Лондоне уж заведомо было не найти!

Наконец Её Величество подписала каперское свидетельство Дрейку. Причём, как это нередко бывало, подействовали не чьи-то доводы и ходатайства. Просто обстановка изменилась. Дон Хуан Австрийский, блестящий флотоводец, победитель при Лепанто, получил назначение в Нидерланды, командующим испанскими войсками (а как полководец он был известен и прославлен не менее, чем как флотоводец!). Это назначение оживило надежды и католического подполья, и эмигрантов, и сторонников Марии Стюарт. Немедленно возник очередной заговор — но, поскольку ведомство мистера Уолсингема своевременно перехватывало и читало всю переписку между Филиппом Вторым, его агентурой в Лондоне и Марией Стюарт, заговорщиков схватили и засадили в Тауэр, — а Елизавета подмахнула давно заготовленное каперское свидетельство Дрейка, да ещё особо — некоторые тайные полномочия...

Правда, Уолсингем счёл, что «и этого недостаточно, чтобы оградить слугу Вашего Величества, мистера Дрейка, от любых случайностей», — но Елизавета возразила:

— Это максимум того, что я могу сделать. И так лорд Берли рассердится, как узнает.

Как бы подводя черту под этим разговором, Её Величество поставила в своей подписи росчерки над «Е» и под «Б». Но, конечно, важнейшую роль в судьбе Дрейка будет играть то, чего и сколько он привезёт...

5

Страна готовилась к войне с заведомо превосходящим противником. Испанская агентура сосредоточилась на отслеживании этих приготовлений — а ведомство Уолсингема ненавязчиво — то с помощью продуманной «утечки наисекретнейшей информации», то запуская ложную информацию и даже воздвигая лжеукрепления — направляло эту активность чуть-чуть мимо цели. Так что на выход Дрейка в море никто и внимания особого не обратил. Тем более, что общий тоннаж всей флотилии — двести семьдесят пять тонн, не достигавший и половины водоизмещения покойного «Иисуса из Любека», давал основания предполагать, что дело не особенно значимое. Ну, прикиньте сами: велико ли событие, если вышли в море несколько скорлупок, из которых наикрупнейшая едва в шестьдесят футов длиною?

К отваливанию из Лондона прибыл начальник снабжений королевского флота — мистер Джон Хоукинз. Он передал пожелания доброго пути и попутного ветра от Её Величества — и поторопил:

— Фрэнсис, не тяни с отчаливанием! Ведь через несколько часов начнётся пятница! ... А, дьявол! Сегодня тринадцатое, а завтра — пятница. Ну ты и выбрал время...

Плакала стоящая рядом с Джоном, комкая платочек, миссис Дрейк. С палубы «Пеликана» Хоукинзу небрежно помахал племянник — Вильям-третий. Малый прямо-таки раздувался от гордости: лет-то ему было ровно столько, сколько Федьке-Зуйку в год начала этого повествования.

Портовые мальчишки скакали по причалу и вопили:

— Дрейк выходит в море! Гип-гип ура-а!

Выйдя перед закатом, корабли всю ночь шли на западо-юго-запад, в направлении мыса Лизард. Но на следующее утро ветер, едва миновали траверс Фалмута, переменился и сбил их с намеченного курса. Затем начался жестокий шторм, бушевавший до конца субботы. «Пеликан» и «Мэригоулд» получили серьёзные повреждения. На обоих кораблях были срублены грот-мачты. Пришлось возвращаться в Плимут для починки. Но теперь встречный ветер не давал приблизиться к Плимуту. Пришлось укрыться в безымянной бухточке и отстаиваться там две недели. И только 28 ноября противный ветер стих, и корабли экспедиции смогли зайти в родной порт. Сама починка отняла меньше времени, чем попытки пробиться в Плимут. Наконец, утром в понедельник, 13(!) декабря 1577 года, «подняв более счастливые паруса», как выразился летописец экспедиции преподобный Фрэнсис Флетчер, корабли Дрейка вновь вышли в море.

Дрейк был человеком суеверным — так почему же он упорно выбирал для начала величайшего предприятия своей жизни несчастливые числа и дни? Пятница, понедельник, тринадцатое?

Да потому, что был неколебимо уверен в том, что он — человек особенный, и судьбою его поэтому должны управлять не те же приметы и созвездия, что управляют судьбами прочих людей. Этими догадками он поделился с главным астрологом королевства — мистером Джоном Ди. Звездочёт произвёл необходимые вычисления и заклинания — и подтвердил, что да, в самом деле так. Вот Дрейк и руководствовался своими счастливыми числами и днями.

Как только английский берег скрылся из виду — Дрейк назначил место рандеву — на случай, если погода разъединит корабли. Мыс Могадор, что в южном Марокко. Ветер был попутный в первые дни плавания, ровный и сильный — и утром в Рождество, 25 декабря, все пять кораблей подошли к Могадору...

6

У входа в прекрасную гавань был расположен остров, к которому и причалили англичане. До материка была одна миля.

— Сочельник были в море, так что праздновать будем нынешним вечером, — распорядился Дрейк. И тут на материковом берегу замигали огни, и на острове появились люди в белых свободных одеяниях до земли. Они что-то выкрикивали низкими, не арабскими голосами.

— Знать бы, что они кричат. Возможно, «убирайтесь с нашей земли!» — озабоченно сказал Дрейк.

— Нет-нет, мистер Фрэнсис. Они кричат, что хотели бы побывать на наших кораблях, — уверенно отозвался Фёдор.

— Ах да, я ж и забыл, что у меня под боком Главный Драгоман! — ещё озабоченно и даже досадливо вскричал флагман экспедиции. — Только не говори, пожалуйста, что эти джентльмены изъясняются по-турецки: не поверю.

— Да нет, зачем же? Они на каком-то из берберских наречий, а этот язык я немножко знаю.

— Откуда? Ты ж тут не был. Или был? — уже готовый поверить всему, сказал Дрейк.

— Здесь не был, но в Салехе — это тоже на атлантическом побережье Марокко — случалось пару раз.

— Гм. Малыш, ты часто оказываешься полезен. Молодец! — одобрительно сказал Дрейк. — Пожалуй, я окончательно отберу тебя у Тома и переведу на «Пеликан». Ты объяснишься с этими... берберами? Так?

— Скорее всего, тамазигт. Или кто ещё может быть в этих краях? Рифы — нет. Шлех? — поддразнил Фёдор. — Попробую.

— Тьфу, чёрт! Та-ма... Как дальше?

— Зигт.

— Это определённо тот язык, на котором в аду изъясняются. Эй! Спустить вельбот и пригласить двоих! Тэд — в шлюпку!

Спустили остроносый восьмивесельный вельбот. Фёдору редко удавалось прокатиться на этой стремительной посудине с одинаковыми оконечностями спереди и сзади. Вельбот шёл красиво и, казалось, со свистом рассекая воздух...

Вот вельбот ткнулся в тёмно-красный песок берега. Фёдор выскочил и, повернувшись на восток-юго-восток, в сторону Мекки, приветствовал хозяев берега по-арабски и поклонился, черпая воздух сложенными лодочкой ладонями. Марокканцы явно обрадовались тому, что белый человек приветствует их по их обычаю и даже точно знает, куда надлежит лицом оборотиться. Фёдор разглядывал их и дивился: среди здешних туземцев попадались и белые, ну, во всяком случае, светлокожие, люди с большими бородами и точёными, тонкими лицами, похожие не на африканцев, а скорее на северных испанцев или балканских славян. И рядом стояли чистые негры. И все оттенки переходов меж этими двумя крайностями. И был толстоносый смуглый жирный мужчина турецкого вполне вида. Фёдор попробовал заговорить с ним по-турецки — тот неуверенно ответил. Короче, кончилось тем, что Фёдор остался на берегу в заложниках, а двое берберов отправились на «Пеликан».

Фёдора накормили ореховой халвой, диковинным блюдом из дроблёного пшеничного зерна на мёду со сливками из козьего молока, напоили мятным отваром и замучили расспросами: откуда он знает мусульманские обычаи, один ли он на корабле такой, и восточные языки все ли знает или только арабский, турецкий и всё... Потом пришли ещё люди, принесли ещё лакомства — и покуда два бербера объедались на борту «Пеликана», Фёдор, как в Турции, ел халву ореховую, и кунжутную («тахинную», как её здесь называют), и мучную, лапшой нарезанную, и самую изо всех вкуснейшую — белую вязкую с орехами. И пил шербет шести сортов... Когда двое берберов воротились на остров — Фёдор всё ещё пировал. Его нагрузили подарками, среди которых главное место занимал мешок липких фиников. Фёдор объяснил берберам, что нужно англичанам, англичанам — что нужно берберам — и развернулась торговля. Через сутки берберы привели караван одногорбых верблюдов с товарами. Один из верблюдов был нагружен вьюком втрое меньшим, чем остальные. Дрейк это заметил и спросил (через Фёдора, разумеется), в связи с чем это. Вместо ответа погонщик с напарником сгрузили вьюк с красавца, погонщик сел на него, принял от товарищей копьё с устрашающего вида наконечником, более всего похожим на мексиканский тесак — «мачете», и, гикнув, метнул копьё в пустынную степь. И поскакал во весь опор вдогонку. Оставалось непостижимой загадкой, как он умудряется сидеть красиво и с достоинством на бешено скачущем верблюде, горб которого на скаку закидывался то на один, то на другой бок. Очень быстро погонщик домчал до места, где копьё вонзилось в землю, на бегу верблюд согнул колени так, что всадник смог схватить копьё и метнуть в сторону англичан. Те окаменели. Но через миг боцман Хиксон крикнул: «Пройдёт левее!» — и тут копьё вонзилось в землю ярдах в десяти от крайнего из англичан. Погонщик подскакал и, соскакивая, краткими фразами, а чаще отдельными словами, объяснил:

— Мехари. Боевой верблюд. Скакун. Не под вьюк. Нарочно показать. Пощупай жилу: его сердце спокойно! Лучше лошади.

Берберы держались с достоинством, которое утратили лишь единожды: когда Элис Хиксон выудил из своей боцманской заначки грот, порванный штормом в ноябре. Берберы просто всполошились. Как оказалось, они никогда прежде такого количества парусины в продаже не видели. А она же в жару холодит!

Когда запасливый Том Муни попробовал сушёных фиников, он заявил, что этой вкуснятины надо по полмешка на нос всем, а ему лично мешок, не менее. И — непонятно было даже, где он их прятал на крошечном «Бенедикте», — распорядился нести с судна на берег... весь комплект запасных парусов! Дрейк хотел урезонить старину Тома: мол, гляди, шторма ещё будут, а запасных парусов я тебе не рожу! Но Муни, ухмыльнувшись, объявил:

— А я и не попрошу. У меня, кроме этого, ещё два полных комплекта остаются. Вот! — и задрал к небу коротенькую седую бородёнку.

Берберы же давали по мешку фиников за локоть парусины.

Второй товар, вызвавший, хотя и в меньшей степени, ажиотаж у туземцев, была синяя вуаль, которую брали вообще-то для защиты от москитов и прочих кровососов при предстоящих стоянках в тропиках. Показали её берберам случайно — лежала в трюме поверх чего-то более существенного. Но их седобородый предводитель — шейх Абенхагир ибн Юсуф ибн Муса — как увидел вуаль, так вцепился в неё трясущейся рукою и спросил: «За это чего хочешь?» Фёдор, с натугой исполняющий обязанности толмача (всё же арабский он знал плоховато, а берберский вовсе едва-едва), разобрал, что люди из свиты шейха галдели: «Синяя! Какая красивая! Совсем, по-настоящему, синяя!»

Один Фёдор сообразил, исходя из своего турецкого прошлого, — на кой чёрт жителям пустыни, где насекомых и не видно, эта противомоскитная вуаль.

— Ну, всё! Теперь шейх весь свой гарем переоденет в вуаль. И будут перед ним жёны и наложницы ходить нагими, в одних вуалевых шароварах да кофточках.

Англичанам это показалось невероятно неприличным. Но когда Фёдор сказал, что в женскую половину дома, кроме хозяина вхожи только евнухи, люди Дрейка кое-как примирились с этим.

В конце этого торгового дня произошёл неприятный инцидент. Матрос Джон Фрей отошёл от торжища на пару сотен ярдов и вдруг был схвачен выскочившими из-за скал людьми. Они тут же утащили Фрея в сторону. Как выяснилось позже, арабы эти были сторонниками свергнутого недавно султана, не подчиняющимися новым властям. Фрей был черноволос — и они сочли его португальцем — а с португальцами, уже полтора века пытающимися прибрать к рукам побережье Марокко, у этих арабов были давние счёты.

Когда властитель области Сафи — вождь этих арабов, не признающий нового султана, — узнал, что Фрей вовсе не португалец, он решил вернуть его на его корабль. Дрейк же, полсуток проискав-прождав Фрея, счёл его мёртвым и приказал отчаливать, так что кораблей его у Могадора уж не нашли. Фрей был пришиблен горем: ни за что, ни про что его лишили права участвовать в прибыльном плавании и вернуться на родину. Правитель тогда одарил Фрея подарками — и повелел сообщать всем английским судам, которые — вдруг! — появятся у этих берегов, что есть их соотечественник, желающий воротиться в Англию. Берберы даже сшили, по указанию властителя, флаг святого Георгия и махали им при виде каждого мимоидущего европейского судна. И через месяц нашёлся «торгаш», идущий в Англию! За проезд Фрея уплатил правитель области. Финиками.

7

За две недели дошли до мыса Бланко — низменной косы, уходящей далеко в море, на юг. Коса отделяла от океана мелководный залив, богатый рыбой настолько, что местные жители ловили рыбу... руками! Это были худощавые красивые люди с завитыми бородами, говорящие на языке, довольно сходном с языком берберов мыса Могадор, и называвшие себя «имошаг», «икомиддин» и как-то ещё на «и». Причём чтобы наловить достаточно рыбы и на пропитание, и на продажу, они не входили в воду и на столько, чтобы намочить нижний край набедренной повязки!

У мыса англичане захватили испанское судно, затем ещё два. Продовольствие с них, часть оружия, порох и навигационные карты перегрузили на английские корабли. После этого два судна были отпущены, а третье переименовано в «Сент-Кристофер» и отдано Тому Муни под начало. Испанцам отдали «Бенедикта» (причём каким-то образом оказалось, что когда все запасы Тома Муни перегрузили на вчетверо более вместительный «Сент-Кристофер», свободного места в его трюмах осталось... ровно столько же, сколько его было на «Бенедикте». Как это возможно — и сам старина Том объяснить не мог, но — вот так было).

У этого мыса экспедиция Дрейка провела шесть дней второй половины января 1578 года. Уж больно удивила англичан эта земля (сейчас — самая северная часть побережья Мавритании, на границе с Западной Сахарой), неприютная, бесплодная, с постоянным ветром, несущим из глубин Африканского материка мельчайшие красные песчинки, проникающие всюду. Этот ветер выводил из себя, он жалил хуже овода и не давал минуты продыха.

Но более всего поразило англичан то, что в поселении, довольно большом, вообще не было пресной воды! Ни речки, ни озера, ни колодца, ни родничка... Туземцы выпрашивали воду на каждом мимоидущем судне, заплывая с этой целью довольно далеко от берега на неуклюжих плотах из козьих бурдюков, надутых воздухом. В обмен на воду они предлагали товары ценнейшие и редчайшие — например, амбру (притом подлинную, а не подделку из воска и смолы акации, имеющую в цвете непременную желтизну, о чём поведал знающий толк в драгоценностях Томас Доути) и мускус. Или своих женщин. Ночь — ведро, ночь с девственницей — три ведра, увезти женщину с собой навсегда — сто галлонов воды! Том Муни решил поторговаться для смеха — и едва отделался, когда ему предложили молодую негритяночку за девять вёдер пресной воды!

«Очень тяжело наказал Господь этот берег!» — выражая общее мнение, записал в свою тетрадь преподобный Флетчер.

Зачем торчали в этой пустыне неделю? Затем, что Дрейк, по обыкновению, давал отдых экипажу перед длительным переходом. Во время этой стоянки каждый матрос попробовал ловить рыбу руками — и убедился, что ухватить рыбину тут ничего не стоит, это не сложнее, чем ложкой в миске зачерпнуть, — но удержать живую, скользкую, дергающуюся сильную рыбину белому человеку почти невозможно. Хватка не та, что ли. Каждый покатался на верблюде, но ни один белый человек не освоит местное верблюжье седло (общее мнение об этой диковинной деревянной конструкции размером почти в кровать было таким: «Большое упущение со стороны испанской инквизиции — то, что она до сих пор не взяла на вооружение это приспособление»). Капитан Винтёр, оглядев седло, сказал недоумевающе: «Должно быть, у туземцев зад как-то иначе устроен. Я вообще не могу представить, чтобы человек уселся на это... Тьфу!» Ну и каждый матрос переспал с местной женщиной. Надобно сказать, что чёрных здесь было — чисто чёрных, я имею в виду, — даже меньше, чем на Могадоре. Зато примесь негритянской крови в белых ощущалась сильнее. Подивились англичане на то, что искали встреч с чужеземцами сами женщины, мужья же старались в эти часы не попадаться им на пути. Из ведра воды, полученного в уплату за труды, мавританки отливали мужу один, иногда два ковшика и уносили остальное в свой шатёр. Вообще здешние мусульманки ходили с открытыми лицами и нраву были весьма нестрогого. Мужьями помыкали...

Выйдя в море, корабли Дрейка стали стремительно отдаляться от африканского берега. «Ветер купцов» наполнил их паруса и за девять дней привёл экспедицию к островам Зелёного Мыса. Пассаты начались ещё на широте Канарских островов — но пока, до мыса Блан, они были непопутными, дули мористее принятого Дрейком курса. Теперь же они несли точно куда надо. Прежде-то, когда шли правым бакштагом, матросам бездельничать-то не приходилось. Не то сейчас...

Подошли не к группе Барлавенту, а к более южной — Сотавенту, и притом со стороны материка. 30 января увидели невысокий — высшая точка его не достигает и полутора тысяч футов в высоту — остров Майу. На следующий день близ острова Сантьягу захватили испанский корабль с грузом вина, тканей и одежды. Но главное — в составе команды был знаменитый португальский кормчий дон Нуньеш да Силва! Знаток побережий Южной Америки (особенно Бразилии), сведущий картограф и умелый судоводитель — этот невысокий, щупленький смуглый мужчина, чрезвычайно подвижный для своих шестидесяти лет, оказался для Дрейка ценнее любого трофея. Отпустив всю команду португальца, Дрейк задержал да Силву более чем на год.

Замечу здесь, забегая на полтора года вперёд, что Нуньеш да Силва оказался человеком весьма наблюдательным, как это явствует из протоколов его допросов в инквизиции вице-королевства Новая Испания, куда он угодил сразу же после того, как был отпущен Дрейком. А это случилось в западно-мексиканском порту Гватулько 15 апреля 1579 года...

В своих показаниях (которые, равно как и написанные им без малейшего принуждения на борту «Пеликана» записки, изобиловали зорко подмеченными и не без изящества стиля описанными деталями) португалец очень хвалил английские корабли — как «идеально приспособленные для сверхдальних и сверхдлительных переходов». Самого Дрейка он назвал «опытнейшим и разумнейшим мореходом».

Да Силва особо отметил, что Дрейк увлекается географическими картами и навигационными инструментами и собирает их всюду, где только возможно, — и страсть эта не знает насыщения! На каждом захватываемом судне он забирает карты, октанты, астролябии... А книгу итальянца Пигафетта о плавании Магеллана — Элькано вокруг света он перечитывает, как другие протестанты свои Библии, ежедневно. Отметил да Силва и то, что Дрейк поручил своему двоюродному брату, неплохому рисовальщику, делать эскизы всех гаваней, куда заходила экспедиция, и наиболее примечательных участков берега...

8

Дрейк объявил всему личному составу, что истинная цель экспедиции — вовсе не Александрия, а неведомый англичанам Тихий океан, только вдали от берегов. И тут иные встревожились, а иные вовсе закручинились. Да и половина остальных обиделась за недоверие.

Этим немедленно воспользовался неутомимый интриган, книгочей и святоша мистер Томас Доути. Он счёл, что пробил, наконец, его час! Находясь на «Елизавете», он собрал около двух десятков человек, в том числе шестерых «волонтёров» — дворянчиков, и обратился к ним с предложением: поскольку плавание, в котором они участвуют, сопряжено с величайшими опасностями для всех (а информированы правдиво и полно они, нанимаясь в экспедицию, не были!) — потребовать выделить для всех, кто желает вернуться в Англию сейчас же, один корабль, способный вместить всех того желающих. Они бы взяли, скажем, судно, полученное взамен «Бенедикта»...

В тот раз дело кончилось разговорами. Матросы и офицеры, хоть и ворчали, хоть и не были всем довольны — но заговорщиков не поддержали. Винтёр донёс Дрейку, сомневаясь вслух, достойно ли поступает. Фрэнсис его успокоил:

— Вы правильно понимаете свой долг, мистер Винтёр. Был бы вам крайне признателен, если б вы и впредь информировали меня обо всех подобных действиях моего «лучшего друга».

...Когда через пару дней Дрейк объезжал все корабли экспедиции с обычным осмотром, Доути вдруг объявил:

— С искренним сожалением должен поставить вас в известность, что брат ваш украл множество различных вещей с «Марии», ныне переименованной в «Сент-Кристофер»!

— Том, что ты можешь на это сказать? — сухо спросил Фрэнсис у побагровевшего, набычившегося парня. Но тут же, не дав тому ответить, добавил: — Впрочем, не здесь, нет. Зайдём в твою каюту.

Вскоре в каюту Тома Дрейка затребовали двоих матросов, участвовавших в перегрузке с «Марии» штук полотна, одежды, что составляло основной груз судна, а также некоторого количества вельвета и шерсти в кипах. Тут, прослышав о случившемся, к Дрейку явился баталёр — «завхоз» «Елизаветы» и заявил смело, громко:

— Да, о пропаже части груза мне известно. Мне и вор известен. Это — мистер Доути!

Произвели обыск в каютах Томаса Дрейка и Томаса Доути. В каюте Доути обнаружили большое количество одежды испанского или португальского покроя. В каюте же Дрейка-младшего — только ношеную морскую одежду хозяина.

— Ну и как вы это объясните, мистер Доути? — ледяным тоном спросил Дрейк.

Известный гуманист отвечал на это любезно и невозмутимо:

— Это испанская и португальская одежда. Бархат у них, у папистов проклятых, особенно хорош. Что ещё? Ах да, откуда это у меня? Это, знаете ли, подарки от команды «Марии». Португальцы меня полюбили...

— Допустим. А как с обвинениями против моего брата?

Доути улыбнулся глумливо и вместе с тем высокомерно:

— А что, неужели не нашли ничего? Ищите получше. Ищите, ищите.

Тут уж возмутилась вся команда судна, принявшая сторону Тома Дрейка. Матросы требовали примерно наказать славного кавалера Доути за клевету. И Фрэнсис принял такое решение:

— Ты, мистер Томас Доути, переводишься на борт флагмана и примешь командование над волонтёрами. Вмешиваться в управление кораблём воспрещаю безусловно! Муни переходит на «Пеликана», а я временно побуду на «Марии»! Всё!

А Муни ворчал:

— Какого дьявола пускаешь этого щёголя вольно бродить по флагману и совать нос в каждую щёлку? Его судить надо, а не... Попомни моё слово, Фрэнсис: ничего, кроме вреда для тебя лично и для всего дела, это не даст!

Дрейк не ответил ничего. Видимо, он хотел разъединить Доути и основную группу «кавалеров», бывшую на «Елизавете»? В команде «Пеликана», набранной им самолично, без участия мистера Худа, капитана флагмана, он был уверен абсолютно — и, возможно, хотел накопить побольше информации о преступных, провокационных действиях этого злокачественного джентльмена? На обычный образ действий Дрейка это, разумеется, не похоже — но и случай ведь был не обычный. Доути его «достал», а судить секретаря влиятельнейших особ Дрейк мог себе позволить, лишь набрав с избытком бесспорного материала. Вот Фрэнсис и пошёл на шаги, которых сам в принципе не одобрял...

И тут пассат затих — и на флотилию Дрейка упал тяжкий тропический штиль. «Лошадиные широты»...

Скука, безделье... Между тем Доути на «Пеликане» усердно старался вбить клин между офицерами и матросами, между новичками и ветеранами, между девонширцами и лондонцами... Дрейк ходил по палубе «Марии» и нервничал, слушая донесения. Тут, недолго пробыв на флагмане, на «Сент-Кристофер», бывшую «Марию», вернулся Том Муни с сообщением малорадостным, но уж никак не неожиданным:

— Мистер Доути — кол ему в глотку! — открыто подбивает людей на бунт. Повторяет, что нас гонят на верную смерть; что наши корабли не смогут пройти сквозь гибельные теснины Магелланова пролива; что, даже если бы это вдруг удалось — при выходе из пролива нас бы встретили огромные военные корабли испанцев. Они без труда расправятся с нашими скорлупками — и те, кто не утонет, очень скоро станут завидовать утонувшим, потому что непременно попадут в лапы инквизиции.

— Вот сволочь! Он же прекрасно знает, что никаких военных кораблей за Магеллановым проливом нет! Испанцы считают Тихий океан своим внутренним озером — им просто не нужны галеоны в водах, в которых доселе не бывал ни один европейский корабль, кроме испанских, в которых на испанские владения за сорок лет не нападал никто! И им там нужны торговые суда, но, разумеется, иные из них вооружены. И только! Для борьбы с восставшими индейцами достаточно нескольких пинасе.

...Дрейк и без того был «на взводе» — штиль, когда не продвигаешься к цели и ни-че-го не можешь сделать для приближения её, кого хочешь взбесит — а тут ещё духота и зловещая напряжённость, разлитая в воздухе (мы в двадцатом веке называем это «наэлектризованностью» атмосферы). Ещё и этот «лучший друг»! Дрейк впал в бешенство. Вприскочку забегал взад-вперёд по палубе (в таком состоянии знающие его хорошо люди предпочитали близко не оказываться), комкая платок, — потом остановился и ме-едленно, явно следя за собой и уже в силах контролировать себя, приказал передать на «Сент-Кристофера» приказ «советнику по вопросам применения войск» прибыть немедля «к борту флагмана».

Приказание странно звучало: не «на борт» — а «к борту». Но вскоре выяснилось, что то была не оговорка. Едва адмиральский вельбот с «советником» толкнулся в борт «Пеликана» и старшина уже приготовился ловить штормтрап — Дрейк лично перегнулся через фальшборт и скомандовал:

— Оставайся в вельботе, Томас Доути, — поскольку я отсылаю тебя на «Лебедя», где ты будешь содержаться под стражей!

И тут же послал мистера Муни в ялике на «Лебедя» с инструкцией капитану Честеру о порядке содержания мистера Доути. В инструкции Доути был назван изменником и мятежником!

9

Тем временем штиль сменился слабым западным ветерком: с ним уже можно было двигаться к цели, хотя и не кратчайшим путём... Переход от островов Зелёного Мыса до бразильских берегов отнял аж пятьдесят девять дней. Эти два месяца экипажи Дрейка не видели суши хотя бы на горизонте.

Единственным развлечением была жизнь за бортом. Может быть, рыб и рачков тут было не больше, чем где-либо, зато прозрачность воды позволяла видеть их всех на пару ярдов в глубину. И смотреть было на что! Преподобный Флетчер писал: «Всё это время мы не преставали удивляться и восхищаться Господом великим, создавшим неисчислимое количество как маленьких, так и огромных тварей в необозримых морях».

Коки жарили падающих на палубу летучих рыб и — реже — морских птиц, на лету ударившихся о мачты или присевших на палубы отдохнуть. Летучих рыб с палубы одного только «Пеликана» каждое утро собирали не менее двух десятков. Создавалось впечатление, что кто-то свыше специально посылал их людям, соскучившимся на солонине, на продовольствие! Хотя на самом-то деле всё было куда прозаичнее: рыбы выскакивали их воды, спасаясь от хищников, и летели в самых разных направлениях — но над палубами натыкались на снасти и падали оглушёнными.

В экваториальных водах, как писал далее Флетчер, условия для человеческой жизни просто райские — ни на суше, ни на море ничто сравниться с ними не может. Аристотель и Демокрит и с ними многие иные греческие и римские мудрецы заблуждались, полагая, что близ экватора жизнь вообще отсутствует из-за невыносимой жары. На самом-то деле в Африке или в Вест-Индии куда жарче.

Ритуал празднования пересечения экватора — с непременными Нептуном, чертями, сиренами, купанием в бочке и выдачей самодельных дипломов — тогда ещё не установился. Но по чарке доброго испанского вина каждому члену команд выдали — причём выбирал себе каждый по вкусу: красное, белое, сухое или крепкое...

Глава 6

ЗЕМЛЯ ДЬЯВОЛА

1

К бразильскому побережью подошли южнее Пернамбуку, и англичане увидели безлюдную и безлесную холмистую землю с редкими лохматыми пальмами и бутылкообразными деревьями с мелкими листочками. На такую унылую пыльную землю и высаживаться-то никому не захотелось, хотя земли никакой давно уж не видели, вроде и соскучились...

Пошли к югу, к великой бухте, где в шестидесятых годах гугенотами был основан Форт-Колиньи. Но существует ли он доныне? Войдя в бухту Гуанабара, англичане потеряли на несколько минут управление: пейзажи по берегам были настолько прекрасны, что матросы, разинув рты, остолбенело любовались отвесными скалами из розового, серого и голубого гранита, роскошными лесами, замысловатыми взгорками — то в форме сахарной головы, то клыком из воды, то как сидящий дед... И из камня торчат-сверкают громаднейшие кристаллы горного хрусталя — такие, что, расскажи в Англии либо в России, — никто и не поверит... Бабочки такие, каких Фёдор и в Вест-Индии не видывал, за кабельтов видны... Радуги над мелкими водопадиками, коих сотни с разных сторон в бухту спадают с гор... Красотища!

Но если б не Нуньеш да Силва, проведший англичан без приключений по лабиринту проливчиков меж островами и скалами — они б и места Форт-Колиньи в месяц не отыскали. Увы... От гугенотского поселения осталось одно пепелище. И Фёдор, печально разглядывая останки поселения, вспомнил своих убитых родных и симаррунов и подумал, как разно живут люди, не похоже друг на друга — и как однообразно гибнут. Сожжённый мирный православный погост русских и сожжённый укреплённый форпост протестантов-французов выглядели одинаково. Почти. Как люди — при жизни ну совершенно разные, и ничего меж ними-то и общего нет, и не понимают языки друг друга — а истлеют, и остовы с черепами неразличимы сделаются...

Может быть, все эти различия, и вся жизнь вообще — так, кажущееся, а главное, настоящее — смерть, скелеты, пожарища? Тут он увидел крест, к которому были прикручены цепью обугленные останки человека, и ему вовсе тошно от этого — ну сказочно прекрасного — места стало... Он испытал нешуточное облегчение, когда корабли отошли от этого берега...

2

Более к бразильскому берегу уж не приставали, хотя шли почти всё время, не теряя берега из виду до заката, — к ночи отворачивали подалее, чтобы нечаянный шквал или пригонное течение не натолкнули на прибрежные рифы... Но вот горы отошли от берега или просто кончились, пошла степь плоская... Подлиннее стали ночи, короче дни, а главное — остались позади мгновенные тропические закаты.

Да, это была уж иная страна... Вот берег стал вовсе плоским — с палубы, не приставая к берегу, за версту вглубь материк просматривается. Вот берег стал отворачивать на запад, ветры стали неустойчивы, вода мутна и вдвое преснее. Это были признаки великой реки Ла-Платы (принятой Магелланом в своё время за пролив, ведущий в другой океан).

Испанцев не было видно. Лишь индейцы — судя по всему, немирные — подскакивали на неосёдланных конях к берегу и грозились дротиками, а то и метали их.

Чувствуя, что люди приустали — после длительного перехода через Атлантику толком так ещё и не отдохнули, потому что расчёт на гугенотские поселения в бухте Гуанабара рухнул, — Дрейк приказал войти в реку. Впрочем, какая ж это река, если с марсовой площадки берегов не видать? Только и догадываешься, что уже не в открытом море, по сильно опреснённой воде да по заметному встречному течению. Кстати, течение несло много подмытых рекою стволов — деревья с мелкими, вроде ивовых, листочками и терпко пахнущей корой. Видимо, шёл осенний паводок...

Дрейк намеревался стать на якорь у берега — но это не удалось. В одночасье небо дочерна истемнело, нависли тучи — и разразилась буря необычайной свирепости. Ветер трижды переменялся в продолжение одного часа — и наконец понёс суда к северному берегу Ла-Платы — а там моряки по цвету воды ещё вчера определили гиблые отмели... Спас экспедицию в очередной раз португальский кормчий. Он поднялся на мостик «Пеликана», отстранил мистера Худа коротким движением смуглой маленькой руки и сказал:

— Теперь мой час. Кто хочет жить дальше — слушай меня!

И властно повёл «Пеликана» в никому, кроме него, не видимый, извилистый проход меж отмелей. За флагманом потянулись остальные корабли. При виде отмелей вот, рядом с бортом, капитана Худа стошнило! Справясь с собой, он робко скомандовал, глядя на португальца:

— Вязать вешки и скидывать с обоих бортов через полкабельтова!

Нуньеш да Силва закивал:

— Мудро, капитан! Я не то что забыл об идущих сзади, а не привык думать о других — всегда вёл одно судно — никогда караван.

Но течение сказывалось, вешки сносило — и шедший последним «Сент-Кристофер» сел-таки на мель. Но через час и он снялся — самостоятельно, благодаря начинающемуся приливу.

Да Силва объяснил причину таких бурь, а преподобный Флетчер это объяснение записал. Полвека назад на этих берегах попытались закрепиться португальцы. Они так мучили местных жителей, что те, не видя никакой иной возможности противостоять вооружённым железными клинками и огнестрельным оружием чужеземцам, заключили сделку с дьяволом! И теперь, завидев европейский корабль у своих берегов, запродавшие свою душу Князю Тьмы туземцы садятся в кружок на землю — и начинают подбрасывать в воздух пригоршни песка. От этого поднимается страшный ветер, то и дело меняющий направление (он может задуть вообще с любой стороны света — если только индейцы, сидящие на земле, образовали замкнутый круг. Если же нескольких человек не хватило для образования такого круга, либо кто-то из них отошёл — с тех румбов, спиною к которым не сидят дьяволопоклонники, ветров не будет!). Потом наступает столь густой туман, что затруднительно отличить небо от земли. Затем разражается такой ливень, что уж никто и ничто спастись не может! При этом ветер громыхает, как гроза... От этих неожиданных бурь — «памперо» — уже погибло в этих водах множество кораблей и лодок...

Когда шторм стих — оказалось, что «Сент-Кристофера» отнесло куда-то за пределы видимости. Пришлось вернуться к заранее обговорённому месту рандеву близ входа в Ла-Плату. После двух дней ожидания бывшая «Мария» появилась на юго-восточном горизонте. Дрейк назвал мысок, прикрывающий с севера неглубокий заливчик, избранный местом встречи, мысом Радости — в честь восстановления полноты эскадры. Затем по решению Дрейка корабли неделю поднимались вверх по течению Ла-Платы.

3

Это было приятное, безопасное и нетяжёлое путешествие. Ни штормов, ни штилей, волнение небольшое — да и то вызвано не силой ветра, а тем, что ветер дул попутный англичанам, и он «взъерошивал» воду, поскольку корабли шли против течения.

Наконец, по правому борту увидели струю прозрачной воды, выделяющуюся среди ла-платской коричнево-зеленоватой мути так же резко, как застеклённое окно среди глинобитной стены. Струя шла от устья притока. Выслали шлюпки, наполнили бурдюки и бочки пресной водой, вылив без сожаления даже свежую, позавчера набранную из Ла-Платы. Впрочем, за два дня в бочонках со свежей забортной водой отстоялось на полтора дюйма тонкой глино-песчаной смеси! Матросы повеселели: ведь согласитесь, что нет обиднее смерти, чем смерть от жажды на борту корабля!

27 апреля поворотили назад. Путь, пройденный вверх по течению за неделю, вниз был пройден за пять дней — да и то из них более полусуток заняла охота на невиданных зверей, похожих на поросёнка, вырядившегося в рыцарские доспехи. Позже узнали, что зверей этих испанцы и индейцы называют «броненосцами».

Когда отчалили и Питчер приготовил мясо добытых зверей, Дрейк после пробы кисло сказал:

— Признаться, такое мясо стольких трудов не стоит.

— Ну, почему, Фрэнсис. Мясо вполне приличное. Даже, можно сказать, на поросёнка похоже, — добродушно ответил Том Муни.

— Можно. А можно и не говорить. Если уж очень хотеть — то, действительно, некоторое сходство с поросёнком отыскать можно.

— А вот это не лучше?

— А что это? — подозрительно спросил Дрейк. — Тушка на кролика похожа...

— Видел бы ты лапы этого «кролика»! — ухмыльнулся Том Муни.

— А что такое?

— Да ничего особенного. Просто лапы эти с перепонками. Как утиные...

— Тогда жрите сами!

— И будем. По слухам, оч-чень вкусно!

Фёдор тоже рискнул — и не прогадал. Мясо жирное, сочное... А мистер Фрэнсис отхватил себе солидный кусок гуанако — зажаренная целиком туша походила с виду на серну или молодого оленя. На вид. Но никак не на вкус...

— Тьфу ты, дьявольщина! Мочой какой-то отдаёт или ещё похуже чем! — Дрейк выплюнул непрожёванным первый же кусочек и потребовал вина — запить эту гадость. Осушив залпом стакан, он приказал: — Эту мерзость со стола — долой! А мне, так и быть, дайте этого болотного бобра или кто он там!

Но нутрию уже доедали — и пришлось адмиралу довольствоваться «поросёнком в доспехах».

Странно было взобраться во время охоты на невысокий, пологий пригорок и увидеть бескрайнюю степь с жухлой бурой травой — а на ней пасущуюся нелепую птицу «нанду». Слишком малые для мощной туши крылышки её просто не подняли б. Зато бегала эта птичка быстрее лошади и свирепо лягалась мозолистыми лапищами!

И ни человека вокруг — только пасётся почти не пуганное зверьё. Благодатные места эти! Кончается апрель — а это уж осень глубокая по-здешнему, а травы есть такие, что растут-зеленеют себе. И погода вполне летняя, а земля... Ну-ка посмотрим, какая землица тут...

Фёдор с трудом продрался тесаком сквозь дёрн — и увидел жирный, чистый чернозём. Полфута, фут, полтора, два — и всё чёрная земля не кончается!

— Эх, вот бы куда нашим хлебопашцам переселиться! — сказал он мечтательно. — Земля-то вон какая жирная, и сколько ж её, и вся ничья...

Подошли другие моряки, полюбовались на вывороченную Тэдом кучку чернозёма — и тоже заахали восхищённо:

— И земли-то — бери себе сколько угодно, сколько вспахать осилишь...

— И никакой аренды платить никому не нужно...

— Только переселяйся сюда — и живи себе! Только вот как добраться?

— Вот то-то и оно...

— Никаким образом сюда не переселишься. Кто тебя повезёт и сколько за перевоз возьмёт, ты подумал? Э-э!

— А ежели и получится — испанцы налетят: и налогами задавят, и инквизицию введут...

— А тут-то будет пострашнее, чем в самой Испании...

— Чего ради? Тут, наоборот, вольнее будет, потому что от начальства подальше.

— Тэдди, ты ведь бывал в Испании — объясни человеку!

— Объясняю. Тут каждый мелкий чиновник будет над тобою королевские права иметь — именно потому, что Испания далеко, а он близко. Морда твоя не понравится или не так посмотрел — он и будет над тобой измываться. А Испания далеко, и управы на него нет никакой...

— Соб-баки! Хуже наших!

— Хуже. А сколько земель под себя подгребли!

— Сами не «ам», и другим на дам.

— Точно. У них людей не хватит всё это заселить, даже если все до последнего человека сюда переедут...

Беседуя на эту волнующую каждого матроса тему (ведь матрос — или сын, или внук, или зять крестьянина), они охотились — на местных худощавых зайцев-«агути», и на водосвинок — грызунов, умудрившихся быть похожими одновременно и на морскую свинку, и на хомячка (только вымахавшего в порося размером), и на кролика — вкусных, но уж больно ловких в воде, а на берегу довольно неуклюжих...

4

Корабли экспедиции Дрейка шли к югу от Ла-Платы. Безрадостная плоская земля с невысоким глинистым обрывом над узеньким мелкогалечным пляжем. Изредка на горизонте появляются пугливые стайки индейцев на лошадях... Ни у Дрейка, ни у кого из команды не появлялось особенного желания ещё раз приставать к столь скучному берегу. Единственно — бабочки были в изобилии. Ветры то и дело приносили и раскидывали по наветренному борту оглушённых ударом с лёту о паруса красавиц, обычного (много меньше тропических) размера, но самых странных для бабочек расцветок: шоколадных, бронзовых, серо-зелёных с чёрной каймой...

Но вот берег, идущий последние дни в направлении почти широтном, с востоко-юго-востока-к-востоку на западо-северо-запад-к-западу, вновь повернул на юг — и берег этот из ровно плоского стал отныне вздымающимися одна над другой террасами из чего-то очень похожего — по крайней мере, издали — на меловые скалы Дувра...

Снова налетела чёрная буря — только теперь тьма шла не с юга, а с запада, с материка — и... И во мраке исчез «Лебедь», на коем содержался под стражей «советник» Томас Доути. Это всерьёз встревожило Дрейка.

Добро, если буря отнесла корабль за пределы видимости. А если Доути удалось склонить команду или капитана на свою сторону? И если сейчас барк «Лебедь» уже спешит домой, в Англию?

Без этого пятидесятитонного корабля, третьего по размерам в экспедиции, Дрейк обойдётся. Задачу будет немного сложнее выполнить, но лишь немного. Но вот если, воротясь в Англию по завершении великого плавания, Дрейк и его соратники будут арестованы... Если им сообщат, что доверенное лицо влиятельнейших людей, мистер Томас Доути, такого нарассказывал, чудом освободясь из незаконного заключения, что их всех давно уж судили заочно и приговорили... А уж чего может нагородить этот высокообразованный интриган — это Дрейк мог себе представить. Нет, ему никак нельзя предоставить такую возможность! Нельзя позволить мистеру Доути добраться до Англии раньше Дрейка ни на час! Его надобно изловить. Немедленно!

Дрейк приказал марсовым высматривать по правому борту подходящую бухту. Вскоре таковая была обнаружена. Но когда корабли Дрейка втянулись в неё — обнаружилось, что это не бухта, а большой залив, вдающийся в сушу не менее чем миль на сто, да ещё и расширяющийся по мере углубления в материк. Это явно был тот залив, что назван великим Магелланом в честь святого Матвея (Сент-Метьюз по-английски). Дрейк приказал всем кораблям войти в залив и в третьей встреченной по правому борту бухте дожидаться его. Сам же он отправился назад, на север. В то, что искать пропавшего «Лебедя», возможно, следует на юге, Дрейк не верил. Капитан «Елизаветы» Джон Винтёр предложил было поискать и к югу — он готов выйти сам — но Дрейк хмуро приказал:

— Всем ждать меня. Из найденной бухты никто, никуда! Кто захочет поохотиться или просто погулять — отпускать без ограничений!

На «Пеликане» осталась половина команды, да по двое добровольцев с других судов флотилии.

Фёдор остался на берегу. Всё же — пока не так много в христианском мире людей, повидавших эти земли хотя бы мельком, с борта корабля. А другого шанса увидеть их ведь не будет никогда!

5

...Беловатая земля, грубая и тощая. Ла-платского чернозёма тут и в помине нет. Жёсткая трава, часто не зелёная, а голубоватая. Не сплошная, а так: где густо, а где и пусто. Много осоковых кочек, есть вроде брусники кусточки, и кое-где кустарнички, чаще всего колючие, невысокие, жмущиеся к земле. Небо бледно-синее, прозрачное, без единого облачка...

Пройдя от берега миль пять, остолбенели: тихо, пусто — а среди этой спокойной пустыни лежит на спине человек, индеец в кожаных штанах, и брыкается, и задом по земле елозит так, что аж пыль поднимается, и извивается...

«Юродивый!» — подумал по-русски Фёдор.

— Сумасшедший! — сказал кто-то из матросов.

— Эк его разбирает! Точно рожает. И при этом молчит, — задумчиво сказал боцман Хиксон.

— А может, его ядовитая змея ужалила? — предположил юнга Вильям Хоукинз-третий.

— Какая? Разве есть такие змеи?

— Какие?

— Да вот такие: чтобы кого укусит, от боли бы прыгал, а голос пропадал.

— Не знаю. Я про таких вроде не слыхал — но, может, в здешних краях и бывают. Иначе как объяснить?

— Не знаю, как. Подойдём поближе — может, человеку помочь нужно...

Подошли, заговорили по-испански. Парень вздрогнул (потому что англичане на всякий случай подходили к макушке, так что он их не видел, — и тихо!), досадливо сморщился и даже обругал их... сумасшедшими! Встав, он оказался более шести футов росту и ничуть не бесноватым. И в помощи он вовсе ни в какой не нуждался. Он таким манером на гуанако охотился.

Здесь, в степи, этих белошёрстых животных, враз похожих и на козу, и на верблюда, было великое множество. Стада голов по двадцать — тридцать виднелись всюду — а южнее, по словам индейца, и вдесятеро большие стада не в редкость! Беда в том, что уж больно они осторожны. Пасутся в ряд, а вожак всегда стоит носом к ветру и чуть что заподозрит — орёт резко и громко... И всё стадо вмиг срывается с места!

Догнать их и на хорошей лошади мало кому и редко когда удавалось. Про такие случаи песни слагают! Бегуны неутомимые — но любопытные, как женщины. Если наткнёшься на них неожиданно или против ветра подберёшься — как заметят, застынут на мгновение, разглядят тебя, потом внезапно брызнут прочь, отбегут на безопасное, с их точки зрения, расстояние (причём оно и на самом деле безопасно: неизвестно, как они его устанавливают, но всегда оно чуть-чуть больше выстрела!) и остановятся. И снова замирают и глядят. А если, завидев стадо их на горизонте, ляжешь и начнёшь выделывать что почуднее — гуанако из любопытства могут приблизиться настолько близко, что успеешь лук схватить и стрелу достать прежде, чем умчатся.

— А ещё хорошо охотиться на гуанако большой компанией — только шуметь не надо. А надо выбрать такое место, чтобы с разных сторон можно было двигаться с одинаковой скоростью. А гуанако, если к ним подходят люди одновременно и с разных сторон, теряются. Дуреют как бы — и тогда их легко окружить и согнать в одно место. Даже в загон загнать. Только не всякое место для этого годится. Например, если река рядом или озеро — не пойдёт. Потому как эти твари отлично плавают и воды не боятся...

— Погоди, а зачем на них вообще охотиться? Мясо же противное...

— Э-э, это для тех, кто секрета не знает, оно такое. А если его вымочить сутки в кислой прохладной воде — с ягодным соком и горным снегом — да поджарить на угольях — ого! — хитро прищурился индеец.

— Испанцам вы этот секрет не открыли? — понимающе ухмыльнулся в ответ Фёдор.

— Почему? Нам не жалко. Гуанако в степи на всех хватит. А вы кто? Вы не испанцы, что ли?

— Мы их враги вообще-то. Англичане. Еретики.

— Да, верно. Они всё больше темноволосые, как и мы. А вы имеете волосы цвета зимней травы. Похоже, что так. Значит, не все белые заодно?

— Нет. А есть совсем чернокожие люди, тоже враги испанцев...

Но уж в существование чёрных людей индеец так, похоже, и не поверил. А симаррун Диего, единственный чернокожий на борту «Пеликана», ушёл в море с Дрейком.

А в охоте на гуанако словоохотливый индеец научил англичан многим тонкостям. Объяснил, как вялить мясо таким образом, чтобы неприятный привкус уменьшался ещё до начала приготовления пищи. И где искать табунчик, увидев кучу дерьма, — гуанако, оказывается, имеют обыкновение использовать для своих «уборных» постоянные места. И рассеянные тут и там конусы до двадцати пяти футов в окружности — вовсе не муравейники, как решили англичане, а эти «памятники».

— Этим помётом можно отлично топить очаг зимой: дым ничем не пахнет и глаза ест меньше, чем дым от травы, — сказал индеец (Туайя его звали на языке его племени «техуэльче»).

На следующий день они испытали тот способ охоты, когда к стаду одновременно с разных сторон подходишь. И остервенелую драку самцов видели: те не столько копытами дрались, сколько кусались. Туайя сказал, что нередко гуанако до смерти закусывают соперника! Потом Туайя показал новым друзьям большую гору костей. Это было кладбище гуанако, которые и помирать приходят в излюбленное место — как и испражняться. По длинным костям и рёбрам, смешанным в куче, трудно было посчитать, сколько же здесь всего животных упокоилось, но черепов было в одной куче более трёх десятков...

Всего за два с половиной дня убили сорок одного гуанако и отдали половину смущённо отнекивающемуся туземцу — за науку. Тот крикнул по-своему, вроде и не особенно громко, — и через четверть часа из-за холмов вышла цепочка женщин, которые, не произнося ни слова и взглядывая на чужеземцев только украдкой, разобрали туши и унесли. Туайя явно не спешил присоединиться к ним.

— Твой табун? — спросил Фёдор, вспоминая свой гарем в Бужи.

— Ну, не одного меня. Тут мой, и отца, и брата — вместе все. А ночью всегда отдельно: моё — это моё, и ничьё больше.

Расстались не прежде, чем съели сообща двух гуанако, приготовленных под руководством индейца. Восемнадцать туш, присолив их горькой солью из озерца, неотличимого под слоем белёсой пыли от любого незаросшего пространства (Туайя научил, как отыскивать такие солёные озёра, — по травам, растущим только по их берегам и нигде более), потащили к берегу.

6

Возвратясь с добычей, охотники узнали, что «Лебедя» флагманский галеон обнаружил утром на следующий день после выхода на поиски. Судно... лежало в дрейфе!

— Та-ак! — процедил сквозь мелкие треугольные зубы Дрейк. Ребята утверждали, что он аж присвистывал от ярости. — Та-ак, значит, они не торопятся. А нос у «Лебедя» куда смотрит? Ведь не вперёд, к цели, а назад, к дому. Верно?

Это было действительно так, но... Но, по правде говоря, это ни о чём не говорило, разве о том, что ночь была спокойной, а с вечера ветер здесь дул с северо-востока или с севера.

Приличный моряк всегда швартуется носом к ветру, а мистер Джон Честер был приличным моряком. Да и если бы «Лебедь» действительно дезертировал — он бы мчался на всех парусах, не теряя ни часа. Потому что каждый на его борту, от капитана до арестанта, знал, что за моряк мистер Фрэнсис Дрейк. И что надо делать, если... Если он — временно! — махнёт рукой на свою великую цель и ринется искать беглецов, — что и случилось, а в таком случае не то чтобы наверняка уйти от этого «дракона», а чтобы заиметь хоть маленький шанс это сделать, надо днём и ночью, и в бурю, и в штиль идти...

А «Лебедь» стоял со спущенными марселями и зарифленными нижними парусами. То есть в положении, из которого возможно перейти на полный ход в течение как минимум часа!

Но на сей раз Дрейком руководила, похоже, не нависшая реальная опасность, а возможность смертельной опасности. Ведь если Томас Доути доберётся до Лондона — он неминуемо оговорит Дрейка! А что тогда ждёт адмирала на родине после возвращения из плавания, долженствующего сделать его одновременно богатым и великим? Заметим, что одно из этих условий Дрейка не устроило бы. Оба — и враз! Потому что просто богачом ему быть скучно. А знаменитым, но бедняком — глупо. Посмертная слава его не заинтересовала бы без прижизненной. Так что — подайте оба горшка на одну ложку — и не иначе!

А после оговора Доути его ведь ждут даже не цепи, как Колумба в 1500 году, а плаха — в лучшем случае, и позорнейшая петля — в худшем! Если очень повезёт — Тауэр, бессрочно. Последнее только тем и лучше эшафота, что можно каждый час, каждый день, каждый год надеяться на помилование. Или, скорее, это тем и хуже эшафота, что можно каждый час, каждый день, каждый год надеяться...

...Встретив «Лебедя», Дрейк воспользовался тем, что беглый (отставший?) барк лежал в дрейфе, и подошёл к его борту вплотную. Пушки «Пеликана» были заряжены и готовы к бою, только не выкачены так, чтобы стволы торчали из распахнутых портов на фут-два. Но фитили тлели в ящичках с песком, и ядра выкачены из ларей и сложены пирамидками у лафетов...

Вильям Хоукинз-третий, юнга с флагмана, когда ему пришлось перетаскивать тяжёленькие, восемнадцатифунтовые ядра, спросил, почему бы не держать ядра постоянно в пирамидках у орудий. Дрейк, услышавши это, объяснил:

— Потому, молодой человек, что море не всегда бывает спокойным, а ядра — круглые. При малейшем волнении они из пирамидок начнут раскатываться по всей палубе и переламывать ноги канонирам!

Дрейк — это Дрейк. Поэтому никто из команды «Пеликана» не удивился необычному приказу: подойти к «Лебедю» вплотную и встать борт к борту, как для абордажа. Никто ж точно не мог знать — взбунтовался ли «Лебедь», или просто отбился от стаи?

Сорокадвухфутовый «Лебедь» нёс двенадцать орудий калибра не крупнее кулеврины. Поэтому встречный залп был опасен. И как будто б не бортом подставляться, верно? Но Дрейк приказал приготовить «книпели» — ядра, распиленные пополам и плоскостями — «щёчками» — насаженные на железную штангу. Вообще-то книпели предназначаются для разрушения снастей, а не кузовов кораблей неприятеля — но при стрельбе в упор, как предположил Дрейк, и в чём канониры «Пеликана» согласились со своим адмиралом, — они просто разнесут в щепы борт «Лебедя», изрядно уже потрёпанного штормами...

Но капитан «Лебедя» Джон Честер, правильно поняв смысл манёвра флагмана, поспешил доложить:

— Адмирал! Пленник на месте! Только я посчитал бесчеловечным заточить его в тесной, душной каютке — и разрешил ему один раз в сутки, вечером, часовую прогулку по палубе.

— Прогулки, вот как? И что, мистер Доути был доволен? — со зловещей иронией обратился Дрейк к земляку (Честер ведь был, как помните, из мелкопоместных девонширских сквайров — бывших вассалов угасшего рода Куртене — нормандских графов Девоншира).

Тот иронии то ли не расслышал, то ли предпочёл не расслышать — и серьёзно, ровно отвечал:

— О, весьма! Но он попытался обращаться к команде с разного рода речами и призывами. Тогда я распорядился на время его прогулки зарифлять, а при свежем ветре вообще спускать паруса — дабы палубной команде нечего было делать во время этих прогулок, — и загонял всех в кубрик на час...

— Вот потому-то вы и отстали? — зло спросил Дрейк.

— Так точно, адмирал! — с готовностью и даже с облегчением ответил Честер.

— Врёт и не краснеет! — мрачно сказал Дрейк. — Уцепился за аргумент, который я ему сам только что подбросил. — И заорал: — А чем тогда вы изволите объяснить, сударь, что прогуливался ваш арестант — да-да, не благородный пленник, а паршивый арестант — и вы были извещены об этом его статусе заблаговременно, капитан Честер! — прогуливался этот паршивый арестант по вечерам, как вы изволили мне доложить, — а сейчас почти уже полдень и ваши паруса не подняты доныне? Или вы решили стоять на месте до второго пришествия? A-а, понял. Арестант загулялся — и вы, дабы дать ему спокойно догулять, не выпускаете команду на палубу, и потому не можете выйти в море и догнать суда экспедиции? Ведь так, капитан Джон Честер?

— Но, адмирал!..

— Вас озаботило, что арестант ещё не был осуждён. Так я вас обрадую. Вскоре мы достигнем бухты Святого Юлиана — вы знаете, той самой, где Магеллан пятьдесят девять лет назад судил и казнил изменников и заговорщиков. Ну так вот, в вышепоименованной бухте я предъявлю неоспоримые — слышите вы, капитан Джон Честер? — неоспоримые полномочия судить и казнить людей во время этого плавания. И в означенной бухте я буду судить изменника и его пособников! Ну всё, разговоры окончены... Поднимайте паруса, капитан Джон Честер, — и вперёд без промедления! Курс — зюйд-вест. Следовать в кильватере «Пеликана», дистанция — четыре кабельтова. Или нет, даже лучше — три. Один час на сборы — и вперёд.

С этого разговора Дрейк уверовал, что Честер и вся команда «Лебедя» (во всяком случае, часть её), как сказали бы мы языком нашего века, «распропагандирована» изменником Доути. На чём была основана эта уверенность? Бог весть. Разве что на том, что изменнику позволили гулять — и даже обращаться к команде. Раз или два всего — но немного ведь и нужно для того, чтобы люди, смущённые неслыханностью всего предприятия и неочевидностью успеха, поддались смутьяну. Тем более, что мистер Доути красноречив и опытен в интригах...

7

Экспедиция шла вперёд — даже когда она шла назад! Вообще-то целью её в те майские дни был проход в Тихий океан, открытый великим Магелланом и лежащий к юго-юго-западу от залива Святого Мэтью. Или нет, даже ещё на целый румб южнее. Но, выбираясь из этого залива, Дрейк повёл свои корабли... на северо-восток. По цвету воды было очевидно, что «кратчайшая дорога ведёт в преисподнюю!» — как невесело пошутил мистер да Силва.

По мере того, как приближались к Магелланову проливу, погода улучшалась. Яркое солнце — «светит, да не греет!», и очень даже прохладные отгонные норд-весты... Прямо-таки девонширская осень, а не зима в Новом Свете...

Голубые воды Южной Атлантики, чуть налетит редкое облачко, немедля приобретали так хорошо Фёдору по Балтике знакомый серо-зелёный оттенок...

3 июня 1579 года достигли бухты Святого Юлиана. Мрачная, треугольная бухта, никак не защищённая от восточных ветров... Впрочем, никто, кажется, из побывавших здесь ранее восточных ветров здесь и не заметил ни разу. А вот от шквалистых норд-вестов прикрывает плосковершинный хребтик. Пресноводных источников не видно. Есть одно озерко, но воды в нём ни капли. Оно целиком заполнено кубическими кристаллами соли! Земля под ногами необычная: похожа на известь, перемешанную с мелким гравием, сыпучая, но мало почему-то пылящая.

Живности в тех поганых местах было так мало, точно её специально люди истребили. Как в окрестностях большого города. Зато на удивление много медленно летающих кусачих мух. «Непонятно: чьею же кровью они питаются?» — записал об этих насекомых португалец да Силва.

На островке близ берега, среди безлесной сухой степи, где трава перемежалась каменными россыпями, высилась воздвигнутая ещё первопроходцем Магелланом виселица. Сделана она была из корабельного леса — а за пятьдесят девять лет, что она простояла, ничем не укрытая от непогоды, дерево и вовсе почернело. Магеллан в этой бухте зимовал. Сейчас зима и была. Наверное, не один Фёдор то и дело цепенел, глядя зачарованно на чёрную «букву» и представляя в лицах, как это было — и как это будет вскоре...

До входа в Магелланов пролив оставалось чуть более каких-то двухсот миль. Дни стояли короткие, ночи длинные: тут же сейчас самая зима — а сорок девятый градус — это уж вовсе не тропики!

В заливе Святого Юлиана Томаса Доути перевели на «Пеликана» и надели на него кандалы. Адмирал (с нелёгкой руки капитана Честера теперь никто Дрейка иначе и не называл — а он не возражал) начал готовить суд по всей форме... Во всяком случае, не без формальностей. На кораблях назначили выборы присяжных — по одному от каждых шести нижних чинов и по одному от каждых трёх офицеров и приравненных к ним лиц. Всего — получилось сорок человек.

А тем временем совет офицеров освидетельствовал «Лебедя» — и нашёл, что к дальнему переходу корабль не годен. Решено было его уничтожить. Возглавить работы по уничтожению «Лебедя» было поручено Тому Муни.

С обречённого корабля сняли все металлические части, раздав их боцманам. Груз распределили по остающимся кораблям. Такелаж перебрали, отсортировав новый и неистёртый. Так же внимательно перебрали рангоутные брёвна. Боцмана разбирали: какое бревно лучше, чем на его судне, какое годится на материал для починок, а какое сжечь лучше. Им помогали парусные мастера и корабельные плотники.

Когда эта работа была закончена, «Лебедя» подпалили сразу с нескольких концов. Выдержанные, почти морёные шпангоуты из глостерширского дуба и многократно просмолённая обшивка кузова разгорались трудно, но горели долго, невысоким пламенем с неожиданными всполохами и отсветами то жёлтого, а то вдруг синего цвета, разбрасывая фейерверки искр. Они шипели и превесело трещали. Так что со стороны это, пожалуй, больше походило не на похороны, а на праздник...

8

Покуда избранные присяжные и назначенные судьи, с помощью преподобного Флетчера, припоминали обычай и порядок отечественного судопроизводства, а Том Муни с добровольными помощниками уничтожал «Лебедя», Дрейк позвал мистера Худа и Фёдора поохотиться на тюленей — в отличие от бесплодной суши, прибрежные воды просто кишели жизнью, тюлени грелись на каждой скале, торчащей из воды, а птицы даже иногда на тюленях сидели оттого, что более места не было, от товарок свободного!

— Идёмте, джентльмены. Время пока есть. Свежее мясо раздобудем — побольше, чтоб засолить впрок. Я не хочу, чтобы мои люди, подобно Магеллановым, продавали друг другу за золото корабельных крыс и варили подошвы от сапог во время перехода через океан. Тюленина, конечно, не самое лучшее мясо в мире, но для разнообразия, между солёной свининой и вяленым свиным мясом, вперебивку, так сказать, очень даже годится!

Худ отказался, сославшись на усталость, и тогда Дрейк скомандовал первому встреченному матросу с «Пеликана», чтобы сопровождал его.

Охота была короткой и малоинтересной. То есть мяса-то они добыли вдоволь — но что толку бить не сопротивляющихся и даже удирать не пытающихся зверей? Тягость на душе. Так и тянет заорать: «Да прыгай в воду, дурачина! Вот же, три ярда на пузе сполз и нырнул — и всё, нам тебя не достать!» Нет, лежат, смотрят строго и недоумённо в глаза, ревут, когда ранишь — а соседи ни с места! Тоже «охота»! Так, не сходя с места, их можно два десятка набить.

Устав бить их, Фёдор стал вглядываться. До смешного похожие на толстых, ленивых, вислоусых мужиков, за что-то на весь мир божий сердитых и разобиженных, тюлени мычали по-коровьи (этот раскатистый тоскливый звук сопровождал англичан ещё с Ла-Платы). Когда стрела вонзалась, тюлений мык делался громче, но ненамного. Что Фёдора удивило — то, что раненые тюлени старались отползти от лежбища, — будто для того, чтобы не расстраивать остальных зрелищем своих мук и смерти.

Фёдор потрогал убитого тюленя. Короткая, в три четверти дюйма, не более, жёсткая и густая — палец сквозь неё к коже не приставить! — шерсть...

— Ну, господа охотники, как мы теперь утащим до кораблей свою добычу? — язвительно спросил Дрейк, усевшись на медленно остывающий труп тюленя.

— Я не знаю. Разве что столкнуть их в воду и по воде отбуксировать? Конечно, не по одному, а в связке, — сказал Фёдор. Второй матрос молчал: он как-то не привык запросто с адмиралами разговаривать, Фёдору-то было не впервой, да он и сам вроде полуофицер, а тому, ясное дело, неловко.

— Попробуем. Берег тут почти везде, по-моему, проходимый, — сказал Дрейк. Попробовали — и за полтора часа, что они пробурлачили, чайки успели верхним в связке тюленям глаза выклевать! Добравшись до кораблей, они узнали, что группа матросов ушла поохотиться на птиц да яйца пособирать, если до гнездовий будет не так сложно добраться, — и поспешили их догонять: там-то повеселее будет, чем с тюленями. Том Муни собрал всех проштрафившихся по мелочи за последнюю неделю, но ещё не наказанных, и поставил их на разделку тюленей.

А Дрейк с Тэдом-Фёдором ушли вслед — и настигли своих как раз вовремя: с запада, из скал, появились туземцы — судя по виду, те самые, из-за кого Магеллан наименовал вею эту страну «Патагонией» — «страной большеногих». Самый низенький среди туземцев был подросток, да ещё безусый, шести футов росту — а остальные и до семи! Голоса у них были зычные, слышимые издалека. Одеты в куртки с капюшоном из белого кудлатого меха гуанако. Островерхие капюшоны делали их ещё выше. В волосах украшения из обломков раковин, птичьих перьев и цветных камешков, хитро обвязанных верёвочкой. У двоих на голове укреплены звериные черепа...

Держались индейцы дружественно, и похоже было, что нынче на кораблях будут гости... Но тут один канонир из команды «Елизаветы» хвастливо заявил:

— Сейчас я покажу этим цветнокожим, как метко стреляют девонширские ребята! Вон видите ту пёструю птицу на буке?

Поскольку корявый бук — в ширину более, чем в длину — был единственным на милю вокруг, а листвы на нём почитай что не было вовсе, разглядеть птицу было несложно. Парень выпалил из мушкета — но не только птицу не убил, а умудрился попасть в индейца — они стояли невдалеке, но поодаль от бука!

Индейцы ответили немедленно. Канонир был убит на месте, стрелой в глаз (тем самым патагонцы наглядно показали, кто лучше стреляет), а матросу Джонсону стрела пробила плечо. И англичане подрастерялись. Тогда Дрейк вырвал у одного из матросов мушкет и выстрелил в ближайшего патагонца. Пуля разворотила живот бедняге, и он завопил, глядя на свои кишки, кольцами вываливающиеся на землю, «как десять быков сразу». Остальные туземцы бросились наутёк — и в своей деревне рассказали, что встретились с демонами, выглядящими совсем как белые люди! И эти демоны обладают такой силой, что могут вспороть человеку брюхо на расстоянии!

Канонира англичане закопали, а Джонсона отнесли на корабль. Стрелы у патагонцев, видимо, были отравленными, так как вокруг раны всё воспалилось, потом потемнело — и окаймлённая огненно-горячим на ощупь алым пояском синебагровая темнота расползлась по телу, вытягиваясь мысками вдоль вен... Через два дня скончался в бреду и он.

А команда старины Тома все эти дни перерабатывала тюленей. Ребята солили и вялили тёмное тюленье мясо и перетапливали отдающий рыбою жир. Работа тяжёлая, запах малоприятный, чтобы не сказать жёстче, — зато бывалые моряки знают, что тюлений жир на всё пригоден и везде хорош. Лучше нет средства, чтобы сделать сапоги водонепроницаемыми, чем пропитать их тюленьим жиром. Только китовая ворвань может сравниться с тюленьим жиром — но не превзойти его! Фитиль в светильничке, тюленьим жиром пропитанный, горит ровно и светло. Свечка из этого жира, в который для твёрдости добавлено чуть-чуть мыла, не уступит настоящей. И огонь в очаге пуще пылает, ежели на дрова плеснуть жира. И больному грудь растереть годится. И даже, когда нет под рукой ничего другого, для приготовления пищи сойдёт. Воняет, конечно, зато не пригорает, не пенится.

9

Фёдор вообще-то не хотел и присутствовать в качестве публики на суде над изменником Доути. Но адмирал настоял, чтоб были все до одного. А иноземные люди — Фёдор и Нуньеш да Силва — должны быть не просто публикой, а беспристрастными свидетелями всего процесса. Чтобы могли потом, буде таковая нужда представится, подтвердить кому угодно, что всё содеяно по закону и обычаю...

Так что пришлось против воли видеть всё, от начала до конца.

Главными свидетелями обвинения на суде выступали Том Муни и Джон Честер — капитаны «Сент-Кристофера» и «Лебедя», на борту которых вёл свою преступную агитацию обвиняемый. Но первым получил слово на процессе один из добровольцев-дворян, некий Эдмунд Брайт. Типичный девонширец с виду — коренастый, краснощёкий, энергичный... Он поклялся, как положено, на Священном Писании говорить «правду, одну только правду и ничего, кроме правды!» и заявил:

— Мистер Томас Доути ещё в Плимуте вынюхивал планы нашего адмирала и записывал все секреты, какие только мог вызнать!

— Почему же ты сразу не донёс о том? — спросил председатель суда капитан Винтёр.

— Видите ли, ваша честь, мой отец уже много лет ведёт тяжбу, касающуюся нашего наследственного владения. А известно всем, что мистер Доути вхож во дворец Её Величества, — так что я боялся навредить делу отца. Поймите меня правильно, ваша честь: меня тянуло в противоположные стороны. Лояльность к адмиралу требовала одного, а лояльность к родному отцу — совсем иного...

— Понятно. Можешь ли ты поведать суду какие-либо подробности услышанного? — спросил Винтёр.

— Да, ваша честь! Я ясно помню, что мистер Доути говорил, будто лорд Берли выражал недовольство подлинными целями нашей экспедиции!

— Нет, Брайт что-то путает. Лорд Берли не имел сведений о подлинных целях нашей экспедиции! — вмешался адмирал.

Винтёр обратился к Доути:

— Обвиняемый, что вы можете сказать по этому поводу?

— Что Эдмунд Брайт — свинья, а лорд Берли действительно знал всё о подлинных целях этой экспедиции ещё до нашего отправления в поход!

Дрейк вскочил и закричал:

— В высшей степени интересно, каким способом лорд-канцлер мог узнать эту тайну?

— Я лично ему об этом рассказал.

Фёдор сидел и скрёб затылок. За каким дьяволом этот пустомеля признается в том, чего до возвращения в Англию и не проверить никак? Зачем торопится затянуть петлю на своей шее поскорее? Ведь можно повести дело таким образом, чтобы затянуть процесс! Чтобы отложить вынесение приговора до возвращения в Англию! Ведь присяжные явно только и мечтают — не выносить приговор! Каждому же известно, что у Томаса Доути на родине имеются столь могущественные покровители, что Дрейку его будет не достать!

Может быть, он всё ещё не верил, что взаправду могут голову отрубить? Надеялся на арест... Болван, поглядел бы внимательнее на лицо адмирала! Не надо знать мистера Дрейка настолько же хорошо, как Фёдор, чтобы по лицу сообразить: он замыслил убийство врага — и скорее уйдёт с поста главы экспедиции, чем отступится тут...

Вообще, кажется, этот Доути видит не мир, каков он есть на деле, а своё о нём мнение. В частности, он неверно оценивает характеры людей, коих имел возможность наблюдать вблизи достаточно долго. Он считает Дрейка за обычного человека, не способного перешагнуть сословные и прочие предрассудки. И считает лорда-канцлера верным слову и последовательным до конца. Вот он, Фёдор, сэра Вильяма Сесила видел один раз вблизи да один раз издали — а и то понимает, что лорд Берли если и верен кому или чему — то это Англии, а не живому кому-то. И государыня его (и моя уж? Да, и моя!) такова же: всегда готова отречься от любого, кто её компрометирует...

«A-а, вон ещё что!» — подумал Фёдор, приглядевшись к обвиняемому и вспомнив лицо, слова и голос того, когда ещё у островов Зелёного Мыса Доути впервые объявил, что Дрейк ведёт людей на погибель! Вон ещё что! Ну, конечно! Каким-то уголком души он и понимает, что Дрейк ему смерти добивается — но он пуще смерти боится плавания через все океаны вокруг света и готов скорее положить шею на плаху, только чтобы как-то кончилось это бесконечное плавание...

Адмирал с гневом — явно (для каждого, кто знал его давно или близко. Фёдору, к примеру, это было заметно, или Тому Муни. Да, кажется, и мистеру Винтёру тоже) нарочито раздутым — вскричал:

— Нет, вы только послушайте, господа присяжные! Что этот человек учинил и без малейших угрызений в том сознается! Слыхано ли такое доселе? Такая наглость?! У меня не хватает слов — я, в конце концов, моряк, а не судья! Видит Господь: эта гнусная измена, этот мятеж и заговор доказаны нами и подтверждены им самолично!

Ибо Её Величество строжайше повелела мне беречь истинные цели нашей экспедиции в тайне ото всех в Англии — и наипаче от лорда-канцлера! Доути сегодня признался не в том, что выдал милорду Берли мою тайну! Нет. Он выдал монаршую тайну! Поэтому я требую: смертная казнь изменнику!

Подсудимый встретил это заявление, сделанное почти в истерике, насмешливой улыбкой. А, один из присяжных — Джозеф Бикери, помощник капитана с «Лебедя», заявил, что их суд вообще не правомочен решать вопрос о жизни и смерти подсудимого.

— Но я вовсе не поручал вам рассматривать этот вопрос. Этот вопрос я буду решать сам. Вы же должны — именно для того вы избраны и собраны — определить только, виновен ли он в измене и подстрекательстве к мятежу — или нет А что касается остального, господа присяжные, — продолжил Дрейк, внезапно успокаиваясь и произнося дальнейшие свои слова медленно и отчётливо, — то Её Величество во время последней перед отплытием аудиенции вручила мне меч — вот этот самый, что сейчас у Диего в руках, — и сказала: «Мы считаем, что если кто нанесёт удар тебе, Дрейк, нанесёт его нам! Отвечай на удары так, как если бы защищал наши жизнь и достоинство!»

При этих словах все уставились на Диего. Верный симаррун стоял за спиной Дрейка, по левую руку от него, голый по пояс, намазанный жиром, и сжимал рукоятку тяжёлого двуручного меча с вызолоченным эфесом...

После краткого совещания все сорок присяжных единогласно вынесли вердикт о виновности Томаса Доути, джентльмена, бывшего советника по применению войск, в измене, подстрекательстве к мятежу и неподчинении адмиралу. Определение вида и времени казни оставлялось на благоусмотрение адмирала...

10

Дрейк предложил Доути небогатый — но всё-таки выбор:

— Либо вас казнят завтра же, здесь, ещё до восхода солнца — либо до Англии вы будете содержаться под строгим арестом и по возвращении предстанете перед Тайным советом нашего королевства...

Присяжные зашептались, зашаркали подошвами... Вспомнили и Магеллана, приказавшего повесить в этой самой бухте не только своего заместителя, но и иных мятежников — правда, там было не одно подстрекательство, а открытый мятеж с артиллерийской стрельбой. Тайные сторонники Доути — а такие были, и не столь уж мало — обмирали со страху: не проголосуешь как большинство — изменником сочтут; проголосуешь — а ну, как с этого начнётся сплошная разборка и полетят головы — одна за другой? Как угадать...

Доути всё никак не мог поверить, что игра уже окончена, что это всё всерьёз и жизнь его заканчивается. Он предложил, когда ему предоставили слово, — весело, заранее уверенный в согласии суда, — чтобы его высадили на перуанском побережье (стало быть, уже в Тихом океане!), в безлюдных местах. Винтёр, только что признавший Доути виновным, как глава суда, предложил содержать подсудимого в оковах вплоть до самого возвращения в Англию, где настоящий суд рассмотрит дело строго по законам и обычаям королевства...

Дрейк холодно ответил:

— Вы и есть самый настоящий суд, капитан Винтёр. Самый лучший английский суд на пять тысяч миль вокруг! А что до поступивших предложений — оба неприемлемы. Высадить мистера Доути в Перу мы не можем потому, что рано или поздно он там попадёт в руки испанцев и — по доброй ли воле, под пытками ли инквизиции, безразлично, — выдаст цели экспедиции. А это напрочь лишит нас важнейшего преимущества — внезапности, и позволит неприятелю мобилизовать все силы против нас... А что до содержания его в оковах до возвращения в Англию — нет у меня лишних людей для стражи. Да и не хочу я, чтобы полкоманды утратили лояльность и трепетали бы: он же сам, и не единожды, хвастался, что силён в чернокнижии. Впрочем, если он сам выскажет пожелание предстать перед Тайным советом — ему будет предоставлена такая возможность...

Вот и всё. О дальнейшем свидетельства расходятся. Почему? А вот почему. Преподобный Флетчер, который готовил свои записки к печати в пору высшего взлёта карьеры Фрэнсиса Дрейка, когда бросить малейшую тень на имя великого пирата означало навеки сгубить своё доброе имя, пишет, что он отпустил грехи и дал последнее причастие равно мистеру Доути и адмиралу. Затем осуждённый и адмирал якобы обнялись и поцеловались — после чего Доути смиренно поблагодарил адмирала за мягкость, проявленную к нему, и попросил дать ему время последний раз подумать. Ему даны были сутки. Но уже утром следующего дня он попросил к себе преподобного Флетчера и заявил якобы буквально следующее: «Хотя я и виновен в совершении тяжкого греха и теперь справедливо наказан, у меня есть забота превыше всех других забот — умереть христианином. Мне всё равно, что станет с моим телом, единственное, чего я хочу, — это быть уверенным, что меня ждёт будущая лучшая жизнь. Я опасаюсь, что, оставленный среди язычников на суше, я вряд ли смогу спасти свою душу. Если же захочу воротиться в Англию, то мне для этого понадобятся корабль, команда и запас продовольствия. Если даже адмирал Дрейк даст мне всё это — всё равно не найдётся желающих для сопровождения меня на Родину. А если даже таковые и отыщутся — всё равно путь домой будет для меня той же казнью, но ещё более мучительной, ибо глубокие душевные переживания от сознания своей тяжкой вины сокрушат моё сердце. Поэтому я от всего сердца принимаю первое предложение адмирала и прошу об одном: дать мне умереть как подобает джентльмену и христианину».

Ощущаете разностилье? Вполне искренние слова в начале — там, где говорится о том, что «мне всё равно, что произойдёт с моим телом» и так далее, — и напыщенная, холодная риторика второй половины записи Флетчера. Похоже, достопочтенного пастора всего более интересовало не то, чтобы донести до потомков правду о последних часах жизни незаурядного человека, — а то, чтобы — правдами и неправдами — отмести и тень подозрения в жестокости и предвзятости от адмирала!

А как же было на самом-то деле? А было вовсе не так напыщенно. Конечно, Доути с Дрейком не целовался, но всё же...

Дело было на островке близ берега залива. Дрейк назвал его «Островом Истинной Справедливости». Это был именно тот остров, где стояла виселица, оставленная Магелланом. Матросы слишком красивого и вдобавок труднопроизносимого названия не употребляли. Они назвали островок «Кровавым».

После причащения Доути пообедал с Дрейком — и, как водится, ему ни в чём отказа не было. И он отчасти этим попользовался, злорадно прося такого вина, этакого вина, — четыре бутылки из личного погребца Дрейка пришлось откупорить, а одна уже откупоренная принесена была из каюты адмирала... Пили они в самом деле более за здоровье друг друга, чем за Англию и Её Величество, — и ни разу за успех дела... В общем, похожи были на друзей, расстающихся на долгое время. Затем Доути помолился шёпотом, встал на колени перед свежеоструганной плахой и заговорил во весь голос. Он сказал:

— Я прошу вас всех помолиться за упокой моей души и за Её Величество и её королевство. Палач! Делай своё дело без промедления, страха и жалости!

Палач был, как водится, в капюшоне, скрывающем лицо, — но Фёдор был не единственным, кто опознал симарруна Диего. Один — вроде бы даже не изо всей силы, плавный! — взмах меча, и вот уж палач поднимает за волосы отсечённую, но живую ещё, хлопающую быстро глазами, окровавленную голову. Он сейчас скажет положенную формулу: «Вот голова изменника!», но адмирал, опередив его, кричит:

— Смотрите все и учтите, какова участь заговорщиков!

Разумеется, матросы исщепали перочинными ножами плаху на талисманы, не дав ещё и крови просохнуть. Потом занялись магеллановской виселицей, хотя тут возник спор. Боцман Хиксон утверждал, что в виселице, которая последний раз использовалась пятьдесят девять лет назад, уже не осталось ничего чудодейственного. И тут же заявил, что плахой должны распоряжаться, как любым другим деревом на флоте, пополам — боцмана и корабельные плотники. Этого уж народ стерпеть не мог...

...Конечно, не сам по себе заговор Доути (или, точнее, потуги его организовать заговор) был главным в этой истории, разыгравшейся под синим, но каким-то придавленным, невесёлым небом зловещего залива Святого Юлиана... Дрейку надобно было вышибить из мозгов и сердец участников экспедиции малейшую возможность бунта! Перед лицом полной неизвестности, ждущей всех за Магеллановым проливом, требовалось сплочение и единство. Малейший, безобиднейший в цивилизованных краях, разброд там мог оказаться гибельным для всех. И ради достижения сплочённости адмирал шёл на самые крайние меры...

В бухте Святого Юлиана экспедиция простояла почти месяц — с 20 июля по 15 августа. На небольших кораблях Дрейка было весьма тесно — и при длительных переходах люди уставали от скученности, невозможности уединиться хотя бы на миг, да ещё от того, что мы в двадцатом веке называем «психологической несовместимостью» (и тщательно подбираем подходящих друг к другу людей даже для пятидневных космических экспедиций). А в эпоху Дрейка люди уходили в море иногда на годы, будучи ну кардинально, ну никак не совместимыми. Случалось, к концу длительного перехода страсти накалялись до такой степени, что люди убивали один другого — а потом не могли припомнить, из-за чего это было сделано!

Поэтому Дрейк и старался давать людям отдых перед труднейшим переходом, когда опасности, кроме известных, ждут ещё и новые... К тому же, какие их ждут погоды в этом Тихом океане, никому не известно. А значит, неизвестно и на сколько затянется этот переход!

Хорошо ещё, что из пояса тропиков вышли. А то — лёд в жару быстро тает, а соль тем лучше сохраняет продукты, чем её больше, — но пересолить нельзя, сохранится-то хорошо, но станет несъедобно... Проклятые тропики! Жара, влажность... В тропиках и вода протухает, и мясо червивеет, и сухари плесневеют... К этому надо добавить множество заразных лихорадок и губительный кровавый понос...

11

Поэтому почаще менять пресную воду и обновлять продукты и насолить мяса и насушить впрок овощей и фруктов было постоянной заботой капитанов эпохи Великий Открытий...

Поэтому во всё время стоянки Дрейк часто ходил на охоту и людей убеждал делать это регулярно. Уж на стоянках грешно жрать солонину и сушенину!

Вот и в тот раз, когда Дрейк ходил с братом Томасом, было всё хорошо. Потом опять произошла стычка с патагонцами. Матросу Бобу Уинтерну стрела пробила лёгкое, одного патагонца убили пулей. Дрейк досадовал: он всё мечтал сдружиться с патагонцами так же, как с симаррунами, — а вместо этого один за другим происходят дурацкие инциденты... В прошлый раз дурак Джонсон — упокой, Господь, его душу! — вздумал похвастаться своей меткостью и — словно дьявол под руку толкнул — вместо птички пульнул в туземца. В этот раз дурак Уинтерн посчитал для себя зазорным стрелять по сидящей птице: «У нас, в западном Девоншире, приличные охотники бьют птицу, даже мелкую, исключительно влёт!» И пугнул птичек, выпалив не целясь, да не холостым (а от него, как известно, шуму ещё побольше, чем от боевого выстрела), а пулей. И пуля ранила патагонца, идущего навстречу англичанам с протянутым вперёд незаряженным луком. Человек показывал свои добрые намерения, дружить хотел, — а белые люди за это в нём дырку сделали!

Разгневанный Дрейк приказал: охоту прекратить и всем вернуться на корабль! Может, больше повезёт на следующий раз?

В следующий раз, отойдя едва на полмили от стоянки, англичане встретили двух молодых патагонцев. Парни по шесть с половиной футов росту, с огромными, судя по обувкам из шкур, ногами, были настроены весело. У них были луки и стрелы, и у англичан — тоже. Началось что-то вроде состязаний в стрельбе — и оказалось, что стрела из большого, «йоменского» западноанглийского лука пролетает почти вдвое дальше, чем из патагонского. Туземцы восхитились. Тогда Дрейк предложил — более знаками, чем словами, — для окончательной проверки пустить из английского лука туземную стрелу, а из их лука — английскую стрелу. Стрельнули — всё равно английский лук превосходство имеет, хотя и не столь резкое, как в первый раз. Дружба наконец начала вроде налаживаться.

Но тут с холма сбежали два старика-туземца, очень сердитых, — и начали всячески ругать молодых, размахивая руками и сыпля словами. Молодые показали на стариков (за их спинами) и развели руками: мол, что тут поделаешь! И понуро удалились.

— Нет, Тэдди, — сказал огорчённый адмирал нашему герою, — это место нехорошее. Тут и великий Магеллан кровь пролил, и мы. И с туземцами постоянно какая-то чепуха выходит. Надо отсюда уходить скорее.

— Но зима ещё не кончилась!

— Всё равно. Выйдем пораньше — если успеем собраться, то уже числа пятнадцатого. А зиму закончим в другом месте. Да, так будет лучше!

12

Пройдя от бухты Святого Юлиана на юг шестьдесят миль, англичане решили (то есть Дрейк решил, а все остальные исполнили!) войти в залив устья реки Святого Креста (Санта-Крус по-испански), где простоять неделю-две, с тем, чтобы в высокие широты входить уж по весне...

Река были шириною ярдов в триста, ну четыреста. Вода в ней — ледяная, издали прекрасного голубого цвета, но вблизи с каким-то молочным отливом. Дно, как и вся местность вокруг широкого устья, покрыто мелкозернистой тёмно-красной галькой (которая часто покрыта слоем красной же глины). Горы синели на горизонте гораздо отчётливее, чем это было в заливе Святого Юлиана. Скорость течения была миль шесть в час — чтобы поспевать вровень с брошенной веткой, надо было не идти, а бежать...

— Вот это да! Против такой стремнины на вёслах не выгребешь. Да и под парусом... Если ветер попутный, потащит, а ветер сменился — и, пока парус спускаешь, снесёт вниз ровно до того места, где парус поднял. Посему остаётся одно: тащить лодки бечевой. Свяжем все три гуськом, нагрузим — и вперёд по бережку! Ну, кто смелый?

Фёдор вызвался первым. Потому что ему нравился старик Муни, несокрушимый и каменно спокойный в схватке и до смешного (а он нисколько не боялся быть смешным — и в минуты всеобщего уныния мог нарочно подставить себя, чтобы поднять дух) забиячливый и азартный в споре. Он надеялся, что в команде Муни само пройдёт то мрачное настроение, в коем он пребывал уже месяц, как только увидел чернеющую виселицу на островке.

И вот — Санта-Крус. Река, берега которой видели пока не более белых людей, нежели залив Святого Юлиана — казнённых белых людей. Не было на этих берегах ни мятежей, ни казней, ни хотя бы заговоров. Тишина, безлюдье, покой, мир... Ну, теперь пришли мы, белые, и принесли всё это с собой! На миг Фёдору стало даже смешно: ни заговоров, ни мятежей, ни казней — пока не пришла милосердная религия всепрощения и непротивления злу...

...В первые часы англичанам местность, по которой они шли, показалась бесплодной пустыней. Землёю, наказанною за что-то Господом! Но уже с обеда (приготовив всё с вечера, вышли утром) путешественники-пираты вступили внутрь Южной Патагонии — страны, белым людям мало известной даже понаслышке. Ведь из сотни европейцев девяносто девять о её существовании даже не подозревали...

Воды реки стали постепенно прозрачными и чистыми. Иногда плескалась рыба. Неровное дно реки здесь (и, очевидно, выше так же) было сложено из твёрдых пород и не размывалось, оттого и муть исчезла. Было холодновато — зато никаких насекомых, столь досаждавших в бухте Святого Юлиана. Река текла в широкой, миль до пяти, долине, местами расширяясь до десятка миль. Эта долина с обеих сторон ограничивалась удивительно крутыми и ровными, точно ножом отрезанными, склонами. Ближе к урезу воды встречались прямо-таки отполированные места!

Зверья и птиц здесь было даже не изобилие. Просто они были непугаными и подпускали человека с оружием на десять шагов. Муни обнаглел и придумал небывалую охоту: на зайца с... дубинкой! И наколотил их за три часа двадцать две штуки. Из мяса он оставлял одну только филейную часть, наиболее нежную. Остальное использовал как приманку для более крупного зверя. Фёдор же упражнялся с луком, ловчась убить двух зайцев одной стрелой. Пока не выходило, но могло, кажется, выйти.

Пирамиды испражнений гуанако, похожие на груды тёмных фиников, высились то тут, то там — но самих животных покуда видно не было. В заводи, где течения почти не было, ковром покачивались дикие утки всевозможных расцветок. Они беспрерывно клохтали. Люди не стали их тревожить. Оживление вызывали только прилёт новых птиц да отлёт здешних: утки проделывали это с шумом; при взлёте помогали себе лапами и оставляли на воде белопенный след...

Высоко в небе парили стервятники. Красиво парили, по-королевски величественно. Хотя вблизи эти трупоеды, насквозь провонявшие дохлятиной, были мало симпатичны. Но их неспешные воздушные хороводы были непередаваемо изящны...

День кончился. В сумерках ветер посвежел и вдруг, около полуночи, шквал с юга сорвал и унёс палатки. Потом сорвал с людей одеяла и с тарахтеньем покатил по гипсовидной земле котелок и сковородку, которые хозяйственный Муни взял с собой. Еле англичане собрали своё имущество — и стали в дальнейшем обвязываться поверх одеял, да ещё и друг к другу себя — на всякий случай — привязывали. Местность ровная, укатит в реку и всё — в ледяной воде, да связанный, потонешь прежде, чем товарищи помочь смогут. Да и прежде, чем остальные поймут, что же случилось...

На второй день, впервые на этих берегах, им встретились гуанако. Две самочки, вожак и один малыш («чуленго» по-испански). Они спустились к реке ярдах в двадцати от англичан. Первым шёл вожак — красивый, высокий, с длинной бело-коричневой шерстью. Он поднял голову и напряг уши, глядя по сторонам. Приостановился. Англичане замерли, стараясь не дышать. Не обнаружив ничего угрожающего, самец лениво, как бы нехотя, двинулся далее.

Все гуанако, каких до сего дня видел Фёдор, либо скакали бестолково, либо уж двигались медленно, глядя на мир равнодушно и даже не без презрения. Вожак подошёл к воде, а самки стояли неподвижно, дожидаясь приказа или разрешения. Англичане застрелили из луков самца и одну из самочек. На сей раз не ради мяса, а ради шкур: ночи здешние очень уж холодны, да ещё и ветрены. Будь на тебе хоть два шерстяных одеяла — продует насквозь! А неровный, но густой мех гуанако отлично защищал и от ветра, и от мороза...

Поднимаясь всё выше по реке, англичане достигли места, где река сузилась до сотни ярдов с четвертью, а течение ускорилось настолько, что от воды слышался глухой шум. Это по дну течение перекатывало камни!

Мух здесь не было — зато нигде Фёдор во всю жизнь не встречал такого великого множества мышей! Они здесь были особенные: грациозные, тоненькие, проворные и большеухие.

На второй день около полудня встретили впервые здешних туземцев. Язык их на слух сильно отличался от языка тех патагонцев, что встречались в окрестностях залива Святого Юлиана. По-испански они понимали только отдельные слова и даже — самые из них смелые — отваживались говорить. Но этот их «испанский» был едва понятен. Отдельные существительные, не связанные предлогами, иногда глаголы. К тому же у них не было доброй трети звуков, какие есть в испанском, вообще богатом звуками.

Зато туземцы эти более всего на свете любили принимать гостей. Особенно незнакомых, дальних. А тут белые люди, да такие белые, какие не воротят носа от туземцев и их нехитрой пищи! Англичанам, в общем-то, пришлись по вкусу печёные яйца диких птиц, вяленое на солнце подкопчённое мясо, грибы и какие-то сладковатые коренья... Туземцев это привело прямо-таки в восторг. И тут было подано главное блюдо! Птичья ножка прямо в перьях, печённая в глиняной обмазке (белые вспомнили детство, когда каждый таким именно образом готовил птиц или хотя бы, если детство в городе провёл, птичек). Размером ножка была в обыкновенный свиной окорок! Конечно, это была баснословная птица, которую на Руси, по ещё византийской традиции, именовали «строфокамил», а в Англии — «страус». Здесь эту птицу именовали «нанду». Ничего, съедобно, хотя очень уж прочно мясо на кости сидит...

Дрейк загорелся: покажите ему, как охотятся на этого нанду! Патагонцы согласились хоть сегодня!

Оказалось, что страусы бегают с такой скоростью, что их не могут настичь даже собаки. По слухам, у северных патагонцев, в междуречье рек Чёрной и Красной (их устья корабли Дрейка прошли незадолго перед той бурей, в которой потерялся «Лебедь»), есть якобы специально обученные лошади, способные подолгу мчаться с тридцатимильной скоростью по каменистым косогорам, внезапно останавливаться и моментально менять направление. И они якобы могут догнать страуса, не сбросив седока, если он сидит крепко. Некрепко сидящие при такой охоте частенько ломают себе шеи, вылетая вперёд при резких остановках.

Но это на севере. А тут охотятся на страусов совсем иначе. Никто не пытается их догонять, а делают вот как: готовят чучело страуса, изнутри пустое: неощипанная шкура, натянутая на плетённый из лозы каркас, в шею вставлена палка, чтобы голова не болталась. Охотник надевает это чучело на голову и плечи, выбирает стаю страусов, пасущуюся в более высокой траве, чтобы ног видно не было, и подбирается сзади.

У страусов есть одна привычка, которую используют при такой охоте: стадо движется гуськом вслед за вожаком — совсем как утки за селезнем по воде. Если кто уклонится в сторону — вожак окликнет. Если предупреждение не подействовало — вожак, а за ним и всё стадо, отклоняется в сторону, противоположную той, куда отклонился строптивый отщепенец!

Ну вот, индеец, несущий на себе чучело, наклоняется, изображая страуса, увлёкшегося собиранием травки. Потом начинает отклоняться от пути вожака — и делает это несколько раз, каждый раз до тех пор, пока вожак не повернёт стадо. В конце концов вожак заводит всё стадо в заранее подготовленную засаду. Обычно это ущелье, по склонам которого прячутся вооружённые охотники с собаками. Мясо убитых страусов раскладывают на скалах в солнечную погоду и едят потом до весны.

13

Поначалу индейцы дичились — потом вдруг осмелели и начали прямо-таки приставать к англичанам. Люди Дрейка впрямую спросили: чем вызвано такое изменение отношения? Индейцы ответили, что они спрашивали совета у своего великого бога Сеттебоса, а тот долго не давал ответа, зато потом благословил общение с чужеземцами... После возвращения экспедиции Дрейка в Англию — и особенно после выхода в свет записок преподобного Флетчера — в стране стали очень популярны словечки, анекдоты и сюжеты этих записок. Так получил известность и Сеттебос, «...который есть дьявол, но которого они почитают за верховное существо», по словам пастора. У великого Шекспира в «Буре» дикарь Калибан поклоняется своему богу Сеттебосу!

Итак, завязалась, наконец-то, дружба. Патагонцы охотно рассматривали и принимали всё, что им предлагали белые люди: бусы, колокольчики, карманные зеркальца, перочинные ножички. Однажды некий патагонец восхитился красотой шляпы самого адмирала, снял её с головы мистера Фрэнсиса и надел на свою. Затем подумал, что Дрейк мог обидеться, схватил стрелу и глубоко вонзил её себе в икру. Полилась кровь. Индеец собрал в ладонь кровь — и протянул адмиралу — точно хотел показать, что готов отдать свою кровь за адмирала, так что не стоит обижаться на такую мелочь, как захват шляпы.

Но я как-то перепрыгнул к событиям, произошедшим уже после возвращения отряда Муни из глубины страны.

А во время похода произошло такое: однажды туземцы подошли к матросам, выпивающим утреннюю чарку согревающего. Один из патагонцев тоже захотел погреться. Ему поднесли чарку наравне с матросами. Он показал мимикой, что польщён и ценит такое отношение, отпил глоток, выпучил глаза, крякнул, выдохнул и залпом проглотил... И тут же свалился замертво! Индейцы взволновались и напряжённо взялись за оружие, но не шевелились, ожидая явно разъяснений от англичан. А что те могли им разъяснить? «Опьянел» — для них ничего не означающее слово...

Неизвестно, чем бы кончилась зловещая напряжённость, но лежащий... зашевелился. Он попытался подняться — и кое-как ему это удалось. Пошатываясь, как новорождённый телёнок, он неуверенно оглядел соплеменников и чужеземцев и... И стал просить ещё! Джин ещё оставался откупоренным, ну и Муни, пожав плечами, нацедил ещё кружку. Индеец сел на землю, прислонился спиной к камню и мелкими глоточками, содрогаясь при каждом, но явно и блаженствуя, неторопливо выпил всё. Пока он пил, все собравшиеся — и белые, и краснокожие — заворожённо следили за этим процессом, готовые и к бою, и к дружескому смеху в равной степени.

— Сегодня он будет как однодневный сын коровы, — предупредил Муни, — а завтра у него будет страшно болеть голова, особенно вот здесь, — старина Том шлёпнул себя по затылку, — но потом пройдёт.

— А то опять запомирает с похмелюги — и придётся воевать с хорошими ребятами, — обратился он озабоченно к соотечественникам.

Назавтра англичане ночевали уж на другом месте, в пятнадцати милях выше по реке — но патагонец прибежал рано утром и стал просить ещё джина! С того дня он являлся в английский лагерь ежеутренне и просил — а позже стал прямо-таки требовать — выпивки. Он следовал за англичанами, видимо, скрытно. А когда повернули назад — открыто бросил племя и пошёл за англичанами. Он выучил слово «вино» по-английски — и ещё издали, подходя к англичанам, начинал его выкрикивать, много раз подряд. Скоро он стал выпивать за один раз больше, чем несколько привычных к пьянству матросов...

...Более всего другого поражало англичан в здешних туземцах то, что они явно не страдают от холода! Преподобный Флетчер расспросил их стариков о том, как они этого достигают. Ему объяснили, что с рождения матери ежедневно натирают младенцев специальным составом, приготовленным из топлёного страусиного сала, серы, мела и сока двух растений, английских названий которых патагонцы, естественно, не знают, а показать не могут, ибо сейчас растений этих нет: поздней осенью они отмирают. Этот состав «закрывает поры и потому не пропускает холод в тело». Поэтому они могут голыми ходить на ледяном ветру, купаться в реке, когда опусти в неё англичанин руку — и то сразу ломит!

Тело своё здешние патагонцы непременно раскрашивали. Иные, не мудрствуя, покрывали себя сплошь чёрной краской от пяток до ключиц. Другие же красили в чёрный цвет лишь одну половину тела, другую же — в белый. На чёрной половине рисовали белые солнца, а на белой — чёрные луны. В нос и в нижнюю губу мужчины втыкали отполированные палочки длиною дюйма в три-четыре, из дерева или кости. Длинные волосы стягивали в пучок жгутом, свитым из страусиных перьев.

Любимейшим блюдом у них было мясо, обжаренное на огне. Перед едой его резали на куски весом не менее полдюжины фунтов. Вынувши из огня, оббивали ладонью обугленные части — и рвали зубами, как звери.

У этих дикарей была и своя музыка: они делали погремушки из кусков коры, сшитых наподобие рукавиц, с камешками внутри. Танцуя (а танцы у них были любимейшим развлечением), они подвешивали эти погремушки к поясам и, как зачарованные, кружились и подпрыгивали быстро, быстрее, ещё быстрее — пока кто-нибудь из друзей не снимал погремушки с их пояса. Тогда они сразу останавливались, отходили в сторону и падали, подолгу не приходя в себя...

14

В последний день пребывания англичан в устье реки Санта-Крус Дрейк неожиданно приказал собрать на берегу всех участников экспедиции. Он стоял лицом ко всем, у входа в свою палатку. Пастор Флетчер, решив воспользоваться сборищем, приготовился произнести проповедь. Тема, соответственно положению, подобрана давно, текст в кармане... Но адмирал перебил его, заявив громко:

— Нет-нет, мистер Флетчер, полегче! Сегодня проповедь скажу я сам. — И, обращаясь к собравшимся, продолжил:

— Господа, я очень плохой оратор — но то, что я сейчас скажу, пусть каждый хорошенечко запомнит, а после даже запишет. За всё, что я скажу, я готов отвечать перед Богом и Англией — и всё это я записал здесь, в этой книге! — и он потряс толстой тетрадью, которую держал подмышкой. — Так вот, господа, мы здесь чрез-вы-чай-но далеки от родины и друзей. Со всех сторон мы окружены врагами — или, в лучшем случае, дикарями. Стало быть, мы не можем дёшево ценить человека, поскольку другого взамен утерянного здесь и за десять тысяч фунтов не сыскать. Значит, все разногласия, могущие вызвать столкновения меж нами, придётся отложить вплоть до возвращения в Англию. Клянусь Господом — я с ума схожу при мысли о возможности столкновений между моряками и джентльменами. Я требую, чтобы этого не было! Все люди на борту моих кораблей должны быть заодно! Все должны быть товарищами! Не доставим же врагам удовольствия увидеть наши раздоры и все их ужасные последствия! А если кто-либо намерен и впредь отказываться тянуть канаты — или просто сыт впечатлениями и желает вернуться домой поскорее — тем я могу выделить один корабль. Скорее всего, «Мэригоулд»: без него я смогу обойтись — и пусть плывут домой. Но чтобы это было действительно домой! А то, если встречу где-либо на своём дальнейшем пути, — потоплю без колебаний! Вы все меня знаете и понимаете, что это не пустые слова. До завтра думайте — а завтра утром решайте. Но это уж будет решение окончательное и бесповоротное!

Все затихли, ловя каждое слово и ожидая дальнейшего.

— А тем, кому нечего решать, кто уже сейчас твёрд в решимости следовать за мной по любым морям — всё равно, известным или неизвестным, я говорю: учтите, что нам предстоят величайшие трудности, победить которые удастся, только если мы забудем о происхождении своём и должности. Только если мы станем поровну делить и работу, и еду, и вражеские пули... Да, трудности ждут нас небывалые, я этого не скрываю. Но тем большей будет наша слава по возвращении!

Он помолчал с минуту — и в продолжение этого времени ни шепотка, ни скрипа сапог слышно не было, точно не полторы сотни мужчин стояли перед ним, а полторы сотни каменных изваяний. Потом Дрейк хмуро продолжил:

— Её величество повелела мне хранить истинные цели экспедиции в тайне от некоторых лиц, и прежде всего — от лорда-канцлера. Я даже вам не говорил, куда мы поплывём на деле. Вы мне доверяли — и это был как раз тот редкий случай, когда доверие приходится использовать. И что же? Все предосторожности оказались зряшными. Томас Доути сознательно выболтал всё милорду Берли: он в том не постыдился самолично признаться. На суде вы всё это признание слышали. Но я хочу, чтобы казнь мистера Томаса Доути была последней за всё время нашего плавания, которое только-только начинается!

По толпе, словно бы как ветерок в роще, прошёл некий шелест. Не шёпот его вызвал, а всеобщий, но недружный, вздох. Девять месяцев в пути, полдюжины покойников — и всё это, оказывается, только-только начало. Призадумаешься тут!

А Дрейк, переждав шум, продолжил:

— Здесь есть лица, старающиеся мне повредить, сея среди вас сомнения. Они утверждают, что деньги на экспедицию, начатую втайне и против воли правительства, дали мистер Кристофер Хэттон, лорд-адмирал и мистер Джон Хоукинз — и только. Но сейчас уже можно сказать правду — и я вам её расскажу. Граф Эссекс, под началом которого я служил в Ирландии, написал обо мне мистеру Уолсингему, государственному секретарю, как о человеке, который лучше, чем кто бы то ни было другой, может сражаться с испанцами в самых дальних их владениях, — имея в виду мой опыт и то, что он увидел сам в Ирландии. Уолсингем встретился со мною и сообщил, что Её Величество устала от оскорблений, наносимых ей королём Испании — и сильнее, чем чего бы то ни было иного, желает отомстить ему.

Когда я изъявил готовность совершить эту месть, мистер Уолсингем предложил мне безотлагательно представить план таких действий. Я разработал план нашей экспедиции — и был принят Её Величеством. Королева сказала мне следующее — учтите, я слово в слово передаю вам монаршую волю! «Дрейк, — сказала Её Величество, — я хотела бы отомстить королю Филиппу Второму за все обиды, им чинимые мне и моим подданным. Вы — тот человек, который сможет сделать это наилучшим образом. Я хочу выслушать ваши соображения в этой связи». Я ответил Её Величеству, что в самой Испании мало что можно сделать, и что лучшее место, где имеет смысл нанести удар, — это испанские владения в Индиях. И знаете, что ответила Её Величество? Вот её ответ, только лапайте аккуратнее. Не дай вам Бог запятнать этот документ, особенно монаршую подпись, смолой либо ещё чем!

И адмирал пустил по рядам запись Её Величества на пай в одну тысячу фунтов стерлингов с собственноручной припиской королевы: «А тому, кто сообщит об этой записи испанскому королю либо его людям, надлежит отсечь голову, яко изменнику!»

И закончил он свою речь такими словами:

— А теперь подумайте, господа, вот о чём. Мы уже столкнули между собой трёх могущественнейших государей христианского мира: Её Величества, Филиппа Второго Испанского и Себастьяна Португальского. Если наше плавание не завершится успехом, мы не только станем посмешищем в глазах врагов, но также станем навеки позорным пятном на лице нашей святой родины!

Слов «Отступать некуда, только вперёд!» не прозвучало, но каждому было понятно, что именно они вытекали из сказанного. Фёдор вспомнил вест-индское плавание — и подумал, что Фрэнсис Дрейк, вопреки молве, человек чрезвычайно невезучий, но наделённый от Господа такой чудовищной силой воли, что перешагивает через своё невезение и добивается успеха чаще, чем те, к кому фортуна куда милостивее...

Затем слово было предоставлено его преподобию. Учитывая обстановку, мистер Флетчер благоразумно отказался от произнесения заготовленной проповеди и ограничился тем, что кратко, но страстно призвал благословение Господне на присутствующих и на их предприятие. Когда общая молитва закончилась, адмирал, вставший для богослужения в общий ряд, снова поворотился лицом к толпе и, широко улыбаясь, сказал:

— А теперь, друзья, торжественный обед! Наши повара приготовили для нас наилучшие угощения, какие только возможно было сготовить из того, чем мы располагаем. Пусть моряки едят и пьют — а джентльмены во главе со мною будут прислуживать и наполнять тарелки и кубки!

Назавтра с утра Дрейк опять собрал всех и сказал:

— Ну, что надумали те, кому давалась ночь на раздумья? Ещё раз позволю себе напомнить: ежели узнаю, что кто-то, кем бы он ни был, из тех, кто решился идти со мною до конца, отказался тянуть канат наравне с остальными — всё! Такому человеку я руки не подам во всю оставшуюся жизнь! Такое будет почитаться наравне с трусостью в бою. Ну? Даю «Мэригоулд». Поднимайте руку, кто хочет на нём воротиться в Англию!

Минута, вторая... Молчание. Ни одна рука не поднялась...

— Та-ак. Ну что ж, теперь держитесь. Теперь уж кто пойдёт против моей воли — с тем, как с Доути.

После этого разобрали и сожгли «Сент-Кристофера», имевшего слабые места в обшивке и в наборе кормовой части кузова. В дальнейший путь уходили три корабля: «Пеликан», «Елизавета» и «Мэригоулд». Предстояла сложнейшая часть плавания: преодоление извилистого пролива меж Атлантическим и Тихим океанами. На этом рубеже споткнулся уже не один моряк, остановленный катастрофами или бунтами...

Глава 7

МАГЕЛЛАНОВ ПРОЛИВ

1

17 августа 1578 года, в конце здешней зимы, корабли Дрейка снялись с якоря. Общее водоизмещение их составляло теперь всего-навсего двести десять тонн. Но Дрейк не любил больших флотилий: в дальнем походе то шторм размечет суда, то ещё что — и приходится тратить слишком много времени на поиск и поджидание отставших. Туман вдали от берегов для одинокого корабля — никакая не преграда, а флотилии, чтоб не растерять друг друга, приходится лечь в дрейф...

20 августа показался мыс Девственной Марии, как наименовали его испанцы-первооткрыватели. Это был огромный светло-серый утёс. Волны, разбиваясь о его подножие, взметались струями, напоминающими китовые фонтаны.

— Сейчас мы войдём в воды океана, в котором доселе не бывал ни один англичанин. Я впервые увидел этот океан с дерева, пять с половиною лет тому назад, в панамской саванне. Кто помнит? А, Тэд. Ты помнишь?

Ххо! Да разве забудется это необычайное зрелище: голубые бескрайние воды на востоке, за лесами, — и золотистые бескрайние воды на западе, за степью?

— При огибании мыса спустить марсели в знак уважения к нашей королеве-девственнице! Пускай паписты считают, что мыс назван в честь пламенно почитаемой ими девы Марии — а мы будем считать, что он назван в честь нашей королевы! — распорядился адмирал.

А во время обеда в тот день Дрейк озабоченно сказал:

— Томас Доути был секретарём мистера Хэттона. Если к нашему возвращению капитан лейб-гвардии Хэттон будет в той же силе, что и во время отплытия, он может причинить нам немалое зло, если казнь его приближённого его обидит. Думайте, ребята, чем бы его задобрить?

— И милорда Берли также, — добавил Томас Дрейк.

— A-а, это пускай. Лорда-канцлера я не боюсь. Он был опасен, покуда мы не вышли в море. А когда дело будет уже сделано... Вот чем бы Хэттона к нам расположить?

— Имею предложение, — сказал капитан «Елизаветы» и вице-адмирал экспедиции Винтёр. — Хэттон, сколько я его знаю — не столько лично, сколько со слов отца, — человек чрезвычайно тщеславный. Он падок на почести, титулы и так далее. В его гербе имеется золотая лань. Что, если так назвать одно из наших судов?

Дрейк хлопнул вице-адмирала по мускулистому плечу:

— Это замечательная идея, Джон! Мы так и сделаем. Переименуем «Пеликана». «Елизавету» переименовывать, естественно, недопустимо: в честь королевы названа. «Мэри-гоулд» мал, мало чести. А вот переименовать флагмана — это да! Итак, решено: «Пеликан» отныне становится «Золотой ланью»!

— Дурная примета — переименовывать корабль во время плавания, — проворчал Джон Честер, бывший капитан «Лебедя», а ныне помощник Винтёра.

— Плевать на приметы! — беззаботно сказал Дрейк. — Когда в Вест-Индии я переименовывал пинассы, тогда-то и пришла удача. Ребята, помните?

Все, кто был в том плавании, дружно подтвердили.

— И потом, что это за название для корабля, совершающего великое плавание? «Пеликан», ха! Пеликан — смешная птица. Потомки хихикать будут. А лань — благородное животное...

Имя корабля имело немаловажное значение. Испанцы называли свои корабли именами святых. Так что любой испанский галеон всегда годился для великих дел. Англичане называли свои именами королей либо так, как Дрейк назвал три фрегата, приобретённых после вест-индского плавания семьдесят второго — семьдесят третьего года: «Ридьютейбл», «Трайэмф» и «Виктэри» («Грозный», «Победоносный» и просто «Победа»).

Итак, решено было: в Магелланов пролив войдёт «Голден Хинд» — «Золотая лань».

Прямо на ходу срубили фигурку пеликана, уткнувшегося клювом в собственную грудь, с носа корабля (знаете, зачем на всех парусных судах на носу, пониже бушприта, ставили скульптуру, прямо или аллегорически изображающую то или того, в честь чего (кого) назван корабль? Всё очень прозаично. Романтическая фигура... скрывала гальюн, то есть по-нашему, сухопутному, уборную. На парусном судне ветер дул от кормы к носу чаще, чем наоборот. На так называемых «боканцах», решётке под бушпритом, присаживались, а романтическая фигура скрывала от взглядов со стороны.). Затем корабельные плотники всей экспедиции начали вырубать и остругивать благородный торс кроткого животного...

2

Обогнув мыс Девственницы, 22 августа корабли Дрейка встали на якорь при входе в Магелланов пролив.

Трудно перечислить все опасности, подстерегающие мореплавателей в этом проливе даже в наше время. А уж в шестнадцатом веке! Во-первых, пролив чрезвычайно извилист, при ширине менее четырёх миль. А это означает, что приходится то и дело менять направление. А если направление того участка пролива, где находится в данное время ваш корабль, перестало совпадать с направлением ветра? Парусник может врезаться в берег. А берега Магелланова пролива сплошь каменные!

Во-вторых, корабли-то были деревянными, и малейшее столкновение с камнями сулило гибель — а избежать такого в тесноте пролива было затруднительно.

В-третьих, глубины в проливе были практически неизвестны, при этом якорь дна не доставал кое-где, даже если корабль стоял вплотную к берегу. То есть любой порыв ветра грозил толкнуть судно и... (смотри второй пункт).

В-четвёртых, неизвестно было, где какое дно. Скажем, доставши даже дна якорем, невозможно было укрепиться, если дно — галечная россыпь. Или сплошная скала. Или жидкий ил с мелким песком. «Золотая лань» в проливе все эти три варианта испробовала, без малейшего желания экипажа.

В-пятых, ветры в проливе, из-за чрезвычайно сложного рельефа берегов, дули переменно с разных сторон, из каждого открывающегося к проливу ущелья — свой ветер. К тому же часто они были резкими, порывистыми или неравномерной силы. И эта его извилистость, будь она!.. Из-за неё то против воли, вслед за ходом извилистого канала, уходишь от попутного ветра (он-то не изменился, ты идёшь другим курсом). То напарываешься на встречный, а то ещё того хуже — не успел зарифить паруса и тем уменьшить ход — а тебя понесло внезапным шквалом прямёхонько на скалы!

Или такое: среди узенького канала, которым шла «Золотая лань», — островок, и никто, даже Нуньеш да Силва, не может подсказать, с какой стороны их огибать, не рискуя сесть на мель. На карте барселонских картографов три четверти пролива, если не более — белые пятна с предположительным пунктиром береговой линии...

Матросы страшно уставали — тянуть канаты ведь приходилось непрерывно: то зарифливать грот, то поднимать марсели, то переваливать руль на другой борт в третий раз за час... И всё каждый раз требовалось делать срочно! Потому что размеры теснин пролива не позволяли делать хоть что-то медленно, спокойно, как положено. Миг промедления — ты покойник! То все люди, какие есть, потребны на корме! То на носу — и времени на перемещение по палубе нет... От полного изнеможения людей Дрейка спасало одно: то, что теперь на трёх кораблях размещались экипажи пяти. Благодаря этому людей на всякое дело хватало пока, и межвахтовый отдых кому-то всегда удавалось без авральных подъёмов отваляться в койке... Хотя часто, от переутомления, без сна — но хотя бы в тепле, без опостылевших сапог, поясного ремня и клеёнчатой куртки...

Берега были оба гористы — но вида один от другого весьма отличного. Правый, патагонский берег, был двух цветов: серого и жёлтого. Пустыня с разноцветными каменными россыпями, округлыми подушками кустарника — на вид сочного, приветливого и даже как бы нежного, но на самом деле — те, кто поднимался с Томом Муни по реке Санта-Крус, знают это, — твёрдого как гриб-трутовик... А от дерева до дерева на патагонском берегу было несколько сотен саженей, и то половина деревьев засохшие и обломанные. Там и сям по пустыне раскиданы серо-белые кости крупных животных...

А вот левый берег — берег Тьерра-дель-Фуэго, Огненной Земли, был покрыт сплошными, от кромки воды вверх до тысячи с лишним футов над уровнем моря, лесами. Роскошные, перепутанные лианами, сырые, похожие даже на тропические, где-нибудь в Гвинее, скажем, или в Вест-Индии...

Но много любоваться пейзажами не приходилось: у каждой горы тут был собственный ветер и дуло то туда, то оттуда, а то так и вовсе с нескольких сторон сразу! Если два ветра сшибались, возникал смерч — тем более грозный, что глубины чаще всего не позволяли встать на якорь. К счастью для англичан, смерчи, хотя и крутились неподалёку от кораблей, ни разу не задели их...

3

Несколько раз приставали к берегу — когда ветер крепчал, грозя перерасти в штормовой, а впереди «Лани» по курсу, как и позади, крутые колена пролива, так что, ежели не переждёшь, разобьёт о берег. Конечно, если на берегу есть за что закрепить канат...

При таких вынужденных остановках к кораблям подходили туземцы. Патагонцы Магелланова пролива ростом были поменьше своих северных соплеменников, редко кто выше шести футов трёх дюймов (впрочем, и ниже шести футов такая же редкость). Одеты в шкуры гуанако, на голове повязка, украшенная белыми перьями. Тело они не красили, а рисунки на лице были не такими, как у техуэльче или патагонцев долины реки Санта-Крус.

От уха и до уха через верхнюю губу у здешних шла тёмно-алая полоса (отчего лицо при беглом взгляде казалось разрубленным и кровоточащим), а через веки от висков, параллельно ей — белая полоса, та и другая шириною в большой палец. Но у некоторых обе полосы были одного цвета, причём чёрные, а не белые или красные. Почему такое различие — осталось неизвестным: не то чтобы англичан это не заинтересовало — но здешние патагонцы испанского не знали уже вовсе. Они вообще, похоже, никогда прежде не встречали белого человека, поскольку изумлялись цвету кожи англичан и знаками показывали, что хотели бы, чтобы диковинные иноземцы поскребли или помыли бы кожу и тем доказали, что их кожа не покрашена белым. Эти туземцы зачем-то (опять с помощью одних только знаков не удалось выяснить, зачем это) стреляли из своих луков одновременно двумя стрелами. Вообще они были смышлёны и сильны в ратном деле: к примеру, строились они так хитро, что казалось, будто их втрое больше, чем на самом деле. Они, кажется, не опасались никаких врагов, и были поэтому настроены невозмутимо...

По мере продвижения вперёд левый берег, огненноземельский, становился унылее, а правый, патагонский — веселее. Наконец, когда общее направление пролива резко сменилось с восточно-западного на северо-южное, вид обоих берегов уравнялся. Слева и справа торфяники — да такие мощные, что запах торфа долетал до середины пролива, заглушая собою все другие сильные запахи — и моря, и свежевыпавшего снега, и мокрого леса...

На обоих берегах равно теперь рос местный бук — с буро-зеленоватой листвою, имеющей явственный бронзовый оттенок. Из-за этого местность имела угрюмый вид, и даже редкие часы, когда солнце проглядывало из-за туч, казались пасмурными. Пару раз налетали форменные пурги, отчего резко холодало и такелаж обледеневал. А однажды пошёл такой снежище, что лесенку на ют завалило по седьмую ступеньку! Конечно, всё это быстро стаяло, и всё же... Всё же обледенелые тросы рвали матросам ладони в кровь.

Не больно-то высокие прибрежные горы были покрыты снегом и льдом, как высочайшие вершины в местах с более тёплым климатом.

Но особенно мрачно делалось на душе, если попадались проходы, ведущие на юг, — по левому борту. Узкие, сжатые между отвесными тёмными скалами, они казались бесконечными. Преподобный Флетчер в своих записках так писал об этих зловещих теснинах: «Проходы эти выглядят так, будто ведут куда-то за пределы этого мира». И видит Бог, пастор был точен!

На левом берегу, по мере удаления от устья пролива, становилось видно всё больше поселений тамошних туземцев (впрочем, их, пожалуй, вернее было бы назвать «становищами»), Подле каждого — громадная куча раковин, отмеченная пятном необыкновенно сочной зелени, разросшейся на этой куче. Жилища огненноземельцев размерами, да и видом, смахивали на копны сена: несколько сучьев, косо воткнутых в землю, кое-как покрытых пучками травы или тростника. Окон нет никаких. Топят по-чёрному.

Огненноземельцы были ниже ростом, чем патагонцы, скуластее и раскосоглазее. Впрочем, теперь и на материковом берегу индейцы более походили на туземцев Новой Гранады или же Панамского перешейка, чем на техуэльче. Англичане всё ещё, по привычке, называли правый берег пролива «патагонским», но очевидно было, что Патагония осталась позади. Корабли Дрейка вступали в иную страну. Название ей придумывать не стали, а говорили и писали: «Обитатели Пролива», «Берега Пролива»...

На материковом берегу туземцы жили основательнее огненноземельцев. Прочные жилища крыли тюленьими шкурами, да и сами себе шили одежду из этих шкур. На огненноземельском же берегу пожиратели раковин одевались в шкуры гуанако — хотя оставалось загадкой, где же они их брали: ни одного гуанако на этом берегу видно не было. Возможно, они, как в долине реки Санта-Крус, держатся не ближе нескольких миль от морского побережья?

Но наиболее жалко выглядела одежда (если её вообще позволительно назвать так) низкорослых обитателей обоих берегов средней части пролива — той, что идёт в почти меридиональном направлении. Тёмно-коричневая шкурка выдры, держащаяся на хитроумной системе верёвок, пересекающих грудь так, что её можно легко передвигать, — её и передвигают на ту сторону тела, что сейчас подвергается ветру. Изменилось направление ветра или сам пошёл в другом направлении — шкуру передвигаешь на другой бок...

Сумасшедшие ветры в проливе порой относили корабли назад на такое расстояние, какое удавалось пройти за час, а то и более... Зато в местах, укрытых от ветра, воздух был не холоднее, чем в Девоншире летом. Склоны низких гор были покрыты роскошными лугами с обилием красивых цветов.

24 августа подошли к трём небольшим островам, на карте барселонских картографов обозначенных пунктиром и снабжённых вопросительными знаками посреди каждого. На их берегах было великое множество тюленей и пингвинов. Дрейк решил, что пришла пора «выгулять» экипажи кораблей. Англичане пристали к крупнейшему из трёх островков, набрали там пресной воды и начали, за неимением другого занятия, охотиться на здешнюю живность. Вскоре моряки вошли в азарт, опьянели от крови — и за два неполных дня набили дубинками и мечом симарруна Диего... две тысячи тюленей! По пятнадцать голов на каждого охотника!

Вода родников с этих островов была куда вкуснее патагонской речной. Остров, на котором англичане высаживались, они назвали в честь Её Величества — островом Елизаветы. Средний по размерам остров назвали островом Святого Варфоломея, поскольку англичане впервые его увидели в день этого святого. Наименьший остров назвали в честь патрона Англии святого Георгия Победоносца: Сент-Джордж.

Во время этой стоянки англичане неожиданно встретились с группой туземцев, «любезных и сердечных людей», как отмечал Флетчер, вообще-то не щедрый на похвалы язычникам. А эти бедные люди к тому же ходили голыми! Только некоторые из них, пожилые люди, носили звериные шкуры — не одежду из звериных шкур, а просто шкуры, кое-как выделанные. Тела их были разрисованы, но лица женщин свободны от раскраски. Зато уж мужчины... Красные круги вокруг глаз, иного оттенка красные чёрточки поперёк лба... Женщины, будучи совершенно нагими, щеголяли в ожерельях и браслетах из маленьких белых ракушек.

Эти дикари постоянно путешествовали — или кочевали, если угодно, — с острова на остров, оставаясь на одном месте столько времени, сколько находили там в достатке еды. Поэтому жилища их были лёгкими, похожими не на английские дома, а на садовые беседки той поры. Хотя климат здешний был не мягче южноанглийского.

Англичан поразила утварь этих дикарей. Предметы обихода делались в основном из коры деревьев, но отличались таким изяществом формы и совершенством пропорций, что украсили бы, пожалуй, самый изысканный европейский дом. Но особенно восхитили англичан — ведь то были моряки, в лодках разбирающиеся! — лодки туземцев. Не просмолённые, не конопаченные, они сшивались из древесной коры узенькими полосками тюленьей кожи так плотно, что воды не пропускали вовсе. Металлического у них не было ничего, все инструменты их были — остро заточенные обломки раковин. А из коры они могли сшить, в зависимости от надобностей, ведро и миску, плащ и шапку, колыбельку и пелёнку, и палатку, и одеяло, и даже мешки...

(Замечу в скобках, что когда через четверть тысячи лет после Дрейка в тех же местах прошёл английский корабль «Бигль», пассажир, некий мистер Чарльз Дарвин, отметил, что за «двести пятьдесят лет от Дрейка до Фицроя своеобразные лодки островитян не изменились!»)

Первое слово, слышанное англичанами от этих дикарей, было «Яммерскуннэр!» — что означало «Дай мне!». При этом у туземцев безраздельно господствовали коммунистические принципы: всё полученное делилось строго поровну, на всех. Кусок сукна, выпрошенный у англичан, с великими трудами — сукно было добротное, настоящее йоркширское — разорвали на лоскутки и были рады!

Питались дикари моллюсками, рыбой, тюленьим мясом, яйцами диких птиц да грибами, растущими на здешнем буке в тех местах, где кора не слезла. Выглядели эти грибы как ярко-жёлтые, чуть приплюснутые шары величиною с кулак, от женского до — самые крупные — матросского. Поскольку туземцы ели их сырыми и отравлений видно не было, кое-кто из матросов тоже попробовал. И объявили, что даже довольно вкусно: вкус сладковатый, запах нежный, точь-в-точь шампиньоны, и тонкая, почти слизистая, консистенция. «Французы были бы от этого в полном восторге!» — утверждали те из пробовавших, кому случалось повоевать или по другим делам побывать во Франции. Фёдор рискнул последним и убедился: ну да, очень похоже на французские грибные соусы, какими угощали его союзники в хоукинзовском рейсе на «Сити оф Йорк».

Но более всего на острове Елизаветы Фёдора поразили не туземцы, а две скромные маленькие птички, обе хохлатые: белоголовая мухоловка и дятел — маленький, сам чёрный, а хохолок алый. Край света, даль невообразимая — а птички свои, родные. Аж на душе потеплело — и не у одного только нашего главного героя. Как привет с родины птички...

4

Когда пролив снова повернул на девяносто градусов (нет, не следует думать, что он поворачивал дважды на протяжении своих трёхсот сорока пяти миль, на манер самоварной трубы. Речь идёт об общем его направлении, а не о бесчисленных извилинах и тупиках!), берега переменились враз. С обоих берегов — сплошная зелень, столь густая, что со стороны за десять саженей уже не разобрать, лес перед тобой, терраса, травою заросшая, или кустарники. Всё это прорезано бесчисленными многоступенчатыми водопадами. И тут же — горы в нетающем снегу почти от подножия. В воздухе стало сыро, и после месяцев патагонской полупустынной сухости у людей пошли прыщи, каждая царапинка, какой прежде и не замечали, немедля начинала распухать и гноиться... Голубые ледники, цветом резко отличные от снежников, ниспадали прямо в незамерзающее море...

С берегов бросаются в воду пингвины, то и дело вдали киты пускают фонтаны (к счастью для англичан, не подплывая близко: ведь для лишённых манёвра в теснинах деревянных кораблей Дрейка столкновение с перепуганным китом могло оказаться гибельным!) ... А в воде появляются чудовищные буро-зелёные ремни длиною во много локтей. Они всё длиннее, и их всё больше. Прямо суп какой-то, а не море! Берега, если не отвесные, покрыты валами этих водорослей в ярд высоты. Свежие, они резко пахнут морем, высыхая на солнце, желтеют, съёживаются, покрываются кристалликами соли и пахнут слабее. Но если просохнуть не успеют — скажем, дождь или снег помешали или завалило новым валом выброшенных волнением водорослей — боже мой, как нестерпимо они воняют, перегнивая! Хуже гнилой капусты! Ей-богу! И всё же нашлись охотники эту неимоверную морскую траву засушивать на память! Потому что, видите ли, им никто в Англии на слово не поверит, если они начнут травить про травку в двести футов длиною и более. Причём кто-то из матросов (к сожалению, мистеру Хиксону так и не удалось дознаться, кто именно!) набрался дурости, взобрался до фор-марса-реи и развесил на ней свои пахучие сувениры, воспользовавшись тем, что фор-марсель давно не поднимали.

Само собой, первый порыв свежего ветра эти ленты сбросил на головы офицерам, стоявшим на корме, и палубной команде, возившейся с переводом грота на другой галс...

Могучие сплетения этих водорослей плотно отгораживали у берегов невидимыми молами бухточки со спокойной водой. Выглядело это совсем как заводи на реке. А лёгонький «Мэригоулд» эти плавучие плотины часто останавливали, и ему то и дело их обходить приходилось.

После острова Елизаветы пролив стал как бы шире, но легче по нему продвигаться от этого не стало. Даже наоборот. Потому, что всё пространство между раздавшимися берегами заполняли острова, островки, рифы и мели. Нуньеш да Силва сокрушался, что его богатый опыт в этих неизведанных водах малополезен. Определить глубину по цвету воды — и то не очень-то получалось из-за того, что скопления водорослей меняли цвет вод по сравнению с привычным. Думаешь, что тут мель — а тут как раз самое глубокое место, только дно заросло этими чудовищными водорослями. Пять раз бросали лот — адмирал любопытствовал, на какой глубине могут расти эти подводные леса. Оказалось, что вплоть до шестидесяти сажен!

Лабиринты, проходы в никому ещё не ведомом мире... День за днём внутри белого пятна на карте... Поиск проходов между скалами и между отмелями. Холодные ливни и бешеные шквалы со снегом, летящим почти горизонтально... Казалось, никогда уже не выбраться трём деревянным скорлупкам из этого безлюдного лабиринта. Что выхода отсюда нет вообще!

Наконец, затратив на эти безотрадные блуждания более времени, чем на весь остальной путь через пролив, и нанеся на карту обнаруженный проход, 6 сентября корабли Дрейка вышли в Тихий океан. Дрейк ликовал. Сбывалась его заветная мечта. Он приказал поворачивать на северо-запад. Теперь ближайшей целью экспедиции была Перу — великая страна сокровищ...

5

Но на следующий же день после выхода кораблей Дрейка в Тихий океан разыгрался жесточайший шторм. Начинался он как самый обычный, каких каждому моряку за жизнь доводится испытывать многие десятки, если не сотни. Но утром не взошло солнце. То есть где-то оно наверняка взошло — но при выходе из Магелланова пролива его видно не было. Ночная мгла не рассеялась и к полудню. И ещё сутки такая буря трепала корабли. Потом ослабела... На три часа. И разразилась с новой силой. На двое суток... И так пятьдесят два дня подряд! «Некоторые называют этот океан “Тихим”, но для нас он был скорее “Безумным”», — писал преподобный Флетчер. К счастью, буря началась не сразу после выхода из пролива, и корабли Дрейка успели отойти достаточно далеко от берегов, — а то бы разбило о скалы!

Целый месяц люди Дрейка не видели ни земли, ни солнца, ни луны, ни звёзд — только взбесившееся море да мутная мгла. Питьевая вода испортилась, непросыхающая одежда истлела и распадалась, еда загнила... Люди ослабели, двигались медленно, все были раздражены до предела. Ночью с 30 сентября на 1 октября при очередном усилении бури навсегда исчез из виду «Мэригоулд». Ещё через пару дней потерялся или погиб и вице-адмиральский корабль — «Елизавета».

7 октября люди Дрейка увидели, наконец-то, сушу. Но это их мало обрадовало. Мрачные серые скалы прямо по курсу — не радостное для моряка зрелище! «Золотую лань» спасла перемена направления ветра. Зловещие светло-серые скалы растаяли во мгле.

Дрейк упрямо пытался идти курсом на север — берег на его картах имел северо-западное простирание, а значит, следовало идти почти на чистый норд, чтобы встретиться с материком, а не просто с какими-то там безымянными скалами... Но буря не менее упрямо отбрасывала судно. Корабль описал два овала на карте — и когда 28 октября шторм наконец утих — выяснилось, что «Золотую лань» унесло к югу на целых пять градусов! Ранее во все недели бури определиться ни разу не удавалось, поскольку небесных светил было не видно.

И тут Дрейк объявил соплавателям, что...

Что он видит в этом особенную милость Божию! Раз уж «Золотую лань» занесло сюда, гораздо южнее мест, где когда-либо случалось бывать цивилизованным людям, — делать нечего, придётся исследовать моря и земли к югу от Магелланова пролива...

Тогда считалось, что Магеллан открыл проход не между материком Южная Америка и островом Огненная Земля — а некое подобие Гибралтарского пролива, узкий проход между Южноамериканским континентом и загадочной «Терра Аустралис Инкогнита», — материком, о котором со времён древних греков было известно только одно: что он существует, вернее — должен существовать, хотя бы из симметрии (а то слишком много суши в Северном полушарии и слишком много воды в Южном. Некрасиво как-то получается!) или, если вам такой вариант более по нраву, — из справедливости. Древние мудрецы и современные учёные единодушно полагали, что таковой материк имеется, и равен он по площади Азии, Африке и Европе, вместе взятым!

Но экспедиция Дрейка установила, что Огненная Земля — хотя и не маленький, но остров, к югу и западу от которого лежит целая россыпь мелких и мельчайших островков — безлюдных, суровых и диких...

Достигнув наиюжнейших из этих островков и пройдя миль двенадцать к югу от них, англичане убедились, что суши к югу от достигнутых ими мест не видно и на горизонте. Тогда адмирал решил высадиться на островке, который лежит южнее других. Экспедиция провела там два дня. Дул пронизывающий западный ветер. По небу неслись тучи — тёмные, почти фиолетовые, и такие набухшие, что казалось — вот только утихни на краткое время ветер, и прольётся ливень оглушающий, как в Вест-Индии... Но ветер стремительно уносил их на восток, к Атлантическому океану... Скалы, из коих, нагромождённых как попало, и состоял весь островок, были из зеленоватосинего камня, который чернел, намокнув. Ревущий прибой взбивал пышную пену у наветренного берега.

Дрейк и его люди полагали, что достигли крайней южной точки континента и надлежит это отметить. Флетчер гордо записал: «Там, на самой южной точке острова, я достал из мешка прихваченные с собой инструменты и выбил на большом камне имя Её Величества, название её королевства, год от рождества Христова и день месяца. Затем мы покинули самую южную из известных земель в мире... Мы изменили название этой южной земли с “Неизвестной” (таковой она действительно была — до нашего появления здесь!) на “Землю, теперь хорошо известную”».

Но Дрейк, а с ним и все члены экспедиции, немного ошибся. Архипелаг скалистых островков, которым Дрейк присвоил наименование «Елизаветинские», — одно из самых южных мест Нового Света. Но — одно из, а не самое-самое. В частности, остров Хендерсон, на котором преподобный Флетчер 26 октября 1578 года оставил вышецитированную надпись на камне, расположен в 75 милях к северо-западу от мыса Горн, истинной крайней точки этой части света.

Часть моря, в которой «Золотая лань» тогда оказалась, носит ныне имя адмирала. Это самый широкий в мире пролив — около четырёхсот пятидесяти миль. В том, что пролив этот носит имя не испанца, а англичанина, виноваты махровый бюрократизм испанской сверхдержавы и сверхсекретность, царившая в ней. Дело в том, что англичане не были самыми первыми европейцами в этих неприветливых водах. Ещё в феврале 1526 года, за пятьдесят два с половиной года до Дрейка, в эти воды занесло штормом испанский корабль «Санто Лесмес». Но это была злосчастная экспедиция Гарсиа Хофре Лоайсы — Хуана Себастиана Элькано, посланная повторить плавание Магеллана и проложить устойчивые пути на легендарный Восток. Только при пересечении Тихого океана скончались последовательно... четверо руководителей её. Кругосветку экспедиция так и не завершила, а все материалы о её плавании и открытиях были надёжно захоронены в Севилье, в архиве Совета по делам Индий. В ведомстве Уолсингема острили, что этот архив — самый надёжный в мире: якобы никому никогда ещё не удавалось отыскать ни единой бумажонки, положенной туда на хранение! Шутники из «С.И. С.» несколько перебарщивали, конечно. Но — очень немного...

После десятка попыток пробиться на юг или юго-запад, чтобы добраться до этой самой «Терра Аустралис Инкогнита», Дрейк, к великой радости измученного экипажа, дал наконец приказ идти на север! Его матросы отощали, обросли волосами, их шатало ветром. Нечего было и думать с таким экипажем, да на единственном корабле, о победах, о добыче, да если честно — даже и о возвращении на родину.

Но Нуньеш да Силва успокоил офицеров. Он уверил, что к югу от реки Био-Био, что на тридцать восьмом, кажется, градусе южной широты, испанских гарнизонов нет и власть Его Католического величества на берегах этих остаётся чисто формальной. На деле же там живут, обходясь без заокеанского владыки, гордые индейцы племени «мапуче», которых испанцы именуют, по названию реки Арауко, где впервые с ними встретились, «арауканцами». Испанцев, которым, по мнению всей Европы, этот край принадлежит, по крайней мере после походов конкистадора дона Педро де Вальдивии, который в 1550—1552 годах дошёл аж до сорокового градуса, там на деле нет вовсе. Арауканцы оказались непобедимыми для испанцев! А дона Педро де Вальдивию индейцы убили в конце 1553 года...

Так что ещё по крайней мере три недели можно набираться сил, не опасаясь прямого столкновения с превосходящими силами противника. На отдельных рыбаков там, старателей или просто авантюристов, ищущих, что плохо лежит, наткнуться можно — но эта публика не опасна: во-первых, у них каждый за себя, никто никому не верит. А во-вторых, ищет прибыли в этих незамирённых краях только тот, кто в неладах с законом и потому вынужден скрыться за пределы цивилизованного мира. Испания этих людей считает мёртвыми. Так что они не поспешат докладывать о появлении англичан...

А уж за три недели люди отдохнут, окрепнут, залечат раны и язвы, а главное — найдут укромную бухточку и починят «Золотую лань», а то разболталась, бедняжка, за два месяца штормов. Ну и, возможно, удастся объединиться вновь с остальными кораблями экспедиции...

А уж тогда можно воевать хоть с испанцами, хоть и с самим дьяволом: отдохнув и набрав прежнюю силу, девонширские ребята покажут на деле, что непобедимы!

Глава 8

НА СЕВЕР, К ТЁПЛЫМ СТРАНАМ!

1

Весь экипаж за два месяца намёрзся, а вернее — промёрз насквозь, и теперь радовался каждому проблеску солнышка между тучами, нестудёному порыву ветерка, — а то из всей команды разве что один Тэд Зуйофф сохранял работоспособность, да ещё и пошучивал при этом! Ночи становились темнее, а дни длиннее день ото дня: во-первых, «Золотая лань» шла к экватору, а во-вторых, в Южном полушарии начиналось лето!

Ну и что же, что дует норд-вест, мешающий продвигаться вперёд, — приходится лавировать, идти крутыми галсами — так, что проложенный курс и фактический путь образуют изображение пилы с частыми зубцами. Зато нет шквалов, снегопадов, и опасности гибели нет, и теплеет ежедневно, и впереди — страна сокровищ, таинственная Перу...

Вот только вода совсем уже негодной стала да еда такая, что неизбалованных моряков — и то выворачивает от одного её вида, до того, как кусок в рот возьмёшь...

Заправиться бы свеженинкой — а то трюмы набиты сгнившей тюлениной, которую уж не лопатами выбрасывать придётся, а вёдрами выливать! Тысяча фунтов на каждого члена команды «Лани» — вот аж сколько зазря пропало тюленьего мяса. Но кто ж мог заранее предвидеть, что придётся два месяца болтаться, не видя берега? A-а, бог с нею, с тюлениною! В конце концов, труды по заготовке были невелики. А те, первые два десятка туш, что Том Муни с ребятами обрабатывал, — те целы.

Но свеженины добыть невозможно, потому что вдоль берега идут непрерывной полосой гористые острова, а меж ними вода аж кипит — там тебе и сулои (встречные течения), и рифы, и всё, что угодно. Шлюпка там не пройдёт, не то что стотонный галеон! Всё ж таки попытались — под ответственность мистера Нуньеша да Силвы — подойти вплотную к островам. И действительно, берег был настолько крут, что в двадцати саженях от острова ни один лот дна не достиг!

Но двадцать саженей не делали нисколечко доступнее продовольствие и воду — а ввести «Золотую лань» в один из проливов между островками и дон Нуньеш да Силва не дерзнул. Глубины в этих проливах и в длинных лагунах меж ними и материком не знал ни он, ни, похоже, никто в целом мире. Острова, поросшие густым, пышным и мокрым лесом, были безлюдны, и в лагунах, кажется, ни лодки не видать.

Или, может, раньше когда-то и были — но, чтобы меньше обид от испанцев терпеть, гордые эти мапуче потопили все свои лодки и вовсе перестали в море выходить? Ведь военное превосходство испанских судов, вооружённых хотя бы лёгонькими фальконетами да устаревшими аркебузами, было слишком очевидно...

Странные то были места. То свалится ливень, почти как тропический — шумный, краткий и обильный, то в тот же день через пару часов зарядит нудная мелкая серая морось, как осенью в Усть-Нарове какой-нибудь. То вдруг солнышко проглянет — и все эти изменения при одном и том же норд-весте! Менялась только сила ветра, но не направление: с ливнем дует норд-вест крепкий и порывистый, в морось — равномерный и слабый, а в вёдро — шквалистый. Но тут, спасибо португальцу, он по цвету наветренного края неба такие перемены наперёд безошибочно угадывал — и на «Золотой лани» успевали без авральной спешки, покуда ещё команде непосильной, марсели спустить и нижние паруса зарифить. Ни разу не допустили того, чтобы внезапный шквал понёс потрёпанное судно на юго-восток, в неизведанные и, скорее всего, погибельные межостровные проливы...

Между тем мало-помалу теплело, хотя для лета — а ноябрь в этих широтах должен быть месяцем уже не весенним, а летним — было чересчур свежо. Но в лесах на берегу всё цвело. И цветы-то какие невиданные! На одном кусту — густые гирлянды мелких белых цветочков. На другом — цветы одиночные и нечастые, но какие! Лиловые узкие колокольчики... в фут длиною! А вот тоже как бы колокольчики, но двухцветные: нижний — поуже, пурпуровый, а верхний — широкий. Точь-в-точь испанская танцовщица в юбках разной ширины... Но Фёдору самыми прекрасными, не здесь самыми, а, пожалуй, вообще в жизни — от Севильи до Вест-Индии и от Гвинеи до Ижорской земли, — показались деревца, сплошь покрытые цветками, так, что ни ветвей, ни даже ствола под цветами не видать. И цветы эти разных, можно даже сказать — всех оттенков красного цвета на одном и том же дереве! Да не так, что багровый рядом с нежно-алым, а розоватый с яблочной прозеленью рядом с почти оранжевым, а так хитро, что два любых соседних цветочка как бы одинаковы, чуть-чуть разницы — а всё дерево полыхает, как живой огонь: начало ветки — в один цвет, середина другой оттенок кажет, а конец — третий. И если водить глазами по такому дереву, — кажется, что по нему, как по углям тлеющим, огоньки бегают... Позднее Фёдор узнал, что это — «дримис», священное дерево мапуче-арауканцев, и понял их... Во всяком случае, в таком дивном дереве божественного проглядывает куда больше, чем в симарруиском боге Гу в железной шляпе и с тазиком у железного живота!

И тут же, среди цветов, — лёд нетающий! Странная страна, скажу я вам...

2

Место встречи всех трёх кораблей своей экспедиции Дрейк назначил ещё в проливе: бухта Вальпараисо, под тридцать третьим градусом южной широты. Путешествуя туда пальцем по карте, он однажды спросил у португальца-кормчего:

— Да, кстати, дом Нуньеш! («Дом» — это по-португальски то же самое, что по-испански «дон». По-немецки будет «фон». Дрейк показывал подчёркнутое уважение к кормчему, к его годам и познаниям, всегда чётко произнося «доМ». Ребята чаще путали). Вы не можете сказать, почему чилийский порт именуется «Райская долина», — а повсюду немирные индейцы, и конкистадор Диего Альмагро, командовавший первым походом испанцев в эти края, пишет, что «страна пустынна и уныла»? Я не из праздного любопытства интересуюсь. Мне надо знать, могу ли я рассчитывать пополнить там свои припасы, или же нет?

— Можете. Это роскошная страна, побогаче Андалусии по своим возможностям. Климат, растительность — точно не в Новом Свете находишься, а на Средиземном море! Но вы меня поразили, мистер Дрейк. Ведь доклад Альмагро никогда не был напечатан, и его единственный экземпляр лежит в... А вы ведь цитируете дословно. Верно?

— Верно, верно, дом Нуньеш, — рассмеялся Дрейк.

— Из чего я заключаю, что вам случалось бывать в Андалусии, в Севилье, во всяком случае?

— Бывал, бывал. Тэдди, помнить Севилью?

— Ещё бы!

Столица Индий и Андалусии была не из тех городов, что позволяют себя забыть! Минарет Хиральда — ныне соборная кампанилла (звонница по-русски), облицованная плиткой трёх цветов (горчичного, морской волны и небесного), крытый рынок... И женщины... Ах, Севилья! Как забыть эти огненные взгляды, бросаемые украдкой, мимоходом, из-под платка или мантильи, зовущие и одновременно пугливые... И зажигательную музыку, и танцы смуглянок... И можно ли безжалостно напоминать о таком мужику молодому, здоровому и год уже, почитай, как живой бабы не видевшему (не считая дикарок с палочками под носом)!?

— И вам удалось найти подход к хранителям архива Совета по делам Индий?

— Удалось, — кратко сказал Дрейк. Он явно с нетерпением ожидал главного — хотел поразить да Силву чем-то, небось? И ведь поразил. Кормчий почтительно, скрывая маловерие, спросил:

— А позволительно ли будет узнать, в чём заключался ваш подход к этим людям, славным неподкупной суровостью к посетителям?

— Позволительно, дом Нуньеш. Весь мой подход заключался в «розеноблях».

— Есть в Англии такие очаровательные монеты, с кораблём, на носу у которого изображена роза. Отец нынешней государыни их чеканил. Немного их. Кругляши оч-чень соблазнительные.

— Гм. Вам, однако, повезло, мистер Дрейк. Кругляши, уж во всяком случае, не серебряные?

— Избави Боже! Червонное золото, полновесные...

— Ну, тогда ещё возможно...

— Да, дом Нуньеш. Серебром архивариусов не проймёшь, я это уже со второй попытки понял. А «розенобли»... Понимаете, дело даже не в цене. Они красивые. Соблазнительные. Как... Как севильянки. Да, Тэдди?

— Севильянки лучше, — хмуро отозвался погрузившийся в сладкие воспоминания Фёдор.

— Дело вкуса. Я имел дело с почтенными, рогатыми сеньорами — так они неизменно предпочитали золото!

Посмеялись. Затем дом Нуньеш продолжил:

— Но я отвлёкся, простите. Альмагро потому поносил Среднее Чили в своём сообщении, что сам лично не бывал южнее Кокимбо, — а это полупустыня, это на добрых два градуса севернее благодатных мест... Он послал туда подчинённого, некоего Гомеса Альварадо. Тот дошёл до тридцать шестого градуса, был наголову разбит арауканами и едва вернулся в Альмагро. Вот и прикиньте: золота нет вообще, воинственные индейцы — ещё и был как раз дождливый сезон...

— Пон-нят-тно. А как точнее всё-таки: арауканцы или же арауканы?

— Вот этого не скажу. По-моему, и то и другое — названия, придуманные испанцами. Сами индейцы называют себя иначе как-то... Дьявол, только что помнил — и вот... Старость, старость... Как же их? Мапуту? Мабучи? Нет, что-то похожее, но всё же не совсем так. Великие воины, скажу я вам!

3

25 ноября «Золотая лань» бросила якорь у острова Чилоэ, на тридцать девятом градусе широты. День был чудесный: ясно, сухо, тепло, ветер ровный... Солнце уже собралось тонуть в океане, когда Дрейк собрался высадиться на берег. Его кузен Джон рисовал остров, покрытый лесом, две вершины — одну, видимую отчётливо, вторую в синей дымке — и всю зазубренную цепь гор, тянущихся вдоль западного побережья острова... Как оказалось, остров заселён индейцами, уже изведавшими всю прелесть господства белых. Они бежали на остров с материка от притеснений, жестокости и высокомерия подданных Его Католического Величества. Они встретили англичан настороженно, но когда те заверили, что являются заклятыми врагами испанцев, оттаяли.

Арауканцы были крупными людьми с тёмными, морщинистыми смолоду, скорбными лицами. Резкие черты лица подтверждали то, что о них говорил дом Нуньеш: «Великие воины!» Они принесли в подарок здешние фрукты: яблоки, груши и сливы. Англичане пришли в восторг: тропические фрукты, конечно же, великолепны и экзотичны, но... Но только экзотика проходит бесследно, когда посидишь на этих фруктах месяц, и два, и три... А тогда понимаешь, что они приторны, и приедаются быстро, и освежают не так хорошо, как обычнейшие яблоки. И начинаешь скучать по скромненьким фруктам твоей родины — понимаете, не по самым роскошным, ароматным, тающим во рту и брызгающим соком как надкусишь, а по кисленьким жестковатым мелким яблочкам из отцовского, а ещё того лучше — соседова, садика...

Кок Питчер — вот кто тем фруктам меньше всех обрадовался! Фрукты — это баловство, а не еда. Сейчас наедятся вроде бы до отвала — а через час снова завоют, что жрать хотят. Разве фруктами эту ораву мастеров тянуть канаты насытишь? Но когда туземцы пригнали двух крупных, жирных баранов — оживился и он. Два барана в умелых руках — это два дня сытного, полезного ослабленным людям, довольно притом вкусного, питания для всех! У Питчера всё в ход пойдёт: поджаренные кишки, особенно ежели чесночком сдобрить, да сала не поскупиться напихать, почти за колбаску сойдут. Ливер весь слопают, а если барашек молодой, кожу тоже можно разварить да накрошить... Жестковата, ясное дело, — но воловья не в пример хуже!

Дрейк отдарился обычной мелочью, припасённой специально для таких случаев в бессчётном количестве: зеркальца, ножички перочинные, бубенчики... И сказал, что единственная его цель на этом острове — запастись пресной водой и какой-нибудь едой, какую здесь проще достать. Маис, к примеру, сгодился бы вполне. Индейцы обещали назавтра принести и маис, и другие припасы — и показать родник с лучшей на острове водой — такой, якобы, какая месяц в бурдюке не испортится!

Отлично! Наутро Дрейк с дюжиною матросов отправился за водой в шлюпке. Из оружия взяли с собою только мечи да щиты: мечи потому, что рубить в хозяйстве всё, что угодно, приходится, — а меч не нож, не так-то просто его сломать. Ну а щиты так, на всякий случай. Да и то б их специально брать не стали. Они же лежали в шлюпке — должно быть, более трёх месяцев.

Шлюпка причалила, двое матросов подхватили бочонки для воды и отошли от берега, вертя головами: они собирались идти вслед за индейцами — но где же эти индейцы-то? И тут индейцы, прятавшиеся за деревьями, выскочили, скрутили матросов и увели куда-то. Их товарищи в шлюпке ничем не могли помочь несчастным: ни луков, ни мушкетов, никакого оружия дальнего боя не было! Ближний же бой сразу стал немыслим: отовсюду высыпали сотни — да-да, не десятки, а сотни, точно у них тут рядом большой город, — арауканов с луками и стрелами, и начали осыпать англичан этими стрелами! Дрейка ранило в щёку — не опасно, но мешало выкрикивать команды. К тому же кровь заливала лицо... Одиннадцать оставшихся в шлюпке англичан были ранены все — а у канонира Грета Хоувера из тела торчало более двадцати стрел!

Никто бы не спасся, не окажись в команде шлюпки кок Питчер (отправившийся для личного приёма обещанной провизии). Он, как увидел, чем дело пахнет, не стал тратить время на поиски, как и чем дать отпор, — а принялся рубить мечом швартовочный канат. Ему это удалось — и кок взревел:

— Адмирал, ребята! Все сюда, живо!

Не жеманясь, адмирал и матросы попрыгали в шлюпку, и, к счастью, сильная волна подхватила её и отнесла от берега. Индейцы пустили вдогонку целые тучи стрел. Снаружи выше ватерлинии шлюпка стала щетинистой, как ёж или, точнее, американский дикобраз. Стрелы торчали из бортов столь густо, что мешали грести. И, совершенно как иглы дикобраза на ходу, древки стрел неритмично раскачивались...

Когда англичане, залив всю шлюпку собственной кровью так равномерно, что Фёдор, глядя с борта вниз, в первое мгновение не понял, когда ж успели шлюпку покрасить в цвет орудийной палубы, дошли до «Золотой лани», боцман Хиксон приказал немедленно спускать с другого борта вельбот. Фёдор поспешил в него, не дожидаясь того, чтобы самому убедиться: жив ли адмирал? Много ль потерь? Что там вообще случилось?

На берегу к этому времени собралось уже не менее двух тысяч индейцев. Всё оружие у них было дальнодействующим: кто не имел с собою лука, нёс копьё либо длинный, тяжёлый дротик с большим наконечником. Наконечники сверкали так, точно были откованы из серебра, и притом только что! День был, судя поутру, ясный и солнце припекало по-летнему.

Посреди толпы индейцев было свободное место, и на нём — не со шлюпки, разумеется, а с борта «Золотой лани» (палуба, как-никак, на восемь с половиной футов возвышается над водой, да и рубка пять футов, а ют — ещё восемь с половиной!) — англичане видели обоих своих товарищей. Бедняги лежали молча, густо обвитые верёвками. Видно, кляпы во ртах? Потому что иначе воздух сотрясался бы от проклятий! А вокруг них танцевали арауканы, взявшись за руки, подпрыгивая и кружась всем хороводом.

Матросы, подошедшие к берегу на второй шлюпке, дали залп из мушкетов. Но индейцы, похоже, привыкли к грохоту огнестрельного оружия в боях с испанцами и не боялись ничуть. Они не взвыли, не начали взывать к богам, не разбежались в ужасе — а деловито и очень привычно (мы в двадцатом веке могли бы сказать: «тренированно») кинулись на землю — но не после того, как залп унёс жизни десятка их соплеменников, а когда англичане кончали прицеливаться! И ни один из них даже ранен не был! Второй и третий залпы англичане делали уже в азарте, уже наспех заключая пари: успеют на сей раз дикари упредить залп или не успеют? И если второе — то сколько их останется лежать на берегу? Увы, ни один! Они даже не отстреливались — только помахали им многозначительно и кое-кто из них насмешливо...

Вельбот вернулся на «Золотую лань» — и матросы стали просить у Дрейка разрешения дать по краснокожим залп всем бортом — а лучше бы два! Чтобы отплатить за смерть товарищей. Но адмирал запретил наотрез. Как и всегда, он не желал портить отношения с местным населением — и уж тем более с теми из туземцев, кто не покорился испанцам! Неоценимая помощь симаррунов — вот был его идеал отношений с дикарями!

В конце концов ему удалось если не втолковать всем, то по крайней мере вдолбить в головы большинству своих людей это. Преподобный Флетчер, завершая повествование об этом прискорбном случае, так объяснил его: «Враждебность, проявленная островитянами, объяснялась не чем иным, как смертельной ненавистью, испытываемой ими к нашим общим врагам — испанцам, за их тираническую жестокость к коренным жителям Америки. И поэтому, полагая, что действуют против испанцев, напали на нас. А они приняли нас за испанцев, коварно выдающих себя за кого-то другого! Это смогло произойти потому, что наши люди, прося у них воды, объяснялись с ними, так и между собой, исключительно по-испански. Ведь, зная заранее о необычайной воинственности сего племени, они боялись говорить между собой на неизвестном индейцам языке, чтобы арауканы не заподозрили их в попытке сговориться тайком!»

27 ноября на закате «Золотая лань» без единого выстрела покинула негостеприимный остров Чилоэ...

Надобно сказать, что на «Золотой лани» не было врача. Главный врач экспедиции умер во время шторма в южных широтах, а его помощник, к несчастью, находился на пропавшей «Елизавете». Поэтому лечением многочисленных раненых занялся лично сам адмирал, сведущий не только в навигации и ратном деле, но и во врачебном искусстве. Изучать практическую медицину Дрейк начал с шестнадцати лет, понемногу, но регулярно. Необходимость для моряка знать и уметь хоть что-то в медицине он осознал тогда, когда беспомощно следил, как умирает его наставник и друг, работодатель и благодетель, капитан Дэйвид Таггарт. Его лечение было довольно успешным: из дюжины раненых (десятеро с первой шлюпки и двое с вельбота, сам он не в счёт!) двое умерли и десятеро выжили. Результат, по тем временам, неплохой даже и для профессионального врача! Правда, к счастью для англичан, рыцарственные арауканы не применяли отравленных стрел!

И всё-таки среди радующейся команды Дрейк выглядел раздавленным горем! Дело в том, что одним из двух умерших от ран был изрешеченный стрелами канонир Хоувер, а вторым — симаррун Диего. Дрейк потерял друга, слугу, телохранителя, верного и преданного, как никто другой. В последние пять лет они были неразлучны. Диего сопровождал Дрейка и в Ирландии, и в кругосветном плавании... Порою он выступал даже в качестве неофициального советника адмирала. Потеря эта была невосполнима!

4

К северу от большого острова Чилоэ кончилась, наконец, гряда островов, отделявших материк от океана на протяжении девятисот миль. Теперь подойти и набрать пресной воды можно было где угодно, не опасаясь погубить корабль. А реки, речки и ручейки здесь ниспадали в море часто, и людей видно не было. Что ж, пристали. Всё равно риск: вдоль берегов арауканских земель плыть на север ещё не менее четырёхсот миль. Без воды от болезней помирать...

Выбрали бухточку, подошли к берегу на кабельтов, встали на якорь, выслали шлюпку. Фёдор напросился ехать. Впрочем, в этот раз обычной ревнивой грызни за место в первой шлюпке не было: самые заядлые охотники лезть незнамо куда валялись раненые — и, похоже, не больно-то спешили выздоравливать, пока ещё эта самая Араукания не осталась позади!

Пристали к берегу — никого не видно. Взяли малые бочонки и пошли от берега веером, чтобы вернее найти источник воды. Чтобы не так страшно было, громко перекликались. И вообще старались пореже терять друг друга из вида. Из-за настороженности Фёдор, против своего обыкновения, едва замечал местность вокруг себя. Спроси его, по какому лесу он сейчас шагал, — только смущённо забормотал бы: «Ну, как его... Лес. Деревья, наверное. Трава. Ручей рядом. Никого нет...» Вдруг...

Кричали они, друг друга окликая, конечно, по-английски. Никаких иных голосов слышно не было. Вдруг из гущи кустов, только что ими пройденных, раздался тихий голос, говорящий по-испански:

— Вы не испанцы?

Судя по исковерканному языку, говорил не испанец. Стало быть, индеец. Арауканец. Чувствуя, как всё сжалось внутри в ожидании стрелы, которая прилетит незнамо откуда, Фёдор торопливо сказал:

— Нет-нет! Мы — враги испанцев!

— Белые — и враги испанцев? — недоверчиво спросил голос, и Фёдор скорее угадал, чем услышал, нежный шелест натягиваемой тетивы. Волосы на загривке шевельнулись, руки и живот покрылись пупырями. Фёдор, стараясь говорить невозмутимо и без дрожи в голосе, спросил:

— Ну да, а что здесь особенного?

— Но... Но ведь испанцы давно победили всех других белых людей, и чёрных людей, и вообще всех людей, сколько их есть во всём мире!

— Ого! И кто вам это сказал? — спросил Фёдор. Его ближайшие соседи слева и справа по-испански не говорили — и напряжённо прислушивались к интонациям, силясь угадать момент, когда надо будет упасть на землю, дабы спастись от стрел, и отстреливаться.

— Кто, кто. Это все знают, — пробурчал индеец.

— Это наглая ложь, придуманная испанцами! — гневно сказал Фёдор — и услышал, как в кустах снова прошелестело. Поскольку стрела из кустов не вылетела и ветер не налетал, это могло быть только одно: спустили настороженную тетиву. Фёдор расслабился, лоб моментально покрылся испариной, и слабость в ногах, ещё миг назад напружиненных, готовых к прыжку, заставила сесть. Но тут же гнев на этих мошенников, владык полумира, запугавших дикарей своим сверхмогуществом, захлестнула его.

— Наглая ложь! — повторил он. — В моей стране даже не имеют понятия о том, что есть на свете страна Испания. А уж я-то белый. Испанцы темнее, верно?

В кустах хихикнули. А Фёдор, всё ещё кипя бессильным гневом, вспомнил свой погост, откуда всё же плавали в Европу, и недальние деревеньки Псковского и Капорского уездов, где из европейских стран знали орден, шведа, турку (то есть соседей России), Крым, Литву, ляхов, греков... И всё! Все остальные были «немцы», то есть те, чей язык непонятен, тогда как мы — «словене», люди понятных слов. Как же, заставишь этих дремучих мужиков признать верх Испании!

— Если то, что ты сейчас сказал, — неправда, грех на тебе! — с убеждённостью прямо-таки христианской сказали в кустах.

— На мне, согласен. Не боюсь ответа за свои слова, потому что это — чистая правда! Мы с товарищами — из страны, которая воюет с Испанией уже давно, и испанцам нас не победить никогда!

— Я тебе поверил, — с достоинством сказал индеец и вышел из кустов на открытое место. Большой лук, покрашенный в алый цвет, арауканец держал за середину тетивы, стрелы в кожаном колчане были заброшены за спину. То есть всё показывало чужакам, что в данный момент намерения у индейца мирные, но в любой момент может дать отпор!

— Мы сюда затем и пришли из страшного далёка, чтобы причинить вред испанцам! — твёрдо сказал Фёдор, опираясь на мушкет, как на костыль. — Ребята, а вы что молчите? Что я тут, как актёр на театре, один выступаю? Давайте, помогайте.

— А зачем? У тебя неплохо получается, — отозвался кто-то ядрах в двухстах слева.

— Ну и ладно. А если что не так скажу — вина на вас, а не на мне. Договорились?

— Уже выучился у индейцев! «Грех на вас», «вина на нас», — съехидничал Джеймс Тэрбот, чуть-чуть знающий по-испански, но стесняющийся говорить.

— О чём вы говорите? — тревожно спросил арауканец.

— Ну, я... Как это сказать по-испански? — Слова «возмутился» Фёдор не вспомнил и сказал, досадливо морщась, не самое точное слово, подгоняя всю фразу под него:

— Я... рассердился, что один говорю, — а они ответили: «Говори, ничего, у тебя неплохо получается!» Я им: «Ну ладно, только если что не так скажу — вина за то на вас, не на мне!» А они в ответ: «У арауканина научился: “грех на вас”, “вина на нас”». А что? Если есть чему, можно и поучиться, правда?

Индеец посмотрел на него и захохотал — немного визгливо на европейский слух, притом что голос у него был низкий, — но искренне. Фёдор рассмеялся тоже и сказал:

— Нам пить нечего. Вся вода на корабле испортилась.

— «Корабль» — это, так? — арауканец показал на море.

— Да-да.

— Пошли, здесь близко хорошая вода. Покажу короткую дорогу. Меня по-испански звать Луис Капауро.

— Меня по-испански Теодоро. А «Капауро» разве испанское имя?

— Нет. Но и не совсем наше. Отрубленный кусочек имени «Каупауроро».

Когда на «Золотую лань» без приключений и потерь доставили и свежую воду, и провизию, — Дрейк узнал то, о чём рассказал Фёдору Каупауроро. Он изумился наглости испанцев: те каждому пленному арауканцу втолковывали, что весь мир уже покорился великой Испании, только они, дурни несчастные, ещё брыкаются.

Дрейк счёл необходимым по такому случаю лично разъяснить арауканцам ситуацию в мире. Он съехал на берег, два дня в селении вёл переговоры с вождями здешних окрестных (теми из них, кто успел подъехать наутро) арауканцев. Потом передал индейцам ценнейший дар: бочонок пороха, два пистолета, запас пуль и пять мушкетов — половину запасного оружия из трюмов «Золотой лани».

После чего был составлен по всей форме акт об уничтожении означенных предметов, пришедших в негодность и подлежащих досрочному списанию вследствие повреждений, возникших по причине проникновения забортной воды в трюм вследствие течи, возникшей после длительного и жестокого шторма на 52 градусе южной широты (долготу определить не удалось)... Уфф!

Замечу, что арауканцы, окрылённые такой помощью, воспрянули духом и сопротивление их испанцам достигло такой силы, что шли века, рухнула испанская империя, — и только в восьмидесятых годах девятнадцатого века (!) Араукания была присоединена к Чилийской республике!

5

На свитке барселонской карты побережий Нового Света чилийский берег тянулся почти по прямой с юго-востока на северо-запад. В соответствии с картой Дрейк каждый вечер приказывал брать на два румба западнее, чтобы ночью нечаянно не врезаться в берег! Но каждое утро оказывалось, что берег исчез из вида, но по приметам ясно, что он идёт прямо на норд. И, чтобы подойти к нему вновь, приходилось забирать круто на северо-восток. Получалось, что «Золотая лань» теряет на эти зигзаги две трети времени. Нуньеш да Силва строго следил за тем, чтобы адмирал тщательно соблюдал указания этой карты. Дело в том, что адмирал внушил португальцу, что да, в самом деле, такую карту только в Лиссабоне и могли изготовить. Ну, есть ещё годные для такого дела космографы в Барселоне, — но эта замечательнейшая карта, конечно же, творение земляков прославленного кормчего и «пилота» (так в том веке именовали лоцманов). И теперь дом Нуньеш готов был из патриотических побуждений яростно отстаивать достоинства этой карты, даже вопреки очевидности!

В последний день ноября «Золотая лань» вошла в залив Филиппа — это в пятнадцати милях севернее Вальпараисо. К сожалению, на берегу не оказалось ни источников пресной воды, ни овощей. Паслось только одно стадо свирепых на вид, но невозмутимых при ближайшем знакомстве коротконогих буйволов. Людей на берегах залива видно не было. Только в дальнем конце его какой-то индеец ловил рыбу — вернее сказать, бил её острогой. Англичане отбуксировали его лодчонку к «Золотой лани». Индеец невозмутимо поднялся по штормтрапу — так уверенно, точно полжизни отплавал на европейских кораблях.

Дрейк сказал:

— Почти месяц плывём вдоль арауканских берегов, и ни разу ведь не видели туземцев в море. Должно быть, земли этого племени кончились.

Но нет, тёмное морщинистое лицо, печальные глаза — бессомненный арауканец. Адмирал подошёл к рыбаку и приветливо спросил о том, что более всего его поразило во внешнем виде индейца:

— Испанские, что ли? — И показал на короткие панталоны из домотканой пестряди. Индеец тряхнул отрицательно головою и сказал: «Но, сеньор».

Адмирал поднёс индейцу подарки, тот успокоился, и завязалась беседа. Этот арауканец говорил по-испански лучше всех, встречавшихся людям Дрейка к югу от Ла-Платы на восточном и к северу от Огненной Земли на западном побережье. Дрейк позвал его в свою каюту и начал расспрашивать. Тот охотно отвечал. Да, сейчас в Вальпараисо заходят большие торговые корабли, чего не случалось ещё пять лет назад.

Услышав это, Дрейк оживился:

— Большие? Очень большие? Больше нашего корабля?

— Бывают много больше, вдвое в длину, и палки с одеялами длиннее.

— Палки... А, мачты. И по скольку их?

— У вас три, а на тех кораблях по четыре.

— Правильно. Большие галеоны, с крейс-мачтой. Часто они заходят?

— Разно. Нельзя сказать, что часто. Два месяца, три месяца. Один и сейчас там стоит.

— Вот как? А как ты думаешь, там можно на моём корабле подойти к берегу не там, где испанцы причаливают? — спросил Дрейк. Карта барселонских космографов утверждала, что в Вальпараисо гавань даже в отлив доступна для любых кораблей и глубины у кромки берега всюду в ней с избытком достаточны. Но если верить свитку — «Золотая лань» уже давно идёт по суше.

Если восточное побережье Южной Америки те, кто давал информацию барселонским картографам, знали отлично, а Караибское — прилично, то западное... Дрейк утратил доверие к своему тридцатитрехфутовому свитку...

— Если дону адмиралу угодно, — сказал индеец, — я проведу ваше судно к самому городу безопасными путями.

— Ххо! Ещё как угодно! — вскричал Дрейк.

Индеец уговорился с Дрейком, что привезёт вождя своего племени, — и отплыл. Вскоре вернулся с людьми своего племени (название которого никто из осмелившихся на то англичан, ни даже Фёдор, справлявшийся хоть с турецкими, хоть с патагонскими, хоть — что посерьёзнее — с берберскими и валлийскими именами и названиями, не смог повторить за индейцами) на двух больших лодках. Лодки были неинтересные: обыкновенные ялы испанского образца. Индейцы приплыли с провизией. Тут были яйца, куры, тощая пегая свинья и два мешка странных сушёных ягод, с инжир величиною, бурого цвета и слабо пахнущих чем-то сладковатым. Вождь извинился, что их край столь скуден и более нечем им одарить дорогих гостей. Но невдалеке имеется место, где в изобилии вина, и еда, и всякие вещи, и оружие — да что душа пожелает! Надо только отобрать всё это у испанцев...

— Вот затем мы сюда и явились! — весело сказал адмирал.

6

4 декабря «Золотая лань», ведомая лоцманом-индейцем, вышла из залива Филиппа в южном направлении. Вторично проходя вдоль побережья в тех именно местах, где была назначена встреча трёх английских кораблей, Дрейк не видел ни «Елизаветы», ни «Меригоулда». Индейцы заверили, что таких кораблей здесь не бывало, и что пройти незамеченными они не могли: для испанцев да, для индейцев — исключено! 5 декабря в полдень «Золотая лань» вошла в гавань Вальпараисо. В гавани стояло одно сравнительно крупное испанское судно. Это был «Капитан Мореаль», знаменитый тем, что десять лет назад на нём держали флаг первооткрыватели Соломоновых островов: Альваро Менданья да Нейра — номинальный глава экспедиции, двадцатипятилетний паркетный шаркун, племянничек вице-короля Перу, и Педро Сармьенто де Гамбоа — профессиональный мореплаватель. С последним нам ещё суждено встретиться позже, так что запомни, читатель, имя этого отважного моряка!

Сейчас судно использовалось в качестве торгового и как раз заканчивало погрузку чилийского вина и небольшого количества золота для перевозки в Перу. Появление «Золотой лани» в гавани Вальпараисо не вызвало ни паники, ни особого интереса ни в ком. В «Испанском озере» могут плавать ведь исключительно испанские корабли, не так ли? «Лань» даже, для проформы, которую в этом захолустье считали нужным соблюдать далеко не всегда, поприветствовали: подняли флаг, забили в барабан...

Дрейк приказал на приветствия не отвечать и спустить шлюпку. В неё сели 18 матросов с аркебузами, луками и щитами, во главе с Томом Муни. А вся команда «Капитана Мореаля» составляла пятнадцать человек!

Первым на борт испанца поднялись ветераны Дрейка, более или менее знающие испанский язык. Том Муни бросился на испанца, которому вздумалось с ним поздороваться, с аркебузой (впрочем, повёрнутой прикладом вверх). Этим прикладом он навернул испанского матроса по плечу с криком: «Абахо, перро!», что по-испански означает: «Прочь, собака!» Ничего не понимая, испанцы испуганно пятились. Они начали оправляться от ошеломления и догадываться, что корабль кем-то захвачен (кем? откуда эти люди? кто они? непонятно!), только будучи уже надёжно заперты в трюме...

Оставив на захваченном корабле небольшую охрану — людей, знающих испанский, чтоб могли перекинуться парой слов, если вдруг в гавань войдёт другое испанское судно, Дрейк послал остальных людей в город.

Весь Вальпараисо, как-никак крупнейший порт всего многосотмильного чилийского побережья, состоял, оказывается, из одной коротенькой улочки, жмущейся к обрыву. Местность холмистая, покрыта несплошной растительностью и изрыта мелкими овражками. Почва — в размывах на склонах оврагов хорошо это видно — ярко-красная, как в Вест-Индии или Гвинее. Севернее города видна цепь очень высоких гор со снежными вершинами.

Позже, уже возвращаясь из города, англичане видели дивную картину: солнце садилось в море, а на зубцах гор видны были отблески заката. Снежные вершины казались розовыми, как бы раскалёнными и светящимися изнутри — то золотым свечением, то багряным, то неожиданно зелёным...

Но то позже. А сейчас... Войдя в город, англичане обнаружили, что он пуст. Покинув дома, все его жители бежали в горы. Вылавливать их там на ночь глядя было, конечно, бессмысленно. Англичане осмотрелись. Жилых домов в «городе» было аж девять — зато много больших складов, набитых мукой, солониной, салом и иными припасами. Особенно много было вина. Золота и иных ценностей нигде не видно. Матросы с «Лани» выкатили из чьего-то двора телегу, впрягли в неё четвёрку волов и нагрузили телегу солониной и мешками с мукой — вино было на складах местное, а его и на захваченном судне более чем хватало. В небольшой часовенке прихватили богато расшитый алтарный покров. Его адмирал приказал передать Флетчеру. Пастору уже достался нынче большой крест «с прибитым к нему Богом», как выразился он в своих записках. Распятие было усыпано мелкими изумрудами.

Закончив грабёж Вальпараисо, адмирал отпустил на берег дюжину матросов «Капитана Мореаля», задержав штурмана Хуана Гриего и ещё двоих парией. На «Мореаля» были переведены двадцать пять англичан, — и в полдень, 6 декабря, ровно через сутки после вхождения «Золотой лани» в гавань Вальпараисо, Дрейк покинул порт, уже на двух кораблях.

Опасаясь нападения в условиях, когда ты беспомощен и связан делом, прервать которое означает наверняка утратить часть прибыли, Дрейк избегал производить перегрузку трофеев с захваченного судна во вражеском порту. Он уводил приз в открытое море — и там, спокойно, обстоятельно, не торопясь...

Так и на этот раз. С «Капитана Мореаля» были сняты сто семьдесят бочонков вина и некоторое (не столь уж ничтожное!) количество золота. Правда, сколько точно, определить трудно. Вице-король Перу дон Луис де Толедо называл 14 тысяч песо. Педро Сармьенто де Гамбоа — 24 тысячи песо. А в делах Совета по делам Индий значится 37 тысяч дукатов — причём нигде не сказано, цена золота тут или общая (с вином вместе) цена груза?

Во всяком случае, первое же нападение на противника в Тихом океане принесло англичанам некоторую прибыль. Эти десятки тысяч песо предвещали то, чего ради Дрейк сюда пожаловал из-за двух океанов: небывалую добычу, не десятки, а сотни тысяч монет! Хорошее предзнаменование!

Дрейк завёз индейцев в залив Филиппа, поблагодарил за помощь и вновь двинулся на север, к тропикам. Шёл он, не теряя из виду берега, и заходил во все встречающиеся по пути бухточки и устья рек: он всё ещё не утерял надежду отыскать два пропавших корабля своей флотилии. Но все поиски покуда были тщетны. Люди уже начинали ворчать, когда приходилось снова и снова спускать на воду и поднимать на палубу пинассу, — а это приходилось делать всякий раз, когда бухточка оказывалась чересчур мелководной для «Золотой лани»: «Мэригоулд» прошёл бы и по мелководью, а «Елизавету» могло разбить бурей, и товарищи, возможно, на обломках кораблекрушения добрались до берега и сейчас пересчитывают скудные припасы... Нет-нет, он не вправе пропустить хоть одну ничтожную бухту!

7

Между тем «Золотая лань» всё более давала понять, что после ужасного двухмесячного шторма она нуждается в серьёзном ремонте. В нескольких местах открылись течи в корпусе корабля; до времени истёрлась часть такелажа (и внушала опасения — тем более что тропические широты вод Нового Света известны тем, что тут случаются ужасные бури — «хурриканы», как их называли индейцы-караибы. Испанцы переделали это слово в «ураган»). Так что в этих широтах сечения даже новёхоньких канатов надо подбирать на пару линий больше, а рангоутных деревьев — на дюйм, а то и на два!

19 декабря вроде подходящую для ремонта бухту отыскали чуть-чуть южнее городишки Сиппо — это под двадцать восьмым с половиной градусом южной широты. Место было таким удобным — прямо-таки заманчивым! Даже странно было, что рядом с городом безлюдное место! Странно и подозрительно. Дрейк приказал вахтенному марсовому взобраться на грота-марс «Золотой лани» и смотреть «не под ноги нашим людям, а на перевальчики — особенно с северных румбов!»

Четырнадцать матросов в шлюпке отправились на поиски свежей воды — но пристали не к самому берегу, а к жёлтой скале футах в пятнадцати от берега. Матросы высадились на берег — и обнаружили тут же, рядом, родник. Набрав воды во все бочонки и бурдюки, какие были с собой, матросы стали приглядываться к окрестностям в размышлениях на тему: «Чем бы ещё поживиться?» Увидели стадо свиней. Двоих изловили, тут же закололи, чтобы не брыкались, уже почти загнали в ловушку — тупик между камнями — ещё троих, но тут раздался выстрел из мушкета. Стрелял вахтенный с грота-марса «Лани»: он заметил спускающийся с гор испанский кавалерийский отряд, за которым бежала толпа вооружённых индейцев.

Вняв сигналу, матросы с бочонками, бурдюками и свиными тушами бросились к шлюпкам. Трое, имеющие свободные руки, задержались прикрыть отход товарищей. Сделав по паре выстрелов, побежали и они. И только балагур Том Миниви, душа компании, весельчак и выпивоха, приостановился: что-то у него не то развязалось, не то расстегнулось... Остальные уже в шлюпку заскакивали — а он только на береговой песок вступил. И тут его уложили выстрелом из аркебузы.

Испанцы выместили на трупе моряка всю злобу: отсекли голову, затем — правую руку по локоть, затем вырезали сердце и наконец приказали своим холуям — почему-то эта низкая порода именуется в испанских владениях «мирными индейцами» — пронзить мёртвое тело стрелами! Наконец, натешившись, ускакали, выкрикивая на скаку, что к утру дикие звери сожрут тело и дневным стервятникам уже ничего не достанется — а жаль!

Но при закате солнца, когда берег вновь стал совершенно пуст, — о чём свидетельствовали вновь высыпавшие на берег свиньи — Дрейк выслал шлюпку с добровольцами, вооружёнными заступами и мушкетами. Миниви похоронили, вырыв яму поглубже — с таким расчётом, чтобы ни койоты не разрыли, ни испанцы не раскопали. И «Золотая лань» вновь вышла в путь.

Пройдя девяносто миль к северу, Дрейк наконец нашёл место, где можно было остановиться на месяц-другой для ремонта.

8

Это было именно такое место, какое потребно: широкий залив с песчаным берегом, отлого уходящим в воду (а значит, тут легче будет вытягивать «Лань» на берег для кренгования и замены негодных досок обшивки; в горах над бухтой — корабельный лес (что-то вроде сосен, но с голубой длинной хвоей и большущими круглыми шишками. Неизвестно, как это называть, но явно годится!), можно рубить и скатывать вниз, прямо к месту работ; опять же смола от этих сосен-несосен; наконец, изобилие пресной воды. Испанцы не случайно так этот залив и назвали: «Баия-Салада», то есть «Бухта Сладкая»...

Испанцев тут не было, на берегу стояло лишь несколько индейских хижин. А рыбы в заливе было такое великое множество, что за три часа первой рыбалки Дрейк и товарищи на пять удочек поймали более двухсот рыбин, — да не мелочи какой-нибудь, а красавцев от трёх до двадцати фунтов весом! Том Муни, любитель лишний раз испробовать силу своих могучих клешней каким-либо диким или, по крайней мере, неслыханным способом, опять попытался ловить рыбу руками (помните? На мысе Бланко, в Африке, он уже пытался, на берберов глядя, но тогда не получилось) — и наловил. То ли рыба здесь была балованная, то ли сам старина Том проявил больше проворства, заранее настроясь на то, что просто так рыбу не удержать, даже если схватил, — бог весть. А Фёдор подметил: «А вы знаете, что тут с мысом Бланко общего? Там холодное течение и вода на его стремнине часто цветёт — и тут то же. Там китов изобилие, именно на стремнине течения, — и тут...»

Покончив с рыбалкой, на которую его сговорил адмирал, Том Муни пошёл в гору — выбирать и топором помечать подходящие деревья, чтобы потом матросы их свалили и спустили вниз. Особым знаком он помечал стволы, пригодные для замены рангоутных деревьев.

А сам адмирал, покуда шёл ремонт, на пинассе с одиннадцатью матросами и братом Томасом отплыл на юг — поискать пропавшие корабли флотилии. Он всё ещё надеялся на встречу. Но «Мэригоулд» уже три месяца, как лежал на дне близ тихоокеанского входа в Магелланов пролив. Что же касается вице-адмиральского корабля, то...

Впрочем, о судьбе «Елизаветы» стоит рассказать подробнее...

9

«Елизавета» в эти дни шла по Южной Атлантике на север, следуя на родину. В Плимут она вернулась в июне 1579 года, проторчав в «конских широтах» полтора месяца полного штиля. Из этих безоблачных, безотрадных мест их вытащило течение, а не мореходное искусство капитана.

Дрейк в те дни, когда «Елизавета» пришла в Плимут, стоял в заливе, доныне носящем его имя: «Дрейкс-бей», это в Калифорнии, к северу от современного Сан-Франциско.

На ведомственном расследовании в Адмиралтействе капитан Винтёр излагал дело так: три недели он прождал окончания свирепствующей в Тихом океане бури, стоя в одном из заливчиков Магелланова пролива, куда непогода загнала его корабль сразу же после выхода из пролива. Вернулись ли в пролив «Мэригоулд» и «Золотая лань», он не знал, но предполагал, что да, так как это решение диктовалось элементарными требованиями хорошей морской практики. Адмирал Дрейк, капитан Худ и капитан Томас, по его мнению, опытные мореходы и поступили так же, как и он, только укромных мест в лабиринтах Магелланова пролива слишком много, чтобы не видеть друг друга... Команда начинала роптать — и ему пришлось уступить ей и вернуться в Англию.

Офицеры «Елизаветы» единодушно поддерживали версию вице-адмирала. Матросов в Адмиралтействе, по давней традиции британского флота, не расспрашивали, точно ли так было дело. Их спросили бы, только если бы офицеры разошлись в своих показаниях, А в данном случае как раз и стоило бы. Потому что мы знаем мнения только двух матросов «Елизаветы»: Джон Кук и Эдвард Клифф оставили путевые заметки, и в них оба утверждали, что решение о возвращении в Англию капитан Винтёр принял вовсе не под давлением команды — а наоборот, вопреки её общему желанию продолжать задуманное адмиралом плавание!

Но матросов не спросили...

В Испании весть о возвращении «Елизаветы» без корабля Дрейка породила надежды на то, что страшный «Дракон» погиб где-то при выходе из Магелланова пролива — к счастью для испанских владений в Америке! Эта надежда да ещё двухсполовиноюмесячное отсутствие «Золотой лани» в цивилизованном мире из-за шторма сослужили Дрейку добрую службу. Когда он, по всем расчётам, должен был появиться у чилийских и перуанских берегов, но не появился, — испанцы решили, что он точно погиб, и отменили повышенную готовность. Никому не пришло в голову, что «Дракон» в дни, когда он уже должен был грабить порты перуанского побережья, был жив, но штормовал в высоких широтах. А если должен быть, но нету, — значит, что? Значит, погиб пират! Царствие небесное! Вот что. И мадридские власти спешно урезали смету на укрепление тихоокеанского побережья вице-королевств Перу и Новой Испании, генерал-капитанств Гватемала и Новая Гранада... К счастью для испанского казначейства и к несчастью для него же, но уже в будущем, выделенные в связи с проникновением пирата Дрейка в Южные моря дополнительные ассигнования удалось отозвать, а дополнительные ресурсы, выделяемые вице-королевствам и генерал-капитанствам Нового Света, по этой же причине ещё только грузились на галеоны в Ла-Корунье, Кадиксе и Виго. Их тут же перенацелили туда, где эти пушки, боеприпасы, мушкеты и амуниция были действительно нужны: в Нидерланды, на помощь французским и ирландским католикам и в Алжир, против султана...

Король в очередной раз посоветовал местным властям тихоокеанских побережий Америки не поддаваться нездоровым паническим настроениям, не приличествующим администрации величайшей империи земного шара. А если так уж охота укреплять порты, вооружать корабли, собирать ополчения при одном лишь слухе о возможном появлении неприятеля, даже если это всего-навсего поганый пират-еретик, — извольте, король не запрещает этого. Но только извольте всё это делать за счёт местных ресурсов, а не за счёт казны!

Так и получилось то, что для отпора Дрейку к моменту его появления у перуанских берегов было сделано да-а-леко не всё возможное, и даже далеко не всё необходимое...

В Англии слухи о гибели Дрейка тоже появились, разумеется, тоже после (и по причине) возвращения «Елизаветы». Винтёр встретился с братьями Хоукинзами, с миссис Дрейк — и всех уверял, что Дрейк жив. Жив и продолжает начатое!

Правда, обосновать эту свою уверенность фактами он не мог, упирая исключительно на мореходный талант и железную волю Фрэнсиса... Вообще надобно сказать, что капитан Винтёр (коли он воротился, отказавшись продолжать своё участие в экспедиции, вице-адмиралом быть перестал. Ведь так?) оказался в исключительно сложном, можно даже сказать, щекотливом, положении. Ведь сказать прямо, где находится и чем занимается Фрэнсис Дрейк, ежели только он жив, Винтёр не мог! Ибо «стены имеют уши» — и очень часто эти уши оказывались испанскими. Поэтому он не смог убедить Хоукинзов. Другое дело Мэри. Миссис Дрейк верила в счастливую звезду мужа не слабее, чем в бессмертие души. Всё, что ей требовалось, чтобы продолжать надеяться и ждать, даже вопреки всему и всем, — чтобы кто-то, пусть посторонний человек, твердящий это по неведению, говорил ей: «Он жив, жив, говорю я вам! Не теряйте надежды, сударыня!» А тут говорил не кто-нибудь, а сведущий моряк, сын лорда-адмирала, не случайно, надо полагать, избранный её мужем в заместители себе! Он, небось, знает, что говорит. А если не может объяснить, почему он так уверен, — что ж, значит, какие-то опять тайные дела. У мужа ведь всё время какие-то тайные дела, в которые женщине лучше вовсе не соваться. Вон когда собирался, как тайну блюли! Вспомнить — и то смешно: как господин государственный секретарь, тёзка Фрэнсиса, явился к ним в дом инкогнито, под видом торговца яблоками, толкая тяжёлую тележку с товаром! Яблоками теми весь чердак завален. Муж смеялся: пришлось мистеру Уолсингему платить сбор с розничной торговли, а продал он свои яблоки оптом, теряя на пошлине почти целый шиллинг! Вот и сейчас...

До возвращения «Елизаветы» испанский король и помыслить не мог об английских кораблях в Тихом океане. Об авантюре Джона Оксенхэма, собравшего на панамском побережье пару пинасе из деталей, притащенных симаррунами на спинах от Номбре-де-Дьоса, попытавшегося было поразбойничать, но вскоре схваченного, он знал, но всерьёз это не принимал. Нечего в этом деле было принимать всерьёз. А вот если Дрейк... Связать известие о Дрейке на пороге Тихого океана с информацией о флотилии, вышедшей из Плимута год назад и направляющейся якобы в Египет, он не смог. Хотя в своё время усомнился в восточном направлении сей экспедиции и даже разослал предостережения всем губернаторам испанских владений района Карибского моря — чтоб не ослабляли бдительность перед возможным нападением.

Теперь же Дрейк (страшный «Дракон»: написание этой фамилии со словом «дракон» по-испански практически совпадает) — в Южных морях! Филипп распорядился изготовить и разослать инструкцию по отражению нападения английских пиратов. Но пока инструкция была разработана, согласована со всеми заинтересованными инстанциями и дошла до адресатов — время ушло. В июле 1579-го, когда уточнённый текст инструкции дошёл до Перу, Дрейк уже «обработал», и весьма успешно, всё перуанское побережье и... И опять исчез непонятно куда. Пол-испанской империи молились жарко и усердно о его гибели...

Глава 9

ПИРАТЫ В СТРАНЕ СОКРОВИЩ...

1

18 января 1579 года ремонт «Золотой лани» был успешно закончен — и на следующее утро (а это был понедельник: снова Дрейк сам для себя устанавливал счастливые приметы и дни!) она вышла в море. Становилось жарко не просто по-летнему, а по-африкански! Берега стали совершенно безлесными, затем вообще голыми, без травы и кустов. Последний дождь англичане видели в Баия-Салада, и был он единственный за месяц!

Дрейк начал волноваться из-за пресной воды. В Баия-Салада-то воды было вдоволь. Но впереди пустыня, около двух тысяч миль предстояло идти мимо берега, где ни рек, ни ключей. А «Золотая лань» не могла забирать большой запас пресной воды: во-первых, на небольшом судне попросту не было необходимого места для хранения водных запасов, а во-вторых, и запасённую воду в тропиках приходилось периодически менять, потому что она портилась. А тут безводье на берегу — ну так неудобно!

В поисках свежей воды, ни за чем другим, высадились у местечка Тарапака, в южных пределах Перу. Поодаль от самого не то селения, не то жалкого городишки. Выслали лазутчиков в сторону Тарапаки. Те вернулись глубоко разочарованными: нищее, пыльное, заброшенное Богом и проклятое людьми поселение, дома глинобитные, по улицам ходят тощие длинные свиньи. Куры роются в толстой пыли. Душно. Скучно...

Дождавшись возвращения разведки, Дрейк послал дюжину матросов на поиски свежей воды. Поскольку сомнительно было, чтобы воду так просто было обнаружить в этом жарком краю, решили покуда не выливать начавшую портиться воду Бухты Сладкой. Добытчики отправились с уже пустыми ёмкостями.

Первое, что они увидели, высадившись на берег — спящего испанца. Толстый небритый брюнет оглушительно храпел и, не просыпаясь, отмахивался от жирных медленных мух. Рядом валялась опорожнённая фляжка. Подняли, понюхали: ну да, ром из дешёвеньких, вонючий, но крепкий. А на чём он валяется, то и дело потирая шею и взмыкивая? Ого! Мешок был наполнен чем-то твёрдым, неудобным, — и испанец сполз с него, не переставая храпеть. Англичане осторожно оттащили мешок, заглянули в него и обалдели! Серебро! В слитках! Один, два, три... Тринадцать слиточков, каждый дукатов этак по двести пятьдесят или даже по триста! Что было дальше? Ах, дальше. Ну, как писал преподобный Флетчер, в котором добыча всякий раз пробуждала крайнюю язвительность к папистам: «Нам не хотелось будить испанца — но пришлось, против нашей воли, причинить ему эту неприятность. Дело в том, что мы решили во что бы то ни стало освободить несчастного от его заботы, мешающей ему спокойно спать. Мы взяли на себя его ношу — как подобает добрым христианам. И нелёгкая ноша эта уж не отягощала его более и не мешала спать».

Источника возле Тарапаки англичанам найти не удалось. Второго мешка с серебром, увы, тоже... Зато там подробно рассмотрели то, что впервые видели мельком в Кокимбо, на тридцатом градусе южной широты: обыкновенные пшеничные поля в необыкновенном и даже невероятном месте: на самом берегу моря. Тогда парни из Девоншира оторопели:

— Эти испанцы — они что, того?.. Больные? Солёные ветры с моря... Да сюда и брызги в шторм долетают, конечно. Всё к чёртовой бабушке сгниёт на корню!

Тогда так никто им и не объяснил, зачем это и почему: в проклятом Кокимбо было и не до этого, и ни до чего: единственное место на всём тихоокеанском побережье испанских владений в Новом Свете, где англичане получили такой ожесточённый отпор, что отошли, не разграбив город. Собственно, если всерьёз приналечь, во всю силу, справились бы. Но адмирал на предложение мистера Томаса Худа, бывшего в начале экспедиции командиром «Пеликана», а теперь ставшего одним из помощников капитана «Золотой лани», взять это проклятое Кокимбо во что бы то ни стало, ответил:

— Нет, Томас. Нам не с руки терять людей сейчас. Впереди у нас самое главное, то, что потребует всех сил. Тогда каждый человек понадобится. Господь с ними, с этими упрямыми кокимбосами, — мы уходим!

А у Тарапаки испанец, до икоты перепуганный встречей с еретиками вот так, нос к носу, вдруг, посреди мирного поля, — объяснил им, трясясь от страха, что тут уж очень сухо. Всё лето дует южный ветер и дождя не бывает. Вообще! А у самого берега часто бывают туманы. И поскольку зимой они чаще, и зима здесь тёплая, кто-то лет десять назад додумался сеять пшеницу два раза в год и на самом морском берегу, прямо у кромки прибоя! И ничего, кое-какой урожай бывает: сам-три, сам-четыре, редко когда более. Да более и не надо: мука из этой пшеницы слабая, легко солодеет. На четыре месяца после уборки зимнего урожая хватит, да на два — летнего, а на полгода казна выдаст...

Продолжая поиски источника свежей воды, англичане высадились чуть севернее этой самой Тарапаки. И нашли тропу, неизвестно откуда и куда идущую, по которой богато одетый испанец гнал караван из восьми лам. Каждый из этих безгорбых американских верблюдов (Флетчер упрямо называл лам «перуанскими баранами», твердя, что верблюд горбом-то и знаменит, и значит, сочетание «безгорбый верблюд» есть такой же нонсенс, как «благочестивый богохульник», и употребляться не должно!) нёс вьюк из двух небольших мешков. Когда караван остановили и в эти мешки залезли — оказалось, что в каждом ровно по полсотни фунтов чистого серебра! Уже освидетельствованного и клеймённого пробирной палатой города Потоси! «Мы не могли допустить, чтобы испанский джентльмен — как-никак, благородная особа! — превратился в погонщика. Поэтому, не дожидаясь просьб с его стороны, мы сами предложили свои услуги и стали подгонять перуанских баранов. Но так как сей испанский джентльмен не смог толком объяснить нам дорогу — нам пришлось взять на себя и выбор пути. А вскоре после того, как мы с ним расстались, мы, с нашим новым багажом, оказались около своих лодок». Так описал конец этого эпизода преподобный Флетчер.

Четвёртого февраля Дрейк увидел небольшое селение на берегу. Пересев на пинассу, Дрейк направился туда с командой в дюжину моряков. Эти охотники на что угодно стали почти постоянным персоналом подобных вылазок. Фёдор был среди них. Замечу кстати, что, с тех пор как «Золотая лань» осталась в одиночестве, на корабле образовался некоторый переизбыток командного состава и несколько офицеров, как и все кандидаты в офицеры, перешли — кто охотно, кто повинуясь приказу — в ряды матросов. Фёдор вновь стал старшим матросом, но если обстоятельства того требовали, не отказывался принять командование.

В селении англичане отыскали только двоих, кое-как говорящих на европейских языках (включая и испанский!): мертвецки пьяного испанского чиновника — сборщика податей, да корсиканца средних лет и неопределённых занятий. В ту пору остров Корсика был провинцией Генуи. Генуя же, вернейшая союзница, «спонсор» империи Филиппа Второго и её щупальце в восточной части Средиземноморья, была формально независимой республикой и в состав Испании не входила. Короче, от этого корсиканца крепко попахивало секретной службой. При нём был чисто стиранный мешок с тремя тысячами серебряных монет перуанской чеканки и семь лам. Дрейк оставил в селении пьяного чиновника — тот был настолько нетрезв, что не представлял опасности. Всё равно не смог бы объяснить, кто тут был, сколько их, и вообще был ли кто или примерещился.

Иное дело корсиканец: малый он был, судя по виду, сообразительный и даже пронырливый. Неизвестно, что он заметил и насколько профессионально мог рассказать о виденном испанским властям. «Малый не промах. Безопаснее будет, ежели он недельку поплавает с нами. Объест ненамного, тощий. К тому же кормить его будем его же ламами. Пускай прокатится за счёт королевы Англии!» — миролюбиво сказал Том Муни.

Итак, все признаки говорили и даже криком кричали о том, что страна сказочных сокровищ — вот она! Что люди Дрейка уже вступили в её благословенные пределы! И что экспедиция, похоже, действительно принесёт те баснословные барыши, обещанием которых адмирал и соблазнил пайщиков своего предприятия. Уж Её Величество, знамо дело, шиллинга так просто не даст, а поди ж ты, на тысячу фунтов раскошелилась...

2

То, что едва ли не у каждого встречного было с собою целое состояние, объяснялось тем, что «Золотая лань» добралась до тех портов, откуда перевозили драгоценные металлы, добытые вдали от побережья, на местных рудниках, в столицу вице-королевства Перу Лиму для последующей отправки в метрополию...

6 февраля «Золотая лань» подошла к городу Арика (полтораста лет тому назад — один из крупнейших городов Боливии, после Тихоокеанской войны 1879—1883 годов выхода к морю не имеющей, а сейчас — «свободная экономическая зона» на самом севере Чили). При не изменившейся сухости климата долина Арики показалась англичанам дивным оазисом и самым плодоносным местом всего тихоокеанского побережья Нового Света. Всеми необходимыми продуктами город в достатке снабжался из плодородной и красивой долины, уходящей от гавани на север...

В гавани Арики стояли два торговых барка. На них Дрейк обнаружил сорок больших, двадцатифунтовых, слитков серебра. «Чтобы помочь испанцам, пришлось нам забрать и эту ношу», — с неизменным юмором сообщает в своих записках преподобный Флетчер.

Тем временем испанцы опомнились и ударили в набат. Но было уже поздно! Дрейк уже перегрузил с барков всё ценное, а главное — все запасы пресной воды, что имелись у испанцев! Торопясь, Дрейк изменил своим принципам: не стал выводить барки из гавани для перегрузки и ушёл из Арики, не удостоив сбежавшихся ополченцев стычки с еретиками — высаживаться грабить город не стал.

— Облегчили обывателей на восемьсот фунтов серебра, ну и довольно с них. Не бог весть кто — эти арикианцы, или как там они себя обзывают, чтоб я ещё порох тратил, обеспечивая лучшим из них местечки в раю! — сказал адмирал.

От Арики берег пошёл, наконец, в полном соответствии с картой барселонских учёных, на северо-запад. За ужином Дрейк шутливо сказал португальскому кормчему: «Вот видите, дом Нуньеш: наша замечательная карта снова начала работать. Из чего я заключаю, что составлена она на основании данных мореплавателей, к югу от Арики не бывавших, а долготу не способных измерять даже с ошибками. Согласны?»

Дом Нуньеш согласился, но предположил, что вина тут не столько картографов, сколько заказчиков. Дрейк не стал уточнять, что, собственно, имеется в виду...

Постепенно берег стал забирать всё круче к западу.

У городка Мольендо увидели и задержали два испанских корабля. Сначала взялись потрошить тот, что выглядел более ухоженным. Но трюмы его оказались пусты! Тогда допросили капитана. Тот сообщил, что его уже загрузили необработанным золотом и таким же серебром из близлежащих рудников Арекипы и Токепалы, но тут явился гонец из Арики с сообщением о нападении англичан — и за два часа до появления в здешних водах «Золотой лани» корабль полностью разгрузили, драгоценные металлы спрятали в тайнике — он не знает, где этот тайник находится, — и стали готовиться к обороне.

— Этак они ещё в тыл ударят, если мы надолго здесь застрянем! — сказал озабоченно адмирал и послал команду в десять человек под началом мистера Худа с задачей: быстренько обследовать и, если найдётся хоть что-нибудь стоящее, разгрузить второй корабль. Он оказался гружен полотном. «Ну что ж, тоже вещь не лишняя», — рассудили англичане и прихватили с собою столько полотна, сколько успели перекидать за час...

Надобно было спешить. Потому что впереди лежала Лима — «Гран-Сиудад-де-лос-Рейес» — «Великий город королей», столица вице-королевства Перу...

3

Великий город королей, Лима располагалась в устье реки Римак, на её левом берегу, в семи милях от порта Кальяо. Наивысшей точкой города была башня монастыря доминиканцев, на два фута ниже — башня монастыря францисканцев и уж третья по высоте — колокольня кафедрального собора. Четвёртым в городе по высоте, но первым среди светских зданий был дворец вице-королей. Немалая часть его была сложена из необожжённого кирпича-сырца — зато по размерам, богатству фасадов и роскоши внутреннего убранства он не уступал королевским дворцам метрополии!

Гораздо скромнее были дворцы местной знати, старейший в Южной Америке университет Сан-Маркос (ему шёл уже двадцать восьмой год! Солидный возраст, если учесть, что завоёвана испанцами Перу всего-то полвека назад) и остальные здания. Город был немаленьким даже и по европейским меркам того времени: девять тысяч испанцев, пять тысяч негров и не менее тридцати тысяч индейцев племени кечуа жили тут!

Дрейк намеревался захватить Лиму, хотя понимал, что это будет нелегко, а удержание города на протяжении времени, достаточного для того, чтобы разграбить его и отступить к Кальяо, потребует жертв... Но на подходе к городу, утром 15 февраля, когда до бухты Мирафлорес (на северном мысу, замыкающем её, и прилегающем к мысу острове Сан-Лоренсо и расположен порт столицы Перу) оставалось каких-то двадцать миль, англичане задержали небольшой испанский корабль. Добычи на нём стоящей не оказалось — зато дон Гаспар Мартин, капитан кораблика, дал ценную информацию. Он сообщил, что ценностей в Лиме сейчас куда меньше, чем ещё полмесяца назад! Дело в том, что 2 февраля в Панаму ушёл большой галеон, полностью груженный драгоценными металлами! Ценностей на корабле как минимум на три миллиона серебряных реалов! А поскольку по пути этот галеон будет заходить во многие порты — есть ещё шансы догнать его!

Три миллиона реалов — это несколько сотен тысяч песо!

Услышав это сообщение, Дрейк тут же отменил намеченный штурм Лимы и решил даже в Кальяо на берег не высаживаться.

Дождавшись темноты, «Золотая лань» вошла в гавань Кальяо. Там стояли тридцать кораблей, из них семнадцать находились в полной боевой готовности. Испанские корабли были ярко освещены и... и пусты! Команды веселились на берегу, не выставив даже вахтенных.

Дрейк воспользовался таким неслыханным ротозейством и начал осмотр кораблей. Но ничего на них не было — ни экипажей, ни драгоценностей, ни груза... Тогда Дрейк приказал рубить якорные канаты. Ночь хотя и спокойная — прилив и отлив сдвинут не закреплённые якорями суда с тех мест, на которых их оставили экипажи. Начнётся паника — а это позволит «Золотой лани» выскользнуть из гавани Кальяо...

Покончив с «досмотром» испанских судов, Дрейк вернулся на свой корабль. В это время в гавань вошло ещё одно испанское судно — «Святой Христофор» — и стало рядом с «Золотой ланью». Любопытные матросы с новоприбывшего корабля тут же полезли с расспросами к англичанам: кто, чьё это судно, откуда пришли, с каким грузом, когда отходите, куда пойдёте, с каким, опять-таки, грузом, надолго ли, кто у вас капитан?

— Народ-то вроде мелкий — и непонятно, каким образом в них столько слов помещается?! — восхищённо-потрясённо прошипел мистер Худ, моряк многоопытный, но всю карьеру прослуживший в северных водах и с латинянами до этого плавания не встречавшийся.

Дрейк считал, что хорошо говорит по-испански, но понимал, что за испанца не сойдёт. Поэтому, нечленораздельно мыча нечто по звучанию как бы испанское, он приказал быстро вывести на палубу пленных испанцев парочку — и пусть перекрикиваются, а он будет подсказывать, что им говорить...

— Пришли с юга, из Чили...

— Порт приписки — Вальпараисо...

— Капитан Мигуэль Аньоль...

И тут на «Христофоре» стали спускать шлюпку! При этом орали:

— Чили? Я был там в прошлом году! Что, заведение тётки Анхелы ещё работает? Девочки ещё не разбежались? Тьфу ты, я ж перепутал, это заведение в Сантьяго! Был в Сантьяго?

Похоже было, что всё сошло благополучно. И тут... Чёрт бы побрал служебное рвение, одолевающее вдруг, неведомо с чего, внезапно даже для них самих, ленивых испанских чиновников! Время было — уже близко к полуночи, и тут вдруг к «Золотой лани» подплывает шлюпка с таможенниками!

Чиновники сначала подошли к судну, только вошедшему в гавань, и объявили, что досмотр судна назначен на завтра, и до окончания досмотра никто не вправе сходить на берег и выгружать груз. В заключение таможенный начальник очень строго спросил, знаком ли капитан с таможенным уставом вице-королевства. Тот буркнул что-то утвердительное, и таможенники отвалили.

— Ну и чудесно! До завтра, сеньоры! — весело прокричали со шлюпки и... И подгребли к «Золотой лани». И тут, то ли от того, что спать всем хотелось, то ли от напряжения, — на вопрос о названии кто-то дисциплинированно произнёс... название судна по-английски! Дрейк от неожиданности подскочил и зашипел:

— Ну, разберусь, кто вякнул — килевать буду, как Боба Пайка!

Таможенный начальник в ужасе закричал:

— Французы! Французы в гавани! — и приказал грести к берегу, сколько есть сил! Видя, что без шума уже не обойтись, Дрейк приказал быстро спустить вельбот — самую быстроходную из шлюпок «Золотой лани», догнать и захватить таможенников. Но сделать это помешала темнота: таможенники-то, знающие родной порт наизусть, пристали к ближайшему, во тьме невидимому мысочку, и англичане их потеряли.

Тогда Дрейк выслал большой баркас с восемнадцатью вооружёнными матросами для захвата новопришедшего в гавань «Святого Христофора». Но испанцы уже снялись с якоря и пошли к выходу из гавани. Тогда Дрейк приказал своим людям пересесть из шлюпки в пинассу, идущую на буксире за «Золотой ланью», и догнать «Святого Христофора» хотя бы в открытом море!

И тут удача вновь, казалось бы, улыбнулась Дрейку: у входа в пролив Бокерон, отделяющий остров Сан-Лоренсо от материка, «Золотая лань» настигла-таки испанца. Ушла только команда: когда англичане карабкались по абордажным мосткам вверх на левый борт, испанцы по штормтрапу спускались с правого борта «Святого Христофора»! Не успели уйти лишь два пьяных матроса и слуга-негр.

Впрочем, ушёл один, пятнадцать или, скажем, все восемнадцать человек команды «Христофора» — в любом случае панику в Кальяо подняли бы. И действительно, в городе уже поднялась тревога. Непрестанно гремели колокола всех трёх церквей. На площади собиралось городское ополчение — а оружие в Новом Свете в том веке у каждого хранилось дома. В час двадцать две минуты на базарную площадь верхом на чистокровном арабском жеребце вороной масти вынесся сам вице-король Перу, высокородный дон Луис де Толедо, родственник герцога Альбы по отцовской линии. В серебряных с чернью доспехах, окружённый эскортом кавалеристов, над которым реяли шесть королевских штандартов... Дон Луис призвал всех жителей своей столицы к обороне. Для захвата англичан, явившихся откуда-то с холодного, мокрого, ветреного, богом проклятого юга, были посланы солдаты под началом генерала дона Диего де Фриаса Трехо, военного коменданта столицы. Но когда они на взмыленных, храпящих лошадях домчались до Кальяо — увидели, увы, лишь кормовые фонари «Золотой лани» и уводимого ею на буксире «Святого Христофора».

Узнав об этом, вице-король выслал вдогон два быстроходных судна с отрядами пехотинцев на борту. Но, как это вообще было принято у испанцев, если в операции принимали участие сухопутные войска, — общее командование ею осуществлял сухопутный офицер. А морские начальники становились на время операции подчинёнными ему. Так и теперь: адмирал дон Педро де Арана был подчинён генералу дону Диего де Фриасу Трехо. Пока старшие начальники согласовывали свои действия и проясняли вопрос о прерогативах разных видов вооружённых сил, разрыв меж ними и «Золотой ланью» составлял уже двадцать миль — и догонять её было безнадёжно. Тем не менее испанцы предприняли попытку. Завидев на горизонте корабли погони, Дрейк преспокойно приказал перевести груз «Святого Христофора» на «Золотую лань», если он того стоит. Когда выяснилось, что груз этот состоит из шёлка и полотна, Том Муни аж зубами заскрипел:

— Мне начинает казаться, ребята, что Господь решил использовать нас для того, чтобы снабдить всех прачек Английского королевства работой лет на сто вперёд! Пусть испанцы подавятся своим полотном, а то «Золотая лань» провоняет тряпьём, как галантерейная лавочка! Для серебра места в трюме не останется, если будем забивать трюмы всем полотном, какое нам попадается!

Полотно оставили на месте, шёлк забрали и, переведя на «Святого Христофора» всех пленных испанцев, отпустили пленников восвояси. Попутный ветер крепчал — и расстояние между «Золотой ланью» и преследователями стало увеличиваться. Тем не менее генерал Диего преследовал англичан до темноты. Это был последний день его генеральства и комендантства: за безуспешное преследование Дрейка его разжаловали и отрешили от должности.

Небольшой фрегат был послан вдоль побережья на север — известить местные власти о появлении в этих водах «дьявола Дрейка», ненавидимого испанцами за урон, нанесённый им на карибском побережье...

4

В Кальяо Дрейк узнал о судьбе, постигшей опережавшую его экспедицию Джона Оксенхэма. Джон, державший свой замысел в секрете даже от Дрейка, решил первым снять сливки с тихоокеанского побережья. «Всё золото стекается к Панаме, иного пути нет», — рассудил он. Собрал экспедицию на средства воротил Сити — и отправился к Панамскому перешейку. Пересёкши со своими людьми перешеек, он построил на берегу Тихого океана большую пинассу (паруса и сложные детали которой симарруны доставили через перешеек на плечах) — и принялся грабить подходящие к Панаме испанские суда.

Испанцы — цитирую дословно сообщение губернатора Панамы Его Католическому Величеству — поступили так: «От наших соотечественников, которых он пленил, а затем — в соответствии со странным обычаем англичан — отпустил, мы узнали место его базирования. Затем захватили его и всех его людей. Матросов, всех до одного, повесили — а капитана Оксенхэма и трёх его офицеров стали допрашивать привычными нашей Святейшей инквизиции методами. Пока ничего существенного узнать не удалось, в связи с чем я, покорный Вашего Величества слуга, назначил день “ауто да фе”, дабы еретики могли предстать перед Богом очищенными огнём...»

Дрейк, узнав о несчастной судьбе своего несчастного соплавателя, искал пути освободить его — может быть, выкупить? — но ничего не смог. Когда 1 марта 1579 года он захватил-таки корабль, увозивший из Лимы драгоценности на сотни тысяч песо, он отпустил его капитана, сеньора де Антона, в обмен на обязательство просить вице-короля Перу помиловать пленённого пирата. Но вице-король не внял этой просьбе.

Через четыре дня после того, как Дрейк покинул Кальяо, в тюрьме «Великого города королей» инквизиторы в присутствии главного секретаря вице-королевства допрашивали в очередной раз Оксенхэма и двоих его товарищей (третий умер под пытками полторы недели тому назад). Всем троим по очереди ставились одни и те же вопросы, и хотя пытали каждого по отдельности, так что они не могли слышать показания друг друга, и помещали в одиночные камеры с утра и до заката в день допроса, так что общаться они не могли, — англичане дали одинаковые ответы на каждый из вопросов. Вот эти вопросы и ответы.

1. Как изготовляются английские пушки?

— Не знаю.

Этот ответ глубоко разочаровал испанцев. Ведь с проникновением противника в Южные моря оборона побережья Южной Америки, возлагаемая (в числе множества иных задач) на вице-короля Перу, из незначащей формальности становилась серьёзной боевой задачей. И решить эту задачу без превосходства в артиллерии нечего было и думать! При этом необходимо было налаживать выпуск орудий на месте, потому что из Испании привозили орудия крайне низкого качества, те, от которых отказались войска, воюющие в Европе, да и тех крайне недостаточно.

Главный секретарь уже решил для себя, что если англичане хоть немножко смыслят в литье орудий, — он добьётся их помилования, даже если подпортит этим отношения с самой всемогущей Инквизицией! Игра стоила свеч: с отцами-инквизиторами вице-король уж как-нибудь договорится, а главный секретарь, если организует выпуск орудий, получит всяческие блага и поблажки... Да на этом, если умеючи, карьеру можно выстроить! Но увы...

2. Известно ли вам что-либо о том, что королева Елизавета (или какое-нибудь иное, наделённое достаточной для этого властью, лицо в Англии) намеревалась послать военные корабли через Магелланов пролив?

— Нет.

Оксенхэм, кроме краткого отрицательного ответа, рассказал, что четыре года назад богатый девонширский джентльмен по имени Ричард Гренвилл ходатайствовал перед Её Величеством о получении лицензии на плавание к Магелланову проливу и далее, в Южные моря, ради приискания свободных земель с целью создания колоний, «ибо страна наша имеет большое население, но мало плодородных земель». Королева выдала было ему испрашиваемую лицензию. Гренвилл поспешил приобрести два крепких корабля и вёл уже переговоры о покупке третьего, когда Её Величество узнала, что за Магеллановым проливом уже имеются испанские поселения. Лицензия была немедленно аннулирована, и мистер Гренвилл продал свои корабли. «Королева, покуда она жива, никому не даст такой лицензии, — но после её смерти, конечно, найдётся в Англии моряк, который пройдёт Магеллановым проливом».

3. Знакомы ли вы с капитаном Фрэнсисом Дрейком?

— Отлично знаком. Это один из лучших моряков нашего королевства!

4. Не намеревался ли означенный капитан Дрейк пройти через Магелланов пролив?

— В нашей стране нет никого, кто мог бы с ним сравниться и — конечно, если бы только Её Величество дала ему на то позволение, — он прошёл бы в Южные моря Магеллановым проливом.

Всё было ясно. Пользы пленные принести не могли — и в начале ноября 1580 года Джон Оксенхэм и его офицеры Томас Батлер и Томас Ксеруэлл были повешены в Лиме...

5

На следующее утро после ухода из Кальяо Дрейк задержал небольшой, трёхмачтовый, испанский барк и узнал от его команды, что корабль сокровищ прошёл в этих водах совсем недавно.

Дрейк отпустил барк (взять с него было нечего, ибо гружён он был... Ну да, разумеется, полотном!) и зашёл в маленький порт Пайта, что лежит на одном из наиболее выдвинутых в океан мысов северного Перу.

От капитана стоявшего в этом пыльном жёлтом порту каботажного судёнышка, сеньора Кустодо Родригеса, Дрейк узнал немало по интересующему его вопросу. Корабль сокровищ формально назывался «Нуэстра сеньора де Консепсьон» («Наша госпожа Зачатие», то есть попросту «Богородица»), но обычно его именовали «Какафуэго» — «Извергающий огонь». Причина в том, что «Какафуэго» — наиболее сильно вооружённое испанское судно на всём Тихом океане. И из Пайты корабль сокровищ ушёл каких-то два дня назад!

Выйдя из Пайты и огибая самую западную точку Южной Америки — мыс Париньяс, Дрейк захватил ещё один испанский корабль с грузом одежды. Одежду перегрузили на «Золотую лань», причём было объявлено, что каждый член команды вправе выбрать чего и сколько ему понравится, но если на какую-то вещь окажется несколько претендентов и начнутся ссоры — ту вещь в трюм, к общей добыче, делить которую будут после окончания плавания, и не между участниками, а между пайщиками!

Кроме одежды Дрейк забрал одного симарруна-матроса, а остальных отпустил. Краткие визиты в порты Санта-Элена (провинция Кито) и Эсмеральдас (провинция Попаян). Дрейк убедился в том, что «Какафуэго» в эти порты не заходил. Что это могло означать? Да то, скорее всего, что капитан галеона получил сведения о Дрейке и решил оторваться от преследования!

В последний день февраля 1579 года, незадолго до порта Эсмеральдас, «Золотая лань» вторично за время плавания пересекла экватор. При выходе из Эсмеральдаса попался ещё один испанский трёхмачтовик. На нём обнаружили двадцать тысяч золотых монет и изрядные запасы такелажных канатов со стропами и коушами, сплеснями и прочими приспособлениями (которые у парусных моряков от Средневековья до двадцатого века именуются общим именем: «дельные вещи»). Последнему боцман Хиксон и старина Муни обрадовались куда более, чем монетам. «Золотая лань» находилась в плавании уже свыше пятнадцати месяцев, и снасти износились настолько, что каждую вахту какой-то конец такелажа выходил из строя. То, что при осмотре вот недавно, в Баия-Салада, казалось не нуждающимся в починке или замене, теперь мочалилось, перетиралось и требовало срочного удаления.

«Какафуэго» ещё не было видно, но Дрейк чувствовал — вот-вот, уже совсем скоро... И объявил:

— Обещаю тяжёлую золотую цепь такой длины, что, повешенная на шею, достанет до брюха, тому, кто первым обнаружит «Какафуэго»!

Моряки начали соревноваться. Более шустрые юнги Вильям Хоукинз-третий и Джон Дрейк первыми добрались до марсов фок- и грот-мачты. Кто-то сидел на бушприте, обняв ногами блинда-рей, а боцман Хиксон оккупировал гальюн! Более того, нашёлся отчага, взобравшийся выше грота-марса и остановившийся только у флагштока! Юнги доказывали во всеуслышание друг другу, что вот его марс лучше: Вильям с фока-марса — что ему виднее, ибо ближе к носу, а Джон — что нет, виднее ему, ибо выше! Они между собою держали пари на фунт фиников, кто ж первым увидит корабль сокровищ. А внизу вовсю принимали ставки на юнг. Вильям шёл три к одному против Джона — но повезло-таки Джону! Было это в понедельник, 1 марта. Только закончилась утренняя молитва. «Золотая лань» быстро шла на северо-северо-восток, нагоняя (по всей вероятности) «Какафуэго», — и вдруг из «вороньего гнезда» на грот-мачте раздался ликующий вопль пятнадцатилетнего кузена адмирала:

— Паруса на горизонте!

— Направление? С наветренной или подветренной стороны от нас? — тут же спросил адмирал.

— Прямо по курсу, сэр! — отвечал Джон.

— Ну, добро, парень. Ты заработал свою цепь. Молодец!

Хотелось прибавить ходу, ускорить финал — но как? Все паруса уже подняты в начале погони... Были, правда, бонеты — дополнительные полосы парусины, которые принайтовывались к нижней кромке нижних парусов. Но возни с их постановкой было столько, что не стоило того. А главное, надо было остановить судно, чтобы паруса потеряли ветер и обвисли, чтобы их прикрепить. Остановка свела бы на нет весь выигрыш от применения бонетов. И всё же... Впрочем, Джон Дрейк со своего марса сообщил, что расстояние между «Ланью» и испанцем заметно сокращается. Дрейк хлопнул в ладоши: значит, скорость полного хода «Золотой лани» выше скорости полного хода «Какафуэго»! Вскоре стало ясно, что это, без всякого сомнения, корабль сокровищ — и идёт он полным ходом, даже со всеми бонетами, а значит, прибавить в ходе тоже не сможет!

— Ну, всё, ребятки! Теперь он наш! — сладострастно сказал Дрейк.

Не поднимая флага, «Золотая лань» неслась за своей главной добычей... Нетерпение охватило всех. Его преподобие, достопочтенный пастор Флетчер, тоже стоял на палубе и переминался с ноги на ногу — а по временам даже подпрыгивал от избытка чувств! Время летело — но люди Дрейка не замечали этого. Кок Питчер тщетно взывал к команде: обедать в этот день не захотел никто!

«Английский лис забрался в испанский курятник», — писал позднее пастор об этой напряжённой охоте, когда охотники часами неподвижно торчали на палубе и смотрели вперёд, не испытывая ни скуки, ни голода... Одно нетерпение!

Напомню: наиболее хорошо вооружённое судно во всей западной части Тихого океана вовсе не было грозным боевым кораблём; это было просто хорошо переоборудованное торговое судно, сохраняющее все неустранимые особенности торгового флота. К примеру, его пузатые обводы позволяли иметь максимальную вместимость трюма — но не позволяли превзойти других в скорости; отношение ширины к длине 1:3, принятое для галеонов испанского торгового флота, не улучшало мореходные качества. Впрочем, у Дрейка «Золотая лань» имела то же, не наивыгоднейшее из имевшихся в те годы, соотношение. Но у Дрейка это было избрано сознательно: скажем, при артиллерийской дуэли часто бывает выгодно идти параллельным курсом с неприятелем, не меняя дистанции. При одинаковом соотношении длины и ширины кораблей делать это проще.

Установка орудий на верхней палубе делала невозможным для «Какафуэго» крутые повороты, а значит — ограничивала возможности манёвра. Собственно, наиболее сложной частью задачи для англичан было: обнаружить «Какафуэго» и, по возможности не ввязываясь в бой с другими испанскими судами, догнать. И эта часть уже позади!

Тихий океан был единственной частью испанских владений, не подвергавшейся доселе нападениям. Поэтому в нём не было ни сухопутных, ни морских сил серьёзных. Гарнизоны городов состояли из старослужащих, немолодых и израненных, солдат. Воины эти уже мечтали не о подвигах, не о возможности сложить голову со славой, а о тихой долгой жизни в отставке... Вооружённые силы испанских владений за морями вообще строились в расчёте на борьбу с неравным противником: немирными индейцами, притом не знакомыми ни с огнестрельным оружием, ни с европейской тактикой. Правда, среди немирных таких оставалось всё меньше. Поэтому испанцы так никогда и не смогли победить арауканов-мапуче...

Завоевания кончились. Блестящая эпоха конкистадоров осталась в прошлом — теперь испанская сверхдержава, самое большее, могла удерживать в необъятной пасти кусок шире её горла, который ни «проглотить» (то есть освоить) она не могла, ни выпустить... Лучшие войска воевали с еретиками в Европе...

Но в Европе мало кто, вопреки очевидному блеску империи Филиппа Второго, понимал, что начинается, по сути, многовековая агония самой могучей страны шестнадцатого века. Агония в три века длиной... В Англии, возможно, только два человека это разглядели: мистер Фрэнсис Дрейк и мистер Фрэнсис Уолсингем...

6

Погоня продолжалась весь день. Около шести вечера Джон Дрейк, слезть с грота-марса опасавшийся (ну как другой кто займёт его место!?), закричал:

— Заворачивай, адмирал! Он пошёл нам наперерез!

— Та-ак. Похоже, его капитан ещё надеется на мирную встречу с соотечественником? — недоверчиво сказал Дрейк. И, обернувшись к Элису Хиксону, стоящему наготове, бросил:

— Боцман, канонирам запалить фитили!

Собственно, нагнать испанца можно было очень быстро.

Но по здравом размышлении, делать этого не следовало.

Потому что суша была слишком близко. Испанская суша! Если б «Нуэстра сеньора де Консепсьон» (она же «Какафуэго») вздумала спастись, повернув к берегу, — он бы спасся. Поэтому Дрейк решил подождать до ночи — благо, ждать недолго, солнце через два часа скроется в водах океана. И приказал, вспомнив рассказы Фёдора о «чёрных бригантинах» гугенотов, которые притапливали, принайтовав к кораблю противника, и тем лишали его и хода, и манёвра: спустить за борт все пустые бочонки, сколько их есть на «Золотой лани», и бурдюки (на тросах, разумеется!). Бурдюков оказалось до двух десятков — по большей части в кубрике — и вскоре, наполнясь забортной водой, они начали ощутимо снижать скорость «Лани».

Как только село солнце, от берега задул вечерний бриз. Теперь, если б испанцы и вздумали укрыться у берега или даже выброситься на сушу, соответствующий манёвр отнял бы у них много времени — а этого времени Дрейк им вовсе давать не собирался! Он приказал вытащить бурдюки, а какие быстро не вытащатся почему-либо — обрубить тросы, и бог с ними! «Золотая лань» вновь набирала полный ход...

Капитан «Какафуэго» всё ещё надеялся, что это соотечественник и приближался он с обычными целями, — ну там, обменяться сплетнями, передать почту и тому подобное. Он приветствовал неизвестное судно припусканием флага — но «Лань» не ответила. Вот только тут капитан «Какафуэго» впервые встревожился. Он не мог себе представить судно, не салютующее испанскому флагу в испанских владениях. Может, из Чили идёт мятежное судно? Ходил какой-то туманный слух, якобы там не то восстание, не то война с индейцами, смута какая-то, одним словом... Но тут с подошедшего уже на кабельтов неизвестного корабля раздался голос, усиленный раструбом медного рупора:

— Мы — англичане. Спускайте паруса!

Через пару минут, видя, что никто на «Какафуэго» и не собирается исполнять его команду, Дрейк взревел:

— Убирайте паруса! Это я вам говорю, сеньор Хуан де Антон! Если вы этого не сделаете тотчас же — придётся вам нахлебаться солёненькой водички и лечь спать долгим сном на дне океана!

— Ого! А почему это Англия приказывает мне в испанских владениях? — высокомерно, скрывая тревогу и страх за заученной надменностью, спросил дон Хуан... — Если вам так уж хочется увидеть мой корабль со спущенными парусами — придите и сделайте это сами!

— У-бе-ри-те паруса! — раздельно скомандовал Дрейк, и сразу после его слов раздался орудийный выстрел. То стреляла полупушка, стоящая на той части орудийной палубы, что под носовой рубкой «Золотой лани», зычная баба, как её назвали канониры. Испанцы кинулись в кубрик и в свои каюты — приготовиться к бою. Им ещё невдомёк было, что бой уже заканчивается. Перепалка с сеньором де Антоном нужна была только затем, чтобы отвлечь внимание испанцев от погрузки на пинассу четырёх десятков вооружённых англичан, происходившей с другого борта «Золотой лани». Сразу после орудийного выстрела пинасса подвалила к борту «Какафуэго» — и в то время, как испанцы с палубы разбежались по помещениям, — англичане взобрались на палубу «корабля сокровищ»! Но на палубе было только два человека: старый, пиратского вида, вахтенный у руля, да капитан на юте. Англичане притащили на «Лань» капитана де Антона. Тот был растерян и подавлен. Но Дрейк невозмутимо заявил:

— Сохраняйте спокойствие, приличествующее вашему рангу, капитан. На войне и такое случается.

То, что капитан еретиков говорил по-испански и любезным тоном, несколько ободрило де Антона. Он не отчаялся, даже когда Дрейк приказал запереть его в каютке оружейного мастера и выставить охрану...

На следующее утро Дрейк отправился завтракать на захваченный «Какафуэго». Осмотрев судно и похвалив его так и не пригодившуюся артиллерию, Дрейк приказал коку Питчеру накормить «мистера Антона так, как если бы кормил меня самого, — и учти, говоря это, я имею в виду не только количество и разнообразие еды, не только качество продуктов, а и качество обслуживания! Чтобы всё было как надо!!»

Дрейк проторчал на «Какафуэго» полдня, осматривая груз корабля. А с обеда началась перевозка его на «Золотую лань». Три дня пинасса курсировала между двумя галеонами, перевозя мешки с монетами, ящики с драгоценностями, слитки металлов, а также запасы воды, паруса и канаты.

Капитан де Антон сказал, что его груз зарегистрирован в сумме 400 тысяч песо, в том числе 294 тысячи — собственность разных лиц, а 106 тысяч — королевская собственность. Дрейк прикинул: теперь общая стоимость золота и серебра, захваченных в тихоокеанских водах, начиная с «Капитана Мореаля» и кончая «Какафуэго», составляет 447 тысяч песо! И это не считая больших количеств фарфора, золотых украшений, серебряной посуды, церковной утвари, парчи, драгоценных камней, — а ещё ведь шерстяные и шёлковые ткани, полотно и одежда! Стоило ради всего этого плыть вокруг света!

Обедая вместе с де Антоном, Дрейк разъяснил, что десять лет назад, когда он с Джоном Хоукинзом плавал в Вест-Индию, тогдашний вице-король Новой Испании дон Мартин Энрикес, вероломно нарушив своё слово, напал на него и нанёс ущерб в семь тысяч песо.

— А надобно учесть, что, во-первых, тогда я был вовсе не столь богат, как сейчас, и эти семь тысяч песо очень много для меня значили. Кроме того — проценты, мой друг, проценты! Поэтому я считаю, что испанская корона должна мне значительную сумму с тех пор. Поэтому из захваченного серебра я заберу себе то, что принадлежало королю, то же, что принадлежало частным лицам, передам королеве Англии, своей покровительнице!

Ещё два с половиной дня занял предварительный пересчёт захваченных сокровищ. Все эти дни «Какафуэго» и «Золотая лань» шли курсом на чистый норд — то есть удаляясь от берега, простирающегося в этих широтах с юго-запада на северо-восток.

Седьмого марта, в субботу, Дрейк отпустил опустошённый испанский корабль: всех испанцев приказал выпустить, находившихся на «Лани» переправить на «Какафуэго», раздал каждому по подарку (разумеется, из отобранного у испанцев же груза!) и разрешил плыть, куда пожелают. Несколько испанцев («чьи лица или телосложение показались адмиралу похожими более на крестьянские, чем на матросские». — Преп. Флетчер) получили садовые ножи и мотыги. Корабельному писарю был подарен богатый щит и длинный меч — «чтобы при случае он смог показать себя воином». Один из солдат охраны сокровищ получил полный комплект вооружения пехотинца, богато украшенный и позолоченный. Перуанскому купцу по фамилии Куэвас Дрейк вручил целую кипу вееров: «В подарок жене». Самому де Антону было вручено...

1. Два бочонка с дёгтем («А то я заметил, сеньор Хуан, что канаты на “Какафуэго” недостаточно просмолены. Климат тут, к северу от экватора, весьма сырой, и я боюсь, что снасти на вашем корабле придут в негодность ранее ожидаемого!»).

2. Початый бочонок пороху. («Ну, это сами знаете, для чего»).

3. Серебряный кубок толедской работы, со свеженацарапанными каракулями: «Фрэнсис Дрейк». («Просто на память. А если вдруг обеднеете — продать можно»).

Кроме подарков каждый член экипажа «Какафуэго» получил от англичан не менее тридцати песо наличными, а де Антону было вручено рекомендательное письмо... мистеру Джону Винтёру! Дрейк всё ещё не потерял окончательно надежду на то, что «Елизавета» и «Мэригоулд» где-то недалеко, возможно идут следом.

— Покажите это письмо, и вам не будет причинено никакого беспокойства при следующей встрече с англичанами, — заверил испанца Дрейк. Письмо было кратким:

«Мистер Винтёр, если Богу будет угодно дать Вашей милости встретить сеньора Хуана де Антона — то прошу Вашу милость обращаться с ним хорошо, в соответствии с данным ему мною словом».

Напоследок Дрейк озабоченно спросил де Антона, что, по его мнению, ожидает Оксенхэма и его товарищей. Капитан де Антон ответил, что, по всей вероятности, будут судить за разбой, но коли уж до сих пор не казнили — то, надо думать, и позже не убьют. Пошлют солдатами в Чили, с арауканцами воевать, или в Потоси, на рудник, в каторжные работы. А убить — это навряд ли. Дрейка это убедило, и он попросил де Антона для верности передать вице-королю, «что он убил уже достаточно англичан, а тех четырёх, которые остались, пусть лучше не убивает. А если убьёт — то это будет стоить жизни более чем четырём тысячам испанцев — и головы их будут посланы ему, чтобы знал об этом!»

Де Антон передал, но угрозы Дрейка возымели весьма слабое действие: Оксенхэма и его товарищей вздёрнули — но хоть не живьём сожгли, как первоначально намеревались...

Дрейк показал де Антону свою навигационную карту-свиток и сообщил, что сделана она в Лиссабоне и обошлась в 800 крузадо.

(Терминология секретной службы не была ещё разработана в должной мере, но действовал Дрейк в лучшем стиле «С.И. С.», создавая, говоря современным профессиональным языком, «дополнительный канал распространения дезинформации» и тем отводя окончательно меч подозрений от голов своих барселонских друзей).

Когда де Антон задал — вполне естественный для мореплавателя — вопрос о том, каким путём Дрейк думает возвращаться назад, тот развернул карту мира и объявил, что имеет три возможных варианта. Один путь — через мыс Доброй Надежды, второй — та дорога, по которой он сюда пришёл. О третьем варианте Дрейк ничего не сказал.

16 марта 1579 года, через десять дней после того, как Дрейк его отпустил, сеньор де Антон уже давал показания в королевском суде в Панаме...

7

Исходя из того, что «богопротивный пират Дрейк» мог, по мнению специалистов, вернуться в Англию только путём Магеллана, через Молуккские острова, Его Католическое Величество Филипп Второй собственноручно написал письмо Себастиану Португальскому, прося его принять все меры, «возможные и необходимые», для поимки означенного пирата и разбойника у Молуккских островов. К Магелланову проливу из Кадиса была выслана эскадра, чтобы сторожить выход, — на случай, если Дрейк вдруг вздумает вернуться в Англию тем же путём, каким пришёл. И караулить Дрейка в проливе было поручено отважному моряку Педро Сармьенто де Гамбоа. Мореплаватель, прославленный плаваниями и открытиями в тропической части Тихого океана, показал себя предусмотрительным и многомудрым в высоких широтах: он приказал своим людям построить форменное зимовье, полагая, что Дрейк — человек непредсказуемый и может зазимовать в тропиках, чтобы летом (в Южном полушарии это зима) прорваться через пролив, как раз когда никто не ждёт. И сеньор Педро приказал своим подчинённым приготовиться ждать до следующей весны! Но Дрейк в этих краях так и не показался. Что ж, чтобы жизнь в ожидании не проходила бесплодно, — Дон Педро положил на карту многие местности по берегам пролива...

Был предусмотрен мадридским двором и такой хитроумный вариант: если — вдруг! — Дрейк бросит свои суда или судно на тихоокеанском побережье Панамы, перейдёт перешеек и построит новый корабль, чтобы вернуться через Атлантику! На этот случай была направлена эскадра и к Дарьенскому заливу с задачей крейсировать от устья реки Сан-Хуан-дель-Сур до устья реки Атрато...

Послу Испании в Лондоне, дону Бернардино де Мендоса, было приказано: «До тех пор, пока корсар не достигнет Англии, не надо ничего говорить королеве о возвращении захваченных им сокровищ. Когда же он вернётся, то надо это сделать».

Были приняты меры и в связи с «португальским следом» изготовителей карты-свитка. Испанскому послу в Лиссабоне было предписано отыскать «то лицо — или тех лиц — которые вели дела с этим корсаром», а также срочно снять копию с карты, проданной Дрейку, и немедленно выслать её в Мадрид!

Дон Луис де Толедо, вице-король Перу, также организовал погоню за Дрейком. Но увы, его люди поймали лишь... «Какафуэго» при вхождении его на Панамский рейд.

А Дрейк тем временем изводил свою команду, продолжая поиски пропавших своих кораблей. Он заходил во все бухты и устья рек. А надо вам сказать, что Панамский залив — одно из самых дождливых мест Нового Света. Паруса мокрые, одежда мокрая, в кубрике из-за этого не продохнёшь, мокрые снасти бегучего такелажа обдирают руки до крови...

Наконец, адмирал признал бесполезность поисков — но курса не изменил.

Затем он собрал всю команду и обратился к людям, объяснив всем, что он прикинул: у Молуккских островов, так же, как и в Магеллановом проливе, «Золотую лань» будут стеречь.

Уже стерегут. Самое безопасное место — отыскать третий путь домой. Предполагают, что на севере существует пролив Аниан, соединяющий Тихий океан с Атлантическим, — точно так же, как это делает на юге континента Магелланов пролив! Правда, никто до нас этим проливом ещё никогда не проходил — но тем больше чести, если мы это сделаем.

«Открытием для мореходства этого прохода в Северной Америке из Южных морей в наш океан, — писал преподобный Флетчер, — мы бы не только оказали большую услугу нашей стране, но и намного приблизили бы срок возвращения домой, ибо в противном случае мы должны были бы идти очень долгим и мучительным путём, который едва ли выбрали бы по доброй воле... Поэтому мы с радостью выслушали сообщение нашего вождя».

Дело было, можно сказать, сделано. Теперь предстояло довезти добытые сокровища до Англии, по возможности оставаясь в живых при этом.

Глава 10

В ПОИСКАХ ПРОЛИВА АНИАН...

1

Как всегда перед длинным трудным переходом, Дрейк дал команде отдохнуть. Местом для этого он избрал необитаемый остров Кано в заливе Коронадо. Там англичане вытянули в очередной раз «Золотую лань» на сушу, почистили подводную часть и починили всё, что нуждалось в починке. Потом просто отдыхали, отсыпались, ловили рыбу — в основном тунцов, макрель и бонито, и заготавливали дичь, соля её и вяля, рубили дрова и просушили бочонки, оскоблили их и тогда уж набрали ключевой воды. Дрейк плавал вдоль берегов острова и залива — и однажды наткнулся на испанскую каракку с грузом китайского шёлка, фарфора и резных мелочей из кости и черепахи, тоже китайской работы, — разные там гребни, спиночесалки, коробочки, шкатулочки, зубочистки и прочее. Дрейк забрал всё плюс большую серебряную жаровню. Корабль отпустили и пошли 24 марта на север. К панамским берегам не приближались — а Фёдор уже настроился было встретиться с Сабель. Но «Золотая лань» широкой дугой от берегов Попаяна (ныне — южная Колумбия) подошла прямо к берегам южной Мексики. 4 апреля встретился ещё один испанский корабль — несколько в стороне от оживлённых морских дорог, но владельцем судна, к тому же находившемся на борту его, являлся испанский гранд, — и это многое объясняло. Известно же, что испанский гранд скорее станет писать поперёк линеек, если ему дать линованную бумагу, пусть так будет и неудобно писать, и некрасиво читать!

Англичане подошли к испанцу за полчаса до полуночи. С борта испанского корабля раздражённо прокричали, что так близко нельзя подходить, тем более в темноте: это уже опасно для движения! Но встречное судно не отвечало. Похоже было, что все там спят. Испанцы крикнули погромче, спрашивая, откуда судно. Ответили: «Из Перу», по-испански. Тут испанцы обнаружили, что к их корме подошла шлюпка с этого встречного судна. Из неё грубо заорали: «Спустить паруса!», и в качестве подтверждения прогремели семь или восемь аркебузных выстрелов. Испанцы поняли наконец что дело пахнет пиратами. Но было уже поздно. Через минуту люди из шлюпки уже были на палубе и требовали оружие и ключи. Испанцы послушно отдали требуемое. Тогда англичане потребовали, чтобы капитан или, если он есть на борту, владелец судна отправился с ними. Владелец судна охотно согласился.

Корабль англичан показался испанскому судовладельцу очень хорошим и «вооружённым такой артиллерией, какой я ещё не видел!» А надо заметить, что судовладелец был не купец какой-нибудь там, который немного артиллерии видел на своём веку. Его имя было — дон Франциско де Сарат, и он был двоюродным братом герцогу Медина Сидониа, будущему главнокомандующему Непобедимой армады. На груди дона Франциско сверкал алой эмалью крест с тремя сердцами по концам и одним — нижним концом, переходящим в меч. То был знак ордена Сантьяго — одной из высших военных наград Испании. Дон Франциско увидел Дрейка, прогуливающегося по палубе «Золотой лани», подошёл и... (Это по его словам! Не по Флетчеру или Нуньешу да Силве!)... поцеловал руку адмиралу!

Дрейка такая манера вести себя поразила и даже растрогала. Он повёл дона Франциско в свою каюту, проговорил с ним до обеда (с двух ночи-то!) и пообедал с ним. О чём же они говорили?

Дрейк начал вот с чего:

— Я друг всем тем, кто говорит мне правду, но с теми, кто этого не делает, я шутить не люблю! Поэтому для вас же лучше будет, если вы сами, добровольно, скажете мне сейчас, сколько золота и серебра везёт ваш корабль?

— Нисколько, — ответил дон Франциско.

— Да неужто? А если хорошо подумать?

— Нисколько, сеньор Дракес, если не считать нескольких маленьких золотых пластинок, которыми я пользуюсь как закладками в книгах.

Дрейк помолчал, казалось, оценивая искренность этих слов, — затем нехотя проговорил:

— Ну, хорошо. Пусть так. А знаете ли вы лично дона Мартина Энрикеса?

— Да, конечно. Он же вице-король Новой Испании...

— Всё ещё да. А есть ли на вашем корабле кто-либо из его родственников или что-либо из вещей, принадлежащих лично ему или его близким?

— Нет-нет, сэр!

— Ну ладно. А жаль. Встреча с ним меня обрадовала бы значительно более, чем со всем золотом и серебром Индий. Тогда все бы увидели, как следует держать слово благородному человеку! — И он мрачно, зловеще расхохотался...

Во время обеда дон Франциско опять поцеловал руку адмиралу — когда тот, демонстрируя, что де Сарат может не беспокоиться о своей безопасности и здоровье, покуда находится на борту «Золотой лани», смешал еду с двух тарелок и поменял их местами...

Позже адмирал посетил захваченное судно, лично просмотрел груз, лазя по трюмам, отобрал для миссис Дрейк некоторое количество китайского фарфора и шёлка — и разрешил продолжить плавание... По мнению де Сарата, Фрэнсис Дрейк — «лёг тридцати пяти от роду, с белокурой бородой. Он — один из величайших моряков, когда-либо плававших по морям: и как навигатор, и как командир!» Мнению де Сарата верить можно с большими оговорками. Так, борода Дрейка была уж никак не «белокурой», а откровенно рыжей. А главное — дон Франциско умолчал о некоторых... э-э-э... обстоятельствах, сопутствующих его освобождению. Он бы хотел, конечно, чтобы мир напрочь забыл об этих обстоятельствах. Но молва разгласила — и дон Франциско де Сарат попал даже в одну из бесчисленных комедий самого Лопе де Вега!

Дело было вот как. 6 апреля с утра Дрейк выстроил на шканцах часть своей команды — тех, кому захотелось полюбоваться потехой, — и в присутствии едва сдерживающего радостный гогот преподобного Флетчера... наградил дона Франциско сорванным с его же, дона, груди позапрошлою ночью алым крестом ордена святого апостола-мученика Иакова Компостельского! При этом он произнёс пламенную и оч-чень серьёзную речь. Там упоминалось и о ратных традициях славного ордена, и о паломничестве самого Дрейка вкупе с «неким членом нашего экипажа — совсем юным иноверцем и иноземцем» к мощам означенного великого святого патрона Испании, и о «проявленной храбрости» дона Франциско... Кончена речь была пожеланиями и надеждами. «Дай нам Боже, чтобы все до одного испанские офицеры, генералы — да, впрочем, и солдаты — действовали столь же храбро и понимали обстановку столь же быстро, как славный дон Франциско де Сарат. Гип-гип-ура! А ну, все дружно орём в честь дона Франциско: гип-гип-ур-ра-а!»

2

13 апреля, ровно через неделю после того, как расстался с доном Франциско, Дрейк входил в Гватулько — порт на побережье Гватемалы, небольшой, но важный в каботажном сообщении между тихоокеанскими владениями Испании от Перу до Мексики.

Гватулькианцы в те дни готовились сразу к нескольким следующим один за другим и даже накладывающимся друг на друга католическим праздникам. Полгорода возилось вокруг городской церкви, всячески её украшая: по шпилю колокольни от креста ниспадали гирлянды цветов, опрысканных сахарным сиропом и подсушенных, чтобы не завяли до срока. Статуи святых в храме были протёрты, кое-где подполированы и подкрашены и снабжены простодушными веночками — кто из цветов, а деревянный многокрасочный Распятый — натуральным терновым!

Увидя входящий в гавань корабль, весёлые гватулькианцы обрадовались: они решили, что это — долгожданное судно из Перу с грузом инкских поделок. Но вдруг матрос, раскрашивавший черепицу на кровле церкви в золотой и багровый цвета, тревожно вгляделся, выругался, опрокинул ведёрко с краской, сбросил на головы прихожанам кисти и заорал тревожно: «Да это ж английский корабль!»

Город в мгновение ока опустел. Жители убежали в горы — и могли в безопасности следить за тем, как англичане грабят их дома, переговариваясь шёпотом (им сверху было видно как на ладони): «К сеньору Эчегаррава пошли, в винный погреб. Ну сейчас всё, даст Бог, вылакают и заснут, верхний квартал хотя бы не тронут!» — «Надейся, как же! Французы бы так и сделали. А это англичане, они всё обчистят. Ну, точно, что я говорил! Тащат бурдюки из подвала!» — «Эх, обошли бы моё подворье стороной — святая дева, трёхфутовую бы свечку в храме поставил, честное слово!»

Как же, ни одного дома не обошли стороной! Забрали всё ценное, что попалось. У одного скромного горожанина нашли большой расписной горшок с серебряными монетами в тёмном углу кухни, у другого — шкатулку с необработанными, неоправленными драгоценными камнями. В третьем — золотую цепь, «видом и весом не менее той, что добыл Джон Дрейк, углядев “Какафуэго”. Мы искренне, но, к сожалению, заочно поблагодарили испанского джентльмена, который нам её оставил, удирая из города», — писал преподобный Флетчер об этом инциденте.

Несмотря на паническое бегство, городские власти всё же не забыли о своём долге — и послали гонцов к вице-королю Новой Испании с вестью о нападении Дрейка. Дон Мартин Энрикес тут же уведомил короля об этом. Филипп Второй получил спешное послание дона Мартина в сентябре того же 1579 года. Меры были приняты, но уж было поздно... Дон Мартин призвал всё население вице-королевства к оружию. Откликнулась вся страна. Епископ города Гватемалы распорядился снять с кафедрального собора колокола и перелить их на пушки. Верховный судья вице-королевства сеньор Роблес сформировал отряд в триста человек и по хорошей дороге, идущей вдоль тихоокеанского побережья, форсированным маршем направился к Гватулько. Он предполагал допрашивать пленных на месте, для чего из тюрьмы столицы вице-королевства был прихвачен сидящий одиннадцать лет, со времени трагедии в Сан-Хуан-де-Ульоа, английский матрос Майлс Филип. Как все давние узники испанских тюрем, он почти ослеп, цвет лица имел зеленовато-серый, зубы выпавшие, весь в струпьях и чесотке. Но он не потерял надежду — мечту, во всяком случае, — о свободе. А когда часть отряда сеньора Роблеса отправили вдогонку за «Ланью» на малом двухмачтовом шлюпе, он и вовсе окрылился. Он был счастлив, сидя в кандалах на палубе шлюпа, вдыхая солёный воздух и слушая волшебные звуки парусника в море: скрип такелажа, журчанье воды вдоль бортов, ругань команды и лязг цепей... Он надеялся, что Дрейк победит испанцев, захватит шлюп и освободит его! Увы, догнать «Золотую лань» не удалось. Майлс Филип всё-таки увидел родину, но уж глубоким стариком, много-много лет спустя...

Перед уходом из Гватулько Дрейк простился с Нуньешем да Силвой. Теперь путь «Золотой лани» лежал, как выразился адмирал, «за края карты» — а годы дома Нуньеша были уже не те, да и пользы он уже не мог приносить в неведомых ему самому водах. И по внучатам соскучился, по родному языку... Прощанье было тёплым и трогательным. Напоследок дом Нуньеш сказал:

— Поверьте, адмирал, уж я-то понимаю все трудности и всё величие вашего замысла. Я в юности искал встречи с ещё живыми соплавателями дома Фернана. И я... Я буду молиться Богу, чтобы он дал вам увидеть успешное завершение вашего великого плавания, — чего не дал вашему великому предшественнику, дому Фернану Магальяйиншу!

Старик ушёл на гватемальский берег в слезах. И с увесистым кошельком, вручённым насильно. К счастью, инквизиция оставила португальцу эти деньги — его единственный доход более чем за год плавания с англичанами. Сочли, что по возрасту он вряд ли грабил лично...

Тревога в испанских владениях разрасталась. Она охватила и побережья Вест-Индии, где настолько привыкли к пиратским нападениям, что чувствовали даже некоторое недоумение: как же так? Англичане напали на какую-то вшивую Гватемалу, где на одного испанца десять креолов, на одного креола десять метисов и на каждого метиса по десять индейцев — а их не трогают? Это нечестно! Неправильно! Этого просто быть не может! И генерал Христофер де Эразо вызвался собрать отряд ветеранов-солдат в Номбре-де-Дьосе — и пройти с ними в Панаму по перешейку для поимки пирата! И повёл своих воинственных старичков через дебри...

А Дрейк к этому времени отчалил из Гватулько — ещё 16 апреля — и двинулся далее на север. Гватулько лежит на 14 градусе северной широты. Отойдя как можно дальше от берега, чтобы не напороться на преследователей, Дрейк шёл теперь в водах, где христиан едва ли побывало более, нежели в Магеллановом проливе...

3

Начиналось лето Северного полушария, и в широтах «Золотая лань» шла ещё весьма низких — ну что такое сорок второй градус северной? Это широта Барселоны, черноморского Синопа, Рима. А стало вдруг, рывком — холодно, нестерпимо холодно. Даже Фёдор мёрз! Все канаты на корабле обледенели. Шёл дождь со снегом. Все ползали по палубе кое-как, ибо переход в течение менее чем полусуток от тропической жары к арктическим морозам был уж чересчур резок. Сжавшись под тёплой одеждой, моряки задумчиво обсуждали вопрос: а стоит ли ради пищи, пусть даже и горячей, вынимать руки из карманов или из-за пазухи?

За последовавшие три дня снасти покрылись такой корой льда, что верёвки уже не проходили в блоки. Пришлось палубной команде выходить на вахту с топорами! И всё равно приходилось ставить шестерых туда, где трое нормально справлялись прежде.

Сменив курс, «Золотая лань» подошла к североамериканскому берегу. Пошли вдоль него. Берег простирался в северном направлении. Признаков приближения пролива в Атлантику не виделось. Холод не спадал. Пошли туманы — настолько густые, что «Золотой лани» пришлось отойти от берега миль на тридцать и держать на грота-марсе матроса постоянно, сменяя его ежечасно. Более часа никто не выдерживал и в меховой шубе. Людей охватила тревога. Один только адмирал сохранял обыкновенный бодрый вид и весёлость. И повторял по нескольку раз в день, что ещё чуть-чуть, ещё несколько усилий — и они заслужат великую славу.

Из-за тумана точно определиться по месту было крайне сложно — собственно говоря, невозможно. Но Дрейк пытался. Когда октант показал высоту солнца, соответствующую 48 градусу широты, он решил, что идти вперёд долее смысла не имеет. До каких мест он поднялся на деле, неизвестно. До него севернее калифорнийского мыса Мендосино, достигнутого португальцем на испанской службе Жуаном Родригешом Кабрилью в 1542 году, ни один мореплаватель не забирался. А мыс Мендосино — это сороковой градус всего-навсего.

Дрейк повернул на юг вовремя. Пройди он ещё полградуса к северу — и оказался бы у входа в пролив Хуан-де-Фука, отделяющий от материка остров Ванкувер. Пролив ведёт сначала на восток-юго-восток, и Дрейк вполне мог обмануться, принять его за Аниан... Команда была на пределе сил — второй раз за время этого плавания (первый — это было, разумеется, при вхождении «Золотой лани» в пределы арауканских вод, после ужасной двухмесячной почти бури).

Когда повернули к югу, держа берег по левую руку, плавание пошло гладко, и 17 июня вошли в удобную бухту на 38 градусе северной широты для очередного ремонта «Золотой лани».

4

Эта бухта (та самая, что называется поныне Дрейкс-бей) расположена чуть севернее входа в огромный залив Сан-Франциско, которого из-за частых здесь в любое время года туманов мореплаватели не обнаруживали ещё много десятков лет.

Поскольку вокруг бухты обитали многочисленные индейцы, адмирал приказал строить укреплённый лагерь. Можно и не добавлять, что возглавил эти хлопоты Том Муни. Верно?

Утром второго дня пребывания англичан в заливе Дрейка к «Лани» подплыла небольшая лодка, в которой находился только один краснокожий. Он был совершенно голый, если не считать за одежду браслеты с укреплёнными на них пучками перьев — и на руках, и на ногах. Немножко не доплыв до борта «Золотой лани», индеец начал горячую, длинную и непонятную речь. Он размахивал руками, гримасничал и вскрикивал, рискуя опрокинуть свою зыбкую лодчонку. Потом внезапно, перестав обращать внимание на англичан, повернул лодку и уплыл назад, к берегу залива.

Англичане обменялись мнениями и решили, что индеец приплывал на разведку, а говорил чепуху. Недаром гримасы его не соответствовали принятым всюду. Ну скажите, Бога ради, что бы могла означать такая совокупность жестов: сморщил нос, схватил себя за мочку уха, улыбнулся и щёлкнул зубами?

Договорить индеец им не дал — подплыл вновь и заговорил — причём было очень похоже, что речь он слово в слово повторяет ту же самую! И так он проделал в третий раз. При этом в руках он сжимал аккуратные пучки перьев, отличных от тех, что украшали браслеты. Те были похожи на голубиные, а эти — на вороньи...

Наконец, подъехав в третий раз, он протянул англичанам привязанную на конце палки корзинку с травой «табак». Дрейк приказал тут же показать индейцу ответные подарки. Но тот отрицательно мотал головой, когда ему, один за другим, показывали все эти ножички, зеркальца, бусы, — и только шляпа, обыкновеннейшая матросская шляпа, вызвала в нём откровенный восторг. Шляпу ему бросили, хотя боцман Хиксон ворчал, что новую не выдаст, что так шляп не напасёшься, ежели каждому дикарю по шляпе раздавать... С этого момента и до последнего часа пребывания англичан в этом заливе (хотя по степени защищённости от ветров это была скорее бухта) битком набитые каноэ с индейцами сопровождали шлюпку с «Золотой лани», следуя всюду за нею — но на почтительном расстоянии. Судя по их взглядам, восхищённым и удивлённым, — их принимали за богов!

21 июня Дрейк счёл, что туземцы не имеют воинственных намерений, — и приказал всему экипажу «Золотой лани» сойти на берег. Внутри фортеции, воздвигнутой Томом Муни, раскинули палатки. Затем в укрепление перенесли весь груз «Золотой лани» и начался очередной ремонт корабля...

Во всё время ремонта группа индейцев непрестанно находилась рядом. Мужчины и женщины, старики и дети, бойцы и матери... Одни, проглазев полдня, отходили, но их тут же сменяли другие, причём в строгом порядке: на смену женщине приходила непременно женщина, на смену мужчине — мужчина. Последние, между прочим, приходили с луками и стрелами, но вид у всех был мирный и приветливый. Что радовало Дрейка — что тут не случалось дурацких инцидентов, из-за которых то и дело общение с туземцами прерывалось кровопролитиями, как в Патагонии и Араукании.

Вот с языками было сложно. Должно быть, у здешних краснокожих был очень уж примитивный язык — или же законы их языка отличались от законов английского или испанского языков куда основательнее, чем законы любого другого известного языка...

Приходилось общаться в пределах того, что можно сообщить знаками. Когда англичане попытались убедить индейцев отложить оружие — чтобы не случилось нелепой случайности, — те, к удивлению белых, охотно согласились.

Преподобный Флетчер — дабы не вводить в пагубный соблазн язычников — вновь и вновь силился доказать индейцам, что белые люди — вовсе не боги, он ел в их присутствии, стараясь доказать, что англичане так же нуждаются в еде и питье, как и каждый из них. Но, кажется, не преуспел в этом благочестивом деле...

Понемногу наладилась «торговля»: в обмен на одежду, шляпы, бусы или полотно индейцы приносили птичьи перья, звериные шкуры и мастерски сделанные из оленьей кожи колчаны и сумки. Совершив обмен (который всегда казался им выгодным: ну ещё бы, от богов любая вещь — во благо!), они шли в свои землянки, оглашая окрестности радостными воплями.

Жили индейцы в круглых землянках, крытых кольями, на которые был уложен дёрн. Окон и труб не было, свет попадал внутрь и дым выходил наружу через квадратную дверь со стороною фута в два с половиной. Посредине землянки находился сложенный из камней очаг, вокруг которого на земляной пол были уложены тростниковые циновки.

Мужчины этого племени ходили голыми. Женщины носили тростниковые юбочки и на плечах иногда — оленьи шкуры. Преподобный Флетчер заметил, что женщины в этом племени находятся в полном подчинении у мужчин, даже разговаривают только тогда и с теми, когда и с кем разрешает или прикажет мужчина!

Однажды индейцы в своём селении подняли такой жалобный вой, что Дрейк обеспокоился и приказал готовиться к обороне фортеции, запретив своим людям выходить за его ограду. Но скоро всё стихло — и два дня индейцы не показывались. Потом пришло сразу много их, с мешками «табак». Отдав подарки с таким многозначительным видом, что это даже и не дары, а... жертвоприношения, индейцы поднялись на вершину ближайшего холма и старейшина их произнёс темпераментную речь в полный голос. Затем мужчины остались на холме, а женщины и дети с дарами спустились к лагерю англичан. Их явно обрадовало, когда Дрейк лично принял подарки. Но потом женщины с криками стали кидаться на землю, усыпанную в этом месте остроугольными камнями, — и повторяли это раз до пятнадцати, изодрав тело в кровь. Когда индианки закончили свой ужасный обряд, Дрейк со всем экипажем начал молиться. Индейцы притихли. Пение псалмов привело их в полный восторг, и позже они знаками не один раз просили англичан попеть псалмы...

5

Когда ремонт обшивки подводной части был закончен, «Золотую лань» снова спустили на воду, и Дрейк решил возвратить драгоценный груз в трюмы «Лани». При этом Том Муни настоял на том, чтобы золото было помещено на дно трюма, серебро — над ним и так далее, сверху же всего — тюки полотна.

— Томми, ты хочешь, чтобы шансов опрокинуться у нас было поменьше? Молодец. Поскольку пролива Аниан нам, к сожалению, открыть не удалось, предстоит переход через три океана, прежде чем доберёмся до дому. Неизвестно, какой силы и длительности бури предстоит перенести нашему кораблику...

— Фрэнсис, это правильное соображение, но не оно меня заставило разместить груз именно таким образом.

— Вот те раз? Тогда какое же?

— Такое: водоизмещение нашей «Золотой лани» сто тонн. Если принять к соображению вес нас всех, вес припасов и запасов, а также вес имеющегося груза — станет ясно, что при малейшей течи в трюме осадка «Золотой лани» вырастет настолько, что мы начнём черпать воду при трёхбалльном волнении через фальшборт, — и мы все с нашими деньгами дружненько отправимся кормить рыбок. Вот я и прикинул: поверх всего остального груза пусть лежит то, что не столь жалко и выкинуть.

— Особенно в рассуждении того, что это проклятое полотно впитывает воду и потому резко увеличивает вес при намокании, — вставил сидевший рядом с картой этих мест на коленях Тэдди Зуйофф.

— Да-да, и это...

— Верно, ребятки. Я вот сейчас прикинул — и оказалось, что если мы ничего более не раздобудем до самой Англии, — даже и тогда общая прибыль от нашего рейса составит знаете сколько?

— Ну? — оба собеседника уставились на адмирала с огромным, можно бы даже сказать — трепетным (хотя это «дамское» слово не кажется подходящим применительно к суровым морякам — здесь оно было бы, пожалуй, самым точным) интересом.

— Сорок! Тысяч! Процентов! Прибыли! На! Вложенный! Капитал! — торжественно отчеканил адмирал и замолк, наслаждаясь произведённым эффектом.

Замолчали Том с Тэдди, помаленьку осмысливая сумасшедшую эту цифру. Конечно, это не имеет отношения к величине доли каждого участника экспедиции. Конечно, это пока сугубо предварительные намётки. Конечно, конечно, конечно...

И всё-таки... Это означает, что экспедиция удалась и оправдала себя... Что впереди у каждого участника её — кому Бог даст дожить до её завершения, разумеется, — свобода! Покой на многие месяцы, а то и на многие годы... Возможность самому, без спешки, без риска помереть от голода, выбирать род занятий и место службы... «Гос-по-ди! Дай дожить!» — взмолился каждый из трёх.

Четыреста фунтов на вложенный фунт... Это великая победа. А победителей не судят... Гос-по-ди!..

Примечания

1

Полностью о разговоре с мистером Доркингом, шедшем то по-русски, то по-английски, и обо всех важнейших для Фёдора его последствиях будет рассказано позднее. — Прим. К.

2

Невольничий Берег — прилегающая к океану часть современной Нигерии: штаты Кросс-Ривер, Риверс, Лагос, Огун, Ондо и Бендел.

Content

«Морские псы» Её Величества

Глава 1 ПАРТИЯ ВОЙНЫ И ПАРТИЯ МИРА

1

2

3

4

5

6

7

Глава 2 ЕСЛИ БЫ НЕ ПИРАТЫ... (КОРОТКО О ТОМ, ЧТО БЫЛО БЫ, ЕСЛИ БЫ ДРЕЙК НЕ ОКАЗАЛСЯ «ПОД РУКОЙ» У КОРОЛЕВЫ)

1

2

3

Глава 3 И СНОВА «САМ С УСАМ», ИЛИ «ЧЁРНЫЕ БРИГАНТИНЫ»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Глава 4 БЕРБЕРИЙСКИЕ БЕРЕГА

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 5 ВСЕМ ПРИМЕТАМ ВЕРНЫМ ВОПРЕКИ!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 6 ЗЕМЛЯ ДЬЯВОЛА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Глава 7 МАГЕЛЛАНОВ ПРОЛИВ

1

2

3

4

5

Глава 8 НА СЕВЕР, К ТЁПЛЫМ СТРАНАМ!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 9 ПИРАТЫ В СТРАНЕ СОКРОВИЩ...

1

2

3

4

5

6

7

Глава 10 В ПОИСКАХ ПРОЛИВА АНИАН...

1

2

3

4

5

Примечания