Николай Дмитриевич Бойков

ЗАЛИВ БЕЛОГО ПРИЗРАКА

МОСТ, ПРОВИНЦИЯ, ЛИНКОР

Николай Дмитриевич Бойков — автор нескольких книг поэзии, прозы, пьес, капитан дальнего плавания, романтик и публицист, автор многих идей по проектированию и применению морских катамаранов, сын морского офицера и мальчик из гарнизона, уехавший в первую свою экспедицию из Геленджика на Каспий после восьмого класса.

Первым его приключением стала дорога в школу: мимо казарм, стадиона, поля, по мосту через речку Бельбек, через качинское шоссе, на сопку по тропке, мимо двух дзотов с окопчиками на виду знаменитой севастопольской батареи, полчаса вверх, пока не откроется вид на далёкий рейд, с линкором и горизонтом, и школа над виноградниками совхоза имени Софьи Перовской — просто фантастика!

Почему так подробно? Все подробности — от старых татарских названий до труб линкора — всё отразилось в характере и мечтах, в порыве к движению, увлечённости, в провинциальном отсутствии всяких амбиций, легкости поворотов судьбы и занятий.

Поступал в медицинский, учился на мехмате и в горном институте, окончил литературный и мореходное училище. Работал техником-топографом, техником-геофизиком, судоводителем, стал капитаном дальнего плавания — все это с памятью о мальчишках из гарнизона, башнях батареи из окон школы, мечтах о далёких плаваниях и о белой луне на дневном небе.

Когда послал первые рассказы на творческий конкурс во ВГИК на сценарный и в Литературный институт одновременно, оказалось, что срок официального приёма во ВГИК закончился, но в письме за подписью Марка Захарова предлагалось приехать и поступать. Увы, выехать из экспедиции летом — большая проблема, думать положено быстро — выбрал литинститут, полагаясь на будущее. Будущее увело в провинцию, далёкую как ссылка, по морям-океанам, к письму и творчеству по законам морского жанра. Так пишут в судовом журнале — кратко и быстро, факт раздроблен пунктиром на обрывках времени…

Поэзия и проза, составившие первые книги, были не чётким отражением моря и морской романтики. На море не служат, а живут теми же муками и страстями, что и на берегу, только любовь с навигацией путают , и наколки рисуют мальчишеские — парус, якорь, чайка. Фантастика.

Первые рейсы проявили стремление видеть жизнь шире, чем байки на камбузе и команды на палубе, но владеть механизмом выкладывания слов и событий в буквы и строки на белом листе оказалось не просто. Сложился свой стиль — не торопливый, обрастающий массой подробностей, сочных как спелая вишня. Взгляд обрёл фокус двойного зрения, как дерево в свете заката: яркие краски с одной стороны, с другой — длинная тень мне под ноги… Пытался реконструировать тему приёмом другого жанра: переписывал собственные рассказы в вариантах пьес и киносценариев. Но и этого оказалось мало — попробовал жанр фантастики. А что не фантастика в нашей жизни? Россыпь талантов на свалке страны советов? Капитан и одесситка на Пересыпи? Моряки в африканских клетках? Абрикосовый сад в оранжевом цвете рассвета? Любовь и одиночество за одну ночь? Лёд Антарктиды в бокалах с виски и моряк в космическом корабле? Слова из далёкого детства — более честные и справедливые, чем законы цивилизованного правосудия? Все это из книг «Африканский капкан», «Берега и волны», «Залив белого призрака».

Фантастика реальной жизни и фантастического выживания. Космический робот Финк пытался понять людей, любопытно повторяя приём путешествий «из Петербурга в Москву» или «Гулливера», но потерял свою голову на усталой дороге. Чему удивляться? Сам Лев Николаевич Толстой с его «Анной Карениной» и «Воскресением» не выдержал и ушёл босиком на станцию, бросив труды и книги… Тысячи лет: белая луна в дневном небе, мост через речку, гарнизон, провинция, линкор… Фантастика!

Ничего нового. Антология одной жизни в стихах или в прозе, в морях и на сцене. Фантастика быть вдвоём, один на один — с автором, с книгой, с самим собой.

ЗАЛИВ БЕЛОГО ПРИЗРАКА

Моим друзьям в морях и вьюгах

Улитка по склону Фудзи

Судно замедлило ход. Береговой бриз гнал нам навстречу мелкую рябь, обломки льдин и редкие барашки волн — всё остро холодное и противное нашему приближению. Залив, казалось, остывал на глазах, и воздух его замерзал и сковывал всякое движение, даже ветер вдруг сжался и стих, когда мы повернули в сторону ледника.

Берег смотрел на нас глазом воды, сине-зелёным, настороженным и предупреждающим.

— Он следит за нами, — заметил третий помощник.

— Кто? — Чиф[1] повернул голову.

— Берег.

— Ты ещё скажи, что он открыл глаза от нашего приближения?

— А что?

Третий принял вызов:

— Я читал, что в Якутии мамонтёнок почти ожил, когда его раскопали археологи.

— И побежал?

— Нет, — третий стушевался, — ноги разморозились, а головы у него не было.

— Ты не путай север с югом — здесь пингвины, а не мамонты, — улыбнулся чиф.

На мостике четверо: капитан, два помощника и матрос.

Звуков судового двигателя не слышно — только лёгкая вибрация под ногами. Звуки моря обрезаны контуром рубки — только горсть жестких снежинок в лобовые иллюминаторы бросил шквальный порыв, и они побежали по стеклу, шурша и подпрыгивая, как живые. Разговаривали в полголоса, будто дома:

— Температура воздуха быстро падает, — заметил третий помощник, — было минус двенадцать, а теперь — двадцать. Почему?

— Ледник. — Произнёс капитан одно слово, считая объяснение исчерпывающим.

Чиф глянул на эхолот и произнёс успокоительно:

— Дно ровное, как линия горизонта. Эхолот показывает 92 метра.

— Ледник проутюжил и выровнял. — Капитан посмотрел на горизонт, будто там это было видно, и пояснил кратко: — Здесь он сползает с берега, касается дна и колется ледяными полями, скользя в океанское плавание.

— Дистанция до берега две мили, — доложил старпом.

На мостик поднялся начальник экспедиции, услышав последнюю фразу, спросил капитана:

— Может, нам не надо подходить ближе? Расхождения берегов на картах до шести миль[2], будто они живые и ползают. Это не опасно?

— Не употребляйте незнакомых слов, сэр, — капитан снисходительно покачал головой, — это вредно.

— Капитан второго судна ближе трех миль к берегу не подходит. Соблюдает Кодекс[3] предосторожности.

— Безопасности.

— Да, точно. Разведчиков высаживаем на катер, к берегу они идут сами.

— Что вы говорите? Трёх человек в резиновой лодке вверяют воле волн? Странная предосторожность, вы не находите?

— Почему?

— Шлюпку на воде и в сотне метров не всегда увидишь, а на дистанции трех миль она для нас потеряна. Это, уважаемый, отсутствие хорошей морской практики, а не Кодекс безопасности.

— Им платят за риск.

— Извините, риск — это ответственность капитана. Я её на чужие плечи не перекладываю. Не зарплатой меряю, а людьми. К берегу постараемся подойти максимально близко, чтобы катер наблюдать и отслеживать, а в случае опасности — будем иметь шанс оказать разведчикам помощь.

— Они прошли спецкурс выживания: туман, пурга, холод… Риск — это их работа.

— Моя работа — беречь экипаж. По моей команде на риск идут, по моему разумению — возвращаются.

— Да-да, я помню: капитан на борту — бог. Я не вмешиваюсь. Спросил — ухожу. Я могу записать в журнал наш разговор?

— Разумеется, сэр.

— Спокойной вахты, как у вас говорят. — Начальник экспедиции привычно поправил рукой живот, направляя его с мостика.

— Сэр-начальник! — иронично промолвил чиф, когда дверь за сэром закрылась. Капитан посмотрел на помощника и тот понял, что комментарий не нужен. — Простите, мастер[4].

Прошло еще полчаса. Голос третьего помощника затрепетал, как флажок от ветра:

— Глубина пошла вниз! 120, 165… Вверх! 90, 95, 80… Вниз: 130,148,171… Вверх: 127, 70, 50… Горы какие-то.

— Такие же, как и на берегу. — Старпом повернулся к рулевому: — Будешь голосом эхолота! Сможешь?

Рулевой начал считывать показания глубины с интонацией автомата:

— …57, 75, 94, 111, 62, 78, 151…

Юра перешёл к штурманскому столу.

Капитан взял чашку кофе:

— Добро. Ход сбавить до среднего. Предупредить машину о возможности маневров… Боцмана — на бак! Пусть оденется потеплее. Сейчас повернём в залив.

— 150,140,130,105… Дно выравнивается…

Судно задрожало от порыва ветра, прилетевшего из-за мыса. Загудели мачта и ванты. По всему корпусу прошла реактивная дрожь и отлетела, как стая испуганных птиц.

— Зыбь метр-полтора, ровная.

— Это хорошо, чиф. — Капитан повернулся к старшему помощнику. — Теперь самое важное — вместе с Юрой замечайте на воде изменения цвета и водовороты.

— На карте подводных препятствий нет, — отреагировал третий, молодо и уверенно. — Промеры делали с борта английского эсминца. Это на карте написано.

— Юра, а вы прочитали в лоции, что в акваторию залива эсминец не заходил, съёмку прибрежной зоны выполняли по льду, выборочно, между торосами и полыньями.

— Не читал. А как же тогда мы подойдём ближе?

— Зыбь рвётся и крутится над мелководьем, понимаете, Юра?

— Не понимаю.

— Видите на берегу фигуры чёрных скал? Они говорят о местных особенностях геологии: столбами стоят над заснеженным полем. Вон тот, справа, метров сто высотой. Так они и под водой стоять могут.

— С берега в море не спустятся, — Юра улыбнулся и развёл руками для наглядности. — Нам не опасно.

— Сомневаюсь, что не опасно. Рельеф берега продолжает геологию дна. Продолжает и демонстрирует нам с вами: «Смотрите, господа штурмана, на эти восклицательные знаки! Смотрите и предполагайте стоячие фаллосы под волной». Вспомните, как далеко в море тянется белый прибой от скалистого мыса в штормовую погоду? Волны пляшут на мелководье, как ангелы над покойником. Поэтому мы и крутимся уже два часа, присматриваемся. К малоизвестному берегу безопаснее подходить не в штиль, а в хорошую зыбь, господа помощники.

— Нас такому не учили.

— Учитесь.

— Сомневаться в карте? — обиделся Юра.

— Сомнения рождают вопросы. — Капитан опять смолк, поднимая к глазам бинокль.

Молодой помощник не успокаивался. Разговор отвлекал от дурных предчувствий, он снова посмотрел на мастера, спрашивая почти шепотом:

— Разве капитанам позволено сомневаться?

— В сомнениях — наша суть.

— Чья?

— Ваша, моя, чифа… Но сейчас, Юра, вахта, берег, опасности. Не отвлекаться. Хорошо?

— Ясно. А вы — каким картам больше доверяете, господин капитан? Голландским? Британским? Русским? Или карте немецких подводников? Такая в них разница по координатам, видели? Сэр заметил…

Старший помощник строго глянул на третьего, будто хотел сказать: «Тебе же дали понять — не отвлекайся! Не понял?» Матрос на руле даже втянул голову в плечи, ожидая реакции капитана. Но капитан, видимо, услышал в вопросе молодого нечто важное для себя, а может, для всего экипажа, ведь давно известно — капитан на мостике только вздохнёт, а по каютам волнение с беспокойством… Капитан произнёс совершенно обыденно:

— В прибрежном плавании не координаты важны, а береговая привязка деталей. Штурманская тетрадь китобоев и охотников за морским зверем важнее и интереснее, может быть, чем карта Адмиралтейства. Многие сюда приходили, волновались, и такие же, Юра, вопросы задавали капитанам. Потому что хотели вернуться домой. Это нормально. — Капитан расправил плечи и добавил молодцевато. — Под берегом не забалуешь. Координатами не защитишься.

— В океане идти спокойнее, — сказал старший помощник, — разве только на кита наедем?

— Так он унырнёт от нас, — догадался третий.

— Прибрежное плавание, господа помощники, это самая лучшая практика для судоводителя. Рефлекс определяет сознание.

— Как это?

— Так это. Не уверен — не подходи. Рефлексом боишься, а сознанием делаешь. Со знанием! Слышишь смысл? Рефлекс — от природы, знание — от тебя.

— Со-зна-ние… — Юра запутался в вопросах и ответах. — А смерть?

Капитан опустил бинокль:

— Смерть тоже осознанна, к ней долго готовишься. И сознание нас защищает.

— От смерти? Как?

— Ты её не увидишь. Перед тем, как умрёшь, потеряешь сознание — ни боли, ни страха, ни смерти.

— А даты на камне?

— А тебе эти цифры зачем?

— А если…

— Смерть не стоит такого внимания, думать надо о жизни, — капитан сменил тон: — Вахту никто не отменял! Усилить наблюдение!

На мостике все притихли. Только рулевой продолжал озвучивать показания эхолота. По мере движения судна ледник смещался к корме. Из белого безмолвия прорисовался мыс, открывая перспективу маленькой бухточки, переполненной птичьими стаями и лежбищами морского зверя. Старший помощник метался с биноклем с крыла на крыло. Матрос на руле был опытный, успевал видеть всё. Молодой помощник заметно волновался, вглядываясь в холодные волны. Берег приближался, поднимаясь в небо, как японская улитка по склону Фудзи.

Юра — третий помощник

Юра оглянулся на стену ледяного поля.

— Господин капитан! Ледник над заливом как радуга стал: красный, оранжевый, жёлтый зелёный, голубой… А конус вершины белый и яркий! — голос молодого помощника опять трепетал флажком.

— Молодец, Юра, что вы это замечаете. И не волнуйтесь так, всё будет хорошо.

— Слева пятнадцать, два кабельтова, водоворот крутится. Как будто там кит нырнул. Я на крыло выйду. — Старший помощник направился к правой двери.

— Куртку и шапку, чиф! — коротко произнёс кэп, не отрываясь от бинокля. — Дверь рубки открылась и закрылась, выпустив чифа и впустив порцию свежего ветра. — Юра, место на карту! Постарайтесь брать больше пеленгов — на водоворот, на мыс, чёрный камень над снегом.

— Есть, делаю! — Юра уже был у штурманского стола. Молодой голос выдавал его возбуждение, и капитан улыбнулся своей странной мысли: «Был счастлив и я молодым помощником…». Но произнес другое:

— Место на карту наносить каждые две минуты. Под берегом может спружинить течение. Нам это надо заметить. Очень важно.

Вошёл с крыла чиф:

— Есть член подводный, и пена волны холодной.

— Стихи?

— Стихия.

— Наблюдать внимательно… Пеленг на него постоянно…

— Облако на ледник садится…

— На высоком мысу хороший ориентир…

— Второй волноплеск! Справа десять, дистанция четыре кабельтовых… Там скала с ледяной шапкой…

— Есть место первой подводной! Три пеленга сошлись…

— Добро, Юра, добро.

Через сорок минут стали на якорь. Голос третьего помощника звучал радостью первооткрывателя:

— Глубина десять метров. Правого якоря три смычки на грунте. Дистанция до берега… Залив Белого призрака!

— Название откуда?

— Сам придумал… — третий помощник чувствовал себя на вершине глобуса. — Можно?

— Можно, Юрочка.

— А зачем нас сюда прислали, капитан? Воздух — минус 35!

— Увидеть Белого призрака.

— Моего? — рассмеялся молодой.

«Не дай бог, услышит и придёт…», — подумал чиф и хлестанул себя по губам, чтобы никто не услышал. На берегу что-то сверкнуло, может, солнечный луч по снежному полю, но мысль испугала догадкой: будто кто-то стоит в глыбе льда, замороженный намертво, только глаз один светится и следит, прищуренный, как в прицел.

— Чиф! За погодой смотреть в оба. Здесь по три циклона в сутки меняются. Море шквалов, китов и зверя. Катер на воду, связь с разведчиками постоянно. Теперь наша главная опасность — разведчики.

— Почему, господин мастер?

— Читай историю морей и океанов: инициатива на флоте наказуема, — хохотнул старший помощник. — Разведка — главная инициатива.

— Разве может от них опасность? Они сами везде, как заноза?

— Именно поэтому, Юра, — ответил капитан.

— Не понимаю? — Юра, показалось, даже обиделся. — Они отчаяннее любого из нас. Куда угодно пойти могут. Не задумываясь!

— Потому и опасные. Они ведь и нас за собою потянут. Туда, где обычному человеку смерть. Вы, Юра, готовы?

— Я же не экстремал!

— Потому нам за ними в два глаза смотреть придётся. Понадобиться — в десять глаз смотреть будем. Мы в ответе за них, мы им прикрытие, база и вахта. Бережём, если мерить по жизни. Кроме нас, никого у них нет. И никто их не знает такими, по-звериному осторожными, по-зме-иному острыми. Никто не поймет безрассудности. Никто не спасёт, кроме нас. Понятно? В этом вахта и жизнь.

— Чтобы их возвращение не пропустить?

— Чтобы всем нам в героев не играть. Очень не люблю подвигов. — Капитан умолк.

— Почему?

— Потому что подвиг одного, как правило, это небрежность другого. Не ясно? Один — не доглядел, отвлекся, зачитался… Другой — поймал кураж эмоций, укол адреналина… На мостике от этого аврал, звонки, призыв на подвиг. Представьте, Юра, вы — на вахте, вам — спасать, приказывать и посылать в ночное море. Кого пошлёте? Чья судьба? От ваших слов и чей-то подвиг, чья-то смерть, а вам, быть может, тюрьма, медаль и слёзы мамы…

— А кто пойдёт, господин капитан?

— Всегда найдутся в экипаже. Сложить нас вместе, мы — уродливая сороконожка, сложное и смешное чудовище. В машине с мазутом, на камбузе с ложкой, во сне — суетимся, смеёмся, ворочаемся. Когда надо — стучим башмаками по трапам и палубе. Готов? Не готов? В море мы все как волна, то ли падаем, то ли растём до неба.

Капитан разговаривал с третьим помощником. Старший выходил на крыло, разговаривал по телефону с машиной, звонил боцману, делал записи в черновом журнале.

— Не устал ещё, чиф? На тебя вся надежда… Я в каюте, если что, — буду мигом.

— Работаем, капитан. — Чиф улыбнулся, он любил оставаться на мостике главным.

Сгущёнка. Шахматы. Романс

Разведчики были шустрые. Катер со снаряжением готов и проверен с вечера, висел за бортом с утра, лёг на воду и рванул к берегу, казалось, мгновенно, как только чиф вышел на крыло и махнул «добро». Когда проходили под крылом, он показал большим пальцем вверх, на удачу, и двое из троих в катере повторили жест, широко улыбаясь. Третий жадно вглядывался в береговые торосы и камни. Они все были внешне разными, но каждый считал себя самым удачливым. Вне опасности они ощущали пустоту и ненужность. Другие, нормальные и обычные, ощущали напряжённость пространства, когда оказывались рядом с разведчиками, как будто они притягивали к себе беду, как магнит тянет стрелку компаса. Трещина под ногами или небо на голову — это им только смех и прыжки через лужу.

Чиф поёжился и ушел в рубку, продолжая наблюдать и мурлыкать «песни якута», который, как говорят, что видит и делает, то и поёт: «…На берег ушли трое. Задача — поиск подводной лодки… Какая тут может быть лодка? Откуда? Чья? С какой целью? Фантастика… Связь с разведчиками постоянно. Доклад — каждые пятнадцать минут… Старший в группе… Странно, сэр-начальник ничего не говорил, но по судну гуляет версия, что лодку отправили в ледяное поле, как ракету к Большой Медведице. Кто произнёс это первым? В группе разведчиков два бывших десантника и один геолог. Интересно, а что они думают о своем задании? Юра-третий сегодня нервничал на мосту, и я его понимаю…»

Третий помощник лежал на диване в своей каюте и думал, что ему замечательно повезло: чуточку страшно, слегка не понятно, таинственно и интересно. Многое его удивляло и всё радовало. Мир крутился в нём, как котёнок в тёплых руках.

Юра вспомнил вчерашний вечер, разговоры в кают-компании. Разведчики сидели вокруг обеденного стола. За шахматным — старпом и радист доигрывали партию, радист явно демонстрировал мастерство, а чиф — любительскую непредсказуемость и атаку. В углу на диване шёл вялый разговор о береговой жизни: вопрос — ответ.

— И как ты сюда попал? — Хочу найти кортик подводника. — Под водой? — Нет, во льду. — Подводник на лыжах потерял кортик? — Все засмеялись.

Самый молодой из разведчиков прислушивался и присматривался. Ему и вопросов не задавали. «Самое главное на борту — быть нужным и никому не мешать, — так сказал капитан, когда Юра прибыл на судно. — Экипаж — это такая сорокоглазка, сороконожка и сорокоеж-ка…» Юра запомнил. Второй из группы экстремалов ел ложкой сгущёнку, две пустые банки стояли рядом, а болельщики сидели вокруг.

— Экстрим, ты скоро превратишься в сгущёнку, — заметил чиф. — Пьёшь её, как на подвиг решаешься.

— Люблю поесть сладко, грешен.

— Флот и камбуз — рай для грешников.

— Умеешь ты, чиф, сказать доходчиво, — заметил радист, на минуту забыв о шахматах.

— Доходчивей бывает только мат, марконя[5]! — чиф тронул пальцем короля.

Радист-гроссмейстер похохатывал над сладкоежкой и пропустил мимо ушей:

— Сгущёночный, беспредел творишь! А каков предел твой?

— Без воды и чая могу выпить семь банок сгущёнки, — сказал экстремал, который шахматами не интересовался, показал всем пустую третью банку и поставил её на стол.

— Съешь ещё баночку, просто так? — предложил кто-то.

— Просто — это трудно. Просто так — не интересно. Я интерес люблю. Найти кортик подводника — это мне понравилось. Хорошая идея.

— Мат, — повторил чиф радисту. Все напряглись и посмотрели на шахматные фигуры. Радист вскочил с места и прошептал изумленно:

— Мне? Я думал, ты о нецензурной лексике, а ты и шах не объявлял?

— И шах, и мат, гроссмейстер. Думай, как есть.

Радист ещё никому не проигрывал, в кают-компании повисла тишина: как поведёт себя гроссмейстер? Но тот, похоже, считал на много ходов вперёд и теперь хотел выжать пользу из проигрыша, поучал победителя тоном тренера:

— Ты играешь без шахматной логики. В шахматах всё по теории. Я же давал тебе книжку с правилами. — Радист развёл руками. — А ты рубишь фигуры, как лесоруб. Где тебя учили?

— Я выиграл или нет? Горбач, ты самый умный здесь, это мат или нет?

— Конечно, чифуля. Практически. У самого гроссмейстера выиграл. Факт.

— А чего же он не признает факта? — чиф жаждал фанфар и признания.

— Марконя, — голос у Горбача спокойный и тихий, — не мучь чифа. Не надо приза. Скажи ему слово. Я дам ему гитару. И всем будет хорошо?

Радист встал и протянул победителю руку:

— Признаю. Только не задавайся. Это случайно. В теории ты слабак. Но тактика у тебя пробивная. Ценю. — Он вдруг улыбнулся, и все засмеялись. Чиф сразу смутился, принял пожатие, стал извинятся:

— Случайно получилось…

— Победа, друг, случайно не приходит. Поздравляю! Ты сегодня на коне. Грудь вперёд!

Чиф шевельнул плечами и грудью, стушевался, расслабился, развёл руки в стороны, потянулся за гитарой. Она, показалось всем, потянулась к нему сама, слегка зазвенев:

— «Две гитары за стеной жалобно заныли, с детства памятный напев… ты ли это, ты ли?..» — Старпом пробежал по струнам громким аккордом и перешёл на романс, прошелестев скороговоркой: «исполняет автор…»

Я жил в любви, любил грешить и тратить,

Улыбки женские, как воздух, целовал…

Как верный пёс, тебя касался лапой,

Как верный раб, я радовал и звал…

Не замечал я горестей и муки,

Не испытал раскаяний и слёз,

Любую рану мне лечили руки Твоей любви и нежных, прежних грёз.

Я так спешил твой взгляд окутать счастьем,

И каждый пальчик поцелуем я ловил…

Когда умру, не надо соучастья,

Скажите так: он умер от любви…

Всегда с тобой останется улыбка,

Всегда с тобой останутся слова.

Мой милый друг, ты так ко мне привыкла,

Как слушать музыку привыкла голова.

Играй и пой, пусть кто-то будет слушать.

Играй, мой друг, пусть сердце отболит,

Иных лекарств — гитара будет лучше,

Молчанье — поцелуевый мотив.

Раздались аплодисменты. Радист объявил громко:

— Я сегодня проиграл — ставлю на победителя: три банки сгущёнки! Кто может спеть не хуже?

Экстрим-сладкоежка среагировал первым:

— Эх, не потяну, мой талант — ложка. — Никто не засмеялся. Талантов у «ложечника» было два — сгущёнка и метание ножей.

Повисло молчание. Молодой экстрим, которого все называли «геолог» протянул руку к гитаре. Все замерли от неожиданности. Попробовал струны — гитара, как будто бы, сопротивлялась. Молодой сказал просто: «романс».

Прошли года, но так случилось,

Опять с тобой мы встретились вчера…

Твои глаза, зелёные, лучились, Затанцевали наши вечера.

Смеёшься ты — и мне не удержаться.

Летит звезда — желанье загадай!

В том нет греха, успей ко мне прижаться,

И губы мне доверчиво отдай.

Я позабыл, но ты не позабыла,

Что столько лет в объятиях чужих,

Тебя любил, а ты меня любила…

Скажи — зачем? А лучше — промолчи.

А жизнь на всё своё имеет право.

Любимая, зачем мы разошлись?

Любовью мы, наверное, играли?

Наверно, так играла с нами жизнь?

Вечерний час — моей любви улика,

Безумно танго одинокое звучит,

О чем ты думаешь, скрываясь за улыбкой?

Скажи слова, а лучше — промолчи.

Все дружно захлопали. Старпом сделал строгое лицо и спросил с вызовом:

— Ты откуда такой прыткий?

— От папы с мамой.

— А почему экстремал? Чего хорошего в экстриме? Башку потерять хочешь?

— От любви лечусь, — сказал геолог откровенно. — Хочу избавиться.

— Зачем? Люби дальше. Жизнь не кончается. Клин клином вышибают!

— Я не страдаю…

— Врёшь? Страдаешь… — Чиф повернулся к старшему экстриму, сказал шутливо: Горбач, обидишь геолога — не спущу! От риска его не оттаскивай — пусть он раны душевные собственным страхом смазывает. Быстрее пойдёт лечение.

— А может не надо быстрее, чифуля? Пусть остаётся с нами?

— Умный ты, Горбач. Везучий. Такого романтика прихватил. Уважаю.

— Могу дать совет, — произнёс любитель сладкого, — лучшее лекарство от любви — сгущёнка. Любовь с первого взгляда!

— Любовь с первого взгляда экономит время!

— А у меня была история… — начал кто-то, и все загудели одобрительно.

Стало легко и душевно. Молодой перебирал струны. Количество пустых банок перед экстремалом увеличивалось. Жизнь демонстрировала аппетит и желания. Это было вчера. Это было ещё до прихода Призрака.

Разведчики

Старпом на мостике поучал второго и третьего помощников:

— Вы должны не только наблюдать за береговой группой, но и предполагать их поступки и действия. Будто вы с ними одно целое, амёба, распростёртая над морем и берегом. Что вы о них знаете?

— Старший группы — Горбач, бывший подводный диверсант, 48 лет. Второй — Чемпион и десантник, 32 года, любитель сгущёнки. Третий — Геолог, 25 лет. Что ещё? Цирковой!

— Почему «цирковой»?

— У него всё красиво. Его так Горбач с десантником окрестили.

— Экстремалы. Движений много, а мозгов мало, — ввернул второй помощник, как штопор в пробку.

— Кто идёт в экстрим?

— Туда не идут…

— Туда попадают, чиф. — Второй и третий помощники смотрели на старшего весело.

— В экстремалы, Юра, идут добровольно. Не от недостатка мозгов, не от желания получить деньги, а от страсти поиграть с собственным страхом. Есть такая болезнь. — Чиф постучал пальцем по косяку дверного проема, а потом — по голове. — Где это дерево поближе? Синдром спускового курка. Зачем? Посмотри на наших разведчиков. Старшой — от тоски по погибшим друзьям — это понятно. Чемпион — чтобы снова себя уважать за победу.

— Из сгущёнки?

— Не смейся над слабостью человеческой. Чемпион — он и со сгущёнкой первый… Цирковой — от несчастной любви — пусть поёт. Любовь не каждому удается. Это такой экстрим, что случись он с тобой хоть однажды — счастья тебе и моя уважуха. Тебе не понять, а хочется.

— А нам — выгодно. Есть кому на лёд идти или под корму нырять.

— Когда ты на винт намотаешь?

— Случайно! Сколько можно вспоминать?

— Правильно, уважаемый второй помощник. Потому что ты, если падать будешь, то с криком и матом. А они, безголовые, падают молча и маслом вверх. Дзюдо. Красиво. И бутерброд не портят. Потому что не просто профи, а в рубашке родились.

— Я тоже мог бы быть, — обиделся второй помощник, — но служил в стройбате.

— Причина.

— А зачем они ходят на берег?

— А что они ищут, чиф?

— Точно не знаю, но должны найти нам эту чёртову подводную лодку. Четвёртое место меняем, а следов её нет. На Горбача вся надежда — везучий он, гад.

— А на лодке что? Золото?

— Мертвецы. У каждого в голове дырка.

— От пули?

— От тайны. Чтобы не проговорились.

Горбач был не просто старшим, он был главным. Это чувствовалось во всём: он первым выпрыгнул на торчащий из воды камень, чуть коснулся его носком, чуть взлетел, взмахнув обеими руками, как птица, и стал на берегу, оборачиваясь белозубой пастью вожака. Голос у него был ровный и мягкий, как упругий поток:

— По одному! Катер — тянуть! Снаряжение разобрали… Контрольное время… Чиф, как слышно? Мы на месте. Работаем. Как понял? Приём…

— … Чиф, ответь Горбачу. Вышли к расщелине. Идём вверх. Конец связи…

— … Чиф! Я — Горбач. Продолжаем маршрут. Всё в порядке…

— … Чиф… Изменений нет. Возвращаемся к лодке…

— … Привал, пять минут. Замечаний нет… — Паша Горбач положил радиотелефон в карман, оглядел напарников, остался доволен. Спросил младшего: — Ты как, циркач?

— Нормально. Почему спрашиваешь?

— Не обижайся. Наколку горного стрелка на плече твоём видел. Предчувствия есть?

— У тебя срок больше, ты и командуй.

— Сроками только политики с уголовниками себя выделяют, а мы — змей трёхглавый: шесть глаз, шесть рук, три головы и хвост. Одна команда, понял? Не отпадай. А ты, Андрюха, что видел?

— На белом много не увидишь. В одном месте квадрат прорисовался, как крыша под снегом. Что нам сэр про вмерзших в лёд подводников намекал?

— Чтобы мы не замёрзли, наверное?

— Здесь во время войны целая армия подо льдом осталась. Следов не нашли. Одни фантазии, — блеснул информацией циркач.

— Верно. Американцы свой флот присылали — найти и уничтожить. Еле ноги унесли, с кем воевали — не поняли. Адмирал в психушку попал, лётчики летать отказались…

— Полярка. Лёд, мороз, мистика.

— Ледяной вулкан есть, ледяные пещеры, горячие реки…

— При минус тридцати? Не сочиняй, циркач.

— Я ещё и геолог. Здесь вулкан выше четырех тысяч метров, в нём — озеро горячей лавы, река и красный водопад… — парировал молодой.

— Водопад? В Антарктиде?

— Красный?

— Вода из вулкана ржавая.

— Врёшь?

— Точно говорю вам.

— Трубы ржавые, что ли?

— Оксид железа. На белом снегу — ярко!

— Ну, циркач, всё у тебя красиво получается. Оксид железа. Есть такие слова? Фантастика?

— Геология — наука фантазий. Рождение Земли, рождение камня, природа воды и тайна золота — это все геология!

— На пальцах?

— На знаниях и интуиции. Мысленная связь с природой.

— Что-что? Переведи!

— Сочинять нам не надо, циркач. Мы сейчас с тобой на краю жизни. Чувствуешь?

— Здесь не край жизни, а вход в тайны смерти. Священный Грааль.

— С чем его едят?

— Это не камбуз. Грааль — Святой напиток в драгоценной чаше. Прощает грехи и придаёт силы. Его тысячу лет ищут, не каждый увидит.

— Кому-нибудь помогло?

— Рейх торопился открыть здесь путь в Космос…

— Воевать надоело?

— Армия осталась без дела. А куда её денешь?

— Я понял, немцы думали здесь отсидеться и пустили слух о летающих тарелках. Рекламный ход?

— Вроде того.

— Где они теперь?

— Пьют пиво в ледяных ваннах. Ждут лучших времён и команды «стройся!».

— В каком смысле? Климат изменится или сами на войну проснутся?

— Не знаю. Я это в интернете читал.

— Интернету верить нельзя, — заметил Чемпион. — Интернет для мозгов — смерть. От интера только одно спасение — женщина. Только вы, молодые, про женщин совсем забыли.

— Тебе не идёт быть умным, Чемп. — Молодой посверлил пальцем у виска. — Нас и экспедицию, вполне может быть, послали сюда проверить — замёрзла армия или жива?

— Меня? Армия сюда не пойдет! Армия — умнейший зверь! Я в армии человеком стал, цель в жизни увидел.

— В армии свои приёмы — цель жизни мишенью поставят.

— Как бабушку на панель? — чемпион засмеялся, потом возмутился. — Ты на что намекаешь?

— Правильно. Ты среди нас — самая крупная мишень, чемпион…

— Хватит тупить. — Командир остановил их просто, как по головке погладил. — Глупо. Работать будем так. Первое — уходим из зоны видимости судна, пусть нас потеряют. Сами с усами. Второе — подводная лодка, если на неё нам указали, единственная зацепка, подо льдом её искать не надо, она где-то под берегом.

— Точно. Уткнулась в скалу, как пробка в бутылку.

— Хорошая мысль, Чемп. Искать в скале вход в подземную бухту.

— Его, может, лодкой и обозначили.

— Обозначили и закупорили.

— И заминировали.

— Не исключено.

— Вход к подземным причалам замерзать не должен, значит, там выход тёплых источников…

— Молодец, геолог.

— Над ними клубится пар или висят ледяные козырьки, облизанные подогретым воздухом… — Циркач дыхнул паром в ладони.

Горбач посмотрел на небо. Снова достал телефон:

— Судно! Я берег! Что с погодой?

— Берег! Я судно. По прогнозу через пару часов ухудшение видимости, ветер умеренный. Снег пойдёт. Предполагаем ждать вас в этой позиции.

— Вас понял. Наша автономность трое суток. Потеряете из виду — не беспокойтесь. Сгущёнки хватит, — посмотрел на часы-GPS — дистанция до судна пять с половиной миль. Видимость триста метров…

Через два часа:

— … Рутина. Местный ветер по белому насту. Как белые мыши бегут по снегу. Температура минус 27. Подъём крутоват, вспотели…

— … Идем под парусом. Экономим аккумуляторы. Ветер свежий. Берег — лёд в пене прибоя.

— … Режим связи прежний…

— … Обогнули мыс. Скала, высота метров семьдесят. Трещина в скале расширяется к воде чёрным провалом, ширина метров двадцать — двадцать пять. Входим под своды. Вода чистая, дна не видно. Течение упругое, как река, очень тепло… Дистанция от судна семь миль к весту…

— Чиф! Это Чемпион. Докладываю. Горбач с геологом ушли вперёд. Я вернулся для связи, под сводами связи нет. Следующий сеанс через пять часов. Вашего вопроса не услышал. Спокойной вахты.

Анабиоз

На мостике были двое — капитан и начальник экспедиции.

— В действительности всё не так, как на самом деле, — произнёс капитан задумчиво.

— Что-что? — переспросил начальник экспедиции.

— Присказка такая.

— Глубокая мысль?

— Самые глубокие мысли приходят в голову, когда оказываешься на мели. Так на флоте говорят. — Оба посмотрели друг на друга. — Давайте, сэр, на чистоту. А то анабиоз какой-то.

— Анабиоз? Откуда вы знаете, капитан?

— О чём?

— Что вы знаете про анабиоз?

— Вы что, сэр, издеваетесь? Что мы здесь ищем? Почему именно здесь? Я должен обладать первичной информацией. Иначе я не смогу реагировать адекватно и принимать решения, когда, как вы сегодня упомянули, случай грянет.

— Решения принимаем не мы. Но в главном согласен с вами. Приоткроем карты. — Начальник экспедиции, казалось, и сам хотел поделиться тяжестью своего секрета: — В чем суть экспедиции? Многого открыть не могу, да и не знаю, скажу главное. Об остальном будем догадываться вместе. Судно и экипаж — наживка. Задача — найти и выманить изо льда резерв армии, оставленный здесь полвека назад.

Кто финансирует и кто подогревает идею — не знаю. Могу предположить — власть. Какая-то власть. Геи хотят больше прав, проститутки правят правителями, солдаты требуют пива, политики рвутся перекраивать границы, генералы — перекраивать мундиры. Что делать? Мир — это искусство. Искусство требует жертв. Военное искусство требует жертв больше, чем все прочие. Это преамбула.

Полвека назад здесь готовили новую базу Рейха. Об этом много писали, шумели, молчали. База была создана и законсервирована. Армия — заморожена. В буквальном смысле. Предвижу вопрос. В этом вся суть. Наука решила тему анабиоза. Армия упакована, как рыба в рефкамере. В Космос, в следующее тысячелетие, на будущую войну? Армия ждёт, кто её разогреет и пустит в дело.

— Мы ищем горлышко с пробкой, чтобы выпить немножечко войны?

— Да.

— В Антарктиде? Спят подо льдом воины Рейха? И не могут проснуться, без нашей помощи?

— Наша задача — найти. Будить армию придут другие. Будильник, кстати, на втором судне.

— А как они будут служить без фюрера? Кому?

— В этом вся фишка. Заморозить легко, оживить — проблема.

— Ты же сказал — научились?

— Стрелять — пойдут, а имя — не вспомнят. Биороботы. В голове — лёд, в желудке — лёд…

— Без еды воюют? — съязвил капитан. — Без позывов в туалет? Экономно.

— Вы поняли. Кто платит музыку, тот и гуляет девочку.

— Вы давно это знали?

— Нет. Меня нашли через интернет, предложили работу, заплатили аванс.

— А наши разведчики? Горбач и его группа? Они знают, какая встреча их может ждать? Ведь у спящих во льду есть, наверно, охрана? А может, смертельный вирус? А может — минное поле и шмайсеры[6]?

— Возможно. Наверно. Не надо эмоций. Мы оба — служители чужих интересов. Аванс получили? Вперёд! Больше сказать ничего не могу. Да и вам, видимо, надо подумать. Ухожу. Нам обоим надо быть в форме.

— У вас есть контакт с Заказчиком?

— Интернет. Я — отправляю. Он — командует, если считает нужным. Я играю на него. Вы играете на меня.

— В каком смысле?

— Я тоже хочу вернуться живым. Капитан на борту — бог. Я на это надеюсь.

Сэр, начальник экспедиции, вышел. Бог поднялся с капитанского кресла и подошёл к иллюминатору, хотел посмотреть на море, но снег плотно забил стекло белым. Было непонятно — ночь за бортом или день?

Капитан позвонил на мостик:

— Есть связь с разведчиками?

— Две минуты назад они дали отбой сроком на пять часов. Я выходил на крыло и сейчас собирался звонить вам. Плотный снегопад, видимость — ноль.

— Продолжайте наблюдение.

Капитан сел к столу, открыл компьютер. Набрал свой вопрос: Что такое анабиоз?

Анабиоз — временное замедление или прекращение жизненных процессов в организме под воздействием внешних или внутренних факторов. При этом дыхание, сердцебиение и другие жизненные процессы замедленны настолько, что могут быть обнаружены только с помощью специальной аппаратуры. Анабиоз наблюдается при резком ухудшении условий существования (низкая температура, отсутствие влаги и др.). При наступлении благоприятных условий жизни происходит восстановление нормального уровня жизненных процессов… Явление анабиоза при высушивании и охлаждении используется для приготовления сухих живых вакцин, длительного хранения клеточных культур, консервирования тканей и органов. Имеются данные о возможности введения млекопитающих в состояние анабиоза с помощью таких газов, как углекислый газ, аргон, сероводород и пр.

Погружение космонавтов в анабиоз было предложено как один из способов для длительного межзвёздного или межгалактического путешествия человечества. В таком случае отпадает необходимость в корабле поколений. Нужны лишь «смотрители», контролирующие наибольшую часть замороженного населения корабля. Это позволит значительно экономить ресурсы, необходимые для поддержания жизнедеятельности экипажа и пассажиров.

Фактические примеры выживания людей, находящихся длительное время в состоянии гипотермии:

1999 год. Анна Бодженхолм, шведский радиолог, пробыла в ледяном озере подо льдом в течение 40 мин в состоянии гипотермии. Её температура тела снизилась до 13,7 °C. После реанимационных мер пришла в себя практически без повреждений головного мозга.

2001 год. Пауль Хинек, двухлетний ребёнок провалился в сугроб, температура тела снизилась до 18 °C. Провел так несколько часов в состоянии гипотермии. Все функции организма восстановились полностью.

2006 год. Мицутака Утикоси, 35-летний японец, провел 24 дня без еды и воды, впав в состояние «спячки». Мужчина пропал в горах, когда его нашли, процесс обмена веществ в его организме практически остановился, пульс пропал, температура тела достигла 22 °C. Врачи предположили, что он впал в состояние гипотермии на ранней стадии. Функции его мозга восстановились на 100 процентов.

2015 год. Джон Смит, 14-летний мальчик провалился под лед и провел под водой 15 минут, прежде чем спасатели извлекли его из воды. Несмотря на отсутствие сердцебиения, после реанимационных мер в течение 45 минут мальчика вернули к жизни.

Капитан задумался. Услышанное от начальника экспедиции и прочитанное в интернете мало укладывалось в его прежние представления о границах реального и фантастики. Всё чаще эти пределы теснили привычные нормы духа.

Казалось, пределы жизни и смерти, которых не знаешь заранее, не так уж страшат нас. Куда как страшнее обыденные перемены в пределах человеческой памяти — перемены понятий и слов, как предательство чувств и былых отношений. Уходят родные, стираются слова, угасает любовь, рушатся стены дома, говорить не с кем, уходить некуда. Жизнь продолжается, а тебе в ней не интересно. Тепло, но не греет. Светло, но не вижу. Рядом и вокруг шумят голоса, звуки пытаются быть словами. Но я не пойму этих слов, не увижу в них смысла. Звук дождя или шорох снега, плеск волны или крик птицы — это я понимаю, а слов этих новых понять не могу. Будто не люди их произносят. Будто смысл поменялся. В лицах нет прежнего узнавания, даже собака в глаза смотрит скучно. Говорят, за то, чтобы избежать смерти, можно и жизнь отдать.

Зачем избегать? Если смерть меня освобождает от боли, утрат, одиночества? А как — защитить жизнь? Не мою, нет. Молодых и весёлых, здоровых и сильных. Остановить эту армию льда и чужого замысла? Людям нужно тепло. Этих солдат, спящих в анабиозе, можно согреть и вернуть к жизни? Они все — молодые и сильные. Дайте глоток тепла! Научите молодых смеяться. Эта армия сможет смеяться после стольких лет холода? Что? Зачем? Смех в погонах — диагноз для психиатра? Армия — видеть грудь четвертого человека в строю! Челюсть — приподнята! Губы сжаты! Глаза — вращаются в поиске цели! Каждый человек должен успеть возродиться воином — так говорили японские самураи. В этом есть что-то от крестоносцев и дервишей. Вера — война за идею. Тоже кровавая?

Капитан поднялся на мостик. Снежный шквал стих, видимость улучшалась.

— Дистанция до группы?

— По последнему докладу — семь миль.

— Готовим машину, боцмана на бак, будем переходить ближе к группе.

Подземелье

Лодка шла против течения, электродвигатель работал бесшумно. Чемпион наклонился вперёд и, казалось, качал маятник корпусом и плечами, будто подгонял своё маленькое судёнышко, не жалея сил и желая догнать Горбача и геолога как можно скорее. Ему было бы много спокойнее идти рядом с ними, поддерживать их бодрым шагом и всей чемпионской мощью. Они были где-то впереди, двигаясь по вырубленной в скале эстакаде, выполнявшей, видимо, функцию причальной стенки для подводных исполинов. Сужающийся высоко над головой свод скалы не позволил бы войти в грот надводным кораблям с мачтовым вооружением, а узость прохода гасила волну открытого моря, но подлодкам здесь было комфортно, если они сюда заходили действительно.

Впереди сверкнул фонарь и погас. Похоже, его заметили в тоннельном просвете. Чемпион не стал сигналить в ответ, а только прижался ближе к скале. Короткая вспышка света, звуки быстрых шагов и сердитый шепот над головой подействовали как пружинный тормоз, и лодка прижалась к холодной темноте, оказавшейся ледяным причалом.

— Швартовый конец давай, — шептал сверху старший.

— Сейчас найду, ни черта не вижу… Держите, бросаю.

— Есть, закрепили. Здесь первый кнехт и ступени в скале, сейчас подсветим ступени.

— Почему фонарь не включаете?

— Привыкли к темноте.

— А почему шёпотом?

— Страшно, — все трое неожиданно рассмеялись.

— Что видно впереди?

— Темно, как в прямой кишке.

— Отблески какие-то?

— Может, это глаза искрят?

— Может, галлюцинации?

— Голос нации?

— Голый наци-и?

— Тсс…

После короткого обсуждения вариантов решили оставить лодку здесь, несколько разгрузив запасы, и двигаться по эстакаде. Это позволит собрать больше информации и заметить мелочи.

— В мелочах прячется дьявол, — произнёс Горбач общеизвестную фразу, подводя ею итог короткому отдыху. — А из лодки мы ничего не заметим, ничего не поймём… Идти осторожно. Могут быть трещины, завалы, ловушки. Надеюсь, всё это не специально для нас.

— Может, в связку? Как спелеологи или альпинисты?

— Мысль правильная, фал есть. Я первым пойду, геолог — второй… Чемпион! На тебе повиснем, если что. Выдержишь?

— Удержу, командир.

— Добро. Две минуты, и в путь.

Далеко впереди раздался нарастающий шум.

— Электричка? — пошутил молодой.

— Водопад? — предположил старший.

— У водопада шум ровный, а этот — стихает.

— Похоже так.

— Это снег скользит сверху и в воду падает. Слышите — плюх, плюх… — Чемпион вглядывался в свод и прислушивался. — А скала не дрожит даже. Стоит! — рука его, согнутая в локте, кулаком вверх, показала уличный жест, — в темноте было мало заметно, но все поняли.

— У тебя, Чемпион, по любому поводу только две версии…

— Сгущёнка или каменный фаллос…

— Ты на что намекаешь?

— Прости, друг, но две версии ты не потянешь — запутаешься… Опять зашумело? Где-то свод обвалился, в этот провал и падает шапка снежная, как только вес наберёт достаточный.

— Авторазгрузка снежного купола, — засмеялся молодой геолог.

— Шуметь не надо, — тихо добавил старший.

— Ты, Горбач, всегда прав. Почему? — Чемпион искренне удивлялся.

— Командир — как река.

— Какая рука?

— Умоет, подхватит, клюбому берегу поднесёт. — Геолог сказал и все приняли. — Никого не гнёт, а все в эту воду лезут.

— Слушай, геолог! Ты про реки говорил — как же они не замерзают здесь?

— Замерзают, только не сразу. Они льются горячим источником из-под земли. Самая длинная река в Антарктиде с вулкана бежит километров тридцать, пока в лёд превратится.

— А эта — как думаешь — длинная?

— Может быть километра два-три? Вода ещё теплая, пар идёт… Тихо.

— Пойдём? Молодой, мы втроём — Змей Горыныч о трёх головах, — помнишь? Мы — одно целое. Фонариком светить только под ноги, чтобы блеска не было.

Трое поднялись и сделали первый шаг. Ноги разъезжались по наледи. Они шли на шести ногах, роняя и поднимая друг друга. Понимая друг друга.

В царстве мёртвых

Через полчаса хода все взмокли, напряжение было адским.

— Как в царстве мёртвых, — прошептал геолог, желая показать бодрость духа, — подземелье, река, сейчас черепа с потолка посыплются…

— Ой, ма — за шиворот! — вскрикнул замыкающий.

— Тсс! — обернулся старший.

Чемпион увидел яркую молнию над впереди идущими. Купол лопнул дневным светом и стал падать.

— Ложись! — заорал он. Белая волна снега расплющила Горбача в крест, навалилась сугробом, двигалась на край эстакады, мгновенно, как дикий зверь, проглотив командира и стремясь унести его в воду.

— Держи Горбача, геолог! — крикнул чемпион, упираясь ногами и натянув фал на кулак. Тело его выгнулось, как упругий лук перед выстрелом. Было слышно, как захрустели косточки по хребту и плечам. Шапка сдвинулась на глаза, мешая ему видеть. Чемпион мотнул головой, бодая пустой воздух, шапка упала под ноги, а глаза вспыхнули. — Держи!

Геолог рванул на себя, заваливаясь на бок, падая на одно колено, высоко вздёрнув руки, которые мелькали пропеллером, выдергивая командира из-под снежной лавины. Горбач махал конечностями, пытаясь уцепиться или поймать опору, и был уже мухой над чёрной бездной. Раздался тяжёлый плеск — снег рассыпался по воде. Свет! Снежинки кружили в воздухе, наполняя пространство. Темнота над головой лопнула, приоткрыв небо и дневной свет, воздух вдруг перестал пахнуть сероводородом, наполняясь морозом и сыростью. Воля и свет! Хотелось хватать эту кашу воды и ветра, запихивать в рот и глотать рваным облаком, дышать и не задохнуться. Так захотелось жить…

— Держа-ать!.. ать-перемать! — Кричали чемпион и геолог одновременно, дыша, как два паровоза. Стало жарко и холодно. Они тянули ледяной фал, мокрый и жёсткий. Горбач висел смятой грушей и тянул их вниз. Первым поехал по ледяной корке геолог и закричал Чемпиону:

— Я удержусь! Удержусь… держусь! — он висел на фале, успев намотать два шлага на торчащий вертикально металл — это оказался немецкий автомат шмайсер, стволом в какую-то щель. Рассматривать было некогда, страховка держала, командир висел над водой, чемпион тянул вверх обоих. Медленно. Очень медленно.

Геолог понял, что время уходит. Глаза его вылезли из орбит и увидели камень эстакады так ярко, будто был день, и сверкало солнце. Глаза были залиты солнцем. Напряжение было таким, что фал врезался в кожу, и она лопнула, как бумага, оголив красное тело мышц. Стало горячо-горячо. Из глаз потекла кровь. Но этого времени оказалось достаточно — он увидел опору для ног, сначала для левой, потом — для правой. Схватился за шмайсер, ладонь мигом примерзла к металлу или стала металлом. Высоко над головой была дырка в небо, ветер в этой дыре хлопал, как хлопает на ветру парус, и пищал, как пищит мачта, ломаясь и улетая с разорванным парусом. Небо опускалось и поднималось, опускалось и поднималось.

Пульс колотился, как поезд по стыкам стальных рельс. Очень хотелось в небо. Казалось, оно спасёт. Казалось, чем выше, тем безопаснее, лучше, чем рядом с водой, бешено бьющей по скальному берегу. Звуки множились эхом, камнепадом и водопадом. Шептали, роптали, гремели, стихали… Бегучие струи терлись о камень, слизывали песчинки и гладили, шурша крупицами льдинок. Струи бежали мимо, камень врастал в лёд, песчинки тонули в воде… Звуки плескались и били по нервам. Волна обвивала змеей и тянула вглубь. Глупо! Глупо утонуть рядом с берегом! Тело хотело жить. Сознание хотело смеяться. Страх коченел от холода, скрипел зубами, шептал задрожавшей челюстью: «Что? Смешно умирать под причалом, как мусор у печки! Смешно? А ты не увидишь смерти… Не бойся… Не успеешь понять… Сознание — не увидит… Рождаются криком, а умирают тихо…». Молодой вмерзал в лёд, без мыслей и без сознания — он стал вбитым в стену гвоздём, и застыл — гвоздём. Он был гвоздём… Завис над холодной бездной. Время уходит…

— Гвоздь! Гвоздь! Ты живой? Очнись, очнись, друг. Ты мне нужен… — Сознание возвращалось и опять насмехалось над молодым, он плохо понимал и плохо видел. Чемпион нависал над ним и дышал ему в рот, брызгал слюной и горячим шепотом: — Очнись! Мне одному вас не вытянуть… Молодой! Посмотри на меня! — Чемпион схватил горсть скрипучего снега и стал растирать ему лицо, раздирая в кровь… — Глотни, глотни снега! Гад!., ничего не бывает вкуснее… снег… это небо, циркач! Смотри! Ничего нет вкуснее… Гадёныш, ты, а не Горыныч… Циркачёнок мой, съешь снега, прошу…

Циркач всё понимал и всё слышал, только видел немного слабее, чем прежде, а может, совсем не видел. Это только казалось ему. Он пробовал шевельнуть ногой, пальцем правой руки, которая сжата в кулак и держит горячий фал, мёртво, не вырвать… Левая тоже сжата в кулак, держит в кулаке что-то…

— Глотни снега, глотни… Вкусно? Н-н-на тебе снегом в лоб! Легче?

Циркачу стало легче. Он шепнул, не разжимая зубов:

— Как сгущёнка…

Реакция оказалось взрывной и громкой:

— Га-а-ад! Живой? Живой, гад! Притворялся? Отдай автомат! Кончай притворяться! Разожми клешню, падла! Как врежу сейчас между глаз, что бы знал — страховать надо мёртво! Слабак! Откуда слабаки берутся на мою голову? Отдай автомат! Где ты нашёл этот шмайсер? — Он вытягивал молодого наверх, укладывая по частям и разглаживая — голова, руки, длинное-длинное тело… — Во дурра-ак, дурак… Дурачок ты мой… Дорогуша… Всех тяну, держу, всех спасаю… Зачем? Ох, задам я тебе трепака, дай только вернуться, ууу, гад упрямый. Какой же ты упрямый, Гвоздь! Упёрся в скалу и ни с места! Ещё и командира схватил, как краб крабиху под себя. Еле оторвал. Все до сэбэ… Хохол, хохлячок, что ли? Дохлячок. Сам-один удержал? Гвоздь. Гвоздь, одно слово. Вставать! Встать! Встанешь, ты или как? Тю, да ты плачешь? Пацан ты мой дорогой, ты плачешь? Дывись, якы слёзы у тэбэ красны… Кровь? Дорогой ты мой… — и он сам заплакал, утирая лицо снегом. — Кровь — это хорошо. Это ничего, это ничего, хлопчик. Живой. Я тебя потренирую чуток, дыхалка у тебя есть, дух бойцовский проверили, старую любовь из души выветрим, а новую в тебя так вдохну — ты и лёд любить будешь, снег глотать, из горсти пить… Спиртиком уколоться… Дивчинку удивить, бабушку гладить, журавлю не завидовать. Дывись, хлопчик, дывись на меня… Ооо! Кажись, и командир задышал. Командир! Головой нельзя-a тебе! Топ-топ-топ! Не вставай, Горбач! Не шевели голову! Подташнивает? Помогу сейчас… Хорошо, хорошо… Стесняться не надо… Цэ дурная болезнь из мозгов потекла… Из желудка? Так у моряка, где желудок, там и мозг. Спи да ешь, а служба — меж! Шея болит? Где болит? Дай, ножки потрогаю… Пошевели, пошевели!

Ручками шевели! Вырвало? Хорошо, сейчас легче будет. Ох, строп-перестроп, как ты меня напугал, Горбачок. Я ж тебя так материл мысленно, когда сугроб на тебя падал. Главное — я и крикнуть не успел. А ты успел в сторону! Интуиция у тебя. Зверюга! Зверь, Горбач, а не командир. Ведь хребет сломать должен был… Мате-о-рый… Как я! Потому что, если я обматерю кого — ни в жисть не умрёт! Такое мое слово… ма-мать моя, матушка! Командир, где фляжка? Помолчи, помолчим. Сейчас я командую. Сам уколюсь, молодому дам и тебе в рот волью… Ох-ох-ох! Посмотрите на него! Раскудахтался. Ты говорить научись — курлычешь, как гусак общипанный. Горазд пить, а наглеть не надо! Был ты старший пока головой не ударился, лежи теперь! Работа не волк — криком не напугаешь, а спирт дело серьёзное, на него — норма. Ферштейн? Пить хочешь? Снег пей, его много. Дай, слюни твои уберу и морду лица снегом вытру, так лучше будет. Ожил? Ох, как обрадовался, когда ты сам головой шевелить начал. А то ведь боюсь, что трогать нельзя, а как проверить? По голове и хребту сверху хлопнут — позвонки сыплются, как бусинки с бабы. Не соберёшь. Как проверить? На учениях хлопчика танк с парашютом накрыл, как ладонью по столу, хлоп! Глянули, танк целый. Хлопчика ищем, а он между гусениц всей фигурой, в грязь влип. Говорит: «поскользнулся». Грязь спасла, танк удержала. А живот у хлопчика держать перестал, потёк на выходе… Оживай, командир, приходи в себя. Ротом потёк — пустяк, сотряс мозга всегда ротом. Лазарет тебе. А я — покомандую. Тсс. Возражений нет. Угощаю — уколю! Спирт — инъекция раю. А в раю, Горынычи, шилом вас не вылечат. Пей, пока командую! Глазам — ясней, голове — веселей, на душе тепло-о! Слушай меня, змей-командир, что покажу сейчас! Посмотри вперёд! Не дрожи ты так, холодно, что ли? Глотни ещё. Посмотри, что показываю… Вон их рубка — картинка со свастикой. Видал! Смотри, циркач! Видишь? Как удачно эта крыша провалилась над нами. Нашли место. Субмарина рядом. Я — при погонах. Везучий ты, Горбачок. Жить да жить!

Командир трудно поднял голову, сел, долго вглядывался в пространство:

— Не вижу. Дай снега ещё… Голову снегом вытри мне…

— И мне, глоток…

— Какой тебе глоток, мальчик? Опоздал. Говорю тебе — хватит! Тебе, молодой, молочко сгущённое, чтобы маму вспомнил. Это же ни с чем и сравнить нельзя. Мамулечка моя, царство небесное, так любила смотреть, когда я за ложку брался… И командиру дадим. У меня на всех хватит. А теперь тем более, потому как на этой субмарине запасов должно остаться, а хлопцев — нет. Царство небесное. У меня на это дело, на чужую смерть, нюх есть.

…Подводная лодка блестела ледяным панцирем. Командир заснул неожиданно. Ему снился африканский песок и солнце, два солнца, три солнца. Жарко! Он снова пил снег, хватая его двумя ладонями сразу. Египетская подлодка тонула у него на глазах. Экипаж выползал из чрева и разбегался, как муравьи, по воде, по песчаному берегу. Чужой самолёт зашел в длинном пике и строчил из пулемёта, взбивая фонтаны и столбики, по реке поплыли красные пятна. Опять жарко. Снова глотал снег кусками. Чёрная лодка нырнула носом в жёлтую воду, переломилась… Рубка засыпана снегом, как египетская пирамида песком. Песок и снег менялись местами. То жарко, то холодно. Время рассыпало скорбный пепел. Хлопья пепла кружатся, как чёрный снег. Жар пустыни и лёд полюса — всё сеет смерть, как солнце роняет тень.

Горбач открыл глаза и долго привыкал к темноте. Самолёт улетел, солнце погасло, высоко над головой кружили снежинки, одна попала ему на лицо… другая… третья… Прохлада была приятной. Спина сжалась от холода.

Геолог держал в руках ржавый шмайсер:

— Как он здесь оказался? Он реально нас спас! Тот, кто ткнул его в эту расщелину — он же спас нас? А сам давно умер… — Не цепляйся за старое, — произнёс чемпион, взял у него из рук и отбросил с причала в воду, — старое иногда стреляет или на дно потянет… Слушай меня. — Чемпион снял рюкзак, стал доставать запасы. — Аптечка, фляга со спиртом полная! Ракетница и ракеты, сгущёнка — доверяю. Циркач, ты ответственный, учти. Руку давай, перевяжу сейчас. Вопросы отставить, клешню давай… Ууу, какая мясища… Командир! Ты меня слышишь? Ты понял — командование беру на себя? Пошутил нету. У тебя сотряс мозга, признаки на лицо: голова кружится, рвота была, отлежаться надо. Но оставляю в группе советником. Лежи и советуй, хи-хи-хи. Это, во-первых. Второе, шея твоя мне не нравится — голова к плечу клонится. Надломилась! Больно?

— На месте.

— На месте? Посмотри на себя! Голова в плечи по самый глаз ушла. Дёрнуть?

— Не шути.

— Ладно. Примотать её к жесткости не мешало бы… Циркач, ты возвращаешься к шлюпке, перегоняешь её сюда, командира спускаем в шлюпку и на судно, к доктору. Не задерживайся. Ждём тебя. Я пока позвонки ему посчитаю.

— До поясницы смотреть будешь? Холодно. — Командир шевелил языком слабо, а шею поддерживал, чтобы голова не упала.

— До копчика, как учили. А холодно, так это шок у тебя. Сейчас укол сделаю.

— Все у меня нормально. Ноги-руки шевелятся, сознание не потерял, боли не чувствую.

— Врёшь. Шок был. Шею ломит. В глазах искры. За ушами хрустит. Так?

— Это пройдёт.

— Шок пройдёт — боль навалится. Обсуждению не подлежит. На бочок можешь?

— Чемпион, я помогу ему?

— Ты ещё здесь? Приказ получил? Исполнять! Бегом!

— Есть.

Шторм

Геолог повернулся и зашагал прочь.

Прошло полчаса. Чемпион закончил осмотр командира и объявил диагноз:

— Горбоплеч! Руки в стороны зачем делал? Самолёт изображал? Позвоночник цел, а голова в плечи ушла.

— Хватит издеваться, сейчас поднимусь.

— Лежать! Пока пропеллер из мозгов не улетит, ясно? — Чемпион взглянул на циферблат: — Дистанция до судна начала сокращаться, значит, капитан снялся с якоря, лазарет к тебе сам едет.

Геолог шёл быстро. Открывшийся просвет впереди и луч сверху придавали уверенность шагу и мыслям. Шлюпку уже было видно — плясала у причала. В сотне метров он увидел то, что пропустил, когда догонял товарищей. В одном месте стена углублялась в скалу, образовывая просторную нишу, почти зал. В глубине его лежали штабеля заледеневшего груза. Он подошёл ближе и начал осматривать. Длинные упаковки напоминали оружейные ящики, их было много, штук триста-пятьсот, может быть. На одной упаковке увидел табличку с именем «Курт Вагнер… №…». Снег местами укрыл штабеля сугробами. Какая-то мысль крутилась в мозгу, но циркач не мог уловить, о чём она. Задерживаться не стал, понимал, что чемпион не зря торопил его — надо быстрее доставить раненого на судно, к доктору. Он понял, что в упаковках. «Остывшие воины рейха в ожидании команды. Они не знают, что умерли.

На каждый номерок где-то есть дата, запись… Порядок — прежде всего. Армия! Грудь четвёртого человека!».

Включилась антенна приёмника, появилась связь:

— Горбач, горбач… Я чиф. Снялись с якоря, идём в вашем направлении, постараемся подойти ближе. Один шквал прошёл, второй на подходе. Видимость миля-полто-ры. Подтвердите приём!

— Чиф, я циркач! Информацию принял. Группа в работе. Через час предполагаем выйти из грота. Подробности позже. Конец связи.

— Принял. Удачи.

В рубке были чиф, капитан и сэр-начальник. Матрос стоял у штурвала и не слышал разговора:

— Через час будет поздно, шквал подойдёт раньше. Так и ночь придёт. Зыбь растёт на глазах. Если смогут продержаться — оставим их до улучшения погоды в гроте. — Капитан посмотрел в иллюминатор. — Берег затуманился.

— Только бы всё нормально у них? — Сэр потрогал свои подтяжки.

— Что, сэр-начальник, брюки на месте? — усмехнулся кэп. — Не оглядывайтесь, я в хорошем смысле.

— Шутки у вас, — начальник провел ладонью ниже спины.

— По голосу — всё в порядке, — смягчил напряжение чиф.

— На якорь становиться не будем, глубины здесь за триста метров.

— Такие места и выбирали для базовых стоянок.

— То есть?

— Толщина ледника на берегу не больше двухсот, сползая, он погружается на 150–180, остаётся запас для погружения лодки на предельную глубину, чтобы выскочить.

— Что ж вы молчали? Мы столько времени потеряли на мелководье?

— Сам я только сейчас сообразил, — начальник склонил голову, — нюансов много, какой главный? Лёд?

— Лодки! О лодках, что можете сказать? Да не секретничайте! Нам, может быть, экстремалов своих выручать придётся, все важно.

— Какой секрет? У Рейха до начала войны было 57 подводных лодок, с 41-го по 45-й спустили на воду более тысячи ста. Был период, когда каждые два дня спускали новую субмарину, а было — по три ежедневно. Всего было в производстве больше двадцати типов, от сверхмалых, до самых «толстых» — снабженцы, торпедовозы, грузовые и подводные танкеры. Были проекты минных заградителей на гусеничном ходу, один построили даже. Ещё? Океанские субмарины с автономностью десять тысяч миль — для выхода в Тихий океан. Лодки с новым типом дизелей, работающих на глубине.

— На шноркеле?

— Шноркель обеспечивал только зарядку аккумуляторов в подводном положении. А ход обеспечивали газовые турбины, использующие в качестве топлива восьмидесятипроцентную перекись водорода, скорость подводного хода достигла 24-х узлов.

— Не может быть?

— Может, чиф, может. Кстати, в развитие этой темы: современные немецкие лодки ходят уже на водородном топливе, которое экономичнее атомного! Топливо, кислород и соль, прямо из морской воды получают путём электрохимического гидролиза.

— Ну, это, допустим, фантастика, — заметил капитан. — Затраты энергии на электролиз против необходимых затрат на движение? А прирост мощности откуда? Это не то, что питьевую воду из мочи гнать, как в космосе.

— Мастер, поверьте мне. Я — технический эксперт по подводному кораблестроению. Весь космос моделируется под водой.

— Эксперт? А что же ты разведчикам не рассказал, с чем дело иметь придётся? С кем? Какие лодки? Какой газ? Какое оружие может быть против них?

— Подлодки уже проржавели давно. А экипажи — скелеты у перископов… — осторожно вставил реплику чиф и осёкся. Капитан и начальник посмотрели на него, как на дурака, и разговор прекратился. Все разошлись по разным углам ходового мостика и замолчали.

Судно шло против ветра и волн. Навстречу нёсся очередной шквал снега. На мостик поднялся второй помощник:

— Прошу добро! Разрешите принять вахту?

— Добро, чиф, задержитесь, попробуйте вызвать группу. Второй! Место, движение, связь… Машину в режим маневрирования.

— Есть!

— Горбач! Горбач, я чиф! Как слышно, приём?

— Слышу хорошо.

— Дайте мне, — капитан сам взял микрофон и продолжил, — Арсений Кузьмич, как вы там?

— Все нормально, капитан, место хорошее, сверху укрыты и в боки не дует.

— Точно? Хочется верить, но голосок у тебя слишком бодрый? Как кто-то говорил — не верю…

— Близко находимся. Спасибо, что подбежали к нам. Что-то случилось?

— Погода портится. Хочу предложить вам не выходить пока из укрытия. Переждать сможете?

— Запас есть. Проблем нет.

— Дай бог, — капитан вздохнул облегченно. — Знаю, что ребята у тебя геройские, и сам ты — везунчик, — мастер смолк, будто слова подбирал, — утаивать не буду. Могут быть неожиданности. Людей избегайте. В контакт не входить, в поле зрения не попадать.

— Какие люди? На севере — белый медведь, а у нас — только пингвины.

— И к пингвинам не подходите.

— Больные, что ли?

— Могут быть и больные. Ааа-а, а может быть, люди. Сам знаешь, когда долго в замкнутом пространстве сидят, и продукты кончаются, то и снегом прикинутся, и пингвина изобразят, и вас откусить попробуют… Психика.

— Понял. У психов всегда зубки острые, как у крыс.

— Юмор у тебя в масть пошёл. На этой чёрно-весёлой мелодии и закончим. Да, если найдёте субмарину — не суйтесь в неё. В закрытом объёме и газ может быть, и кислорода нет, если металл ржавеет. Задохнуться можно в полсекунды. Понял?

— Всё понял, капитан. Спасибо за информацию. До семи утра конец связи. Спокойной вахты.

— Спокойной вахты.

На мостике стало тихо. Все смотрели на стремительно летящий шквал. Белый порыв ударил в надстройку с такой силой, что судно загудело, как самолёт на взлете, и задрожало всем корпусом. Видимость пропала совсем. Стало темно. Радар над головой крутил, кажется, не только антенну, но мачту со стойками опор и само судно, как огромный медленный пропеллер в море плотного снега.

— Ну, вот, всё успели. Будем штормовать, дай бог нам удачи, а им — жизни.

— Устал врать, беспроблемный? — подвел черту Чемпион, когда Горбач закончил связь. — Кто так сильно напугал их? Что нам может грозить? Ложись удобнее, я тебе постель в снегу вылепил, нравится? Не благодари.

Помолчали. Чемпион прислушивался и смотрел в сторону выхода из тоннеля, думая о геологе с лодкой, не задержался бы… Горбач перебирал мысленно полученную от капитана информацию, что-то было не так, что? Они боятся людей — какие здесь люди? Биороботы может быть? Вирусы? Лёд? Пингвины-гиганты? Читал где-то, что в Антарктиде хотели испытывать ядерные заряды. Давно.

После Хиросимы. Испытывали? Нервы испытывали. Нас окружают мутанты. Нас окружает лёд! Холодно! Холодно лежать на земле… Командир погружался в сон: что это со мной, погода действует? Или хлопнуло по макушке снегом, и я ухожу в подсознание? В под-соз… SOS! Спасите наши души…

Жить или умереть?

Капитан и начальник экспедиции вошли в каюту капитана и сели в кресла. Помолчали. Капитан усмехнулся и сказал просто:

— Сиди — не сиди, а начинать надо. — Достал два бокала, наполнил коньяком из начатой бутылки, достал нарезанный дольками лимон, маслины в розеточ-ке, положил на стол лист бумаги и карандаш. — Привык думать с карандашом. — Кивнул. — Давайте, сэр-начальник, подумаем вместе и выпьем вместе за их удачу. — Оба пригубили. — И так. Поставим себя в их положение. — Он развернул лист в ширину и быстро провел три вертикальных линии. Пояснил: — имеем четыре раздела и подписываем их: «Что они ищут или нашли?», «О чём они предупреждены и чего не знают?», «С чем могут столкнуться неожиданно и как себя поведут?», «Наши действия?»… Поделимся информацией, отвечая на вопросы. Согласны?

— Согласен.

— Это первый наш с вами шаг навстречу друг другу и, надеюсь, навстречу с ними.

— За них. Дай бог удачи.

Оба посмотрели друг другу в глаза, подняли бокалы и выпили.

Капитан отставил в сторону бокал, начал спрашивать и писать:

1) Они ищут следы пребывания подводной лодки или саму лодку. Они находятся в морском гроте, который, возможно, использовали подводники. Знают ли они, что это подводники Рейха? Нет, им этого не говорили. Прошло семьдесят лет после войны — подводники могут быть живы? Вряд ли. Могут быть в анабиозе? Да. Могут иметь возможность выйти из этого состояния самостоятельно? Возможно. В каком состоянии будет их психика, реакции, действия? Имеют ли они приказы, которые должны будут выполнить при встрече с группой Горбача? Другие вопросы есть?

— Пока нет, продолжайте.

2) Возможно, они найдут или нашли, но молчат об этом, подводную лодку. Возможно, несколько лодок. Рассматриваем анабиоз, как самую реальную вариантность. Рассматриваем самостоятельное «просыпание», как самое опасное для нас множество.

— Почему самое опасное?

— Мы не можем предсказать состояние психики, реакции, приказы, оружие. Ваша очередь, сэр, сконцентрировать информацию, которой следует их предостеречь.

— Извольте. Первое. В анабиоз могли погружать не только холодом, но и газовой средой — войдут наши разведчики в такое помещение и тоже заснут? Второе, климат меняется, подо льдом могут проснуться термальные воды, процессы экстремального характера — армия проснулась, а кушать нечего? Или — мозг атрофировался той частью, которая знала, как открыть банку с консервами? Как вскипятить воду? Как есть макароны? Возникает вспышка насилия? Каннибализм? Какая-то форма чумы, вирус, болезнь психики?

— Вы серьёзно, сэр?

— Почему нет?

— Допускаю. Может быть. Что ещё можете предположить?

— Могу. Третий столбик… — начальник глубоко вздохнул и продолжил:

3) Немцы вывезли сюда большое количество учёных и специалистов разного направления, новые проекты и технологии, даже мальчиков-девочек гитлерюгенда, как генофонд. Командование Рейха рассматривало варианты других форм жизни: подводной, подземной, околоземной, космической… Размножение, клонирование, генная инженерия, перемещения во времени и пространстве… Иными словами, готовились к жизни в любом виде: огурцом, вирусом, медузой, плазмой. Одно условие — армия охраняет и армия сохраняется.

— Вы это всерьёз? Не до такой степени, может быть?

— Почему, капитан? Жизнь — это поле энергетического взаимодействия. Волны моря, звука, гравитации, света, желаний… Волны вспышек насилия и волны любви… Энергия разрушения. Поле взаимного тяготения. Поле ненависти. Поле, которое рождает страх. Страх убивает всё — рефлексы, мораль, религию… Секс умирает мгновенно, когда упирается в нож… Туча закрывает небо. Листва закрывает солнце. Лёд прячет армию. Возможно, мы их не видим, но они — рядом. Слышат нас и бросают в нас снег и ветер… По снегу, зверьками, струит поземка, как белые мыши. Нам кажется, что это поземка похожа на войско мышей, а это мутация живых форм! Может быть? Вы читали: во льдах Антарктиды пробурили глубинную скважину к подземному озеру? Мутация вышла на поверхность, могла? Ледовый керн оказался, как шприц с инъекцией в мышцу цивилизации? Инъекцией чего?

— Вы ещё вспомните ледяные кометы. Покрытые льдом моря далёких планет. Тоже отсюда?

— Возможно! Летающие тарелки туда долетели и высадили ледяную армию в форме ледового пояса.

— Поясок не развяжется? — капитан развеселился. — Поговорили, называется. Жуть какая-то.

— Смеетесь, капитан? Считаете, что впустую? Поговорить впустую — это бывает вкусно. И не всегда впустую.

— Браво, вы настоящий сэр. Вам надо писать фантастику.

— А вам?

— Мне надо торопиться на помощь к ним, сэр.

— Сейчас шторм. До утра есть время. Завтра мы проснёмся и узнаем, что под этими ледниками море развитой цивилизации, взлетают ракеты, летают тарелки, инопланетяне с пропеллерами на голове? Представляете? Могли ученые Рейха изобрести и построить космический город? Вполне.

Капитан вдруг погрустнел и произнес устало:

— Боюсь, что в состоянии войны и жажды реванша, могли изобрести только что-то нас убивающее: ядерную бомбу, биопаразитов, психотропный коктейль.

— Это мы сами, без них! Убить половину земного шарика? Это давно уже есть, капитан. Боитесь за своих экстремалов? Напрасно. Они прошли школу борьбы за мир, которая оставляет после себя только пепел и камни, только мёртвый песок.

— И в пустыне бывает умный верблюд и мудрая черепаха. Может, потому мы ещё живём, что водили детей в зоопарк, посмотреть на верблюда и пожалеть ослика. И-а!

— Браво! Похоже, мы тоже в анабиозе? Нужно умереть на войне, чтобы жить мирным памятником. Почему?

— Делай, что можешь! — поднял капитан новый тост.

— Тост хорош, да тара мелковата, капитан. Мельчим. По третьей?

— За тех, кто на вахте, брандвахте, в пути и не с нами…

Иллюминатор забило снегом. Пить не хотелось. Говорить — устали.

Карандаш остались лежать на белом листе, на строчках и столбиках, их перечеркивая.

Преисподняя

Геолог был парень верный. Шлюпка стала к причалу. Чемпион скомандовал «посадку, раненых в первую очередь, все по-взрослому!», но раненый остановил:

— Торопиться зачем? Шторм. У нас теперь два дня в запасе. Боюсь, мы больше сюда не вернёмся, а если вернёмся, то точно не мы. Командуй, пользуйся, чемпион. — И добавил дружески: — между нами говоря, полежать хочется. Но в лодку грузить не надо. Тебе она сейчас самому понадобится — если субмарину осматривать, то с воды безопаснее, трапа парадного нет. То-то. А мне на причале лежать теплее — и я вам далеко виден, и вы у меня вроде под наблюдением будете.

— Ладно, Горбач, убедил. Лежи и набирайся сил. Если что — свисти. Услышим. Геологу нужно осмотреть тоннель и реку. Как это у вас называется? Маршрут? Абрис и отбор проб?

— Да. — Молодой виновато улыбнулся. — Рельеф и обнажения — это я зафиксирую. Выходы, разломы, искусственные выработки, водоёмы и источники — с этим понятно. Мне лёд на судно погрузить бы. Я тут глыбу присмотрел… откололась удачно.

— Африканцев пугать? Или в виски бросать?

— Континентальный лед — история всей планеты. В анабиозе. Я же геолог. Геология — наука засохших раковин, космической пыли, замороженных красных рек.

— Я думал — ты наш, а ты — засохший инопланетянин?

— Я в трёх мирах одновременно.

— С тобой всё ясно — дитя дождя и воин за идею. В армии был, но мало. Армия, циркач, любую идею на лету бьёт, как тарелочку на стенде. И тебя смогла бы вылечить, не захотел?

— Не захотел. Грудь четвертого человека — не для меня.

— Ладно, прощаю. Надежда наша — молодой! Ищи во льду, а я пойду на субмарину… Лодка военная, люди в ней, хоть и примерзли к железу, а на посту…

— Сами старенькие? Черепа беленькие? Были, как ты, чемпионами?

— Глуп ты ещё, молодой. Черепа, если военные, стреляют автоматически, не думая. Нам это надо? Надо, чтобы не выстрелили!

— Чемпион? — Горбач открыл глаза и попытался сесть.

— Что, двугорбый? Не спиться? Больно лежать? По голове тебя все-таки трахнуло? Говори.

— Я подумал — могут быть зоны под видеонаблюдением, прицелом и отстрелом? Мы на военно-морской базе, все-таки. Хоть и бывшей.

— Какое видео? Немцы здесь пол ста лет назад были. Голову тронь!

— Это первое. — Командир, казалось, не услышал возражений Чемпиона. Второе. Могут быть психически не адекватные, ведь столько лет в замкнутом пространстве — умом тронешься?

— Я понял — «голова» теперь твой конёк. В армии это тема всегда близко. У нас на точке кино крутили, самогон варили, и в гальюн строем и песней «веселей солдат гляди…» — Чемпион заулыбался, вспоминая. — А на другой горе американцы были, им девочек на вертолете доставляли, порнуху на видео, и кричалки в караоке, типа «Мы с тобой крутые парни, головой против ударные! Часовые как часы! На шагающих шасси!»

— Помогало?

— Мы мечтали в самоволку за порно-кассетами сбегать, а они к нам — за самогонкой.

— Вам кассеты зачем, если видиков не было?

— В тумбочку. Тумбочку откроешь и смотришь на картинку с девочкой…

— Уууу…

— Фантастика…

— Ладно, работаем. Геолог, задание понял? Ты — по берегу, я — на лодке. Лишних сигналов не подавать. В контакт ни с кем не вступать. Сбор через три часа, здесь. У верблюда-горбача мы назначили ча-ча! Горбач, назначаю тебя старшим у тумбочки. Вспомни армию. Вахта! Ящик в тумбочке не открывать, на девочку не отвлекаться. Вопросы есть? Вопросов нет.

— Стой… — прошептал Горбач.

— Что? — присел Чемпион и потянул шею, как из окопа.

— Где? — крутил головой геолог, высматривая пространство вокруг.

— Не там, на меня смотрите…

Теперь все увидели четвёртого, рядом с Горбачем. Угольно-черная голова торчала из снега. Как они не заметили прежде? Геолог подошёл и стал расчищать давно замерзшее тело. Чемпион присел на колени, работая руками, как экскаватор.

— Оставьте его, — обронил Горбач, и геолог с Чемпионом отошли на пару шагов. Со стороны картина была иной: из сугроба, на четвереньках, выползал человек.

— Руки, как лапы у черной собаки, когда она лезет из будки, — проронил молодой. — Лица нет, одни зубы.

— И пальцев на руках нет, — добавил раненый, — всё лед обглодал.

— А затылок армейской машинкой острижен. Как у меня в прошлом. Я таких уважаю.

Возвращение на судно

Через два дня всё изменилось. Шторм прошёл. Группу взяли на борт. Горбача — в лазарет. Чемпиона гоняли по кругу: начальник, душ, обед, начальник… Бумага на столе, шило в тумбочке… Как иначе? Стал командиром — отчитывайся. Временно исполнял обязанности — отчитывайся вдвойне: до командования — это одно, на посту командира — другое. Погоны тянутся к звёздам и нравятся женщинам, но портят характеры. Чемпион перестал спать. Не давали покоя имена на табличках в снегу и на холоде, замеченные Геологом: «…Вальтер… Гюнтер… лейтенант… Генрих… Инга… гитлерюгенд… матрос, матрос, механик… лейтенант… асе… военнопленные… число… замерзшие… число… номер… помер». Бумага на столе, шило в тумбочке. Не давали уснуть замёрзшие тела подводников в субмарине, как мумии в склепе. Чемпион обнимал голову, вспоминая маму. Мама ему говорила: «Так ты похож на отца, особенно на той фотографии, где он, как и ты, острижен армейской машинкой…»

Геолог? Геолог охранял лёд — огромную глыбу он притащил, привязав к лодке, как мини-айсберг. Глыбу подняли на палубу судовым краном. Геолог делал осмотр, обмеры, замеры температур, записи в журнал, фото справа, слева, сверху…

— Вы чем заняты, юноша?

— Нужно.

— Зачем? Новости знаете? Задача выполнена. Вашу группу разведчиков увольняют, я же вам говорил.

— Поэтому тороплюсь. Хочу посмотреть, любопытно. Этот лёд меня будоражит.

— Вы спецодежду порвали, надо объяснительную написать.

— Порвал я спецуху? Порвал. Когда падал. Объяснить на бумаге? Скучно. Мир умирает от скуки. Не люблю я писать объяснительные.

Горбача терзали вопросами в лазарете — начальник, капитан, начальник. Было о чём. Горбач думал, что они хотят выковырнуть из него какие-то сведения, которые он не заметил, и ломал голову: «Что я пропустил?». А они ковыряли из себя, не верили пустоте, которую испытали накануне, когда получили от Заказчика новый приказ: «Про армию в Антарктиде — забыть. Разведчиков — уволить и списать в ближайшем порту. Следующая цель — поиск племени аборигенов в предгорьях Анд. Расходование средств согласовано Учредителями… Проводников, мулов и продукты получить…».

— Какие Анды? Какое предгорье? Я капитан, а не погонщик мула…

— Момент, капитан, — успокаивал сэр-начальник, — это просто ошибка. Учредители перепутали горы с морем или корабль со стадом. Это бывает. Деньги идут? Деньги идут исправно? Забавно.

— Забавно? Нас погружают в анабиоз. Форменный анабиоз! Даже лёд не нужен. Зачем? Мы тупо уходим из здравого смысла…

Начальник экспедиции был спокоен:

— Меня — не уволили, вас — не уволили. Деньги? Деньги нельзя созерцать серьезно, капитан.

— В смысле?

— Смысл не в наличии, а в умении оправдать затраты.

— Вы шутите?

— Конечно. Несерьёзность — это последняя мелочь, которая чего-то стоит.

Судно быстро удалялось от берега, будто убегало от какой-то опасности, от чумы, от проказы… Из приказа в приказ. Из одного анабиоза в другой.

ДОКЛАДНАЯ командира группы ГОРБАЧА:

«…Обнаружили немецкую базу… Субмарина у причала полностью готова к походу, экипаж по расписанию… Внешне — фигуры в музее госпожи Тюссо…»

ДОКЛАДНАЯ 2-го разведчика ЧЕМПИОНА:

«… В гроте у причала штабеля замороженных тел, кожные и мышечные покровы местами имеют следы саморазрушения. Все тела идентифицированы и могут быть опознаны. Впрочем, теперь уже кто это сделает?

…Найден бункер с документацией и инструкциями… Совершенно секретно. Журналы регистрации естественной смерти… Коллективные акты погружения в анабиоз… Информация отдела опытов погружения и вывода из состояния длительного сна… Процент результативности показывает… Всего доставлено на континент… тысяч человек. Мужчин… женщин… детей… военных… специалистов… военнопленных… наблюдателей… Данные ежегодных обследований, учета… Выводы и рекомендации… Последняя запись датирована… В живых 351 человек… Опыты клонирования выявили существенные отклонения психики… Ожидаем прибытия нового материала… Испытываем трудности контактов, напряженность личностных взаимоотношений, потерю интересов, рефлексов, ориентации, вплоть до сексуальных… Рождаемость прекратилась полностью… Материал для клонирования… 18 тысяч 153 пробы… закрыт и опечатан в боксе №… глубина от поверхности… температура… Необходимость хранения белкового материала в количестве… тел, в пересчете на вес… тонн, перспективного на переработку в пищевые добавки, продукты и массы… Дальнейшее хранение может вызвать инфекции. Климато-образующие процессы и аэрогенные силы способны стать естественными носителями вирусных, психотропных и прочих уничтожителей глобального действия… Начальник службы… Специалисты… Документы подлежат уничтожению. Дата, время, исполнение…

…Сделаны проходы в минных полях… Обнаружены склады оружия и боеприпасов… Завод ракетостроения. Оборудование в хорошем состоянии… Фармо-фабрика по переработки человеческого материала в пищевой белок… Последние пуски… Арсенал… Обнаружено тел… Белковых материалов… Проб для клонирования… Живых — не обнаружено.»

Докладная разведчика ГЕОЛОГА:

«…В полумиле от берега река уходит под землю… Грунт теплый, местами — парит и вздрагивает… Молодые обнажения открывают россыпи… Добычу можно вести открытым способом… При выходе из грота обнаружено минное поле. Один из фугасов взведен невозвратно. Ликвидация заряда привела к цепочке самоподрыва, обвалу кровли тоннеля, и полному разрушению его. Вход с моря потерян, точное местонахождение утрачено… В момент взрыва травмирован командир группы… Команды и действия командира всегда были своевременными, точными, грамотными, исключающими неоправданный риск…»

Призрак

На судне появился Призрак. Прочие игры, от шахмат до гитарных вечеров, отошли на второй план. Призраком назвали глыбу льда, которую геолог притащил лодкой на буксире и объявил, что там сидит воин ледового плена в анабиозе. Эта шутка стала хитом обсуждений, гипотез, розыгрышей и «баталий чёрного юмора»: «К нам изо льда восстанет Призрак, как вашей смерти верный признак!»

Разведчики ожидали расчёта в первом порту. Они ещё оставались рядом, но уже отдалились, будто каждый уходил в другие пространство и время.

Чемпион перестал есть сгущёнку.

Горбач изменил былую улыбчивость на ментальную грусть.

Геолог работал со льдом. Третий помощник остановился рядом и спросил неожиданно:

— Почему ты пошёл в разведчики?

— Любопытно. — Геолог перенял привычку Горбача и капитана говорить кратко.

— Мне тоже любопытно, но от этого столько вопросов, что не хватает ответов. — Юра развел руками.

— Это нормально. Думай.

— Думаю день и ночь, результата нет.

Подошёл сэконд[7], присоединился к разговору:

— Геолог! Говорят, вы там оружие всякое видели, почему ничего не взяли, трофей?

— С кладбища не уносят.

— Брось. Тебе не к лицу быть чистым, геологи всегда в грязи и рваных башмаках.

— Всё настоящее с примесью грязи.

— А золото? Брось учить. Мы тоже не сено жуём. Читали. Почему, думаешь, убегаем от этого берега? А я знаю. Радиация или чума. В глыбе твоей вполне, может быть, лежит ящик Пандоры, открой! Боишься? А зачем взял? Любопытно?

— Образец для исследований.

— Сам ты образец для исследований. Расколи и увидишь! Все равно такую глыбу никуда не вложишь. Как её дуру под микроскоп? Думал? Коли! Мне кусочек — виски попить с антарктическим шиком, знаешь как? Не причесанный ты. Лёд бросишь в стакан, он зашипит, как живой, пузыри пускает. Чистый зверюка, а укусить не может. Коли! Всё равно кто-нибудь отколет.

Геолог посмотрел на сэконда, обошёл льдину, сказал без выражения:

— Действительно, всё равно кто-нибудь расколет. — Взял в руки молоток и клин стальной, подумал вслух: — Расколоть лёд — не так легко, как тебе кажется. В нём свои узелки и линии, как сучки и волокна в дереве. Лёд — древо замёрзшей жизни.

— Не играй философа. Читали. Есть узлы напряжения. В стекле, в куполах, в бетоне. Не мудрствуй. Ищи в нём пупок. Он развяжется.

— Знаю, — согласился геолог, — даже земная кора трещит.

— Коли! Бей сюда! — сэконд ткнул безжалостно пальцем… — Бей!

Есть люди, которые притягивают напряжение. Было спокойно, а пришел он, пальцем тыкающий, и геолог ударил — лёд раскололся на три куска. В одном обнажилось острое лезвие кортика. Ух, ты-и! Из другого торчал чей-то палец, розовый с белым ногтем. Все замерли. Стало слышно, как пыхтит, тяжело дыша высоко над палубой, судовая труба, дымя сизым облаком.

— Вот это да… Напряжение… Палец! Живой? Не живой… Не шевелится даже… А кортик! Смотрите! Ножны рядом должны быть! Украли? Уже? Кто посмел? Внутри что-то есть!

Не прошло и минуты, казалось, а несколько человек били по ледовым кладовым, как золотоискатели в лихорадке. Лёд осыпался на палубу, обнажая суть. Так появился Призрак.

Сначала все разглядывали кортик. Он был, как новенький и блестел костяной рукоятью и сталью лезвия, обоюдоострого. — Кортик, что надо! — Подводному асу принадлежал, как пить дать! — Да-а… — Прикольно. — Реликвия. — Реквием. — Реквием пошёл по рукам и не вернулся… нашлись ножны… Призрак чихнул!

Все замерли. Выглядел он невзрачно: лицо почерневшее, одежда мокрая, мятая, сжалась. Розовый палец торчал из бескровной ладони, как свежеокрашенный. Это было уродливо, но не страшно. Полярное солнце, учитывая антарктический климат, было всё-таки южным. Большая часть экипажа собралась вокруг в считанные минуты, и каждый желал отметить нечто особенное:

— Личико замерзло от удивления… Кажется… Такая гримаса…

— Это он нам удивляться начал, и мимика поползла…

— Точно-точно, я тоже заметил, другая ладонь в кулак сжата…

— Улыбается?

— Задрожал?

— Плечами повел… от холода…

— Он нас слышит?

— Челюсть стучит! Зубы… Слюна брызнула! Ой, зараза!

Народ отскочил в панике: «Встает? Запах! Запах от него… Заразный…»

Пришелец встал и направил в толпу розовый палец:

— Хенде хох! — Он хотел рассмеяться, но челюсть заклинило, зубы клацнули странно, будто в нокауте.

— Шутит?

— Падает?

— Он еще что-то скажет…

— Не-е, в нём пружина кончилась.

— Не видишь, что ли, у него половина тела оттаяла, а часть — лёд. Одна рука двигается, а другая в сугроб вмерзла.

— Пуговичка на мундире оторвалась.

— Покатилась, гляди… Покатилась по палубе! Прямо к ногам сэконда! — Сэконд отскочил от пуговицы, хотел наклониться и взять, но услышал окрик: не тронь! Заминировано! — Вокруг хохотнули. Пуговица тоже пропала.

Сэконд решил показаться героем, подошел было к мумии, а она засмеялась в лицо ему, обнажив жёлтые зубы, и пыхнула мёртвым дыханием — сэконд кинулся к леерам, сдерживая позыв из горла. Зрелище всех сковало.

— На меня смотрит? — прошептал Юра в испуге, схватил геолога за рукав. Геолог пошатнулся и оттолкнул мумию. Призрак упал, повернулся на бок, показывая что-то рукой. Тело его стало терять форму и удлиняться — это потекли струи по палубе.

— Ар… арр… — гримасничало лицо и заплакало.

— Армия? — перевел Чемпион свое любимое слово.

— Последний из двадцати тысяч… — тихо произнёс геолог.

— Они видели штабеля на причале и имена на табличках, — громко сказал Горбач, будто подводил итоги. — Эксперимент с войной закончился. Что дальше?

— Теперь будет мир? — вопросом на вопрос засомневался Юра.

— Вирус, — ответил геолог. — Почувствовали запах смерти? Сэконд, ты как?

Никто не засмеялся, а сэконд снова схватился за леер. Труба над головами хлопала клубами дыма и воздухом судовых внутренностей, которые неслись по магистралям вентиляции, пытаясь очистить каюты и кубрики, спящие легкие экипажа, трюмные отсеки и машинные залы. Судно дышало, боясь заразиться нечистотами человеческих мыслей и внутренностей. Ветер над палубой нёс свои запахи — моря и неба. Но Юра вдруг чётко ощутил этот новый привкус — грязных тканей и пота, холода и одиночества, запах последнего солдата Антарктиды. Призрак на палубе корчился и извивался, испарялся и таял, жизнь вытекала уродливым монстром из одежды с остатками тела. «А вдруг он заразный?» — мелькнула мысль. Юра невольно и осторожно сделал шаг назад.

Ближайшие сутки вирус зацепил многих, гуляя в каютах и коридорах, выхватывая из экипажа наиболее уязвимых. Во-первых, пропал кортик. Это взбудоражило всех. Краж на борту никогда не было. Настроение сменилось молчанием и подозрительностью: «Это ОН мстит нам! Палец помните? ОН — грозил…», — шептали за ужином молодые мотористы. Разведчики сидели отдельно и вели свой разговор тихо:

— Заварил кашу — расхлебывай до конца. — Ты про меня, Чемпион? Мне лёд нужен был, а не Призрак. — Хватит вам. Инициатива на флоте наказуема. Лед тебе ни к чему. Не обижайся, ты хоть и геолог, но не Академия наук. А нам следует ожидать продолжения. — Ты о чём? — Есть нож — будет и дырка. — Ты серьёзно, Горбач?

Дырка нашлась к вечеру: два матроса принесли и положили доктору на стол истекающего кровью камбузника. Кортик принесли капитану вместе с объяснительными: украли, играли, порезались и порезали…

«Детский сад, — прокомментировал начальник экспедиции. — Вирус, — сказал Горбач. — Измельчали, — упростил капитан. — Почему измельчали? — Потому что забыли опасность оружия. Измельчали, потому что не ценят чужую жизнь. Ответственность — главное слово мужчины…».

Через два дня промывали желудок реф-механику — проглотил пуговицу с орлом. Пуговицу не нашли, глотателя отпоили. «Вирус, — прокомментировал Чемпион, — никого из нас здесь не останется. Скоро…»

Через три недели Юра записал в своем дневнике:

1) В порту захода списаны на берег с полным расчетом: начальник экспедиции — 1 человек, начальник радиосвязи — 1 человек, судоводители, включая капитана — 3 человека (меня оставили на период стоянки), разведчики — 3 человека, палубная команда — все, кроме боцмана (его оставили до прибытия замены, машинная команда — все, кроме старшего механика (оставлен до прибытия замены…) — Дела капитана принял какой-то топ-менеджер, представился кратко и непонятно: юрист, яхтсмен, представитель Заказчика.

2) Рейсовые документы, включая судовые и радио-журналы, переданы Заказчику под роспись и печать.

3) Название судна, порт регистрации, ИМО номер — на борту и в судовых документах — изменены. Расписки о неразглашении членами экипажа подписаны.

4) Вчера переехал в гостиницу. Судно ушло. Порт назначения и цель новой экспедиции неизвестны.

5) Встретил в городе геолога. Он признался, что отдал кортик бармену за стакан виски — стал бояться Чёрного вируса. Напомнил слова Горбача: «Война преследует раненых и мстит победителям. Беги, парень! Беги…» — «А Горбач с Чемпионом — с тобой?» — «Нет, Призрак нас разделил…»

6) Сегодня приснился ОН, сказал: «Ничего не уноси с кладбища». Утром нашёл у себя в кармане пуговицу с орлом. Как она ко мне попала? Подбросил кто-то из экипажа? Когда? Кто? Вирус. Хватит задавать вопросы. Перед завтраком пошёл на набережную и выбросил пуговицу в океан.

7) К обеду пошёл дождь. Ливень. Ветер стучит ставнями. Небо черно и ярко — тучи и молнии. Это океан подавился пуговицей, я думаю. К вечеру стихло, небо очистилось, а по улицам — горы песка и мусора. Вспомнил присказку Чемпиона: «Не хочешь отставать — будь первым!». Завтра пойду искать работу. В море!

8) Как хорошо было нам на мостике: корабль, океан, небо. Капитан в своём кресле на правом борту у иллюминатора осматривает горизонт или ходит от борта до борта, роняя слова на ходу, будто часть своих мыслей: «подсознание смерти не знает… вахта — радует… ответственность возвышает… Если вы, Юрочка, не будете заниматься своей жизнью, то найдутся охотники на её применение: в стратосферу, под лёд Антарктиды, в анабиоз и на сдачу анализов… К незнакомому берегу лучше подходить в лёгкий шторм — на отмелях белые волны… Осознавать опасность и продолжать дело — наша работа. Крепите сознание, Юра, в нём мышца адреналина…»

ЛЁД В БОКАЛАХ

Лёд рвался от боли и трещал, разрываемый горячими пальцами антарктических гор, молодых и прорастающих из Земного шарика, как зеленые пучки из луковицы… Ледниковая корона Полюса кренилась и падала, дробясь и растекаясь ледниковыми реками… Гигантские жемчужины раскалывались на куски, айсбергами сползая в океан и шипя… Ледяные поля размерами в пол-Европы, вскипали и переворачивались, как мясо на вертеле, не вмещаясь в бушующий океан, ныряли, выпрыгивали из воды и снова погружались, будто пытались спрятаться. Но люди, самолёты, космические лаборатории — находили и преследовали. Самолёты визгливо жужжали, поливая нещадно аэрозолями красок, как цели для будущего бомбометания… Подводные лодки пронзали пульсарами гидролокаторов, примериваясь… Крутились километровые ленты кинопленки… Щёлкали и молнились миллионами вспышек профессиональные и любительские фотоаппараты, будто изучая и планируя поле боя… Молотками, ломиками, бурами — били, кололи, сверлили и препарировали, вонзаясь безжалостно… Лёд плакал. И таял. Таял. А слёзы его плескал океан… солёные, как у человека…

За первые сутки перелёта, с антарктической станции на Кейптаун и прыжок над всей Африкой на Дакар, Данила отупел и оглох буквально от шума моторов и криков людей, от тесноты замкнутого пространства и множества афро-евро-азиатских улыбок и лиц, сжался и сморщился от неприятно нахлынувшей близости чужих запахов, и глупо, по-мальчишески, перевозбудился: «Скоро буду в Москве! Три года Антарктиды кончились!»…

Но верно говорится, чем ближе к дому, тем забот больше: обязанности, обязательства, волнения, предчувствия… Предчувствие его не обмануло и он, оказалось, не зря пошёл проверять в Дакаре экспедиционный груз. Агент-сенегалец в белой рубашке, шортах и сандалиях на босу ногу, с полным жёлтых зубов ртом и желтоватыми же белками огромных глаз на шоколадном лице — долго вёл Данилу по коридорам, через ограждения и калитки, к багажным тележкам, прямо на лётное поле, к грузовой пасти винтокрылого монстра, где два негра пыхтели, распихивая коробки, чемоданы, ящики. Из-под приметного двухметровыми габаритами блока с надписью «Академия наук… Антарктида — Москва…» текла влажная струйка. Данила бросился к ящику и стал ощупывать его, как больное живое существо:

— Температура? Какая температура? Рефрижератор?!

Агент заулыбался, закивал часто и подтверждающее:

— Но рефреджерейтор! Нот нид! Не надо! Понимай?

— Надо! Надо, Том!

— Нет надо! Том знаешь! Том райт! Олл райт! Лук!

Данила не понял последнее слово, пока агент не достал из портфеля копию телекса: Лук! — «Смотри!» — догадался Данила, заглядывая в бумажку. По-русски и по-английски было написано, что в связи с прекращением финансирования, получатель груза — Институт… Российской Академии наук снимает требование по соблюдению температурного режима во время транспортировки груза.

У Данилы мгновенно начало чесаться всё тело, а перед глазами поплыли радужные круги: «Ошибка? Опечатка? В Москве этот груз никому не нужен?.. Институт… Российской Академии наук снимает требование по соблюдению температурного режима во время транспортировки груза…».

Содержание телекса ударило по голове, развалило сознание: «Что там у них происходит? Почему?! Керн антарктического льда, мерзлая слеза тысячелетий, ценнейший гляциологический материал — никому не нужен?! Конечно, опечатка. Конечно, недоразумение. Я сам все исправлю. Нужно! Это живой лед. Нельзя его губить. Он может сказать… Он скажет! За Антарктиду и холод собачий, за нашу работу и вьюгу, за наших мужиков, за орден по имени Геология! За Землю, летящую в звездах!..».

Данила стал теребить агента:

— Нет стоп! Температура минус двадцать — нот лесс! Не меньше! Сколько надо платить?.. Я заплачу… Кэш! Я плачу кэш! Наличными! Делай, Том, делай!..

Том сделал. Что-то подписал, куда-то сходил, что-то сказал, ящик опять поместили в рефконтейнер. Данила слушал урчание морозильной машины, ощупал ладонями, чувствуя холод, поднял вверх большой палец, одобряя. Том оскалился в улыбке, тоже поднял палец. Двинулся на выход, немного сутулясь, широко расставляя длинные худые ноги, слегка запрокинув черную голову с открытым губастым ртом. Данила удовлетворенно вздохнул, тихо и искренне…

Потом объявили чартерный рейс Дакар — Москва. Пассажиры гудели, как улей. Данила оглядывал рязанские лица и не мог понять их суетливой говорливости и жадного откровения.

— Здорово, славяне! До Савеловского далеко?

Мужик, лет тридцати пяти, крепкий, в белой рубашке и джинсах, протискивался по проходу, выискивая своё место, устало упал в кресло рядом с Данилой и продолжил, поясняя:

— Москва! Савеловский! Радость и тоска на лицах, будто по грибы от Торжка до Кашино пол столицы двинулось! Смотри-ка, — он с удовольствием крутил головой, будто оказался в театре. — А лица-то?! Родные, как солёный огурчик к случаю! Водочку — скоро подавать будут? Раас-се-я?! Меня Олегом зовут… Когда из Москвы разлетались, никто и ни с кем не разговаривал, будто перед новой жизнью медитировали… Когда на африканском базаре толкались — отворачивались, будто боялись, что кто-то попросит взаймы, хоть пять долларов… А только в самолёт на Москву сели — родны-ия! Наговориться не могут… Откуда летите, простите?

— Из Антарктиды.

— Да?! Первый раз такого попутчика Бог послал. Что везёте? Пингвина? Китовый зуб? Холод? Грибочки-ягодки? Ха-ха, ха…

— Лёд.

— Лёд?! Для коктейлей?! С накладными расходами или таможенной скидкой?.. — сосед рассмеялся собственной шутке.

— Нет, — смутился Данила, — это антарктический керн, лёд из скважины, для исследований.

— А-аа, а я думал для коктейлей…

— Нет, вообще-то, — начал Данила, — антарктический лёд очень здорово, когда его в стакан с жидкостью бросишь. Он шипит, будто шепчет что-то… — Данила улыбнулся, вспоминая. — Красиво.

Сосед ухмыльнулся.

— Красиво — это не коммерция, это только романтика! А много его там? — Сосед уже успел сделать знак стюардессе, и она поняла его, принеся два стаканчика с жидкостью.

— Антарктида покрыта двухкилометровым слоем материкового льда, — как на экзамене ответил Данил.

— А какая от него может быть польза, кроме исследовательской тайны и шёпота? — сосед улыбнулся, показывая прекрасные зубы, будто готовился откусить что-то. И протянул один стаканчик Денису.

— Пейте, студент!

Но Данила, взяв в руки пластиковый сосуд и пытаясь определить содержимое, всё ещё отвечал на вопросы.

— Вода. Пресная. Её не хватает на всей Земле. Полмира страдает от этой проблемы.

— Что вы говорите? Серьёзно?

— Я где-то читал, — ответил Данила, — что пять миллионов человек гибнут ежегодно от недостатка воды. Были идеи буксировать айсберги к берегам Африки и поить. Если иметь айсберг, то можно заниматься и коммерцией, — улыбнулся собственной мысли молодой исследователь.

— Фантастика! — похвалил его опытный сосед. — Только, смею заметить, чтобы зарабатывать деньги, лёд у вас должен быть здесь, — показал на голову, — запомните! Никакого романтического бреда — только лёд. За это! — и медленно выпил, пальцами проведя по горлу и груди, будто сопровождая поток до места.

Данила сделал глоток и вдруг сжался, крича больше глазами, чем захлебнувшимся голосом.

— Водка?!!

— А ты думал вода? Или полярникам спирт дают? К спирту привык? Отвыкай, студент… Дома — проще! Извини, без огурчика. — Он расслабленно распластался, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки, вздохнул, улыбаясь, как солнышко.

— Но с душой, друг, с душо-оий!.. А на сон лучшее средство — стакашек. Учись. Он вынул из целлофанового пакетика чёрную повязочку для сна в самолёте и натянул её на глаза. — На длинных перелётах самое разумное и здоровое — отоспаться. Или придумать коммерческий ход, как в шахматах. Вот — про лёд, например. Шучу. — И всхрапнул неожиданно, а проснулся, кажется, уже перед самой посадкой в столице.

Данила тоже пытался заснуть, но то не давала покоя хозяйско-покровительственная интонация собеседника, то лезли в голову воспоминания, голос Петьки, который вдруг стал назойливо прорастать в сознании, будто он не остался там, в Антарктиде, а вселился внутрь Данилиной головы и смеялся теперь оттуда, подначивая: «…Ты как это устроился среди туристов и шмоточников? Тебе больше делать нечего? Ты работу нашу забыл, что ли? Сбежал, может быть? Меня бросил? Лёд наш? Только там наша жизнь! Только — там! Парень…».

Когда стюардесса объявила о скорой посадке и температуре воздуха в Шереметьево, сосед потянул повязку со лба, открывая сначала один глаз, как пират, и зорко кося на Данилу:

— Вы здесь, герой дня. Это хорошо, а то я было подумал, что мне всё приснилось про белые вьюги.

Данила приготовился ответить, но Петька из него аж взорвался своими горячими эмоциями и бескомпромиссной интонацией, как он всегда бурлил, что-то доказывая, и Данила сказал громко словами друга, за двоих, будто:

— Лёд заставляет быть чище! Сильнее! В Антарктиде легко поскользнуться и трудно выжить! Это вам не Москва…

Но сосед приоткрыл другой глаз и из пирата превратился в добродушного дядю, припухшего, насмешливо откинувшегося в кресле, шевельнул челюстью, будто поставил на место крупные зубы и ответил спокойно, медленно:

— Выжить требуется везде, в этом смысле — в Москве ли, на льду ли — жизнь одинакова. Где легче — большой вопрос. Эта жизнь — наш смертельный танец. Бабушкины частушки с картинками помнишь, а?! А танцы в чужой деревне, когда знаешь, что подловят на дороге и бить будут, а танцуешь! Танцуешь! Танцуем?! — и зубы его улыбались…

«…А меня-то зачем в самолёт втиснули?! — заскрипел и пошел трещинами лёд в контейнере. — Я вам что сделал плохого? Что вы меня преследуете?!» — И лёд шевельнулся, как зверь в клетке. Но сил было мало уже. Аэродромные пересадки и ожидания под солнцем будто выжали и иссушили ледяные мышцы, рассыпающиеся в мелкие бусинки, быстро тающие. Контейнер терял вес и самолёт начал крениться…

Качнуло. Данила схватился за кресло. Он вспомнил вдруг совершенно отчетливо: крик миллионов пингвинов, обезумевших тюленей и полярных птиц, когда тело скалистого берега затрещало, провалилось и двинулось под ногами Данилы и Петьки навстречу холодному океану, ныряя в него и вспенивая, взлетая под низкие облака, где тоже кричали и метались перья, глаза и крики… Крики! А со стороны ледяного откоса, уходящего своим вздутым парусом в снежный туман и небо, пофыркивая, как разбегающееся мохнатое чудище, неслась вниз, взрываясь и подпрыгивая, дробясь и раскалываясь, километровая стена отколовшейся ледниковой горы… Рядом с Петькой бежали и падали, спотыкаясь как дети, красноклювые пингвины и орали, оглядываясь на топчущих их. Рыжий тюлень толкал носом детеныша.

…Огромный ледяной скол обогнал всех, проехав по головам, оставляя медленно краснеющий след на бегущей массе, и утонул совершенно бесследно, то ли в воде, то ли в барахтающейся суете тел, голов, ласт, плачущей пары глаз одинокого в испуге и непонимании морского льва. Все это бурлило, дрожало, дышало одним рвущимся от натуги всхрипом, и падало. И опять поднималось и бежало. Ползло. Зло! Отплевываясь и хрипя. Умирая. Падая в океан. Холодный и родной. Спасительный. Родящий. Страшный. Принимающий живое и мертвое. Как сама жизнь принимает и тело, и душу. Качая тела усопших рядом с плывущими по воде чайками. Выталкивая на поверхность китовых детенышей, глотнуть неба и воздуха…

— Данил-и-ыла! — успел крикнуть Петька и обнялся, падая, с усатым тюленем в море. Данила продолжал бежать вслед за другом, но глыба под ногами предательски шевельнулась, поднимаясь полого вверх, будто питерский мост на родной Неве начали разводить. Берег наклонился, поехал вправо. И они — посыпались вправо… Тюлени, пингвины, камни и лёд… А за ними и на них сыпались снег, звуки, крики, перья, шорох, тишина.

…Лёд стал на место. И берег. И небо. И птичий базар, и тюлений пляж, и две рыбки, догоняющие друг друга в прозрачном водоплеске. И след пары ботинок на мокром песке. Песок застывал, смерзаясь. Зеленовато-травянистый мох на прибрежном камне был испачкан птичьим помётом, как кляксами белой извести. Из-под шапки тёк пот и слезил глаза. Данила тёр их дрожащей от усталости ладонью и долго смотрел на море, качающее живое и мёртвое, и на след на песке. Собственный. Других следов не было. Друга не было больше рядом. Кусок льда в ящике вспоминал Антарктиду одновременно с человеком в самолёте, будто у них была в этот момент одна общая память.

— Пассажиры приглашаются на выход, — сказала стюардесса.

— Счастливо вам! — напутствовал добродушный сосед.

«Не пропадем, Данька!», — прошептал Петруха, поддерживая.

«Пойдем», — мысленно успокоил себя Данила и поднялся навстречу другой жизни.

Москва встретила дождём. Шумом ревущих авиатурбин. Русским голосом авиаобъявлений и русским порядком, сразу заметив Данилу и выделяя его в категорию уязвимых:

— Гражданин! Вы почему по этой дорожке пошли?

— Это же зелёный коридор, — заулыбался бывший полярник.

— Зелёный коридор — это не для вас. Понятно? Вернитесь и идите, как нормальные люди.

— А тот, впереди пошёл.

— Это депутат.

— А как вы определили, что я нормальный, а то пошёл депутат?

— Умный? Давно на Родине был? Поговорить хочешь?

— Хочу, конечно, я с Антарктиды.

— Примороженный? Сейчас согреем.

— Уже не хочу.

Беду Данила чувствовал нутром, но теперь только не мог понять, откуда она: беда чувствовалась со всех сторон, как нарастающий снежный заряд. Милиционеры косилась на него и что-то говорили в свои радиостанции. Таможенник завел в кабинку и заставил раздеться. Выворачивая носки, Данила вспомнил, как провалился в полынью и переобувался на заснеженном льду, приплясывая от колючего холода, и радуясь, что легко отделался. Таможенник, когда отпускал его, имел вид недоуменно-расстроенный, будто перепутал собственные карманы.

Настоящая беда ждала в багажном отделении. Высокий, лобастый, рукастый таможенник в такой яркой форме с погонами, что было непонятно, как он умудряется вставать, наклоняться, щупать, смотреть, выворачивая голову, и не запачкать новенький китель, этот «рукастый от сохи, и в форме» спрашивает:

— Что там? — показывая на драгоценный институтский груз.

— Лёд.

— Вскрывать будем?

— Зачем?

— Затем, что взвешивание груза подтверждает только вес тары. Там что — лёд или воздух?

— Воздух?! — переспросил с ужасом, осознавая катастрофу. С этого момента он начал постепенно осознавать, что его возвращение не так благостно. «Танец не складывается, — как сказал бы его самолётный попутчик, — не поскользнись, герой…» Данила решил поиграть с таможней:

— Согласен. Там воздух.

— Антарктический?! — уточнил таможенник, явно издеваясь.

— Антарктический, — прошептал.

— Но пошлину будем брать, согласно веса, указанного в отправных документах. Понятно?

У молодого учёного поехала крыша, и он сам не понимал, откуда он знает такие слова:

— Пошлина?.. Почему так дорого?

— Приехали. Тебе объяснять, что ли? Потому что это Москва — самый дорогой город мира.

— А по-другому нельзя? — Даниле показалось, что этот вопрос произнёс Петруха, наблюдая и посмеиваясь где-то рядом — подсмотрщик.

— Можно. Имеем нарушение Правил международных перевозок: вместо задекларированного в документах груза «лёд антарктический» обнаружен другой груз. Контрабанда?! Статья…

— Это лёд! Геологический образец! Уникально ценная собственность!

— Уникально ценная? А где разрешение правительства страны на вывоз?

— Это из Антарктиды. Антарктида находится под защитой ООН.

— А санитарное разрешение где? Может быть этот лёд отравлен радиацией или антарктической малярией?!

— Малярией? Разве бывает антарктическая малярия?

— У нас всё бывает. Деньги есть?

— У меня?

— А у кого же ещё?

— Зачем?

— Платить! За вес! За отсутствие разрешения на вывоз, разрешения на ввоз, санитарного сертификата, сертификата происхождения груза… За контрабанду.

— Какую контрабанду?

— Несоответствие…

Точно, Петруха был где-то рядом и хохотал во всё горло, наблюдая за другом. И полнолицый с зубами — он тоже наблюдал и смеялся: «В Москве надо выжить, парниша!

Это тебе не на льду, не в зимовнике, не с пайком антарктическим — сам выкарабкивайся. Вас забыли на льдине? Цветочки! Ваша Академия лопнула? Цветочки! Столица вас не узнает и не принимает? Выплевывает назад? А ты ползи, ползи, прямо в зубки ей, пусть надкусит, попробует…» Данила посмотрел в глаза человеку в погонах и попробовал:

— Понял. Я всё понял. Сколько?

— Сейчас всё посчитаем. У тебя сколько в наличии?..

— На такси-то оставьте?

— Соображаешь, — похвалил рукастый. — На автобусе доедешь, бизнесмен хренов. Свои ящики с воздухом забирай сразу, иначе ещё и за хранение платить будешь, понятно?

— Как же я их заберу? У меня же денег нет.

— А здесь ни у кого денег нет. Москва! Здесь все только передают их из рук в руки. Чтобы не прилипали, ха-ха, — рассмеялся лобастый, снимая фуражку и вытирая пот со лба. — Устал я с тобой. Отсчитывай деньги и линяй…

…Попросил грузчиков приоткрыть ящик. Сделали. Он заглянул, но ничего не увидел. Ящик перевернули — потекла струйка водички и выпал кусочек льда. Антарктического. Данила взял его машинально и пошёл к выходу.

— Эй, парень! Ящик забирать будешь?

— Через полчаса.

Что делать? Первым делом позвонить в Институт… Секретарша соединила с новым директором, но тот оказался не в курсе: «А как вы смогли долететь, мы же перелёт не заказывали?.. В Институте денег нет… Заработали деньги на польской станции? А так можно?.. Про лёд спросите у вашего завотделом… Всего хорошего…»

Завотделом оказался на даче, но узнал и ответил сразу: «Рад, что вы выбрались… Лёд? Забудьте. У нас этих проб на полвека исследований — растаяли, хранить негде. Времена изменились. Мы сами никому не нужны, нам самим места нет… Куда идти? А куда все идут в таких случаях?..»

Куда идут? Эх, Том, наколол ты меня. А так ведь хорошо работал рефрижератор! Значит, телеграмма была крепкой, крепче наличных. Век живи — век учись. Зубастый прав — и здесь выживать трудно. Что будем делать? «Я бы выпил», — сказал друг Петька, как всегда оказавшись рядом и помогая, как всегда. «А я бы…», — начал мысленно Данила, но задумался и согласился.

Бар оказался в двух шагах. Бармен был просто блестящий: рубашка с блёстками, пальцы с перстнями, на ушах серёжки с камушками. Девочка или мужик?! Витрина! Данила поймал себя на мысли, что вся вокзально-московская внешность стала какой-то рекламно-прилизанной и онемела, будто, прикрываясь чужими словами: Cola… Kent… Perfume… Wisky… И по-русски: Блям! Блин! Короче!..

Он сел за стойку. Попросил скотч. Витрина заулыбалась, чувствуя деньги.

— Вам со льдом?

— Да.

Зазвенел лёд, падая в стакан из ледовой ложки-зажима. Данила выждал секунд десять, потом сказал доверительно:

— Видишь мой лёд? — Открыл ладонь. — Смотри теперь! — Бросил.

— Ох, ты! Откуда столько пузырьков и шипение? — искренне удивился москвич, и его сережки с камушками померкли.

— Это антарктический лёд. Из Антарктиды.

— Шутишь?

— Нет. Из кремлёвской партии откололся ящик.

— Из кремлёвской? А он что, какой-то особый?

— Целебный! Ему же тысячи лет. Он такой обладает энергетикой! Шок! Кремлёвские старцы специально вечерний коктейль только с этим льдом пьют. Прыгают до утра, как молодые. Ты что, никогда не слышал, что ли? Это же все «наверху» знают. Кто не лох, конечно.

— Да нет, я-то слышал. Но разве достанешь…

— Это верно. Спецрейсы. Сопровождение, охрана. Специально оборудованный самолёт. Раз в год летаем. Раньше чаще было, но так раньше и старичков в правительстве больше было. И с топливом, сам понимаешь, не нынешние времена. А главная беда — журналисты. Вот народ гадостный — ни себе, ни кому. Сам знаешь…

— Понимаю. — Бармен наклонился поближе. — А нельзя?..

— Нет, что ты… Мне голову оторвут. Хотя… можно подумать…

— А сколько у тебя есть? — лицо бармена заблестело от пота.

— А смотри документы. — Данил небрежно положил на полку бара листики с таможенной печатью. Бармен смотрел и не мог прочесть сразу, от волнения. Сконцентрировался, прочёл:

— Все точно: антарктический лёд, триста двадцать килограмм. Сколько хочешь за него?

— Меня партнёр подвёл. Не встретил. А мне же и лётчикам пришлось заплатить, и охране гэбешной — волки на баксы. Из трёхсот килограммов таких кубиков для бокалов можно наколоть тридцать тысяч. По доллару, надбавка за оригинальность плюс по три за целебные свойства, а? Мне — три тысячи на руки, и я отдаю накладные на получение. Груз внизу, уже растаможен. Можешь позвонить и проверить.

— Подожди. Вот тебе кофе, посиди в зале…

Позвал вместо себя девицу, сам отлучился минут на пятнадцать. Данила заволновался было, но бриллиантовый вернулся. Довольный.

— Дежурный таможенник подтвердил: есть такой груз — можно получить. Пойдём вместе?

— Зачем? Мне светиться нельзя. Не дай бог, появится партнер, а я с ним делиться не хочу. Да и чем делиться? Три штуки — не деньги! Так что, ты — баксы, а я тебе — накладные, идет?

— Согласен.

— И я согласен. Гони, брат…

«…Это ты лихо! — похвалил его Петькин голос. — Танцор, однако. Просто герой дня!». «Уважаю… — будто совсем рядом подтвердил голос самолётного спутника, но предупредил сразу: не забурись! Первый закон коммерции: умей делиться! Запомнил? Пацан…».

— Пацан! Эй, парень… Молодой человек! — два милиционера подходили к Даниле, ощупывая его взглядами. — Документы есть? Откуда? Куда? Карманы покажи? Показывай, показывай! Так, паспорт, деньги… Ого! Три тысячи, говоришь? Зелёными?! Только прилетел? А декларация твоя где? Бабки откуда? Ну-ка — пройдём с нами. Пойдём-пойдём, проверим, сверим… — повели Данилу по каким-то помещениям.

Он шёл покорно, плохо понимая происходящее и не находя выхода.

— Ребята, в чём дело? Я же только с самолёта, вот мой билет… командировочное… В чём дело?

В комнате со столом и диваном, где стены были завешены чужими фотографиями, объявлениями и приказами, двое передали Данилу третьему, толстому в черной кожаной куртке с погонами, гоняющему короткий окурок из одного угла рта в другой, пишущему со скоростью автомата и дурашливо переспрашивающему:

— Полярник, говоришь, ха! Артист… Деньги вернуть? Паспорт? Паспорт — проверим. Деньги — не пропадут. У нас сейф, протокол, распишемся… Не торопись… Ты же в Москву летел? Прилетел. Мы тебя, стало быть, встретили, ха!..

«Ха-ха-гыы! — ржал голос попутчика. — Выживать везде трудно… Танцуй!».

Данила крутил собственные мозги так, что в голове скрипело и рвало, как в игровом автомате, но выхода не находил. «Петя! Выручай, друг», — молил мысленно. Но и друг разводил руками и вздыхал только: «Прости, я из другой жизни. Не те правила… у нас в Антарктиде…».

«Иди ты, со своей… Прости…».

Вдруг дверь открылась, вошли два мордоворота, «в погонах с сигаретой» вскочил, закрывая протокол ладонью:

— Какие люди в Голливуде?! Серёга, Паша!..

— Замри, лейтенант. Бриллиантовый! — Окликнули в коридор, — топай сюда… Твой клиент?

Бармен рванулся к задержанному:

— Ах, ты, гнида! Кинуть хотел? Да я тебя…

— А ну попробуй, — Данила развернулся навстречу и бриллиантовый притормозил, но старший из мордоворотов уже протягивал руку к лейтенанту:

— Баксы давай! — лейтенант полез в стол и выразительно посмотрел на помощников — те молча вытягивали из карманов свои доли.

«Когда же они успели?» — оторопело подумал Данила и глянул на спасителей, но те уже повернулись к выходу.

«А твои собственные пятьсот на польской станции заработанные и от таможни заныканные, где?», — спросил голос Петрухи, но задержано-опустошенный только вздохнул вместо ответа и собирался бежать к двери, как только можно будет.

Равнодушные мордовороты и шибко злой бармен вышли, но план-побег от троих в погонах не состоялся: они, видимо, давно тренировались в этом помещении, потому что так тесно и больно Даниле ещё никогда не было…

В Москве шёл дождь. Опять. Только теперь бывший полярник ощутил это всем телом, приходя в сознание на разбитом асфальте, под светом фар подъехавшего грузовика:

— Долго будешь лежать, хлопче! — окликнул его шофёр, вышел из кабины и подошёл на два шага. — Живой?.. Перепил чуток? Ни? Гасфальтовую полосу преодолеть не смог, а, ползун? — Он наклонился, помогая подняться. — Так тут, як как на границе: бьют и стреляют без предупреждения…

— Я полярник! Из Антарктиды!

— А-а?! 3 Антарктиды?! Куяльник?! Так я може тож со Жмеринки, хе! Понаихалы тут — гарному москалю ступить некуда…

Данила встал на ноги и обреченно разглядывал мокро-грязные свои брюки и свитер, зло сплюнул:

— Гады! Я три года на льдине… Там люди-герои! А здесь — подонки…

Дядька-шофёр развёл руки в стороны и присел, приговаривая:

— Дывись, яка цаца. Так тебя як челюскинца — на руках носить трэба? Геро-ой… цаца… Ось я — то ж герой: три года у Москви, пашпорт россиянина купыв, прописан у Москви… я — герой! Бо я — живу кажин дэнь. Чи у Жмеринки, чи на Харькови, а чи на Шереметьевском родроме, во! Уразумел? Не?.. Ту-то твоя беда, хлопчик: ты со льду того спрыгнул и порешив, шо теперь ты можешь, як кот на солнышки: лапки до небу, та глазки жмур… А хиба жизнь остановилась? А хиба кончилась? А може, кумекаешь, тута не жизнь? Може тольки на льду тоим грудью прягись та мужиком стой?! Не, хлопчик. И тута жизни живут, та мрут от усталости. Героически! Это я тебе говорю, ба сам кажен день, як тот Саша Матросов на амбразуру, так ото за баранку и-иы! — крутю в москали! Легко ли? Тут тоби ни на льду, посередь птичек какающих, тут тоби середь моря людского. Горького-оо… То тоби учить и учить ещё, полярничок!.. Ох, картыну с тэбе писать зараз — москаль посеред асфальту чистого, гы-ы!.. Улыбнись, хлопчик… Кончай беду думать! Москва вокруг, чего и не жить-то?!.. Не Нтарктыда под микроскопом тут — дождь як у Жмеринки! Слышь, москаль… — Он одной рукой поддерживал парня, а другой ловил капли на грязную ладонь…

Это и было спасением: дождь, холод, голос и жить… хочется.

Через месяц, случайно, встретил на Тверской самолётного попутчика. Тот обрадовался искренне, сразу представился: «Олег Игоревич». Сказал, что часто вспоминал и жалел, что не обменялись телефонами. Когда сели за столик и выпили за встречу, открылся:

— Я быка за рога беру сразу, крутить не буду. Я вам, Данила, предложение хочу сделать.

— Вы, простите, не голубой? — Данила никак не мог найти нужный тон и потому злился на себя и пикировал собеседника. Но тот понимал и посмеивался:

— Нет, я не в том смысле. Бизнес-предложение. Вы ведь, как-никак специалист по Антарктиде? А у меня своя фирма. Со всеми бумагами и лицензиями, вплоть до ООН.

— Ого?! А ООН-то зачем?

— Бизнес, дорогой мой, теперь и коллега, надеюсь…

— И что мы производить будем?

На маленькой эстраде, медленно вращающейся посреди зала, яркая блондинка, полуодетая и посасывающая микрофон, шептала в него осовремененное ретро: «Мишка, Мишка, где твоя сберкнижка, полная червонцев и уе…».

— Воду. Питьевую воду. Вы же говорили мне сами, что полмира страдает от недостатка воды. Помните? Ваши слова и идея ваша. Все честно. Я только кое-кого привлёк, кое-кого уговорил. Идея витает в воздухе! Тает, можно сказать, играя на теме и созвучиях, а? Африка, Азия… Тут — боль-ша-а-йя программа. Болыли-и-йе деньгии! Деньги идут через всякие фонды, проекты, благотворительные организации и комитеты спасения… Им, конечно, совершенно неважно — каков результат… Им надо вложить капитал… Кому-то это дает послабление от налогов… Кому-то — красивую рекламу. Имя международного спасителя… гуманного спонсора.

— Подождите-подождите! Вы плохо себе представляете — эта идея со льдом — это такое затратное производство. Спонсоров не хватит.

— Хватит!!! Какое производство?! Зачем? Антарктида покрыта двухкилометровым слоем льда — это сколько воды?..

— Но её невозможно доставить туда, где она нужна?

— И не нужно. Сегодня — важна идея, миссия. Месси-йяа!!!

— А ООН? Юнеско?! Они-то причём?

— А там тоже нуждаются в глобальных проектах. Мирового масштаба и времени! Мы им это даём, и они существуют в своих кабинетах и креслах. И они нам дают не ту мелочь, которую пальцами пересчитать можно, а Капитал денег… Финансовый рынок! Весь мир!.. Фонды! Президенты и секретари. Банки и наблюдательные советы! Газеты! Программы! Космический круговорот денег. Косми-и-чес-кий! И всем — хорошо!

— Но воды-то не будет?!

Размечтавшийся шеф откинулся в кресле, разглядывая Данилу взглядом снисходительным, и слегка досадуя на него:

— Разве я вам не говорил: шо-о-уу! Барабаны и трубы! Карнавал вселенского шоу завладел миром. Затопил выше крыши! Песня и танец. Смех и Потоп! Ликование в горькой маске! Ниагара сквозь пальцы… Гольфстрим и торнадо… Без бомб и насилия. Никакого насилия! Только бой барабанов на празднике масок. Разум — растаял. Шоу-ууу!

«…Ландыши, ландыши! Светлого мая приве-ет…», — шелестела губами блондинка и слала кому-то воздушный поцелуй.

— Но воды-то не будет?

— Не будет! — добродушно улыбнулся в ответ Олег Игоревич, не смущаясь собственного откровения и облизывая губы… — Будет Красивое ожидание, только не надо говорить — чего… — и помахал блондинке-пластинке.

Данила отрешенно смотрел на шикарный интерьер ресторанного зала, на огромную и сверкающую рекламу на улице за окном, на далёкие купола над крышами. «Церквей-то, церквей понастроили — грехи, что ль замаливать?», — отчетливо произнёс Петруха из жизни-памяти.

Официант во фраке менял на столе приборы. Олег Игоревич продолжал говорить что-то и смеялся, сам себя слушая… Две девочки на диванчике за угловым столиком с двумя бокалами сосали тонкие сигаретки и оценивали мужчин…

Самая дорогая столица мира блистала сверкающими и дорогими машинами. Гудели в небесах над ней серебристые лайнеры из далёких стран. В шахтах могущественных банков перегружали банкноты и золото. «…А здесь ни у кого нет денег, их только передают из рук в руки…», — вспомнил слова таможенника. Газеты миллионами крутились в гудящих типографиях и выплевывались на улицы, как сосиски и пиво, как липучая жвачка ненужных соблазнов. И город жевал эти газеты и бросал под ноги на тротуар, в кожуру от бананов и на порванные презервативы. Все торопились и бежали мимо. Мимо витрин, стен, афиш, лиц… Мимо друг друга. Не слушая и отворачиваясь. Плача и смеясь… Никто никому не был нужен. Как не нужны были горы безвкусных продуктов, безумно красивых и дорогих платьев, математически совершенно составленных текстов и умных речей. Никому…

Олег Игоревич повернулся к громадному экрану настенного телевизора. Данила посмотрел тоже, но неожиданная слеза накатилась, настоящая, будто Антарктида была рядом: «…Смейся, дружище, смейся! — кричал Петька. — К этой жизни нельзя относиться всерьёз! — Он подмигивал, корча гримасы и улыбаясь рязанской своею рожей… Петруха-Петруха, ни пера и ни пуха… Со скалы далеко было видно море. Начальник экспедиции сказал речь. С соседней станции приехали поляки, и девочка-радистка беззвучно плакала, сжав ладонями рот. И парни потели, укладывая пирамидой холодные камни. Над Петиным мысом…»

— Ну, что, Данила, — Олег Игоревич разливал в бокалы, — согласны?

— Я хочу настоящего дела, — Данила был серьёзен, — настоящей работы и жизни. А это…

— А это, хотите сказать, блеф? А где деньги возьмёте, на настоящее? Кто даст? Буксировать айсберги и растапливать воду с них лампой паяльной? Или вы солнце используете через увеличительное стекло, как мальчик смышлёный, а? Или выпаривать лёд лазером, подвесив над ним спутник? Пар поднимется облаком, в него дунет ветер и понесёт бедуинам в пустыню, так? Так, я вас спрашиваю?! Глупости! Вы — не школьник на уроке, проснитесь! Деньги можно получить только аферой, большие — большой аферой… И это, уверяю вас, не игра — это самая настоящая жизнь. Деньги придуманы были большим умником, который не любил копать землю, я так понимаю, — улыбнулся сам, — и который смеётся до сих пор, оставшись без своего расплодившегося наследства, а? А куда его возьмёшь? Там, — посмотрел на лепной потолок модернового заведения, — ничего не нужно. Ни-че-го!.. О-оо! — Он вдруг выпучил глаза, как рак:

— Опоздали! — привстал над столом, указывая рукой на стену телевизора, — опоздали!!! Даня…

Данила повернул голову к экрану. Последние новости мира бизнеса начинались сенсацией: «Международный валютный банк организовал фонд спасения „Жажда!“. Фонд планирует контроль и реализацию всех будущих программ по использованию льдов Антарктиды и Арктики для населения обезвоженных районов земного шара… Сумма фонда превышает…».

Блондинка-пластинка смеялась голосом примадонны: «Ха-ха, ха-ха-ха! Ха-ха, ха-ха-ха! Арлекино, Арлекино…».

— Обошли! На повороте обошли. — Казалось, он заплачет сейчас, но зубы сжались, нижние к верхним, и откуда-то из-за них, как из-за глухого забора, прозвучало отчетливо. — Говорил мне товарищ «меняй паспорт, меняй…», — Олег ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Обречённо упал в кресло.

— У вас тоже нет московской прописки? — спросил его Данила, вспоминая москаля-шофёра.

— Ша?! Что? — Опешил всегда официальный Игоревич, — ты как догадался? — И зачем-то потрогал свои зубы, словно проверяя порядок на лице.

— Случайно, — улыбнулся Данил.

Олег на секунду задумался, вглядываясь в антарктического попутчика, словно впервые его увидел, и сказал, о своем думая:

— Москва вокруг, — улыбнулся, расслабляясь, — деньги летят из рук в руки… А что делать? Надо бежать дальше, если не любишь копать землю, а?.. Такие деньги ушли из-под носа?!

— Первый закон коммерции, Олег Игоревич: умей делиться…

— Ха, молодец! Поделились?! — Олег Игоревич опять, казалось, стал прежним, добродушно энергичным, только чуть-чуть замедленнее двигался и становился на место волевой подбородок, словно перемалывая преграды, улыбался. — Слушай, а иди всё равно ко мне. Ведь не сможешь один. К кому попадёшь? А вместе — мы такой бизнес закрутим — Антарктида распарится… Идёт?! — И Олег протянул руку.

«…Ха-ха, ха-ха-ха… Ха-ха, ха-ха-ха…», — смеялась пугачёвская смена.

— Я подумаю…

«Похоже, эти сегодня в выигрыше, — подумали девочки в углу, — надо не упустить…», — и, согласно улыбнувшись друг другу, повернули головы к мальчикам, подбираясь… Но мальчики глотнули виртуального риска, как водочки в жару, и смаковали потерю несостоявшегося бизнеса… Потерю смаковать — себя полюбить…

«Ха-ха, ха-ха-ха! Ха-ха…», — крутилось по залу. О чём жалеть?! Не стал миллионером — не обанкротишься. А не обанкротился — умный!.. Ничего не потеряли, значит!

«Ха-ха, ха-ха-ха! Ха-ха…!»

— Эх, огурчиков бы! — крикнул Олег — «президент ледовой Компании» и глотнул слюну:

— Где эта жизнь?! Ма-маа!..

Лёд таял в бокалах…

…А в подсобке за стеной лили в формочки воду из крана, запихивали в морозильник, доставали, били молотками, раскалывая и приговаривая: «Будешь антарктическим! И шипеть будешь! Понял?!.. А мы его газировочкой сейчас… Он у нас так зашипит… Ужалит!».

Бармен с блестками пота и камешками, приколотыми в мочку правого уха и на крылышко носа, скалил зубы в улыбке и приглашал громко, как в цирке: «Только у нас! Вы получите коктейль с антарктическим льдом! Вся энергия Солнца и Космоса! Слеза радости оживающего Тутанхамона! Сотрясающий смех раскалывающихся ледников! Последним спецрейсом с ледникового полюса! Спешите!!!».

Водопроводные трубы гудели и гнулись, вибрируя от напряжения. Вода разливалась и брызгала.

Морозильники грелись и сотрясались в конвульсиях, выдавливая из себя лёд. Нож-дробилка поднимался и падал… Лёд плакал.

…Даня смотрел на слезу в бокале и не мог пить…

ЗАЧЕМ ОНИ ВСПЛЫЛИ?

Кит плывёт в океане в поисках пары.

Подводная лодка, вдалеке от него, осторожно движется рыбой-призраком в атлантическом космосе. Они то сближаются, то удаляются, танцуют и прячутся, их тянет друг к другу, они боятся открыть эту тихую радость влечения, увлекаясь все глубже и дальше. Мрак смертельного океана скрывает их тайну. Плеск кита дразнит лодку, а ритмичные стуки механического сердца субмарины сводят с ума исполина глубин. Это не стуки сердец, не звуки электромоторов — это мелодии их притяжения… Издаваемые китом и винтами подводной лодки, они игриво поскрипывают в безмолвных глубинах и множатся эхом локаций, привлекая охотников.

Охотники есть. Охотники рьяны азартом. Им хочется легких наград, побед и чужой крови. Им хочется больше, но они не знают — зачем? Они расстреляли море китов. Потопили флотилии стальных субмарин. Они уменьшают океан до капли в прицеле. Они? Они шепчут свои молитвы, повторяя слова: найти и убить! Первым увидел — первым выстрелили и убил.

Дождь течёт по иллюминатору струями.

За китом бежит китобойное судно, быстрое и юркое на волнах. Гарпунер стоит у пушки, сжимая и разжимая затекшие пальцы, судорожной гримасой скалится в брызги и ветер, выплевывая соль и проклятия. Один глаз его стал от холода белым, другой от желания выстрелить, красный.

Где-то в чреве кают и палуб тяжко вздыхает гидроакустик. Потный от многосуточного напряжения он слился наушниками с мелодией бездны, нервно вращая колесики чутких антенн. Антенны пульсируют в рыб электронными вздохами, в ответ им доносятся вздохи глубинных чудовищ и гибких тварей… Всё пищит и хохочет, увлекая в пучину и тьму.

Акустик торопится определить «направление на кита», сообщить гарпунеру и рулевому.

Струи волн и течений скрывают добычу. Шаги на палубе акустик слышит громким стуком в наушниках. Эхо от шума подводной лодки заглушается плеском хвостатого исполина. Загремела кастрюля на камбузе: Идиоты! — кричит человек в наушниках и снова впадает в транс электронных звуков. Напряжение расцветает лучами феерических галлюцинаций, ярких и зыбких, как волны моря. — «Погоня! — Акустик сдвигает с головы наушники и улыбается, думая, что он видит звёзды. — Уходит китяра… Уходит… Уста-ал! Дай, бог, догоним!».

Эсминец, звонкий и агрессивный, как гитара в латиноамериканском ритме, преследует подводную лодку. Три гидроакустика сидят у своих мониторов и восторженно улыбаются — есть музыка погони, след пойман! Далеко ещё… Капитан нервничает, спустился в каюту глотнуть чашечку кофе. Коньяк выпил отдельно и сразу, чтобы снять напряжение, ждёт доклада о пеленге и дистанции, чтобы выйти на подводного врага и убить сразу. Война нетерпелива в ожидании выстрела.

Часы в каюте остановились. Плохая примета. Капитан заводил часы сам каждый понедельник в семь утра. Сейчас уже время обеда. Он подошёл к часам и вставил ключ — часы были заведены, видимо, устала пружина. Все устало. Война не кончается. Кто двигает шашки и пешки, представляет, что двигает армии. Хочется придумать что-нибудь новенькое и пощекотать нервы. Подводная лодка слилась с океаном и рыбами. Ей всегда удавалось исчезнуть, будто кто-то невидимый менял, как слона на ферзя, боевую субмарину на царя океанов.

Звонок телефона — старший гидроакустик доложил, что опять слышит карусель кита и лодки. Капитан был готов к этому и закрыл глаза. Казалось, прошла целая вечность. Приснились цветы и погоны! Когда это было? Он учился в школе, была весна, ему захотелось понравиться девочке. Он представил себя перед ней в офицерской форме и с кортиком. — «Боже, храни меня от романтических воспоминаний — они обесцвечивают меня взрослого». — Капитан поднялся с кресла и подошёл к иллюминатору.

Циклон, дождливый и ветреный, несётся над океаном. Силы Кареолиса закручивают атмосферу могучим вихрем, сдвигая потоки к полюсам. Океан тоже закручивается. На субмарине готовятся обедать, секундная стрелка бежит, отмеряя жизнь.

— Капитан! Через 5–6 часов у экипажа начнутся проблемы с дыханием. Надо всплывать и проветриваться.

— Это уж как позволят эсминцы, док. Жить хочешь?

— От удушья умирать дольше, чем от хорошего выстре-ла.

Матрос слушает разговор, расставляя приборы в кают-компании, словно тасует карты: тарелки, стаканы, ножи, вилки… Вилка упала на палубу, громко. Он быстро наклонился и подобрал, вытирая салфеткой. «Плохая примета», — подумал каждый, но все промолчали.

Пёс на мостике китобойца залаял — чёрный исландец по кличке «Приз» опять рассердился на чаек, на кита он бы рявкнул. Когда долго не видно китов, хвост у пса виновато прячется, а сам он мрачнеет. Глаза его могут смотреть в туман не моргая, сутками, и они становятся белыми. — «Соль выедает глаза», — говорит гарпунер.

Иногда они оба будто переходят в другой мир. Тогда все называют пса шёпотом — «призрак», а хозяина — «командор». Что они говорят и что думают? Однажды, молодой помощник осмелел и спросил гарпунера:

— Вы давно в китобоях, сэр?

— С тех пор, как мы стали охотиться за подводными лодками.

— Зачем китобою за подводными лодками?

— Они — убегают от нас, а мы — убегаем от смерти…

Никто его слов не понял. Когда он заходит обедать, в толстом и длинном свитере, в собачьих унтах, никто не садится рядом, будто он занимает всё пространство за столиком. Наверное, так и есть — он главный на этой охоте.

Обедая, он то и дело направляет ладонь в сторону камбуза. Говорят, что он сильно промёрз в Антарктиде, до сих пор не может согреться. Ест всё горячим «с огня», наполняя тело теплом, будто шар для полёта. При этом, глаза успевают окраситься голубым и спокойным, как небо в безветренный день. Ест он так быстро, что повар не успевает подать кофе, но гарпунер его не торопит, ему нравится, что повар старается подать чашку дымящейся, как саму удачу, только-только вскипевшую. Кофе пьёт медленно, при каждом глотке прикрывая веки, и каждый глоток ему — ленточка снов. Лицо его почти улыбается, когда он встаёт и говорит повару: «До следующей встречи, приятель…». Словно, уходит в другую жизнь.

Обед на эсминце совсем не похож на обед китобойца. Военные офицеры торопятся, как по сигналу тревоги, говорят громко, интонациями агрессивны:

— Эта лодка загонит нас в ад!

— Столько лет не дает мне уснуть спокойно.

— Я убью её с радостью!

— Не торопись сказать «гоп…».

Повара на эсминце не понимают военного языка, будто глухонемые, или делают вид, что не понимают, и не поднимают глаз: «Какая война, когда мир слушает „Битлз“? На войне не желают „приятного аппетита“.

Гарпунер обнимает пушку, наклонившись к ней. Пёс стоит рядом и рычит на море. Пёс хочет выстрела и кусочек китового жира. Гарпунер опустил руку на голову „призрака“, сжал и отпустил мокрую шерсть в горсти. На секунду сомкнул веки. Он не стал вспоминать и думать о доме. Он устал ковырять жизнь зубочисткой. Всё не так плохо. Его мальчик пошёл в школу. Два года назад мальчику нравилось слушать рассказы о море, купаться в ванне с пластмассовым китёнком, погружать его в воду, заставляя нырнуть вместе с детской ладонью, а потом его выпустить из воды, полным воздуха и игривой плавучести.

— Он совсем как живой, папа? А ты видел, как киты выпрыгивают?

— Конечно, сынок. Много раз видел.

— В этот момент папа их и убивает, — добавила мама из кухни.

„…Зачем она это сказала? Что знает женщина, которая только считает деньги до моего возвращения, потому что моё возвращение — это деньги и ожидание моего ухода? Разве я задержусь? Разве деньги зовут меня в море? Я люблю океан и работу. Я люблю уходить и люблю возвращаться. Я такой же, как кит. Я его убиваю, если он мне позволит себя убить. Если нет — кит убьёт нас взмахом хвоста, небрежно. Я люблю эту ярость и схватку. Кит умнее меня, но за мной — совершенные пушка с гранатой — первый приз на Все-самой и самой Все-мирной выставке достижений…“

Я видел то место, где киты океанов, собираются как на праздник и ходят по кругу. Горбачи, кашалоты и южные гладкие… усатые, зубачи, серые… Горбач из Исландии ищет подругу из Дрейка, и пролив приливает к экватору зыбкой прохладой кочующих льдов. В просторах Атлантики, в сотне миль на восток от цветов Амазонки, нагреваются воды. Экватор гудит как в степи провода. Здесь воды текут словно травы, густы и зелены. По морю плывут миллионы кочующих рыб, открыв из волны разнозубые пасти. Белое облако в небе похоже на чей-то парик. Держу пари, что здесь жизнь происходит, рождаясь. Здесь тысячи птиц ныряют в глубины, и тысячи рыб над волнами взлетают. Здесь жизнь начинается криками „ох-ав!“. Каждый — глотает, сосёт и выплевывает… хвостик, перышко, кость… обглодав. Здесь птицы и рыбы желают любви и впиваются страстно: в крики, в губы, в бока и в ленивую власть плавников. До крови. Несутся фонтаны по кругу. Вода здесь вскипает волнами и пеной. Хвостами убийц и зубастым оскалом. Здесь солнце вращает огромное крыло небосвода. Машет крыльями чайка. Кричит альбатрос над волнами.

Два кита завершают свой свадебный круг, а потом, развернувшись навстречу, могучим броском летят, словно стрелы амура — нацелив друг в друга. Пронзительно. Больно. Насквозь. Два кита вырываются в небо из моря, взлетая, как птицы, вертикально и рядом. За ними бурлящая очередь жаждущих в небо самцов. Безумцы! Боги-рыбы встают на хвосты, зависая над миром… Облако! Длинно и плавно. Плавники их схлестнулись, их пасти — кусают, животы притираются лаской и брызжут по воздуху струями страсти. Секунда, вторая… Капли пота и радости пеной падают в волны. Облако счастья распалось на две обессиленных тени. Они на себя не похожи. Упали на спины, прощаясь хвостами. Два кита разлетелись, как листья от ветра, слегка возбудив колебания неба… Прощай! Разбежались. Нет любви долговечней, чем поиск и жажда. Он — на север, она — повернула на юг. Но он — бог океанов! Увидел, взлетел и обнял! Он гордится собой и предвидит потомство.

„Кит, по сути, такой же мужик, как и я, — говорит сам себе, усмехаясь, гарпунер. — Самка гладит бока материнские, улыбается, погружаясь в глубины. Глубина — это суть мирозданья. Вот зачем существует простор океанов — для жизни!“

Кит хочет слиться дыханием с эхом подводной лодки и нырнуть от прицела гарпунной пушки поглубже. Он видит и понимает — китобоец идёт за ним. Прошлый раз гарпун поймал рыжего кита, который кричал на весь океан о своей боли, вторая граната убила его крик, и рыжий завалился на бок, одним крылом в волну, другим — в небо. Всегда жди вторую гранату. „И Бог его принял“, — сказал бы сейчас гарпунер.

„У китов тоже есть бог, — подумал кит, вздохнул и нырнул глубоко-глубоко и надолго, двигаясь почти бесшумно. — Но за богом никто не охотится с пушкой… Знает ли он, как бывает больно? — И кит развернулся навстречу винтам китобойца. — Посмотрим…“, — сказал сам себе и нырнул ещё глубже. Кит слышал, как судно прошло над ним и стало удаляться. Чуть слышно позванивали винты, один нотой „ре“, другой нотой „соль“, китобоец сбавлял обороты и разворачивался. „До-о-ре-фа-ми…“, — кричал умирающий рыжий, переворачиваясь белым подбрюшьем. Из раны бурлила кровь, а из пасти кита — хрип: „Глубину… В глубину…“ — „Си-и-соль-ми-ре…“. Глубина спасёт мир. Война — это шелуха на поверхности.

Поверхность океана вздыбилась тёмной волной, будто кто-то огромный гнал её лбом от самых глубин. Кит боднул тёмный вал, выбил высокий столб пены, выпрыгивая и снова опадая в синий простор. Уходя в глубину — скосил один глаз, оскалил огромность пасти, крутанул хвостом, как пропеллером в низкую тучу, брызгами в стороны, сквозь кольцо дождевой гравитации. Скрылся под воду, оставив вращающуюся воронку и свист захлебнувшихся звуков.

Словно тысячи птиц взлетели с поверхности моря и рассыпали на ветру перья, так посыпались брызги. Воздух вибрировал, как струна. Пёс запоздало залаял и смолк, оглянувшись на гарпунера. Командор равнодушно молчал — кит вынырнул слишком далеко от линии выстрела. И совсем не кита ждёт раскрасневшийся глаз. Пёс чего-то не понимал и поджал хвост.

Нить горизонта взорвалась, как лопнувший трал, и море потекло в него тёмной тенью. Это эсминец гнал перед собой тень субмарины и пронзил в брызги и гром небольшую волну. Романтический цвет океана снова сменился дождём и туманом, рождая сомнения и вопросы. Холодно. Романтики чаще лишают покоя, чем согревают. А жаль.

Гарпунер напружинил прицел между лодкой, китом и эсминцем. Кто-то был ему чужд и опасен: „Ах, Гарри, ты не наш, не с океана… — вспомнил слова старой песни. — И мы сейчас расправимся с тобой…“. Кто там капитаном на субмарине? Тоже романтик от моря? Палуба завибрировала под ногами, напрягаясь большим мускулистым телом. Китобоец разворачивался на новые звуки, совсем в другой стороне.

Лодка торопится лечь в глубину, проваливаясь в самую пасть океана.

Капитан на подводной лодке прислушивается: в винтах атакующего эсминца ликует мелодия болеро Равеля. Вся глубина океана раскрыла холодную пасть. Лодка дрожит. Сверху капает морская вода, но капитан отмахнул её, словно пот со лба. Близкие взрывы глубинных бомб гремят, как литавры оркестра. Барабан отбивает секунды. Никто не согласен умереть первым. Стрелы невидимых токов, хитроумные петли торпед, завесы электромагнитных помех и ныряние лодки в подводные линзы — по ступеням солёности, плотности, температур — всё это может запутать гидроакустика, позволит вильнуть оперениями рулей, как кит хвостом, нырнуть от погони в объятия ада… „Прощайте мальчишки, и ветры — прощайте! С дверей Преисподней срываем печати. Зачем вы о море так долго мечтаете? Какими словами вы берег встречаете? — Мечтаем о море — оно голубое. А зарево берега любим любое…“.

Счастье — помнить мечты своей молодости.

Эсминец свистел над головой винтами погони и уходил дальше и дальше. Он совсем растерялся меж целями: то ли лодка кричала китовыми криками, то ли кит задышал, как моторы у лодки, то ли кит себе выбрал подругу и трётся боками о чёрные лапы рулей глубины…

Океанская тайна? Секреты? Любовь?

Война уже смолкла. Осталась инерция. Смерть не может остановиться. Прошло столько лет! В толще волн на скрипучих буйрепах всё качаются мины, ожидая случайных пришельцев. На песчаных раздольях припортовых вод залегли субмарины. Рыбки заплывают в пробоины, в тишину кают, видят чьи-то глазницы. Не спится. В Антарктиде упрятаны в скальных пещерах, укрытые толщей ползучего льда, замерзают последние воины рейха. И не ходят сюда китобои. Польский траулер был последним, кто пытался насытиться крилем, но выловил груду металла с эмблемой и свастикой. Пусто. Замерзло и замерло эхо войны. Субмарины затихли на грунте. Киты разбежались, как призраки с кладбища. Магнитная буря окрасила небо огнями Святого Эльма. Скорбно ветер свистит над проливом Дрейка. Кровь течёт из ушей гидроакустика — так гремят барабаны с литаврами и поют трубы. Киты, чтобы выжить в войне с китобоями, научились нырять, как подводники… Их теряли тогда китобои, но били эсминцы глубинными бомбами…

Гарпунер упёрся ногами в палубу, руками сжимая рукоятки орудия, глаза его видели только волну, которую гнал под поверхностью всплывающий тенью подводный монстр. Линь свистел в воздухе. Гарпун нырнул в тело волны и взорвал её дважды — белым всплеском и подводным эхом. Металлом откликнулся монстр и вырвался из глубины всей своей мощью: рубкой, с антеннами, перископом и свастикой. Сигара огромного корпуса стремительно закрывала собой всё пространство впереди, так что некуда было бежать китобойцу, и он шёл на таран. Пространство между судами стремительно уменьшалось. Раздался второй взрыв, линь обвис, разорвавшись. Командор оглянулся на крыло мостика и махнул рукой вправо, крикнув: „Уходим помалу вправо“… — и судно покатилось, обходя препятствие. Линь побежал с барабана, лодка скользила метрах в пятидесяти, быстро погружаясь. На месте рубки чернела дыра, свистел воздух и пенилось море. Никто не появился на палубе, лодка скрылась навечно. Не расхлопнулся люк, и никто не вдохнул океанского ветра.

Командор отпустил, наконец, свою пушку, повернулся и пошёл по переходному мостику.

— Ну, что, командор? Мы догнали её?

— Да. Дай „отбой“ капитану эсминца. Пусть отпустит кита на свадьбу. — И он засмеялся, вспомнив, как сын выпускает игрушку из-под воды, и пластмассовый кит высоко выпрыгивает в тёплой ванне. Совсем, как горбач в океане. Пёс смотрел виновато: „Это не кит?“ — „Это не кит, Приз. И не наша победа“. Командор не испытывал радости, только усталость. Последняя лодка войны. Холодно.

Пёс залаял. Гарпунер тоже увидел облачко фонтана и произнёс грустно:

— Да, пёс, это фонтан царя. Мы напрасно их столько сгубили. — Пёс поднял голову, слушая и внимая. — Ты, случайно, не царь, Приз? — Гарпунер наклонился к исландцу и обнял голову пса, дружески. — Ты не царь, Приз… И я, брат, не царь природы… В субмарине — мальчишечки. На эсминце — мечтатели. Нет доверия между романтиками. — Пёс заскулил, не понимая. — Не скули, я ведь тоже не всё понимаю. Философствовать после убийства — подло и стыдно. Спать! Выпить, согреться и спать… Всё!

„Мечтаем о море — оно голубое, а зарево берега любим любое…“ — пропел, улыбнулся:

— А ты, Приз, лай на чаек. Лай громче. Буди океан! Буди его к жизни, смелей! Будто ты теперь — бог океанов! Ты можешь? Всегда можно делать большее, Приз. Зачем мы ползём в одеяло усталости, когда есть океан? Он бодрит и зовёт! Каждый может расправить плечи. Каждый может чуть больше! Измерь океаном себя!»

Чёрный «призрак» шагнул по палубе, потянулся, зевнул, делая вид, что ему безразлично, и подумал: «Действительно, почему бы не стать мне царём? По крайней мере, я умный».

Кит плыл в поисках пары. Над волнами прыгал игривый лай. Лаять и радоваться!

Бог может радоваться?

МЕХАНИКА НЕБЕСНЫХ ТЕЛ

Моряк в космосе

Это может показаться смешным или странным: я — моряк с двадцатилетним стажем лечу в космос. Зачем?

— Зачем я вам, командир? Объясни! Зачем нужен в звёздном полёте моряк? Рыбак — тем более… Какая рыба на Марсе? Марсианское море — песок и фантазии.

— А может, там настоящее море нашли? Океанище? Веришь, моряк?

— Другое? Такое, как у нас на Земле? Другого такого нет. Я точно знаю, — ответил я, чувствуя комок в горле. — Видишь? — расстегнул ворот рубашки и показал татуировку рядом с сердцем: — волна, русалочка, душа…

— Волну вижу. Рыбу на камне вижу. А душа? Душа где, рыбак? Или эта? — Он указал на кисть правой руки, которой я обхватил подлокотник кресла. Эту наколку я сделал в первом атлантическом рейсе. Первая нежность! Романтика юности! Жажда ласки и муки разлук! Вся мальчишеская любовь моя! Всё это осталось в трёх маленьких синих буковках, неуверенно точечных на наружной стороне волосатой кисти — двадцать лет уже пляшут как паруса над волнами три буковки «АСЯ». Счастливая глупость на всю жизнь.

Наверно, я сжался всей мышечной массой, будто втянулся в раковину. Космонавт понял, что переборщил — он деликатно притронулся и пояснил мягко:

— Прости, друг. Я и сам много раз хотел сделать…

— И что? Мама не разрешила?

— Может, девочку такую не встретил? — Он искренне улыбнулся. — Что говорить? Ну, нет у меня на руке любимого имени! Но оба мы — гончие по натуре. Я — слегка звёздный, ты — морсковатый. Бродяги?

— Умеешь сказать. — Я был согласен и подал ему руку. — Куда и зачем?

— Сам не знаю ещё. Ты в прошлой жизни, когда в океан уходил, спрашивал кого-то «зачем?». Так и сейчас: летим, брат? Я рад, что нас двое. И наколки твои мне нравятся. Кому-то покажутся глупыми, а мне — верными.

Шёл второй месяц полёта, а задание ещё не было озвучено до конца, обозначено лишь направление. Моряка это устраивало: «На море главное — курс держать!» — смеялся он. Космонавта это тревожило. Он знал: космический зонд регистрации жизни дал странную локацию о живой планете, на которой всё так похоже на нашу, что на ней и двойники наши есть — представляете? Такой же моряк? Такой же двойник командира? Только встречаться нельзя нам, как атомной бомбе нельзя прирастать до критической массы — взорвёмся.

— Понимаешь, моряк, пока мы летим, База получает сигналы, которые уточняют наши с тобой задачи…

— Это я понимаю. На море любой выход за горизонт — удивление и открытие!

— За одним горизонтом увидеть другой?

— Не надо иронии, командир. Ты думаешь: дальнее плавание — это «с ума сойти от безделья», да? Нет, дальнее плавание — это как женщину встретить! Увидел — и мчишься за ней. Кураж и восторг. Испытание счастьем!

— Ты, моряк, фантазёр и мечтатель. Это я тебе мягко, по-дружески говорю. Другой тебе скажет — бабник…

— Нет, командир. Ты не прав. Женщина — она всякий раз рыбка. Я её всегда чувствую: ветром ко мне прикоснётся — у меня от волнения волосы на руках дыбом встанут, как от первой жены.

— А сколько их было?

— Одна. Мне — хватило. Намучился я этой сладостью. Знаешь, как это?

— Как?

— Кончаются в рейсе продукты, остаётся только варенье, любимое твоё…

— Сливовое?

— Пусть — сливовое. Завтрак, обед и ужин. Наешься — аж скулы заклинит. — Посмотрели в глаза друг другу и рассмеялись:

— Понимаю…

— Близко она, чувствую.

— Откуда? Космос вокруг. Пусто, как в шляпе без головы.

— Здесь она, командир. Догоняет. Я от неё в океан убегал, а она за мной.

— По волнам?

— По воздуху. Шёпотом! Телепатия!

— Телепатия?

— Точно. Только подумаю, а она — шепчет на ухо, дыханием тёплым.

— Что шепчет?

— Как обычно, про шляпку, помаду и платье со звёздами. Я — в космос сбежал. Догонит? Как думаешь?

— Моя требует туфли с Венеры! Я говорю: какие туфли? Венера-богиня босиком бегала! — Он изображает голосом каприз жены: — туфельки для богини, босяк! Немедленно!

Я киваю, улыбаемся оба. Только женщины могут так упростить мир, что историю выразит причёска жены Тутанхомона, великие войны — очередь за босоножками, счастье — крестик на голенькой шейке. Женщина — это носик для поцелуя…

— Ты в носик целовал, командир?.. — спросил и задумался. Где эти жёны? Слышат ли, что и в космосе помнят о них? — Слушай, а вдруг не вернёмся? Ты инопланетянок видел? Какие они?

— Тебе, моряк, снилось, что падаешь в пропасть, а пропасть тебя на руки подхватывает?

— В каком смысле?

— Волна! Тайфун. Вал над мачтами. Как цунами. Шторм и штиль в одной фигуре. Тепло и холодно. Как повезёт. Женщина, если её просканировать на экран — всю физику волн и полей мира увидишь, как северное сияние! Голограммы симпатий и нервных энергий, потоки локаций, пучки телепатии, грации, гравитации, танец полных фигур и изящных волнений… Солнечный ветер по полю ромашек!

— Ты это про женщин? Вот это мне радостно! А мы?

— Голова на двух ногах и бантик в центре. Запомни! Мы — в космосе! Космонавт — потенциальный переносчик вирусов. У нас с тобой — миссия. В космосе нам и чихнуть нельзя!

— Космос забрызгаем? Звёзды испугаются? С траекторий посыплются? Равновесие звёздных тел сместит ось мира? Небесная механика даст скрип, как колесо на плохой дороге. Кашлять опасно? А что можно? Ты думаешь, что звёзды живут по формулам и расчётам? Нет! Нет в них расчёта! Вращение звёзд, командир, как вращение мужчин вокруг женщин. Вся механика неба — притяжение и отталкивание — это, как люди на улицах: видят друг друга, улыбаются или отворачиваются.

— Мечтатель! Все траектории — чистая математика.

— Это потому, что математики ищут законы кривых. А я бы другой закон вывел.

— Какой, интересно?

— Что мир от дождя, от улыбки, от женщины…

— Стоп! Стоп, стоп… Женщин к небу не притягивай. У них своя функция.

— Ты, командир, заучился, я думаю. Женщина — это не функция. Женщина — это фокус. Не тот фокус, который в цирке, а фокус зрения. Видишь её — и небо тебе как живое: летит, цвет меняет и форму, ляжет туманом, заплачет дождем по изогнутым соснам, будто след утомленного одиночества. Веришь? Представь, может, каждый из нас — микрокопия космоса? Генная клеточка? ДНК механики звёзд? Наклонись ко мне! Дай, скажу шепотом важное. Во мне спрятан код всей Вселенной. Вот здесь, где наколка с душой моей. У тебя это есть? Не чувствуешь? Почему меня взяли с тобой в космолёт, командир?

— Потому, что ты живчик до мозга костей, и тебя не исправишь. Сдаюсь! — командир, улыбаясь, поднял руки.

— Прощаю. Я добрый сегодня. Механика вращения небесных тел крутится вокруг чувств. Я чувствую. Поверь, космонавт, на море эту карусель тысячи лет крутили. А иначе как жизнь продолжается? Мы — зачем? Зачем мы про жён вспоминаем? Мы, может, никогда не вернёмся к ним… — Он умолк, посмотрел в иллюминатор, было темно и многозвёздно, и где там Земля, не поймешь сразу.

— Ты, никак, загрустил, моряк? Трагедии делать не надо. Жена купит робота в магазине, роботы заменят меня (тебя, нас) в той части, в какой твою роль она видит главной…

— Как это?

— Как в жизни. Мусор выносят, со стола убирают, продукты в дом… тепло в постель…

— Ты чего говоришь?

— Незаменимых нет.

— Почему же тогда эти роботы в космосе нас не заменят? Тупые? Летать не хотят?

— Могут, но мы — надежнее. Тебе в темноте неуютно? А робот темноты не боится. Но по комнате ходит вдоль стенки, чтобы не заблудиться. А нам надо, как древним мореходам, переплыть океан, выйти на берег, улыбнуться человеку с копьём…

— И подмигнуть жене вождя племени? — я включаясь в игру, потому что мы с ним одни в пустоте чёрных дыр и в сиянье галактик, надо поддерживать трёп и общение, говорят, это стабилизирует психику и снимает нервное напряжение. Все, как дома: дети играют с котёнком, собака гоняется за кошкой, мужчина смотрит на женщину, а моряк развлекает космонавта:

— В царстве львов, командир, главенствует царица…

— Читал. А скажи, лев морской, правда, что моряки умирают по многу раз?

— А живут многократно, как я: пиратом, китобоем, погонщиком верблюдов, звездочётом, канатоходцем…

— А жил где? Где дом был?

— Моряк как улитка устроен. Где я — там и дом. В космосе так же? Живут?

— В космосе не живут, а решают задачу: решил — передай на базу!

— Понятно: программу готовят под алгоритм примитивного действия. Под контролем. По схеме. Не наследи. Не брызни. Если не знаешь ответа, читай инструкцию. Не нашёл инструкции — жди вопрос-уточнение или команду на самоуничтожение. Через тысячу лет за тобой прилетят, чтобы проверить логистику темы.

— За нами не прилетят. Топлива не хватит на обратный путь.

— Вот ты и прокололся! Летим в один конец? Это уже интрига. Это я люблю. Нормально. Глотнём пивка, командир?

Параллельный двойник

— В космосе пива не пьют.

— Я знаю. Это я так, к слову. Я буду жить, как на море, понимаешь? Главное — людей сохранить, чтоб головы не разбухали от вопросов и не сужались от пустоты мыслей. Если для этого надо выпить, выпей!

— Каких людей? Нас двое всего — ты да я! Двое!

— Не факт. Всегда кто-то может прицепиться. Может?

— Кто?

— Параллельный двойник.

— Какой двойник?

— Параллельный! Сидит рядом с тобой и хихикает в хобот…

— Какой хобот?

— Заметь, командир, ты уже допускаешь, что он сидит, но возражаешь, что с хоботом? Могу согласиться — может быть и без хобота. В таком маленьком экипаже, скажу по опыту, важно уважать собеседника. Первое: радуйся прибавлению в коллективе — третий нам не помешает. Второе: соглашайся в спорных вопросах, чтобы конфликтов не было.

— Большой экипаж лучше? Ты так считаешь?

— Больше людей — больше рисков. Но третий — всегда к месту. Мы будем обсасывать его косточки, чтобы не покусывать друг друга.

— А он что будет делать?

— Сидеть в зеркале! Чтобы каждый из нас подхихикивал и считал себя главным, если останется один! — Я поднял вверх указательный палец. — Ты сможешь меня заменить? А я тебя? Тебя научили вкручивать лампочку вместо сгоревшей? Отлично. — Палец наглядно воткнулся в висок. — Вкрути и посветлей мыслями… Согласен?

— С чем?

— Ни с чем, а со мной. Соглашайся и делай, как я, — моряк перешёл на шёпот: — Выпьем… Я самогоночки наварил. Если у нас корабль, то я аппаратик ему приделал, как в настоящем морском рейсе. Для праздника. Праздник нам нужен? — Он сделал большие глаза и выразительно погладил горло. — Полезно, когда для души и с песней… Нас не увидят. Мы — потихоньку.

— На космолёте каждая каюта под постоянным видео-контролем.

— Каждая каюта? А я нашёл параллельный мир. Не веришь? Маленький, но свой — вторая дверь слева…

— Моряк! Ты в порядке?

— Конечно, командир. Посуди сам! Каюты — в одном пространстве с нами на борту космолёта. Летают. Мы их содержимое, как мухи на стенке.

— В космолёте мух не бывает.

— А мы кто? Мы где? Мы уже в параллельном мире? В созвездии Гончих псов? В стиральном барабане? Мухи не живут долго — им не надо, они ведь не думают. Бабочки по весне в тёплой комнате оживают — потому что красивые. Я, извиняюсь, красивый и… Что смотришь? Красивый! Мне женщина это сказала… И добрый! Облако плакать начнёт дождевыми струями, а я его успокою. Под деревом сяду, чтобы сверху не капало, и небо поглажу. А небо согреется солнцем. Закон согревания лаской.

— Трепач ты, моряк?

— Всегда бы так завершать беседу — без обид и на лёгкой ноте. Эх, Ася! — Я погладил руку с любимым именем. Это — моё!

Командиру я не говорю, но знаю, что в голове у меня крутится шарик всех направлений и осей вращения звёзд. Био-гирокомпас, как на корабле или в самолёте. Мне не нужно крутить головой из стороны в сторону, как вожаку гусиной стаи над Тибетом, я и так чувствую — курс верный, полёт нормальный, впереди — страна белой гусыни, го-го-го-го-гочет, меня ждёт. Зря болтают, что моряк ленив, как спящая собака: а ты подойди к нему… Моряк спит, вахта идёт, смысл — предназначение! Зачем я здесь? Мне надо поддерживать психику командира, и я потрошу мою память, как старый сундук, и раскладываю перед командиром сокровища моих фантазий и памяти, превращая их в глупый треп. А он их глотает, как вареники перед сном, и засыпает в легком удовольствии.

— Командир, я помню один вечер. Она вошла и посмотрела на меня, будто только меня увидела. Что со мной стало! Бог ты мой, что я вытворял! Такая магнитная буря! Компас-аа… Командир, по-морскому, на последнее «а» ударение делай! Компаса-а полюса-а перепутали, стрелка пропеллером закрутились, улететь хочется, а руки и губы заняты. Богиня!

— А ты?

— Мне даже сейчас дышать трудно стало. Видишь, я улыбаюсь? Где она сейчас?

— Далеко…

— Нет, командир. Не догадываешься. Никогда они нас не оставят. Рядом! Поля, волны, взаимное притяжение — вся это физика с метафизикой… Энергия тайных сил, волны разума, волны света, кольца Сатурна, поля звёздных карликов, корабли космические, океаны звёздные, бури песчаные — всё из книжек фантастов? Морской опыт подсказывает: всё, что шевелится — всё от женщины. Живое и тёплое — оставляет след в памяти и душе, как белый ребёнок на острове чернокожих есть след ласкового мореплавателя. Это мы проходили. Почему меня взяли в полёт? Что замыслили наши Заказчики? Что там зонды-разведчики разглядели на нашем пути? Какие моря? Волны? Я знать должен. Готовиться. Моряк так устроен, что вроде бы спит, а мозгом и мышцами весь в деле, пружина! Вас, космонавтов, натаскивают на тренажерах и тестах, учат работать точнее робота, думать быстрее компьютера, дышать без воздуха и не мечтать о женщине. Но если меня запихнули в этот чудо-корабль и рядом с тобой посадили… Чуть сзади, согласен… Ты — главный, принимаю. Только я — запомни! — не таблетка для допинга! Моряки уходили на край света и приносили туда улыбку, просвещение, веру… оттуда — дары новых друзей… Согласен? Моряк — это ключ в параллельный мир: ты здесь, а они — там, у тебя — цивилизация и защита диссертаций, а у них — пляски шамана… Выкатывают мальчишки прутиками из горячей золы печёную картошку… едят и смотрят на наши звёзды.

— Картошку в костре? Прошлый век! Мы — в ракете, мы — посланцы великой цивилизации! Образец технологий и разума! Мы — на сцене Вселенной!

— Ты образец разума? Взырывопожароопасный ты для Вселенной.

— Почему это?

— У тебя за спиной бочка с топливом, не боишься, что ухнет? У нас навигация умозрительная — на базе видят, а мы догадываемся? У нас по корме занавес, впереди — зал со зрителями и прожектор в глаза слепит… Не боишься, что упадём?

— Куда?

— В оркестровую яму в театре Галактик. На скрипача с пианистом. Эх, ты, образец разума?

— Не унижай меня, морячок.

— Знаешь, чего боялся великий Эйнштейн?

— Полётов со скоростью света?

— Людей. Освоят расщепление атома, начнут бросать бомбы, в научных целях?

— Это когда было?

— Сегодня! Научились летать к звёздам. А что мы несём им? О чём рассказать можем? Показать? Разрушенную Хиросму? Вьетнам в огне? Югославию без мостов? Рекламу искусственного яйца в супермаркете? Яйцо сделали из пальмового масла — желток, белок и скорлупа! И всё как в яйце — раздельно! Разбей — потечёт. Свари — ешь. Размер — в соответствии с ценой и рекомендацией острослова: большие — по пять! Но цыплёнок из этого яйца не вылупится. Слышал? Стыдно, технолог? Идиоты надевают шлемы из «Звёздных войн» и топчут людишек, города топят волной океана… А людишек куда? Кого в космос на прогулку воскресного дня? Кому два билета на корабль науки? Пассажиром вместо учёного?

— Зачем пассажиром?

— На учёного денег нет! Фотосессия за пультом управления? Счет, пожалуйста… Солнечный загар в кресле командира? Извольте… Бросить бокал в летящую мимо Луну? Что разобьётся? Луна или бокал? Кто платит? Кто купит? Кому из нас верить? Какому богу молиться?

— Здесь в бога не верят. Это — небо и космос.

— Жаль. Может, бог таки есть? Поговорил бы я с ним? Глаза отведёт, конечно. Помолчим, если совесть в нём. Бога придумать не грех, командир. Если с ним как с тобой, то и он к нам — по-божески… Я тоже не верю, но остаться без бога — не греет меня такая перспектива. Я привык, командир, к океану. В нём весь небосвод отразился и плавает, как бумажный фонарик в японской реке — кружит медленно тающей свечкой. Мир, командир, я думаю, параллельно устроен, как пальцы на моей руке. А наколка любимого имени — как пароль. Ты согласен? — Я глажу мою руку от плеча до наколки, а иголочки в моём сердце, как мягкий шиповника куст.

Полёт продолжается…

Командир отмалчивался, моряк напрягался, словами и голосом, ударяя себя в грудь, для наглядности:

— Я селёдку в Атлантике носом чуял, тунца догонял, акул на крючок брал, а ты меня, как червя на прикорм? Зачем? Вместо психотерапевта на роль клоуна? Для разрядки напряжения? Психо-молниеотвод? А если я сам взорвусь как гром среди ясного неба? Это опаснее, чем взрыв топлива за спиной… Не тяни мою душу, космический… Куда мы летели? Откуда? На Земле рассчитали маршрут и пустили нас, как в детстве мальчишки пускают кораблики в лужу, или с пятого этажа бросают из окна самолётик из белой бумаги. Лети-и!

Я, конечно, командира стараюсь поддерживать, куда без меня?

— Нам в Космосе надо вести себя, командир, как на море. Главное — критерий психологической атмосферы!

Моряк наливает в колбочку и смотрит на свет.

— Сложно говоришь, аптекарь, — командир принимает колбочку, — прозрачнее надо.

— Упрощаю, просвечиваю. Вчера — пил, а сегодня — не пьёт.

— Кто?

— Член экипажа. Сегодня не пьёт, задумчив, глаза отводит… О чём говорит?

— Кто?

— Не кто, а поведенческая реакция? Критерий показывает, что в экипаже зреет конфликт. Скрытно. Как его предупредить?

— Как?

— Наливай и пей! Выпил — закуси. Закусил — спой! Как гагаринцы пели: «Заправлены в планшеты космические карты, и штурман уточняет…» Или это: «Надежда — мой компас земной!» Критерий важно проверять. По рюмочке? Надо бы в мастерской грибы выращивать. На закуску. Мне паста в рот уже не лезет, червяком вертится… Вот с корейцами в море ходил — они собачек подкармливают… Да. Надо беречь голову от идей, а то, чего доброго, изобрету чего-нибудь? А где здесь собаку взять?

— Зачем собаку?

— Грусть. Грусть — основа души. У собаки глаза грустные, всё понимает. Без грусти душа сохнет.

— Грусть — не груздь. С чем её есть?

— А она есть?

— Передразниваешь? Или в дурку играешь?

— Можно и в дурку, командир, но — вместе. Проверено! Где-то весело, что-то грустно, а? Хорошо пошла.

— Летим мы с ним в космосе, двое нас. Он — командир, я — капитан. Какой капитан? — спросите. Отвечаю:

— Намечено нам приводниться на волны, в Галактике трёх китов, в Океане полярных бурь. Я не путаю, командир? В Галактике полярных бурь, в океане из трёх китов? Какая разница? Нам, морякам, что в океане трёх китов, что Землю им на спины. Был корабль космическим, а станет океанским. Приму в свои руки штурвал, и задача моя тогда мне по плечу и понятна: найти берег, поймать в сеть инопланетную особь женского пола, гуманоидную особу. Зачем? Ясное дело — научный эксперимент, политический шаг, сближение рас и национальностей, дружба народов и мир во всём мире! Как говорил нам в армии усатый старшина, улыбаясь, как конь на ярмарке: мы за мир им нос утрём! В порошок весь мир сотрём! — Кого сотрём, товарищ старшина? — Кому надо, тому и утрём… Руки в брюки не совать! Ать, два… Ать!

Летим в космосе, разговариваем или молчим, ошарашиваем глупостями и новостями:

— Командир, верните меня на Землю, пошлите меня электронной почтой!

— Нет больше Земли.

— Как нет?

— Взорвали дураки какую-то бомбу, а бомба взорвала цепочку вулканов, вулканы погнали волну… Смыла волна половину мира.

— Не скучно. Это, догадываюсь, старшина заступил на боевое дежурство.

— Какой старшина?

— Который за мир боролся…

— Ты шутишь?

— А ты, командир, пошутил насчёт взрыва?

— Не знаю. Пытаюсь уточнить, но связи нет. Непонятно…

Метод упрощения

— Чтобы понять непонятные вещи, сынок, — учил меня отец, — которые с тобой происходят, нужно их упростить. Возьми лист бумаги и нарисуй: ты — в центре, вокруг тебя летают и вертятся — мама, папа, сестры… скамейка в саду, утро, птичка, которая прилетела ко мне и села совсем близко, смотрит на меня быстренькими яркими глазками и подпрыгивает на веточке, раскачивая её… При этом выкатывается над горою солнце, блестят капли в траве, блекнут и исчезают следы ночных звёзд в небе, шумит море и бьётся о берег, и бьёт камни, перекатывая их по склону, вверх — вниз, вверх — вниз, шипит, утекая назад, нарастает и пенится волной и звуками, когда бежит в мою память, закручиваясь и дробясь брызгами… Птичка улетела, солнце высоко, трава высохла. — Отец потирает руки, подводя итог: — Механика небесных тел… Всё крутится вокруг чего-то, например, вокруг умывальника по утрам, или вокруг зеркала. Сестры подходят к зеркалу и крутятся вокруг него. Все, кто приходит в дом, подходят к нему и смотрят, будто делают фото на память или отмечаются в книге «пришёл-ушёл». Книга эта должна быть совсем фантастическая, ведь зеркало стоит в нашей прихожей много-премного лет. Бабушка была молодой и смеялась, а теперь она ходит с палочкой… Папа был лейтенантом, а теперь он майор и лысый… Дедушка носил меня на руках, а теперь его самого вынесли, нет в доме… А в зеркале? В зеркале он должен быть. Я вырасту, стану учёным и обязательно раскрою тайну «пришёл-ушёл» и верну бабушкину улыбку. Механика всех вращений, командир, крутится вокруг людей. Так отец сказал: «Каждый человек — в центре своих вращений, а все вращения — люди вокруг зеркала. Смотри и увидишь…»

Птичка прилетела опять, знакомо качается веточка, солнце уже высоко-высоко, собака соседа опять прибежала и смотрит на меня, словно кто-то из нас инопланетянин. Кто? Она улыбается мне, высунув длинный язык и дыша нежно.

Странные вещи, дружок, происходят со мной иногда. Редко. Всю жизнь. Когда я хочу упростить — это значит, что я совсем запутался в моих беглых привязанностях и хочу одиночества и любви. Пусть они будут, как в играх моих сестёр, когда они брали друг друга за руки, откидывались назад, одновременно, как две отклоняющиеся берёзки в углу сада. Сестры, кажется, сейчас упадут, но они мелькают, визжат и вращаются, быстро перебирая ножками в стремительном танце… Косички сестрёнок летят по воздуху, визг летит над домами, собака скачет прыжками, не успевая, но радуясь, лай её всем нам понятен: «И я-а! Ия!.. Я!»

Когда это было? Умывальник. Зеркало. Собачья улыбка. Папа с мамой и бабушка… Механика небесных тел. Всё вращается. Девочки взялись за руки…

Мы приходим к согласию:

— Инерция покоя и память сердца. Поле энергий в состоянии равновесия, — произносит командир звездолёта в странной задумчивости. — Совсем, как ромашки в море.

— Ромашки в море?

— Качели Вселенной.

— Какие качели?

Качели качали нас в самом начале.

Мечтали, смеялись и вместе молчали.

Мы падали вниз и как птицы взлетали.

Летали вдали горизонтные дали.

Нам солнце с тобой подмигнуло лукаво.

Толкнули мы небо, пружиня ногами,

Хватались за воздух мы над облаками,

Мы, словно гиганты, в качелях шагали…

Верёвки — потели, деревья — скрипели,

Дрожало всё тело в такой колыбели,

Какая-то птица в ветвях закричала…

Хорошее к нам прилетело начало.

Взлетали качели, и плавилось лето,

Качалась, кончалась мелодия веток…

Прощайте, качели! Простите, печали…

Закончилось лето, но это начало…

Напой мне, напомни, наполни любовью…

Мы странно, на грани, зависли с тобою…

Так мы и летим с ним. Тестируем законы всемирного тяготения, баланса сил и энергий, вращения тел и нарушение всемирного равновесия. Вспоминаем о жёнах и, странное дело, две жены превратились в одну. Так, с течением времени, разноцветные розы в саду осыпаются, превращаясь в узор лепестков под кустистыми ветками. Идеальная тема для разговоров. Беспокойная явь сновидений: работа, жена, одиночество…

— Ты пошутил, командир, насчёт взрыва?

— Не знаю. Пытаюсь уточнить, но связи нет. Непонятно… Куда нам теперь? Пространство мелькает быстрее, чем волчок гирокомпаса. Что думаешь, водоплавающий?

— Я всегда о ней думаю, и это спасает. В пространстве нужны полюса. У тебя — гиросфера и База инструкций, у меня — я и женщина. Нюх меня никогда не подводит. Найдём в этой бездне живое дно. Положись на мужское и женское тяготение… Курс верный.

— Где ты, любимая? Странные вещи происходили со мной каждый раз, когда уходил в океан и надолго. Уходил, словно убегал от тебя и радовался, что вот избавляюсь. Как от ненужной бумажки в кармане. От твоего раздражения. От моих сомнений. От мелких забот… суеты незначительных слов. Я знаю, что вся напряженность спадёт, когда я в океане взгляну на высокое небо. Придвинусь лицом к лобовому иллюминатору, губами к волшебному горизонту, и пью из него, как из чаши безбрежной — напиток предутренней вахты, прохладную даль поднебесья… Семейная жизнь в моей памяти, будто умоется вместе со мной росой океана. И вспомнится чисто и ясно, с улыбкой и грустью. И я тебя вспомню.

— Командир, замечал, что жена — она вроде зеркала в комнате: вижу себя в нём, а стою совершенно отдельно!

— Параллельно, что ли, моряк?

— Точно! Параллельно мы с ней. Вроде, вот я в ней и полностью, вот она — тоже в зеркале, а совпадения нет.

— Параллельные плоскости не пересекаются.

— Математики говорят, что пересекаются, только далеко, в бесконечности. Нам долго лететь, командир? Как думаешь?

— К ней, в одно с нею зеркало?

— Зачем ты так…

Было. Моряк кричал в своих снах взволновавшимся голосом, как песни лихих флибустьеров: «О-а-тдать швар-то-а-вы… Поше-о-л трал!.. Отдать кляч!». Ему не привыкать. Моряк упирает на опыт: «До нас здесь ходили и плавали, и мы, видит бог, не слабее». Он, как рыба в воде, движением собственным ориентирован: «Шевели хвостом! Хвост упругий — зигзаг выправит… Думай потом — понимай хребтом…». Мужик возбуждён. Вспоминает жён. В глупый раж вооружён, смело лезет на рожон: «Я иду, куда хочу. Зубы стиснул и молчу. Глаз, улыбка и компас — в бар пивной приводят нас!». — «Дурашка, не бойся, ха! — объясняет подруга подруге: — Моряк — он совсем как ребенок, только писуля большая, хи!»

Примитивно, скажете вы? А жизнь, вообще, примитивна. Не замечали? А то, что делает её необычной, удивительной и дорогой нам — мы делаем сами. И сами не знаем — как?

Грусть

Моряк многое видел, прочувствовал, потерял и пережил потерю. У него есть море, море — огромное. Моряк тоже волнуется. А волна его — грусть. Его страсть — одиночество. Одиночество — свист высокого ветра. А ветер, вы спросите, что? Ветер — живая душа рядом. Где? Где этот ветер в Законе человеческого тяготения?

Загрустил моряк. Время идёт. Связь с Землей потеряли. Летим в темноте и мелодиях космоса — струн натянутых и высоких. «Это, морячок, космический ветер гудит. Волны гравитации дуют в магнитное поле, как шквал завывает в снасти…» Не знает командир, как завывает шквал. Я ему не рассказываю. Шквал в мачтах — это радость морского простора. Это — петь хочется! Командиру об этом нельзя. Его научили по тестам и тренингам, что в полёте нельзя за корму оглядываться: уменьшается контур Земли — рождаются мысли потерь, невозвратности, ностальгия, слабость вместо ответственности… Космонавта учат не отвлекаться: смотреть только вперёд, чувствовать перемены в психике… не спать, не зевать, не кашлять… не загудеть головным трансформатором, как космический ветер.

Моряк пока пассажир. Он может молчать и грустить.

Грусть завладела им сразу, когда он пришёл из последнего рейса домой, мечтая, что теперь будет дома всегда. Каждый день будет приносить в дом цветы, каждый день целовать ей ручки и пальчики. Каждый день будет тихо будить её нежными ласками, новыми звуками слов, незнакомыми ранее, произносимыми шёпотом и поцелуями. Намечтался в морях. Он соскучился ждать. Он соскучился сдерживать в себе эти слова и эмоции, любовь и фантазии. Буря кипела в нём жадным порывом… Вернуться, как ветер! Ворваться потоком! Какая морская стихия — любовь! Как водой ледяной обожжённая. Как луной на песке обнажённая. Как словами в ночи — только шёпотом, только мукой горячего тела… О-жи-да-ни-е-а-ммм мук и восторга…

Это я понимаю, — поддерживал себя моряк. — Это у нас, мужиков, в крови. И в море, и в космосе. Была бы луна в небе. Помню?! Белая ночь над Невой. Волнистые кудри на женские плечи. Где это? Купол Исаакия? Запах сухого Израиля? Небо Марокко? Тысячи лет ожидания радостных песен и сок винограда… Азовское море и Пересыпь, Струями — звёзды и лунный дождь. Шелестят мотыльки, ударяясь по листьям. Луна золотит руки веток сквозь тени. Длинный берег песка засверкал — это море бежит серебристым потоком. Далеко под луной виден промысел ночи: рыбаки на широком баркасе тянут дорожкой в серебряных крестиках сеть с золотыми рыбами. Звёзды сливаются с морем, а море качает луну. Время ночных бедолаг, бесприютных мечтателей и влюблённых. Они счастья не ищут и счастья не просят… Им хватает луны… Они пьют бесконечность от шёпота волн по песку… Шепчут лень и усталость. Тенью ночного дерева, лицами лунных сияний, светом серебряных лилий, росой на поляне дрожит ожидание. Ластами тонких ножек лягушка топчет звезду на поверхности лужи. Звезда разлетелась, как брызги и скрылась. Всё замерло. Всё — в нервной истоме прикосновений. Ещё одна яркость на небе оставила след и упала. Лягушка скакнула за ней с освященной коряги в тень, коряга нырнула и вынырнула. Ночь закричала на тысячу голосов… закричала о жажде любви.

Мы всю ночь истязали друг друга. Ласки нежных касаний и чувственных буйств. Мышцы стали упруги, сплетаясь в объятья. Муки разбуженных сил разрывали тела изнутри. Твоё чрево любви распушилось, раздвинулось. Моё древо желаний разбухло и капало соками. Губы наши горели, шептали, кусали, дразнили и пели, как хоры небес среди звёзд и ночных плодородий, поощряя к безбрежью. Звуки сочных соитий в листве падшей ночи, восторженных ахов и вздохов наполнили воздух. Мы нежились счастьем Адама и Евы, соблазна и Змея, и сами себя увлекали к волнующей тайне. Хотелось! Хотелось растаять друг в друге. Хотелось раскрыть своё тело навстречу. Стремились растаять, изнежить, измять. Бездна сладости обещаний! Глупых слов! Жажда смутных желаний. Эта бездна меня увлекла как поток, река половодья, каскад, водопад и фонтаны восторгов. Игривые птенчики жизни раскрыли нам тайны лобзаний. Ты прижалась губами греха и слизнула ненужную робость, и села, как в кресло, расцветая бутоном на ветке. Бездна глупости и любви. Сон без неба и небо без дна. Всё вокруг опустело и стихло, словно мир вдруг остался из нас двоих. Целый мир обнажённого счастья! Ты хочешь движений, ты рвёшься всё выше, ты стоишь, ты летаешь, срываешься в бездну. Ты падаешь в омут ликующих брызг, словно в дождь, как на солнечный свет, как смеётся счастливая ласточка в небе. Опять — водопад и фонтаны и нежная дрожь по безбрежью разбросанных тел. Тела обнажились, потеряв всякий стыд, а одежды нам стали тесны и мешали. Мешали прозрачные ткани. Простыня показалась тяжёлой, как мокрая цепь — её сбросили на пол. Нам хотелось простора и света, хотелось фантазий и воздуха. Мы всё находили друг в друге, входили, дразнили и плакали. Ночь не кончалась. Мир был прекрасен. Игра наших тел чуть устала… замедлилась, побежала…

Когда он вернулся из последнего рейса и ждал этой ночи мечтательной, мучился в ожидании вечера, прикасаний к жене, её чутких и предупредительных жестов. Её мимолетный жесткие фразы: «Не надо… не надо… потом…» — выжимали всю душу. Он изнемог в нетерпении и готов был её подхватить, как когда-то, на руки, нести, как на крыльях. Все закончилось не начавшись: «Это грустно, — она повернула лицо, глядя за горизонт окна… встала и прошла мимо… уронила слова, как чашку из пальцев на пол: — Разбилась, — сказала. — Я устала… — сказала. — Все поздно… — сказала. — Не надо… Не трогай… Я теперь не хочу… Я устала тебя ждать…»

Моряк промолчал. Проскрипел. Промычал: я кому-нибудь нужен? К жене — опоздал. В море — поздно. В космос — бороться за мир и другие цели? Грузить горы звёзд в именные контейнеры? Собирать на планетах смертельные вирусы? Разбрасывать бомбы, испытывать прочность механики связей и тел во Вселенной? Зачем? Ведь сказала мне ясно: «Не надо… Не трогай… Я этого не хочу… Устала». Что со мной? Кто сказал? Кто из женщин, которых встречал я? Как понять? Упростить? Упросить? Подойти к умывальнику в доме родителей, глянуть в зеркало, бросить в лицо себе чистые струи воды. Детство? Это зеркало нашей жизни. Я так хотел в море. Я так удивленно мечтал. Я просто сбежал на минуточку в Космос.

И мы полетели…

Мы падаем с неба

— Мы падаем с неба, моряк! Готовь запасные штаны и спасательный круг! Есть? Держись! — кричал командир, а сам дёргал рычаги управления, кнопки и тумблеры. — Не слушается! Управление сдохло! Идём на снижение… Быстро! В кресло и пристегнись!

— Есть! Исполнено!

— Шлем на голову!

— Шлем… Забрало… Перчатки… Нагрудник… Дыхание в норме! Связь в норме…

— Молодец!

— Что случилось? Ты говорил — нам лететь ещё долго? Посадка? Куда? — Моряк, скорее, был возбуждён, чем напуган. Голос спокойный. Взгляд любопытный. Вопросы простые, отвечать было легко:

— Вселенная разбалансировалась. Одна планета взорвалась, остальные — с орбит съехали, как снег с крыши, когда подтаяло.

— Я понял. Вектор поддержки стал короче вектора обрушения. Крыша едет, звёзды сыпятся, переборки волнуются и плывут. Протечек не наблюдается.

— Сигнал базы потерян, моряк. Навигация отключилась. Межпланетной ориентации больше нет. Улетели с траектории, как лыжник с трамплина.

— Я понял. Что дальше?

— Дальше? Первый закон испытателя: если падаешь и не знаешь, что делать — не делай ничего.

— Есть, не делать ничего!

— Подпрыгиваем! Влетели в атмосферу какой-то планеты? Если инерции хватит — прошьём её и полетим дальше.

— Как нитка с иголкой?

— Если поле притянет, то мы упадём на поверхность песчаного моря.

— На море? Но запах не моря, а дыма, горим?

— Мы трёмся и греемся! Обшивка уже потекла, морячок! Сейчас сваримся… Кипяток! Термометр лопнул!

— Свалимся?

— Сваримся, парень, как яйца на завтрак…

— На завтра?

— До завтра дожить надо…

— Понял. Я тоже позавтракал. Кофе горячий и булочка с сыром.

— Держись, балагу-у-аррр! — Голос командира повис в воздухе кабины, вместе с каким-то прибором, вылетевшим из гнезда и повисшем на двух проводках, белом и красненьком.

Стало тихо. Командир попробовал шевельнуться в кресле, но что-то мешало.

— Моряк! Беги, осмотри отсеки…

— Не торопись, командир, меня тут заклинило малость. Почувствуй корабль, как рубашку на теле.

— Бежать надо. По отсекам, каютам… Тренинг не зря проходили.

— Дыма нет? Аварийная не сработала? Свет — светит? Холодильник — не отключился? Сами шевелимся? Не торопись. Дай чашку — кофе налью, по глоточку. Руку протяни, командир!

— Я протягиваю!

— Я вижу, что ты протягиваешь — где рука? Долго чашку держать мне?

— Стой, морячок! Здесь зеркало!

— Это не зеркало — это грань параллельного мира! Мы застряли на стыке миров, командир.

— Три, два, один. Успокоились. Кофе в термосе… Корпус под нами вздрагивает? Чувствуешь?

— Живой. Утечки, протечки, дефекты конструкций — само пусть проявится. Торопиться не надо. Кораблик живой, выдержал. Проверю по списку: медицина… лекарства, запчасти-протезы, трансформеры, глаз запасной, один… На всякий случай. Слушай, у нас глаз запасной — один… на двоих? Ног в запасе — пять пар. Представляешь? Как они нас готовили — пять раз ноги ломать можно? У них что — такая статистика? Есть три электронных сердца. Почему три? Тебе — два, а мне — одно? Однако. Вопросики возникают.

Морячок был спокоен, будто ему каждый день приходилось кого-то вытаскивать из-под обломков, кому-то отрезать ноги и пристёгивать кнопками новые, осматривать горизонт и принюхиваться:

— Ну, как, командир? Смотри, что нашёл я? Вездеходы-протезы, примерю? Удобно. Смотрюсь выше. Ноги обрезать не будем. На танцах, если найдём танцплощадку здесь, я буду первым.

— На протезах не потанцуешь.

— Ты не прав, командир. На море пираты, лихие ребята, прыгали одноногими, видели одноглазыми, объяснялись единственным словом.

— Каким?

— Каррамба!

— И что это значит?

— Принимаю командование на себя. Выхожу на разведку.

— Перевод очень длинный? Не врёшь?

— Вру. А что делать? Твоя задача — проверить состояние космолёта — герметичность, работу систем, связь… Топливо на обратный путь! Тебя этому учили.

— Топлива, точно, не хватит.

— Придется рубить на дрова всё, что может гореть, и переходить на паровую тягу. Дел много. Я — в разведку. Как ты там жужжал про мореходов? Подзорная труба и бравый вид — капитанский индивид? Пойду обозревать остров, на который нас занесла буря. Включи камеры и прожектора наружного контура… Вижу. Красивое место, похоже, что я уже был здесь. Давно. Вон то кучерявое дерево было совсем маленьким, а теперь, смотрю, выросло. Это ель, командир. Точно, как на даче в Подмосковье. Елки-палки, лес густой, я весёлый, холостой… начинаем новую жизнь! Привела меня моя ориентация, носом чую — есть здесь жизнь! Копья со стрелами, костры по берегу, жена вождя улыбается в кустиках, а?

— Бабник ты, а не моряк.

— Бабы, чтобы ты знал, эликсир жизни. Но, согласен, с изъяном: сколько ни перебирай — окажутся чем-то похожи… Негритянки бывают с такими носами-пампушками, как у веселой хохлушки с Полтавщины. И так же пальчик к уголку улыбки прикладывают.

— Так уж и все?

— Все. Выберешь вечером королеву Африки, а утром шумит как жена из ванной… Стой! Здесь справа от дерева валун лежал мохом покрытый? Есть? Лежит! Был я здесь, был! Весело! Туда прилетели, туда. Я же говорил, у меня в мозгу такая навигация от природы, что если к какому берегу принесёт нас, так это точно — берег невест и весёлой жизни. Смотри, командир! Вверх смотри! Человек в небе. Мираж? Начинаются приключения! А что показывает анализатор внешней атмосферы? Дышать можно? Я и так знаю, что можно…

— Моряк начал откручивать задрайки люка, намереваясь выйти наружу. Атмосфера за бортом в точности повторяла земную — дыши полной грудью.

— А где человечек? Исчез? Командир!

— Я здесь, капитан. Человечка не вижу.

— Или мираж, или наше отражение в небе отсвечивает. Обычное дело, хоть в тропиках, хоть во льдах, хоть в чужой галактике. А где-то ещё и жена моя рядом? Ау-у, ты где? Хочу посмотреть на тутошних…

— У тебя, моряк, что-то не так с головой.

— На море говорят: «хочешь разглядеть берег, настраивайся на мираж». Мне однажды жена моя в небе привиделась. Я её вижу, зову её, а остальные на меня пальчиками показывают, будто я спятил. И музыка…

— Музыка? Слышишь? — Оба замерли.

Моряк начал подпевать слова:

— «По берегам замерзающих рек — снег, снег, снег…» — Это же наша песня, геологи пели. Смелей, командир! Урра! Мы домой прилетели! Хорошая собака домой бежит быстрее хозяина. Умный конь кобылку слышит. Моряк дорогу всегда найд… Открываем? Можно?

— Нет. Открывать нельзя. Мы должны дождаться команды.

— Какая команда? Мы — дома! Открывай, командор! Мне не терпится выйти вон!

Над головой зашелестели винты вертолёта. Прожектор осветил ярко, хотя и так видно было. Неужели это Земля? Неужели — нам солнце светит? Может, прав моряк? Дерево? Действительно, ель. Валун, как медведь из берлоги лезет, горбом вверх. Вертолёт крутанулся и улетел. Стало тихо. Оба присели, задумались.

— Командир, ты о чём думаешь?

— Валун твой похож на медведя, который из ямы свой горб высунул.

— Точно! Анекдот знаешь? Упал охотник к медведю в берлогу. Испугались оба, друг друга разглядывают. Мужик спрашивает: — Медведь, тебя как зовут? — Зимой — мясоед, весной медопас — А как же мы проживём до весны? — До весны? Да ты оптимист, дядя…

Своя территория

Раздался стук по крышке люка.

— Открыть, командир?

— Подожди. Поговорю сейчас. — Космонавт стал под люком и прокричал:

— Кто там? С базы полётов?

— Нет. Это Куваев Олег, геолог. Мимо шёл — глянул. Любопытно.

— Подожди, командир, это же наш, с северов парень. — Моряк прокричал радостно: ты тот Куваев, который «Территорию» написал?

— Да. Тот самый.

— Не врёшь?

— Открывай, увидишь.

— Подожди, открывать нельзя пока. Не уходи только. Давно хотел тебя встретить. Почему не успел — не помню… Ты такую мне вещь открыл…

— Какую вещь? Любопытно.

— Что у каждого есть своя территория. Территория души. Своё место святое и дело. Дом, горы, море, работа, причал, дорога. У каждого в жизни своя территория, верно? Их защищать надо. Моя территория… женщина в доме…

— Мы — в зеркале… — ответил голос снаружи.

Космонавт делал знаки рукой, звал моряка подойти к компьютеру. Пояснил шепотом: Куваев Олег давно умер, компьютер не врёт… — Моряк хлопнул себя по лбу: — Я же знал! — подскочил к люку: эй, наверху! Куваев ведь умер давно?

— На Земле — умер.

— А мы где?

— В параллельном мире. Здесь много знакомых. Не всем умирать есть причина: у вас — умер, а здесь — жив я.

— А я?

Повисла долгая пауза. — Эй, Куваев? Уходишь? Постой! — прокричал моряк, но командир его остановил:

— Не надо, моряк. Нам нельзя контактировать с ними. Даже слов говорить не надо… Слово в космосе — тот же вирус.

— Я понял. Раб? Война? Жена, босоножки, политика мира и мир без галстуков…

— Соображаешь?

— Мы к таким островам подходили, где нет слов «украсть» или «обмануть»… Нет слова честный и частный…

— А жёны?

— Жён у них много. Никто не в обиде. Но должна быть симпатия… обоюдная. Симпатия кончилась — уходи.

— А налог на жену есть?

— Надо платить, чтобы всем весело было. Поросёнок на стол, или танец вечером…

— Налог есть — воровать будут. Жены есть — обманывать… Ты моряк, хоть и опытный, а думать не можешь.

— Почему?

— Слаб ты к женскому полу. Тебя и в полёт взяли, потому что ты к сколопендре прижмёшься, из любопытства, только бы она улыбнулась. А в полёте контакт — половина успеха. Такая Программа.

— Программы мне не интересны. А вот сколопендра… Была у меня одна девушка. Ласковая. Будто у нее этих рук обнимающих — сорок, а может и больше. Губ поцелуевых — море… Я её обнимаю, от плеч и до пальчиков ног хочу, а она — не кончается и не кончается…

Снова раздался шум вертолёта. Другой прилетел, весь наполненный кино и фотокамерами, журналистами, лозунгами на нескольких языках: «Господа космонавты! Вы нарушили пределы параллельного мира. Это грозит нашей жизни. Мы уже удалялись от вас, чтобы не повстречаться. Высокие технологии — не повод вламываться в чужое окно. Улетайте!»

— У нас топлива нет на обратный путь! — крикнул командир.

— Пока вы летали, эту проблему уже решила. Атомный двигатель вашего ракетоносца мы заменим на солнечный парус. Моряк на борту? Он умеет под парусом? Мечту ему в руки!

— Эй! Я не умею с солнечным… Он не умеет! — закричали из космолёта.

— Ему не надо уметь — надо вспомнить!

— А если останемся с вами?

— Нельзя! В вас вирусы бомб, грязных мыслей и зависти.

— Эй! Я здоров! Эй, вы, там! У меня — настоящая справка с печатями…

— Улетайте.

Космолёт, без участия командира, сам запустил двигатели и взлетел. Автоматически? Или по воле команд из другого мира?

— Командир! Мы летим? Улетаем? Куда? Давай здесь останемся? Мне понравилось…

— Ты слышал — заразные мы?

— Слушай, он сказал — параллельный мир? Значит, и мы с тобой есть в нём? Какие мы в этом мире?

— Как в зеркале.

— Я нравился женщинам… Командир, ты как думаешь, море здесь есть?

— Море, думаю, есть.

— Ух, ты! Посмотреть бы? Куда мы летим?

— Возвращаемся на базу. Ты сам видел — нас здесь не приняли, попросили не лезть в окно.

— Мы только одной половинкой просунулись… Я кофе тебе не сумел передать. Я был за гранью нашего мира? Ты здесь, я там, чашка — не лезет… Забавно?

В это время мелькнула чужая тень за их спинами, они обернулись — на них смотрела земная женщина.

— Вы кто? — спросил командир.

— Жена, — она кивнула в сторону моряка.

— Это правда, моряк?

— Похожа… Только я не пойму, как она здесь оказалась… Ты как здесь?

— Ты сказал мне: хочу посмотреть…

— Как ты попала внутрь корабля? Здесь закрытая территория?

— Волнения. Гравитация. Магнетизм. Левитация… Хотела пойти за тобой и прошла…

— Сквозь грань параллельных миров? Командир, мы открыли Закон! Можно бегать туда и сюда…

— Как в чужое окно ночью? Забудь. Ничего мы с тобой не открыли.

— А жена? Умнее нас, что ли?

— Умная жена — не закон, а случай! — он повернулся лицом к женщине и спросил:

— А дальше куда вы?

— Домой. С ним. — Она кивнула в сторону мужа. Он вдруг закричал:

— Каррамба! А как ты появишься в моём доме? Там другая жена меня ждёт? Она нам с тобой руки-ноги повыдергает?

— Я думала — ты за любовь. Зря за тобой пошла?

Неужели это она? — думал моряк и смотрел на жену. Как она здесь оказалась? Улетит сейчас снова в свою параллель? Но она вдруг заговорила, откровенно и жалостливо, как обычная женщина, когда хочет, чтоб её пожалели:

— На этой планете скучно. Луны нет. Соловьи не поют. Мужики ленивые. У тебя на даче лучше было. Я к тебе хочу.

— Командир! Ты это слышал? Я просто в шоке! Я от неё, а она за мной. Мы прожектор включили, а она — вот она, залетела на минутку. Просто — моль какая-то! Так бы и хлопнул! — он сделал взмах рукой — ладонь веником…

— Моль? — Она хлопнула мужа по лбу:

— Я тебе покажу моль!

Моряк и космонавт молча смотрели на то место, где она была… и исчезла. Моряк прервал молчание первым:

— Так всегда. Мы думаем, что делаем вселенское дело, а они нас ладошкой по лбу…

— Женщина — это поле случайных чисел и рефракция волн.

— Рефракция? Глупо.

— Глупость расширяет границы возможностей.

— Я сам себя глупо чувствую! Зачем моряку в Космос? Что я дома скажу, когда жён будет две?

— Считай — успокаивает! Пять, четыре, три, два, один. Контролируй себя, моряк. Мне ли тебя учить? Все великие дела — войны, походы, экспедиции — придуманы мужиками для оправдания нашего отсутствия. Трёп — это глупо, кто спорит. Но, поверь, это лучше, чем объяснения с женами. Короче — куда летим? Не молчи!

— Пробежимся под парусом?

— Солнечным? А мы не заблудимся?

— Мы однажды попали в созвездье Блудниц… Я вышел на берег первым.

— Это треп или правда?

Рядом с ними, у центрального пульта космолёта, опять возникла жена моряка — грудь вперёд, подбородок вверх, руки потирают ладонь в ладони, и хрустят пальцами:

— Созвездье блудниц? Ты и там плодородия?

«Связь с Базой потеряна, — подумал командир. — Надо искать запасной космодром и ждать инструкций. В космосе главное — не терять связь с базой».

«Блуд — уклонение от прямого пути в буквальном и в переносном смыслах, — думал моряк. — Космонавт сказал, что Земли больше нет. Заблудили с перекроем границ — и не стало счастливых лиц. Взлетали мы вверх — улетели вниз. Что можно сказать? Женщина на борту — плохая примета. Жена рядом — мозгуй за двоих! Прощать женские слабости — удел сильных. Шептать глупости — испытание умных. Фантазировать счастье — сильная сторона обреченных».

— О чём задумался, моряк?

— Как бы далеко мы не улетели, командир, всё равно что-то будет казаться рядом.

— Казаться?

— Конечно!

— Что?

— Моя территория. Понял? Жена! — крикнул моряк громко. — Готовь на стол! Будем в Космосе жить по Закону моря. Гость на борту…

— Кто, желанный мой? — засмеялась она с готовностью. — Давно не принимала гостей!

— Ты слышал? Желанный мой — это мне, командир! Умеет женщина подчеркнуть в муже главное. Ты сегодня наш гость, космонавт. Каждая встреча может стать виртуальной. Но ты — козыряй! Разжигай кураж!

— Почему?

— Под хороший кураж и коньяк хорош. Не бойся оторваться от берега. Простор океана — музыка сердца. Жена, ставь бокалы для всех. Принимаю командование на себя! Под парусом — это праздник.

Сам подумал: «Вторая жена моряку не помеха…».

УВЕДИ ЕЁ В САД

Медкомиссия

Открываю глаза. Что изменилось? Я столько раз открывал глаза — во снах, после сна, после боя, после наркоза… В тени дерева, в глубине океана, в капсуле космического аппарата… Я привык удивляться и привык скрывать моё удивление. Но на этот раз всё было банально и немного устало: тоже небо над головой и белое облако в форме волнующейся реактивной струи, те же звуки ручья и утренних птиц. Сразу понятно, что я по-прежнему в лаборатории психоанализа, токи импульсов пронизывают моё тело, зондируя каждую клеточку и каждый ген в поисках медицинской причины не пустить меня в очередной полёт. Раньше, когда здесь сидел тестер 0037-КМП, клон-медик-психотерапевт, всё было проще. Во-первых, он был почти свой — био-копия какого-то доктора из прошлой жизни, даже голос его, со скрипучей интонацией, убаюкивал: закройте глаза… расслабьтесь… прислушайтесь к пению птиц… Во-вторых, тестер в белом халате с карманчиком, но подмигивающий после каждого своего вопроса: вы хорошо меня поняли, пациент? — это игра в поддавки. Он мне — я ему, он — подмигивает, я — отвечаю. С ним было интересно. Его можно было увлечь разговором, сбить наводящими вопросами, блеснуть эрудицией или приблизить обещанием фотоснимка космических аборигенов в натуральном виде. Как любой последователь Фрейда, он любил задавать наводящие вопросы: что такое глубинная наследственность? — Надо было ответить: тычинки и пестики. — Вы не можете этого помнить, капитан, — улыбался он понимающе и прощал меня: но это хорошо, что помните слова. Теперь, когда размножение видов бесполое, Фрейд ушёл в прошлое, и только слова имеют смысл тайны взаимного влечения. Секса нет, пыльца не летает, а продаётся в пакетиках, чтобы жить вечно, пока имеешь работу и получаешь подпись и печать «годен»… Вы не устали работать, капитан? — он подмигивает мне. — У вас такой большой опыт. Из вас могло бы получиться четыре или пять пакетиков допинг-пыльцы для молодых клонов… — Клоунов, док? — А я как сказал? — Теперь, док, принято тянуть звук «О» как «О-У», на западный манер, — «кло-у-нов»… Пыльца для молодых клоунов… — Как интересно, капитан. Где вам ставить печать? Я умею расписываться и ставить печать… Это очень дорого… Но я вас понимаю… Ни деньги делают жизнь, а такие, как вы. Мы понимаем, о чём говорим, капитан.

А что можно теперь, когда вместо клона подмигивающего и понимающего, порхают надо мной в кабинете белые бабочки, оказалось, лучшие в мире измерители моего биополя и цвета эмоций моих доисторических предков? Скажите, пожалуйста! Разрешение на мой полёт я должен получить от главной капустной бабочки? Кто придумал эту моду — людей заменили клонами, клонов — бабочками, а от бабочек останется только пыльца с крыльев, которую будут продавать вам как средство для яркости биополя. Или от яркости? Модно. Зачем? Чтобы вспомнить про Фрейда? Ха! А может, он и сам теперь летает в виде капустницы надо мной, ау-у? Доктор-кло-ун?

— Не отвлекайтесь, капитан, сегодня дежурю я, — раздался голос доктора со скрипучей интонацией. — Я вас слышу и вижу насквозь. Бабочки, импульсы и бетта-гамма рисуночки — это для отчёта. Ничто не заменит Фрейда с Юнгом и мою подпись на допуске к полёту. А допуск я вам не дам. Предполагаю у вас, уважаемый, синдром юношеского романтизма тысячелетней давности.

— Какой-какой давности? И это опасно?

— Это страшнее, чем вирус Черной дыры или вспышка гиперзвука сознания. Не лечится. Ничем не лечится.

— Заразное?

— Заразное, мой капитан, лечится. А это — эмоции. Эмоции искажают код продолжения жизни.

— Весна? Икринки в воде? Пчёлка на бревно садится и думает, что это… Да?

— Вульгарно, сэр. И совсем небезопасно. Поднимется в вас эта волна эмоций — вы ни в какой скафандр не влезете, и ни какая капсула вас от притяжения к лону не оторвёт. Вирус.

— Какому клону, док?

— Не клону, а к лону! Совсем язык родной забыли… Вирус выпадения памяти.

— Выпадения чего?

— Чего-чего? — Лампочка на голове дока замигала и погасла. Док постучал по ней, покрутил, потёр ладонью по голове. Лампочка снова загорелась. — И у меня вирус. — Он подмигнул. — Выпадение памяти, уважаемый.

— А со мной, док, что происходит? Я — космический пилот первого класса! Мой послужной список отмечен шестью наградами высшего уровня. Во мне что-то сломалось? О какой опасности вы говорите?

— Успокойтесь, капитан. Обычная медицинская комиссия, так фараоншам чистили мозоли на пятках, чтобы возраст омолодить. На каменных фресках картинка была. Потерялась. Мозоли — это пустяк, стряхнуть усталые эмоции и лампочку поменять на комариный звук. Писк моды.

— Какие мозоли? Какая мода? Писк? В чём дело?

— Дело в словах, которые всплыли у вас в подсознании. Откуда они?

— Слова? Подсознание? У меня есть подсознание? Вы мне льстите, док. С того момента, когда Межпланетным агентством был принят закон о замене способа размножения на замену стареющих органов — у меня ни одного натурального органа не осталось. У меня в голове флэшка! — Он стучит себя по лбу. — Вы слышите? Мозги мои на консервации под грифом «Хранить вечно!» Понимаете?

— Я — психоаналитик, меня органы не интересуют. Мне сознание с подсознанием соединить надо. Спрашиваю вас: что такое «ночь под вишнями»? «Ночь» — это я знаю: половинный цикл периода вращений… А «вишни»? Что такое «вишни»? С какого языка это слово? Что оно значит? Где вы его слышали?

— А слуховые ассоциации подбирать пробовали? «Кришны, вышли, лишний… пишем… три пишем — один в уме»?

— Что? Не понял, повторите… Я записываю…

— Искажение речи от перегрузок допускали? При перегрузках зубы скрипят, и не такое скажешь… Писиим…

— Этим сейчас занимаются специалисты, а вы сами — ничего не помните? Галлюцинаций не бывает?

— Какие галлюцинации, доктор? Какие мозоли? Моё клеточное тело давно состоит из искусственных материалов, и мозоли в них можно натереть только приказными «Нельзя! Запрещено! На ответственность капитана!». Я летаю уже двадцать световых лет. Моя память стерилизована прививками и вакцинациями, просвечена рентгенами, препарирована на составляющие, как луч света в спектральном анализе. Что в ней осталось от моей прошлой жизни? Что там можно найти ещё, кроме вживляемых в голову флэш-программ? Моя генетическая суть давно стёрта импульсами профилактики мозга. Моё прошлое хранится в архивах межпланетного центра, там и ищите. Я помню только то, что мне предстоит очередной транс-космический рейс…

— Транс — какой вы сказали?

— Комический… Я должен найти родник свежей энергии и доставить его нервам Космоса, чтобы не дёргались, как реклама на шоу-тусовке. Я энерго-курьер, разведчик и био-джайзер! Я — клоун, чтобы звёзды смеялись, как дети. Я вольто-допинг, чашка кофе горячего с коньячком, шприц-инъекция — межпланетному хаосу в попу, чтобы он не остыл и взбодрился, док. Мы в чём-то коллеги с вами. Но как это может зависеть от слов «ночь под вишнями»? Откуда они во мне? Что они значат? Какая от них опасность вечному свету Вселенной? Заморгает нечаянно Альфа Центавра? Или пятна по Солнцу родимчиками поползут? Не знаю…

— Спокойно, пациент. Что вы так разволновались? Может, и не опасность. Может быть, польза. Надо понять, капитан. Почему это слово проснулось в сознании? Это чей-то сигнал вам? Вы не чувствовали чьих-то попыток выйти с вами на контакт? Направленный сигнал из далекой Черной дыры, например?

— Может, из преисподней?

— Какой пре?

— А какой при-мер? Я чувствовать не могу. Я прошлое — продал, а нынешнее — купил, как ремень, чтобы брюки не сваливались.

— Какие брюки? Вы в сознании? Я вас ущипну сейчас… Вы почувствовали?

— Я подписку дал, что я ничего теперь помнить и чувствовать не буду. Не ловите меня на словах, приятель. Моё — это моё. Даже, если я чего-то не помню. Даже сны, когда мне бывает страшно, это мои сны, и они мне дороги. А сознание это или бессознание — мне не важно. Есть во мне этот Бес от предков. Генетику вы прервали, а связь осталась. Как? Что там Фрейд с Юнгом объясняют? Слабо им? Птицы летят на юг, звери бегут табунами, рыбы мечут икру? Гон луны и жажда потомства. Потом все. Потом, риском и смертью. А вы заменили мне мой пот на вашу, пардон, подпись. Двадцать световых лет я без прошлого. Вы из меня его вынули вместе с горсткой мозгов — зачем они вам? Для опытов? Допинг термоядерным монстрам, чтоб сил им хватило? А силы зачем? Сам — не самец, да и самки нет. Сам на сам — скукота усам. Пусто. Просто тоска. Завязывай, док, с вопросами. Устал я.

— Не волнуйтесь, расслабьтесь. Всё не так просто.

— Да, бросьте, док. Колите свои уколы, давайте свои таблетки, только рисуйте подпись на допуске. Мой допинг — это допуск к работе, полёт над бездной. А риск, вирус, смерть, если будет, — все это только на радость. Вы знаете радость, доктор? Почему я живу, как во сне? Там радость была. Весна, поцелуй, снег… Может эти слова в подсознании — и не сон вовсе? Вишня, ручей, шёпот ветра, друг… — может эти слова — настоящая жизнь моя? Что они значили, кто сейчас вспомнит? Отчего я улыбаюсь — не знаете? Кому я улыбаюсь и радуюсь? Отчего готов плакать? Где она? Куда вы её упрятали? Зачем вы её погубили? Куда? Проклятье мне, док! Вечная жизнь не заменит мне слов, смысл которых ушёл безвозвратно. Молодость — что это? Юная прелесть — какая она? Женские ножки на солнце и золото тонких волосиков на её руке? Это так сексуально! А вечная молодость старых подруг? Зачем она им? Не умеют рожать. Не имеют детей. Прыгают над домами, как роботы-самураи в развлекательных кино-роликах? Слова позабыли, полюбить — не сумели, вся вселенная роботов-клонов выглядит молодо и свежо, как цветочная клумба, когда её поливают из шланга холодными брызгами. Красиво? Не надо спешить, да и не куда, и не ждёт меня в мире никто, ни один умирающий друг. Даже ты стал мне дорог, номер 0037-КМП, док. Давай, буду звать тебя Славка? У меня был такой дорогой фантазер-командир-товарищ. Кажется, он остался во мне навсегда. Друг мой, Славка. Или это приснилось? Никому не говори, что я помню счастливое прошлое. Сейчас много мнений. А это — во мне. Скажу тебе шёпотом: я храню своё сердце, вот здесь… под сеткой титановых рёбер. Тс-с. Слава богу, что ты меня понял. Это сердце — моё. Ты поможешь мне, доктор по имени Славик?

— Я должен объяснить, пациент, ваши воспоминания прошлого — это не так просто. Кто-то реагирует на огонь, другой — на плеск воды, третий — на звёздный блеск или полную Луну в небе. Это следы генетической памяти и вирус непредсказуемости поступков. Понятно? Вас надо лечить. Вспомнить прошлое и забыть. А иначе придётся вас вывести за пределы миров…

— Как космический мусор, док? Износилась рубашечка на плечах? Облысел маковкой?

— Юмор? Вот видите — юмор. Нельзя! Вы же знаете. Юмор в практике полётов запрещён — это опаснее гриппа. Лечить! Сейчас мы погрузим вас в мир сновидений, не больно, для вас это будет как просмотр доисторических кинокомедий. Ретроспектива. Возможно, вы что-то вспомните. Ложитесь, успокойтесь, расслабьтесь, закройте глаза, считаю: один, два, три, четыре… На счёт пять — почувствуете легкое головокружение… Семь. Восемь… Машина времени устроена как часовой механизм: шестерёнки, колёсики, зубчики к зубчикам, зубчики к зубчикам. Секунды сбегаются в тысячелетия и рассыпаются снова на дни и недели, года световые, межпланетные и земные… Начнём с детства. Вы помните детство? Когда это было? Где? Вам восемь лет… Вспоминайте.

Мне восемь лет

Мы собрались уйти из дома. Мы — это я, друг мой Колька, Славка — наш командир и его сестра Жека. Из дома — не потому, что нам плохо, а потому что нам надо расти и испытывать себя взрослыми: мы уходим в кругосветное плавание.

Мы выбрали лето и берег моря.

Раннее утро. Яркое тёплое солнце. Лучи — голубые, зелёные, розовые — пролетают над прозрачной водой и прохладой морских камешков, как стрекозы и птицы. Осторожный краб смотрит из-под воды, думает. Белая чайка стоит в водоплеске на тонких ножках, высоко и смело, с гордо поднятой головой. Глаз чайки блестит в утренних лучах, как последняя звезда в небе. На поверхности воды плавает отражение облака — сморщилось, расплескалось, будто сломалось изнутри. Это высунулись из воды два крабовых глаза, перископами полушарий, как две сферические фотокамеры — увидели нас и замерли, будто взводят курок фотовспышки — сейчас брызнет искусственным светом. «Чииз!»

Я, Славка и Колька, они старше меня на целых два года, сидим в шлюпке. Я и Колька — на вёслах, Славка — командует, как всегда, когда прочтёт новую книгу и рассказывает нам её невероятное содержание. Наверное, Славка просто придумывает про Робинзона Крузо, Тома Сойера или Тимура со звездой. Бабушка только смеётся и ахает: «Вот фантазёр! Вот выдумщик!». Бабушку мы любим, потому что она за нас: «Вы куда это собрались в такую рань?» — В кругосветное плавание, как пятнадцатилетний капитан Дик, бабуля. — Это далеко. А я думала ночью: чего он не спит? Опять читал, книжник? Вам поесть надо перед дорогой. Я вам пирожков напекла горяченьких. Без пирожков в море нельзя, пирожки вам помогут вернуться домой победителями. Держите! — Не отвлекай, баб, я компас в руке держу, — говорит Славка, показывая драгоценный циферблат на ладони. — Пирожок магниту не мешает, внучек. Стрелка помнит дорогу, а пирожок — дом. — Глупости, бабушка, пирожок ничего не помнит, но спасибо, ты настоящий друг робинзонов и моряков! — Мы сразу начинаем есть. — Женьку подождите, она шустрая, за сумочкой своей побежала… — Воображала она, — отмахивается Славка. Женька — его младшая сестра, ей сшили белую сумочку с красным крестиком, она положила в неё бинт и зелёнку и воображает себя медсестрой и нашей спасительницей. Мы не против, она всегда с нами, но сегодня мы в кругосветку — девчонок туда не берут. Хотя, я бы взял. Но Славка молчит, и мы с Колькой разбираем весла.

— Называйте меня «капитан Дик, сэр!», — говорит Славка.

— А мы? — спрашивает Колька.

— Вы будете неграми-матросами с затонувшего ночью судна, вас спасли в океане, и теперь мы друзья и одна команда.

Нам нечего возразить: мы ещё только про Каштанку и про Муму читали, а он читает «Дети капитана Гранта».

— Гребите спокойно, не мешайте друг другу. Смотрите каждый на своё весло. Оно должно плоско идти назад, опускаться в воду, разворачиваться вертикально и загребать всей плоскостью. Так матросы на баркасе гребут, видели?

Откуда он это знает? Мы вместе были вчера на причале, откуда отходил баркас, но ничего такого не видели, лишь цепочка водоворотов кружилась по обе стороны баркаса, как следы на воде. И голос старшины, спокойный и ровный: Иии-Рраз… Иии-Рраз… Иии… Славка не командует, знает, что мы с Колькой и так стараемся.

— Пройдем немного вдоль берега, проверим ход и подождём Жеку.

— Зачем нам Жека? — спрашивает Колька, хотя все знают, что Колька и Женька — не разлей вода, когда остаются вдвоём.

— Жека, конечно, девчонка, — изрекает наш командир, — она должна стоять на берегу, махать нам платочком и ждать возвращения. Так во всех книжках и фильмах про дальние плавания.

Мы с Колькой молчим и думаем, сколько раз нас будет провожать Женька, сколько встречать, сколько у нас будет детей… Стоп! Мне восемь лет, и я уже знаю, что нам с Колькой придётся сражаться на дуэли, на шпагах, на кулачках, отбросив плащи и шпаги. Так было в кино, только Женьку там звали Кармен, почему Кармен? Я бы спросил у Славки, он знает, но спрашивать нельзя, мужчина хранит свои чувства, так пели матросы, когда шли строем из казармы в столовую: «А море хранило любовь моряка…»

Солнце поднималось все выше, меняя цвет моря и неба.

— Слав, а кругосветное плавание — это весь светлый день? — спрашивает Колька. В этот момент на берегу появляется Жека. Она бежит за нами и машет авоськой:

— Бабуля положила нам картошку, соль, спички и кружку! — Кричит она. — Воду всегда можно зачерпнуть, если есть кружка. А я буду доктор, у меня медицинская сумка с бинтом и зелёнкой. Главное, укрыть голову от солнца и сохранять память. Вам без меня нельзя. Кто же о вас позаботиться…

— Так уж нельзя? Девчонка, — Колька улыбается снисходительно. На руке у него след вчерашней зелёнки, он медицину уважает. У него мать медсестра в госпитале, и пахнет, как Женька, когда совсем рядом стоит. — Может, мы без неё, командир?

Славка польщён обращением «командир», но проявляет мудрость:

— Зелёнка на каждом корабле есть и в каждом плавании. — Мы молчим. Командир кричит сестре:

— Мы должны проверить тебя в деле. Умеешь ли ты плавать? Согласна ли ты быть медбратом? Плыви к лодке!

Жека смело бросается в воду и смеётся:

— Я согласна, капитан! — Одной рукой она держит авоську над водой, другой разгребает облака на воде и идет по мелководью к шлюпке. — Мы будем называть её док, чтобы никто не заподозрил в ней женщину, — говорит Славка, и мы киваем согласно и дружно: док, Дик, брат, Жека… Сестра.

Подгребаем к берегу, берём дока на борт, команда в сборе.

— Провизия не намокла? — спрашивает капитан-командир строго.

— Соль и спички в баночке из-под чая, а картошка на солнышке высохнет, если что.

— За продукты и спички, док, отвечаешь головой.

— Есть, капитан!

Плавание началось. «Мы вышли в открытое море, в суровый и дальний поход», — поют брат и сестра незнакомую нам с Колькой песню. Их папка моряк. Мой отец артиллерист. Колькин отец погиб на войне. Но Колька смеётся, он с детства живучий и улыбчивый, за это его зовут ласковым словом «Колюнчик», а Жека всегда толкает плечиком, будто не толкает, а прижимается. Но это я только сейчас понял, через двадцать световых лет.

Мы с Колькой гребём, Жека сидит на носу лодки и смотрит далеко вперёд, не покажется ли над горизонтом земля Робинзона Крузо или остров сокровищ, или сам капитан Немо на подводной лодке с красивым названием «Наутилус».

— «Наутилус» всплывает прямо по носу на дистанции футбольного поля, капитан! — кричит Жека.

— Почему «Наутилус», капитан? — спрашивает Колька-Колюнчик, потому что он хочет вопросом посадить капитана на мель, но это не просто.

— Я не знаю, — парирует Славка небрежно, словно приучает себя к ежеминутным встречам с неизведанным и непонятным. — Мы сами должны находить ответы! — Он произносит слова голосом настоящего капитана Дика, приподнимается на корме, держась рукою за борт, и командует, будто поет, растягивая слова в удовольствие: на руле — два румба право, курс чистый зюйд, не зева-ать! На баке, носовое орудие к бо-ю! — Есть, сэр! — подпевает Жека. — Орудие к бою готово, капитан-командор-сэр… — Носовое орудие… по подводной лодке… огонь!

Нам с Колькой хочется оглянуться и увидеть подводную лодку, и мы тянем шеи, но командир сменил роль и хрипло орёт песню пирата Джонса: веселее на веслах, слепые канальи! Ход самый полный! Расстреляю на месте, за трусость в бою и лентяйство в команде… На баке! Не вижу противника в волнах и облаке пороха? — Полное попадание, сэр… Корабль противника тонет, люди на воде, по левому борту, сэр! Дистанция двадцать шагов, сэр… — На палубе! Принять меры для спасения утопающих! — Он снова стал Славкой, понятным и своим, повторяет знакомые нам слова из кинофильма: мы не фашисты какие-то… Спасательный катер — на воду, смотреть в оба…

Мы приближались к подводной лодке. На палубе сидела стрекоза и смотрела на нас огромными зелёными глазами, медленно взлетела и спряталась в небе и солнце.

Черное тело намокшего в плаваниях бревна похоже на редкое морское чудище.

— Смотрите, смотрите, в этом дереве камень застрял, — шепчет Жека.

— Может это снаряд наш, а, капитан?

— Разве бывают снаряды из камня, девчонка?

— А вот и бывают, бывают. Были такие ядра каменные, да, Слав? А ещё были камнеметательные машины.

— Когда это было? И нечего брата в защитники брать! Мы все в океане равны, как братья! — Мы сразу вспомнили, из какого фильма Колька выдернул фразу, но нам понравилось, и сама Жека сказала:

— Колюнчик, миленький, ты так хорошо сказал, как артист. Давай, ты будешь у нас артист?

— Чего это я артист? Все будут в океане, а я где? Даже это бревно в океане было, а я — артистом?

— А ведь, правда, мальчики, оно могло к нам приплыть из Африки?

— Или из Белого моря?

— Географию учить надо: где Белое, а где Чёрное? Сколько шагов по карте?

— Какие шаги на воде, Слав? Что она говорит? Это не по-морскому. — Колька продолжает грести, но заметно слабее, и я тоже приподнял весло. Что теперь сделает наш капитан, интересно?

— Отбой учебной тревоге, разбор действий экипажа и морская учёба!

— Разве такие команды бывают? — Колька в смятении.

— Видел фильм «Минный фарватер»? Учиться надо всегда и на любых примерах. Рассказываю. Дистанция на воде: метры, кабельтовы, мили. Пока запомнить только названия. «Наутилус» — подводная лодка капитана Немо.

— А что обозначает это название — «наутилус», капитан?

— Я читал, но не понял. Так называлась морская раковина, красивая, как подсолнух.

— А почему назвали подсолнухом морскую раковину, сэр? — Колька улыбался и ждал ответа. — Подводная лодка не тонет, как раковина, и не рассыпается, как подсолнух в семечки, почему назвали?

— Я не знаю. Надо учиться.

— Учиться, учиться. Ты ещё скажи, что надо писать грамотно. А как правильно: подсолнух или падсолнух? Потому что под солнцем или потому что падает семечками?

— Колюнчик, — смеется Жека, — а как писать: молоко или малако?

— Как-как? Всё равно белое, — смеётся Колюнчик, сдаваясь Женьке. — Я с тобой спорить не могу. Эх, пирожок бы сейчас. Мы к обеду вернёмся, командир?

— Да-а, устроила нам бабуля ловушку, поймала на пирожки.

— Какую ловушку, Жека?

— Такую. Нам поход кругосветный сорвала, романтику пирожками прикормила — оторваться не можем, аппетит домой тянет, — сокрушается командир, но берёт себя в руки и говорит здраво: прямо по курсу открылась земля. Надо высадить экспедицию, познакомиться с аборигенами, показать им, как зажигаются спички и как пекут в углях картошку — надо двигать цивилизацию к звёздам.

— А почему к звёздам, сэр? К Земле?

— Сначала — к Земле, а потом — к звёздам. Так уж принято. Сначала идут пешком, потом едут на верблюдах или на машинах, а потом мы полетим на Луну.

— Разве туда летают?

— Я в библиотеке видел две книжки «Полёт на Луну» и «Человек с Луны».

— Да ну-у-у?

— Но взять домой мне их не разрешили. Я их в библиотеке читать буду, сяду у книжной полки и прочитаю.

— И мы с Колюней? — спрашиваю я.

— Я потом расскажу, и мы улетим. Обязательно.

— А зачем улетать обязательно? Самолёт улетает и прилетает? Грачи — улетают и прилетают?

«Ласточка с весною в сени к нам летит…», — пропела Жека.

— Эх, не знаете. — Славка тяжело вздохнул. — Взрослые говорили, что народу после войны нарождается столько, что города переполнятся, и всем станет тесно, как во взрослой бане по субботам, когда тазиков не хватает. Больше, чем деревьев в лесу.

— Деревьев сколько ни сажай, а поле все равно останется, — сказал Колюнчик рассудительно, и все согласились. Кроме командира. Потому что у него своё мнение:

— А ты в городе был? А на демонстрации видел? А когда матросы в кино идут — видел, сколько их сразу бывает? Улица дрожит от топота. Сквозь строй не пройти — затопчут.

— Тогда и картошки на всех не хватит. И хлеба в магазине…

— Правильно, Жека, соображаешь.

— А тогда и имён на всех не хватит! Как звать? Славка, Женька, Колька? Сколько?

— Умные, да? Это, когда людей мало, как у нас в классе, тогда все друг друга по имени зовут и на улицах здороваются, а в городе — никто никого не знает. И никто не здоровается.

— Не может быть?

— А в армии, когда в строю и много, по порядку номеров зовут.

— Как?

— По команде: по порядку номеров — рассчитайсь! Первый, второй, третий… пятый…

— Какой пятый, нас всего четверо. Надо говорить: четвертый, расчёт окончен.

— Пятый нам не помешал бы, был бы подменой на весла, сэр? Я его сам придумаю, а! — Колька рад улыбнуться и выделиться.

— Был бы, дылда, два лба, балда… Тогда и грести за него сам будешь, ясно?

— Пятый понял, командир.

— Колюнчик за двоих выгребет, — говорю я совершенно уверенный в нём.

Колька улыбается мне и Жеке и не может сдержать чувств:

— Конечно. С другом всегда легче и всегда получится. А я люблю, когда у меня получается. Даже, если я это только придумаю. Я так придумаю — всем весело будет! Так легче!

Смутно доносится голос доктора-психа:

— Вы не можете этого помнить…

— Я помню…

— Куда они делись?

— Кто?

— Колюнчик…

— Колюнчик погиб. Когда вырос и стал подводником. Наглотался радиации в реакторном отсеке атомного ракетоносца…

— Зачем наглотался?

— Ты псих или дурак, док? Он спасал океан и друзей…

— Вы не можете этого помнить, вашу память стерилизовали и чистили…

— А коллективное бессознание? Вы же сами говорили про коллективное сознание, доктор?

— Я говорил? Это великий Юнг говорил о бессознательном коллективном знании, которое в мифах и религиях хранит реальные архетипы прошлого, как психологический порядок формирования импульсов жизни.

— Не импульсов, а импульс-слов!

— Но в вас не осталось здоровых генов, только радужный цвет эмоций, как у бабочек. Вы выпали из будущего, как проданный в гарем евнух. Аналитики Фрейд и Юнг…

— А мне наплевать, что там Фрейд с Юнгом… Аналитики — тоже психи. Ты разве не псих, док? А может, у меня такие эмоции в прошлом, что я это волосом помню?

— Какой волос? Вы лысый уже, капитан.

— А на руках? Они меня всегда загодя об опасности предупреждают, когда мурашки по коже и волосы дыбом… Со мной столько раз это было, доктор, как к вам в кабинет на медкомиссию за подписью. Подпишите?..

Мы с Колюнчиком вяло гребём и ухмыляемся. Но Славка не даёт нам отвлечься, будто читает наши мысли. Все правильно, он — командир, ему надо командовать:

— На вёслах! Весело вам? Читать надо. Когда полетят люди к звёздам, ими будут управлять по радиотелефону. Улыбка не поможет — все в масках и скафандрах будут. Все команды на одном языке — англо-русско-немецком… Немного возьмут турецких… Ненужные слова — выбросят.

— Как это? Зачем?

— Чтобы правила не учить и ошибок в диктанте не делать — молоко или малако? Как пишется?

— Тогда вообще ручек и чернил не будет, — Колюнчик выпучил глаза для убедительности, — тогда телефон запоминать будет, сразу печатать на печатной машинке без ошибок, как автомат строчит: та-та-та… Двойки некому ставить будет! Козы отдельно, а молоко отдельно.

— А журнал судовой писать надо? Или можно без судового журнала? Молчишь? То-то же. Коз и коров вообще не будет — кто их в ракету пустит? Где им сена набрать на весь полёт? Легче эти слова забыть, а новые придумать. — Славка даже вспотел, так трудно далась ему эта речь. Он, казалось, и сам поверил, продолжая, — например — масложир, мукомол… Корабль и ракета — одно и то же.

— А мухомор тогда что обозначает — мух или грибы? Мухи в космосе нужны будут, командир?

— На мухах учатся людей лечить, учительница в школе говорила. Они быстро умирают, потому что.

— А на том, что долго живёт, не лечат?

— Быстро умирает, значит, быстро живёт, — вмешалась Женька. — Ящерица — быстрая, хвост у неё «есть — нет, есть — нет».

— А краб, если его за клешню поймать, клешню сбросит и убежит.

— А как ему без клешни?

— А у него запасная есть. И панцирь запасной бывает.

— А змея может шкуру менять — заплетётся между деревьями и из старой шкуры вылезет.

— Новая шкура — понятно, а клешня с панцирем?

— Новые вырастают, как листики на дереве, — ответил за всех и всем Колька. — Или где-то лежат в рюкзаке, как парашют у лётчика.

— А медицинская сумка есть у него, с таблетками?

Все смотрели на командира-брата-капитана-сэра, но он произнёс неожиданное:

— В Космосе лекарства не нужны. Космонавтам всё внутри меняют на электрические приборы с лампочками: сердце было с кулачок, а будет как горошина, мышцы были как шары, а будут струночки, сам был ростом как отец, а будет как кузнечик…

— Правда? Слава, а зачем?

— Чтобы в кабине поместиться и в полёте не болеть.

— Ты где это читал?

— Я сам придумал. Как в подводной лодке — все ростом 150 см, тоненькие, чтобы в люк проскакивать.

— Ага, подводникам, чтобы зубы не болели под водой, меняют зубы на железные! Сама видела. Каку нашего папки, когда песни поёт, скажи, брат.

— А водолазу надевают шлем на голову, чтобы он не видел акул и не мог испугаться…

— Водолазы ничего не бояться, потому что их сразу в скафандры упаковывают…

— Если нужно водолаза заменить, его, как косточку из вишни, вынули и…

Стоп! Опять доктор достает меня вопросом: — вы опять вспомнил слово «вишня». Когда это было? — Легче проснуться, чем ответить.

Но память не отпускает так сразу, я медленно просыпаюсь, я медленно выхожу из своего детства, пытаясь досмотреть и дослушать… Опять проваливаюсь, как подводная лодка в бездну…

— Командир, — говорит Колюнчик, — я вот подумал: если у меня всегда за диктант двойка, так может это не потому вовсе, что я ваших правил не знаю, а потому, что я очень талантливый? У меня слух музыкальный! Как у барабанщика! В Космосе нужны барабанщики?

— Не понял, поясни!

— Ты мне три раза диктовать будешь, а я три раза слово «кузнечик» слышать и писать буду по-разному, потому что я слышу как музыку: куз-не-и-чик… кузни-и-чик, кузне-е-е-а-чек, кузне-чааак…

— Так ты, пиву-у-н? Или певе-еец? Или ты пивец? Запива-ала ты, Колюнчик?

— Во мне душа! Душа поёт. Так бабуля говорит. Поэтому я для всех Колюнчик. Я в подводники не пойду — там тесно. И в космонавты не пойду — там петь нельзя…

Случилось. Картинка пропала. Море, Колюнчик с друзьями и солнце с костром — всё погасло. Сон мой из памяти вынули, как косточку из вишни. Стоп! Я опять это слово вспомнил. Вишня! Когда это было? Вирус завёлся? Лечиться надо? Всё сделалось так, как Славка говорил — наплодили народа, не хватило еды, полетели в космос… Называть и записывать стали по номерам, даже буквы пришлось использовать, поскольку цифр не хватило… Назовите ваш межпланетный код… А дополнительный номер генетической проверки? По порядку номеров… Мозг вынули, а флэшку космонавта вставили… Там не может быть слова «вишня», — говорит психоаналитик. У него всё по номерам: номер пациента, номер болезни, номер лекарства от всех расстройств! Пурген какой-то.

Опять вернулась картинка детства и моря.

Мальчишеский голос прозвенел весело, как школьный колокольчик:

— А я на номер не согласен, мне нравиться, когда меня зовут Колюнчик. Что скажешь, Жека?

— Колюнчик, миленький, а как ты будешь называть меня, когда вырастешь на два сантиметра выше подводника?

— Как-как? Не знаешь, что ли? Конечно, Женечка… Же… — Но девочка приложила пальчик к губкам и покачала головкой, как фарфоровый китайский болванчик на комоде у бабушки: ишь, Коляша, чего захотел… У нас кругосветное плавание… Ой, мальчики! — Она закричала громко, вскакивая в рост и указывая рукой: капитан! Земля! Неизвестная прежде земля! Мы с вами летим среди звёзд! Луна проносится мимо, как мяч на футбольном поле!

— А вон там космонавт стоит.

— Это не космонавт, это корова на берегу.

— А пусть это будет космический пришелец на четырех ногах. Командир, это ничего, что он нашу траву жрёт, бабушкиной козе не останется.

— Пусть жрёт. У нас коза не жадная.

— Он проголодался, наверное. Опух от голода. Так всегда говорят. Я бы его подлечила, вон, как губы у него опухли — губищи! Точно, инопланетянин. Бабушка говорила, что на Луне планетяне живут и на нас сверху смотрят.

— А иногда падают. На парашютах. Они за детьми к нам прилетают. Детей воруют, которые никого не слушаются и никого не любят.

— Бабушка говорила, что у этих лунотян детей не бывает. Потому что у них на губах клещи, как у муравья или у краба. С клещами целоваться нельзя. А дети ведь только от поцелуя бывают?

— Смешной ты, Колюнчик, и совсем глупый. Меня и бабушка, и мама с папой, каждый вечер целуют, и что?

— А то! — Колюнчик смолк на минуту, а потом решился и сказал очень серьезно: к такому поцелую особое слово нужно. Как ключик. Я слышал. Любовь, называется…

— Бессовестный ты, Колюнчик. Про любовь — только шёпотом. Я сама этот шёпот слышала…

Детство кончилось

Я стал ходить в море помощником капитана. Женился. Верил в свою звезду, судьбу и удачу. Легко слушал болтовню цыганки, когда остановила она меня на пути из порта в сторону дома. Мое прошлое, настоящее и будущее тасовалось и мелькало игральными картами в её пальцах с золотыми кольцами. Где это было? Когда? Земля, год 19…

Я просто заслушался и засмотрелся, дурашливо улыбаясь от её прелестей:

— Стой, морячок. Стой — погоди! Счастье — голубка, дело — минутка, не торопись уйти. Улыбнись-цвети, знаю уже, что на душе. Увидела тебя, красивый мой, послушай меня, не торопись домой. Видишь, карты летают у меня в руках — я судьбу твою охраняю пока! Тяни любую, выбирай смело! Хотела бы я морячка-кавалера. Волос седой, в плечах молодой, боже мой! Года не считаешь, минуту жалеешь, деньги на ветер, кого ты греешь? Всё узнаю, всё расскажу. Улыбкой — люб, по глазам — не глуп, а послушай меня… Ой-ой-ой, такой молодой! Не пройдет и три дня, вспомнишь меня. Ой, красивый мой, ой, ей-ей! А голубка твоя ещё красивей. Больно станет душе твоей, и ты ни чем не поможешь ей. Чем больна, не поймет она. Ласковый! Сам о любви неземной просил — на своих руках по ночам носил. Вот она — дама червовая! Сама в руки далась тебе, сама выпала. Уронил её, поднимать, как будешь? Дома не бываешь, жену не понимаешь, тебе — некогда. Она говорит — ты не слушаешь. Она порядок наводит, а ты в грязной обуви. Плачет она — ты не видишь. Бьётся рыбой об лед, а ты всё смеёшься, с друзьями сидишь, семейную жизнь с морскими байками путаешь. Вот они, твои карты. Смотри сам. Карты тебя не винят, всю правду рассказывают. И сама я вижу. Посмотри на меня. Вижу по глазам твоим: имя жены — Евгения. Не знаешь ты. А надо бы. Благородная. Изумруд и зима. Одинокая, смотрит козочкой. Синее, желтое, по зелёному. Тоскуют по тебе глаза влюблённые. Она одна — и тебе одному, притаилась боль у тебя в дому. Женя-жена, в глазах тишина, одиночество жжёт — она дом бережёт. И любимый ты, и мучитель-гад. Станет ад — будешь аду рад. Хороша жена, и верна подруга, а сама себя загоняет в угол. Легко живёшь и её не поймешь. Ничего ты не знаешь, от мук не страдаешь. Пирожками кормит, молчанием мучает. Руки её тебя не найдут, голос её тебя не упросит, слова потерялись, слёзы не капают. Хочет спеть тебе, но комок в горле. Не вини её, не её война. Силы есть попьяней вина. Есть война внутри, боль сердечная. Слово ей «любовь» — мука вечная. Сколько ею в смерть искалечено? Сколько ею было излечено? Так устроена твоя женщина. Знает — ждать должна, что есть силы, а кого ей ждать, то забыла. А какой ты ей лаской памятен? Поце-дуем ждут, а не памятью. Заболела она, голубь с мукою. Не живёт любовь однорукою. Морячок, морячок, подними плечо. Отвык ты от дома, а ей каково? Отвык от забот, а ей кто поможет? Одиночество — лёд на семейном ложе. Подожди ты ночь полнолунную, подхвати жену в сад под вишнями. Пока сад цветёт звёздным пологом, все хотят счастья долгого. Близко луна меж цветов видна, звёзды цветут, облетают с веток. Не поймаешь рукой шепот ветра. Кто-то вас разлучит, память выкинет. Ветер космоса мчит — одноликий он. Сохранишь свой сад — будет музыка. Вспомнишь слово одно — и спасет оно. Белый цвет летит — лепестком по губам. Поцелуй течёт соком вишенным. Звёзды как дождь, время, как ночь. Не ветер лови, не беги от любви, муж потеряет, жена сохранит. Ночь под цветами в вишневом саду, собери свою долю, она — свою, и всё у вас будет поровну.

— Почему?

— Звёзды, как дождь, а в саду тишина, потому что ты муж, а она — жена.

Цыганка убрала руки и карты, быстро, будто сама испугалась чего-то. — Помочь ей ты сможешь, но всё потеряешь. А когда найдёшь, сам себя не узнаешь. Всё изменится, звёзды вертятся. Всё проверится, всё проветрится. Уходи, милок, далеко тебе. Вся Вселенная у тебя в судьбе. Красивый, молодой, две звезды за тобой. Звёзды не ждут, деньги не жгут, не краду из кармана, говорю без обмана, Николай простит, Слава вырастет. Чужого не тронь — позолоти на ладонь! Вспоминай чаще — не в деньгах счастье! Мир упадёт, а ты — наоборот: собирай по крупице своей голубице…

Она вскинула на голову цветной платок, будто молния нырнула под листья в яблоках.

Только солнце по платку покатилось с вишнями, и пропала улица-закоулица.

Доктор допытывал и нашёптывал. Подсовывал картинки и кубики. Слова мои путались и меня путали. Двадцать световых лет гнали моё сердце, будто гналось за мной стадо разъяренных быков, наклонив рога и задрав хвосты. Коррида и танец. Смерть быка, на рога, мука мученика. Джаз — печалится. Счастье — жалится. Погружение — продолжается.

Век космический

Люди стали не интересны друг другу, жили рядом, а общались через интернет, как в Космосе. Так стало модно, не обременительно, не обязательно. Все были в долгу, но никто не спешил возвращать. Авось, и не надо будет?

Жизнь менялась стремительно. Менялись адреса и названия городов, меняли паспорта на билеты, квартиры меняли на жен и друзей. Сердца и собственные почки стали продавать, меняя на искусственные. Лимфу выкачивали до капельки. В моду вошли нано-сосуды, модные растворы и допинги. Рекламы и медицинские агенты уговаривали менять красную кровь на голубую, межзвёздную и стерильную: «Не бойтесь ВИЧ-инфекцию, придите к нам на лекцию! Меняем кровь любую на нано-голубую!»

Корабли океанские заменили океанскими трубопроводами, всасывающими контейнеры и поезда с товарами и пассажирами со скоростью реактивной струи. Терминал Африканский трансатлантический похож на стального крокодила с открытой пастью. Яркий питон московского поезда влетает в пасть и глубоко булькает. Над американским континентом хвост терминала из океана поднят — парашютами сыплет на Мексику с Чили, и на Штаты с Канадой… поезда, пассажиров, чемоданы с роялями… Моряки не нужны — прощай, профессия! Очередь в крокодиловый рай, как кино-процессия. И опять всем казалось, что за морем жизнь лучше. Лети, мой кораблик, лети.

Лечить перестали вовсе. Если болен — меняй тело и органы на искусственный модуль. Если нечем платить — продавай мозги на вес, на запчасти, на опыты… Выгодно! «Ваш мозг уязвим — попрощайтесь с ним. Наша флэш-память заменит вам сны. Высосем мозг вам процессом компьютерным — вставим вам флэшку надежную, внутреннюю. Летите в любую из наших Галактик и звёздную жизнь ощутите на практике!»

Доктора сказали, что Евгения неизлечима — ускорился процесс старения мозга. Причина — возраст и переутомление. Все болезни от жизни. Зачем доктора? Шумит лек-торат! Очередь — даже на местном пляже. У неё тряслись руки, терялась память, она сорила деньгами, сама не понимая, тратит она их или теряет. Впрочем, такая мелочь. Врачи брали больше, лекарства — дороже, всем надо жить, кто жить ещё может. Болезни для сердца, для глаз и для мозга предлагались на вынос из каждой клиники, загоняя клиентов, как шар в лузу, на испуг и рекламу, голосом Робинзона Карузо: «Наша операция самая дешёвая! Будете кушать не пережевывая». Болеть — это модно, умирать — все равно одно, лечить — выгодно! Доктора хвалили, что Евгения сохраняла память к сложившимся за жизнь обязательствам: собирала пыль с мебели и поливала цветы, целовала портрет мужа и писала ему письма. Это тянулось сутками, путая ночь и день, как бывает у детей и больных психоусталостью. Мужа в лицо она не узнавала. Стул вытирала всегда один и тот же. Письма писала на одном и том же листе, переворачивая его и исчеркивая, буквы по буквам и строчка по строчке. В клинике сказали, что её верность обязательствам и обязанностям — это очень хороший признак. Ей обязательно надо лечь в клинику. Такой клиент, даже, если умрет, — бесценный материал для исследований, дар генетики, редкий случай… надо заменить костный мозг, стволовые клетки, пройти облучение… Что-то поможет. Год високосный, звёзды сошлись благосклонно, смерть будет лёгкой. Тело предлагали купить за хорошие деньги для хранения в Банке, как код ДНК. Другие советовали выставить органы на физио-лот, как материал для клонирования, третьи предлагали ждать, когда медицина освоит новые технологии и препараты. Иные шептали угрозы и кричали цены… Регистры, агенты страхового общества, менеджеры человеческой инженерии, гении-самоучки, владельцы частных лабораторий, какие-то люди — продавцы международных сертификатов, с печатями и деньгами. Страховщиков было больше, чем чудо-целителей. В конце концов, я выкупил ей право жить в хосписе, обеспечив комфорт и тепло, а в качестве оплаты подписал контракт с транс-космическим фондом, обменяв свой человеческий мозг на флэш-память межпланетного лоцмана, и улетел в звёздные дали на пожизненную службу и полную продажу моих натуральных органов. Взамен Центр медицинского страхования обязался поддерживать ей здоровье и силы, обещая душевное равновесие и стены-мониторы: солнце на небе, песок с морем, девушка с персиком на стене в рамочке и десять страниц договора микронным текстом, чтобы никто не читал, на стене, в аккуратной рамочке. Впрочем, потеряв мозг, я потерял память и сам потерялся меж звёзд и галактик на двадцать световых лет. Отдали мне дали небес как медали — меня, как балбеса, Вселенной продали, дешевле, чем круглый лес.

«Ты круглый дурак, парень! Лоханулся, как пень! — Откуда эти слова? Это обо мне? — Потеряешь любовь, а она — сохранит».

Цыганка, ты здесь? Ты о чём?

Что-то стало не так. Дело подняли из архива, соблюдая все предосторожности при работе с опасным вирусом. Болезнь обозначили кодом «вишня». Вирус отпугивал своей непредсказуемой неизвестностью.

Архив есть архив. Ничто не пропадает, надо знать только, где искать. В каждом предмете — глиняном, ржавом, дырявом таится душа. Её надо услышать, разглядеть, уговорить открыться. Тогда откроются слова. В словах скрыта тайна: вина, война, вино, венок… Какое слово выберешь, от того и заплачешь. Заплачешь, загладишь, забудешь… заплатишь.

Центр! 535-й ищет в словаре слово СОВЕСТЬ, такое слово у нас есть? Оно разрешено ему?..

«Совесть — тайник души, в котором отзывается одобрение или осуждение каждому поступку». Это из летописи какого-то Даля, давным-давно. «Совестливый — по суду собственной совести, а не по гражданскому закону». Что такое Закон гражданский? Божий? Коммерческий? Планетно-космический… По совести — самый важный?! Где такой, чтоб душе покой? Ау-у?

Центр! Он ищет слова из XX века — давать ему? Нет, это запрещено. Эксперимент с аборигенами Земли заканчивается. Их осталось лишь пятеро, да и те в замороженном виде, там, где яйца десятка лягушек и одного полумамонта. Клёво. Перебрать генный материал! Проверить сохранность и маркировку! Переместить на соответствующие планетные полки! Хранить до востребования! Что скажете, психи? У вас где-то спрятан на хранение один живой экземпляр особи. Подпитывает себя мотивацией «ждать возвращения». Где? Найдите! — Блок компьютерной психоаналитики урчал вентиляцией, щёлкал памятью, рисовал след развития мысли и думал.

Комп-аналитик переваривал информацию исчезнувшей цивилизации, эпохи Фрейда: «Формы психической деятельности есть функция сексуальной проблематики, и в этом основа глубинной психологии». Природа не дремлет, а жизнь не ленива… Потом пришёл Юнг и стал выше Фрейда: он поверил в цепочку генетики. Память прошлого обрела смысл наследственности. Опыт жизни всплывал в поколениях, хаотично, но точно. Крысы помнили ступени ошибок своих сородичей. Муравьи обходили дороги погибших собратьев. Птицы летели на юг. Рыбы плыли против течения к берегу, где родились. Теория Юнга включила в себя «фрейдизм» как частный случай — так теория Ньютона есть частный случай теории Эйнштейна. Исследования Юнга привели его к установлению сферы бессознательной душевной жизни и расширили пределы души понятием коллективной и бессознательной. Кроме Юнга и Фрейда была уйма поэтов и бардов, чьи строки и песни сжигали строгие философские дубы и древа романтическим пламенем. Их рифмы и ритмы сводили с ума поколения и народы, рождая уверенность в чувственной связи мужчины и женщины, не подвластные времени, генным формулам и ДНК. Люди выбирали друг друга по глазам и улыбке, продолжая цепочку наследственной связи по духу и роду любви. Как два голоса в одной песне.

В кабинете психоаналитика крутился диск вводной программы: «Наш сеанс с вами построен по методике великого Фрейда. Вы — на кушетке лежите, расслабившись. Меня вы не видите, и контакт типа „глаза в глаза“ исключен, доверительно и комфортно. Не бойтесь моих реакций и осуждений. Расслабьтесь. Про Фрейда и Юнга я вам рассказал, чтобы вы понимали — прошло много времени, всё изменилось, но тайны души — собственные, коллективные и бессознательные, переросли рамки солнечного притяжения. Душа стала частью великого Космоса, но не перестала быть тайной. Романтика канула в вечность. Забыты легенды, сказания, песни, былая беспечность. Вы, как все, заменили свой мозг на флэш-модулятор. Памяти прошлого в вашем сознании нет, как нет самого сознания. И в этом гарантия вашей предсказуемости и безопасности для мира Вселенной. Но вирусы бродят по клеткам, таятся в молекулах. Вот всплыло слово. Никто не знает — откуда. Мы нашли в Банке данных генетический след, близкий вашему. Кто это — мы не можем сказать. Помогите себе и нам. Понимаете? Сейчас вы наденете специальный шлем и окажетесь в центре бегущих событий, будто в стерео-кино с ролевыми играми. Кино вам напомнит картинки ваших прежних контактов и связей. Не напрягайтесь. Если кто-то заговорит с вами — поговорите. Что-то заинтересует вас — остановитесь. Компьютер всё видит и всё регистрирует. Это такая машина времени. Мы будем наблюдать, но не будем рядом — нас разделит бездна пространства и черная пропасть световых лет. Но мы в любую минуту сможем вернуть вас, если вы оглянетесь. Достаточно вам оглянуться, запомнили? Начали…

— А если я не оглянусь, я куда попаду?

— В музей докосмических цивилизаций. Простите за откровенность.

— От вируса надо избавиться? Понял. Работа робота — не шутка…»

Шлем оказался занятной штукой — гремел словами и музыкой, мелькал лицами, спуская меня с небес на забытую мною Землю.

Внутри у меня бились страхи и судороги, вспышки молний и вспышки сознания прокалывали мою кожу капельками появляющейся во мне крови, импульсами обрывочных воспоминаний мешали глазам: пучеглазая чайка на тонких ножках… Жека и Колюнчик делят пирожок пополам… Ветки сада трогают облака и роняют белые мелкие лепестки цветов… Жека снимает с губы крылышко сада, лепесток прилипает к её пальчику, она несёт его к моим губам и отдаёт им, будто целует. Целует. Мы оба целуем наш сад, наше небо, и ночь — бесконечную ночь на двоих. У нас всё теперь поровну.

Я нашел её в зале живых экспонатов.

Она сидела на песке и смотрела на море. Информационная табличка загорелась, высвечивая длинный текст, главное из которого я принял мгновенно, как и положено работоспособному пилоту открытого космоса:

«Век девятнадцатый и двадцатый. Начало — паровая турбина, атомная бомба, фотография обратной стороны Луны. Окончание — глупая война и большой взрыв… Найдены живыми и доставлены в музей 27 особей разного пола. Использованы в научных целях 26.

Образец № 27 — Женщина*. Основные признаки — красота* благородство* верность*. Примечание: смысл отмеченных звездочкой терминов почти утрачен, относится к периоду спаривания видов. Примитивная функция — самка…»

Рядом с ней я увидел себя. Клон? Мой клон был не плох собою, но рядом с ней смотрелся чужим и инертным, не проявлял внимания, смотрел по сторонам, будто ждал кого-то. Клоны всегда «примороженные» — видимость есть, а эмоций и мысли — ноль. Чувство ревности мешало мне воспринимать увиденное объективно. Я всегда не доверял клонам. Клоны, роботы, аналитики — я даже не знал, кем я выгляжу в их глазах: робот-космонавт, звёздный вирус или подопытный кролик.

Я слышал разговор моего психиатра со скрипучим голосом и лампочкой на голове со своим коллегой. Они находились на другом конце света, отслеживая чистоту эксперимента и переживая за меня. Психиатр способен переживать? Или психи все одинаковы — те кто лечат, и те, кто придуриваются? Первый спросил:

— Он не убежит от нас?

— Куда и зачем? Смысл?

— Панк-сексуальные рефлексы по Фрейду ему не помогут?

— Их нет у него. Он мозг нам отдал? Какие рефлексы? Мозг отдал — пестик увял…

— Какой пестик?

— Ты что — читал Фрейда и не знаешь про пестик? Ох, уж, эти мне флэш-образованные! Одни недоросли…

— Я — дорос, 42 сантиметра, вполне нормально для уровня психо-тестера.

— Тестера или тестостерона? Прости, друг, не хотел обидеть. Продолжай эксперимент.

Сам я тоже продолжаю наблюдение. Она ходит по периметру, будто чувствует его ограниченность — ни на шаг дальше. Я включил зонд пространства и понял: у неё на шее висит кулон, видимо, импульсомер, такие животным в загонах Европы вешали, чтобы они за периметр электронной ограды не выходили. «Козочка» — всплыло в памяти новое слово. Какая память? Аналитик сказал точно: «мозг отдал — пестик увял». Стоп! Пестик — это не память. Не знаю, что это, но «пестик» означает другое. Звезды космоса! Импульсы дальних галактик! Песок под ногами и песок в перевернутых колбах времени! Помогите!

Женщина оглянулась в мою сторону, будто увидела мой взгляд. Она не может увидеть меня! Между нами громадная бездна пространства. Женщина смотрит на меня, не на клон двойника под вывеской «муж — самец самки», а на меня. Она спрашивает тихо, почти робко:

— Ты возвращаешься? Я тебе приготовила борщ, как ты любишь…

— Проклятье! Опять незнакомое слово — что оно значит? «Жена, пестик, борщ… козочка…». — Эти слова имеют отношение ко мне? К нам?

Она поднимает голову и смотрит на облака, словно прислушивается. Вдруг, улыбается, будто притворилась больной и слабой, медленно покачивается, будто слушает музыку.

— Где я это видел? Откуда я знаю эти слова? Как они сохранились во мне? Помогите мне вспомнить! Фрейд? Юнг? Поэты и песенники? Колюнчик? Коляша! Я хочу тебя слышать, пропой! Как ты пел, уходя на подводную лодку? Как шагала парадно последняя рота, на безлюдном плацу. Слеза потянулась, как шрам по лицу. Снег и вальс — это тоже цветы? Снег и вьюга, и чьи-то следы? Ночь, рассвет, поцелуй, закружись… Нет? Колюнчик, пропой, удружи:

Белым вьюгам не верь в феврале.

Помолись обо мне на заре.

Ветер с моря — капели примета.

Я теперь не усну до рассвета.

Танцуй, моё счастье, кружись!

Пусть вальсом торопится жизнь,

Как снежная даль невесома,

Ведь ты улыбаешься снова.

И белое платье, и солнце из капель…

Ты здесь, и не нужно ни слова.

Белым снегом заносит следы,

Ты на прошлую жизнь не гляди,

Что потеряно — не потеряешь.

Ты губами меня обжигаешь…

Танцуй, моё счастье, кружись!

Пусть вальсом торопится жизнь,

Как снежная даль, невесома,

Ведь ты улыбаешься снова.

И белое платье, и солнце из капель…

Ты здесь, и не нужно ни слова…

Белым морем волнуется снег,

Ты приходишь легко как во сне,

Как весна, горяча и прекрасна,

Вся из музыки страстного вальса.

Танцуй, моё счастье, кружись!

Пусть вальсом торопится жизнь,

Как снежная даль невесома,

Ведь ты улыбаешься снова.

И белое платье,

И солнце из капель…

Я здесь, и не нужно ни слова…

— Из какой это жизни, ответьте?!

— Посмотрите, коллега, он тоже поёт, у него текут слезы? Фантастика! Уже тысячи лет во Вселенной никто не поёт — глупая трата эмоций и потеря энергии! Нагрузка на компьютерный интеллект и на искусственное сердце…

— Сердце? Смотрите! Смотрите, что показывает архив — мозг ему заменили на флэш-модуль, а сердце осталось родное…

— Земное? Не может быть! И оно выдержало? Перелёты, перегрузки, операции, стрессы — всё выдержало? Двадцать солнечных лет! Без замены? Одно? Верните его! Немедленно! Вернуть его сердце! Оно нам заменит генератор забытых эмоций. Оно поможет нам выжить!

— Ноу Фрейда…

— К черту Фрейда и Юнга! Нам нужно сердце! Все рефлексы и чувства сердечны! В этом тайна их жизни…

Я вспомнил цыганку и её слова: «Подожди ты ночь полнолунную, подхвати жену в сад под вишнями. Пока сад цветёт звёздным пологом, все хотят счастья долгого. Сколько лун цветёт, меж цветов и звезд, облетает сад с веток тонких. Не поймать рукой ветер звонкий. Кто-то с ней тебя разлучит в ночи, засорит глаза, память выкинет. Ветер в Космос мчит — одноликий он. Сохранишь свой сад — будет музыка. Вспомнишь слово одно — и спасет оно. Белый цвет летит — лепестком по губам. Поцелуй течет соком вишенным. Не звезду лови, не беги от любви, муж теряет легко, а жена сохранит…»

Она ходит по периметру зала для живых экспонатов.

Волнуются руки — к груди, от груди, и в стороны. Шепчет слова:

— Давно не приходит весна наша. Ты снишься мне, снишься мне, снишься… Я знаю, что ты придешь. Ты вчера приходил. Ты сегодня со мной. Я завтра тебе принесу две картофелины. Испечем их в костре. Ты помнишь! Сколько длится любовь? Двадцать солнечных лет я болею одна ожиданием. Кто мне скажет — зачем? Наш Колюнчик погиб, среди чаек и рыб. Улыбался. Ему памятник поставили бронзовый. Одни — поставили, другие — краской облили, третьи — на металлолом продали. Зачем жить? Славик умер после третьей из атомных войн, его клонировали из руки и пепла, он ожил на операционном столе, но все убежали смотреть на ютубе рекламный мультик, а его забыли, и он снова стал горсткой пепла. Ветер унес. Тебя нет со мной уже тысячи лет. Каждый день, я готовлю тебе обед, вытираю пыль в твоей комнате, перекладываю носовые платки и прижимаю к груди голубую рубашку, ту самую, которую я расстегнула сама, и сняла с тебя в нашем саду… Целовала грудь… Ты помнишь? Ничего у нас не было лучше той ночи. А в этой огромной империи космоса — пусто и скучно. Они вымирают. У них нет эмоций. Они не целуются в губы. У них клешни и щупальца, вместо губ. Они считают меня больной, неизлечимо больной. Но я знаю средство. Я чувствую, верю, могу излечить себя — приходи! Один поцелуй может всё изменить в этом мире. Душа понимает любовь, как утро, как дождик в саду, как шаги твои слышу я каждую ночь — приходи!

Я вижу её сквозь зеркальные стены. Она смотрит на свое отражение. Медленно снимает с шеи кулон, и пространство музея распахивается перед ней, выпуская на воздух, под солнце, под ветви вишневого дерева, одинокого и последнего, может быть, на засыпанной пеплом Земле.

Она не видит меня. Она прошла мимо. Рядом. А меня не увидела. Или я изменился? Кого она ждет? «Прижимаю к груди голубую рубашку, ту самую…» Что такое «ту самую…»?

— Ты пришёл? Ты вернулся ко мне?

— Она говорит обо мне? Почему я не понимаю слов? Она, в самом деле, со мной? Каким образом? Как? «Уведи ее в сад… Там цветут вишни… И звёзды роняют с ветвей лепестки и росу…».

Она протянула мне руку, я пошёл за ней, не оглядываясь. Я слышал, как рушились стены за моей спиной. Вздыхали вулканы и рядом, совсем рядом, слева, шёл лев, мотая на ходу красно-рыжей гривой. Он скалил зубы, пытаясь улыбаться или просто зевал? Запела в листве птица, и вдруг взлетела, громко о чём-то крича, испуганно. Будто ей некуда было сесть — Змей бесстыдно обвивал ствол и протягивал нам нежный плод яблока.

— Откуда на вишне могло появиться яблоко? — спросила ты шёпотом и улыбнулась.

— Это райское яблоко и растёт, где хочет, — ответил я весело, как мог бы ответить Колюнчик. Прости меня, друг.

— Откуси.

— Откусил… Так давно ничего не ел настоящего.

— Двадцать световых лет, а я давно не пела.

— Что такое «не пела»?

— Я вспомнила песню…

ПСИХИАТОРЫ-НАБЛЮДАТЕЛИ В ДРУГОМ КОНЦЕ ЗВЁЗДНОГО МИРА ПЕСЕН НЕ ЗНАЛИ, НЕ СЛЫШАЛИ, И СЛЕДИЛИ ЗА МУЖЧИНОЙ И ЖЕНЩИНОЙ УДИВЛЁННО, КАК ЛЬВЫ ПОДНИМАЮТ ГОЛОВУ ЗА ЛЕТЯЩЕЙ ПО НЕБУ ПТИЦЕЙ…

Истекает соками вишня одинокая,

Про любовь не смелую рассказать не смела я,

Знали звёзды дальние и трава измятая,

От чего страдания пахнут ветром с мятою.

Льётся дождик струями, звук его возвышенный,

Тают поцелуями слёзы вместе с вишнями.

Истекает соками вишня одинокая,

Целовали ягоды с мокрых веток я да ты…

— Что такое вишня?

— Ты разве не помнишь?

Он качнул головой:

— Не помню.

— Наклонись, я тебя поцелую… Не вспомнил?

— ОНИ ОТ НАС УЛЕТЕЛИ, — СКАЗАЛ ПЕРВЫЙ НАБЛЮДАЮЩИЙ. Я ИХ НЕ ВИЖУ.

— РАЗВЕ МОЖНО ОТ НАС УЛЕТЕТЬ? КУДА?

— Поцелуй меня, милый, — прошептала она и подняла подбородок. — Уведи меня в сад…

ФИНК И КАТАСТРОФА

Фантастическая повесть

ЧАСТЬ I. КОСМОС

Финк прилетает

«Финк! Приготовиться к перегрузкам! Космос заканчивается…», — это мне из Центра Вселенной.

Контур Евразии кувыркается внизу или это я кувыркаюсь над ним? Надо замедлить вращение. Появилось давление в ушах. Скорость увеличилась — меня потянуло к Земле.

Вхожу в плотные слои атмосферы. Воронка гравитации всасывает, свистит и сдавливает, выжимая из меня звуки желудка, скрип позвоночника и пот человеческого страха. Стоп! Я опять вру. Какой может быть страх? Я — космический робот-разведчик. Почти умный, потому что весёлый:

— Земляне-ее! Приве-ет! Я Фи-инк! Лучший робот Вселенной! Урра-а! Я — возвращаюсь! Вращаюсь… Врача…

Нырнул в облако. Лечу. Падаю. Лечу или падаю? Секунда — проскочил. Облако теперь надо мной, как продырявленный зонтик. Белое. Светло. Земля приближается — по краям вихревого потока на фоне земных полюсов танцуют вращенья полярных сияний.

— Привет вам! Умеющим петь, пить, плакать, смеяться, обманывать ближнего и страдать! Вы — подопытная площадка Вселенной! Генная цепочка Космоса! Таблетки для поднятия духа! Запас ваших сил беспределен и глупость вам в помощь! Ха-ха-ха-ха-а! Я лечу к вам из пропасти звёзд и пространства! Катастрофа летит! Катастрофа! Поверьте словам одинокого Финка… Я Финк — лучший робот…

Серебряный самолётик шелестящим кузнечиком наклонил крылышки и промчался сквозь облако, едва не разорвав его, только рев раскаленных газов задрожал в небе, возмущенном стальными турбинами.

— Э, да у вас тут реактивный век! Посмотрим! — Я засмеялся первому моему удивлению и помчался вдогонку, совсем как космический мальчик. — Догоняю, посмотрим…

Лица в самолётике посыпались к иллюминаторам и прилипли, показывая пальцами: «Смотрите! Смотрите! Ангел! Рядом с нами летит! Делайте сэлфи! Сэлфи! — Выстреливают фотовспышки. — Внимание! Внимание! Леди и джентльмены! Не вскакивайте со своих мест! Не раскачивайте самолёт! Тело в воздухе, похожее на человека, это всего лишь оптическое явление, мираж…», — попискивает стюардесса…

— Сама ты, мираж, — огрызнулся Финк, в смысле, я. — Ресницы наклеены, губы нарисованы, голос смодулирован, грудь подпружинена… — Подлетаю к иллюминатору, показываю язык и приставляю ладони к моему зеркальному шлему, как уши.

«Ангел — дразнится! — кричит мальчишка в самолётике. — Я тоже умею ушами…»

Но я уже далеко, купаюсь в тени дождевого облака, охлаждая перегретые эмоции и подзаряжая аккумуляторы. Мне хорошо. Я Финк — лучший робот Вселенной. Кувыркаюсь в свистящем потоке ветра. Я в своей атмосфере! Дайте глотнуть мне земного воздуха! Пью этот воздух и дождь. Я пью тебя, небо Земли! Долетел! Я теперь твой, гравитация бога и власть притяжений!

Солнце прожгло облака, и они загорелись пламенем будто тонко-прозрачно-бумажные. Спешу. Я спешу остановить катастрофу и спасти человека. Хотя бы одного. Я помню, что был муравьём на дереве, когда мальчик Индустрий посадил меня на свою ладонь и дунул, смешно раздувая щеки: «Муравей! Я назову тебя — Финк. Я посылаю тебя лететь вверх! К звёздам! Лети-и-и…». Это было давно. А теперь я, космический разведчик, возвращаюсь к Земле. Это старый закон Вселенной — возвращение к дому! Влага облаков возвратится на землю дождём, яблоко упадёт в траву, усталая птица присядет на ветку. Узнает меня выросший мальчик? Вспомнит? Кем он вырос? Это он придумал моё путешествие. Я стал таким же весёлым, как он. Но я — только робот, прибор регистрации жизни. Я — импульсы токов, цепочка программ, блок рецепторов Космоса, имитатор чужого голоса. Мой ум хулиганит во мне иногда, как потоки весеннего ливня. Ум арифмометра и клавесина. Но всякий ум нам опасен, ведь ум — это отклонение маятника от вертикали покоя. Я — робот. Во мне, словно в зеркале, отражения знаний Вселенной и всплески чужих эмоций! Я не мальчик с фантазиями, я спираль ДНК космоса… Я кабинет исследователя и предмет изучения, как собака Павлова и сам великий академик в ожидании рефлекса… Простите, я опять наговорил глупостей? Робот, падающий с неба. Как снег на голову. Господи, только бы не на голову… Береги клавиши, клавесин!

— Индустрий! Ты ждёшь меня? Ты придумал меня и подбросил лететь вверх! Я — твой! Я — великий первопроходец. Забыл? Я возвращаюсь! Ты папа и мама мне, мальчик! Ты — нерв и допинг Вселенной, но не знаешь об этом. Ты сам не догадываешься, какой ты талантливый и ко многому в жизни способный. Ты — нужен. Твой талант и фантазии могут спасти мир… Талант — это бомба в ромашковом поле! Не рви себя, мальчик… Не раскачивай маятник.

Фантазии с бабушкой

Индустрий всхрапнул.

Ему снится детство, мелькание красок, спицы велосипеда дробят солнце — солнце сверкает на дороге, в лужицах после дождя. Мальчик бежит по солнечным лужам, как фантастический гигант по морям и заливам, перепрыгивая через горы и пустыни азартного воображения. Взрывается тысячью брызг отраженное в лужах небо, топотом резиновых детских сапожек, собственным смехом и лаем щенка по имени… — «Ко мне, Гуливер!» — Споткнулся и упал прямо под красно-зеленую скумпию у дороги. Обнимает подбежавшего и мохнатого: «Гуливерчик мой, мы — шагающие по морям», — шепчет мальчик и плачет от счастья. Солнце над его головой поймалось в мягкие лапы скумпии. Мальчик по имени Индустрий смеётся солнцу, освобождает его от листьев и тянется к нему щекой: «Погладь меня, солнце! — Скумпия покраснела от жарких объятий. Небо стало высоким и светлым. — Листья скумпии пахнут солнцем». — Гуливерчик визжит и зовёт дальше — высунул огромный язык, сморит преданно. Гав!

Мальчик бежит вперегонки с весёлым маленьким воробьём, летящим низко и почти рядом, быстрее кузнечика, прыгнувшего из травы и зашелестевшего крылышками куда-то в сторону… Другой кузнечик ударил мальчика в грудь, как пуля, и оба упали в траву — от испуга, игры, радости? Ветка шиповника качается совсем близко, хвастаясь единственным нежным цветком и покалывая воздух мягкими, маленькими ещё шипами. Учится уколоть больно…

Мальчик смотрит в трубу детского калейдоскопа и не может наглядеться. Разноцветные стеклышки, крылышки, лучики кувыркаются как акробатики и выстраиваются снова — в рисунки, цветы и орнаменты. Как цветные картинки на страницах волшебных сказок — кто мог их придумать и нарисовать? Неужели бывают такие художники, которые видят деревья живыми, как дети?.. День тянется бесконечно и светло. «Индустрий! — кричит ему старший из мальчиков. — Ты не беги за нами! Сиди на дереве и придумывай, что мы воины Большой звезды. Мы должны победить и стать Главными победителями всех больших звёзд. Мы будем разрезать небо на кусочки и продавать, как мороженое! Можешь придумать это? — Разве можно ножом резать небо? — Сиди и придумывай. А потом нам расскажешь…». Индустрий трогает кожу дерева, она теплая и в морщинках, как руки бабушки, спокойной и немного насмешливой. Лицо бабушки спряталось высоко в листьях серебристого тополя, даже выше — в белом летящем облаке. Бабушка дует на облако, и оно летит. Бабушка дует на листья, и они шевелятся. Бабушка шепчет слова, и воздух наполняется тёплыми запахами — от бабушки всегда пахнет чем-нибудь тёплым: блинчиками или вареньем. — «Дусёнок мой! Слышишь меня? Зачем тебе бить палкой по цветам, ведь им больно. Зачем прицеливаться игрушечным пистолетиком в девочку — она может испугаться. Звёзды — не продаются. Звёзды украшают ночь и рассказывают детям красивые сны». — Чтобы я не боялся темноты, бабушка? — «Чтобы не стрелял в небо из рогатки, как другие сорванцы». — Бабушка, мальчики знают сами во что нужно стрелять! — «А ты им придумай что-нибудь интересное, внучек… Цветных перелётных птиц, кружащихся над горами… Лошадь-облако фыркает белыми ноздрями… Придумай, чтобы шёл дождь, когда станет жарко. Придумай, что цветёт подсолнух на берегу, а рыба прыгает над водой от радости. Можешь?» — Могу, — отвечает мальчик и закрывает глаза, улыбаясь. — Мальчик знает, что бабушка давно умерла и улетела к солнцу. Там ей тепло, а солнечным деткам — приятно, потому что и там она что-то рассказывает. Бабушка-облако улыбается в небе. Дождь сыплется серебряными каплями на листья и ствол дерева. Радуга над рекой отразилась в воде праздничным колесом.

Весёлые рыбки высунули беззубые ротики и пьют серебристые капли дождя, совсем как мальчики и девочки, которые бегают босиком под серебристыми каплями и поют: «Дождик, дождик, припусти, дай гороху подрасти…».

Индустрию кажется, что это он придумал и нарисовал, нарисовал и выпустил в небо, как кузнечика из детского кулачка — солнце, солнечный дождик, моря замечательных лужиц, лай восторженного Гуливера: «Смотри! — лает радостно верный пёс, — это ты всё придумал!» — Да! Это я их придумал, Гуль! Всё можно придумать — и всё это будет на самом деле, — отвечает мальчик и утирает слёзы. — Меня бабушка научила! Красная скумпия пахнет горячим солнцем! Стрекозы шуршат в синем воздухе длинными крыльями… Бабочки танцуют цветными лентами над колючим кустом шиповника. Цветы распускают бутоны, машут крыльями розовых лепестков, и летят вместе с бабочками… Это я всё придумал! След летящего светлячка под вечерними тенями тянется зеленоватым фонариком, шатается в воздухе, вдыхая лимонник, кружась над фиалкой… Бабушка! Тебе это видно?! Бабушка, помнишь, ты всегда собирала лепестки, когда они осыпаются — я насобирал тебе полную коробочку из-под печенья! Ты сможешь заварить себе чай из них, как ты говорила — «…из ветра летящих роз…». Будешь пить этот чай, нагибаясь над блюдцем. Бабушка! Я тебе всё придумаю! Только ты возвращайся! Я узнаю, что ты пришла! Ты мне скрипнешь калиткой: скрип-скрип. Ты научишь меня петь вечернюю музыку, как сверчки и лягушки, и птицы ночные: Кра-кру-уу… Ти-тиу-пи-а… А я? А я? — Ля-ля… Кра-кру-уу… Я не умею петь, бабушка!

— Не каждый умеет петь, внучек, но от каждого отражается эхо.

— Эхо?

— Это твоё дыхание. Ты дышишь, а эхо как песня, только слов ещё нет…

— Почему нет?

— Слова в человеке прорастают всю жизнь, внучек. Иной — не дождётся, другой — не услышит, а третий — сказать не сумеет. Нет смелости. Веру в слова потеряет. Жизнь долгая. Э-ах, эхо в тебе.

— Зачем?

— Эхом дышится легче… Теплом отражается.

— Ээх-ах, бабушка!

— Правильно, внучек. От высокого дерева, от волнистой горы, от луны в омуте — от всего отражается… Всё — радует.

— От меня отражается, бабушка?

— Конечно, ты маленький — тихое эхо…

— Я — твое эхо, бабуля?

— Ты моя скрипочка.

— Я?

— Фырр-фу-урр… — это птица с большими крыльями взлетела над самой водой, и камыш зашуршал: шшш-уш-иишш… Страшно?

— С тобой мне не страшно, бабуля. Я видел муравья, который бежал по тёплому стволу дерева. Я придумал, что он говорит человеческим голосом, и спросил его: ты куда? — Я на верхнюю веточку. — Ты зачем? — Я на белое облачко… — Я его отпустил. Ты, наверное, там увидишь его, бабулечка… Его зовут Финк… Он — хороший. Он тоже, как эхо теперь?

— Выдумщик мой… Э-эхо сладкое… — вздыхает бабушка.

Машина времени

Как быстро крутится машина времени, совсем как стиральная центрифуга: стирает и возвращает, стирает и возвращает воспоминания… Чистые, чистые. Чисто на душе утром.

— Просыпайся, мой Индюшонок… — говорит ему мама и целует в щёчку…

— Команда, подъём! — кричит старшина диким голосом, содрогая казарму и двухъярусные койки, так что новобранцы и Дюша сыплются с верхних матрацев, как зелёные яблоки с дерева…

«Вставайте, граф, рассвет уже полощется, из-за озерной выглянув воды! И, кстати, граф, вчерашняя молочница уже поднялась — полная беды, полная беды…» — поёт голос из магнитофона…

— Дулька! Дулька, вставай! Быстрее — на работу опоздаешь… — говорит жена и Индустрий Львович, ещё весь в лепестках детских снов, идёт в туалет и ванну… Голос старшины преследует и не отпускает: «Ррррота-а! В туалет на опушке… строем и с песней… шагоооом… ммм-арш! Зззапева-ай!.. Заа-прягайте хлопци конив, а я выйду… Кто побежал? Рррота бего-ооом! Стой! Вольно! Рразойдись… Рассупонь… Доставай свои пушки…» Индустрий в комнатных тапочках и трусах еле успевал за командами старшины: «Умывайсь!» — и тронул холодную струю из крана, разбрызгивая. Напрягся от судорог, пробежав мокрыми пальцами по груди и животу. Умыл веки и глаза, улыбнулся сознанием полной свободы — старшина остался позади, на много лет отстав от сегодняшнего дня.

— Мусенька, — крикнул жене, — эти утренние воспоминания у меня — настоящая машина времени! Ты помнишь, я тебе рассказывал… Я сам придумал, что солнце живое и сидит на высоком-высоком дереве. По стволу дерева ползут к солнцу муравьи и букашки солнышка попить, как абрикосового варенья… Я придумал одного муравья — его звали Финк…

— Почему Финк?

— Так я придумал! И он полетел к звёздам…

— Почему к звёздам?

— А я его посадил на ладошку и сказал: лети к звёздам!

— Это божью коровку, красненькую, подкидывали на ладошке и кричали: божья коровка, полети на небко, там твои детки…

— Кушают котлетки, — продолжил взрослый Индустрий, совсем как в детстве. — А я, Мусик, был такой фантазёр, и так мне это нравилось, что долго ещё верил своим возможностям.

— Каким возможностям?

— Я могу придумать мир, и он станет настоящим, как Космос и звёзды. Хлопну в ладони, и звёзды разлетятся, как лепестки…

— А муравей к тебе должен вернуться, да? Ты мне уже об этом рассказывал. Оставь свои фантазии и думай о семье!

— А что — семья?

— Мне нужна белая юбка, как у нашей соседки с третьего этажа?

— Зачем?

— Мне совершенно не в чем идти в театр.

— А белое платье?

— В платье я уже ходила…

— А костюм с цветами?

— Издеваешься? Я надевала его раза три уже, стыдно не помнить!

— Ой! — вскрикнул хозяин семьи.

— Что случилось, Дуся?

Дуся вышел из ванны, половина лица была выбрита, а другая в пене:

— Какая сегодня погода, Мусик? — он подошёл к окну и отдёрнул штору. — Солнышко! — улыбнулся какому-то радостному ожиданию. — Слова его стали звучать как стих: «Что должно быть, то случится, солнцу — греться и лучиться, тучкам — за море умчаться, людям — с радостью встре-ча-а-ться…», — пропел он, совершенно произвольно подставляя слова. — Мусик! Я песню сочинил, прямо с утра — это хорошая примета…

— Завтрак согрет и стоит на столе…

— У меня такое чувство…

— У меня нет времени, бегу в фитнес-клуб. Вчера ты небрежно вытер Гуливерчику лапки, когда вы вернулись с прогулки…

— Он пожаловался тебе? — попробовал пошутить муж…

— Да! Пожаловался. Тебе не стыдно?

— Ты о мопсике говоришь больше, чем о нашем Вовке…

— Вовка сыт любовью моей мамы. А держать в доме собаку и демонстрировать любовь к ней — это показатель социального комфорта и соответствия.

— Соответствовать мопсу и юбке!

— Бесчувственный! Ты животных не любишь…

— Раньше ходили с барабанами — кто кого перебараба-нит, теперь — с собачками, кто выше ножку поднимет, — смеётся муж. Пи-пи на цветочки?

— Бессовестный! Придумал бы лучше писсуары для собачек.

— Может, я этим собачкам и место в транспорте уступать должен? Дядя, уступите мопсику!

— Мопсика я возьму на колени!

— А белая юбка?

— Издеваешься? Направь свои фантазии на семью — ты мне должен теперь!

— Вот как?

— Вот так! — Поворачивается к тупой морде мопса: Гуливерчик, лапонька, иди ко мне… Кстати, не кусай его колбасу, сколько раз тебе говорила… Фу! Гуль! Иди к папе! — сбрасывает с колен. — Из тебя шерсть лезет! Я ухожу!

— Насовсем?

— Размечтался! Ты мне столько должен теперь, что мне выгоднее потерпеть ещё годик…

— Годик чего?

— Твоей зарплаты!

— Так муж, как и собака, — соответствие уровню и комфорту?

— Это, если он умный. Чао, болтун!

Жена щёлкнула наружной дверью, потом дверью лифта, наконец, все стихло.

Индустрий вернулся в санузел и присел на унитаз, без надобности, просто задумался. Мохнатый карликовый Гуливер вошёл из коридора и посмотрел виновато — он сожалел. Оба — задумались.

— Так и наступят времена, когда мужей заменят собачки, собачек — электронные мини-роботы, которых не надо кормить и выгуливать два раза в сутки. Дети куда-то уедут, как Вовка к бабушке… Кому ты будешь нужен, мопс? А кому буду нужен я? Тебя — на консервы, меня — копать всемирную канализацию или лететь на Луну за юбкой для жены! Веер летающий ей между но… Гг-ыы… Пусть летит наша Мусенька! Кстати, а чем мы её заменим, Гуль? Тише-тише, мохнатый, не радуйся, она может услышать и вернётся! А ты так обрадовался, сссоба-ка. Хе-хе-хе!

В этот момент он услышал совершенно отчетливо, как из трубы водопровода:

— Индустрий! Ты меня не забыл? Ты помнишь, когда мы встретились? Это я — твой Финк. Ты помнишь, как ты разглядел меня на ветке тёплого дереве и посадил к себе на ладонь? Нам было хорошо тогда, помнишь? Я лечу к тебе…

Гуль и работа

Индустрий представил летящего в небе Финка. Робот был одинокий и маленький. Индустрию Львовичу хотелось ему помочь, но надо было вставать и идти на работу. Он жестикулировал и объяснял мопсу:

— Работу, Гуль, придумали «демократы» из Древней Греции. Они придумали «власть слов». Слова стали выгодными, как хлеб. Не имеющих права говорить называли «рабами», рабов кормили хозяева. Я твой хозяин, я кормлю тебя, верный пёс! Потом демократы придумали слово «свобода». Свобода отменила обязанность кормить рабов, свобода заменила рабам хлеб. Не верь демократам и их словам, Гуль. Пока ты мой раб, ты ешь рядом со мной и можешь отказаться от вчерашней колбасы — я сам принесу тебе свеженькой. Потому что я люблю тебя, собака ты сладкая. Что смотришь? Не веришь? Тебя греет шерсть? Тебе нравятся мои пальцы, когда они гладят твои шею и уши? Товарищ и раб мой! Ты ловишь ладонь мою языком и шершаво облизываешь. Я вижу, как ты улыбаешься и тычешься носом в моё лицо, будто хочешь поймать поцелуй мой. Дурашка. Я тебя не оставлю. Ты — мой слушатель и народ. Слушай! Мне одно только дорого — детство. Детство, Гуль, это когда ты сидишь на высоком дереве, командуешь веткам и листьям: «Полете-а-ли!», и не боишься упасть. Представляешь, Гуль, мы — летим…

Говоря по совести, пёс, я был счастлив. Я был маленьким солнцем, от которого начинался день. От меня начиналось всё, что случалось вокруг и завтра. Бабушка улыбалась и лепила вареники. Папа — брился и подмигивал мне, глядя в зеркало. Мама пела. А я? Я был для них главным. Я был для них будущим, Гуль! Как картинка в машине времени. Как слова в телевизоре: «День обещает быть тёплым и солнечным…»

А потом, как в коробочке для аптечных весов, приоткрылись пузатые гирьки: «честность, взрослость, ответственность, выбор…». Я думал, что главное слово — «счастье», но такой гирьки не было. Я думал, что главное слово — «взрослый», а оказалось — «совесть». У собак есть совесть, Гуль? Нет? Поэтому вам легко — гирька не тянет.

Совесть, Гуль, это такая тень, которая появляется сразу после солнца в зените. Был ты солнцем согрет и расслаблен, вдруг стала путаться под ногами и вытягиваться до горизонта тень странных сомнений. Это нужно? Не нужно. Десять заповедей — это из церкви. Мы — атеисты. Ты ходишь в церковь, Гуль? И я тоже нет. Государство освободило от церкви. Свобода освободила от совести. Цивилизация освободила от заповедей и придумала слово «нравственность». Не путай слова, Гуль. Мораль — это твоё, как запах от шерсти, это не продаётся. Нравственность — это такая хитрость. Нравственность не запрещает ошибиться, согрешить, преступить… — на все есть параграф закона или тонкая грань говорливой защиты. Комфортно, как в прохладе шелестящего вентилятора. Нравственность цивилизации, Гуль, — это мягкая упаковка человека в рулон новых слов: «исповедь и прощение грехов», «простите, я больше не буду», «штраф суду или подношение судье». Это просто набор оправданий. Тебе не понять, Гуль. Это такая игра в поддавки: «ты мне — я тебе». Обманывать стало не грех, а грешить — выгодно. Я все ещё маленький мальчик, Гуль, но я большой грешник. Как? Очень просто. Я ведь могу всё придумать. Я мог этот мир придумать понятным, разумным, совсем не конфликтным. Чтобы каждому было тепло и комфортно. Но это оказалось не интересным моим друзьям и родителям. Они хотели увидеть меня на трибуне, на сцене, на телевидении, востребованным и уважаемым. А они — рядом. Они бы себя в телевизоре видели. Я им нужен. А мне нужно детство. Ты помнишь, Гуль? Помнишь, мы с тобой перепрыгивали моря замечательных луж, дули ветер в игрушечный парус, мы подбросили Финка лететь к солнцу… Тебе было приятно? Понятно? Теперь надо много других вещей: Мусику — юбку, тебе колбаску, мне — говорить и придумывать разные глупости. Я — специальный эксперт по идеям и связям. Они пришли и сказали, что улицы надо застроить домами. Зачем? Думаешь, чтобы машины не пыхтели или демонстранты не шумели? Нет. Для выгоды. Улицы станут теснее, магазины ближе, люди будут перетекать из дверей супермаркета в двери супергиганта. Каждый сантиметр улицы станет дороже, как подвешенный к уху кусочек металла. Улицы будут резать на куски, ленточки и квадратики, будут продавать в упаковке будущего метро или ракетного фуникулера в космос. Больницу продадут под многоэтажное кладбище, потому что люди будут платить за здоровый образ жизни и перестанут болеть. Кладбища станут высотными и подземными, чтобы небо над крышами и земля под городом тоже чего-то стоили. Жить — хлопотно, хоронить — дорого, владеть кладбищем — выгодно. Жизнь, Гуль, это сервис, за который надо платить. Живые зарабатывают на умерших, хитрые — на глупцах, бессовестные — на совестливых. Всякий мусор — копилка для города. Гигиена земли и цена пространства. Земли много, но та, что в Сибири — никому не нужна, время полигонов прошло, охотники и таёжники перевелись, кто сейчас белке в глаз попадёт? А где белку увидишь? То-то. Кто там бегает по тайге, поджигает кедры? Тот, кто хочет продать. А что, Гуль, бабахнем рекламой: «Полная распродажа земельных ценностей на карманные драгоценности!» — Почему ты так смотришь, мохнатый? Осуждаешь? Глупый ты пёс. Бог не знал денег и не знал слова «срок». Жизнь стала зоной, а интерес — гирькой. Гирька «продать» тяжелее, чем гирька «совесть». Так всегда получается. Детство прошло. Город надо продать. Собачку — подать. Прости, пёс! Возьмём по колбаске и булочке? Вкусно? То-то же! А я люблю с коньячком, собака…

Сегодня надо сдавать дом. Новый. В новом микрорайоне. А водопровода там нет — вычеркнули из сметы, чтобы было дешевле. Электричества тоже нет — так будет прибыльнее. Но я — лучший теоретик «Исключений из общих правил». Я должен найти выход и я его знаю. Теперь разрешается виртуальность глобальных проектов: города рисуют архитекторы, финансируют банкиры, бетонят и красят строители. Улицы заузим, площади уберём, театр, стадион и аллею с местными аполлонами — оставим эскизу проектировщика. Не Петергоф, чай, и не Летний сад в Питере. Музей возвратим истории. Зачем музей современному мэру? Зачем ему знать, что город был — храм, театр и общественная баня? Не было машин, но была архитектура. Не было печати, но выделялась культура. Времена изменились, в мэры торопятся продавцы, как в очередь за прилавок. Продешевить бояться: всё продажнее и продажнее, «хозяева сноса, по червонцу с носа». Аллею — снести, бульвар — замести, арку — украсть, тротуар — перекрасить. Всё должно быть слегка недоделанным, Гуль: вентилятор — без вентиляции, туалет — без канализации. Дома пусть стоят пустыми и тихими. Без детского смеха и без кошек у подъездов, без жильцов и лифтов. Хороший способ расширения возможностей. Главное — всегда нужны деньги для продолжения работ и всегда есть куда их вложить. Ноу-хау. Нанотехнологии. Город без смеха, без расходов на воду и на электричество. Дёшево. Можно выиграть новый тендер и получить банковскую ссуду ещё на один такой комплекс без людей, без коммуникаций, без магазинов и школ… Ба! Детские сады — не нужны! Троллейбусы — не нужны! На продажу! Надо быть ближе к реальности. Запомни, собака! Финансирование объектов недвижимости может совершенно изменить облик планеты и решить проблему перенаселения: людей не будет. Люди по нынешним меркам такая головная боль, особенно, если знают права. Бизнес-план и его учредители — вот барьер на пути горлопанов и правозащитников. У вас есть документ-план? Утвержден? Согласован? Нет, одной подписи не хватает… Главное — придумать проект финансирования. Объект! Под него выделяют бюджет и икру с маслом. Ты не любишь икру, Гуль? Собаки икру не едят, и в этом большая для меня выгода.

Старший мальчик

Старший мальчик, который теперь стал руководителем, сказал просто:

— Придумай, Индустрий! Главное — правильно поставить задачу, отвлечь население от скудного быта и увлечь в поток свежей телерекламы. Например: «Путешествие по пустыне — самое дорогое удовольствие в мире! Платите, но не переплачивайте! Только у нас! Скидка — 50 процентов!!! Пустыня, солнце и жара — натуральные! Дешевле было только вчера — спешите…» Отправим население города по пути Моисея и его народа. Сорок лет — один ответ. А город мы продадим. Пусть гуляют по пустыне — все с карманами пустыми, хе-ха-ха! Индустрий, у тебя хорошо получается. Придумаешь? Частушка: «Распилю бюджет на части — стану самый крупный частник! Со-чре-дитель и при власти, со-причастен, со-участник…» Гыы-а, нравится? Бюджет — это империя!

— А жить в этой империи как? — попробовал возразить градо-фантаст.

— Что — как?

— Канализации нет, газа нет, света нет…

— Империя есть. А отдельные трудности сегодня не в счёт.

— Дом строится для…

— Это дедушки строили Дом, как Петр Первый строил Санкт-Петербург, — топором в Европу и на века. До сих пор крыши не текут и водопровод работает. А кричали: Меншиков — вор! Меншиков — вор! Беда! Умел воровать, но и строить умел, подлец. Не чета нынешним. Для начала, меняем слова: называться будет не «дом», а «объект». Не для прихожан, как храм церковный, а типа вип-клад-бища для людей с капиталом: люди приходят-уходят, а прибыль — нам. Доход — вечный: землица, цветница, гробница, молиться… Богу — богово, Кесарю — кесарево.

Лампочки электрические упраздним, окольцуем энергией ионосферу — пусть светится! Солнце — сунем в океан, как кипятильник в ведро.

— Как?

— Фигурально. Поймаем зеркалами и сфокусируем на задаче — пусть кипит океанское варево!

— А деньги где взять?

— На Проект века всегда найдутся государственные резервы. Не хватит у нас — обратимся в ООН. Потому, что кому-то нужны проценты, откаты, проплаты. «Послушайте! Ведь, если звёзды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно?» Поэзия! Маяковский! Поэт, а идея правильная: за звёзды надо брать деньги. — Рассмеялся. — Можем построить объект, а объект поместить в Пространство! На Марс! На Луну-у! Ооткроем отечественное Мар-сианство. Космонавтам туалет не нужен — у них полная самоочистка. Считайте, господа, себя космонавтами: пейте выпитое, ешьте съеденное. Всемирные войны и Хиросима — в прошлом, сегодня вас увлекаем планами: лететь к потухшим светилам, разморозить мозг гения. Вколоть вам кубик адреналина? Аборигены и евроскептики — в очередь! Галактика ждёт вас! Оставьте квартиры, сортиры и яхты с бульдогами. Найдите, что у вас есть на продажу, и у вас — купят! Без труб и дорог? Зато дёшево и с землей. Хотите лететь на Марс — продайте квартиру и угол в сортире! Город — территория государства? А право на продажу — это, извините, моя территория! Закон частной собственности защищен историей, пролоббирован думскими фракциями. Суд развалили европейскими санкциями, но право продажи незыблемо, как право восточной ночи! Ух, могучее слово — право! «Эх, тачанка-ростов-чан-ка! Наша гордость и краса…». Купят! — неожиданно перешёл на частушки: «Две Луны в утиль снесут пионеры драные, закатают под асфальт небо утра раннего…» Индустрий! Держи меня! Опять гены пионера во мне бродят, наружу рвутся. — Глаза его лезут из орбит, он закрывает лицо ладонями, продолжая шептать чужое и давнее: «Продадут, продадут — банки денежки дадут! Раз — дадут и два — дадут! Бизнес-план опять раздут! Ох-ух, ух-ут! Хорошо живётся тут!.. Э-эх, здорово!» — Снова обрёл голос, будто сам Маяковский на площади: «Купил — построил! Построил — продал! Гудят электрические провода! Шины машинами — беспредел! Реклама крысиная „сы-ро-дел“! Стою над домами, едва дыша — моя продажная продаётся душа! Купи, Индустрий, рассвет у реки — раками пятятся ду-ра-ки…»

— А помнишь, дерево-солнце, брат?

— Оно тебе до сих пор дорого, Индустрий Львович?

— Мне — дорого. Приросло.

— Так и мы с тобой приросли, как братья. «Ты — начальник, я — дурак…» Тьфу, прилипло. Где теперь твоё дерево в небо, Индустрий? Своего муравья помнишь, волшебник? Теперь то дерево — дрова.

— На дворе трава, на траве дрова…

— Что там у тебя в голове, фантазёр? Детство? Продай его, купят!

— Нет. Детство — это моё… Я вернусь к нему, может быть.

— Опять сомневаешься, Дуся? Делай, как я! Дед мой жил, чтобы строить: Днепрогэс, Волго-дон, метро. А моё дело — продать! Землю, море, завод с винтиками. Всё, что можно продать! Безбожно? Возможно…

— Разве небо и море — можно?

— Можно, Дусенька. — Декламирует. — Думай, придумай, продумай — продай! Новое дело рекламой верстай! Кладбища будут на Марсе-планете! Старички полетят в катафалке-ракете! А если бюджет у Проекта дырочный — нас государство финансами выручит. — Облегченно вздохнул. — Фу! Точно. Придумал. Государству деваться куда. Задача у него какая? Ему свою территорию возвращать надо. И небо, и море, и песок на пляже. Я у государства землицу купил, а оно, милое, выкупило… Мне — берег морской продало, а себе — выкупило. Кто с прибылью, понимаешь? — Главный вытер лоб: — Фу-ты, ну-ты, аж, вспотел. Напугал ты меня сомнениями. Государство, Индустрий, такой бронепоезд, который используй пока не поздно! Успей вскочить и выскочить. — Запел лихо, будто в кино: «Наш паровоз вперёд летит…» — Фу, генная чума! Наверное, дедушка с бабушкой запевалами в строю были. Заложили гены песни, и во мне они воскресли… «Наш паровоз вперёд летит!» Песни — это тоже машина времени, Дуся… Гены во мне, как волна революций! Машина времени бьёт по темени!

— А жить когда?

— Крутись! С гражданином не пей, взятку с налогом не путай. Квартиры бесплатно не предлагай. Бездомных много. Отличай, которые нам полезны. Платежеспособны. Населением стать хотят. Паспорт им нужен. Страховка. Виза и пенсия! Население нам не надо — от них грязь и отходы. Город обнести забором! Кирпича на забор не тратить — колючей проволоки распустить, как вокруг Европы, размотать вдоль дороги кольцами. Дураки, ха-ха. Деньги в воздухе. Телекамеры, вертолёты, сторожевые вышки. Дроны над берегом чтобы шуршали, как стрекозы в детстве. Помнишь? — Пропел неожиданно: «А вокруг стены острога все равно течёт дорога… Стены проволок-колю-чёк открывает бабий ключик…». — Вздохнул. — Столько нужно и можно придумать для стирки больших денег, Индустрий! Мечта политика. Полетим мечтать, пока денег плещется река…

— Деньги не стирают, их на станке печатают.

— Не умничай, ладно? Выросли из штанишек. Нам чужого не нужно. Первый закон коммерции: умей делиться. Любишь фантазировать? Фантазируй. Тебе за это и платят. Мне что надо? Офис, компьютер и кофе без меры — моя идиллия миллионера. Деньги не заменят азарта. Интерес — вот козырная карта. В преферанс играл? На мизер шёл? Эх, ты — не поймёшь! Мне даже жена с секретаршей лишние, не-ког-да-а! Вижу, риск и мизер у меня на руках: одна взятка-дырочка, рисковать тянет! Кто не рискует, тот не пьёт с королевой, Дуня! На банке сижу государственном! Бюджет — это космос! А мы в этом космосе, знаешь кто? Звёзды? Нет, дорогой. Мелко мужику на копейках сидеть. Не шурши купюрой, а рискуй фигурой. Все хотят быть звёздными, а я рискну, что б на мизере проскочить! Эх, Индустрий Львович! Дорогой ты мой! Фантазируй быстрее, горим! Завтра всё может кончиться! Всё! Я в Европу лечу… Жди!

Индустрий подумал с грустью: куда бы мне улететь? Бабушка! От меня тоже эхо? Сейчас? Боже мой! Неужели это всё со мной? Где растерялись мои таланты? Зачем? Юбка нужна? Продавцы-покупатели? Мне-то это зачем? Я чем торгую? Мальчик с дерева?.. Дерево, светлое и тёплое, — вот моя территория верная мне до сих пор, а я её бросил… Не продал, не подарил, не передал лучшему — бросил. Почему? Э-эх, бабушка. Ты мне говорила: «Нельзя продавать мечту». А вокруг кричат: «Продавай! Продавай!» А что продавать, если ничего нет у меня более дорогого и ценного, только дерево в небо и Финк? А если ничего не продашь, то ты никому и не нужен. Не востребован. Так сегодня настроена наша машина времени: успел продать что-нибудь и ты в будущем. Фауст продал душу? А у кого она теперь есть? Сколько стоит? Кто купит? Что имеешь — продаёшь, что бесплатно отдаёшь. А кому теперь душа нужна, если на ней и цены-то нет. Разве есть у мечты цена? Нет. Она только мне бесценная. А если я ничего не продал — значит и мне цена половина копейки. А мне самому что нужно? Бабушка! Не получается быть взрослым. Мечту продавать нельзя. Её только защищать можно. Космос внутри меня. Я его сам придумал. Придумал и показал вам. Смотрите, какая звёзда загорелась! Я смог это сделать. Во мне целый мир, будто птенчик в яйце стучит и стучит клювиком. Всё воображаемое мной — яркое, солнечное, большое… Кто там? Птенчики? Черепашки?

Мальчик с собачкой? Муравей с крылышками? Крокодильчик с зубками? Катастрофа? Вдруг — катастрофа? О чём я мечтал? О чём я забыл? Что мне хочется вспомнить? Забыл. Забыл. Помоги, Финк!

Финк торопился ему на помощь:

— Я лечу к тебе…

— АЛЛО, АЛЛО, ФИНК! НЕ ОТВЛЕКАТЬСЯ! — Это мне голос шефа из Космоса. Я Финк, лучший робот Вселенной. Я могу даже влюбиться.

— НЕ ОТВЛЕКАТЬСЯ. ВКЛЮЧАЮ ХРОНОМЕТР. ДО КАТАСТРОФЫ… — сплошной треск —…ВТОРЯЮ ЗАДАНИЕ. ПРЕДУПРЕДИТЬ КАТАСТРОФУ… НЕ БУДУТ ВЕРИТЬ… НЕ ОБЪЯСНЯЙ ВСЕМ… ДВУМ-ТРЕМ… УБЕДИ ИХ. СПАСИ ИХ… Важен голос человека Земли! Это важно… — Звук слабеет. Мешают грозовые разряды. Земля приближается. Теперь она похожа на груду сваленных вместе геометрических моделек: кубики, шарики, пирамидки, коробочки, ленты, линеечки… Одна линейка стала дорогой со шпалами, а другая стремительным поездом. Забавно и беззаботно… — СИ ИХ, СПА…

— Задание понял. Иду на посадку. Конец связи. — «Я спасу тебя, мальчик Индустрий…».

Слышится плеск океана и звуки катера или моторной лодки. Финк едва успел сманеврировать и не ударился о борт. Сразу почувствовал солёную воду океана и услышал крик:

— Человек в море! Право на борт! Наблюдай за ним, парень!

ЧАСТЬ II. ЧУЖАЯ ТЕРРИТОРИЯ

На катере

— Хватай его за одежду, Петруха! — командовал голос из рубки, лысая голова мелькнула на секунду и спряталась. Катер замедлил ход.

— Кэп, он в скафандре! — кричит молодой, балансируя на кормовой палубе.

— Не фантазируй! Хватай руками!

— Он в скафандре! Космонавт или летчик… — Выпрямил тело над планширем: точно, лётчик.

— Парашют на нём есть?

— Нет парашюта. Скафандр плавучий, шары с ручками-ножками. Помоги, я не справлюсь…

Мотор стих. Лысый проворно сбежал по трапу и оказался рядом. Оба наклонились над бортом и потянули спасаемого на себя. Скафандр лёг на планширь, катер круто накренился на один борт под тяжестью.

— Петлю ему на шею и сталкивай в воду! — крикнул лысый, набрасывая фал удавкой.

— Задушим!? — молодой сделал большие глаза.

— Скафандр не задушишь, дурень!

Но сверкающее иллюминатором чудище стало невесомым, мягким, потекло струями и встало на собственные ноги, насмешливо улыбаясь:

— Не бойтесь меня. Я Финк — лучший робот Вселенной. Скафандр — как подушка безопасности — защитил и испарился. Я вполне могу без него, — Финк поднялся на ноги и оказался приветливым как ребёнок, и рост у него был ниже среднего. Я — посланец из Космоса.

Молодой и рукастый ткнул кулаком под глаз со словами: «Поговори мне ещё, придурок! Напугал меня!» — Под глазом у Финка разгоралось фиолетовокрасное. Это молодого порадовало, и он спросил вполне миролюбиво:

— А ты не ушибся головой, ушастый?

— Не ошибся я, не ошибся. Вы же земляне? Земляки? — голос Финка выдавал неуверенность и волнение. — Я к вам прилетел… — Он прикрывал ладонью покрасневшее место.

— Какой я тебе земляк в море, рыба? Ты это учти. Прилетел ты к нам или с неба свалился — время покажет. А пока давай договоримся: нам дело закончить надо — посиди в сторонке и не мешай.

— Вы не поняли — я из Космоса! Я — важнее всех ваших дел! Вам меня слушать надо!

Молодой замахнулся второй раз, но лысый его остановил и произнёс медленно, чтобы было понятно:

— Запомни, Финк, или как тебя там. Ты у нас на этом катере пассажир и гость. У нас собственных «надо», на минутку, есть. Виски налью тебе — поправляй сообра-жаловку. Топай в рубку, спасенный… — Лысый подмигнул молодому и показал ладонью у виска: висканулся парень!

— Виски — первое средство! Я и сам не прочь бы… — молодой зажмурил глаза и обнажил зубы.

— Петруха! Не дури! Готовь трал, посылку искать будем.

— А его не боишься? Вдруг засланный?

— С неба? Они не в Пентагоне, чтобы ради двух ящиков контрабанды космический аппарат задействовать. А я не собираюсь из-за космических фейков ломать планы на вечер. Готовь трал! Эй, Финк, топай дринк. Фернштейн, хлопец, топай!

Финк был сообразительный, а слово дринк показалось ему знакомым, как космический термин, и он его запомнил.

Лысый с молодым делали дело быстро: быстро развернули катер на нужный галс, поставили трал, пробежали два раза по два кабельтова в разные стороны, и катер, наконец, дёрнулся, зацепившись за препятствие, замер, урча на ровных оборотах.

— Подсекли! — закричал лысый. — Крути лебедку! — Молодой включил гидромотор, и трал потянулся на палубу.

Через десять минут пластиковый контейнер с контрабандой вполз на слип и замер, выдавливая из-под себя воду и уронив под ноги веточку мокрой водоросли. Молодой весело пошлепал по пластиковому мешку, похожему на тушу живого кита. — Целенький! — Загреб ладонью пару медуз с палубы и бросил назад в море. — Нам чужого не надо! — Медузы сверкнули на солнце и плюхнулись, одна — расползлась на две половинки, другая — медленно погружалась.

— Что поймали? Золото инков в мешке? — подошёл Финк с бокалом виски в руке.

Лысый посмотрел на него и ухмыльнулся, довольный:

— Зачем нам золото? Не дураки мы. Золото не спрячешь, или самому придётся убегать и прятаться…

— От киллеров, — уточнил молодой, показывая, что прицеливается, — или от государства, — показал пальцами решетку.

— Правильно, Петя. А жить когда? Прибыль в бизнесе — мишень на спине. Деньги отберут, изобретения присвоят, успех засмеют… Будь скромнее и не высовывайся над толпой. Понял?

— Самого заметного бьют первым, ха-ха! — рассмеялся Петя.

— А капитал все-таки нужен тебе, капитан?

— Мой капитал — интересы и желания: их не будет — жить скучно.

— Интерес — это интерес к деньгам? — не отставал Финк.

— Молодец, космический! — восхитился молодой. — В самую точку тема!

Но капитан возразил, продолжая своё:

— Доллары, ресторан, пулемёт с прицелом — всё это кем-то придумано, чтобы сами мы этот крючок глотали, а за жабры возьмут, когда им надо будет. Понимаешь?

— Кому?

— Не это главное…

— А что главное?

— Доллары должны быть в кармане, а не в банке, — засмеялся Петруха.

Но капитан осадил его, подняв вверх указательный палец:

— Помолчи, доллар в кармане. Главное — не в системе вокруг, а в тебе самом должно быть. Что ты делаешь сам. Как умеешь остаться собой, когда вокруг тебя деньги, реклама, оружие…

— А я — без оружия и без денег, да, кэп? — опять не удержался молодой.

— Да, Петя.

— Обидно! У всех есть, а у меня нет… На фиг такая жизнь? — Петя даже отвернулся.

— Один на один? Как муравей в муравейнике? — трудно соображал Финк.

— Муравей, например, это часть муравейника. Ворон — часть стаи. А ты? Что ты хочешь, когда ты один? Кого видишь рядом? Есть у тебя святое?

— Что ты мне про святое, когда сам в контрабанде?

— А это моя территория, как у всего живого.

— Молодец, кэп, точно всё. Даже кот территорию метит, — засмеялся молодой.

— И это для меня — подушка безопасности, — вставил лысый. — Жизнь меня выдавила на обочину, а я — ничего, жив, как видишь. Сигареты? Так не наркотик ведь? Государство таблетками и алкоголем поддельным торгует. У них что святое? А у меня что? Совпадают ли наши кресты и иконы? Что осталось? Десять заповедей — не молитва в храме, а душа, если есть во мне. Потому мне и надо её защитить. А как ты хотел? На чужой территории смотри в оба. Среди людей живём — всего много… Задумался, робот? Задумайся. Своё — защищать надо. Территория души!

Метаморфозы

— Мальчик Индустрий придумал меня и весь мир… — произнёс Финк медленно.

— Выруби свою программу и думай сам. — Капитан был серьёзен. — Иначе — пропадёшь.

— Не понимаю тебя.

— Эх, ты — робот. Что ты видишь во сне? Как слушаешь пение птиц? Кого позовешь за собой, прыгая в лодку? Как приглашаешь на танец женщину? Приглашал женщину? Это главное, помни. Твоё. Остальное — бессмысленный бег по кругу в толпе слепых. Муравьи по земле бегут умнее.

— Я и сам — муравей! — вспомнил Финк. — Я лез по высокому дереву. Оно было тёплое…

— Не придумывай! Слушай готовое! Видел, как муравьи через струю дождевую мост строят? Один на другого столбиком поднимаются, будто растут, а потом наклоняются живой палочкой, и получается мост. Они бегут к муравейнику, не расталкивая других, как это делают люди. Муравьи, может быть, главные роботы Космоса. Они умеют слепить из себя матрицу жизни! Будто сами себя увеличат в размерах, в возможностях и во времени. Не по команде из Центра, а из чувства взаимной связи и цели. Как будто над ними коллективный Разум, которым весь порядок и бег по листочку расписан. Надо им от дождя спрятаться — всё бегут строем. Второй в цепочке делает то, что и должен делать второй между первым и третьим. Четвёртый — между третьим и пятым. Без комплексов и без сбоя всего механизма. Прибежавший последним останется снаружи, залепит лапками выход и готов умереть. Никакого геройства — высшая форма коллективного социума! Может, это они, муравьи, настоящая ценность Вселенной? Может, к ним тебе надо? Можешь ты муравьём стать?

— Я же вам говорю — могу и муравьём. Сейчас?

— Не торопись. Можешь принять оболочку — не муравей ещё. Ты муравейник чувствуешь? Тянет к ним? Их Разум зовёт тебя?

— Зачем? Я — лучший…

— То-то. Не к ним тебе, значит. И не к нам, Финк. Ищи, к кому твои слова о катастрофе. К причалу станем — беги, а пока — пей и расслабься.

— Нет, меня к вам прислали. К людям. Я вас предупредить должен!

— О чём?

— О катастрофе! Вы все погибнете!

— Да ну? Ты ничего не перепутал? Головка не болит после приводнения?

— Нет. Я задание свое понял правильно… — но капитан не слушает и пытается открыть пластиковый контейнер. — А зачем вам этот кит с сигаретами? Я же вижу насквозь — в нём полно сигарет и бутылка виски лежит внутри.

— Насквозь видишь? Как рентген?

— Я же робот. У тебя вот в коленке пластина торчит, сустав собран в операционной.

— Да ты что? А что у Петрухи в брюхе?

Финк глянул в сторону молодого и ответил просто:

— Пуля блуждающая. Давно, видимо. Если хочешь, я её без особого труда достану?

— Ты? Сейчас? Без операции? Петруха, согласен?

— А не больно будет, господин Финк?

— Конечно, не больно. Я магнитный зонд снаружи приставлю — пуля и выйдет. Мышцы давно уж намучились с чужеродным телом, им только помочь надо… Подойди ближе и расслабься, не бойся, не больно, дай мне руку свою… — Финк приставил ладонь к животу парня, заурчал трансформатором и положил на ладонь Петрухи обрубок пули. На коже у парализованного страхом пациента показалась капелька крови, но эскулап просто вытер её движением пальцев. — Всё.

— Ну, ты даешь, робот. Таким ты нам очень нужен.

— Спасибо вам, дядя Финк, — прошептал молодой пациент, выздоравливая и прослезившись. — Я этого никогда не забуду.

— Забудешь, — сказал Финк и подумал: кто это мне так ответил? Когда? Откуда я знаю, что так будет? Или это уже было со мной? Может, это сигнал человеческой мысли? У людей есть Центр Мысли? В воздухе?

Финк потёр лоб, прогоняя воспоминания.

— Это ты точно заметил — забудет, — произнёс капитан, ухмыльнувшись. — «Добро должно быть наказано. Предать ближнего — породниться с дьяволом».

— Кэп, ты раньше говорил: породниться с Богом?

— Какая разница?

— Люди путают Дьявола с Богом, почему?

— Кому — царь морской, кому Бог — небесный, а кто — человечку рад…

— А вы с Петей такие разные. А почему — вместе?

— Да ты и вовсе глазастый! Ты тоже не пьёшь, а ведь выпил? Нормально?

Контейнер, наконец, раскрылся и капитан был доволен. — Считай, что ты в доле. Помогай Петьке, а я в рубку пошёл, рулить к берегу. Считайте нашу прибыль!

Финк решил блеснуть эрудицией, чтобы повысить престиж свой и место в иерархии на борту, произнёс важно, останавливая капитана:

— Я знаю: прибылью была земля — за неё воевали, овцы и лошади — их делили… За рабов — воевали и убивали тысячами…

Лысый остановился и повернул голову, посмотрел строго и сказал совершенно серьёзно:

— Ты ещё про соболиные шкурки и бивни убитых слонов вспомни, каучук на деревьях или амбру китового промысла? Начитанный ты, я смотрю. Только всё когда-то кончается: мамонты, соболя, плодородные земли, молоко коровье — всё уничтожили. Жадность — главная эволюция человека! Золото, нефть, газ тоже исчезнут.

— А люди останутся, — вставил улыбающийся Петька.

— Люди, Петруха, тоже кончатся.

— Как?

— Как спички. Теперь все зажигалками пользуются.

— Люди не кончатся. От обезьяны до президента всемирного банка выросли.

— Ты сам эти слова придумал, Петенька? Или услышал где-то?

— А что?

— А то. Никакая обезьяна ни с тобой, ни со мной не стыкуются, каких-то там косточек не хватает генетикам. Разные мы.

— А похожа!

— Похожа? Похуже. Возьмёт человек автомат в руки — сразу похож на обезьяну с палкой. Вот и цепочка наследственности. Опасная. Агрессивная. Первая.

— А вторая?

— Другая цепочка, Петенька, идёт не от обезьяны, а от человека: от человека с оружием до человека в клетке.

— Посадят?

— Продадут один другого. На работу, на войну… Кого убить, кого согнуть.

— Шутишь, кэп?

— Шучу, успокойся. Мы с тобой не из этой цепи. Мы ещё, на минуточку, пригодимся кому-то.

— Кому?

— Роботу Финку, например. Он из нас с тобой таблетки сделает для спортсменов на Альфа Центавре какой-нибудь. Допинг духа и плазмы. Сделаешь, Финк? Бывают у вас на планетах Олимпийские игры? Честные? А что? Во мне есть кураж и злость к жизни. В Петрухе — глупого счастья не счесть. Вполне энергетический материал! Допинг, можно сказать. У вас за допинг наказывают?

Финк возразил:

— Таблетки и допинги покупают за золото. Если допинг оплатил, то не наказывают.

— Что, и в Космосе золото уважают? А доллары?

— Доллары — это бумага. А золото — продукт космического взрыва, один раз в миллиарды лет взрывается звезда, которая и дает золотые брызги. Вы ещё об этом узнаете.

— Постой-постой, винтик Галактики! Я не про то золото, что блестит, а которое греет.

— Золото греть не может! — ответил Финк совершенно уверенно.

— А я — могу! Одним словом согреть могу. Не вещь денег стоит, а слово, технология, мысль-открытие. Изобретения — колесо, пуговица, дамская туфелька и колготки — вот ценность мира. Но авторы этого не узнали. Когда-нибудь люди поймут, что не за то и не тем платят. Разум — вот ценность, которая неоплатна, но самая важная монета Вселенной. Цените разумного человека, от него на Земле мир и дом с женщиной. Разум управляет миром.

— Ты в это веришь? А войны? Были земными, а станут звёздными? Я сам видел спутники с бомбами… Разума, капитан, сколько в голове не ковыряйся, не увидишь. Одно серое вещество. Во что верить?

— Ой, Финк, или как там тебя, с этим моим сомнением не нашёл я себе на земле места, вот и радуюсь двадцати метрам палубы среди ветра и волн. Говоришь, что с Петру-хой мы разные? А я и Петрухе рад — у него улыбка молодая и глупая, полная счастья. Глупость живучая штука — от неё дети рождаются, понял?

— Гыы-а, капитан! Ну, ты сказа-ал! Запомню, Катюху обрадую…

— Видишь, какой он счастливый бывает. Потому мы и рядом с ним. А расталкивать или в очередь становиться — это не моё. Не боец, скажешь? Философия и религия учат смирению. Так-то. Метаморфозы и грусть в глазах. Заумные темы отвлекают от радостей и лишают промысла.

— Твой промысел — контрабанда!

Промысел

— Мой промысел — мыслить. Контрабанда — от слова «банда». Не моё это слово. От дефицита души и мысли.

— У тебя этой проблемы нет?

— Я живу свою жизнь. Жил в государстве пока ему нужен был. Теперь — на катере, катеру я нужнее, получается.

— Законы не одобряешь?

— Закон — буковка. В нём нет смысла. Не прощения ждут в суде — понимания. Понимаешь? Суд мой всегда здесь! — показывает пальцем на собственную грудь. — Здесь.

— Честнее других выглядеть хочешь? Обиделся?

— Не понимаешь? Я тоже не понимаю многого. Но мир воспитывать не собираюсь. Пища — живому, душа — ближнему. За это и Бог не судит. — Капитан призадумался и добавил, улыбнувшись какой-то своей мысли: а зачем Бог все души к себе забирает? И здорового, и убогого? Грешного и святого? Как нищий подбирает копеечку. В какую такую копилочку?

— Бог свою выгоду знает, — вставил реплику знающий Петр.

— Я тоже не ангел с крылышками. Хочу солнышка, пива в тенёчке, сигаретку в тишине. Закуривай! — капитан протянул раскрытую пачку Финку, но и Петруха воспользовался. Матрос с капитаном закурили, а Финк медлил, предчувствуя опасность — сигнал нарастающей тревоги шёл плотно, как шум в ушах. — А нам с Петькой лишнего не нужно: на вечер есть — мы гуляем! Деньги кончились — идём море тралить. Правильно я говорю, Петруха?

— Конечно, кэп! Хе-хе! — улыбается молодо и белозубо.

— Видишь, Финк, какая улыбка! Ты тоже покажи радость. С нами или как? Не нравится — гуляй в ближайшем порту на четыре стороны. Так-то. Какой-то ты, робот, глазастый, но мыслями — робкий. А люди хлипких не любят, пожуют и выплюнут. Зачем ты здесь? Тебя кто прислал?

— Меня прислали сказать, что на Земле произойдёт катастрофа! Вы можете погибнуть!

— Удивил, — лысый посмотрел на море. — Про это я и сам догадываюсь.

— Откуда? — удивился Финк.

— От верблюда! — вмешался Петруха. — Кэп у нас головастый! Профессор! Только их институт разменяли на доллары, чтоб купюра помельче была. Так карману удобнее. А профессору — ускорение с пенделем. Хорошо, что он катером рулить может. Пригодился. Точно, кэп?

— Погоди, молодой. У нас разговор. Катастрофа, конечно, близится. Энергии накопилось столько, что не только у нас, а по всей Галактике звёзды с неба посыплются. Люди об этом знают: одни бомбоубежища строят, отсидеться надеются. Другие — в Космос улететь собираются, как в турпоход по пятницам. Третьи — мародерничать рады по брошенным до понедельника дворцам и небоскрёбам…

— А ты? — спросил Финк.

— Мне моря жалко.

— Причём здесь море?

— Море, уважаемый Космос-Финк, простите — язык не поворачивается роботом вас назвать, море — эта формула жизни. Живая, как ребёнок. Может, ребёнок и есть, только родителей своих потерял. Бывает? Бывает. Море — это такой мир, в котором Вселенная смотрится глубже, а звёзды — множатся и не тонут. Научить бы его говорить — много тайн откроется. Умереть-то мы все умрём — это не новость. Я думаю, Финк, что не к людям тебя прислали, а к морю. Настоящее и живое на Земле — это море. Всё слышит, всё понимает, умоет, омоет, приберёт. Поэтому самый высокий процент активности мозга — у дельфинов, 20 процентов. А у человека — лишь пять процентов. А причина? Причина — среда. Море — на 98 процентов энергия, а человек — на 98 процентов вода. Есть разница? Людям мешает разум — вертят они головами, будто хотят выбросить его вон и избавиться от него, как от головной боли.

— Почему?

— Потому что цены на нём нет. Не видно — кто сколько стоит. По одежке встречают, слышал?

— А провожают-то по уму?

— Ум тоже всякий. Красивый, весёлый, изворотливый, подлый, быстрый, находчивый, цепкий. А ещё есть — порядочный, верный, честный. Всякий ум прав, в этом его уязвимость.

— А глупость?

— Глупость сама себя оправдывает, у неё одно объяснение. Обманул — по глупости, обокрал — по недомыслию, убил — из жадности… Глупо.

— Что с таким умом делать? Мешает жить?

— Ум для того внутри спрятан, чтобы за волосы его не вытягивали. Не высовывай.

— Забыть?

— Не забыть, а беречь в себе рядом с совестью.

— Что такое совесть?

— Не знаешь? Ай, да космический! Как ты собираешься людей спасать, если самого ценного в них не знаешь? Что спасать тогда? Они сами себя погубят. Прислали тебя посмотреть на нас? Так ты совесть ищи. Её больше ни в ком и нигде нет — ни в море, ни в Космосе, ни в бумагах государственных.

— А в тебе?

— Во мне? Чего лукавить. И солнце на небе днём светит, а ночью прячется. Чтобы я во сне полетать мог.

— А я — бабки в баре спустить! — хохотнул кучерявый.

— Какие бабки? — удивился Финк.

— Доллары, робот!

— И от солнца в тень прячутся, — продолжил лысый. — Совестью не проживешь, когда детей кормить надо. Я тоже, как все — грешен. Бог видит, а не всё может. Знать, и там, наверху, не всё правильно.

— А Бог — это совесть?

— Бог? А какая в нём совесть? Налепил народа на три огорода, как говорится, и на небо своё спрятался, как отец, который жену и детей своих бросил. Алиментчик он, по-простому сказать. Ни ответственности с него, ни надзора. Я, если детей наплодил, так в ответе за них. Я дерево посадил, так окапываю, сухие ветки срезаю, урожай собираю, а буря сломает — новое дерево посажу. Так кто из нас совестливый — Бог или я? Если баба ребёнка родит и бросит, а другая подберёт, умоет, накормит и на всю жизнь ему ласку даст — так она для ребенка мать, а для меня — выше Бога будет. Так я сужу. Верно, Петруха?

— А то.

— То-то, Финк. Думайте. Не затем вас прислали, чтобы слушать шарманку: «Я Финк. Лучший робот Вселенной. Все умрёте от катастрофы…». Мы и так все умрём, от жизни. Эка невидаль — катастрофа?! Да у нас её каждый день хоть на хлеб намазывай. Мозгами крепчать тебе надо, парень. Тебя же, я полагаю, саморазвивающимся сконструировали? Развивайся! Шевели шариками. А ты, Петруха, посади его в кубрике под замок, пусть думает и не отвлекается.

— Зачем под замок?

— Чтобы не сбежал и подумал: чем он ещё нас с тобой удивить или отблагодарить может.

— Он пулю мне вытащил!

— Дурак ты! Кто кого в океане спас? Ты его из воды вытащил. Я его уму разуму навострил. Он теперь нам до смерти обязан. А мы его оберегать будем. Инопланетянин, как ни как. Гость.

— Я бессмертен, — сказал робот гордо и, наконец-то, затянулся дымком сигареты, подражая капитану и матросу. Но лицо его вдруг исказила гримаса ужаса, а из носа и глаз потянулся дым.

— Пожар! — закричал робот. — Горю!

— Петруха! В воду его! — Они схватили Финка за ноги и макнули за борт, головой вниз. Море зашипело, робот замахал руками, как курица крыльями, оба поняли межпланетный жест и поставили Финка на палубу, как памятник сгоревшей цивилизации. Но Финк зачихал и потёк носом.

— Что это с ним, капитан?

— Жить учится. Помоги живчику, хлопни по спине!

Петруха стоял позади Финка и ударил ладонью, как совковой лопатой. Робот упал без движения.

— Однако Петруха. Никакого в тебе уважения к звездам… Ладно. Тащи его в кубрик. Пусть отоспится. А нам второй контейнер искать надо. Пока день светит и течение к берегу.

— А течение, что значит, кэп?

— Море грязь из себя выталкивает.

— Как?

— Как человек косточку сливы или шелуху семечную выплёвывает.

Книги тебе читать надо, Петя

Катер мотало из стороны в сторону. Погода изменилась к худшему. Дул свежий зюйд, море покрылось барашками. Чайки летали под низкими тучами и кричали оглушительно.

— Сейчас дождь ударит! Видишь, белая полоса по воде приближается… Красота!

Капитан и матрос крепили контейнеры на кормовой палубе, по-штормовому, вполне осознавая все риски морского промысла. Матрос не разделял восторга:

— Чего оно взбеленилось? Чего не спится? А ты говорил, что оно умное. Какой же в нём ум, если нам не даёт покоя?

— У него своя жизнь, а у нас своя. Зачем обижать его? Море большое. Оно бы тебя пожалело, да мы для него пыль по ветру. Не видит нас.

— Большое?

— Большое. — Капитан улыбнулся, потягиваясь и расправляя грудь, как мальчишка в спортзале. — Разлеглось океаном-телом от Ирландии до Кейптауна. Голова под Флоридой, улыбается солнышку, целуется с берегом…

— Целуется? Это я понимаю… Как мы с Катюхой.

— Жизнь — это наркотик…

— Ты что говоришь, кэп? Какой наркотик?

— Один глоток счастья попробуешь — всю жизнь к нему тянешься, умирать не хочется.

— Ты о женщине, что ли? — засмеялся молодой.

— Счастье — это как море… С чего начинается? Чем закончится? Сколько длится? Всегда!

— Ха! Деньги кончатся — Катюха сразу улыбку, как колечко под стол, прячет.

— Думаешь о ней? Вот и счастье. Так и я в море. Чему радуюсь? Ожиданию.

— Ожидай не ожидай, а состаришься. И чего ты к нему так приклеился? Потому что работа твоя была, что ли? Так ведь кончилась вся. Удивляюсь тебе: вроде умный, а денег себе не скопил. Работы лишили тебя — и ты сразу нищий. А в море — в нём денег нет, только рыба да мусор плавают. От него — холод бывает. Ты знаешь, какое оно зимой? Ледяное и серо-зелёное. Как глаза у Катюхи, когда она злится. Как с таким морем до старости? Спина сгорбится, ноги скрутятся, зубы в прошлом останутся. Ты чему улыбаешься? Беззубому и одинокому? До каких лет зубы терять будешь, капитан-профессор?

— Глупый. Когда улыбаешься, о зубах не думаешь. Зубы — не главное, если смеяться хочется. А что про работу и море? Работу ведь тоже любить можно.

— Работу? Любить? Не лепи макароны на уши!

— Поймешь ещё, может быть. Жизнь — это такое счастье, которое пьёшь, как воздух, не замечая. Ты что хочешь пить, Петя, когда жажда замучит? Вино? Виски? И даже не пиво… Нет.

— А что, кэп?

— Воду, Петенька. Воду. Так и счастье — оно в самом простом. — Показал рукой над волнами. Там стремительно приближалась стена дождя, сверкая серебром бьющихся в воду капель. Больно и яростно. — Ух, ударит сейчас! Бегом в рубку! — Они ворвались в неё, едва успев задраить обе двери, и все зашумело вокруг, забарабанило, закипело. Вода была сверху, вокруг и снизу. Катер мгновенно осел, будто вдавленный небом по самую палубу. Ветер ударился звуком стрелы в вантах. И зазвенел. Это было замечательно. Оба заулыбались. Петруха закричал, как глотнувший восторга и смелости:

— Урра! Моррре-а! Не догонишь меня-a! Мы зде-аась! Даёшь нам наркотик морской жизни!

И оба, молодой и старый, вдруг умолкли надолго, оглохшие от порыва нечаянной радости. Молодой спросил шёпотом:

— Кэп, а как вы догадались, что сейчас ударит?

Лысый улыбнулся и прошептал:

— Море мне подмигнуло…

— А почему говорим шёпотом?

— Сблизились. — Кэп улыбнулся, и Петя улыбнулся в ответ, чуть склонив голову на бок, как щенок, когда просит погладить.

— Мы не тонем? — спросил молодой, показывая глазами на залитые водой иллюминаторы.

— Не тонем. Нас море поддерживает… Счастливые мы — время тревожить не хочется… Пусть длится…

Прошла целая вечность, по часам — двенадцать минут, и всё стихло. Катер лежал в дрейфе, медленно всплывая к свету. Стало слышно, как скрипит мачта и сбегает с палубы вода, закручиваясь в шпигатах и падая струйками, как живая. Очистился горизонт под низкими, быстро летящими тучами. Море потемнело, кем-то гонимое, покрылось слезливой рябью.

— Сейчас ветер ударит, — сказал кэп. — Из-под дождичка. Как учили. Пора двигать. — Он тронул ключ на приборной доске, внизу заурчал, просыпаясь, двигатель. Кэп дал реверс, и катер пошёл вперед — медленно, быстрее, ещё быстрее. — Иди, Петенька, глянь нашего гостя. Всё ли в порядке. Веди сюда, перекусить надо. Что ж мы — не люди? Накормим гостя. Понимаем аппетит к жизни, а?

Петя обрадовался и заговорил радостно и громко:

— Я понял сейчас о чём вы говорили вчера в баре: аппетит к жизни… это ветер и море, да? Я понял, капитан: я сказать не могу… Будто море во мне… только сегодня просыпаться начало! — Он стал не похож на себя, впервые улыбаясь не глупо, а грустно.

— Это хорошо, Петенька.

— А скажи, капитан, если ты такой умный, почему в море страшно, а ты идёшь в него? Летчику в небе опасно, а он летит в него? Следак в своём деле день и ночь ковыряется, под нож и под пулю лезет, жена от него уходит, а он всё равно риску этому верен, потерь своих не замечает… В грязи преступлений, можно сказать, ковыряется, а не портится. Почему?

— Любят они своё дело. Есть такая струна в них. Катюхе ты нравишься глуповатый? Значит, есть в тебе что-то, из-за чего твоя глупость для неё привлекательна. А? Любовь зла…

— А-аа! Не обижай обиженного. Это ты, дядя, выкрутился. А у меня к тебе вот какой вопрос. Очень меня он смущает. Можно?

— Спрашивай.

— Почему мозги у всех одного цвета, как гриб строчок, а умом блестят только некоторые? Ответь. Совесть где спрятана? Улыбка откуда такая счастливая бывает? Что, в черепушке, скажешь? Врёшь!

— Да ты философ, Петруха? Молодец! Раз ты со мной так, то и я тебе прямо в лоб. Мозг у людей, это как радиоприемник транзисторный. А ум — коллективный. Как сигнал из Космоса. А кто и как этот сигнал улавливает, так это — кто как уши моет. Понял? Беги за гостем, есть хочется.

— Значит, и я могу умно сказать? По сигналу из Космоса? Оба хохочут.

Петька выскочил из рубки и побежал по палубе к носовому капу. Исчез в нём. Через минуту появился — сам не свой: лицо было чужим и невменяемым. Капитан махнул ему рукой и сбавил обороты. Нос катера осел и стал считать волны.

Петя вошёл в рубку и закрыл за собой дверь. Смотрел на старшего, преданно и беспомощно:

— Его там нет… Его нигде нет… А я же его на замок закрыл… Куда же он делся? Он же был на диванчике. Кубрик я закрыл. Сам закрыл, сам открыл. Не мог же он в вентиляцию просочиться?

— Не учли мы возможностей Космоса. Ушёл робот.

— Как он мог?

— Придумал, наверное. Способов много. Может, каплей воды притворился и испарился, как влага? Запросто. Там, — капитан показал на небо, — все придумано и продумано, наливай и пей…

— Я же помощь ему обещал, почему не дождался?

— Робот — одиночка. Привык на себя надеяться и сам принимать решения. В общем, правильный робот. Наверное, сидит сейчас где-то рядышком и ждёт запчастей из Космоса?

— Да ну?

— Высокий интеллект. А ты его — по спине… Он теперь докладную на нас президенту всех звёзд…

— Про меня? И в Космосе теперь обо мне узнают?

— Конечно! Про контрабанду сигаретами! Про то, как ты по голове инопланетной бил…

— Я не знал!

— Незнание закона не освобождает от ответственности. Слышал? Кто ты теперь для них, Петя? Злодей.

— Я же не больно! По-доброму я… И коллективный Разум твой ни фига мне не просигналил. Где он тогда? Почему не помог мне?

— Соображаешь. Отец-мать у тебя добрые. Умные. Работяги и честные труженики. Тебя видеть хотели такими же, да?

— Родители у меня уважаемые. Еврей-парикмахер перед мамой шляпу снимал. А папа — лучший стекольщик в городе.

— Почему же ты не похож на родителей, Петенька? Весь в наколках, не бритый, шорты грязные?

— Я? — Петенька поискал что-то за ухом, но ничего не нашёл и ответил просто и искренне: дурак я! Дружки испортили. А Катьке моей нравлюсь! Говорит, что я ласковый!

— Ремня на тебя нет, Петя. Ласковый — хорошо. Женщина за ласку глупость прощает. А дурак…

— Я стараюсь.

— Дурашка старательный — это я знаю. Не сердись. Я же по-доброму. — Оба улыбнулись. — Доставай ужин наш. — Кэп добавил газ, и катер пошёл быстрее и мягче, пронзая ветер и брызги.

— Может хорошо, что он ушёл. Мы ведь не против Космоса, кэп?

— Мы Космосу не помеха — измельчали давно. Самому противно. — Он потянулся вперед и крикнул куда-то в лобовой иллюминатор: «Финк! Слышишь меня? Я знаю — ты здесь ещё. Ты меня слышишь. Ты у нас не задерживайся — зря время потеряешь. Придём в порт, станем к причалу — греби, брат, на берег. Ищи людей хорошо одетых. Голову не подставляй — по голове у нас чаще всего бьют, запчастей не хватит. Женщин — избегай, пропадёшь с ними, как знаток тебе говорю. Зла на нас не держи.

В море святых нет. Все грешные. Ты ещё нас вспомнишь, наше течение правильное, а слова — тёплые…», — капитан умолк и прислушался. Но никто ему не ответил. — Ушёл, значит. Удачи ему. Электронный, а жаль его. Ранимый, как мы с тобой.

Петька, раскладывая еду на подносе, спросил:

— Кэп, а ты, правда, был когда-то профессором, пока тебя на компьютер не променяли?

— Какой компьютер? Чего говоришь? Профессор? Это из другой жизни, как с другой планеты. Но мне повезло: я два месяца работал учителем. Учитель начальных классов. А начальные классы, скажу я — замечательная вселенная! Каждый ребёнок — счастливая звёздочка. Водил детей на природу, читал им сказки про Машу и медведя, про смелого зайца и Царевну лягушку… «Крошка-сын к отцу пришёл, и спросила Кроха: что такое хорошо? что такое плохо?» Знаешь такие стихи? Читали тебе? Не читали? Это беда, Петя.

— Моя?

— Нет, человечества.

— Не понимаю тебя, капитан. Ты о чём?

— Пришла, Петя, на меня бумага, что профессорский диплом учительскому не соответствует. Это — плохо. Давай, Петя, ужинать. Скулы сводит и темнеет быстро.

Петруха посерьёзнел и спросил озабоченно:

— А вы говорили, что эволюция будет, все мы вымрем, как мамонты?

— Мамонты думать не могли.

— А ты? Ты же умный, кэп.

— Умом не поможешь.

— А чем тогда?

— Чем-чем, сердцем.

— Как сердцем? Сердце — здесь, а антенны — вот где? — он покрутил ладонями возле ушей. — Сигнал — как? Ты говорил, что есть коллективный Разум? Почему, кэп, ты его слышишь, а я — нет?

— Финк тоже умный, а видишь куда его занесло: сигаретой голову электронную спалил, как баба утюг. Колодец бывает глубоким, но без воды не колодец, а дырка пустая. Так и человек, когда он без сердца… Книги тебе читать надо, Петя.

— Зачем? Финк этот тоже книг не читал. Ему всю науку одной программой скачали, как мелодию в телефон: «Опа! Опа! Смотри какая опа!..» А мне Космос не нужен. Меня Катька вечером в баре ждать будет. Я бы Финка научил девчонку снять на вечерок. Ему бы понравилось.

— Мамонт ты ещё, Петя. Учиться тебе надо.

— Может, я и мамонт, а имею возразить. Если можно?

— Возражай. Интересно.

— Без денег никому улыбаться не хочется.

— Ты о чём?

— Вы говорили ему, что желания — это самое главное? От желаний вам жить хочется.

— Говорил. Верно.

— А без денег — нет ни желания, ни удовольствий! Не бывает без денег радостей!

— Сам додумался?

— Сам.

— Когда поедим — бери тряпку, ведро и швабру. Мой переборки и палубу. Умник. Деньги заработать надо.

— А роботу деньги нужны, кэп?

— А сам ты, как думаешь?

— Зачем ему? Он железный. Но если к Катьке сунется, тогда и ему надо будет. Катька, конечно, меня любит, но деньги — больше.

— Встреча с женщиной Финку была бы на пользу, — улыбнулся лысый. — Фантастика! Я бы на них посмотрел. Признаю, в чём-то и я был не прав. Надо быть проще…

— Признаёшь? И троечник может профессора жизни учить, кэп?

— Ум от гордости — хуже глупости, Петя…

Петруха не услышал последних слов капитана, потому что подумал вдруг: «Если Финку нужны будут деньги для Катьки, то он наштамповать может запросто! А это Катюхе понравится. И мне не вредит. А что — это мысль?», — он улыбнулся, довольный собой.

Робот был далеко, но слова эти он услышал. Финк был лучшим из многих космических роботов. Его блок сбора информации точно регистрировал слова, опыт, эмоции и даже мысли людей, с которыми он встречался. Финк так и отметил в компьютерном плане:

1) Опыт и знания капитана надо сохранить и использовать.

2) Одеждой и имиджем надо озаботиться.

3) Заменяемые блоки нужно иметь под рукой, в запасе, чтобы не ждать доставки.

4) Контакт с женщиной желателен — может многое открыть в научном плане.

5) Деньги будут нужны — наштампую. Главное — не высовываться над толпой. Скромнее.

Примечание. Кое-что мне пока непонятно:

1) Умный — тоже бывает не всегда умным и не всегда приятным.

2) Без денег улыбаться не хочется.

3) У людей может быть коллективный Разум, как общий сигнал из Космоса.

4) Откуда тогда дураки, и при том, счастливые?

ЧАСТЬ III. ПОИСКИ и ПРОИСКИ

Подводная лодка

Финк ошибся. Он полагал дойти с катером до берега, но капля, в которую он влился, вдруг располнела другой и третьей, чуть качнулась, потекла по палубе наклонной и скользкой, была подхвачена законами физики — в шпигат, за борт и в море. В море стало спокойно и бесконечно, мысли и чувства — безбрежны. Он стал частью океана и вспомнил слова капитана о живом мире моря. Это заставило его быть внимательным и осторожным. Первая встреча с землянами пошла на пользу.

— Капитан прав, — резюмировал Финк, — мозгами крепчать надо и не подставлять голову, а то, действительно, запчастей не хватит. Теперь надо ждать помощи: сгорела плата анализа информации — задохнулась на сигаретном тесте. Смех и грех: сигарета спалила космический проект!? Нонсенс. Технический казус. Противостояние цивилизаций, можно сказать. Приду в себя, попробую контактировать с морем. Капитан считает его огромным мыслящим существом, обнявшим землю, как ребёнок обнимает красивый мяч. Это даже интересно. Я сейчас внутри океана, как упавшая с неба дождевая капля. Интересно, океан меня видит? Чувствует? А если я пошевелюсь в нём?..

Робот-капля попробовал шевельнуться в потоке глубин и течений. Он сам испытывал удовольствие, заигрывая и волнуясь. Кто-то невидимый слегка развернул его тело, качнул, придал ему некую инерцию, слабое влечение. Влечение определенно усилилось, будто кто-то втянул в себя воду вокруг Финка и глотнул его вместе с ней, будто на пробу… На вкус. Финк вдруг увидел искусственный свет и себя в капле морской воды, осторожно вытекающей из тоненькой трубочки на стекло микроскопа.

— Это что такое! — сказал громкий голос.

Финк огляделся и увидел невообразимое совершенно: он находился в отсеке подводной лодки. Под микроскопом!

Почему я волнуюсь? Подводная лодка, по сути, это та же ракета, только в океане. Шедевр технологий. Сжатый объём и удушающая герметичность. Стресс и риск без страховки… «Под водой — в огромных гипербарических комплексах, в отсеках подводных лодок или в гибких водолазных костюмах отрабатывались методики поведения и пределы живучести в Космосе. Варианты защиты изучаются теми, кто годами пишет инструкции, теоретически. В воде или в Космосе каждый спасает себя сам как может, всю жизнь или в сотые доли секунды», — вспомнил Финк чьи-то слова и почти успокоился. А чего волноваться? Здесь волны невидимы, как радиация. Это взбодрило его и придало уверенность, когда он разглядел хозяина микроскопа и услышал его язвительную насмешку:

— Ну-сс, милейший, что будем делать с вами? — голос был резкий и неприятный. — Я вас не приглашал. Вас море выплюнуло, как чужеродный мусор. Море, знаете, чужих не любит. У моря своё поведение и пространство, как у белого слона в джунглях. Хотите что-то сказать?

— Кто вы?

— А вы не догадываетесь?

— Нет.

— А я вас сразу определил — ко мне пришельцы каждую ночь приходят. Вы думали, что вы один такой? Я сам вас придумываю, когда поговорить хочется. Ха-ха-ха! На минуточку. Хи-хи-хи!

Финк вспомнил «на минуточку» голосом капитана: «Они, вероятно, общались, обменявшись парой слов, как вирусом», — успел подумать и спросил наобум:

— Вы не знали профессора? Лысого?

— Ха-ха-ха-ха? Они все лысые! Хе-хе-хе. Как я! — Он показал на свой тонкий длинный пушок, белесо-прозрачный на розовых круглых ушах. Они меня не хотели знать!

— А этого, который, как вы — «на минуточку»?

— А, этого! Так он теперь море тралит. Одни говорят — контрабанда, но я догадался сразу: он теорию свою проверяет. Институт закрыли, так он с босяками гипотезу тралит. Считает, что в море есть целые реки, как потоки крови в теле живого существа. Хе-хе-хе… Его любимы фразы: «Море живое… Море большое… Море меня понимает…», — он вдруг разозлился: — Понимает его, но не приняло. А меня приняло! Меня — приняло! Не выплюнуло, как тебя. Я десять лет под водой, как микро-заноза в ноге океана — пусть почувствует! Я — подводный экспериментатор. В каждом НИИ Пионерии таких увлеченных сотрудников называли яйцеголовыми. Один из них — полюбуйтесь! По сути, я такой же робот, как вы, только вполне в человеческой оболочке. Я докажу, что я — лучший. Хоть они меня и не приняли. Доктора от науки?! А я докажу. Я докажу, что море — никакое не существо! А если существо, то его надо вскипятить! Вскипятить и съесть, как суп. Вот решение всех проблем с запасами пищевой энергии, да! На всех хватит! Что вы на меня так смотрите? Да, я обсасываю медуз. Не вкусно? Можно привыкнуть. Я — первый комбайн на медузном поле. Зачем нам живой океан? Он из неба сосёт энергию Солнца! А нам её не хватает. Он пьёт под водой энергию земного ядра. Он прячет тайны истории. Он прячет под собой целые сокровища! Руда! Целые горы готового угля, железа и марганца — собирай и грузи вагонами! Города древних цивилизаций, затонувшие галеоны с золотом, миллионы тонн бесхозного рыбопродукта… Если всё осушить, станет близкой горячая магма, а это — готовая энергия для подогрева климата… Мы растопим лёд в Антарктиде и там вырастут пальмы, зацветёт лотос. В Гренландии будем выращивать помидоры, красные на снегу. Нравится? Мы будем продавать их по всей Галактике. Вы же не о катастрофе прилетели сказать нам, Финк? Вы собираете гены живучести, чтобы лечить Вселенную и ваших космических президентов? Я всё знаю о вас…

В Космосе много золота. Я готов вам продать океан — платите! Выпейте весь океан, только оставьте меня в покое…

Финка стало мутить от розовых ушей и его голоса. Он вспомнил слова капитана об эволюции человека влюбленного в деньги, в человека продающего ближнего. Хозяин микроскопа, видимо, тоже умел читать мысли или кто-то подсказывал ему:

— Вам не понравился мой голос? Потерпите. Я тоже вас долго не выдержу — отвык, знаете, от общения. — Он становился вялым, будто таял от собственного красноречия. — Читали Жюля Верна «20 тысяч лье под водой»? В этой лаборатории реализована фантастика «Наутилуса». Компьютерный улей! Электронное детище датчиков и регистраторов, делающих миллионы измерений и тестов. Поля наблюдений и моделирования… Гравитация и электромагнитные силы. Биосинтез и гидрохимия. Вихри волн и пространственных связей. Космос океана велик и богат, как и Космос звёздный, но океан ближе к нам и, быть может, доступнее. Звёзды живут с нами в разном времени: мы их видим и к ним стремимся, а они уже умерли. Так зачем к ним лететь? Куда? Их там нет уже! Мы видим в телескоп океаны и реки на них, а они давно высохли. Машина времени, звёздно-сверкающая и обманная, — мы в неё опоздали. А мой океан — живёт рядом со мной и с моим временем. Я люблю его — он это видит. Кто-то рвёт его взрывами или забрасывает старыми автопокрышками, сигаретами и мешками с мусором. Я плаваю в океане? Нет — в лохмотьях полиэтилена. Я вижу отсюда, что лысый был прав: океан мы осушим, как кипящий чайник? Нет! Прежде мы завалим океан мусором, сигаретами и презервативами. Его не очистишь тралением с катера — глупости… Лысый не видит: моя лодка никуда не плывёт. Вся наука моя — на мели. Мой Гольфстрим не течёт в океане. Я сижу на мели из автопокрышек и ржавых кусков железа…

Финк услышал в себе голос капитана-контрабандиста: «На минуточку… Океан не утонет в мусоре. На границах могучих океанских потоков образуются вихри противотечений, миандровые струи, которые собирают, фильтруют и чистят океанское тело, как турецкая баня очищает и лечит… Ось Гольфстрима как кольца водяного резинового шланга на зелёной лужайке прыгает в стороны и извивается, брызгая струями из ослабших соединений, живая и вечная! Океан смеётся над нашими усилиями сдержать его! Что ему микроскопы и цифры анализов. Океан, как рубашка на теле, согревает, оберегает и украшает… Мы кто для него? Мы зачем его губим?..»

Хозяин микроскопа желал объясниться и высказаться:

— Я даже забыл о моей изначальной мысли. Я теперь никакой не учёный, я — беглец. Я беглец и отшельник. Помпеи ли? Трои ли? Пионерии?.. Что там сейчас? Вы видели? Вы должны им сказать: нас ждет катастрофа! Я вижу её изнутри. Земля переполнена грохотом взрывов и топотом ног… Бум! Бух! Бах! Язвы мусорных свалок дымят цветным дымом.

Финк снова увидел себя летящим из Космоса. Заканчивался первый день, а казалось — вечность. Он вспомнил облако, самолёт, стюардессу и мальчика…

Далеко внизу, над ярко цветущим подсолнечником и вершинами леса, летают птицы, как властелины бесконечного неба. Закончилась бездна полёта, ударил прибой человеческой грязи: пластик бутылок на жёлтом пляже, горы бумаги и крики голодных чаек над пустынями мусора. Цивилизация жадности и её отходов. Как таинственный остров появляется на горизонте марево города: гигантские губы жующей рекламы, огни светофоров мигают и множатся, старые картонки разваливающихся домов переполнены женской суетой, посудой и мебелью — не вмещают желающих жить под крышей. Крыша — съезжает. Сверкают стеклом и бетоном как монстры над миром тела небоскрёбов, пустые, сквозные, роскошные. Это тоже дома? для кого? Над городом висят в небе дирижабли и ленты объявлений: «Продаётся город пустых домов!.. Продаётся дорога на край океана и света!.. Купите народ умирающего государства… Улетайте со мною в Рай! Обратный билет — бесплатно! Вам понравится наше обслуживание…». Слышу свист и дрожанье футбольных полей на пространствах под небом — этажи развлечений, рулетки, реклама и музыка в потном движении обнажённых виртуальных тел под свисты, под крики, под вопли толпы и свисток полицейского на пустой площади. Город пуст. Только мчатся машины, как смеющиеся тараканы. «Не останьтесь в этом мире последними! Город — пуст!»

Хозяин микроскопа засуетился и заспешил:

— Я вас не задерживаю. — Он вдруг встал и показался решительным. — Нам нельзя поддаваться Космосу. Лысый прав! Муравьи строят своё подземелье, разумно и коллективно. Пингвин согревает яйцо с потомством на льду и морозе. Лягушка охраняет икринки, спрятав их у себя во рту. А мы? Мы потеряли инстинкт самосохранения. У людей дефицит мысли. Финк! Если найдете ген выживания — покажите! Мы забыли совсем, как он выглядит… Не подумайте, я не схожу с ума. Я уже понял, что моя лаборатория крутится в миандровых струях противопотока десять лет на одном месте. Я мечтал пройти дрейфом Гольфстрим. Но течение избавляется от любой грязи, как река в ледоход отгоняет весь мусор к берегу. Течения — это кровь океана. Люди — это тоже течение. Каждый ищет своё в океане жизни. Жизнь — это тот же Гольфстрим и не терпит фальши. Кровь должна оставаться чистой. Лысый прав. — Яйцеголовый почесал пух в правом ухе. — Хи-хи… Увидите его — скажите: я вижу его контейнеры в толще воды. Они всегда на одной глубине и в одном месте. А кто их бросает и топит — не знаю. Кому-то — кусок хлеба с маслом… Я знаю. Не знаю. Не знаю… Я знаю, что с вами делать…

Он осторожно собрал вакуумным хоботом исследуемый материал, включая и каплю с Финком, промыл хобот над утилизационной ванной, тщательно продув камеру выброса за борт. Слив отработал громко, как бачок в унитазе. Финк долго вертелся в водоворотах и трубопроводах, испытывая дискомфорт и страх, чего там скрывать. Запахи были отвратительно-липкими. Когда он опять увидел чистую глубину и бесконечность океана, то так устал, что больше не хотел испытывать судьбу и думал только об одном: «Наверх! Вверх! На поверхность!» Но он ещё и боялся, оглядываясь и прислушиваясь, чтобы не оказаться кем-то проглоченным или обсосанным, как медуза.

Скорее инстинктивно, чем зрительно, Финк увидел пузырьковый след стремительно рвущейся из глубины на поверхность огромной птицы. «Альбатросы, бакланы и чайки ныряют на глубину до 35 метров», — вспомнил строчку из справочника. Решение принял мгновенно — прилип к телу живой торпеды, которая буквально выскальзывала из-под него, и взлетел вместе с ней над морем, как на ракете. Чайка взмахнула крыльями, с перьев полетели капли, но робот уже изменил водяную оболочку на вполне биологическую и плотно вжался в пушинки и кожицу мягких летящих ног.

Он мечтал о земле: песок пляжа или кусты мелководной речки, впадающей в море — всё что угодно, только бы там были люди. Успеть объясниться с людьми! Финк боялся увидеть войну и развалины, пустые каменные города или атомную пустыню. Он торопился предупредить: «Нельзя сбрасывать в океан целлофановые пакеты… Нельзя кипятить океан… Нельзя подогревать лёд Антарктиды и айсберги… Течение — это самоочищение океана… Лю-у-ди-а!»

Внизу засверкало шоссе, и послышался голос автомобильных клаксонов: «Фа-фа! Пи-пи! Ту-ту-ту-у!». Разбегаются улицы, тени и ящерки, бросая свои хвосты. Ба! Да это мир запчастей, авто-красок и сверкающего никеля лимузинов. Адреналин на колёсах. Мир роботов за рулём! Все улыбаются. Две девушки в красном восторге из бархата, кожи и полифонической музыки гонятся за утопающим в горизонте оранжевым солнцем.

— Какие ноги! — воскликнул Финк от восторга.

К нему возвращалась способность видеть и наслаждаться. Он снова почувствовал радость первопроходца и странника:

— Слышу! Слышу запах бензина и быстрых шин! Вот ты какая, планета войны и бизнеса! — Вот вы какие — нимфетки Набокова в предчувствии Космоса! Радуйтесь! — Он не сдержал наплыва эмоций и закричал с высоты Мефистофелем: эхо-ха-ха! А-ааа!

Чайка испуганно дёрнулась в небо, взмахнув крыльями, будто отбиваясь от тысячи чуждых сил, закричав как ребенок «ааа-уи-и!» и смывая лучшего робота потоком естественного рефлекса, белого с чёрным. Снизу подкатывалось эхо миллионов крылатых стай, птичьих криков, шорох пернатого воздуха, будто ещё один таинственный остров засверкал в лучах золотой Авроры стеклом этажей и зеркально-закатных крыш. Финк невольно зажмурился и сжался, предчувствуя удар.

Город — посторонним вход воспрещен!

Финк лежал на стеклянной крыше высотного здания, на самом краешке. Ему были хорошо видны просторы города: улицы, витрины, этажи и балконы, далёкое марево городских окраин, взлетающих в небо, как загнутый лист ватмана…

«Город — это архитектурное и коммуникационное решение максимальной концентрации людей и условий их проживания. Город защищает людей от форм агрессии и самоуничтожения, обеспечивая комфорт, интеллектуальную востребованность и социальную занятость…» — вспомнил Финк фразу из конспекта. — Дома строят для людей… — Робот крутил головой, но людей не видел. Все дома были пустые. «Город — не настоящий?», — мысль эта побежала по телу заблудившейся молнией. — «Я — опоздал? Они — вымерли? В этом городе нет даже кошек?!» — Электронная суть робота зашумела и завибрировала, как перегревшийся вентилятор. Но чувствительный элемент сбросил обороты напряжений, и робот почувствовал облегчение: датчики зарегистрировали какое-то движение далеко внизу, у безлюдной автозаправки. Машин не было. Стеклянные линзы опять сверкнули, поймав отблеск солнца — это шевелился из стороны в сторону, как пулемёт, объектив автоматической видеокамеры.

Финк почувствовал опасность и на всякий случай сполз пониже, под козырёк крыши. Надо было осмотреться и проанализировать. Катастрофа? Она случилась? Тысячи вариантов, как страницы фантастического киносценария, пролетели в компьютерном блоке, который продолжать регистрировать данные:

— На высоте восьми тысяч метров пролетел реактивный самолёт, военный…

— Над заправкой кружит дрон, фиксирует данные камер видеонаблюдения.

— По пустынной улице едет танк-робот, пушечка и пулемёт на нём водят стволами, ищут цель.

— В листве шевельнулся глупый воробей, устраиваясь поудобнее, и упал, сражённый лазером. Два листочка, оторванные от веток огнём лазера, падают.

— Черная собака с вислоухим щенком, видит танк и прячется за угол. Щенок ковыляет за ней испуганно. Она тощая, с отвисшими сосками и устало поджатым хвостом. Поджидает маленького, заталкивает его в щель между бетонными плитами, ещё раз оглядывается вокруг — никого. Танк-робот остался за углом, шелестит по асфальту мягкими траками. Собака ложится на бетон, прикрывая малыша, медленно вдавливает себя в тень убежища и дрожит от напряжения; успокоилась, когда щенок взял в губы сосок и потянул тёплую струйку. Собака закрыла глаза.

Финк тоже закрыл глаза, но сектор опасности взвыл, как взлетающий вертолёт. Крыша задрожала от рёва и выстрелов. Самый умный робот Вселенной успел вовремя превратиться в мусор и его не заметили. Перья расстрелянной птицы и её гнезда разлетелись в разные стороны. Патрульный вертолёт мощно дышал из могучих ноздрей рёвом моторов, сметая даже забытый строителями кусок алюминиевой арматуры, жалобно зазвеневший. Арматура долго проваливалась в пустоту между крыш, в пропасть улицы, в поле чувствительных прицелов: тра-та-та! Железяка рассыпалась на лету в мусор…

Финку стало не по себе:

— Куда я попал? Сначала — контрабандисты. Потом подводная лодка. Но корову я видел? Петуху — слышал? Девицы — кабриолетили?.. Индустрий! Выручай! Что тут у вас происходит, люди?

Робот пытался определить, по каким направлениям разлетелись его перышки-блоки. Их надо найти и собрать. Сам он медленно кружил на уровне восьмых-девятых этажей, удерживаемый восходящими потоками. Теперь ему было хорошо видно, что дома — новые. Комнаты — без занавесок и без мебели. Тараканов и мух — нет, им кормиться совсем нечем. Людей нет. Одни только стены рекламных надписей с буквами на пять этажей или на несколько плоских крыш: «Продаются квартиры… Покупайте квартиры… Город — частная собственность… Дорого… Собственность охраняется законом…»

Вертолёты с пулемётами кружили над последней бабочкой. Бабочка металась в потоке пропеллерных струй. Роботы-пулемёты вращались и стреляли, пули ранили облако и угол стены.

Финк увидел марево моря в просвете улиц и устремился туда. От моря тянуло жизнью и волей. «Только море — живое, — вспомнил голос капитана катера. — Море — вот вселенская радость! Оно — настоящая земная жизнь. На минуточку… Ум — агрессивен своей активностью. Агрессия — мускул цивилизации и разрушение старых форм… Война — это следующая ступень мира и только… Резонанс шагающих строем разрушает мост… Ррота — шаг вольно!.. Море — свободно от мысли. В вечности нет смысла… Вечность — это гармония волн…»

Резонатор частоты заурчал голосом Центра: «Финк! Собери свои блоки и не теряй больше! С запчастями на Земле трудно. Береги голову от ударов… Ищи людей! Ищи людей… Ищи лю…»

Перо в воздухе догоняло другое перо… третье…

Пули вошли в тело собаки, но щенок этого не почувствовал — молоко текло струйками, белой и красной…

Вертолёт свистит пропеллерами, вжимаясь меж домов, и медленно опускается на пустую улицу. Пыль поднимается вихрем, срывая листья, отрывая полотнище рекламы от стены высотного здания. Вертолёт опускается вниз, полотнище взлетает вверх, трепещет волнистыми от воздуха буквами: «Город продаётся весь! Посторонним вход воспрещен!»

На углу дома зелёным фломастером по белой краске извивается строчка, как живая сороконожка: «у-бе-га-ай!».

Финк лишается головы

Пляж. Купальный сезон ещё не открыт, поэтому песчаный простор безлюден. Море сверкает бликами само по себе, отдельно, как клавиши робото-инструмента, играя мелодию без пианиста. Только ветер слегка присвистывает шуршаньем песка и моря. Только быстрая ящерка или выскочивший из отверстия скорпиончик мелькнут — и нет их! Только песчинки покачиваются, потревоженные танцем убежавших ножек… Ящерка-а! Скорпиончи-ик! Где вы? А-уу-у? Тссс…

Край земли? Начало великой пустыни? Тссс… — шелестят песок и ветер.

Финк огляделся — куда он попал? Ни один след не тянулся в сторону города.

Посреди этого нечеловеческого безлюдья, как на утонувшей в песке танцевальной сцене, навалена баррикада деревянных лежаков, лодок, водных велосипедов, плакатов с правилами поведения на воде — остров затерянной цивилизации.

На большом щите ярко выделяется фото-реклама: девочка в кукольном платьице наклонилась к букету цветов — ловит запах и улыбается, маленькая принцесса. Финку захотелось увидеть её живой. Он, показалось, даже уловил своими чувствительными датчиками звуки волейбольного мяча, взлетавшего здесь когда-то, над взморьем и многолюдьем, над голосом девочки, сидящей посредине песчаных башенок, стен и мостиков: «Папа! Папа! Я построила город!.. А это будет на-аш дом… Дом — это комнаты людям жить. Много-много детей во дворе… У нас будет наш дом? Это наш город? Во дворе нашем будут качели?»

Финк огляделся — куда он попал? Где эта девочка? Где построенный ею город?

«Ни один след не тянулся по песку от города к морю, — мелькнуло в сознании второй раз, будто он прилетел не на ту планету. — Этот город — он нарисован? Он — на бумаге? Но даже на бумажном эскизе рисуют людей среди линий тротуаров и новостроек?» — Люди-иии! — Закричал он всеми фибрами электронной генерации и прислушался… Его блок регистрации жизни включился в максимальный режим и заурчал, как электрический чайник, призывая садится за стол. Он явно услышал голоса:

— Дама! — Король! — Дама! — Король! — Бита…

Под шаткими сводами острова таинственные, как три арбуза в мешке, сидят три короля: бубновый, червовый, трефовый. У трефового на оголившемся плече (рубаха наброшена небрежно сверху) синеватая наколка — яхта режет профиль волны, разваливая её пополам, а клин паруса уходит, как акулий плавник, под самое горло. Романтика с вызовом хулиганства. Он сказал, почесывая акульи жабры:

— В жизни нет, скажу вам, толка, только смерть приходит долго. Я — пас.

— Начальник станции Армавир был сволочь, пасовал при трёх тузах. Скажу — раз.

— То ль молится, то ль трудится, то ли водочки напиться, — засмеялся третий.

— Не томи, томила…

— Умным — грусть, дуракам — улыбка. — Третий загадочно улыбался. — Чей ход? Мой ход?

— Ход твой. Объявляй игру.

— Мизер, с вашего позволения, господа.

— Даём?

— Дать и наказать.

— Хожу… Ха-ха, чистейший. Чистейший мизер вам сюрпризом! Записывать не надо. Прошу! — Раскрывает карты. Вздохи разочарования, облегчения и лёгкой зависти:

— Знал бы прикуп — жил бы в Сочи.

— Раздаем ещё на партию или прервёмся?

— Стоп! Шуршит кто-то.

Раздается шорох в красно-белой стене спасательных кругов и жилетов. Почему красно-белых? Красная тканевая оболочка порвалась, оголив белое нутро пенопласта. Из этого яркого рванья вылезает Финк.

— Простите, я Финк, лучший робот Вселенной.

— Ха-ха-ха, — смеется треф.

— Прррикольно…

— В преффф играешь? Садись четвертым? — Червовый делает приглашающий жест.

— Я робот. Лучший робот Вселенной.

— У нас своих талантов — море, хе-хе-хе! — трефовый игриво тасует карты и показывает прямо в воздухе веер мелькающих тузов.

— Я… — начал и вздохнул робот.

— Пить будешь? — Бубновый потянулся за бутылкой.

— Налей человеку! Видишь, трусит его.

У Финка зашкаливал сигнал опасности. Бубновый глубоко вздохнул, наливая в стакан, и протянул. — Пей, робот! Трубы горят?

— У меня нет труб. Мне нельзя пить, — попробовал возразить Финк…

— Брезгуешь или в завязке?

— Або пидлюка, або хворий?

— Стеснительный. Давно явилась, персона с перрона?

— Я — электронный!

— А я — коронный! — треф снимает с головы бейсболку с шахматной короной над козырьком и раскланивается.

— А я сейчас сниму голову. — Робот снимает голову и приподнимает над собой, как облачко.

Двое замерли. Третий падает в обморок, а рука его со стаканом медленно кружит, догоняя тело.

— Держать! — крикнул второй, в прыжке подхватывая стакан и высасывая из него на лету… — Уфф! — Рухнул в песок. Нечеловеческое напряжение на его лице сменилось облегчением, — догнал!

— Гад ты, червовый! Всё только сам. А товарищи?

— Прости, треф. Не успел подумать, рефлекс сработал, хе-хе.

— Прощаю. Не понимаю, я, что ли… — треф глянул на бубнового, лицо которого было бело и неподвижно. — Чем спасать будем?

— Нашатырь нужен.

Финк поспешно водрузил голову на место и виновато сказал:

— Простите меня. Вы бы мне не поверили. А так — я робот. Поверили?

— Дурак ты, хоть и робот.

— Не умно, электрический. Где сейчас нашатырь взять?

— Нашатырь? — Финк нажал что-то на груди. — Я сейчас… — и брызнул на лицо пострадавшего.

— Ух, ты! — восклицают двое.

— Брррось мочиться! — фыркает обморочный, приходя в себя, с удивлением смотрит на то место, откуда била струя. Соображает. — А настоящего спиррр-рта нет?..

— Есть.

Полчаса спустя все опьянели:

— А кликуха у тебя почему заграничная?

— Такую дали.

— А прячешься почему?

— Я не прячусь.

— Вот сдадим тебя, куда надо — пусть проверят.

— Паспорт есть?

— Мне в город надо. Я людей ищу.

— В том городе людей нет. Там только охранники. Паспорт есть, спрашиваю?

— Какой паспорт?

— Наш клиент, — произнёс владелец паруса. — Будем крутить.

— Зачем меня крутить? Я Финк…

— Ты теперь — население без документов. Из какой страны-республики?

— Я наш! Из нашей Вселенной. У нас Космос общий!

— Ты ещё скажи, что у нас общее утро!

— Я к вам! Вы должны понять…

— Ты не волнуйся, пришельцев много, паспорт сделаем. Мусульманином, молдаванином, хохлом, орлом, принцем или растением? Кем хочешь быть, беженец с гор?

— С каких гор?

— А во-он там, видишь горы? Мусор цивилизации, отбросы приватизации.

— Не понимаю.

— Не бери в голову! Пей! Лей! Жми кнопочку!

— Меня прислали предупредить: катастрофа будет!

— Подумаешь — катастрофа? У нас каждый день — Помпея!

— Погибнете! Вы мне верить должны. Все!

— Стоп! Космосу больше не наливать!

— Точно. Мы никому ничего не должны.

— И самим — завязывать. Перед иностранцем светиться не надо, вдруг он видеозапись делает?

— Репортаж?

— Компромат!

— Что с ним случилось? Смотри!

— Агент, не молчи, а! Ау-у, что с тобой?

— Аге-ант? Смотрите, мужики, как его скрючило…

— Голова отвалилась!

— Отвалилась? Я его и пальцем не тронул. Он сам…

— Где моя голова… Люди!

— Довели парня, весь космос из него выжали. Не дотянет до первой звезды.

— Я говорил: больше не наливать…

— Неужели он, правда, космический?

— Это мы приподнялись до Марса с Медведицей. С самим Космосом спирт пили!

— Рублёвка обзавидуется!

— Обхохочется!

— Что такое Рублёвка? — уловил Финк новое слово, подтягивая к себе голову.

— Очнулся? Которые за забором. С охраной и с камерами наблюдения.

— Бутырка, Таганка… — медленно скрипит робот, будто пластинку заело.

— Соображаешь. — Волосатый с парусом хлопнул по колену и пропел: — Эх, тля, от рубля! Ради вас и денег для! Живо-ой!.. От рубля пошла Рублёвка, как Россия от Кремля… Где-то лихо, где-то ловко, эх лети-крутись, земля! Напугал, хлопчик… Не хотел я, братцы, плакать, да мне слёз не удержать… Слёзно плакать — это благо, как в могиле полежать…

— Что за песня такая, парусный?

— Не знаю. Пацаны на крыльце ночью пели, услышал… От рубля пошла Рублёвка…

Финк окончательно пришёл в себя и произнес трезво:

— Таганка, Бутырка, Кресты, Молдаванка… Помогите голову надеть…

— Э-эа, нет. Голову твою мы придержим. — Бубновый подтянул блок к ногам.

— Зачем нам, Буб?

— Вернуть никогда не поздно.

— Не имеете права!

— Права вспомнил, фонтанчик из тучки? Запас космический пропил?

— Не по понятиям базар! — проскрипел робот последний аргумент, сам не понимая, откуда в нём эта фраза.

— Ух ты, как тебя подготовили там! И в Космосе, значит, по понятиям базарят?

— И там сидят! — Треф поднял вверх большой палец.

— От тюрьмы да от сумы не зарекайся!

— «Опять по пятницам пойдут свидания…», — первый раз в жизни пропел Финк чужим голосом не понимая: — Что это со мной? О чём я?

— Коллектив действует! — глубокомысленно изрёк один, который прежде тасовал колоду.

— Гены режутся, как зубки у новорождённого. Предки твои, значит, тоже сидели на нарах.

— Ничего, обвыкнешь, — успокаивал тот, который с парусом на всю грудь.

— «Не губи себя, малолеточка. Не желай себе звёзды в клеточку…», — пропел другой.

— А ты тоже, Буб, не звезди! Спирта попил на шару, и уже звёздная болезнь светится. Тоже мне — Собчак на тусовке.

— Какой общак? Такого уговора не было.

— А то, если сразу валютой платят.

— А где платят?

— Спирт пил? Спирт — это валюта! Во все времена и при любой власти.

В этот момент над пляжем голос из динамика и голос:

— Моцарт. Свадьба Фигаро… Лучано Паваротти… — Музыка оживила пляж, море и небо.

— Ух, ты! Вольфганг Амадей!

— Знаешь?

— Обижаешь, Треф-ф! Турецкий марш в натуре…

— Куда робот делся?

— Голову я держу, а его нету…

— А голова что?

— Железка какая-то, но металл звёздный, блестит.

— Дай сюда. Смотрящему отнесём, на мусор.

— Я думаю, как этот робот без головы разговаривал? Тело — отдельно, а голова — отдельно.

— А может, голова у него как транзистор: слова из Космоса ловит и шепелявит динамиком.

— Тсс, услышит, что мы догадались…

Финк уменьшился до размеров муравья и притаился. Наблюдает, слушает, думает: «Не понятно». Ему плохо, совсем как человеку. Но школа катера и подводной лодки усвоена, он пытается все замечать и записывать:

Куда я попал? Звёзды в клеточку. Спирт — это валюта. За забором — другая планета… Моцарт — голос Космоса? Смотрящий… Знакомое слово из прошлой жизни…

Финк был рядом с ответом, но блок анализа информации отключился на перезарядку, и додумать свою мысль робот не смог, уползая в песок муравейником. «Только бы меня скорпиончик не поймал в песке», — мелькнула ускользающей змейкой мысль.

Динамик затрясся от треска и кашля, умолк. Тишина.

Катастрофа была совсем близко.

ЧАСТЬ IV. ХАОС

Смотрящий

Смотрящий сидит на пластиковом стуле с прогнутой ножкой, покачивается, говорит громко и весело:

— Видите вы этот город у моря? Я купил его по частям, по домику, по квартирке, по квадратному метру. Купил, чтобы у города был хозяин. Чтобы город не грабили на продажу и не садились на него, простите, задом, как медведь на муравейник. Этажи и сарайчики, витражи-ресторанчики — все оформил на разные паспорта. Паспорт есть? Где — мой, а где — твой? Город — пустой, как картонная упаковка. Город с документами на паспорта и разные возраста… Паспорта важнее денег. Один — на квартиру, другой — на кредит, третий — на другую квартиру, четвертый… Вам это знать зачем? У меня паспортов этих — сотни и тысячи. Значит, я нужен, я даю вам надежду. За паспорт — квартиры, работы, европейские визы, приём у дантиста, карьера артиста, штамп о разводе и именное надгробье. За паспорт — рабочим на складе, лесорубом в Канаде, кульком в целлофане, коробкой в картоне, щебёнкой в бетоне… Дерзай — контрактником в НАТО, охранником депутата. Зарабатывай и плати. Паспорт — билет в будущее! Люди без паспорта — кандидаты в мигранты, эмигранты, беженцы, симулянты, наркопоклонники и даже кандидаты в покойники. Покойник — дело житейское, и паспорт ему каждый день нужен. Без паспорта не принимают. Паспорта нет — замри. Умираешь — паспорт предъяви и верни, куда надо. Для учета. Мне нужны паспорта. Их приносят карманники, управдомы, охранники, полицейские, юристы, аферисты и прочие личности без разбора, иногда они сами без паспортов. Хаос! Даю паспорт — привожу хаос в порядок. Я многим могу помочь. Надо? А власть? Она тоже может, но для неё человек без паспорта — предмет разговора и торга: «Пройдёмте!». А мне — клиенты без ренты, и я их жалею. Потому, что я город купил, как очки в оправе, со всей суетой покупательных правил. Правила придуманы и обозначены. Цены озвучены и оплачены. Людям нужно успеть пожить чуток и чуток порадоваться. Паспорт получил — радуйся. Деньги заработал — радуйся. Меня встретил — пройди мимо и ешь мороженое. За Бога — не могу. За администрацию хаоса — пробую. Со мной не надо становиться в очередь, не надо рассказывать ваши тайны, не надо ждать решения и подписи «зама предглавкомиссии, когда вернётся из отпуска». Если я могу — я делаю просто: бланк, цвет, печать «зампредглав из отпуска», — всё в лучшем виде, за ваши деньги. Хаос — если у вас не хватает средств, хронически. Ужас! Такая игра в бесконечность вокруг стола в кабинете кому-то выгодна. Не пытайтесь понять — кому? Не ищи виновного, не найдёшь вину. Ищи деньги и место в очереди. Очередь — это уже не хаос, а начало учёта.

Не теряйте свой паспорт, господа и граждане. Не доверяйте, не отдавайте в чужие руки, проверяйте, не отходя от кассы. Жизнь с паспортом — это как медовый месяц, когда всё кажется вам розово-нескончаемым. Не заблуждайтесь. Ваш паспорт могут украсть, заменить фотографию, продать другому человеку, а вас не пустить в квартиру, где серебряная ложечка с вашим именем и ваша зарплата на верхней полочке. И никакая на свете власть вас не защитит, потому что без паспорта вы просто «упали с луны». Увы. Каждый мог быть инопланетянином.

Финк наблюдал за Смотрящим издалека, выбирая вариант приблизиться и спросить насчёт головы. Как спросить? «Простите, вам не приносили мою голову, уважаемый? — Или: вы здесь, не спотыкались, случайно, об железку из Космоса — это моя голова. Я лучший… могу, даже, влюбиться…» Как спросить и не обидеть и себя не уронить под возглас: «Ты чего здесь, безголовый, несёшь? Фотография где? Охренел совсем?». Так-то. К Смотрящему тоже подход нужен.

А Смотрящий разговаривал сам с собой, будто вошёл в роль шекспировского короля и репетировал монолог на сцене вселенского мусора:

— Сколько преступлений, историй и частной жизни хранит городская свалка. Монблан покажется вам мягкой кочкой. Оглянитесь! Иные столетия оставили удивительные развалины, ставшие мировыми музеями и достопримечательностями: от Помпеи до Китайской стены… От Пальмиры до Колизея… Мельницы и мосты в небе, минареты и храмы… Таинственные чердаки и подвалы домов, замечательные как планеты, которые открывали и осваивали мальчишки каждого нового поколения. Планеты моего и вашего детства. Помните? Мы все были пилигримы и мечтатели, Колумбы и волшебники! Кем вы стали теперь, хранители доисторических велосипедов на старых балконах? Мастера по ремонту часов с гирьками и кукушкой? Первооткрыватели запылённого чемодана, полного писем, священных как древние рукописи? Увы! Другие времена, как война, прокатились и бросили в мусор и разрушение деревенские улочки, уездные города, пароходы у пристаней, раскрытые настежь ворота гигантского танкодрома — без окон, без людей, без крыши над головой. «После нас — только мусор!» — нацарапано на стене гвоздём. Хаос. Грустно и смешно. Что осталось от целой эпохи? Теперь я хранитель ничейного мусора. Мальчишка, лишившийся собственных слёз.

Я любил этот город. Я любил это море. Я торопился спасти его и купил, как покупают картошку на посадку. Её кушать нельзя, но закопать и ждать нового урожая — можно. Я покупал эти улочки и названия в память о старшине, который выходил по вечерам во двор, ставил на колени трофейный баян и учился играть вальс «На сопках Манчжурии», а у него получался всегда «Последний матрос Севастополь покинул». Что я купил? Я купил странный город, охраняемый и пустой. Без сокровищ на чердаках. Без велосипеда на балконе. С большим шлагбаумом перед морем «Проход строго запрещен! Цена 100 рублей!». О чём можно мечтать теперь?

Смотрящий встает и покачивается, как дерево от ветра.

Город хорошо виден с высоты мусорных гор. Геометрия улиц и высотные паруса современных зданий плотно держат бирюзу бухты, не давая ей расплескаться.

Мощная волна городской свалки поднимается до самого неба. Дымное марево. Запахи свежих нагромождений. Муравейник копающихся в мусоре людей и собак. Тысячи белых чаек хозяйничают среди мусора, кружат в небе белыми кольцами и кричат, кричат… Недалеко от Финка стоит деревянная ёлка — столб с дощечками стрелок: «Улица Азиатская. Украинская. Бывшая инженерная. Рабоче-крестьянская. Молдаванская. Братская. Могилевская. Беспробудная. Улица Авиаторов. Ветеранов. Заслуженный учитель. Город-герой. Улица Трудовое Распутье…»

Финк обомлел: мужчина и женщина, по виду бомжи, сидят у дороги и тихо поют, будто молятся:

Придёт весна — распустится

Садов твоих распутица.

Листом зелёным сбудется

Мечты моей голубица.

А нам с тобою слюбится,

Улыбкой распечалится.

Грачи с небес опустятся,

А в луже лист качается.

Мужчина и женщина идут среди мусора, покачиваясь и поддерживая друг друга.

А мне с тобою песенно,

А мне с тобою весело.

Плывёт дождями улица,

Как будто счастье сбудется…

Финк лихорадочно перебирает в памяти страницы городских справочников: «Деревья на мусоре не растут… Люди без паспорта не поют… Полупьяный бред… Бомжева-тый след… Люди, которых нет…»

Финка напряжён. Глаза привыкают различать подробности: домики, палисадники, ворона скачет по дороге, кот крадётся по куче свежей земли, высыпанной самосвалом. Всюду живёт и шевелится население. По тропинкам и улочкам, протоптанным среди банок, бутылок и целлофановых листьев, плоскими тенями сплющились вереницы торопливых фигур и ленивых собак. Свалка шевелится, как огромный муравейник, звучит своей организованной музыкой — голосов и пространства.

Где-то совсем рядом ожил динамик и бодрый голос объявил: «Музыкальная пауза. Начинаем передачу „В рабочий полдень“… Смех. Простите, мы перепутали время и отстали на тридцать лет… Реклама! Реклама! Рек…»

Тишина. Финк сосредоточился.

Бабушка катила детскую коляску, гружённую красными помидорами, и кричала во все стороны: «Помидоры красные, цены разные, деньги любые, всё, как любили… — лицо её улыбалось, а голос был чист и приятен… — Матрена Ивановна, откуда продукт-та? — Местная фрук-та! Таможня выбросила, а я выпросила. — Выбросила таможня, а есть можно? — Можно, если осторожно. — Гарантия есть-та? — Есть! Лезь, пока я здесь! Не таи лица — я корми-ли-ца. Подходи, народ, на мой огород! Веселись, послушай, витаминчик скушай!»

Смотрящий прислушался и крикнул, не поднимаясь со стула: «Матрёна-едрёна! Сколько там помидора? — Целая фура. — Губа не дура. А кто разрешил? — Я сама — старожил. Зачем пропадать, когда можно продать? Товар грошовый, торгую дешёво. Хочешь — купи, а не хочешь — копи. — Ладно, торгуй. И я помогу. Фруктовая пища — краса ярмарища! Торгуй, нахалка, на то и свалка!»

К Смотрящему подкатывает чёрный джип, из него выходит молодой человек в чёрном костюме нараспашку, с галстуком длинным и живым, как привязанный к шее уж.

— А, господин мэр! — со стула не поднялся, продолжая говорить сидя, — ты, что же это делаешь, авторитетный ты наш?

— А что?

— На город посмотри, а?

Бухта светилась солнцем, изгибалась сиреневым морем за горизонт. Мэр расслабился:

— Красиво…

— Красиво? Разве можно так долго природу испытывать? Сколько ты ещё будешь строить? Берег не выдерживает, грунт ползёт, бухта суживается, как глаз от слезы. Меры не знаешь? Деньги в бетон вгоняешь, а над городом саркофаг строишь? Цветы где? Три парка было — в асфальт закатал. Чему учили? Вокруг города места много — там строить надо.

— Там строить — дорого, дорог нет, коммуникаций нет. Проще — старый город сносить и на его месте строить. Выгодно.

— А мне старые улочки дороги, названия прежние радуют…

— Поменяем улочки на проспекты, а названия — на проекты! Новому городу мусор мешает. Целлофан по небу пакетом летает.

— Так вы уберите! Это же ваш мусор, хозяева?

— Убирать нельзя. Мусор — афиша цивилизации и флаг партии «зелёных».

— Ты меня не сбивай. Канализации нет, и всё в бухту скачивается? Провода над городом гудят и трясутся, холодильники текут, кондиционеры стонут. Почему? Городские котельные грязным мазутом топите? Триста лет город стоял — зачем рушить? В другом месте свой город построй! Понимаешь? Я здесь пацаном рос, один раз даже в телескоп смотрел, в пятом классе, звёзды видел… Беседку над обрывом, зачем сломали — я в ней целовался.

— Ия.

— И ты?

— А теперь я беседку и берег с обрывом продал. Выгодно! Ты купил? Нет, денег пожалел. Дом с башнями не купил — а я его развалил и отель построил. Теперь старую набережную продаю и дома на ней — всё под снос, «бизнес-спорт» строить будем.

— У меня люди на свалке улицы протоптали — земли не даёте. Им что — на Луну лететь?

— Да хоть на Луну. Население в городе ни к чему. Нужны вкладчики и их взносы: на новую канализацию, на энергосети, на капитальный ремонт в перспективе. Такова мировая практика.

— А я на свалке журнальчик нашёл…

— Читать надо не то, что выбрасывают, а то, что рекомендуют. Будем строить столицу мира!

— Нью-Васюки опять, Остапчик?

— Отель строим, как в Майями… Я там учился.

— В отеле? Майями? Индейцы майя дальновиднее были. Один старичок-академик по телевизору объяснял: планета начинает новый геологический период.

— Какой период?

— Не запомнил, как он у них называется, но понял, что от бетонов, фотонов и взрывов плутониевых Земля не выдерживает нагрузки и грозит проломиться, как лёд под крестовыми рыцарями на Чудском озере. Знаешь? Технологии дымоизвержения климат на планете меняют, атмосферу ослабили, того и гляди порвётся оболочка, как не стираная сорочка. Слышал?

— Не пугай. Все просчитано.

— Эх, ты, грамотный. В Бутырку бы тебя года на три, да разве такое желают? Хотя, в тюрьме, тоже бывает полезно. Я здесь, сидя на этом стуле, прочёл, что красивое от природы место на земле надо сохранять красивым. Грек известный сказал. А вблизи моря улицы строить так, чтобы в жару продувались ветром. А города заселяли людьми весело, чтобы вечер звенел голосами и музыкой. Энергетика человеческой улыбки для Земли важнее десяти чубайсо-электростанций. Чтобы окна светились, а не чернели стенами, как у вас в новом городе. Почему дома пустые стоят, знаешь?

— Знаю, конечно, цены высокие. Расчёт на богатую клиентуру. Мы же не можем в ущерб себе продавать.

— Ты для всех нас в ущерб живёшь сейчас. Не задумывался? Польза от тебя есть?

— Мы больше всех строим. Статистику посмотри!

— Воруете больше всех.

— На продажу строим. Кто купит и будет жить — тот и доделает. Дорого продаём? Так это, чтобы богатые люди купили. От богатых и грязи меньше, а доход от них больше.

— А сколько их в мире богатых? А если не купят? Что тогда?

— Город снесём — космодром построим.

— Космодром? Инопланетянин ты наш! Жадность фраера сгубила.

— А вы по фене не выражайтесь.

— Дурак ты, как я посмотрю. Правильно говорят: диплом — за деньги, а ум — от бога.

— Я депутат и… и…

— Не икай, заикой станешь. У меня суд короткий. В город пешком пойдёшь, тебе полезно иногда землю видеть, чтобы не спотыкаться. Понял? Не потому город пустой, что людей нет, а потому, что в таком городе и рожать не хочется, природа у женщины пустотой кричит. Оттого и демография в цивилизации чахнет. Свалка — болезнь заразная. Хоть одно дерево видишь? Нет. Хоть одного ребёнка видишь? Нет. Вот и вред от тебя идет… Эй! — Он присвистнул и показал шофёру в черном джипе, — уезжай! — Машина послушно двинулась.

— Эх, ты, мусор… — вздохнул Смотрящий и отвернулся. Пластмассовое кресло пошатнулось, но устояло. — Ошибся я в тебе. Прости, господи. А таким мальчик умным казался. Олимпиады выигрывал, по-английски говорил, а вырос — перекати-поле. Из всех слов запомнил ты только одно слово «купи». Продажный… — Он встал, опираясь на мощную трость, сделал несколько шагов, сильно хромая, прошептал: «Я — владелец этого города. Я купил его по частям, по домику, по квартирке, по квадратному метру. Купил, чтобы у города был хозяин».

Финк нашёл блок-голову, распиленную на кусочки. Заплакал. Записал для отчета:

Люди разные, будто с разных планет. Почему?

Мою голову распилили и бросили в мусор. Кто?

На Земле нужны паспорт, деньги, беженцы, мэры и дома на продажу. Зачем?

Кто такие бомжи?

Вау? Ау! Где я?

Не понимаю.

Суета

Мелькают кадры земной суеты космического робота. Финк читает объявления о потерях и находках:

…продается старый телевизор на запчасти…

…продается цветной металл, возможно, инопланетного происхождения…

Финк стоит в очереди:

…фото на паспорт. Срочно!

…самые дешёвые паспорта! Действительны на все лица и в любой загранице!

Стоит перед зеркалом, продавщица подает ему шляпу, тесновата, снимает шляпу вместе с головой…

…убегает от полицейского…

…убегает от собак…

…выбирает головные уборы: шляпы, кепки, тюбетейки, сомбреро, бескозырка… Выбрал и надевает шапку-ушанку, а сверху — каску монтажника… бьёт себя по голове кулаком и улыбается…

…сидит в каком-то углу, обхватил голову руками, на полу рассыпаны таблетки «от головной боли»…

…стоит на мосту, смотрит вниз, примеряясь прыгнуть, но вспомнил Петруху на катере — Петруха хохочет и кричит: напейся!..

…сидит перед стойкой бара, рядом садится девочка и улыбается: первый раз? А деньги у тебя есть?..

…прыгает с балкона под крик мужика: убью-у-ах!

Бывшие игроки в карты надевают костюмы. Наколка с парусом ныряет в белую рубашку и застегивается на все пуговицы. Подбородки приподнимаются галстуками, а лица нивелируются под стандарт «администрация». Голоса стали парадно-отточенными:

— Жизнь чиновника, как роль на сцене, не терпит фальши в деталях.

— Не выделяйся из коллектива.

— Торопиться надо. Срок близится.

— Срок — дело откупное!

— Страшнее ревизии катастрофы нет, пусть он других пугает.

Опять чихнул громкоговоритель, и полилась музыка. Борис Аронович рассмеялся:

— Ожил! Моцарт? Турецкий марш? Rondo Alla Turca! Вперед, игроки-чиновники! Надеваем галстуки!

— А все-таки, Борис Аронович! Как этот робот космический без головы обходится? Думает чем?

— Ты головой думаешь, что ли? Голова тебе, чтобы нос дышал и рот открывался. Думать — как я скажу. Закон гравитации Разума устроен вертикально, как любая администрация. Понял? Читай классиков: ты начальник — я дурак, я начальник — ты пиджак! Галстук — дисциплина времени. Демократы распустили галстуки — потеряли власть!

— А всё-таки, шеф, я не знаю, где я настоящий… Телу — галстук, душе — риск картёжный, а вместе?

— Вместе? А я и живу, будто в карты играю. Блеф бывает интереснее выигрыша. На кладбище попадут все, но с радостью — игроки жизни.

Космический робот в тени на автобусной остановке. Люди серьёзны и сосредоточены, каждый второй спрашивает у прохожих: «Как мне тут в крематорий попасть? Прямо? Спасибо. Найду, найду…»

Финк вползает муравьём в кабинет директора кладбища. Директор, похожий на Бориса Ароновича в костюме и галстуке, раскладывает на столе бумаги, достает из карманов и складывает в ящик деньги разного цвета и достоинства. Довольно осматривается по сторонам и поёт: «Я сегодня вам принёс не букеты пышных роз, а зеленёнькие доллары… Доллары! Доллары — светлого мая приве-е-ат…»

Финк говорит громко:

— Здравствуйте, Борис Аронович! Я Финк, лучший робот Вселенной. Вы меня помните?

Хозяин кабинета испуганно оглядывает стол, подоконник, подлокотник кресла, заглядывает под стол…

— Ты где? Что тебе надо?

— Мне нужна голова ваша на пару минут, буквально. Без вашей головы я не могу быстро отремонтировать мою. Пожалуйста.

— А как же я? Вдруг кто-то войдёт?

— Никто не войдёт и никто не увидит. А вам самому какая разница: с головой вы или без?

— Мне план выполнять надо. Видишь, на этих стендах и графиках всё наглядно: цех столярный… Цех цветочный… Цех землекопательный… Гранитный… Элитный… Все выполняют план… В крематории всё, как у людей, для людей и для общества…

— Спасибо, господин директор. Получите свою голову. Вы очень мне помогли. — В кресле напротив усаживается довольный собой робот Финк. — Поправьте голову, господин директор. Видите, никто и не заметил. Я научился это делать быстро, уж очень часто бьют по голове. Учусь.

— A-а! И вам голова нужна?

— Нужна. Только не триста граммов вещества, а энергия «над головой», как облачко — это живёт душа. Душа есть у дерева, у травы, у Космоса.

— Мы и сами читали: «Дерево без души — дрова, трава без души — сено, а человек без души — труп». Читали. Ничего нового, господин инопланетянин. От нас-то что нужно?

— Космосу нужны не вы, земляне, а ваше рисковоигривое «над головой!».

Борис Аронович суетливо ощупывает голову, поправляет причёску, трогает уши, шепчет:

— Вы с ума сошли! Что вы себе позволяете? А ещё из Космоса, космический Разум… Нахал вы, эксплуататор, похититель моей энергетики. А мне думать надо.

— О чём?

— Крематорий не успевает совершенствовать сервис. Мы обслуживаем только в рабочее время, а времени не хватает. Родственники сидят и наблюдают процесс возгорания тела, чтобы забрать прах ещё тёплым… Чтобы точно умершего родственника. А у нас очередь. Мы не успеваем. Не выгодно печь останавливать и выгребать отдельно и каждого…

— А что говорит начальство?

Раздается звонок телефона. Борис Аронович вытягивается по стойке «смирно» и слушает голос, усиленный динамиком на столе:

— Вы решили, как будете увеличивать темп обработки клиентов?

— Да, господин Председатель. Есть предложение не останавливать процесс и выдавать урны с общим прахом, вчерашние и ночные, скорость обработки вырастет раз в пять-восемь. Но есть проблема…

— Какая проблема?

— Душа потеряется…

— Грех — дело небесное: бог разберётся, душа найдётся. А процесс — дело земное и денежное, задерживать не позволительно. Топите, уважаемый, ваши печи… Полный вперёд!

Финк падает в обморок и теряет голову. Ему кажется или он видит на самом деле: мужчина и женщина бредут по бесконечной дороге. «Кто вы? — Не знаем. — Откуда? — Не помним. — Куда?» — Улыбаются, молча, и тихо поют:

Наши души летят облаками и клонами.

Ветер клонит деревья земными поклонами.

Льются слёзы дождями, ручьями и реками.

Мы так трудно идём и кричим человеками:

Положите на Землю меня поскорее,

Я душою её обниму и согрею.

Паспорта, словно листья и мусор ненужный,

Где-то сжалась душа, как ребёнок от стужи…

Положите на Землю меня поскорее,

Я всем сердцем её обниму и согрею.

Консультант

Индустрий в строгом костюме с бейджиком на шее: «Индустрий Львович Сидоров-Иванов, ведущий менеджер перспективных Проектов…»

Над ним лист формата «А-4» и текст: «Консультирую бесплатно молодых и наглых. Может, станет кто из вас властью самой главной?!»

Перед консультантом сидит «молодой во власть», трое других за длинным столом слушают и переживают.

— Ну, молодой человек, в чём проблема?

— Отец подарил мне сад фруктовый и виноградник.

— Отец ваш аграрий?

— Нет. Отец мой всё выиграл в карты. Ему агробизнес не нужен. Он мне подарил. А я только начинаю, учусь ещё.

— На агрария?

— Нет, на парикмахера. Женским мастером буду. Что мне с садом прикажете?

— Серьёзный вопрос. Продайте?

— Папа подарил с условием — бизнес надо оставить в семье. А зачем мне лопата садовая? Мне пальцы беречь надо. Но бизнес должен приносить доход.

— Резонно. Сад требует внимания и заботы, виноградники любят руки, а это — расходы и люди, люди и расходы на них. Зачем? Составьте фиктивную справку: «Сад вымерз и требует замены. Виноградник заражен филлоксерой и его необходимо заменить молодыми посадками. Требуется бюджетная помощь». Отнесёте в банк. Договоритесь о доле Председателя. Получите ссуду на пять лет. Пять лет будете подтверждать в письменном виде, что все заменили молодыми побегами. Бюджетное финансирование вам гарантировано. Вот и доход ваш. На целые пять лет.

— Почему только на пять?

— Вы не просто бездельник, а наглый бездельник, молодой человек.

— Я — практичный. Пять лет я могу брать деньги в банке и делать причёски девочкам?

Консультант сделал большие глаза. Длинноволосый с узлом на макушке пояснил:

— Еврей говорит: если бы я был царём, то я бы жил даже лучше, чем царь. Я бы ещё и шил.

— А хохол говорит: коли б я був царём, то украв бы сто рублив и утёк, — рассмеялся розовый.

Консультант вздохнул и продолжил:

— Верно. Молодой сад, молодой виноградник… могут дать первый сбор только после пяти лет. Понятно? Если вы захотите и впредь не собирать урожай — повторите идею со справками, банком и выкорчёвыванием… Все понятно?

— А если он захочет торговать вином? — спросил кругленький, розовый и с брюшком.

— У вас есть винодельня?

— Папа выиграет, — вмешался длинноволосый.

— Талантливый папа.

— Он известный игрок в преферанс и директор одной компании, — улыбнулся розовый.

— Настоящий директор? Из прошлой жизни?

— Нет, ему карточный долг отдали креслом почетного наблюдателя, — пояснил парикмахер.

— Понимаю. Но тогда подозреваю, что у папы уже есть и справка о филлоксере, и счета на оплату выкорчевывания, закупку саженцев и прочие расходы на пять лет вперёд, и ссуды бюджетные он уже получил и потратил. Но! Будет заводик — крутите вино порошковое, сейчас многие делают. Порошок покупают в Европе вагонами или автоцистернами. Виноградники, формально, у вас есть, банк в доле, какие проблемы? За садом-виноградником ухаживать не надо, урожай собирать не надо, работникам платить не надо…

— Здорово! Сколько я должен?

— Денег не надо. Самому интересно — заманчивый ход вокруг бюджета. Будет вино, настоящее, не порошковое — угостите.

— Обязательно. Я ваш должник.

Он поднялся и пошел к двери. Молодые на задних местах тоже поднялись на выход.

— Вы куда? У вас были свои вопросы?

— Бесплатная консультация — потеря времени, блин. Поищем другого умного, — сказал розовый, не улыбнувшись.

— Бесплатный совет ничего не стоит, в натуре, — развел руками «бородка клинышком».

— Присядьте, голубчики. Я не задержу долго.

Они, включая и «виноградаря», сели, ухмыляясь и перемигиваясь.

— Да будет известно вам, что деньги скоро закончатся.

— У кого? — рассмеялся длинноволосый. — У тебя? — засмеялись все.

— Вы ведь историю учили? На смену работорговле пришло время аграриев, на смену аграриям — век индустрии, дальше — банковский капитализм… А дальше что? Чем сменился капитализм? Ну, как в культуре художественного модернизма?

— Ты чего, самый умный?

— Ну, вспомните!

— Пост… пост-модерн… изм? — начал «парикмахер с виноградником».

— Правильно. Значит, у нас будет «пост-капитализм»? Значит, конец всем деньгам.

— Ничего это не значит. Доллары не закончатся никогда.

— Зато войны и революции начинаются. Кризис. Интерес к информации станет важнее вещей и денег. Это как информация о ставках на скачках, понятно?

— Не пугай, консультант. Пуганы, — сказал розовый и закрыл глаза, будто уснул.

— На смену цивилизации денег придет цивилизация знаний и интересов. Интерес овладеет миром.

— Не заливай, да?

— Деньги чем заменить можно?

— А ты подумай, парикмахер с виноградником? Почему ты на агронома не учишься?

— Мне нравится волосатых брить на лысо, а лысым завивать пушок и красить усики.

— А что больше денег даст: винный бизнес или прически делать?

— Дураку понятно: волосатых — половина, а пьют — все. Ха! — рассмеялся АгрО-сын.

— Значит, тебе интерес важен?

— Так он, может быть, и вино будет делать и шиньон плести? — вмешался молчаливый слушатель с дальнего места.

— Не возражаю. Я тоже до пяти работаю за деньги, а после пяти консультирую, мне интересно. Вам интересно?

— Врёшь! — возмутился «бородка-клинышек». — Сейчас посмотрю на компе про твой пост капитализм без денег…

— А ты сколько времени в сутки на компе сидишь?

— Днём — часов десять и ночью часов пять ещё.

— Ого! Платят за пятнадцать часов?

— Нет. Платят за восемь, остальное — мне интересно.

— Вот! Сам и сказал: семь часов в сутки ты пашешь бесплатно за то, что тебе интересно. Цивилизация знаний тебя увлекла уже. Ты уже её верный ходок не за деньги, а за информацию. Верно?

Молодые переглянулись и рассмеялись:

— Ты просто поймал на голимом факте — не типично и ловко, как фокус в цирке.

— Потеряют деньги вес — проживу на интерес, — запел хвостатый.

— Интересно будет видеть олигарха в голом виде…

— Интерес на интерес — доллар пал и не воскрес, — продолжил «клинышек».

— Кто — король, кто — королева, где юань и польский лева?

— Без финансо-интереса замолчала даже пресса, — закончил «клинышек».

— Э-а, вам палец в рот не клади, — улыбнулся консультант, — это мне нравится. А то, я думал, вам всё безразлично, утонули уши в информационной луже.

— Вы это о чём, Индустрий Львович? — Поднялся незнакомец с дальней парты.

— Я о потоке информации и человеке в нём. Поток этот так разбавлен сейчас псевдо реальностью и искажениями фактов, что сам «сэр-разбавитель» не разберёт. Даже термин такой появился в СМИ — «симуляция», попросту сказать — ложь. Ложь политиков и финансистов перемалывает человеческую массу на фарш… Фарш апатии и инерции, безверия и равнодушия. Ложная информация уводит людей в мир безнравственных отношений и сомнительных ценностей. Ваше внимание отвлечено и теряется. — Индустрий Львович стал похож на себя — мальчика, наивного и увлеченного. — Должен сказать, чтобы стало понятно, что к началу XXI века поток новой информации в мире стал ежегодно удваиваться. Сеть Интернета всасывает без разбора, как губка, чистое с грязным. Стало очевидно, что психика современного человека этого не выдержит. Она разрушается физически, как слух гаснет от близкого нарастания децибел. Буквально, произошло информационное отравление. Общество смертельно укушено. Продолжать?

Индустрий Львович сделал паузу и взглянул на аудиторию — они смотрели и слушали.

— А разве СМИ могут заставить думать всех одинаково? Консультант подумал и ответил:

— Нет, конечно. Но ещё в 70-е годы в СМИ появилась, так называемая «концепция повестки дня», которая дала чёткий сигнал журналистам и режиссерам: «пресса не может заставить людей думать определенным образом, но может подсказать, о чём думать и в чём сомневаться…». Например, возможно, это — неправда, возможно, это война, возможно, это беженцы. Монтаж откровенной лжи и документов сомнительного происхождения создает разрушительную мозаику отрывочного восприятия. Ее так и назвали — мозаичная культура.

— Почему разрушительную?

— Потому что она провоцирует переход к случайному, разрозненному восприятию. Будто стоите перед зеркалом, а зеркало начинает дробиться тысячью трещинок, и ваше собственное лицо становится чужим. Рассыпается картина привычных ценностей. Результат? Закат гуманитарной культуры, потеря идей и привязанностей. Вплоть до дружеских. Направленный взрыв ложной информации детонирует взрыв…

— Какой взрыв?

— Человеческого безмолвия. Почти ядерный. А может быть, в тысячу раз страшнее.

Индустрий Львович умолк, оглядывая аудиторию. Тон молодых людей вдруг изменился. «Агро-парикмахер» поднял руку, как в классе:

— А можно вопрос?

— Пожалуйста, — консультант вытер лоб платком.

— Я извиняюсь, то есть, извините, а можно не скромный вопрос?

— Да, можно.

— А ваши друзья — какие они? Они тоже так думают?

— В каком смысле?

— Ну, что денег не будет, и все такое. Про интерес и лже-правду? Интересы ведь тоже бывают разные.

— Видите ли… — Он вздохнул и улыбнулся. — У меня есть пара друзей, директора больших предприятий, работают круглосуточно. А минута им выпадет — пропадут дня на три, как в колодец нырнут.

— А на самом деле?

— В преферанс рубятся. Знаете, что такое преферанс?

— Кто не рискует, тот не спит с королевой! — Громко прокричали все вместе.

— О! Да вы эрудиты! Мозга, как говорит один мой знакомый.

— Мы — хорошие… Если нас постричь и причесать.

— Понимаю. Так и мои друзья. На работе — приличные, за карточным столом — босяки. Есть ещё генерал, настоящий, в карты не садится, бегает с лейтенантами и правнуком в пейнтбол — краской по лицам стреляют…

— Молодой?

— Лет под шестьдесят.

— Годится! — заулыбался розовый и стал совсем взрослым. — Нам они не конкуренты, не помеха.

— Нафталин. Наверное, под героев старого кино одеваются, наколки пиратов и зэков себе рисуют? Шляпы ковбоев? Утомился морально — отдохни аморально?

— Когда жён нет рядом…

— Как догадались?

— Я таких каждый день стригу, гы-ыыы.

— Не интересна им их работа и жизнь при ней. Разуверились и потерялись. Говорил я вам, что поток лжи из ТВ разрушает веру и душу. ТВ можно выключить. А себя куда денешь? Как спрятать святое в себе.

— Святое? Оно ещё у кого-то есть?

— А если есть, зачем прятать? Не понимаю. — Волосатый поправил свой хвост, как девочка.

— А у вас, сэр, есть что прятать? — «Клинышек» ухмыльнулся.

— Глубоко-глубоко в себе? — подстегнул волосатый и откинулся на стуле, ожидая ответа.

— Трудный вопрос. В детстве — было. Детство — самое честное время. Всё я мог. Я мог создать мир, которого ещё не было. Но я побоялся быть «не таким, как все». Я сделал вид, что полюбил вещи: джинсы, плащик, «Спидола» в руке… Я изобретал способы делать деньги, изображал из себя любителя икры и шампанского. И теперь я такой же, как все. А может быть, хуже. Мои последние изобретения — вино без виноградника, город без людей, сад без цветов. Я — фарш. Робот. Инопланетянин без головы.

Индустрий Львович посмотрел на присутствующих и сказал неожиданно:

— Ещё древние греки говорили, что победы приносит коллективный Дух. Дух города, дух Родины. Полководцам ставили бюсты, героям — статуи, победам — триумфальные арки, а всей Греции — общий Праздник. Общий праздник бывает важнее всех дел. А мы потеряли Дух.

— Хотите сказать, есть что-то общее? В воздухе? В городе? — Они засмеялись, по-разному, но вместе.

— Как мелодия? Праздник? День Победы?

— Может быть. Один нейрохирург сказал просто: я вскрыл тысячи черепов, спасая жизни, но разума и совести я там не видел… — Стало тихо. — Простите меня, что принял вас за других. Я и сам, оказалось фрукт тот ещё… Консультация была обоюдной, в некотором смысле. — Он помолчал и продолжил. — Всё-таки, важно, повторяю по теме: деньги уйдут. Вещи перестанут быть главными в ряду необходимого человеку. Сформируется новая система ценностей: не вещи, а технологии, не стены с крышами, а идеи, не политика партий, а здравый смысл поколений. Когда? Может быть, с вашего поколения начиная?

— Жизнь меняется? — длинный поправил хвост.

— Жизнь, мне кажется, такой океан, в котором главный поток — течение Разума, от фантазий до новых Галактик, от речки с камышом до музыки во Вселенной… Простите, а куда у нас делся тот, с последнего ряда? Никто не заметил? Кого-то он мне напомнил… Очень напомнил.

Финк шёл по улице и улыбался: Индустрий его не узнал. Роботу понравился хвост на голове у «длинного»: в Космосе такого нет. Голова работала, как часы. Финк вспомнил про ум и совесть в мозгах и ухмыльнулся: откуда им там быть, в трёхстах граммах материи? Для высшего Разума есть вечный Космос!

ЧАСТЬ V. ЖИЗНЕУТВЕРЖДАЮЩАЯ

Внук

Индустрий вернулся домой поздно, но в коридоре его встретил внук.

— А, дедуля! Я тебя весь вечер жду. Ты нужен мне, как всегда.

— Да? Что за проблема, внук? Как дела в садике?

— Володенька, внучек, дай дедушке переодеться и поужинать, — вмешалась бабушка. Гуль тоже вертелся рядом и мешал, пытаясь завладеть вниманием.

— Гуль, не мешай дедушке. Я его первый ждал.

Все вместе — дед, внук, собака — двигались из прихожей в комнату, из комнаты в ванную, оттуда на кухню, из кухни в комнату. И все это время младший фантазёр рассказывал старшему, спрашивал и советовался:

— Мне надо было построить подводную лодку. Такую, чтобы она погружалась. Я решил сделать её из банки.

— Консервной? — спросил дед.

— Что ты говоришь? Неужели ты не понимаешь, что подводная лодка длинная. Нужна не банка из-под шпротов, а пивная или из-под пепси-колы.

— А может, ты подводного робота делаешь? Как краб, представляешь?

— Я, вообще-то, подумаю. Я ведь, что угодно могу сконструировать, верно?

— Не сомневаюсь. Бабуля, ты слышала?

— Слышала, слышала…

— Консервную тоже можно, но как я шпроты из неё вытащу? Она же должна быть целая, но пустая, чтобы балласт принимала. Понимаешь.

— Балласт? Это другое дело. А откуда ты про балласт узнал?

— Это просто. Открыл энциклопедию, страница 102 — «Подводные лодки и роботы», там всё нарисовано. Я бабулю попросил — она пепси-колу купила и через маленькую дырочку перелила себе, а мне отдала банку пустую. Я всё сделал, как на рисунке: написал название — «Акула». На рисунке, вообще-то, были другие буквы, ноя написал «Акула». Это не по-книжному, так интереснее. Нарисовал улыбку и зубы, прилепил надстройку из пластилина. А чтобы не переворачивалась, как ты учил, прилепил внизу киль из напильника. Опустил в таз с водой и начал испытывать на погружение.

— А как же балластный приёмник?

— Конечно, дедуля. Я же — конструктор. Я сделал отверстие. Лодка стала принимать балласт и должна погружаться.

— И не погружается, да?

— Чуть-чуть, дедуля. Почему?

— А ты вспомни в кино про подводную лодку капитана Немо, как лодка шипела, когда погружалась…

— А, понял. Воздух выходить должен. Сейчас сделаю.

— Помочь?

— Я сам. Иди, ужинай, дед.

Индустрий Львович ушёл на кухню. Поужинал, удивился тишине и зашёл в ванную. Внук сидел на стульчике и плакал. «Акула» лежала на дне тазика и улыбалась, подмигивая. Гуль сидел рядом и сочувственно молчал.

— Утонула? Спасай. Удали балласт и возвращай на завод, будем разбираться и ремонтировать.

— Я знаю, что надо было сделать, но я не знаю как?

— Спасай. Сначала спасай.

— У меня нет корабля-спасателя.

— А ты кран спасательный подгони к берегу и опускай специальный манипулятор…

— Я сам знаю, только бабушка запретила руки мочить.

— И что будем делать?

— А ты бабушку отвлеки. Женщинам нельзя присутствовать при таких операциях. Они — слабонервные, и примета плохая.

— Задачу понял, начинаю маневр. — Дед удалился к бабушке.

Прошло несколько минут.

— Дедуля, я понял ошибку. Через перископ ушёл весь воздух из главного корпуса и лодка затонула. А как же мне балластные отсеки сделать? Или надо было перископ не делать? Я же сам конструктор. Обидно. Герметичность корпуса нарушил. Я, конечно, могу перископ убрать и корпус заклеить, а как воздух из системы стравливать?

— Ты же конструктор, думай.

— Я думал, дед.

— И что придумал?

— Я решил обратиться за консультацией к главному специалисту.

— А главный специалист сейчас только отужинал и уехал в санаторий. Что делать?

— А я объявляю конкурс на лучшую конструкторскую разработку. Для молодых специалистов.

— У тебя есть молодые специалисты?

— Ты будешь молодой и талантливый специалист. Тебе очень надо себя проявить.

— Почему это?

— Потому что мы с этой подводной лодкой полетим с тобой в Красное море Марса, будем искать там новую цивилизацию.

— Да? Тогда придётся постараться. Верно, Гуль? — Гуль дипломатично закрыл глаза и потёрся носом под рукой, показывая, на чьей он стороне. Дед понял и продолжал серьёзно. — Есть два варианта, друзья мои. Первый: герметизируем отверстие перископа и делаем несколько точечных отверстий ниже главной палубы, по бортам, с таким расчетом, чтобы запаса воздуха под палубой осталось достаточно для минимальной плавучести. Как идея?

— А я предлагаю оставить перископ, как и было, но сделать две рубки, в носу и в корме, чтобы удерживали горизонт. Но рубки сделаем полыми, с запасом воздуха для минимальной плавучести. Могу я сделать две рубки?

— Ты конструктор — ты всё можешь. Решение правильное. А у меня, Володенька, ещё вариант есть.

— А у меня, дедуля, тоже. Сказать?

— Говори?

— Я возьму две или три шариковых ручки. Разберу их, оставлю только пластиковые трубочки, которые герметично по торцам заклею, чтобы они стали плавучими, и просуну внутрь корпуса. Корпус наполнится водой и погрузится, а трубочки станут воздушной системой и будут поддерживать нейтральную непотопляемость. Можно?

— Все гениальное просто. Ай, да внук Вовка! Где ты только этих слов поднахватался — «балласт», «непотопляемость»?

— Что, уел тебя молодой фантаст? — спросила бабушка из другой комнаты.

— Да. — Индустрий Львович вдруг понял, что случилось непоправимое. Он встал и вышел к жене: что-то меня сегодня молодые обходить начали.

— Звонок…

— Кто-то звонит? Пришёл кто-то?

— Дедушка, никто не звонит.

— Я же слышу, бабушка сказала: звонок…

— Это тебе. — Бабушка вошла и показала пальцем на голову. — Тебе, дед, звонок: думай! Про белую юбку помнишь? Я уже купила сегодня. Но ты, всё равно, должен мне. Догадываешься? — она развернулась и вышла.

— Дед, ты догадываешься? — спросил внук шепотом.

— Догадываюсь, дружок мой. — Хе-хе.

— Хе-хе, — улыбнулся внук. Гуль тоже улыбнулся, показав язык и два ряда зубов.

— Дед, а почему в энциклопедии написано, что два глаза показывают расстояние? Что — сколько метров? Как на спидометре в машине? — Он прищурил один глаз, затем другой. — Я что-то никаких цифр не вижу…

— А ты закрой один глаз и попробуй пройти по линии или взять рукой стакан, или дотронуться до кончика своего носа… Труднее? Кормил с бабушкой чаек на море? Видел, как они падают с неба за крошками и над самой водой зависают? Вот если им один глаз прикрыть…

— Как пирату? Чёрной повязкой?

— Примерно. То птица не сможет остановить полёт в сантиметрах от крошки и промахнётся.

— Промахнётся? Почему?

— Два глаза помогают оценить расстояние. Как мы с тобой, когда вдвоём, можем придумать такое замечательное… что-нибудь…

— Открытие? Солнце? Утро в лесу и с птицами? Да?

— Или упросить бабушку дать нам чего-нибудь вкусненького, а?

— Урра, дедуля! Я придумал: пусть у нас будет с тобой одна голова.

— А как же, когда я на работе, а ты в садике? Голова наша, где будет?

— Ты не понял, дед! — Он стал хлопать ладошками по своей голове, будто подгонял мысль. — Голова — это уши и нос, ну, и глаза, конечно. Но ведь уши не думают? Что у нас думает? Не уши ведь? И не волосы…

— А что же у нас думает?

— Ну, не знаю. — Внук развёл руками по сторонам, втянул головку в тонкие плечики, шевельнул худенькими лопатками, словно крылышками, несколько раз вздохнул глубоко, и сказал. — Это, наверное, такое, что даже, когда мы в разных комнатах, то думаем одинаково. Вот.

Индустрий Львович обнимает внука, прижимает к груди. — Это называется «семья», Володенька.

— А какая бывает семья? — он начинает загибать пальчики: семья — папа и мама, и ты и бабуля, и я… А ещё?

— Семья друзей… Конструкторов… Семья народов…

— Разве бывает такая семья?

— Конечно. Как облачко.

— А тогда — всех, всех, всех, кто живёт на земле? Дедуля! Они же могут думать одинаково, как муравьи, когда муравейник строят? А где у муравьёв мозг? Муравьи чем думают? Лапами? Усиками? Ты чего молчишь, дед?

— Задумался. Муравья вспомнил, — произнес Индустрий Львович.

— Какого муравья?

— Которого я придумал.

— А знаешь, где я купила белую юбку? Никогда не догадаешься… — громко сказала бабушка, мелькнув и пропав в проёме двери…

— Извини, внучек, пойду-ка я в душ…

— Трудный день, дедуля? — внук вздохнул. — Я знаю, это бывает… Только ты не отключай наше облачко, ладно? Я тебе ещё что-то придумаю… и пошлю тайной почтой… Тсс. Никому об этом…

Город ждёт Финка

Весну развлекла новость: в городе ожидается Посланец Вселенной — космический робот, воспитанный, возраста неопределённого, намерений необузданных, может быть. Вариант Хлестакова, Дон Жуана и капитана Грея в одном флаконе, весь в звёздах Космоса, как тореадор в красном золоте. Хотя ни один репортёр ещё не нашёл его, никаких официальных сообщений не поступало, но слухи ползли и множились.

Женщины сходили с ума и крутили бедрами кольца соблазнов, безумно желая стать «Мисс Посланница» и улететь куда угодно, где «всё есть!». Сами себе удивляясь. Весна!

Мужчины отчаянно пересчитывали деньги как в последний раз и затягивали на горле галстуки типа «ты меня знаешь?», желая произвести впечатление. Чем-нибудь.

Чемпион ринга дрался с тенью виртуального противника, но тень не падала.

Интернет продавал вопросы, которые Звёздный робот мог бы задать, и ответы на них, как билеты на экзамен в пространство.

Губернатор подбирал ремень, чтобы втянуть живот и не задохнуться. Пожарники примеряли костюмы с золотыми пуговицами и фуражками типа «аля-козырёк». Кто-то предлагал проект гигантского светофора для космических кораблей и искал спонсоров.

Прошли две недели. Ожидание утомило. Здоровье и деньги поистратились. К счастью, пошли дожди, и город притих. Нет, он продолжал жить, но проще, по-нашему, обыденно и душевно. Робот-Ревизор, поговаривали, попал не на ту орбиту и «застрял в обществе нелёгкого поведения». Женщины ему тайно сочувствовали, но ждать не собирались.

Жизнь на Земле и в Космосе все-таки разная: пожилым — вечная, молодым — праздная.

Ночь. Одинокая женщина идёт по яркой улице в поисках своего мужа…

— Мужа не видели?.. Мальчики! Мужа не видели?.. — Мы девочки, мама… — Девушка! Барменша! Мужика… — Где я тебе мужика в четыре часа утра найду! Совсем ошалела тётка…

Женщина заходила в круглосуточные магазины и бары, расспрашивала загулявших клиентов и усталых работников.

Ночь шла на убыль. Первые утренние «ходоки» уже потянулись по улицам походкой счастливцев, чей день начинается беглым поцелуем и женским шёпотом: «Уходи уже, неугомонный ты мой… Рассвет скоро». Есть женщины, которые встречают рассвет правильно.

Финк, лучший робот Вселенной, сидел на корточках в тени брызгающих остатками дождя сосен и боялся высунуться под свет фонаря — он был без головы. И в этом заключалась проблема… Накинув на плечи пиджак «пирамидкой», чтобы никого не пугать пустотой выше шеи, Финк прислушивался к разговору двух задержавшихся на ночном празднике:

— Беня! Видите шрам на лбу? Любовь. Сковородкой стукнула. Виноват сам! Перепутал место в объятиях… А свято место, как известно…

— Голову ты потерял… Го-ло-ву! — один стучал пальцем по лбу другого.

— И я, потерял голову… — Финк прикрывался открытой ладонью. Двое посмотрели из темноты, посочувствовали:

— Вот это фингал, — прохрипел первый. — Головы не видно! Совсем!

— Совсем, — согласился Финк.

— За неделю пройдет, — резюмировал второй.

— Приезжий? — спросил первый.

— Прилетел, — ответил Финк, немного подумав.

— За-ле-тел ты, брат залётный.

— Я — космический.

— Поможем, — добавил второй, уверенно.

Финк почувствовал интерес и сочувствие. Совет был необходим. Он решил рассказать всё.

— Я робот. Получил задание Центра: войти в контакт с женщиной. Я пошёл по ближайшему адресу, какой мне из Космоса дали…

Двое повернулись к нему с любопытством:

— Колоритно начал, молодец!

— Постой! Ты не тот ли, которого в мэрии ждут?

— Кто меня ждёт?

— Пожарники с пуговицами, и мэр с пузом, ха-ха-ха… Робот не понял иронии и продолжал:

— Я двери открыл и вхожу к ней.

— А ключ, где взял?

— Зачем мне ключ? Я же — робот… Из Космоса.

— Звездолёт? Через форточку? Ну, ты и врун…

— А дальше?

— Вошёл. Она бельё гладила.

— Ты подумал, что и тебя погладит?

Оба смеются, но Финку совсем не смешно. Он их не понимает, продолжает своё:

— Задание у меня простое было. «Здравствуйте», — говорю. Она поворачивается ко мне:

— Ты как вошёл?

— Через дверь.

— Я, что ли, на замок не закрыла? Ты кто?

— Я Финк. Лучший робот Вселенной. Я могу даже влюбиться…

— Не подходи! Без боя не дамся. Кричать буду.

— Я робот…

— Сейчас муж с работы придёт, он тебя так уробит… Робот-хобот!

— Я…

— Стой на месте! Как врежу по лбу…

— У меня голова электронная…

— Не шевелись!

— У меня задание Центра — войти в контакт с женщиной…

— Контакт?!

— Блестящий утюг опускается мне на голову. Так и зашипела моя электроника. Я поднимаю руки, отвинчиваю голову, как водолазный шлем, опускаю голову в сумку, стоящую у ног. Достаю из сумки запасной блок. Устанавливаю на плечи.

— Не бейте меня по голове, пожалуйста. У меня запасных блоков по одному. Иначе, мне долго придется заниматься ремонтом… А я… Но женщина не дала мне закончить речь. Утюг был горячий, а сковорода оказалась тяжёлая… Теперь я без головы…

— Она что же и скорую помощь тебе не вызвала?

— Я же робот, космический. Объясняю вам…

— Хороший мужик, видать, но сильно ударенный. Женщина — это такой инструмент!

— С утюгом или сковородкой — бомба!

— Мне контакт нужен, — сказал Финк обреченно, — с женщиной.

— Он на что намекает, Беня?

— Пойдем от греха. Прости, друг. Не по пути нам.

— Контакт тебе в лоб…

Оба поднялись и ушли. Финк остался один под соснами. Звёзд не было видно, половина неба поблекла, связь с Центром пропала. Стал накрапывать дождь. Надо было искать убежище. Где-то рядом, как пластинка, крутился голос:

— Люди! Мужика не видели? — Без головы? — Я тебя про голову спрашиваю? Мужика не видел? — Где я тебе… Они все теперь безголовые… Весна! Был один. Говорил — из Космоса. — Да хоть из Америки, лишь бы не гей… — Гей отсюда! Накаркаешь… — Мальчики, мужика не видели? — Мы не мальчики, тетка, мы опять девочки. — Что же вы, девочки? Грех вам… — Жить хочется, тетенька. А не с кем… — Перевелись мужики, прости господи… — Она пошла дальше, бормоча под нос: «Я же просила тебя. Я простила тебя. Пельмени в холодильнике лежат, как ты любишь… Самогоночка есть, вместе и выпьем…»

Деревянный звездолёт

Дождь усиливался. Финк увидел приоткрытую дверь и проскользнул внутрь. Было темно и, судя по зазвеневшим бутылкам, здесь хранили винную тару. Сладковатый аромат медленно погружал загнанное обстоятельствами тело в сон фантазий.

Финк устало опустился на пластмассовый ящик. Сумку с запчастями поставил рядом. Расслабился как человек.

Прошло минут пять-десять. Снаружи послышались быстрые шаги и крики: «Вот она! Не уйдет… Как мышку её! Как мышку… Загоняй куколку!» Рефлексы Робота отработали внутреннюю команду: «Встань! Оцени обстановку… Трое парней за девчонкой гонятся…».

Финк вспомнил пляж и маленькую принцессу на фото — девочка наклонилась к букету цветов, нюхает или пьёт аромат, как бабочка…

Робот превратился в мужика с хрипловатым голосом и пиджаком над головой:

— Ребята, стойте!

— Тебе чего? Хочешь проблем?

— Девочку не трогайте…

— Мы сейчас и тебя рядом с ней уроем!

— Мужчины так себя не ведут: бить девочку, нападать трое на одного…

— Учить будешь? Ты с какой звезды к нам свалился?

— Женщину бить нельзя, обиженного надо защищать, трое на одного — это не честно, запрещено Правилами…

— А мы их купили: правила, женщину и этот вечер. Проси прощения, дядя! Вали на колени! У нас свое правило-правило, — нож приставили к животу, остро…

Финк торопил Вселенную: «Центр!.. Центр! Ответь Финку! Что я должен делать? Я ведь не имею права вмешиваться? Разве роботы могут быть против людей? Разве человек способен бить женщину? Разве люди не ценят жизнь! Что они берегут? Может, это не люди?.. Я робот… Я не могу мешать человеку… Я должен защищать человека! От кого? Алло-а, Центр!».

Вселенная молчала.

Финк встал и ударил… Двое побежали в обратную сторону, один остался лежать, девчонка в коротенькой белой юбке и кожаной курточке запуганно дрожала и рыдала в объятиях безголового и мешала ему оценить обстановку. Отсутствие головы включило Программу естественных реакций. Программа подстроилась под голос суетливой тетки, откуда ни возьмись появившейся:

— За мной бегите! Оставаться нельзя. За мной! — Она подхватила за руку девчонку. Скомандовала Финку: «Чего замер как памятник! Слышишь — полиция рядом?!»

Финк услышал свистки, визг тормозов и топот по тротуару.

— Беги за нами!

И он побежал за женщиной и девчонкой. «Почему мы должны убегать?» — спрашивал Финк у Центра. Часточасто гудели гудки: занято… занято…

Финк крикнул женщине:

— Почему убегаем?

Она рассмеялась:

— Потому что этот город достался уродам.

— Как достался?

— Одни продали, а другие купили.

— А полиция?

— Полицию тоже продали…

— Полиция должна защищать людей…

— Она давно забыла, кому должна…

— А мы?

— Кто нас спрашивает? Мужичо-ок! Топай чаще, пиджачо-ок!

Женщина была местная, шустрая и бывалая. Девчонка в юбке от свиста полиции и голоса в микрофон: «Немедленно остановиться!» — рванула в сторону, будто испугалась ещё больше, выскочила на узенькую улицу с разворачивающимся такси. Секунда! Впрыгнула внутрь машины, хлопнув дверью и крикнув водителю: «Жми!» Жёлтый зверь с шашечками испарился, как истребитель на взлёте.

Финк плохо соображал, топал за женщиной, которая крепко держала его за руку. Дома раздвинулись, пропустив меж собой заборы и деревья за ними. Город отступил. Женщина остановилась, тяжело дыша. Повернулась, устало наваливаясь на мужчину, забарабанила по его груди: «Что вы с нами сделали? Что вы сделали с нами, мужики… Мать моя, родимая… Эх! Предали-продали. Предали и продали…» Она, вдруг, заплакала. Рефлексы Финка не понимали её и не знали, что делать. Руки его помахали в воздухе, как воздушные шарики на ниточках клоуна, и стали гладить женские плечи.

Рассвет. Радуга парила над лугом. Белый щенок и жеребёнок бегали кругами, словно хотели поймать свечение воздуха. Не успели — оно испарилось в рефракциях солнца. День оброс звуками, словно листья зашелестели, а щенок залаял. В заборах заскрипели калитки. Финк вспомнил цвета радужных спектров и повторял вслух:

— Красный, оранжевый, жёлтый…

Женщина подняла голову и улыбнулась, совпав с ним какими-то воспоминаниями:

— Как однажды жак-звонарь голубой стащил фонарь… Может, мы с тобой одноклассники?

— Кто это — одноклассники?

— У которых есть прошлое.

— У нас с тобой есть прошлое?

Она ответила быстро, будто не знала других ответов:

— Прошлое — предали. Будущее — распродали. — Вытерла лицо белым платочком с сиреневым кружевом. Улыбнулась. Заключила устало, — день начался. Солнце…

— Прошлое нельзя предавать, а будущее — не продается, — ответил Финк.

— Предается и продается…

— Людей продавать нельзя. Правила жизни Вселенной.

— Ты дурак? Или, точно, с какой-то звезды свалился? Поверь мне: людей, шум прибоя, энергию Солнца и запахи моря — всё продают.

— Море? Не верю. Я не верю тебе!

— Тебе сколько лет?

— Не знаю. Может быть, тысяча…

Она вдруг расслабилась и потянулась руками вверх, к небу:

— И мне сейчас — тысяча. Так я устала… Пойдём ко мне? Лицо у тебя доброе. А я тебя целовать буду. — Повернулась к нему, но он не понимал, чего она хочет. Она стушевалась. — Прости. Я так давно не целовала никого. Соскучилась.

— Что такое целовала? Я голову в сарае забыл…

— Очнись!

Финк и женщина

Финк очнулся. Увидел кусочек улицы. Там шаркали чьи-то ноги, шепелявили голоса, проехал велосипедист без головы — голову обрезал низкий проем приоткрытой двери.

— Проснулся? — Женщина сидела напротив и вытирала ему лицо носовым платком, белым, с сиреневыми цветочками. — Это ты надышался парами вина из пустых бутылок. — Она улыбнулась. — Я забежала от дождя спрятаться. Ещё темно было. Ты даже не сопел. Я испугалась — жив ли?

— Я робо… — он смутился и смолк, неожиданно все вспомнив — утюг, двух бродяг, девочку и такси. Сон?

— Где моя сумка?

— Эта? — она подвинула к его ногам.

Он открыл сумку, но не увидел того, что хотел найти.

— Где моя голова?

— Замаялся, мальчишечка. — Женщина потянулась к нему. — Совсем голову потерял, глупенький… И не бритый? — провела ладонью по его щеке.

Финку показалось, что опять пошёл дождь. Он посмотрел вверх:

— Дождь?

— Это слёзы твои.

— Что такое слёзы? — он следил за движениями её губ, как под гипнозом.

Она ответила ему губами:

— Это когда хорошо.

— Как хорошо?

— Жить хочется…

По крыше застучали частые капли.

Финк закрыл глаза, будто видел что-то внутри себя.

— Ты знаешь, какой я внутри?

— Что, бесконечный как Космос?

— Откуда ты знаешь?

— Смешные вы, мужики, когда плачете. Вставай! Покажу тебе весну в звуках дождя…

— Весны в звуках дождя не бывает.

— А ты прислушайся!

— Я не верю, что всё продаётся! Полиция должна защищать…

— Ну, и молодец. За это я и хочу тебя поцеловать. Можно? Целует.

— Я робот… Мы где?

— В сарае. В звуках дождя мы летим в Космосе. Слышишь?

— В сарае?

— Ты зануда? Что ты всё переспрашиваешь?

— Что такое зануда?

— Туповат ты, друг сердечный!

— У робота нет сердца.

— Помолчи, а? Имей совесть.

— У меня нет совести.

— А женщину защитил?

— Это Программа во мне: слабых всегда защищают. Правило мира.

Женщина гладит и уговаривает:

— Такой правильный, что ли? Мужичо-ок! Соглашайся со мной, а? Тебе хорошо будет… Сердце в тебе стучит, совесть тебя волнует, а целоваться совсем не умеешь, дурашка. Я буду учить тебя, хоть ты обманщик. Ты зачем притворяешься? Тянет к женщине? Тянет правило твоё? Женщину ты не обманешь?

— Обманывать — плохо.

— Все-то ты понимаешь, ухажёр ночной. А чуть-чуть обмануть — весело… Поиграй со мной! Скажешь «миленькая», и я улыбнусь тебе. Обмани меня, миленький. Тихо-тихо скажи… Слышишь, сердце стучит?

— Моё?

— Твоё! Не дрожи так. Слушай сердце в себе. Сердце плохого не скажет.

— Сердце не может сказать!

— Тсс! Слышишь рядом стучат?

— Кто?

— Твоё и моё. Дай ладошку сюда. Которое хочешь? Выбирай! Так и умрём… Я — с твоим, ты — с моим… Финик мой! Сердце в ладошке…

— Я робот, а чувствую себя муравьём? Роботом Космо-са…

Она рассмеялась:

— Час-туш-ка-а! — Поёт. — Я согласна с муравьём, если в нём большой объём. Шевелит как нервами муравей антеннами… Шевели клешней, чуток, проникай в меня, милок. Будем делать вместе жизнь, крепче лапками держись… Весело-оа!

— Почему весело?

— Господи! Научи ты его помолчать!

Она навалилась трепещущим телом и прижалась щекой. — Финку стало больно. Он не мог понять, что это за сигнал и откуда он:

— Мне больно!

— Где? — Финк показал рукой на больное место.

Она рассмеялась, совершенно счастливая:

— Вот это фингал!

— Что такое фингал?

— Фонарь под глазом!

— Откуда? У меня не было там фонаря. Зрительные сигналы поступают прямо в блок аналитики ролевых ситуаций. Я — робот… — он вдруг забыл слова текста…

— Это тебе вчера хулиганы с улицы орден на глаз навесили.

Опять запела весело. — Не умелый смелый мой больно стукнулся скулой! Ой-ой, милый мой! — Перешла на шепот. — Не сердись… Дай больное поцелую… Слышишь, дождь кончился? — Она поднялась и подошла к выходу. — Смотри, как светло стало! — Распахнула дверь. Оглянулась и позвала: пойдём? — Он встал, подошёл, сморщился. — Что, болит ещё?

Он хотел сказать «Да», но что-то внутри удержало, и он гордо сказал: — Нет!

Она рассмеялась:

— Мужи-ык! Болит, значит живой. Глянь! Луна днём смешная и маленькая — пушинка в дырочках. Космос над нами чувствуешь? Выпрыгивай из звездолёта! Выходи на Землю!

Финк посмотрел на небо, на белый кружок луны, но чувствовал только тоску и растерянность.

Выходить из сарая под звёзды показалось опасно: сарай ограничивал, но не кричал, звёзды были знакомы, но что-то приказывали. Ему захотелось свободы от всех, захотелось бежать…

— Куда? Катастрофа, — прошептал он. — Катастрофа идёт на Землю!

— Кто идёт? — Женщина не понимала его неуверенных полушагов. — Ты про тех дураков ночных? Они не придут… Выходи-выходи, смельча-ак…

Дверь звездолёта заскрипела, запела, успела… Закрылась.

Земля уносила сарай, вращаясь в пространстве. Финк вспомнил чьи-то слова о течении, о женском коварстве, осторожную власть гравитации… Что-то надо было записать на память… Давно не вызывает Центр. — Я Финк, лучший… — Он опять забыл текст.

С ветки упала на нос ему капля. Робот испуганно вздрогнул. — У меня есть нос? — Он ощупывал лицо пальцами и неожиданно рассмеялся.

— Ты о чём, Финик? Весело? Я буду называть тебя — Финик. Можно?

— У меня есть нос? — Он посмотрел по сторонам. — Весело… — повторил её слово.

— Ох, как глаза у тебя засветились, Фини ст ты мой! Я назвала тебя — Финист. Ты понял? У тебя глаза сейчас ясные-ясные…

Этими глазами он видел мир впервые. Женщину, которая улыбалась. Улицу и людей. Несколько сосен и огромный платан. Жёлтый лист медленно поворачивал бок, коричнево-жёлтый. Голубь махал крыльями, выбирая, куда ему сесть, и косил глазом. Воздух от крыльев дунул прямо в лицо и напугал: Фыррр-фу-у! Собака остановилась у светофора, взглянула на Финка, как на человека, и смело пошла на зелёный свет.

«Я вхожу в море людей? — удивился Финк, — почему я перестал бояться?» — Он вспомнил слова контрабандиста: «В море святых нет. Все — грешные… Наше течение правильное, а слова — тёплые…» Подумал: «Я — живой?». Спросил громко:

— У меня есть лицо? Я тоже могу улыбаться? — Женщина его не услышала, но кивала головой согласно, и это ему не понравилось: «Не расслышала, а соглашается. Вот все они люди такие… От этого им катастрофа…»

Женщина опять повернулась к нему и взяла за руку:

— У тебя хорошая улыбка, — сказала.

Он кивнул и прошептал совсем тихо:

— Я улыбаюсь? Я становлюсь человеком? Зачем? Что мне делать? Как быть? Катастрофа?!

— Не мучься, дурачок. Главное — ты не один будешь.

— Как это — не один?

— Со мной… Один ум — хорошо, а два — лучше…

— У вас что — коллективный ум?

— Конечно. Один пошёл, а все за ним…

— Куда пошёл?

— Какая разница. Не задавай лишних вопросов. Будь проще.

Финк вспомнил Петруху, и ему захотелось стать проще и без проблем: «А зачем мне сейчас катастрофа? Какое мне до этого дело?». Ему захотелось выбросить мысли из головы или взять и забросить голову в море… В этот момент он ударился лбом в столб, звонко и больно. Кто-то крикнул: «Человек упал! Больной? Пьяный? Больной или пьяный… С Луны свалился».

Финку стало обидно, и он возразил, вставая:

— Ни с какой не с Луны. Я Финк, лучший робот Вселенной. Могу даже влюбиться… Могу — муравьём…

Женщина опять оказалась рядом и говорила быстро и громко, объясняла людям, но Финк её не понимал:

— Он хороший мужик, мы с ним чай пили, хлеб с чаем… Он немножко смешной и не все слова знает… Он честный, как будто из сказки…

Финк не понимал, о ком она говорит, зачем их обступили люди. Голубь опять пролетел совсем близко и качнул небо. Собака запуталась под ногами и отскочила испуганно, присела на хвост и подняла голову. Финку показалось, что рядом мелькнул Петруха. Похож? Где они теперь — Петруха, профессор, подводник… и три козырных короля, Индустрий… девочка, нырнувшая в такси? Смешно, что он решил её защитить? От кого? Разве надо защищать от людей?

— Я всех защитить хотел, — сказал громко. — Центр ничего не сказал мне. Но разве неясно, что я вас защищаю? Вы рады? Я чувствую — мы одинаково думаем. Мы — вместе?

Финк был почти счастлив. Катастрофа улетела в Космос. Его защищал коллективный Разум. Он это чувствовал.

Собака шла по переходу на зелёный свет и улыбалась, как на параде, глядя на Финка.

— Я прилетел к вам, чтобы вы не боялись меня. Я ваше продолжение в Космосе, — сказал робот голосом диктора центрального телевидения, будто с трибуны. — Я всех приглашаю в Космос! Я счастлив, что я здесь!

Трое полицейских подошли сбоку и взяли его под руки:

— Документы покажи.

— Какие документы?

— Паспорт давай.

— Какой паспорт?

— Ты что, псих?

— Я робот.

— А хобот есть?

— Я робот. Инопланетянин.

— Иностранец, говоришь? Паспорт давай!

— Я из Космоса. Вы должны меня слушать! Я прилетел сообщить вам о катастрофе.

— Террорист, что ли?

— Я могу снять голову…

— О-о-о, дядя, ты уже на три статьи наговорил. Лезь в машину! Они пытались запихнуть его в подъехавший УАЗик. — Наклонись, дурень! Голову, голову, давай…

Финк понял буквально, снял голову и подал её старшему…

На стене высотного дома великий Эйнштейн настраивал скрипку и показывал язык. С яркого баннера на другой стене летели на прохожих детали женского туалета и надпись «Завтра я сниму с себя всё!».

Финку расхотелось оставаться счастливым. Он сделался муравьём и пополз в Космос.

Примечания

1

Чиф — старший помощник (морской жаргон).

2

Миля (морская) — 1852 метра.

3

Свод законов морского взаимодействия.

4

Мастер — капитан (морской жаргон).

5

Марконя — радист (морской жаргон).

6

Автомат для ближнего боя.

7

Сэконд — второй помощник капитана.

Content

Николай Дмитриевич Бойков
ЗАЛИВ БЕЛОГО ПРИЗРАКА

МОСТ, ПРОВИНЦИЯ, ЛИНКОР

ЗАЛИВ БЕЛОГО ПРИЗРАКА

ЛЁД В БОКАЛАХ

ЗАЧЕМ ОНИ ВСПЛЫЛИ?

МЕХАНИКА НЕБЕСНЫХ ТЕЛ

УВЕДИ ЕЁ В САД

ФИНК И КАТАСТРОФА Фантастическая повесть

ЧАСТЬ I. КОСМОС

ЧАСТЬ II. ЧУЖАЯ ТЕРРИТОРИЯ

ЧАСТЬ III. ПОИСКИ и ПРОИСКИ

ЧАСТЬ IV. ХАОС

ЧАСТЬ V. ЖИЗНЕУТВЕРЖДАЮЩАЯ

Примечания