Уильям Лэндей

Мишн-Флэтс

Пролог

На экране молодая женщина, лицом к солнцу, нежится на резиновом надувном матраце. Кончики ее пальцев лениво полощутся в воде. Круглый надувной матрац медленно вращается вокруг своей оси. В кадре слева возникает кусочек пляжа. Женщина беременна: даже свободная цветастая рубашка поверх бикини не способна скрыть размер ее живота. Вот она поднимает голову, замечает направленную на нее кинокамеру, и в ее глазах — веселый переполох. Фильм без звука, но по губам угадываются слова:

— Прекрати! Немедленно перестань снимать! Посмотри, на кого я сейчас похожа!

Кадр вдруг начинает «гулять» — видимо, снимающий от души хохочет, и камера ходит ходуном. Женщина грозно хмурится и картинно трясет кулаком — преувеличенная жестикуляция, словно в немом фильме двадцатых годов. Затем, сменяя гнев на милость, она весело машет рукой и беззвучно говорит, глядя на свой живот: «Привет, Бен!» — и присоединяется к смеху того, кто ее снимает. Потом укладывается на матрац, и ленивый дрейф продолжается.

Женщина — моя мать. А ребенок в ее животе — не кто иной, как я, будущий Бен. Время: 1971 год, начало лета. Я появлюсь на свет месяцем позже.

К этому куцему фильму на восьмимиллиметровой пленке — минуты две-три, не дольше — мать относилась как к самому дорогому семейному имуществу. Она хранила бесценную реликвию в желтой металлической коробке с надписью «Кодак», под горой нижнего белья и чулок в самом верхнем ящике высоченного гардероба — куда, по ее мнению, воры поленятся заглянуть.

Большим количеством воров наш городок не отличался, а те, что были, вряд ли польстились бы на плохонький любительский фильм про беременную женщину на надувном матраце. Однако мама свято верила, что этому фильму цены нет. Поэтому время от времени взбиралась на стул, запускала руку под тряпье и нащупывала коробку — просто чтобы убедиться, на месте ли ее сокровище. Периодически, в особо дождливые и скучные дни, она имела привычку вытаскивать из чулана пудовый допотопный кинопроектор фирмы «Белл и Хоуэлл» и — на стене гостиной — снова и снова смотреть тот пляжный фильм.

Мама стояла за проектором, тыча пальцем в свой живот на экране, и возбужденно, с остатками неистребимого бостонского акцента в голосе приговаривала:

— А это ты, Бен! Вот он ты, Бен!

Иногда сразу после фильма она роняла быструю сентиментальную слезу. Порой расстраивалась всерьез и надолго.

Если сложить все годы, тот летний клип я видел раз сто, не меньше. Он и сейчас в любой момент готов прокрутиться у меня в голове — от первого кадра до последнего. Ума не приложу, отчего мама так его обожала. Возможно, на пленке был зафиксирован краткий момент метаморфозы — переходный период между девичеством и материнством.

Что до меня, я так и не полюбил этот фильм.

От него мне всегда становилось не по себе. Там мир до меня — мир, который прекраснейшим образом обходится без меня. И моего отсутствия никак не ощущает. То, что мое появление необходимо нужно и неизбежно, — совсем даже не факт. Никто меня никогда и нигде не встречал, никто со мной не знаком. Я не существую. И нет ни у кого острой потребности в моем существовании!

Даже эта молодая женщина на надувном матраце, собственно говоря, мне не мать — она всего лишь женщина, которая скоро станет матерью. Да, она машет мне рукой и называет меня по имени — но, если разобраться, кому она машет, к кому обращается? Она ждет меня — во всех смыслах слова. Однако любое ожидание — штука ненадежная. Жизнь — хаос причин и следствий, и как она повернется — остается только гадать.

Может статься, мы никогда не увидимся — я не увижу свет, она не увидит меня.

И опять же, кто она, эта беременная женщина, существующая уже исключительно на экране?

Разумеется, это не моя мать. Это всего лишь умственный образ, предварительный проект моей матери — живая пиктограмма на стене гостиной, бесплотный образ в моей голове.

Со дня смерти моей матери прошло тринадцать месяцев, а я пока что не удосужился проверить, на месте ли реликвия в желтой металлической коробке с надписью «Кодак». Возможно, в один прекрасный день я достану коробку, вытащу допотопный проектор — и просмотрю фильм в сто первый раз. И увижу ее опять — молодую, живую, хохочущую.

По-моему, это хорошо — начать мою историю именно с этого. Беременная хорошенькая женщина на озере в жаркий летний день. Ведь, говоря по совести, ни одна история в вечно текущей жизни не имеет «подлинного», стопроцентного начала. Существует только момент, с которого рассказчик вдруг начинает пристально отслеживать события.

Другая картинка. Пять с половиной лет спустя. 11 марта 1977 года. После полуночи прошел один час и двадцать девять минут.

По бостонскому району, известному под названием Мишн-Флэтс, медленно катит патрульная полицейская машина. Колеса месят присыпанный песком снег. Впереди эстакада «надземки». Все залито призрачным ночным фосфоресцирующим светом.

Патрульная машина останавливается у бара, который называется «Килмарнок». Большой черный силуэт с неоновой рекламой в окнах.

Внутри машины полицейский — его имя нам не важно. Он протирает ладошкой запотевшее боковое стекло и задумчиво глядит на неоновую рекламу. «ПИВО ГИННЕСС». И традиционный посул: «ВЕЗДЕ ХОРОШО, А У НАС ЛУЧШЕ!»

В час ночи бар закрывается, огни гасят. Прошло уже двадцать девять минут после закрытия. А неоновая реклама все еще горит. Непорядок.

«Так-так…» — думает полицейский.

Если бы он поехал другой улицей или не обратил внимания на дурацкие неоновые огни — ничего из последующего не случилось бы.

Будущее в этот момент еще не определено — тысячи возможностей остаются открытыми. И вместо нашей истории могут произойти сотни других.

Полицейский может попросту хмыкнуть, наплевать на непорядок с рекламой и двинуться дальше по Вашингтон-авеню. В конце концов, невелико событие! Какой бармен раз в год не забывает погасить часть огней, закрывая среди ночи свое заведение?

С другой стороны, можно всполошиться всерьез и даже без промедления вызвать подкрепление: бар перед самым закрытием — лакомый кусок для налетчиков. Расчет происходит в наличных, все денежки еще в кассе, двери пока нараспашку. Охраны никакой, один бармен да несколько хорошо надравшихся посетителей.

М-да, проблема. Надо бы, конечно, остановить машину и заглянуть с проверочкой… Но если подозрения оправдаются, то в одиночку — дело табак. Лучше дождаться подкрепления. Не стоит забывать, что это Мишн-Флэтс, — тут надо всегда смотреть в оба и готовиться к худшему, если собственная шкура тебе дорога.

Но опять-таки полицейскому в ночной смене — с полуночи до восьми утра — иногда приходится проверить лично до полусотни заведений. Если всякий раз для этого вызывать товарищей для подмоги — ребята в участке просто не поймут. Словом, полицейскому возле паба «Килмарнок» нет никакого резона «гнать волну». Сейчас он примет то, что кажется ему единственным правильным решением и, наверное, действительно являлось единственным правильным решением… Но как, черт возьми, объяснить то, что последует за этим правильным решением?

Невезение?

Дурное совпадение?

Равнодушное стечение обстоятельств — результат бесчисленных причин и неисчислимых следствий?

Что это будет?

Или что это было?

Конец одной истории — или сразу нескольких?

Или начало другой истории — или сразу нескольких?

Примите в расчет еще одно. Покуда полицейский рассеянно вертит ручку настройки радиоприемника и решает в уме, выходить ему из машины или нет, озаботиться этим непорядком или нет, — я преспокойно сплю в своей детской кроватке на западе штата Мэн, в трех сотнях миль от Мишн-Флэтс. Мне пять лет от роду.

Однако вернемся к нашему полицейскому. Он решает не оставлять дело без последствий, но и не раздувать его. Если обнаружится, что бармен не закрыл заведение в положенный час, тогда можно хорошенько отчитать его и даже пригрозить жалобой в Комиссию по выдаче лицензий: «Вот отзовут твою лицензию — будешь локти кусать, да поздно!» На том все и кончится.

Полицейский на всякий случай докладывает диспетчеру (это останется на магнитофонной пленке):

— Иду с проверкой в «Килмарнок» на Мишн-авеню.

Говорит ровным, спокойным тоном. Рутинная проверка.

Он выходит из машины — и попадает в самое пекло вооруженного ограбления.

В «Килмарноке» в его затылок упирается ствол девятимиллиметровой «беретты». Она в руке крепыша по имени Деррил Сайкс. Сайкс давно на игле. И сейчас он под тяжелым кайфом — амфетамины плюс бутылка старого доброго «Джека Дэниелса».

Полицейский без долгих разговоров беспомощно поднимает руки — деваться некуда.

Коп с поднятыми руками!

Сайкс тащится от этого зрелища.

«Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!»

Сайкс тычет стволом полицейской «беретты» копу в затылок и ржет.

В голове Сайкса вместо мыслей — сплошной гуд. А в ушах ядовитый шип, словно в каждое вделан усилитель для электрогитары. Сквозь этот одному Сайксу слышный шум прорывается властный голос:

— Урой гада! Вышиби мозги сраному копу! Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Сообщника Сайкса зовут Фрэнк Фазуло.

Этот Фазуло хотя и под кайфом, но еще немного соображает.

Ну да, еще как соображает! Все у него под контролем!

В руках у него обрез. Фазуло целится копу в живот и приказывает:

— Раздевайся, рванина! Догола, мать твою!

Голого полицейского он ставит на колени, заводит ему руки за спину и надевает наручники.

Голый коп трясется от страха.

А парочка, Деррил Сайкс и Фрэнк Фазуло, балдеет от счастья. Деррил напяливает на себя форменный китель полицейского. «Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!» Оба бандита пускаются в пляс вокруг стойки. Они топчут и расшвыривают одежду полицейского, играют в футбол его носками и черными туфлями.

Фазуло начинает палить из обреза в потолок.

Прыг-прыг — бабах-бабах — прыг-прыг — бабах-бабах!

В довершение Фазуло расстегивает штаны и заставляет полицейского удовлетворить его.

Во время оргазма Фазуло, смеха ради, разряжает обрез в лоб полицейскому.

* * *

Девять дней спустя после убийства в «Килмарноке».

Четыре утра.

Зверски холодная ветреная зимняя ночь. А здесь, на нижнем уровне Тобин-бриджа — моста через Мистик-Ривер, — ветер почти штормовой силы и мороз чувствуется вдвойне.

Фрэнк Фазуло отделяется от перил и, растопырив ноги и руки, летит вниз, к воде, до которой сто пятьдесят футов.

Лететь ему добрых три секунды.

Есть время подумать.

Куртку раздувает парусом, но это не затормозит падение. Воды он коснется со скоростью семьдесят миль в час. При такой скорости вода — тот же бетон.

Что происходит в голове Фазуло в эти три секунды свободного полета? О чем он думает? И думает ли? Смотрит ли он прямо на черную воду, которая несется ему навстречу? Или его глаза закрыты? Вспоминает ли он своего сообщника Дэррила Сайкса? Или убитого полицейского? Верит ли он, что его гибель поставит точку в деле об убийстве в «Килмарноке»?

За последние девять дней Фрэнк Фазуло, сам того не ведая, узнал подлинный смысл понятия «вне закона».

В наше время это понятие стало шаблоном для обозначения всякого преступника.

«Преступник — человек вне закона».

Но это неправда.

В демократической стране, где права любого человека, в том числе и правонарушителя, находятся под защитой закона, преступник — хотя бы худо-бедно — остается в правовой зоне.

В старой английской юриспруденции термин «вне закона» имел куда более четкое, конкретное и страшное значение.

Когда суд объявлял человека «вне закона», он объявлял его вне закона буквально. Закон больше не защищал этого человека. Ни от кого и ни от чего.

У человека, который вытолкнут из всех законов, можно было отнять все, что угодно — в том числе и жизнь. И не понести ни малейшего наказания.

Человек «вне закона» не мог спрятаться и отсидеться ни в каком медвежьем углу Англии. Везде его рано или поздно настигала расплата. Любой помогающий человеку вне закона сам становился вне закона. А этого боялись, и боялись по-настоящему, нутром.

Фрэнк Фазуло на собственной шкуре узнал, что такое быть «вне закона» в старинном значении этого термина.

Ни одна душа в бостонском департаменте полиции не была заинтересована арестовать Фрэнка Фазуло, доказать его вину и упрятать пожизненно.

Бостонские полицейские желали одного — иметь его труп.

Немедленно. Без долгой и не всегда надежной судебной тягомотины — а ну как найдется закорючка, которая позволит адвокату скостить подонку срок или даже вовсе освободить от ответственности!

Поэтому для Фазуло в его положении тюрьма была сладкой и совершенно недостижимой мечтой.

Дэррила Сайкса полиция вычислила уже на третий день после убийства.

Он отсиживался в старом отеле «Мэдисон», недалеко от Бостон-Гарденс.

Четыре спецназовца вломились в его комнату и всадили в Сайкса сорок одну пулю. Все четверо показали под присягой, что Сайкс пытался схватить пистолет — и только тогда они начали стрелять. Правда, никакого пистолета в комнате не нашли, сколько ни искали. Однако внутреннее служебное расследование было мгновенно и благополучно закрыто.

После этого наступил черед Фрэнка Фазуло.

По сравнению с тем, что ему готовили, можно считать — Сайкс легко отделался!

Ведь именно Фазуло заставил убитого полицейского… Господи, даже сказать про это язык не поворачивается!

И куда в такой ситуации бежать Фрэнку Фазуло, без гроша в кармане и с тремя извилинами в голове? Его вернули бы на растерзание бостонским полицейским из любого города, из любого угла Штатов. Его вернули бы из любой другой страны, даже из Мексики (докуда ему, впрочем, как до Луны). На то она и существует, солидарность полицейских всего мира.

Выходит, иного выхода, кроме как с моста в воду, у него и не было. Фрэнку Фазуло это было понятно как дважды два. И все равно умирать не хотелось…

Скорее всего именно об этом он и думал в последние три секунды: они бы меня и под землей нашли, рано или поздно какой-нибудь коп наткнулся бы на меня — и кранты.

* * *

Прошло еще десять лет.

Сегодня 17 августа 1987 года. На часах — 2.25.

Опять мы в Мишн-Флэтс — в типовом деревянном доме на три семьи, который бостонцы называют трехэтажным автобусом.

Площадка третьего этажа. Восемь полицейских стоят, затаив дыхание, и таращатся на дверь, словно она вот-вот заговорит.

На красной деревянной двери еще сохранились две дырочки от золотых гвоздиков, на которых крепилась мезуза — пергамент с цитатой из Второзакония. Пятьдесят лет назад в этом квартале жили преимущественно евреи. Эпоха золотых гвоздиков с мезузой давно закончилась. Теперь тут логово наркобанды, известной в округе как «мишнская шайка».

На первый взгляд дверь выглядит вполне невинно.

Однако опытный глаз полицейских — и знание того, кто и что за этой дверью — все это подсказывает: «деревяшка» не без секрета. С ней хорошо поработали, и она каким-то образом укреплена. Скорее всего дверь изнутри блокирует стальная конструкция, которая поставлена под углом в сорок пять градусов и упирается в деревянные колоды, намертво закрепленные на полу.

Значит, чтобы попасть в квартиру, полиции нужно сначала разнести дверь в щепы. Просто выставить ее невозможно.

При самой большой сноровке и предельной организованности эта операция займет секунд пятнадцать-двадцать.

А пятнадцать-двадцать секунд в подобной ситуации — целая вечность.

Вполне достаточно, чтобы спустить кокаин в унитаз, сжечь любые документы, выкинуть из окна все причиндалы для взвешивания и расфасовки наркотиков — и попробуй докажи в суде, кому это хозяйство принадлежало!

Словом, умные и проворные ребята за четверть минуты много чего успеют.

Все шито-крыто, и в суд попросту не с чем идти.

Да, если рассчитывать на пятнадцать-двадцать секунд — прямо хоть и не начинай!

То ли дело металлические двери! Они предсказуемы. Тонкие сразу прогибаются под кувалдой и вылетают из пазов. Толстые, правда, ничем не прошибешь. Надо взрывать замок или петли — или высаживать всю дверную раму. Однако для этого есть наработки и необходимое снаряжение. А с деревянными дверями — беда. Никто заранее не скажет, как поведет себя такая хреновина.

Хулио Вега нутром чувствовал, что эта дверь обеспечит им неприятности по полной программе.

Он перевел глаза на своего коллегу Арчи Траделла, детектива из отдела по борьбе с наркотиками, и выразительно покачал головой. Было ясно, что он хотел сказать: «Нынче таких дверей уже не делают! Слабо!»

Траделл, огромный детина с огненно-рыжей бородой, ответил понимающей улыбкой и поиграл мускулами — дескать, справимся.

Оба отчаянно нервничали. Они впервые на пару самостоятельно проводили рейд. И объект был очень серьезный — «мишнская шайка» считалась самой опасной и самой активной в районе.

Так называемый ордер на обыск «без стука в дверь», то есть на молниеносную операцию, увенчал длительное расследование Траделла и Веги — последние две недели наблюдение велось двадцать четыре часа в сутки, была собрана масса информации, в том числе и от «шестерок».

Сам Мартин Гиттенс, всеми уважаемый полицейский и великий знаток Мишн-Флэтс, поддержал Траделла и Вегу. Так что ордер был получен без всяких оговорок. Операция обещала отличные результаты.

А детектив Вега давно мечтал проявить себя.

Отличишься раз — дадут новое хорошее задание, на котором можно опять отличиться. И пошло-поехало. Вега мечтал о карьере. Сперва, этой осенью, сдать экзамен на сержанта, прокантоваться еще пару лет в отделе по борьбе с наркотиками, а затем рвануть в отдел спецрасследований или, чем черт не шутит, в отдел по расследованию убийств. Разумеется, о своих планах Хулио Вега не слишком распространялся — он знал, что его напарник, рыжеволосый гигант Арчи Траделл, равнодушен к карьере.

Траделл и думать не думал перебираться в отдел по расследованию убийств или еще куда. Его вполне устраивала эта малоперспективная возня с наркодельцами. Некоторые действительно любят подобную работу: никаких тебе трупов в начале расследования, а враг — такой же предельно профессиональный, как и его противники из полиции. Голыми руками не возьмешь. Кому нравится неспешная интеллектуальная игра в кошки-мышки — пожалуйста. Вега не такой. Ему нужны быстрые результаты. Он пытался разбудить амбиции в Траделле, сто раз повторял ему: кто не расследует убийств, тому настоящего служебного успеха не видать. Вега даже намекал, что Траделлу стоит сдать экзамен на сержанта, но Арчи только посмеивался.

— И что я буду с этого иметь? — отмахивался он. — Зачем уходить оттуда, где мне нравится?

Во время последнего такого разговора они сидели в обшарпанном баре «Краун Вик» с видом из окна на залитую лунным светом Мишн-авеню, сердце Мишн-Флэтс. Квартал за кварталом — невзрачные серые дома с облупившимися фасадами. Застрять тут на всю жизнь? Ну как ты объяснишь это парню, если он этого просто не чувствует!

«Хочешь здесь сгнить — твое дело», — решил тогда Хулио Вега. Пусть себе мотается по Мишн-Флэтс до пенсии и ловит на горячем шваль, торговцев наркотиками. Вега — другой. Он игрок. Он в движении. Он все преодолеет, он всего добьется. Но для начала… для начала надо выделиться уже на этой работе. Тогда откроется путь и к сияющим вершинам. Дело должно выгореть. Его блестящий послужной список должен начаться с сегодняшнего дня!

Вега и Траделл стояли перед дверью как часовые — молча, неподвижно.

Остальные шестеро полицейских думали только о собственной безопасности. Ни один из них не хотел оказаться прямо перед дверью, на линии возможного огня. Они жались по стенам. Впрочем, на крохотной лестничной площадке безопасное место найти сложно. На четверых была форма и бронежилеты. Двое из отдела по борьбе с наркотиками привыкли работать под прикрытием и сейчас тоже были в джинсах и кроссовках. Но джинсы и кроссовки пусть вас не смущают — эти ребята прошли огонь и воду и брали штурмом не одну квартиру в Мишн-Флэтс.

На протяжении долгих секунд полицейские тщательно прислушивались к звукам из квартиры.

Тишина полнейшая.

Наконец все взгляды устремились на Вегу в ожидании знака.

Вега присел у стены и кивнул напарнику: давай!

Могучий Траделл решительно шагнул к двери. На душной тесной площадке было кошмарно жарко — добрых тридцать градусов. Траделл весь взмок, его тенниску хоть выжимай. Пот струился по рыжей бороде во влажных завитках. Траделл широко улыбался — возможно, со страху. В руках он сжимал полутораметровую стальную трубу. В газетах потом напишут, что полицейские использовали таран. На самом деле это была простодушная самоделка: залитый бетоном кусок водосточной трубы, к которому умельцы в полиции приделали ручки.

Вега растопырил пятерню и начал отсчет. Осталось четыре пальца. Три. Два. Один. Начали!

Траделл что было мочи ударил «тараном» в дверь.

Лестничная клетка отозвалась сочным гулом.

Дверь не шелохнулась.

Траделл быстро отступил назад, замахнулся как следует — и ударил еще раз.

Дверь тряхнуло. Но устояла, подлая!

Полицейские нервно переминались с ноги на ногу — с каждой потерянной секундой напряжение росло. Всем становилось все больше и больше не по себе.

— Давай, громила, не робей! — крикнул Вега Траделлу.

Третий удар. Снова мрачный гул по всей лестничной клетке.

Четвертый удар. Но звук наконец-то другой. Крррах!

Есть пролом! И тут же, в почти слитном звучании, раздался выстрел.

Фонтан крови, розовый туман, брызги чего-то мягкого — и Траделл на полу, на спине, половины черепа как не бывало.

Рядом громыхнул об пол «таран», выпавший из рук мертвеца.

Полицейские бросились кто куда — в основном почти кувырком вниз по лестнице.

— Арчи! — благим матом кричал один. — Арчи!

— Берегись, стреляют! Берегись, стреляют! — нелепо и бессмысленно орал другой, очумевший от вида крови.

Вега тупо таращился на труп Арчи Траделла.

Кровь, кровь — сколько крови! Кругом. И лужа уже успела натечь под его головой.

Водосточная труба с ручками сиротливо лежала в стороне.

Надо хватать ее и продолжать штурм.

Но Вега не мог пошевелиться. Ноги-руки не слушались.

Часть первая

Степень цивилизованности народа определяется во многом тем, какими методами он обеспечивает выполнение своего уголовного права.

Из протокола судебного процесса «Миранда против штата Аризона», 1966 г.

1

Морис Улетт однажды пытался покончить жизнь самоубийством, однако в итоге лишь отстрелил себе правую часть челюсти.

Бостонские хирурги хоть и заменили ему челюсть протезом, однако доброго слова от него не дождались.

После операции лицо Мориса приобрело диковинно недолепленный вид.

Чтобы скрыть свое уродство, Морис был готов на что угодно. В молодости (а в момент несчастья ему было девятнадцать) он носил на лице бандану — пестрый шелковый платок, скрывавший лицо ниже глаз. Так маскировались грабители банков в старых вестернах. Это придавало Морису, парню в общем-то заурядному и приземленному, романтический вид. Подобный имидж какое-то время ему нравился. Но в повседневной жизни такой имидж приносил одни неприятности.

В конце концов образ романтического грабителя Морису порядком надоел. К тому же за платком было трудно дышать, а еда и питье в публичных местах превращались в сущую муку. Поэтому в один прекрасный день он попросту зашвырнул бандану подальше и стал жить с открытым лицом. Большую часть времени он и думать не думал о своем дефекте, хотя жизнь то и дело так или иначе напоминала ему, что его лицо — не такое, как у всех.

Большинство жителей городка настолько привыкли к деформированному лицу Мориса, что нехватка доброго куска челюсти раздражала их не больше, чем чья-то близорукость. Правда, все они старались оберегать его: при разговоре смотрели ему в глаза, а не шарили по лицу; обращались к нему по имени, с должным пиететом.

Летняя приезжая публика — те, конечно, таращились. Даже взрослые. Тогда они натыкались на ледяной взгляд кого-нибудь из местных, начиная с Рэда Кэффри и заканчивая Джинни Терлером. Любой житель городка умел загодя одернуть приезжего: отверни смотрелки, мистер!

Версаль, штат Мэн, в этом отношении симпатичный городок.

Когда-то его улицы казались мне чем-то вроде больших липучек для неосторожных молодых людей вроде меня: раз увязнут лапки в сладком и липком — и пропал навеки. Пока высвободишься — глядишь, и жизнь прошла, и уже поздно удирать-перебираться в более интересные края.

Однако надо отдать должное жителям Версаля: они стояли горой за Мориса Улетта.

Они стояли горой и за меня.

Мне только-только стукнуло двадцать четыре, когда меня выбрали начальником полиции. На протяжении нескольких месяцев я, Бенджамин Уилмот Трумэн, был самым молодым начальником городской полиции во всех Соединенных Штатах. По крайней мере жители нашего городка были твердо в этом убеждены.

Моя уникальность оказалась весьма кратковременной — в том же году в газете «Ю-Эс-Эй тудей» появилась статья о двадцатидвухлетнем шерифе где-то в Орегоне. А впрочем, я не сильно переживал. Мне от этой славы было не тепло и не холодно.

Говоря по совести, я вообще не хотел быть полицейским.

И уж тем более шерифом в Версале.

Вернемся к Морису. Он продолжал жить в дощатом доме, который он унаследовал от покойного отца. Получал небольшую социальную помощь, время от времени обедал в бесплатной столовой одной из двух соперничающих городских благотворительных организаций. В свое время выиграл процесс против больничной кассы, которая не оказала ему должной поддержки во время всей этой истории с отстреленной челюстью, и по судебному решению получил маленький капиталец — так что Морис в принципе не бедствовал, хотя и шиковать было не с чего. Казалось бы, живи себе в свое удовольствие. Тем не менее, по непонятным для версальцев причинам, Морис начал отдаляться от людей, все меньше выходил из дома. Согласно городской молве, он стал почти анахоретом, а может быть, и крыша у него слегка поехала. Но за всю свою жизнь он никого ни разу не обидел, ни на кого руки не поднял (разве что на себя самого). Поэтому все сходились на том, что Морис Улетт — вольная птица и осуждать его не следует, что он делает и как он живет — его личное дело.

В общем и целом я придерживался того же мнения. Только к одной привычке Мориса я как шериф равнодушно относиться не имел права.

Раз в несколько месяцев, ни с того ни с сего, Морис начинал палить из ружья в светофор на шоссе номер два — аккурат напротив своего дома.

Его упражнения в прицельной стрельбе наводили панику на водителей.

Обычно Морис хватался за винтовку слегка обкуренный. Собственно говоря, именно наркота и провоцировала его на подвиги — и мешала ему, вообще-то меткому стрелку, хотя бы раз попасть в светофор.

В ту ночь — десятого октября 1997 года — около десяти вечера Пегги Батлер пожаловалась мне по телефону, что «мистер Улетт опять шалит! Стреляет прямо по машинам!». Я заверил ее, что Морис стреляет не по машинам — упаси Господи! Он целит в светофор. Да и в тот едва ли попадет.

— Ха, ха, мистер Хохмач! — сказала Пегги и повесила трубку.

Хочешь не хочешь, а надо было ехать.

Еще за милю-другую до дома Мориса Улетта мне стали слышны выстрелы. Характерные звонкие раскаты. Без правильных интервалов, примерно по выстрелу каждые пятнадцать секунд. К великой досаде, мне самому предстояло проехать перекресток напротив дома; стало быть, и я могу очутиться у него на прицеле. На всякий случай я врубил мигалку и сирену и вообще все, что светилось и шумело. Думаю, моя полицейская машина в этот момент напоминала карнавальный автомобиль на масленицу. Но мне надо было чем-то добиться внимания Мориса — чтобы он заметил, что это всего лишь дружище-шериф, а не какой-нибудь мимоезжий козел, и на минутку перестал палить.

Я припарковал машину двумя колесами прямо на лужайке перед домом Мориса и оставил всю иллюминацию включенной, только сирену выключил. Прежде чем бежать к дому, я крикнул:

— Морис! Это я, Бен Трумэн.

Никакого ответа.

— Эй, Рембо! Ты не мог бы на секундочку прекратить пиф-паф?

Опять никакого ответа. Однако и пальба прекратилась. Добрый знак.

— Ладно, Морис, иду к дому! — крикнул я. — Не вздумай стрелять!

Морис встретил меня на крыльце. Винтовку он держал на сгибе руки — как охотник-аристократ, притомившийся после удачной охоты. На нем была красная фланелевая куртка, промасленные рабочие штаны и сапоги. На голове — бейсбольная кепка, надвинутая почти на брови. Он держал голову очень низко — как обычно. Говоривший с ним видел не столько его лицо, сколько огромный козырек шапки. Все мы привыкли к сознательной сутулости Мориса и к беседам с кнопкой на макушке его бейсболки.

— Добрый вечер! — сказал я.

— Вечер добрый, чиф, — отозвалась бейсболка.

— Что тут происходит?

— Стреляю — и всех делов.

— Слышал, слышал. Пегги Батлер, кстати, напугана до смерти. Хотел бы я знать, куда ты метишь?

— Там светофор.

Легким кивком он показал в сторону шоссе номер два.

Я понимающе кивнул. Мы помолчали. Потом я спросил:

— Ну и как? Попал хоть раз?

— Не-а, сэр.

— Винтовка не в порядке?

Он пожал плечами.

— Дай-ка я взгляну на твою винтовку, Морис, — сказал я.

Он протянул мне винтовку, старенький «ремингтон», который я у него конфисковывал уже не меньше дюжины раз. Я проверил заряд, навел винтовку на металлический столб загородки, за которой начинался пустырь за домом Мориса. Пуля звякнула о металл.

— Винтовка в порядке, — сказал я. — Наверное, это ты разладился.

Морис коротко хохотнул.

Я похлопал по оттопыренному карману его куртки. Нащупал коробку с патронами. Внутри кармана было полно использованных скомканных салфеток.

— Господи, Морис, ты когда-нибудь вычищаешь свои карманы? — сказал я, вытаскивая коробку с патронами. — Ладно, разрешишь мне немного осмотреться — поглядеть, как ты живешь-можешь?

Он наконец поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза, В полутьме впадина на его челюсти слегка отсвечивала.

— Я чего — арестованный?

— Нет, сэр.

— Ну, тогда ладно.

Я прошел внутрь. Морис остался стоять снаружи. Руки по швам, голова долу — как мальчишка, которого только что отчитали.

На кухне пахло вареными овощами и немытым телом. На столе стояла наполовину пустая четвертушка «Джима Бима». В холодильнике — хоть шаром покати, только сиротливая древняя банка столовой соды. В шкафчиках несколько банок с готовой едой — спагетти, бобы. Суповые пакетики, в которые уже нашли дорогу муравьи.

— Эй, Морис, кто-нибудь из социальной службы был у тебя дома?

— Не помню.

Стволом винтовки я толкнул дверь ванной комнаты.

И тут впечатление разрухи.

Ванна и унитаз в пятнах ядреного ржавого цвета. В унитазе плавают два бычка. Стена под умывальником прогнила насквозь, дыра была кое-как забита досками, но в щелях виднелась земля снаружи дома.

Я выключил везде свет и вышел.

— Морис, ты помнишь, что такое предупредительное заключение?

— Да, сэр.

— И что же?

— Это когда вы меня запираете в кутузку, но я не арестованный.

— Верно. А ты помнишь, почему я тебя брал в предупредительное заключение?

— Чтоб предупредить меня. Потому оно так и называется — предупредительное.

— Это значит — оберечь тебя от тебя самого, предупредить какую-нибудь глупость с твоей стороны. Именно это мы сейчас и сделаем, Морис. Я тебя заберу с собой, чтоб ты, грешным делом, не убил кого, стреляя по светофору.

— Чтоб я в кого попал — ни Боже ж мой!

— Что ты ни в кого не целишь — я верю. А что ты ни в кого не попадешь — тут могут быть два мнения. Да и в том случае, если ты попадешь в светофор…

Лицо Мориса не выражало никаких эмоций.

— Слушай, Морис, светофор не для того висит, чтоб по нему палили. В конце концов, это собственность города. Чужое имущество. А если ты попадешь в машину?

— В машины я никогда не целюсь.

Мои наставительные беседы с Морисом всегда быстро заходят в тупик. Похоже, и в этот раз я занимался пустой тратой слов. Я никогда не мог понять, просто ли он дурковат или действительно с приветом. Так или иначе, беднягу не стоило судить слишком строго. Жизнь не была добра к нему, и то, через что он прошел, я бы и врагу не пожелал.

Он опять поднял голову и посмотрел мне в глаза. Он стоял ко мне «хорошей» стороной лица, и в полутьме его лицо казалось вполне обычным. Темноглазый, худой, кожа внатяжку — заурядное лицо, типичное для наших краев. Лицо моряка или дровосека с фотографии начала века.

— Есть хочешь, Морис?

— Не то чтоб очень.

— А ел-то когда в последний раз?

— Да вроде как вчера.

— А не сходить ли нам на пару в «Сову»?

— Я думал, вы меня заарестуете.

— Заарестую — это да. Но сперва поедим в «Сове».

— А винтовку отдадите?

— Не-а. Ты сдуру кого-нибудь укокошишь. К примеру, меня.

— Чиф Трумэн, да чтоб я да в вас!..

— Ну-ну, спасибо на добром слове. Но я винтовочку лучше придержу. При всем моем уважении, Морис, стрелок ты аховый.

— Все равно судья велит вам вернуть. У меня на винтовку бумажка правильная.

— О, да ты у нас заправский юрист!

Морис довольно хихикнул.

— А то как же! — гордо сказал он.

В «Сове» было почти пусто. Несколько посетителей сидели за стойкой бара, сосали коктейли и смотрели хоккейный матч по телевизору. За стойкой стоял Фил Ламфир, владелец заведения, а в мертвый сезон — и единственный бармен. Он преспокойно читал, опираясь локтями на стойку и заслонившись от посетителей газетой.

Когда мы с Морисом взобрались на высокие стулья, остальные приветствовали меня нестройным хором:

— Привет, Бен!

Одна только Дайан Харнд помедлила и затем щебетнула:

— Привет, чиф Трумэн!

Кокетливо ухмыльнувшись, она опять повернулась к телевизору.

Дайан когда-то была милашкой, однако в последнее время сильно сдала. Золотые волосы стали как солома. Под глазами черные круги. Но она, по привычке, вела себя как избалованная красавица. И знакомые, тоже по привычке, относились к ней как к красавице. Надо сказать, у меня с Дайан было много пылких свиданий — много ссор и много примирений. Словом, мы друг дружку понимали с полуслова.

Морис заказал было порцию «Джима Бима». Но я тут же заказ отменил.

— Две кока-колы, — сказал я Филу, который скорчил презрительную гримасу.

Джимми Лоунс поинтересовался:

— Похоже, Бен, ты арестовал нашего Аль Капоне?

— Не-а. В доме у Мориса нынче очень жарко. Вот мы и решили, что он проведет ночку в более прохладном месте. Только прежде хорошенько поужинает.

Дайан одарила меня ироническим взглядом.

— А за обед будет из моих налогов заплачено? — шутливо осведомился Джимми Лоунс.

— Нет, из моего кармана.

Тут встрял Боб Берк:

— А твоя зарплата — откуда? Из наших кровных налогов!

Дайан сразу же нашлась:

— А твоя зарплата откуда берется? Из чьих кровных?

Берку крыть было нечем. Он работал уборщиком в городской службе — следовательно, тоже зависел от налогоплательщиков. Впрочем, я и сам мог постоять за себя — без поддержки со стороны Дайан.

— Не больно-то много налогов уходит на мою зарплату, — сказал я. — Кстати, как только найдут другого подходящего шерифа — я пас. Сдам дела — и деру из этого проклятущего места.

Дайан насмешливо хмыкнула.

— Куда же ты подашься?

— Путешествовать. Мир поглядеть, себя показать.

— Фу-ты ну-ты! И куда же ты упутешествуешь?

— А хотя бы в Прагу.

— В Прагу? — переспросила Дайан, словно услышав название впервые в жизни. — Понятие не имею, где это.

— В Чехословакии.

Дайан опять хмыкнула, на этот раз откровенно презрительно.

— Это теперь называется Чешская Республика, — снова подал голос Боб Берк. — Во время Олимпийских игр по телику много раз говорили «Чешская Республика».

Берк знает массу всякой умной чепухи. Даром что мужик моет полы в начальной школе, голова у него набита всякими именами: без запинки назовет по имени всех первых леди за двести лет, перечислит всех, кто покушался на президентов США, или отбарабанит название восьми штатов, через которые протекает Миссури. Такой умник может сломать ритм любого хорошего разговора.

— Бен, — не унималась Дайан, — что ты в этой Праге потерял? На кой она тебе?

Джимми Лоунс потряс головой и выдохнул «О-о» — намекая, что Дайан ревнует. Но дело было не в ревности.

— Зачем мне в Прагу? Да просто город очень красивый.

— И чем же ты займешься, когда приедешь в эту Прагу?

— Сперва просто огляжусь. Осмотрю достопримечательности.

— Ты собираешься… «просто оглядеться»?

— Ну. Такой у меня план.

Конечно, говоря по совести, на план это мало похоже. Но мне казалось, что я планировал целую вечность — в ожидании Великого Шанса.

Я всегда был из тех, кто обсасывает каждую мысль, кто бесконечно взвешивает все за и против, кто сомневается и опасается — словом, я так долго запрягаю, что лошадь успевает сдохнуть.

Однако наступил момент, когда дальше так продолжаться не может.

Надо стряхнуть с себя морок.

А для этого надо взять и уехать в Прагу, без подготовки.

Когда я начну раскаиваться в своем решении, я уже буду в Праге. Где угодно лучше, чем в Версале, штат Мэн.

— Мориса ты тоже возьмешь с собой? — спросил для смеха Джимми.

— Еще бы!.. А ты что скажешь, Морис? Хочешь со мной в Прагу?

Морис поднял голову и, по своей привычке, застенчиво улыбнулся, не разжимая губ.

— Поеду-ка и я с тобой в Прагу! — объявил Джимми.

Дайан фыркнула.

— Тебя там только не хватало!

— А что, — огрызнулся Джимми, — не век же мне тут сиднем сидеть!

— Да вы на себя поглядите! Кому вы там нужны, в Праге!

Мы посмотрели на себя. И ничего ужасного не увидели.

— Я дурного сказать не хочу, — продолжала Дайан, — да только вы явно не пражского типа люди.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь «не пражского типа люди»? — Джимми Лоунс не смог бы найти Прагу на карте и за неделю. И тем не менее был искренне уязвлен. — В этой Праге тоже люди живут. Мы люди, они люди — почему же это мы «не пражского типа люди»?

— Нет, я серьезно, Джимми, — не унималась Дайан, — чем ты намерен заняться в Праге?

— Что Бен будет делать, то и я. Огляжусь сперва. Вдруг понравится? А понравится — возьму и останусь. И стану самым что ни на есть пражским пражанином!

— У них там первоклассное пиво, — сказал Боб Берк. — Пльзенское.

— Ну вот, Прага мне уже нравится! — сказал Джимми и приветственно поднял свою бутылку «Будвайзера». Только неизвестно, кого он приветствовал: Прагу, Боба Берка или пиво вообще.

— Дайан, присоединяйся, — предложил я. — Тебе там тоже может понравиться.

— Бен, у меня идея получше твоей. Иди сейчас прямиком ко мне домой, собери мои денежки — и спали их к чертовой матери. Результат будет тот же. Только быстрее.

— Ладно, дело твое, — сказал я. — В таком случае мы едем втроем. Морис, Джимми и я. Вперед! Прага или смерть!

Мы с Морисом чокнулись — «по рукам!».

Но Дайан не могла успокоиться. Разговоры о бегстве из Версаля всегда действовали ей на нервы.

— Бен, — сказала она, — ты неисправим. В голове одни опилки. И время тебя не меняет. Никуда ты не поедешь — и ты знаешь это лучше всех. Когда-то ты намыливался в Калифорнию. Потом был Нью-Йорк. Теперь вот ни с того ни с сего Прага. Что на очереди? Тимбукту? Давай поспорим на что хочешь: через десять лет ты будешь сидеть на этом же стуле и плести все ту же чушь про Прагу — только Прага будет иначе называться.

— Оставь его в покое, Дайан, — вмешался бармен Фил Ламфир. — Если Бен собирается в Прагу или еще куда — почему бы ему и не уехать?

Очевидно, и на моем лице было такое выражение, что Дайан потупилась и стала сосредоточенно возиться с пачкой сигарет. Она почувствовала, что перешла опасную границу. И теперь боялась встретиться со мной глазами.

— Ладно, Бен, — сказала она наконец, — не лезь в бутылку. Мы просто хохмили.

Она зажгла сигарету — жеманным жестом, в стиле Барбары Стэнвик. Точнее, она воображала себя элегантной Барбарой Стэнвик. А на деле походила на распустеху Мей Уэст.

— Ну как? Проехали? Опять друзья?

— Нет, — сказал я.

— Может, сегодня ночью мне заглянуть к тебе в участок? У меня дома тоже нестерпимая жара.

Лоунс и Берк, естественно, разразились насмешливыми воплями. Даже Морис и тот гоготнул за своим необъятным козырьком.

— Дайан, приставать к шерифу, когда он при исполнении, — преступление.

— Отлично! Тогда пусть он меня арестует.

Дайан протянула руки — как для наручников. Мужчины опять бурно отреагировали.

Мы с Морисом проторчали в «Сове» еще час или больше. Фил разогрел для нас пару замороженных мясных пирогов. Морис глотал так жадно, что я испугался, как бы он не проглотил и вилку вместе с пирогом. Я предложил ему половину своего, но он отказался. Тогда я эту половину взял с собой, и Морис слопал ее в участке. Ночь он провел за решеткой. В камере вполне сносный матрац и ниоткуда не дует — словом, ночлег ничуть не хуже, чем в его дырявом домишке.

Дверь камеры я оставил открытой — чтобы Морис мог при необходимости сходить в туалет. Зато я придвинул стул к входной двери и расположился спать так, что ноги лежали на этом стуле. Не разбудив меня, Морис не смог бы выйти. Разумеется, я не боялся, что Морис кого-нибудь покалечит. Но если он улизнет, где-нибудь надерется и покалечит себя — отвечать мне. Ведь официально он находится под предупредительным арестом. Так что лучше перестраховаться.

До трех ночи я просто сидел на стуле, придвинутом к входной двери. Сидел и слушал спящего Мориса.

Во сне он производил столько звуков, сколько иной бодрствующий за день не производит.

Он и храпел, и сопел, и пердел, и разговаривал, и фырчал.

Но, конечно, не давали мне спать в ту ночь не столько заботы о Морисе, сколько совсем другие проблемы.

Я твердо решил выбраться из Версаля, отлепить эту липучку, которая пристала к моей ноге. И оттягивать больше нельзя.

Теперь или никогда!

2

На следующее утро я наблюдал, как детишки переходят шоссе номер два по пути в начальную школу имени Руфуса Кинга.

Я каждого приветствовал по имени — чем очень гордился. Малыши пищали в ответ:

— Здрасте, чиф Трумэн!

Один мальчуган спросил:

— А что с твоими волосами?

Он говорил в растяжечку: «воолоосаами».

А с моими волосами произошло то, что я так и заснул, сидя на стуле, и проспал до утра, прижавшись затылком к двери. Отчего волосы на затылке стояли дыбом. Причесаться мне как-то не пришло в голову.

Я напустил на себя строгий вид.

— А вот как арестую тебя — будешь вопросы задавать!

Мальчишка хихикнул и засеменил прочь.

Первое дело с утра — в Акадский окружной суд, где шерифы из ближайших городков отчитываются о произведенных арестах. Здание суда в Миллерс-Фоллс, двадцать миль от меня. Я, собственно, никого всерьез не арестовывал, и докладывать мне было не о чем. Тем не менее я поехал.

Судейские и копы — народ общительный, в окружном суде всегда услышишь от знакомого что-нибудь интересненькое: какой-нибудь жареный факт или сплетню.

Сегодня шла сплетня про старшеклассника в региональной школе, который якобы приторговывает марихуаной — прямо из своего шкафчика в школе. Шериф Гэри Финбоу из Маттаквисетта даже набросал ордер на обыск этого шкафчика. Гэри привязался ко мне: прочти, по полной ли форме составлена бумажка? Я с налету прочитал его писульку, исправил пару грамматических ошибок и вернул со словами:

— Ты лучше просто поговори с его родителями. И забудь про это дело. На хрена тебе портить мальчишке биографию? Вылетит парень из школы из-за пары сигарет с «травкой» — останется недоучкой. И действительно пойдет на кривой дорожке.

Гэри так посмотрел на меня, что я решил — лучше не связываться. Таким, как Гэри, ничего не объяснишь.

Сколько корове ни объясняй про седло, скаковым конем она не станет.

Из суда я вернулся к себе в участок.

Нудно и скучно — это ощущение установилось уже с утра.

Все нудно, скучно и до отвращения знакомо.

Дик Жину, мой старший офицер, сидел за столом дежурного и листал вчерашний номер «Ю-Эс-Эй тудей». Он держал газету в вытянутых руках и читал поверх очков. Мой приход оторвал его глаза от газеты только на секунду.

— Доброе утро, шериф.

— Что новенького?

— Новенького? Деми Мур обрилась наголо. Вроде как для съемок в новом фильме.

— Да нет, тут, у нас.

— А-а… — Дик немного опустил газету и обежал глазами пустую комнату. — У нас ничего.

Дику Жину пятьдесят с хвостиком. У него вытянутая, лошадиная физиономия. Единственный вклад Дика в дело защиты законности — прилежное чтение газет в рабочее время. Пользы от него — что от цветка в горшке.

Он снял очки и посмотрел на меня отеческим взглядом — меня от такого взгляда с души воротит.

— У тебя все в порядке?

— Устал слегка. А в остальном порядок.

— По правде?

— Ну да, по правде.

Я окинул наше рабочее место унылым взглядом. Все те же три стола. Все те же массивные шкафы. Все те же окна с грязными стеклами. Неожиданно я ощутил: провести здесь остаток утра — выше моих сил.

— Знаешь, Дик, пойду я…

— Куда?

— Сам не знаю.

Дик озабоченно пожевал нижнюю губу, но смолчал.

— Слушай, Дик, можно тебя кое о чем спросить? Ты никогда не мечтал стать шерифом?

— С какой стати?

— Потому что из тебя получится замечательный шериф!

— Бен, у нас уже есть шериф. Ты — шериф.

— Верно. Но вдруг меня не станет?

— Не пойму, к чему ты клонишь. Что значит, когда тебя не станет? Куда ты вдруг пропадешь?

— Никуда я не пропаду. Я просто рассматриваю теоретическую возможность. Что, если?

— Если — что?

— Если… а, ладно, проехали.

— Хорошо, шериф. — Дик опять надел очки и углубился в газету. — Хооорошооо, шериф.

В конце концов я удумал проверить домики на берегу озера.

Эту работу я откладывал на потом уже не первую неделю.

Но сперва решил заехать домой и немного привести себя в порядок.

Я знал, что отец в это время дома. Возможно, тайной целью моего возвращения домой было именно это: побыстрее доложить отцу о моем намерении уехать из Версаля — и этим сообщением сжечь все мосты.

Теперь, спустя столько времени, трудно вспомнить ход моих тогдашних мыслей.

Мы с отцом в последнее время плохо уживались. Мать умерла восемь недель назад, и в хаосе, который воцарился после ее смерти, мы мало общались друг с другом. Мама всегда была чем-то вроде посредника между нами — переводчик, объяснитель, примиритель. Без нее мы бы месяцами отходили после каждой стычки! И теперь, именно теперь, она была нужна нам как никогда.

Отца я застал на кухне, возле плиты. Клод Трумэн был всегда крепким широкоплечим мужчиной — даже сейчас, в шестьдесят семь, он производил впечатление физически сильного человека. Он стоял напротив плиты, широко расставив ноги — словно плита могла кинуться на него, и он был начеку, дабы в нужный момент отразить ее нападение.

Когда я зашел в кухню, он коротко повернулся в мою сторону, но не произнес ни слова.

— Ты что делаешь? — спросил я.

Молчание.

Я заглянул через его плечо.

— Ага, яйца. Эти штучки, которые ты жаришь, имеют на человеческом языке название — яйца.

Видок у отца был еще тот. Мятая не заправленная в штаны нестираная рубаха. Бог-знает-сколько-дневная щетина.

— Где ты пропадал ночью? — спросил он.

— Застрял в участке. Пришлось подвергнуть Мориса предупредительному аресту — чтобы он не замерз насмерть в своей дырявой халупе.

— Участок — не ночлежка. — Отец пошарил в горе немытой посуды в мойке, нашел более или менее чистую тарелку и переложил на нее яичницу со сковородки. — Мог бы, кстати, и позвонить.

Локтем он очистил место на столе для своей тарелки, при этом отодвинув в сторону и полулитровую бутылку «Миллера». Я покрутил в руке пустую бутылку.

— Это что за новости?

Отец только мрачно покосился на меня.

— Похоже, мне и тебя надо на ночку-другую запереть в камеру.

— Попробуй когда-нибудь.

— Откуда пиво?

— Какая разница. Это свободная страна. Нет закона против пива.

Я с упреком покачал головой, как это обычно делала мать, и бросил бутылку в ведро для мусора.

— Закона против пива, конечно, нет.

Свою маленькую победу он отметил быстрым недобрым торжествующим взглядом в мою сторону. После этого занялся яичницей.

— Отец, я еду на озеро проверять тамошние дома.

— Поезжай.

— Что значит поезжай? И это все, что ты можешь сказать? Ты не хочешь поговорить перед тем, как я уеду?

— Скажи на милость, о чем?

— О чем-нибудь… Хотя бы вот об этой бутылке… Или… А впрочем, возможно, сегодня не лучший день для разговора.

— Слушай, Бен, собрался ехать — езжай. Я не калека, один не пропаду.

Он по привычке раздавил желтки и не спеша размазывал их по тарелке.

Лицо отца показалось мне таким же серым, как его седые волосы.

Как его осуждать? Просто еще один пожилой мужчина, который не знает, куда себя девать, за чем скоротать остаток своей жизни.

Мне пришла в голову та же мысль, которая, наверное, посещает головы всех выросших сыновей, которые однажды внимательно смотрят на отца и спрашивают себя: «Неужели вот это и есть мое будущее? Неужели я рано или поздно стану таким же?»

Я сызмала считал себя продолжателем материнской линии, а не отцовской: дескать, я скорее Уилмот, нежели Трумэн.

Но ведь я, как ни крути, его сын.

От него у меня по крайней мере массивные ручищи, а может, и взрывной характер. Хотел бы я точно знать, какими именно чертами и особенностями я обязан этому старику!

Я поднялся наверх — душ принять.

Дом — а я в этом доме вырос — не отличался простором. Две спаленки, одна ванная комната на втором этаже. Сейчас в доме царил нездоровый запашок — отец явно нерегулярно стирал свое белье.

Я быстро ополоснулся и надел новую форменную сорочку. Вокруг наплечного знака «Версальская полиция» ткань вечно некрасиво пузырилась, сколько крахмального спрея я ни изводил на нее. И сейчас я застрял перед зеркалом, пытаясь исправить этот дефект, который портил мой аккуратный облик.

В нижнем правом углу большого зеркала торчала старая фотография отца — он в полицейской форме, с мрачноватым выражением лица.

Вот он — настоящий Клод Трумэн.

Шериф с большой буквы.

Кулачищи на бедрах, грудь колесом, волосы ежиком, улыбка как пририсованная.

«Полтора человека» — так он любил говорить о себе.

Снимок был сделан скорее всего в начале восьмидесятых. Именно в это время мать ввела в доме «сухой закон» — раз и навсегда. В тот вечер, когда это случилось, мне было девять лет. Тогда я думал, что все произошло не в последнюю очередь из-за меня. Да, именно из-за меня отец получил пожизненный запрет на алкоголь.

Он пришел домой после крепкой выпивки в привычном для него состоянии скрытого внутреннего кипения — и рухнул в кресло перед телевизором. О моем отце, когда он выпьет, нельзя было сказать «навеселе». Алкоголь не веселье в нем пробуждал, а темные злые силы. Напиваясь, он становился все тише и тише, однако при этом начинал излучать такую угрозу, что ее можно было не только видеть, но и почти что слышать — как гудение проводов высоковольтной линии.

Я знал — в этих случаях от отца следует держаться подальше.

Но тут был особый случай.

Отец спьяну сделал то, чего прежде никогда не делал: бросил свой револьвер на стол, рядом с бумажником и ключами.

Обычно большой револьвер 38-го калибра или посверкивал наверху гардероба, или был спрятан под кителем отца. А тут вдруг такое нечаянное счастье! Вот он, в пределах досягаемости!

Я топтался у стола как зачарованный. Не потрогать револьвер было выше моих сил. Эта чудесная маслянистая стальная поверхность, эта дивная рукоятка…

Словом, я протянул руку и указательным пальцем коснулся ствола.

И в то же мгновение мое ухо буквально взорвалось. Я ощутил дикую боль, словно меня ударили прямо по барабанной перепонке.

Отец ударил профессионально — открытой ладонью. Он знал, что это в сто раз хуже небрежной оплеухи, но при этом не оставляет следов. Я закричал от боли — собственный крик доносился до меня словно издалека. В ухе продолжало реветь и пульсировать. Сквозь рев я услышал голос отца:

— Ты что, хочешь себя подстрелить? Будет тебе урок, как протягивать руки куда не надо!

Когда у отца случались приступы бессмысленной агрессии, он всегда притягивал за уши какое-нибудь оправдание для насилия.

Мать отреагировала с предельной жесткостью.

Она вылила в раковину весь алкоголь, который имелся в доме. И поставила условие дальнейшей жизни: во-первых, ни капли чертова зелья в «ее доме»; во-вторых, приходя домой, отец никогда — никогда — не должен пахнуть алкоголем.

Конечно, крика было много, но мать умела настоять на своем. Поднять руку на нее он не смел. Он лупил кулачищами по стенам в кухне, оставил вмятины в штукатурке, пробил несколько досок в перегородке. Лежа наверху в своей кровати, я чувствовал, как трясется наш небольшой дом.

Однако отец и сам понимал, что наступило время взяться за ум.

Выпивка и его бешеный темперамент не сочетались.

Все кругом знали, что под мухой Клод Трумэн страшен. Мне даже кажется, те почти преувеличенные уважение и дружелюбие, которые жители нашего городка выказывали моему отцу, объяснялись не только и не столько их благоговением перед честным слугой закона, сколько именно тем, что они побаивались хулиганских сил, которые развязывал в нем алкоголь.

В следующие восемнадцать лет — вплоть до смерти матери — отец ни грамма спиртного в рот не брал. Репутация человека дикого нрава сохранилась. Трезвый, он тоже был не сахар. Правда, со временем люди привыкли объяснять его припадки, когда он мог на кого-то накричать или кого-то даже поколотить, точно так же, как он сам, — то есть человек сам напросился на крик или на рукоприкладство. «Нельзя было не поучить».

Я засунул старую фотографию отца обратно в раму зеркала. Давняя история. Что ее вспоминать — было и быльем поросло…

Перед тем как выйти из дома, я достал из шкафа чистую рубашку для отца и повесил ее на видном месте.

Когда я уходил, он все еще доедал яичницу.

Озеро Маттаквисетт по форме очень похоже на песочные часы и тянется с севера на юг на добрую милю. Южная часть поменьше, но именно ее имеет в виду большинство людей, говоря об этом озере.

Неподалеку от южного конца Маттаквисетта находится бывший «рыбачий домик» нью-йоркской семьи Уитни. Это летний огромный особняк в псевдодеревенском стиле — любящие природу манхэттенцы определенного класса строили особняки в таком стиле перед Великой депрессией. Теперь этот домина принадлежит совместно нескольким семьям. Он стоит на холме и, видный отовсюду, царит над местностью.

К озеру можно спуститься по тропе через густой тенистый сосновый лес — примерно четверть мили.

«Рыбачий домик» наполняется жизнью исключительно в августе, когда меньше всего комаров.

По берегу раскиданы другие летние домики, но это действительно домики и не идут ни в какое сравнение с бывшей летней резиденцией семьи Уитни. Будто стесняясь своей относительной невзрачности, они прячутся за деревьями и от воды практически не видны.

Северная часть озера не обустроена и не застроена и поэтому непрестижна. Там только бунгало — коробки-избушки на курьих бетонных ножках. В летние месяцы — с Дня поминовения до Дня труда — эти бунгало сдают понедельно рабочим семьям из Портленда или Бостона. Как у нас говорят, «людям не отсюда». Однако на приезжих грех жаловаться — наши края процветают исключительно за счет туристов и отдыхающих.

Я старался уделять одинаковое внимание обеим частям озера.

Не потому что у меня какие-то особые симпатии к рабочему классу; просто бунгало для мелких воришек привлекательнее, чем солидные особняки на южном конце озера, где и собаки, и охранные системы.

К тому же подростки любили устраивать там пикники — вне летнего сезона, когда домики стояли пустые. Мальчишкам ничего не стоит из озорства забраться в бунгало, на двери которого самый простенький замок, иногда навесной. С таким замком можно справиться чуть ли не любой железкой, которая валяется под ногами. Поэтому я взял за правило раз в несколько недель навещать северную часть озера. Если находил взлом — оповещал владельцев, чтобы они заблаговременно починили пострадавшие двери или оконные рамы. Иногда мне приходилось прибирать следы бурной вечеринки — собирать с пола бунгало бутылки, остатки «косяков» и использованные презервативы.

В четвертом бунгало, которое я проверил в то утро, я обнаружил труп.

Я чуть было не проехал мимо этого домика — от дороги мне были видны дверь и окна. И издалека казалось, что все в порядке: окна закрыты ставнями, дверь не повреждена. Но я решил удостовериться.

Запах я почувствовал, лишь немного отойдя от машины. Чем ближе я подходил к дому, тем нестерпимей становилась вонь — узнаваемый резкий трупный запах. Мне он был знаком по раздавленным оленям на шоссе номер два или на Пост-роуд. И тогда я решил, что это какой-то большой зверь сдох в лесу поблизости — олень или даже лось. Но когда я подошел вплотную к домику, в происхождении запаха я уже не сомневался. Он шел из бунгало. Олень или лось не могли умереть в постели.

Я вернулся к машине, взял ломик и взломал замок на двери бунгало.

Внутри жужжало несметное количество мух.

Вонь была убийственная. Приходилось сдерживать рвотный рефлекс. У меня не оказалось с собой даже платка, чтобы прикрыть нос, как это делают детективы в фильмах. Поэтому я зажал нос локтем и, почти теряя сознание, стал шарить лучом фонарика по комнате.

3

Мужчина в шортах и тенниске цвета хаки лежал на боку. Голые раздутые ноги были цвета яичной скорлупы. Там, где кожа касалась пола, она имела мраморно-розовый цвет. Тенниска задралась, виднелся голый раздутый живот. Дорожка рыжих волос бежала к пупку. Левый глаз смотрел в мою сторону, правый был выбит — на его месте запекшаяся кровь. Из проломленной головы торчали куски чего-то серого. На полу вокруг головы засох широкий полумесяц крови; в луче фонарика кровь казалась смолой. Возле головы лежала левая часть сломанных очков.

Стены начинали кружиться.

Я по-прежнему дышал сквозь рукав и упрямо продолжал осмотр.

В комнате пусто. Гардероб распахнут. Матрацы на кровати скатаны и связаны бечевкой.

Я прошел немного вперед. Возле трупа валялся бумажник. Рядом — скомканная пачка мелких купюр. Долларов пятьдесят. Я наклонился и кончиком шариковой ручки исхитрился открыть бумажник. В нем была пятиконечная золотая звезда со словами:

РОБЕРТ М. ДАНЦИГЕР,

ПОМОЩНИК ОКРУЖНОГО ПРОКУРОРА, ОКРУГ СУССЕКС.

Расхожее мнение: мы пресыщены убийствами на кино- и телеэкране и поэтому в нас выработано равнодушие к насилию.

Кровавые преступления и членовредительство в реальной жизни нас, дескать, больше не шокируют, ибо мы видели похожее десять тысяч раз в тысяче фильмов — в псевдореальности искусства или «искусства».

Как бы не так!

На самом деле привычка к насилию на экране только обостряет наше неприятие насилия в реальной жизни. Пусть в фильмах разрываются мешочки с красной краской и актеры предельно реалистично умирают и потом лежат, затаив дыхание и вытаращив глаза, изображая трупы, — весь этот кропотливый реализм никак не смягчает шока при встрече нос к носу с некиношным насилием.

Когда мертвое тело убитого человека — вот оно, рядом, когда бесчувственная неподвижная масса — здесь, перед тобой, а не на экране, — тогда вся исконная противоестественность смерти вновь ощущается со всей первобытной остротой, как и до появления «движущихся картинок».

Труп Роберта Данцигера привел меня в состояние ужаса.

Он потряс все мои чувства разом.

Эта отсвечивающая в свете фонаря дыра в черепе, этот обезображенный торс, эти краски смерти на голой коже, эти раздутые ноги!

И чудовищный запах разложения, который всего тебя окутывает, как едкий дым от костра.

Выскочив из домика, я долго бежал по лесу, прежде чем вонь стала немного меньше.

Лишь тогда я дал себе волю, и меня наконец вырвало.

Однако никакого облегчения.

Голова кружилась, колени ходили ходуном. Я лег навзничь на сосновую хвою и бессильно закрыл глаза.

Дальнейший день — сплошная суета.

Съехались все помощники окружного прокурора не только из Портленда, но даже из Аугусты.

Главным следователем — госуполномоченным по расследованию — был назначен Грег Крейвиш.

Этот Крейвиш начинал раскручиваться как политик и в обычной жизни выглядел так, словно он постоянно позирует перед камерой, — вроде тех жизнерадостных кукол, которые ведут телешоу. Даже «гусиные лапки» у висков казались частью телевизионного макияжа — средство придать побольше солидности чересчур смазливому лицу.

Крейвиш сообщил мне, что расследование будет вести окружная прокуратура — убийства в ее юрисдикции.

— Стандартная процедура, — объяснил господин Шоумен, легонько потрепав меня по плечу. И затем широко улыбнулся для невидимой телекамеры, изображая великодушие. — Однако нам, разумеется, понадобится ваша помощь, шериф.

Так что я — сбоку припека, только в сторонке стоял да наблюдал.

Полиция штата прислала команду специалистов, которые исследовали домик и окрестности с тщательностью археологов — метр за метром, а где и сантиметр за сантиметром. Господин Шоумен заглянул несколько раз в домик, однако большую часть времени со скучающе-усталым видом околачивался возле своей машины.

Спустя некоторое время меня попросили блокировать движение на дальних подъездах к месту преступления. Отличный предлог — и без того было очевидно, что от меня хотят одного: чтобы я не путался под ногами.

Я послал своего офицера на север — перекрыть движение в миле от домика, а сам подался патрулировать на юг.

Время от времени я пропускал все новые машины: еще полицейские, еще специалисты, еще шоумены и, наконец, труповозка.

Все дружелюбно махали руками, проезжая мимо.

Я махал в ответ, а затем возвращался к своему главному делу: плевал на салфетки и счищал с ботинок следы блевотины.

Тошнота постепенно прошла, но сменилась мучительной головной болью.

Мало-помалу безделье мне надоело.

Я ощутил — надо действовать.

У меня был выбор: или сложить лапки и предоставить расследование пришлым ребятам, которые уже вовсю работают, или каким-то образом включить себя в происходящее.

Первый вариант — «моя хата с краю» — меня никак не устраивал.

Хоть и поневоле, но я в это дело вовлечен.

И грош цена шерифу, который готов быть сторонним наблюдателем, когда в его городе совершено убийство!

Было уже хорошо за полдень, когда я вернулся к роковому бунгало — с твердым намерением занять мое законное место в расследовании.

Крейвиш и его команда уже упаковывали свои причиндалы и грузили их в багажники автофургонов. Они насобирали не один мешок вещдоков и сделали кучу фотографий — так что ребята будут долго при деле.

Домик несколько раз обвили желтой полосатой лентой — предупреждение, что тут место преступления и работает полиция. Не хватало только бантика, чтобы довершить сходство с большущим рождественским подарком.

На солидном расстоянии от бунгало поставили шесты и соединили их той же желтой лентой — внешняя граница, которую посторонним переступать не позволено.

Однако я вошел в запретную зону без проблем.

Для этих надутых индюков я был вроде как невидимка.

Труп, еще не упакованный в мешок, лежал на носилках, временно всеми забытый. Под открытым небом вонь не так шибала в нос.

Меня как магнитом тянуло к этому страшному предмету.

Голые раздутые безволосые члены. И лицо, предельно обезображенное смертельной раной.

Труп казался не человеческим трупом, а мертвым телом инопланетянина. Словно гигантская неведомая улитка, силой извлеченная из раковины, — голая, беззащитная против обжигающего солнца.

Пока я зачарованно смотрел в единственный глаз трупа, Крейвиш и еще один мужчина подошли к носилкам. Второго я видел впервые. Небольшого росточка, но в глазах бойцовский задор — этакий отчаянный петушок. Крейвиш представил петушка: Эдмунд Керт из бостонского отдела по расследованию убийств.

— Из самого Бостона? — удивился я. — Каким ветром?

Петушок из Бостона уставился на меня, немного сбочив голову.

Похоже, в его глазах я был типичным балдой из глубинки.

Скажу сразу, этот Эд Керт большого доверия не вызывал, даже по первому впечатлению. Сразу складывалось мнение: вот человек, которого лучше обходить десятой дорогой. Угловатое свирепое лицо, на котором царил узкий длинный нос и горели два темных глаза. Кожа изъедена шрамами от прыщей. Густые брови придавали лицу Керта постоянный насупленно-хмурый вид, как будто ему только что дали коленкой под зад и он намерен разобраться с обидчиком.

— Убитый был помощником окружного прокурора в Бостоне, — пояснил Крейвиш. При этом он стрельнул глазами в сторону Керта: видите, с какой тупой публикой мне приходится иметь дело!

— Ах, он из Бостона, — сказал я. — Ну-ну.

Детектив Эдмунд Керт склонился над трупом, исследуя его тем же неподвижным мрачным взглядом, которым только что прожигал меня.

Он натянул хирургические перчатки и потыкал труп пальцем в разных местах — словно разбудить его хотел.

Я внимательно наблюдал за лицом детектива, когда он вплотную приблизился к разлагающемуся телу Боба Данцигера — почти что носом его коснулся. Я ожидал какой-то естественной реакции: трудно было не отпрянуть, хотя бы из-за нестерпимой вони. Но ни единый мускул не дрогнул на лице Керта.

Если бы я видел только его физиономию, ни за что бы не понял, чем он занят: ищет карту в бардачке своего автомобиля или разглядывает мертвый глаз разлагающегося трупа с расстояния в одну ладошку.

— Возможно, именно поэтому его и убили, — сказал я, пытаясь проявить немного смекалки и сломать образ провинциального дурачка. — Потому, что он был помощником прокурора.

Керт никак не отреагировал.

Но я не сробел и гнул свое:

— Конечно, если его убили. Однако нельзя и самоубийство исключить.

Ага, это мысль! — обрадовался я собственной смекалке.

Из полицейской учебной программы я смутно помнил, что самоубийцы, которые пользуются огнестрельным оружием, чаще всего выбирают одно из трех мест на голове: стреляют в висок, в небо или между глаз.

То, что это могло быть самоубийством, осенило меня только что и показалось замечательным откровением, хотя я обронил это гениальное соображение рассчитанно-безразличным тоном. Дескать, знай наших! Я тоже не лыком шит и собаку съел в расследовании убийств!

— Вероятно, рука у него дрогнула, и пуля прошла через глаз.

Не отрывая взгляда от своей работы, Керт сказал:

— Нет, офицер, он не застрелился.

— Я, собственно говоря, шериф. Шериф Трумэн.

— Шериф Трумэн, на месте преступление нет оружия.

— Ах, оружия нет…

Я чувствовал, как у меня горят уши.

Крейвиш растянул губы в телевизионной иронической улыбке.

— Может, он засунул пулю в глаз рукой, — сказал я.

— Не исключено, — на полном серьезе отозвался Керт.

— Я пошутил, — поспешно сказал я.

Тут он наконец поднял на меня глаза и смерил таким взглядом, будто я был диковинный деревенский пенек. Затем вернулся к телу на носилках, словно смотреть на него было приятнее, чем на меня.

Крейвиш кивнул в сторону убитого и спросил:

— Он был как-то связан с этими краями?

— Не могу сказать. Хотя у меня и был короткий разговор с ним…

— Ах вот как! Вы были с ним знакомы?

— Нет, практически нет. Просто перекинулись несколькими словами. Он производил впечатление симпатичного парня. Я бы даже сказал, он мне показался безобидным малым. И такого конца для него я никак не ожидал…

— О чем же вы беседовали?

— Да так, ни о чем особенном, — сказал я. — О том о сем. Тут полно проезжающей публики. Я с туристами не то чтобы много общаюсь. — Я кивнул в сторону холмов вокруг озера. Деревья стояли во всей осенней красе. — Они приезжают полюбоваться листвой.

— По-вашему, он приехал сюда просто отдохнуть?

— Думаю, да. А нашел вечный покой… Ирония судьбы.

Мы оба печально покачали головами.

Я действительно помнил встречу с Бобом Данцигером. У него была милая застенчивая улыбка, которая пряталась под широкими усами. Мы встретились на тротуаре неподалеку от полицейского участка. «Привет, — сказал он. — Вы, должно быть, шериф Трумэн?»

Я повернулся к Крейвишу и начал решительным тоном:

— Вы знаете, мне бы хотелось участвовать…

Но в этот момент запиликал сотовый телефон у него на поясе.

Крейвиш приложил телефон к уху и высоко поднял палец левой руки: тихо!

— Грег Крейвиш слушает. — Палец так и остался вознесенным в воздух, пока Крейвиш говорил монотонным голосом: — Да. Еще не знаю. Хорошо. Отлично. Всего доброго.

Когда он закончил с телефоном, я вернулся к прерванному разговору:

— Я бы хотел принять участие в расследовании.

— Разумеется. Вы нашли тело. Вы важный свидетель.

— Свидетель — это конечно… Однако мне бы хотелось не только дорогу перекрывать.

— Шериф, не допустить к месту преступления посторонних — важный элемент расследования. Если в суде вылезет, что кто-то мог — хотя бы теоретически — подбросить улики на место преступления, тогда все расследование псу под хвост.

Крейвиш говорил важным тоном и смотрел на меня так, словно я уже был виноват в том, что место преступления оказалось «загрязненным».

— Послушайте, этот парень погиб в моем городе, — сказал я. — К тому же я с ним однажды беседовал. Словом, мне бы хотелось быть в гуще событий. Что бы вы ни говорили, но в этих краях я главный.

Крейвиш театрально кивнул: дескать, понимаю-понимаю.

— О'кей. Добро пожаловать в гущу событий.

Однако выражение его лица говорило о другом: конечно, вы тут шериф и тут мой избирательный округ и не дело, если этот пришлый народ оттеснит вас в сторонку; поэтому в моих интересах ободрить вас и разрешить вам какое-то время путаться у нас под ногами.

Керт наконец распрямился.

— Офицер, — обратился он ко мне, благополучно позабыв про «шерифа Трумэна», — пресса уже в курсе?

— Пресса?

— Ну да, пресса — газеты, телевидение.

— Спасибо за разъяснение. Сам знаю, что такое пресса. Дело в том, что у нас тут, считай, никакой прессы нету. Есть газетка, но так — на общественных началах, про наши городские дела. Ее выпускает Дэвид Корнуэлл в одиночку. В основном информация про школьные дела да погода. Остальное Дэвид придумывает.

— Ничего этому Дэвиду не сообщайте, — приказал Керт.

— Что-то сказать ему придется. В городке такого размера кота в мешке не утаишь.

— Понятно. Но тогда хотя бы без деталей. Или возьмите с него слово помалкивать. Он готов на услугу?

— Не знаю. Никогда ни о чем не просил.

— Так попросите.

На том разговор с Кертом и закончился — большего я не удостоился. Он содрал перчатки с рук, бросил их на носилки и зашагал прочь, никак не откомментировав свои выводы из осмотра.

— Мистер Керт! — окликнул я его.

Он остановился.

Я глупо мигал и молчал. На языке вертелось ядовитое: «Шериф Трумэн, а не офицер!» Но сказать это вслух я не решился.

— Всего доброго, мистер Керт.

Керт, в свою очередь, пережил момент внутреннего колебания.

Словно взвешивал, наплевать на меня или тут же вырвать мне сердце и растоптать его ногами.

Кончилось тем, что он просто кивнул и пошел восвояси.

— Всего доброго, шериф Трумэн, — бормотнул я себе под нос, когда детектив Эдмунд Керт был уже далеко и не мог меня слышать.

Через несколько минут вся кавалькада машин пришла в движение и скрылась из виду.

Я остался один напротив домика.

Вокруг воцарилась привычная тишина, только гагары покрикивали на озере.

Из леса вдруг появился Дик Жину. Очевидно, он давно ждал за кустами отъезда чужаков.

Дик остановился рядом со мной и, задумчиво роя правой ногой сосновые иголки, спросил:

— Ну и что будем делать теперь, шериф?

— Понятия не имею, Дик.

4

Керт заблуждался насчет секретности.

Немыслимо утаить такое событие в провинциальном городке.

Никаких секретов в Версале, штат Мэн. Информация мигом разошлась по городу, как сотрясение по паутине, когда в нее попадает муха.

Подробности о найденном мертвом теле стали известны уже в тот же день, а через сутки каждый версалец имел точное представление, кого и в каком состоянии нашли в бунгало.

К счастью, в наших краях народ не пугливый, и убийство Боба Данцигера возбудило больше любопытства, чем страха.

В «Сове» и в заведении Мак-Карона только об этом и говорили. На следующее утро в «Сове» ко мне подсел Джимми Лоунс и объявил, что если мне понадобится помощь, то он немного разбирается в оружии. Бобби Берк слезно просился в бунгало — поглядеть на место преступления. Словом, все лопались от любопытства.

— Как он выглядел — труп? — донимала меня Дайан.

Мы сидели за покером в участке — таким образом мои друзья обычно помогали мне коротать скучные воскресные ночные дежурства. Дайан в этих случаях была самым серьезным игроком. Она курила «Мерите», прикуривая одну сигарету от другой, играла предельно осторожно, без риска и почти никогда не проигрывала, когда на кону были большие деньги. Но сегодня Дайан играла рассеянно. Ее, как всех, снедало любопытство.

— Нет, правда, как он выглядел?

— Труп как труп.

— Наверное, мерзопакость ужасная, — сказал Джимми Лоунс, изумленно почесывая затылок.

— Мне запрещено говорить на эту тему.

— Что значит запрещено? — возмутилась Дайан. — Весь город только об этом и говорит! А ты помалкиваешь!

— Запрещено — значит запрещено. Меня просили не трепаться.

— О, Бен, не будь таким занудой!

— Послушайте, мы играем или что?

Разумеется, мои друзья плевали на покер, однако бросить партию на середине — дело неслыханное, поэтому они ворчать ворчали, но играть продолжали.

— Могу поспорить, тело было как деревяшка — ни согнуть, ни выпрямить! — сказал через некоторое время Джимми Лоунс.

— Джимми, ты опять за свое! Тема закрыта.

— А я ничего не спрашиваю. Просто размышляю вслух: тело, видать, было как деревяшка — ни согнуть, ни выпрямить!

— А если бы и так — откуда мне знать. Я к нему не прикасался. — Сдавая карты, я чувствовал на себе всеобщее пристальное внимание. — Джимми, твоя ставка.

— Он вонял?

— Твоя ставка.

Джимми объявил пас. За ним остальные. Они практически и не заглянули в свои карты.

— Хорошо, сдающий ставит два бакса. — Я положил на стол два жетона.

— Ну ты даешь! Не можешь даже сказать, вонял труп или нет?

— Ладно, Дайан, твоя взяла. Вонял.

— Ага! А как вонял?

— Тебе что — в самом деле разложить вонь по полочкам?

Терпение Дайан лопнуло. Она бросила карты на стол.

— Валяй, я ко всему готова.

— Я вам одно скажу, — объявил Дик. — Начальник за всю свою службу не расследовал ни одного убийства.

Мой отец вопреки своей воле ушел на пенсию в 1995 году, но по сию пору, говоря с придыханием Начальник, версальцы имеют в виду не меня, а моего отца.

— Дик, Начальник за всю свою службу не расследовал ни единого убийства только потому, что ни единого убийства не произошло. Поэтому бессмысленно делать из меня героя.

— А я и не делаю из тебя героя, Бен. Я просто констатировал: Начальник за всю свою службу не расследовал ни одного убийства.

— Джимми, если хочешь играть дальше — ставь два доллара.

— И что ты намерен делать? — не унималась Дайан.

— Подождем, к каким выводам придет прокурор на основе того, что нашли в бунгало.

— Ты намерен просто ждать сложа руки? Ты что — рехнулся?

— Бен, все знают: большинство убийств разгадывают в первые двадцать четыре часа — или никогда. Это факт.

Типичное рассуждение Боба Берка — его фирменное ни на чем не основанное обобщение.

— Послушай, мы тут не в следопытов играем. Если я примусь галопировать по округе и расследовать убийство самостоятельно, меня по головке не погладят. Существует закон и законом определенные процедуры. Это юрисдикция окружного прокурора. Так что — извини-подвинься. Мое дело — сторона.

— Но случилось-то все в твоем районе! — настаивал Бобби.

— К тому же, Бен, именно ты нашел тело!

— Это несущественно. Не моя юрисдикция.

— А вот Начальник — тот бы лапки не сложил! — ввинтил Дик. — Ты, кстати, можешь попросить его о помощи — в качестве… как это называется… в качестве консультанта!

Я сердито закатил глаза.

— Мне ничья помощь не нужна! К тому же он бы и не согласился работать для меня.

— Будто ты его когда спрашивал!

Я решил увести разговор в сторону.

— Кстати, друзья-приятели, а не знает ли кто из вас, где мой отец мог раздобыть бутылку пива?

— Клод пил пиво? Дела!

— Да, большая такая бутылка. Откуда она у него?

— Да откуда угодно. Велика невидаль — пиво!

— Тут речь не просто о пиве. Если узнаете случайно, кто ему продал бутылку пива, — дайте мне знать.

— И что ты сделаешь? Арестуешь человека за то, что он продал старику бутылку пива?

— Просто переговорю с глазу на глаз.

— Начальник был молоток, — сказал Дик, возвращая нас к более привычному образу моего отца как могучего полицейского, а не ворчливого старика. — Он бы этих молодых да ранних юристиков не послушался. Нет, сэр, и не мечтайте! Хотел бы я посмотреть, как один из этих желторотых говорит твоему отцу: «Это не ваша юрисдикция!» Твой отец показал бы ему, где раки зимуют!

— Дик, никуда бы он не делся — послушался бы как миленький. Точно так же, как я.

— Ну-ну, — сказала Дайан, — а вот твоя мать — та бы никогда не пошла на попятную. — Она сделала затяжку и со смаком выпустила дым из рта. — Чтобы она да послушалась какого-то там юристика? Она сроду никого не слушалась!

Это был чреватый последствиями момент, и все четверо уставились на меня в ожидании моей реакции.

В те несколько недель, что прошли со смерти матери, я рядился в тогу стоицизма, которая пристала настоящему янки. Моя скорбь была тем горше, что в ней был привкус вины и стыда за свое былое поведение — привкус вины и стыда куда более сильный, чем у рядового сына после смерти матери.

К моему собственному удивлению, внезапное упоминание о матери не вызвало у меня бури чувств. Видно, острота скорби притупилась и перешла в тихую печаль.

И Дайан совершенно права: если бы Крейвиш, этот телевизионный клоун, посмел указать Энн Трумэн ее место, как он проделал со мной…

— Наглец, который попробовал бы командовать моей матерью, живо получил бы коленкой под зад — и весь разговор, — сказал я.

Вот вам образчик того, какой была моя мать.

Это было примерно в 1977 году, ранним сырым утром в самом начале весны. Сидя на кухне в то утро, ты чувствовал тьму за окном, ноздрями ощущал дождь и грязь за пределами уютного пространства.

Мать читала книгу в толстом переплете, одетая уже по-дневному. Волосы собраны сзади в аккуратный пучок, только дырочки в ушах еще не закрыты серьгами. Я тоже сидел за столом. Передо мной — тогдашний стандартный завтрак: хлопья и стакан молока. То, что молоко в стакане, — компромисс с матерью; я терпеть не могу смешивать хлопья с кипяченым молоком в миске: получается неприятная масса, поверх которой плавают отвратительные пенки. Горячий спор на эту тему произошел всего несколько дней назад, и вид хлопьев и стакана с молоком вызывает у обоих некоторое внутреннее напряжение. Я бы с удовольствием показал матери свою лояльность и разом покончил с этой мукой — выпил бы залпом противное молоко с мерзкими пенками, но… но с души воротит. Не лезет в меня это молоко!

— Ма, ты что читаешь?

— Книгу.

— Какую?

— Взрослую.

— А как называется?

Она молча показала обложку.

— Тебе нравится?

— Да, Бен.

— Почему нравится?

— Потому что я получаю знания.

— Какие?

— Это историческая книга. Я узнаю больше о прошлом.

— Зачем?

— Что значит — зачем?

— Зачем тебе знать про прошлое?

— Чтобы извлекать уроки и быть лучше.

— Быть лучше кого?

Она немного удивленно посмотрела на меня. Голубые глаза, гусиные лапки улыбки у глаз.

— Не лучше кого-либо, а просто — лучше.

У дома остановилась машина. Это отец. Ночное дежурство вообще-то с двенадцати до восьми, но он всегда возвращается раньше.

Перед тем как войти в дом, отец громко откашлялся на крыльце; вошел, молча кивнул мне и матери и сел за стол.

Я вытаращился на него.

Вот это да!

Я тут же быстро покосился на мать: ты видишь? Как, по-твоему, он знает?

В густых каштановых волосах отца была белая полоска! Прямо над лбом — словно след от детской присыпки.

— Папа, у тебя…

— Бен! — Мать посмотрела на меня так строго, что я мгновенно осекся.

— Что ты хотел сказать, Бен? — спросил отец.

— Да так, ничего особенного…

Мать сидела бледная-бледная. Губы сжаты в едва различимую полоску.

Отец поставил на стол коробку с пончиками из городской кондитерской «Ханни дип». На коробке был рисунок — горшочек, через край которого струится золотистый мед. Над горшочком парил пончик, с которого капал мед. От одной картинки слюнки текли.

— Угощайтесь, — сказал отец. — Твои любимые, Бен. Из «Ханни дип».

— Спасибо, не хочу, — сказала мать.

— Да ты что, Энн! С нескольких пончиков не растолстеешь.

— Спасибо, не хочу, — повторила мать, и в ее голосе чувствовалась ярость от того, что отец посмел принести эти пончики в дом.

Я выбрал пончик с шоколадной глазурью, чем вызвал одобрение отца.

Он ласково взял мой подбородок в свою лапищу и легонько потряс его. Его пальцы пахли диковинно: резкий запах хлорки. Краем глаза я заметил, что и манжеты его сорочки в той же пудре.

— Молодчина. Пончик — дело недурное.

— Не прикасайся к мальчику, Клод!

— Не прикасаться к моему сыну? Это что еще такое?

Ее голубые глаза блестели как сталь из-под полуприкрытых век.

— Бен, забирай пончик — и иди к себе.

— Но я еще не…

— Бен!!!

— А как же хлопья?

Отец смиренно промолвил:

— Иди, Бен, иди.

Моя мать была женщиной миниатюрной и ростом чуть выше полутора метров. Однако отец, здоровенный детина, подчинялся ей беспрекословно.

Ему, похоже, даже нравилось подчиняться ей.

У него на этот случай была любимая шутка: будто мало в мире хлюпиков, ей подай командовать Клодом Трумэном, человеком-зверем!

Я пошел восвояси. Но далеко не ушел, остался подслушивать в гостиной.

— …моего дома!

— Что-о?!

— Я сказала, вон из моего дома! Проваливай!

— Энн, что я такого сделал?

— Клод, у тебя в волосах — сахарная пудра. Мы живем в маленьком городке. Ты хочешь выставить меня на всеобщее позорище?

— На… на позорище?

— Клод, не надо! Не надо говорить со мной, словно я дурочка и словно я одна в городе не знаю, что происходит. Я не дурочка, Клод!

В то время я, конечно, не до конца понимал происходящее. Но уже тогда я осознавал всю хрупкость взаимоотношений отца и матери. Задним числом мне кажется, что я понимал это чуть ли не с младенчества.

С одной стороны, взрывной характер отца, его приступы слепой агрессии, его «кобелиные привычки», его непомерное эго.

С другой стороны, сильная личность матери, нетерпимой и бескомпромиссной.

Брак таких двух людей не мог быть стабильным.

Он мог быть счастливым или хотя бы не совсем несчастливым, но прочным — никогда.

Порой отец и мать казались влюбленными молодоженами: по воскресеньям после полудня исчезали наверх, в свою спальню, днями ворковали и нежничали друг с другом, целовались в губы и пересмеивались, то и дело намекая на какие-то пикантные подробности своей супружеской жизни.

В другие времена нельзя было не чувствовать враждебного напряжения между ними.

Узы их брака скрипели и стонали, как канаты лебедки, поднимающей непосильный вес.

Подростком я даже воображал, что настоящая любовь и должна быть такой: не что-то однородное, с постоянным градусом, а что-то вечно мятущееся — между жаром и льдом, между сюсюканьем и криком.

От избытка любопытства я приоткрыл дверь на добрую ладошку, чтобы ничего не пропустить, — и был тут же обнаружен.

Отец увидел мои широко распахнутые глаза, проклятущий пончик в руке — и его настроение переменилось. Он как-то весь обмяк и устыдился. К моему величайшему удивлению, он капитулировал перед матерью сразу и безоговорочно, спросил только:

— Когда я могу вернуться?

— Когда я буду к этому готова.

— Энн, не мучь меня. Скажи прямо — когда?

— Как минимум через неделю. А там посмотрим.

— Энн, куда мне податься-то? Я вымотан.

— Иди в участок. Или еще куда — мне плевать куда. Только не в кондитерскую.

После того как отец ушел, мать взяла злосчастную коробку, и мы пошли в кондитерскую — вернуть пончики.

Отцова подружка Лиз Лофгрен стояла в то утро за прилавком. Мать дождалась момента, когда в магазинчике никого больше не было, и заявила Лиз: держись подальше от шерифа Трумэна, если не хочешь неприятностей.

Лиз сперва сделала вид, что решительно не понимает, о чем речь. Но мать сказала:

— Ты действительно хочешь иметь меня своим врагом?

И Лиз вдруг все поняла и со всем согласилась.

Энн Уилмот Трумэн была воспитана в Бостоне, и бостонский дух из нее так никогда и не выветрился. Даже в ее голосе сохранился легкий акцент, особенное бостонское «р». А в разговоре она иногда удивляла архаичными словечками и выражениями — все из того же Бостона ее детства и юности. Но самое главное, чем она была «ушиблена» с того времени, так это своим отцом — Джо Уилмотом.

Джо выбился в люди самостоятельно, ценой немалых усилий. Начал он с самого низа, продавцом в бакалейной лавке, который был рад скромной комнатке в самом бедном районе Бостона. В тридцатые и сороковые годы он стал владельцем сети бостонских бакалейных лавок. Достижение впечатляющее и вознесло его из трущоб в собственный дом в пригороде.

Вместо того чтобы наслаждаться заслуженным богатством, Джо чувствовал себя не в своей тарелке. Он ощущал себя чужаком среди своих соседей, богатых и респектабельных не в первом поколении. Все эти породистые англосаксы, в именах которых был не в диковинку довесок «младший» или «третий», одевались с иголочки, играли как боги в теннис и обладали чем-то, чего за деньги не купишь. Его больше всего убивало то, как они относятся к жизни — словно эти особняки на тенистых улицах, эти зеленые лужайки и теннисные площадки принадлежат им по праву рождения. Словно иначе они и не могли бы жить. За неимением более подходящего слова, Джо называл это «класс». У него самого «класс» отсутствовал. Для Джо богатство не было естественным состоянием. Он помнил, каким трудом это все наживалось. Разумеется, такова печальная участь почти всякого нувориша любого калибра. Чтобы иметь «класс», надо с ним родиться. Или быть отчаянно самоуверенным — тоже с рождения, как Гетсби. Человек, у которого никогда «класса» не было, никак не может поверить, что этот «класс» у него теперь есть. Он-то себя знает как облупленного. Словом, причина беды — слабое воображение, которое не позволяет вжиться в новый образ, вообразить себя другим человеком.

Как всякий выскочка, который не стал своим в новом окружении, Джо направил все усилия на то, чтобы «своей» стала его дочь.

В конце концов, то был Бостон эпохи Джо Кеннеди-старшего — Гетсби не из книжки, а во плоти.

А тот Кеннеди точно знал: «класс» обретает только второе поколение.

Джо Уилмот послал Энни в дорогую частную школу.

Он понимал: образование там, мягко говоря, неполное. И восполнял его тем, что поощрял ее самостоятельные занятия: дарил монетки по пять-десять центов, если она читала что-нибудь по-настоящему сложное вроде стихов Уильяма Йетса или романов Джеймса Джойса или разучивала за роялем пьесы Моцарта.

Взятки за прилежную дополнительную учебу не прекратились и тогда, когда она повзрослела.

Энни окончила престижный Винзор, потом не менее престижный Редклиф, провела семестр в Париже. Но по-прежнему всегда могла получить от отца доллар-другой, а то и куда больше, если радовала его выученной наизусть строфой из Шекспира или другим интеллектуальным достижением.

Эта игра отца и дочери имела положительное влияние на ее образование, которое было одним из компонентов «класса».

Затем случилось немыслимое. Клод Трумэн.

Мускулистый малый, полицейский — полицейский! — из какого-то захолустного городка в штате Мэн.

То, что они не пара, было всем очевидно.

Что мать в нем нашла — понять никто не мог. Я считаю, что ее сердце завоевало именно это — гора мускулов и некоторая неотесанность.

Клод Трумэн был уверен в себе на все сто, этакий олень-самец в разгар брачного сезона. Он разительно отличался от тех молодых людей, которые ее окружали.

При этом далеко не глупый. Хотя образованием не блистал.

Про Джона Чивера он мог спросить, в какой хоккейной команде играет этот парень, а про Ионеско — что продает эта компания.

С ним Энни не было нужды быть постоянно начеку в интеллектуальном отношении. А она слегка устала все время быть на уровне.

Возможно, ее манил и городок Версаль в штате Мэн.

Романтическое название. Романтическая глубинка.

Разумеется, она этого зачуханного Версаля никогда не видела, но округ Акадия с его лесами в золоте и багреце, воспетыми классиками американской литературы, — это казалось такой дивной сказкой для молодой девушки, напичканной стихами и прозой и вообще до безобразия образованной.

Отец напрочь запретил ей встречаться с Клодом Трумэном, однако она его не послушалась, и через три месяца после знакомства они поженились.

Жениху было тридцать семь. Невесте — двадцать девять.

За свое решение мать дорого заплатила.

Ссора с Джо Уилмотом вышла страшная — считай, на всю жизнь.

Со временем они более или менее помирились, хотя трещина в отношениях отца и дочери осталась навсегда.

Энн часто звонила отцу. Но после каждого звонка она обычно запиралась у себя в комнате и плакала.

После смерти отец оставил ей достаточно денег на мое образование и немного для нее самой — однако это не шло ни в какое сравнение с тем огромным капиталом, который она получила бы, не пойдя против воли отца.

Одну из традиций семьи Уилмотов мать свято блюла — а именно, она одаривала меня, если я демонстрировал какое-либо достижение в самосовершенствовании.

К примеру, доллар за выученную речь из шекспировского «Генриха V» — и еще доллар, если я мог продекламировать ее перед обедом без единой ошибки.

Пятьдесят центов стоил прочитанный «серьезный» роман (за Конан Дойла или за комиксы я не получал ничего, кроме презрительного взгляда).

Биографии исторических деятелей тянули на доллар.

И целых пять долларов — за прослушанную вместе с ней радиоинсценировку романа «Я, Клавдий».

В день, когда мать вышвырнула отца из дома за сахарную пудру в его волосах, она освободила середину кухни от мебели и предложила мне научиться танцевать — и посулила доллар, если я буду прилежен.

Она поставила пластинку с песнями Фрэнка Синатры и оставила открытой дверь в гостиную, где стояла радиола. После этого проинструктировала меня, куда класть руки и что делать с ногами.

До материной талии мне было еще высоковато, и левую руку я положил ей на бедро, а правую вытянул вверх, чтобы она могла взять мою ладонь в свою.

— А теперь что?

— Делай шаг ногой, которая впереди.

— А которую ставить вперед?

— Любую. Ты веди, а я за тобой.

— Почему ты за мной, а не я за тобой?

— Так принято. Мужчина ведет. Давай.

Мы потанцевали немного под «Летний ветерок».

Она вдруг спросила:

— Хочешь поговорить о том, что произошло сегодня утром?

— Нет, — сказал я.

— Хочешь меня о чем-либо спросить — о чем угодно?

Я был слишком занят своими ногами — «Никогда не смотри себе на ноги, только на партнера; держись прямо, словно из твоей головы торчит веревка и тянет тебя вверх, вверх!» — я был слишком скон-цент-ри-ро-ван на ритме, поэтому ответил: нет, все в порядке, никаких вопросов.

Мать прижала мою голову к своему животу, так что я чуть не задохся, и тихо сказала:

— Ах, Бен… Ах, Бен…

Это значило: у нее на душе невесело, но она не хочет, чтобы я об этом знал.

— Ты не можешь ставить на кон свою шерифскую звезду.

— А почему бы и нет? Она чего-нибудь да стоит. Золото как-никак.

— Никакое это не золото. А если бы и да — какой мне от него прок? Переплавить, что ли?

— Будешь носить, Дайан. Как украшение.

— Бен, я не намерена расхаживать по городу с твоей чертовой звездой.

— Ну и зря. Можешь даже новым шерифом стать. Шерифиня Дайан!

Она возвела глаза к небу: дескать, не понимаю юмора.

— Давай, Бен, или ставь денежки на кон, или прикрывай лавочку. Я принимаю только твердую валюту. Доллар США.

Бобби Берк встрял с очередной банальностью:

— Разрешенная законом денежная единица для оплаты товаров и услуг во всех секторах экономики.

Банк составлял чуть меньше пятидесяти баксов — почти предел при тех условиях, на которых мы играли. У меня на руках были три дамы — и против меня одна Дайан. Было бы досадно выйти из игры в такой момент.

Я воззвал к Дику:

— Разве шерифская звезда не стоит хотя бы пятнадцати долларов? А, Дик? На самом деле она потянет на двадцать пять, а то и на тридцать пять. Могу показать каталог с ценами!

— Ну да, — с видом специалиста отозвался он, — но если ты продаешь новую.

— Дик, звезда не «бьюик». Сколько миль она отъездила — не играет ни малейшей роли!

— Дайан решать. Хочет принять ее — Бога ради.

— О Господи! Дик, какой же ты бесхребетный! Моллюск чертов. Ты что — Дайан боишься? Друга поддержать не хочешь?

— Да, боюсь.

— Дайан, душечка…

— И не проси!

— Дайан, ну послушай…

— Нет и нет.

— Выиграешь звезду, будешь расхаживать с ней по городу — и выставишь меня полным дураком перед всеми. Разве тебе подобная перспектива не улыбается?

Дайан лишь отрицательно мотнула головой.

— Вот если к звезде прибавишь штаны — тогда по рукам.

— Штаны я на кон не ставлю.

— Значит, на руках у тебя одна шваль.

— Одно с другим не связано. Штаны — святое.

— Давай, рискни святым.

— Дайан, о моих штанах не может быть и речи.

— А что еще у тебя есть?

— Звезда — последнее, что у меня есть.

Она взяла звезду, задумчиво повертела ее в руках. Думал, она ее еще и на зуб попробует: не фальшивая ли?

— Ладно, согласна. Сделаю из нее серьги или еще что. И буду носить в открытую. Пусть все в городе видят, какой ты разгвоздяй.

Она бросила звезду на банк.

— Бен, это что же — Дайан теперь наш новый шериф? — осведомился Дик.

— Не торопи события. Она еще не выиграла.

— А если? Она что — действительно станет новым шерифом?

— Думаю, да.

Он с сомнением помотал головой.

Дайан открыла карты. Два короля, две семерки.

В голове у меня стрельнуло: давай, выходи из игры к такой-то матери! Отличный шанс! Просто не открывать карты, признать проигрыш — пусть Дайан достанутся и пятьдесят долларов, и шерифская звезда. Разумеется, это предельно позорный конец моей полицейской карьеры, но тем не менее — конец! Конец, черт возьми!

Но с другой стороны — в кои-то веки у меня возможность выиграть у Дайан.

Я открыл три дамы — и сгреб банк: сорок пять долларов плюс шерифская звезда.

— Ты бы все равно ее у меня отобрал, — проворчала Дайан.

Я пожал плечами.

Почем знать. Почем знать…

Много позже я наблюдал, как Дайан встала с кровати и подошла к окну.

Она крупная и бедрастая, но двигается с атлетической грацией.

Мне всегда нравилось наблюдать за ней, обнаженной.

Шлеп-шлеп — и она у окна, зажигает сигарету и, сложив руки на голом животе, делает первую рассеянную затяжку.

Вся погружена в свои мысли — о своей наготе она не помнит, это сейчас не важно.

За окном силуэты холмов на фоне залитого лунным светом неба.

— Что не так, Дайан? — спросил я, приподнимаясь на локте.

В ответ — легкое движение головы.

В полутьме светился оранжевый кончик сигареты.

— Ты никогда не думал: а вдруг это все, и больше ничего нас не ожидает!

— Что ты имеешь в виду? — Я помахал пальцем между собой и Дайан. — Ты про нас говоришь?

— Нет, Бен, не волнуйся. Про нас я все понимаю.

— Я хотел только сказать…

— Я знаю, что ты хотел сказать. — Она покачала головой. — Нет, я про другое. Неужели это все, что судьба мне уготовила? Долбаная квартирка, долбаный городок. И долбаное существование. Якобы жизнь.

Моя шея начала затекать, и я предпочел сесть на кровати.

— Ну, никто не запрещает тебе все изменить. Не нравится это место — ты вольная птица, лети, куда хочешь.

— Нет, это ты можешь лететь, куда хочешь. Ты к этому иначе относишься. И всегда иначе относился. Куда захотел — туда и пошел. Я не такая.

— Глупости. И ты такая же.

— Бен, я не способна. Попросту не способна. Я не для того, чтобы ты меня пожалел и ободрил. Я только констатирую.

— О!

Я тайком покосился на часы. Семнадцать минут третьего.

— Мы с тобой не похожи, Бен. У тебя есть выбор. У тебя семь пядей во лбу. Ты окончил престижную частную школу и учился в престижном университете. Куда бы тебя судьба ни занесла — везде устроишься, везде на месте будешь. Хоть я и говорю, что хуже тебя урода не видала, на самом деле ты не так уж страшен. — Она порывисто обернулась, коротко посмотрела на меня и опять сосредоточилась на виде из окна. — На самом деле ты очень даже ничего.

— Ты тоже — очень даже ничего.

— Ну да, рассказывай.

— Нет, Дайан, я на полном серьезе.

— Была когда-то ничего себе. Теперь даже этого про меня сказать нельзя.

— Не наговаривай.

Она только отмахнулась.

— Расскажи мне, чем ты займешься, когда уедешь отсюда.

— Пойду домой. А утром должен быть на собрании в Портленде.

Она снова устало помотала голова, страдалица Дайан.

— Я имею виду, не когда от меня уйдешь, а когда сделаешь ноги из нашего сраного городка.

— Ах, ты про это… Понятия не имею. Вероятно, пойду учиться. Или просто поищу приключений в других краях.

— Ага. В Праге.

— Если хочешь, можешь приехать ко мне в Прагу. Тебя здесь ничего не держит.

— В Праге я никого не знаю. — Она провела рукой по бедру, словно аккуратно поправляла невидимую юбку. Жест, чтобы заполнить паузу. Тщательно поправив невидимую юбку, она сказала: — Я думала, ты будешь профессором. Разве не для того ты столько учился? Профессор английского или еще чего-то там?

— Истории.

— Для профессора истории у тебя подходящее имя. Профессор Бенджамин Трумэн. Звучит очень интеллектуально.

— Вряд ли это случится.

— Случится, я знаю.

— В университете я недоучился. Чтобы стать профессором, нужны годы и годы.

— Тебя послушать, так ты провалился на экзаменах. Тебя просто отозвали домой. Это совсем другое дело. Ты вернулся, чтобы помочь больной матери. А теперь она умерла — и тебе нет никакого резона здесь оставаться. Никакого смысла. Ты должен вернуться в университет. Там твое место. Вступишь в тамошний шахматный клуб или какой-нибудь важный студенческий комитет… — Она сделала несколько затяжек в молчании. Потом вдруг оторвалась от созерцания холмов и резко повернулась ко мне — словно приняла какое-то решение. — Нет, тебе надо в Прагу. Я прикопила немного на черный день — если тебя удерживает только нехватка денег, то бери — и езжай.

— Нет, Дайан, дело не в деньгах.

— Тогда валяй, в путь. Сперва в Прагу, потом обратно в университет. Ты знаешь, наши ребята — Бобби, Джимми и даже Фил — все смотрят на тебя с надеждой и уважением. Они хотят, чтобы у тебя все получилось, чтобы ты осуществил те бредовые планы, про которые ты столько распинаешься.

Я молчал.

— Они будут счастливы, если ты где-нибудь чего-нибудь добьешься. Даже просто знать, что Бен где-то там и ему хорошо, — уже одно это окрыляет. Это для ребят очень важно.

— А для тебя, Дайан? Неужели ты только обрадуешься, если я уеду?

— Как-нибудь переживу твой отъезд. После будет новый шериф. Дай Бог — молоденький. Может, я и с ним буду спать — просто ради удовольствия, как с тобой. Может, он будет не такой пуританин, как ты.

— Могут нанять женщину. Сейчас это обычное дело.

— Ну вот, только этого мне не хватало для полного счастья!

Какое-то время мы молчали.

— Наверное, нам пора завязывать с этим, Бен, — сказала Дайан, кивнув в сторону постели. — Потихоньку становится ясно, что нам и начинать не стоило. — Энергичным щелчком она выбросила окурок за окно. — У каждого из нас свой путь.

5

Понедельник, 13 октября, 10 часов утра.

Мы собрались в офисе главного прокурора штата. Это в Портленде — от Версаля два часа на автомобиле.

Присутствовало человек двадцать — двадцать пять. Меньше никак нельзя, если расследование убийства организовано по всем законам театрального искусства.

В глубине просторной комнаты — так сказать, на авансцене — красовался мрачный коротышка, детектив из бостонского отдела по расследованию убийств Эдмунд Керт.

Он стоял хоть и на самом видном месте, но чуть в стороне, ближе к окну, и наблюдал, как рассаживаются задействованные в операции сотрудники.

Керт имел уже знакомый мне насупленно-злодейский вид — словно он вот-вот, просто для острастки, вломит кому-нибудь между глаз.

Присутствовали в основном полицейские чины двух сопредельных штатов — Мэна и Массачусетса. Ребята как на подбор — здоровяки с дружелюбной ухмылкой от уха до уха.

Были и два прокурора из главной прокуратуры штата Мэн.

В последний уик-энд почти все собравшиеся вкалывали почище чем в будни, поэтому вид у большинства был несколько потрепанный.

Серые, осунувшиеся лица.

Только Крейвиш был как огурчик — с обычной телеулыбкой, он картинно стоял в сторонке.

Я присел на стул в последнем ряду — с легким ощущением, что пришел подглядывать через замочную скважину.

То, что меня допустили на это собрание, не более чем вежливый жест по отношению к «местным кадрам». Тут я никаких иллюзий не питал.

Мне надо лишь «отметиться» на встрече, посидеть-послушать — и домой. Поскольку я был приглашен только «для мебели», то я даже полицейскую форму не потрудился надеть, а нацепил джинсы и свитер. (Говоря по совести, я нарядился так свободно не только потому, что ощущал себя пятым колесом в телеге этого расследования, — я стеснялся дурацкой версальской полицейской формы: ржавого цвета сорочка, коричневые брюки в ржавую полоску и совершенно идиотская шляпа, как у лесных пожарных. Отец этой шляпой гордился. Я же считал ее самой дебильной приметой версальского копа — какой нормальный человек может испытывать уважение к полицейскому в подобном клоунском колпаке!)

Пришедшие неторопливо рассаживались. Керт явно изнывал от нетерпения: под кожей на скулах отчетливо играли желваки. Так и не дождавшись, пока все окончательно разместятся, он решительно прошел к пробковой доске и прикнопил к ней две фотографии: фас и профиль. Стандартные фотографии при аресте.

— Вот тип, которого мы ищем, — сказал Керт. — Харолд Брекстон.

Брекстон — афроамериканец, старше двадцати. Голова по сторонам выбрита, остальные волосы зачесаны назад и собраны на затылке в тугой короткий пучок. Больше напоминает тибетского монаха, чем чернокожую шпану в стиле «хип-хоп». Кожа гладкая и темная, как у тюленя.

— Совершенный подонок, ничего человеческого, — добавил Керт. — Мы обязаны найти и завалить этого зверя.

Аудитория приняла его слова без особого энтузиазма.

Ребятам из Мэна было противно, что заезжий чин собрался «учить их жизни». Даже массачусетской братии, и той не понравился его мелодраматический тон.

— У вас есть доказательства против этого Брекстона? — спросил кто-то из первых рядов. — Или прикажете принять ваши слова на веру?

Керт коротко осклабился.

— Есть доказательства.

Он вынул из своего портфеля пухлую папку, покопался в ней, выудил несколько фотографий и развесил их на пробковой доске.

Первая фотография — крупный снимок изуродованного лица Данцигера: правый глаз и лоб под лепешкой запекшейся крови.

— Жертва преступления, — объявил Керт. — Роберт Данцигер.

Остальные фотографии были похожи на первую: изуродованные лица с простреленным глазом.

— Винсент Марцано. Кэвин Эппс. Тео Харден. Кейт Бойс. Дэвид Хуанг, — комментировал Керт каждый из страшных снимков.

Все жертвы — молодые мужчины в возрасте от двадцати до тридцати лет. Марцано — белый. Хуанг — азиат. Остальные — негры.

— Все убиты выстрелом в глаз из оружия большого калибра, — сказал Керт. — Обычный «автограф» Брекстона. Этот Харолд Брекстон — вожак банды под названием «мишнская шайка». «Мишнская шайка» делает бешеные деньги на наркоте и готова защищать свой бизнес любой ценой. Все, кого вы видите на этих фотографиях, по той или иной причине мешали Брекстону. Одни сотрудничали с полицией. Другие пытались конкурировать с ним.

— Почему пуля в глаз?

— Это послание, которое все в Мишн-Флэтс отлично понимают. «Закрой глаза на то, что мы делаем!» — Керт ввинтил взгляд в того, кто минуту назад спросил его про доказательства. — Вот вам и доказательства.

— И Брекстона никогда не судили?

— Все кругом хранят гробовое молчание. Никаких свидетелей.

— Но при чем тут Данцигер?

— Боб Данцигер хотел довести до суда дело против члена брекстонской банды. Не бог весть что — насильное отнятие автомобиля. Но в тюрьму рисковал сесть не кто-нибудь, а правая рука Брекстона. Слушание дела было назначено на начало октября, однако Данцигер к этому времени исчез. Логика понятна: нет прокурора, нет суда — и дружок Брекстона на свободе. Брекстон своих в обиду не дает.

— А почему Данцигера убили в Мэне? — спросил кто-то.

— Похоже, где застали, там и застрелили. Он был, судя по всему, в отпуске.

— Значит, простое стечение обстоятельств?

Керт пожал плечами:

— Да, вроде бы стечение обстоятельств. Пока можно только предполагать. С убийствами всегда так: лучшего свидетеля уже нет в живых.

Крейвиш почесал подбородок и нахмурился.

— Для меня, лейтенант Керт, все это звучит не слишком убедительно, — сказал он. — С какой стати наркоделец будет убивать какого-то помощника прокурора? Нет практического смысла. Одного убил — назначат другого, и тот доведет дело до победного конца. Второго пришьет — поставят третьего. Правительство — самая большая шайка в этих краях, к тому же в кадрах не ограниченная!

По аудитории пробежал смешок.

— Зачем наркодельцу объявлять войну правительству? — продолжал Крейвиш. — Я общался с этой публикой. Они не воспринимают сотрудников прокуратуры как личных врагов. Понимают, что у тех просто работа такая.

Крейвиш, конечно, не мог не ввернуть про то, что он уже имел дело с крутыми парнями.

— Мистер Крейвиш, — огрызнулся Керт, — я не уверен, что вам приходилось сталкиваться с такими типами, как Брекстон.

— Напрасно вы не уверены.

— Попробую вам доказать, что вы переоцениваете свой опыт.

Керт достал из папки еще две фотографии и повесил их на доску рядом с остальными. На первой был рыжебородый весельчак, на второй — что-то непонятное. Темный большой предмет свисает на веревке с дерева. Похоже на изорванный спальный мешок.

— Что-то я не врубаюсь… — сказал кто-то из первого ряда.

Керт указал на первую фотографию.

— Рыжебородый детина — полицейский Арчи Траделл. Десять лет назад он участвовал в рейде против наркоторговцев в Мишн-Флэтс. Брекстон был загнан в угол — полиция штурмовала его логово. Брекстон выстрелил через пролом в двери и убил Траделла. Затем благополучно улизнул от полиции через запасной выход.

Присутствующие помолчали, словно почтили павшего товарища.

— А что на втором фото? — спросил наконец все тот же настырный голос.

— Собака, — сказал Керт.

И сразу же все на снимке стало вдруг понятно. Это был труп крупной собаки, подвешенной за задние лапы. Тело было объедено почти до костей. Как ни странно, снимок производил более угнетающее впечатление, чем снимки убитых людей.

— У Брекстона был питбультерьер. Однажды он с приятелями решил поглядеть, на что способен этот зверь. Подвесили на дерево собаку и натравили на нее питбуля. Вы видите результат. Они сами свой «подвиг» запротоколировали.

— Но… чего ради?

— Чего ради? — Керт покачал головой. — Да просто так. Зверство ради зверства. Теперь вы понимаете, что за фрукт этот Брекстон?

В аудитории царило тягостное молчание.

— Можете закатывать глаза сколько хотите, — продолжил Керт, — но факт есть факт: такие подонки, как Брекстон, существуют на свете. И бесполезно спрашивать, почему они творят то, что творят. Это все равно что добиваться от акулы ответа, почему она нападает на купающихся. Или от медведя — почему он нападает на туристов. Уж так устроен хищный зверь. А этот Брекстон — самый настоящий хищник.

Керт медленно собрал фотографии и спрятал их в папку, а папку убрал в портфель.

Затем он обвел присутствующих почти философским взглядом и закончил свою речь:

— Наша юридическая система создана не для таких типов, которые убивают с ходу, ни на секунду не задумываясь. Наша система зиждется на предположении, что в любом преступлении есть логика: люди не убивают просто так, всегда с какой-то целью и делая сознательный выбор — убивать или не убивать. Мы построили тюрьмы, чтобы держать в них преступников. У нас есть специальные программы по реабилитации негодяев. Мы последовательно практикуем политику кнута и пряника — и в итоге мы уверены, что эти люди изменятся, станут «правильными» и в соответствующей ситуации сделают правильный выбор — то есть не убьют. Вся наша изощренная юридическая система оказывается пустышкой, когда она сталкивается с типами вроде Брекстона. Потому что такой вот Брекстон ни полсекунды не думает о последствиях, он не выбирает, убить или не убить. Он просто убивает. Момент сознательного — или хотя бы более или менее сознательного решения — отсутствует начисто. Хищнику наплевать на все. Для него главное — сомкнуть челюсти и почувствовать кровь. Поэтому для нас существует только один способ остановить зло: изъять этого парня из обращения. Надеюсь, вы меня понимаете. Надеюсь, все в этой комнате меня понимают.

Прямота Керта сразила всех присутствующих — и полицейских, и юристов.

Обычно такие заявления делают с привкусом шутки или с разбитным цинизмом — обычный способ психологически оградить себя в ситуации, когда опасность становится буквально осязаемой.

Выпады против слишком мягкой Фемиды — привычный полицейский треп.

Что до юристов, то им было крайне неловко слышать слова «изъять из обращения», произнесенные на полном серьезе.

Этот Керт был пугающе прямодушен.

Возникала автоматическая необходимость возразить…

Но автоматического желания возразить — не было.

И поэтому никто возражать не стал — ни полицейские, ни юристы.

Все мы изначально горели желанием поставить на место чужака Керта. Но в итоге это он нас «сделал».

После собрания Керт подошел ко мне и дал несколько фотографий, в том числе и Брекстона. Он попросил меня показать портреты людям в округе — может, кто-то видел или самого Брекстона, или кого-либо из его дружков.

Просьба была изложена в обычной манере — как приказ.

Противней всего была его привычка во время разговора смотреть прямо в глаза — не мигая, неотрывно, по-змеиному. Поневоле начинаешь моргать, шарить взглядом по комнате и без всякой причины чувствуешь себя униженным и побитым.

Но, сознаюсь, несмотря на все его поганые качества, которые я так рьяно живописую, Керт был по-своему симпатичным человеком. Упрямство в достижении цели, когда эта цель благородна, не может не импонировать.

Задним умом я теперь понимаю: он вел себя с такой решительной прямотой, потому что был убежден в своей правоте и имел целью одно — покончить с Брекстоном, который казался ему живым воплощением сатаны!

Хотя в то время мне чудилось, что у Керта есть какие-то свои секретные и недостойные мотивы.

Рядовому американскому полицейскому вдолблено в голову: преступление и Зло не есть одно и то же. Против преступников нельзя бороться преступными методами — иначе слуги закона окажутся хуже уголовников. Работа полицейского и юриста то и дело приводит к тяжелым моральным дилеммам, от которых негоже отмахиваться.

И так далее, и так далее.

Для Керта же все было проще простого: негодяйство Харолда Брекстона перекрывает все моральные вокруг да около.

Брекстон есть Зло.

Которое должно быть уничтожено.

А раз противник — Зло, то сам Керт автоматически получает статус Добра.

И в качестве Добра он имеет полное право говорить безапелляционно и изрекать абсолютные истины.

Брекстон в глазах Керта был не человек с извращенной психикой, не жертва тяжелого детства, или дурного влияния среды, или психического заболевания.

В глазах Керта Брекстон был просто смертельно опасным животным, которое надо побыстрее уничтожить.

Сомневаюсь, что Керт осознавал, кому он обязан своей прямолинейностью. А своей прямолинейностью он был обязан… преступникам. Он поневоле был их зеркальным отражением.

На моральную одноклеточность Брекстона иже с ним он отвечал такой же одноклеточностью, только с другим знаком.

Вряд ли Керта когда-нибудь занимали сложные моральные вопросы.

Понадобился Брекстон, чтобы Керт почувствовал себя крестоносцем, идущим спасать Град Божий.

До появления Брекстона Керт был, так сказать, Ахавом без Моби Дика: внутренне сформированным охотником за монстрами, который не имел монстра.

Просьбу Керта я добросовестно выполнил.

На протяжении нескольких дней я показывал фотографии Брекстона и членов его банды каждому встречному и поперечному. И испытал некоторое облегчение, когда версальцы никого не узнали.

Показывал я и снимок жертвы — с ограниченным успехом.

Кое-кто помнил его лицо, обменялся с ним на ходу несколькими словами. Но никто ничего о нем не знал, никто с ним знаком не был.

Я обзвонил тех сентябрьских отпускников, которые снимали домики по соседству на том же берегу озера — они уже давно вернулись к себе домой в Нью-Йорк или в Массачусетс. И они не вспомнили ничего существенного о Данцигере.

Можно было только гадать, как долго тело пролежало в бунгало. Впрочем, медицинские эксперты позже установили: примерно две-три недели.

Словом, мое расследование быстро зашло в тупик. Судя по всему, Роберта Данцигера ничто не связывало с Версалем.

Он у нас никого не знал, ни с кем не общался. Никакой зацепки.

Как будто он приехал сюда с одной целью — быть убитым.

И все же это дело меня никак не отпускало. Чудовищный образ Харолда Брекстона глубоко запал мне в душу.

К рассказу Керта я прибавил собственные смутные фантазии — и уже не мог выкинуть из головы зловещую фигуру Городского Хищника.

День за днем я ловил себя на том, что снова и снова достаю фотографию Брекстона и внимательно вглядываюсь в его черты. Лицо на снимке никак не походило на лицо чудовища.

Довольно обычная физиономия. Ничего пугающего. Ничего агрессивного. Похоже, Брекстон позировал для камеры не в полицейском участке. На снимке у него почти что сонный вид. Эта ординарность меня особенно занимала: каким образом тот, кого Керт называл Зверем и кого Керт готовился «добыть» во что бы то ни стало, — каким образом этот не-человек выглядел на фотографии таким безобидным парнишкой?

Хотя, возможно, это самое обычное дело.

Внешний вид великих злодеев испокон веков разочаровывает нас. Они никогда не выглядят Злодеями.

Вспомните фотографии Эйхмана на суде в Тель-Авиве — невыразительное лицо, подслеповатые глазки за толстыми линзами очков… пожилой часовщик из провинции. И это человек, руки которого по локти — по плечи! — в крови? Заурядное лицо заурядного человека. Весь мир был «разочарован».

Нам почему-то мнится, будто изверги рода человеческого обязаны иметь отчетливые признаки изуверства на лице. В противном случае мы чувствуем себя обманутыми.

6

В самые первые суматошные дни после находки трупа бунгало на берегу озера Маттаквисетт было под охраной двадцать четыре часа в сутки.

Дик, я и еще несколько полицейских распределили дежурства между собой так, чтобы никто не проводил на страже у бунгало две ночи подряд.

Говоря по совести, на этом дежурстве особо напрягаться не приходилось — особенно по ночам.

Единственный раз за все время подкатила было машина с подростками — они, очевидно, по своему дурному обычаю решили устроить ночную пирушку в одном из домиков на берегу озера. Но как только ребята увидели мою машину с мигалкой, тут же развернулись и дали деру.

Словом, желающих сунуться куда не надо и «загрязнить» место преступления не нашлось.

Крейвиш мог спать спокойно — в случае чего ни один адвокат не сумеет придраться к процедуре сбора вещественных доказательств.

Впрочем, страж из меня никакой — я больше норовил улизнуть к берегу озера: послушать тишину, негромкий плеск волн, поглядеть на лесные проплешины на другом берегу.

Уж так получается, что версальцы, живя неподалеку от озера, по-настоящему наслаждаются этой жемчужиной природы считанные недели в году.

Летом мы по горло заняты обслуживанием туристов — главной статьей версальского дохода. Мы пытаемся за двенадцать недель заработать на все двенадцать месяцев.

Зимой озеро замерзает и стоит, скучное, под толстым слоем снега.

Так что спокойно и вдосталь любоваться озером мы можем только несколько недель — в конце октября, в начале ноября. Листва уже опала. Буйство красок миновало, и столичные любители прогулок в дивных осенних лесах откочевали южнее, в Вермонт, Нью-Гемпшир и Массачусетс, где осень еще не догорела. В воздухе чувствуется первое дыхание зимы. Вода в озере голубовато-стальная. На короткое время мы избавлены от приезжих толп — озеро принадлежит только нам. Во время долгих безмятежных ночных бдений возле бунгало и на берегу озера я мысленно неизбежно возвращался к своей матери.

Мне было легко представить, что вон она — плывет по озеру. Я вижу медленные, но энергичные махи ее рук. Ее белая купальная шапочка все дальше и дальше… На луну набегают тучи, на воду ложится густая тень — и белая шапочка исчезает совсем…

С мая по сентябрь мать плавала в озере чуть ли не каждый день. Заметьте себе, это сродни подвигу: ранней весной — а май в наших краях еще ранняя весна — вода в озере такая холодная, что редкий мужчина посмеет в нее окунуться.

Шуточки про температуру воды и про то, как купание в ледяном озере вредно для «мужского и женского хозяйства» — привычная часть майских разговоров в Версале.

Но моя мать холода не боялась.

Она плескалась в майском озере с наслаждением — как выдра. И пловчихой была замечательной — настолько хорошей, что всякий останавливался понаблюдать за ее отменной техникой.

Казалось, ее тело, не зная трения, скользит по поверхности. Она по многу раз переплывала озеро в его узкой части — то, что на карте выглядело как перехват песочных часов. Мать законно гордилась своим стилем, который выработала еще девочкой, часами купаясь в пруду. Она любила вынырнуть и между двумя вдохами, сияя улыбкой, бросить вызов любому пловцу: «Ну-ка попробуйте меня догнать!»

Это из-за нее я вернулся в Версаль. Я уже не раз плакался вам, что застрял в этом городке. Однако это только половина правды. На самом деле я вернулся сюда сознательно, по своей воле. И доведись мне снова принимать решение, я бы снова сделал то же самое. Строго говоря, выбора тогда у меня не было. Однако я согласился вернуться с легким сердцем.

В декабре 1994 года — почти за три года до убийства Данцигера — я был аспирантом на историческом факультете Бостонского университета. Я полностью погрузился в университетскую научную жизнь и, помимо нее, ничего не замечал и знать не хотел. Я с головой ушел в смертельную схватку всех американских аспирантов за обычные академические привилегии: стипендии, публикации, гранты-фиганты…

Моим Священным Граалем — пределом тогдашних желаний — была постоянная штатная должность преподавателя.

Стать штатным преподавателем в одном из университетов — о, что могло лучше доказать, как далеко я упорхнул из сонного городка Версаль в штате Мэн! Все остальное в сравнении с этим казалось недостойной внимания ерундой.

В Аллстоне у меня была квартирка в полуподвале, убогая даже по аспирантским скромным стандартам: холодная, сырая, темная. Одно окошко, в котором видны только ноги прохожих. Стены снизу и почти до середины хранили грязный след бог-знает-когдашнего наводнения — в вечном полумраке комнаты это выглядело как пародия на деревянную панельную обшивку.

У меня была подружка — тоже кандидатка в профессора по имени Сандра Ловенштайн.

Тощенькая, как птичка в декабре, с землистым умным личиком.

Она много рассуждала о коммунизме, об Антонио Грамши и Карле Марксе и носила массивные очки в черной оправе, чтобы даже внешним видом соответствовать своим аскетическим убеждениям. Возможно, и со мной она водилась не без идеологической цели — красиво жертвуя собственное тело пролетарию из мэнской глубинки.

Для меня это было «самое оно». То, что я трахался с интеллектуалкой, служило еще одним подтверждением: я вырвался из своего пролетарского прошлого, я вырвался из своего провинциального затвора — Версаль ловил меня, но не поймал!

Родной далекий Версаль стал для меня просто источником анекдотов, которые я буду травить на профессорских вечеринках в Кембридже, или в Нью-Хейвене, или в другом престижном университете, где я скоро обоснуюсь.

К тому времени я уже подозревал, что у моей матери болезнь Альцгеймера.

Эту болезнь трудно диагностировать, особенно на ее начальной стадии, а у матери она только начиналась.

Первые симптомы легко спутать с обычной старческой забывчивостью. Но мало-помалу количество повседневных трудностей с памятью выросло у матери до такой степени, что игнорировать напасть не было никакой возможности.

Осенью девяносто четвертого отец звонил мне еженедельно и бесконечно жаловался на нее. То она свет забыла выключить, то газовая плита по ее забывчивости горела всю ночь. Однажды мать забыла выключить двигатель машины, и та работала, пока не закончился бензин. Чтобы наполнить бак, отцу пришлось тащиться с канистрой на бензоколонку. И так далее, и так далее.

С отчаянием он повторял мне: «На твою мать больше нельзя положиться!»

Частью ума я понимал: отец не преувеличивает, и дело действительно плохо.

Однако долгое время мне удавалось отмахиваться от этой проблемы — или, если прибегнуть к научному эвфемизму, низводить ее до степени второстепенной. Этот эвфемизм в переводе на человеческий язык означает: плевать с высокой башни.

Возможно, то был обычный эгоизм молодых людей, которым двадцать с хвостиком. Так или иначе, я жил в герметичном аспирантском мирке, где все вертелось вокруг академической карьеры, и заботы остального мира для меня являлись пустым звуком.

С другой стороны, сама мысль, что на мою маму «больше нельзя положиться», была настолько страшна и нелепа, что я старался в нее не углубляться. Я охотно валил все на отца: чего он сгущает краски! В моем сознании Энни Трумэн продолжала быть тем единственным человеком, на которого всегда можно положиться.

Но когда я приехал домой на рождественские каникулы — после шестимесячного отсутствия, — я не мог не испытать шока от столкновения с реальностью.

Я сразу понял, в какую пропасть соскальзывает моя мать.

В самый первый момент изменения не бросались в глаза. В ее внешнем виде не произошло никакой перемены. Прежняя элегантная женщина, от природы стройная и ладно скроенная. «Ладно скроенная» — не мои слова. Именно так она любила описывать себя. Теперь у нее были изящные очки модного дизайна — ради них она не поленилась дважды съездить в Портленд: сначала заказать, потом забрать. Голубые глаза не выцвели. Лицо если и постарело, то не сильно. Конечно, морщин стало больше, кожа на скулах натянулась. При всем при этом она оставалась красивой женщиной.

Однако при внимательном наблюдении я заметил небольшие, но многозначительные перемены.

К примеру, она говорила меньше обычного и не давала втягивать себя в долгий разговор.

Казалось, мать сознательно решила, что разговаривая она постоянно рискует опростоволоситься — и поэтому лучше говорить как можно меньше.

Но провалы в ее памяти случались то и дело.

А ведь прежде она никогда не страдала забывчивостью.

Каждое утро мать встречала меня радостным восклицанием: «О, Бен!» — как будто она удивлялась, что я не в Бостоне, а тут, дома.

Словом, никаких глобальных трансформаций в характере и поведении моей матери не произошло, но что-то необратимо изменилось в ее повседневном настроении. Появилась какая-то прибитость, подавленность — словно она дистанцируется от всего и всех, уходит в себя. Это бросалось в глаза именно потому, что всю жизнь Энни Трумэн была заводная, активная, открытая для всех.

В том декабре университетские каникулы были особенно длинные, и я смог провести дома несколько недель.

По семейной традиции я взял на себя временные обязанности в полицейском участке — как я всегда делал во время долгих каникул. Однако моей главной обязанностью на этот раз было приглядывать за матерью.

К этому времени отец уже не справлялся. С самого начала проявилась его блистательная неспособность жить с человеком, страдающим болезнью Альцгеймера.

Клод Трумэн был по-прежнему Начальник, Чиф, Шериф — словом, шишка местного масштаба.

Пусть и на закате карьеры, но еще в силе.

Распустивший хвост павлин.

Довольный собой Наполеончик местного розлива.

Скажете, жестоко по отношению к отцу? Возможно.

Болезнь Альцгеймера ложится страшным, непомерным грузом на плечи здорового супруга. И может быть, несправедливо осуждать того, кому этот груз оказался не по силам.

Лучше скажу так, никого не обвиняя: Клод Трумэн привык черпать силы из себя самого — и привык к тому, что его жена черпает силы из самой себя.

Теперь, когда она вдруг стала зависеть от получения моральной силы извне, он попросту растерялся и не сумел встроиться в новую ситуацию.

Короче, я надел на несколько недель форму полицейского и был назначен отцом-шерифом в караул у больной матери — ловко устроился.

Первым делом я изучил уловки, которые выработал отец, чтобы оградить мать от досадных неловкостей.

По всему дому красовались желтые записочки-наклейки: «Не забудь выключить газ!», «Уходя выключи свет!», «Ключи на телефонном столике». И так далее.

К этим записочкам я стал добавлять собственные.

Я понимал, что постоянные устные напоминания и поучения только оскорбляют ее, женщину беспредельно гордую. Записки были не так обидны — в них был привкус игры, шутки.

Чтобы мать не потерялась вдруг, забыв дорогу домой, я по утрам регулярно и подолгу гулял с ней. Она уставала на весь день и уже не так рвалась из дома. Знающие люди посоветовали мне поставить по замку на каждую дверь — чтобы запирать мать в любой комнате. Так сказать, от греха подальше. Но я делать этого не стал — уж больно это похоже на тюрьму строгого режима. Впрочем, ключи от машины я надежно прятал — тут я не хотел рисковать.

Горестнее всего было общение с матерью. Любой самый обычный разговор превращался в тяжкое испытание.

— Бен, ты…

— Что, мама?

— Ах, ладно… Не важно.

— Нет-нет, ты скажи!

— Я не знаю… Я не могу…

— Ничего страшного, мама. Я слушаю. Итак, ты хотела сказать…

— Я хотела сказать…

— Да?

— Чем ты…

— Я учусь в университете, — догадываюсь я.

— Ну да, ну да. Я же знаю, да, знаю.

То, что она не может вспомнить нужное слово, приводило мать в бешенство. Это было так унизительно для нее! Она вдруг запиналась на середине фразы, хватала воздух ртом, судорожно дергала головой в поисках потерянного слова. Если мы в этот момент гуляли, она останавливалась, упирала взгляд в землю и терла кулаками лоб — мучительно напрягала память.

Сперва я всякий раз пытался угадать, что она имеет в виду, и подсказать, но она всегда так страшно шипела на меня и махала рукой — дескать, не смей, я сама, — и я эти попытки бросил.

Несмотря на все, я был крепок в своем намерении вернуться в Бостон и продолжать академическую карьеру.

Я убедил себя в том, что эта болезнь — потеря памяти — штука, конечно, неудобная, однако паниковать особо не стоит. К тому же мать еще чрезвычайно молода — тогда ей было всего лишь пятьдесят шесть лет! — и поэтому она с недугом мало-помалу справится, как она справлялась со всеми трудностями, которые встречались ей на жизненном пути.

Понадобилось большое несчастье, чтобы открыть мне глаза на то, насколько глубоко я заблуждался.

Двадцать четвертого декабря 1994 года стоял зверский холод. Нас завалило снегом, дул пронизывающий ледяной ветер. Утро выдалось серое, безрадостное, без единого солнечного лучика.

Мы с мамой решили отказаться от прогулки. Около одиннадцати позвонил Дик Жину и пригласил нас на импровизированную рождественскую пирушку в полицейском участке. Сандвичи и пиво (для Чифа, конечно, диетическая кока-кола). Я поблагодарил и отказался, но мать настояла на том, чтобы я пошел.

— Как-никак сочельник! Бен, пойди повеселись.

На улице слегка потеплело, хотя соблазнительней не стало. К тому же мне очень не хотелось оставлять маму одну дома. Впрочем, на какой-то час-другой — почему бы и нет.

— Я ведь не ребенок! — настаивала мама.

И я ушел.

Вернулся я примерно около двух. В доме было тихо. Я крикнул: «Мама!» Никто не отозвался. В спальне никого. Кровать аккуратно застлана.

Я запаниковал не сразу. Сначала я подумал, что она заблудилась где-нибудь в доме: один раз я застал ее в коридоре — она не могла вспомнить, которая дверь ведет в ее комнату. Возможно, она и теперь оказалась в подобном затруднении. Я обежал весь дом, но это было пустой тратой времени — на вешалке отсутствовали ее пальто, шляпа и варежки.

Я вышел во двор и стал громко звать маму.

Все напрасно. Только ветер свистел в ответ.

Сердце у меня сжалось от страха.

Почему я оставил ее одну? Болван, козел, придурок!

Крича во весь голос: «Мама! Мама! Энни!» — я вышел на дорогу. Никаких следов. Недавно проехала снегоуборочная машина. Мать могла пойти по дороге, могла где-то свернуть. Лес подходит к самой дороге — она могла пойти и туда. За три часа она могла забрести куда угодно и довольно далеко.

Болван, козел, придурок!

Я кинулся обратно в дом и позвонил в полицейский участок. Там ничего про мать не слышали, но тут же организовали поиски. Уже через несколько минут в розыске участвовало человек двадцать, а еще через полчаса — человек пятьдесят.

— Не волнуйся, Бен, ничего с ней не случится, — успокаивал меня отец.

— Солнце зайдет в пять часов, — напоминал я ему.

Отчего я не настоял на обычной утренней прогулке? Надо было наплевать на мороз, хорошо ее выгулять — она бы устала, и ее не потянуло бы из дома!

Я прошел по всем лесным тропкам, по которым мы с мамой обычно ходили. Потом стал прочесывать лес в стороне от этих троп. Ветер немного стих, заметно потеплело. Я взмок от беготни, устал кричать.

Нигде ни следа. Ни звука в ответ.

Только скрип снега под моими ботинками.

Участники поисков периодически связывались со мной по рации. Ничего нового сообщить они не могли. Энни Трумэн бесследно пропала.

Мало-помалу начинало темнеть. Мы продолжали упрямо прочесывать лес. Я слышал справа и слева крики: «Энни! Энни!» — и сам кричал без устали: «Мама! Мама!»

Что за злая насмешка судьбы, если она погибнет таким образом! Прожить такую замечательную жизнь и закончить ее так рано, так внезапно и так нелепо!

Вряд ли кто-либо имел продуманный план розыска. Сам я был слишком потрясен, чтобы ясно соображать. После двух часов более или менее хаотических поисков я выбился из сил и вынужден был остановиться, чтобы перевести дыхание. Я понимал, что время работает против нас. Я попытался сосредоточиться, собраться с мыслями и угадать, куда мать пошла.

Но весь ужас болезни Альцгеймера в том, что больной непредсказуем и может пойти куда глаза глядят. Обычная логика начисто отсутствует.

И все-таки, если предположить хоть какой-то остаток логики в ее поведении, куда бы она направилась?

Черный дрозд перепорхнул с ветки на ветку, устроив маленький снегопад.

Она бы пошла к озеру! Да, именно туда!

Она бы пошла к озеру Маттаквисетт — влекомая летними воспоминаниями о бесчисленных чудесных часах, проведенных там. Это ее озеро. Сколько бы связей ни разрушено в ее мозгу, память про озеро должна погибнуть в последнюю очередь.

Не будь на улице так холодно, не будь сегодня сочельник, когда все сидят по домам, ее бы непременно кто-нибудь заметил на пути к озеру. Сейчас, когда в округе нет туристов, каждый пешеход приметен. В любой другой день… Ах, какое глупое стечение обстоятельств, что она ушла из дома именно в морозный сочельник!

Я побежал обратно к дому, сел в машину и рванул к озеру. Уже было темно, когда я обнаружил ее в снегу на одной из дорожек вокруг озера. В это время года сюда никто не забредал. И это было так далеко от нашего дома, что никому и в голову не пришло бы искать маму здесь. Словом, произошло маленькое чудо.

Мать дрожала от холода, но, когда я взял ее на руки, она смогла обнять меня за шею.

Озеро за нами, еще не замерзшее, зияло как черная пропасть. Впервые оно показалось мне враждебным, страшным. Летом оно только прикидывалось добрым и солнечным. Зимой она являло первобытную ледяную силу.

Губы матери посинели, в глазах застыл смертельный страх.

— Я… я сбилась с дороги, — шептала она, пока я нес ее к машине.

— Мама, ты ходила этим путем тысячу раз, — отвечал я.

— Я сбилась с дороги, — повторяла она.

Я понимал второй, более глубокий смысл этой фразы.

В тот день она впервые поняла, насколько страшна ее болезнь, насколько безвозвратно она сбилась с дороги — навсегда.

Болезнь перестала быть теоретической угрозой. Она была рядом, осязаемая, жуткая.

Мало-помалу уйдет из памяти все, чему она научилась за жизнь.

Скоро любое машинальное действие превратится в сложное приключение: как жевать, как глотать, как говорить, как контролировать привычные телесные отправления… Любая мелочь превратится в проблему.

Кончится тем, что она не сможет больше вставать с постели. И через какое-то время погибнет от одной из тех болезней, которые настигают людей, прикованных к постели: откажет сердце или легкие, и любая инфекция может оказаться смертельной.

К счастью — да, к счастью, — моя мама умерла раньше, чем болезнь Альцгеймера развилась в полной степени.

Но то, что она испытала в снегу на берегу озера, дрожа от холода, не менее жутко: она увидела зияющую пропасть, которая была ее будущим. Вот оно — начало конца. Невозможное — возможно. Она превращается в живой труп. Человек без мозга, пустая оболочка, способная жить годами и даже десятилетиями…

— Что мне… делать? — глядя на меня все теми же безумными от страха глазами, спросила мать в машине.

— Я не знаю, мама. Я не знаю…

Я вызвал отца по рации.

Когда он подъехал, то так рванул на себя дверь моей машины, что я думал — сорвет с петель. Он обнял мать, стал как сумасшедший целовать ее холодные щеки, приговаривая: «О Господи, Энни! О Господи!»

На следующее утро я официально ушел из университета и поступил на работу в версальскую полицию.

7

Думаю, это было неизбежно — я не мог не заглянуть внутрь бунгало.

Во время моих одиноких дежурств это было постоянным искушением.

Домик, обвязанный по периметру веселенькой желтой лентой, был как большой, нарядно упакованный подарок, который не терпелось поскорее открыть.

Следственная группа уже все внутри перерыла; просмотрели буквально каждый сантиметр и забрали все, что могло хоть как-то относиться к преступлению. Поэтому — уговаривал я себя — мое любопытство не могло навредить.

И в солнечный полдень в среду пятнадцатого октября я наконец поддался соблазну.

Однажды я уже взламывал замок на этой двери, и сейчас не составило труда убрать ленту и войти внутрь.

Тошнотворный запах сохранился, хотя не в такой концентрации, чтобы меня начало снова мутить.

Сразу бросилось в глаза: эксперты хорошо поработали. Пол кое-где взломан. Место, где лежало тело, помечено не мелом, а конусами — вроде дорожных, только намного меньше. Очевидно, это было сделано, чтобы не повредить мелом доски — возможно, в будущем потребуется микроанализ их поверхности.

Когда мои глаза привыкли к полумраку, я различил пятна крови. Кровь была не только на полу. Кровь была повсюду. Пятен было много, и они казались огромными — трудно поверить, что тут убит всего лишь один человек. На стенах сохранились характерные следы от порошка — снимали отпечатки пальцев. Где-то в углу надрывно жужжало какое-то насекомое, словно самолетик с испорченным мотором.

Я обошел всю комнату, стараясь ничего не нарушить и не сбить конусы маркировки.

Пока не увидишь собственными глазами, не можешь представить, сколько жидкости в человеческой голове. Данцигеру выстрелили в глаз, и его голова разлетелась как арбуз. Там, куда он упал головой, был огромный овальный темный след. Дальше много-много пятен. И совсем далеко, на стене — мелкие-мелкие пятнышки. Словно краска распылена пульверизатором.

Я подошел к стене и осторожно, обуреваемый странным любопытством, протянул руку, чтобы потрогать эти пятнышки.

— О-о… — раздался голос за моей спиной. — На вашем месте я бы этого делать не стал!

Мои пальцы застыли в дюйме от пятнышек крови.

Я быстро повернулся и увидел в дверном проеме высокого сухощавого мужчину. Из-за яркого света за его спиной я не мог толком различить лицо. Фланелевая куртка и характерная вязаная шапочка — вид как у портового грузчика из фильма с участием молодого Марлона Брандо.

— Ничего страшного. Я — полицейский.

— По мне, будьте вы хоть Эдгар Гувер. Лапать тут ничего нельзя. Прикоснувшись к крови, вы подтасовываете улики на месте преступления.

— Эдгар Гу… Послушайте, я ни к чему не прикасался!

— Он ни к чему не прикасался!.. Сынок, да ты гарцуешь на месте преступления, как конь в стойле! Ты и понятия не имеешь, что и где ты нарушил и что растоптал!

Я медленно пошел к выходу, стараясь повторить тот же маршрут, которым шел к стене. Я был предельно осторожен — как и раньше.

— Эй-эй, смотри, куда ступаешь! — покрикивал мужчина, на которого моя медлительность и осторожность не произвели должного впечатления.

Выйдя из бунгало, я представился:

— Бен Трумэн. Местный шериф.

— Недолго ты в шерифах проходишь, Бен Трумэн, если будешь и дальше проделывать подобные фокусы. Тебя что, ничему не учили?

— Учили. Истории.

— Истории? М-да…

Мы несколько секунд помолчали, словно оба оценивали неуместность моего образования.

— А вы здесь с какой целью? — наконец спросил я.

— Да так, поглядеть.

Я был в замешательстве.

— Ладно, все о'кей, — сказал мужчина. — Я тоже полицейский.

— Вы участвуете в расследовании?

— Нет-нет. Просто любопытство разобрало.

— Хорошо. Но только внутрь не заходите. Там, знаете ли, не стойло, чтобы гарцевать!

Он подошел к дверному проему и замер, всматриваясь в полумрак комнаты. Инспекция заняла минуту-две. Потом он неожиданно повернулся ко мне, поблагодарил меня и быстро зашагал прочь.

— Эй, погодите, — окликнул я его, — вы же хотели посмотреть!

Он остановился.

— А я и посмотрел.

— Так от двери же ничего толком не видно.

— Очень даже видно, Бен Трумэн.

Он подмигнул мне и пошел дальше.

— Погодите секундочку! Вы столько отмахали лишь для того, чтобы всего минуту… Кстати, кто вы такой, в конце концов?

— Да я ж тебе сказал — полицейский. Точнее, полицейский в отставке. Правильно говорят: полицейский что старая шлюха — работать перестать может, а шлюхой останется. Полицейский — это пожизненно. Такая уж природа нашей работы, Бен Трумэн.

Теперь он стоял, засунув руки в карманы и ожидая следующего вопроса. На вид ему было лет шестьдесят пять — семьдесят.

Поскольку я молчал, он сказал:

— Ладно, удачи тебе!

Видимо, он решил, что я расследую это дело. Поначалу мне это показалось приятным недоразумением. Очень даже лестно. Хотя, говоря по совести, я понятия не имел, что должен делать детектив по расследованию убийства на месте преступления. А что, если этот человек — детектив… Отчего бы не задать ему несколько вопросов?

— А что вы там, внутри, увидели? — простодушно спросил я.

Я прочитал по его лицу, что именно в этот момент он понял: никакой я не детектив по расследованию убийств — да и вообще не детектив. Он немного нахмурился. Кто бы он ни был, он пришел сюда не для того, чтобы поучать новичка.

— Да то же увидел, что и ты. Только не наступая ни на что.

— Да бросьте вы! Ни на что я не наступил! Впрочем, теперь и глядеть-то там не на что!

— Не на что? Так, может, ты расскажешь, что там произошло?

— Застрелили человека.

— Это и дураку понятно. Но что было потом?

— А что было потом?

— Человека застрелили — и тело затем перетащили. Вопрос: зачем тело перетащили?

— Откуда вы знаете, что труп передвигали?

— Потому что у меня глаза есть. Если ты, Бен Трумэн, тоже хорошенько поглядишь — сам поймешь.

— Да нет, вы мне покажите. Что именно вы там увидели? Пожалуйста.

— С какой стати мне что-то тебе показывать?

— Потому что мне зверски любопытно. Я вообще человек любопытный.

— Ну вот и я говорю: полицейские — народ особенный. — Он пристально взглянул на меня, вздохнул и сказал: — Ладно, идем.

Мы подошли к домику и остановились на пару в дверном проеме.

— Говори мне, что ты видишь, — сказал мужчина.

— Вижу большую комнату, где много-много пятен крови где попало. Конусы обозначают на полу место, где лежал труп. Другие конусы с записками — места, где нашли те или другие важные предметы.

— Это любой осел с ходу увидит. Ты внимательней гляди. Что тут не так, что не на месте?

Сколько я ни таращился — ничего особенного не углядел.

— Ты на кровь смотри. Как капли легли?

Пятна крови, если хорошо присмотреться, действительно располагались по-особенному, создавая определенный рисунок. Только смысл его не был мне понятен.

— Ну, врубился?

— Не-а.

— Ты что, никогда не изучал криминалистику? То, как расположены пятна или брызги крови, может многое рассказать об убийстве. Тут давно больших секретов нету. Если кровь или другая жидкость падает отвесно, на горизонтальной поверхности остается след правильной формы — круглое пятно с приблизительно одинаковым количеством брызг вокруг. Если кровь или другая жидкость пролилась косо, то след имеет форму слезы. В месте первого прикосновения, так сказать, жирное брюхо слезы, затем след постепенно сужается в остренькую макушку. По следам крови можно многое прочитать. Если видишь круглые пятна — это значит скорее всего так называемое пассивное кровотечение. Если раненый человек передвигается, он оставляет множество круглых пятен — кровь оказывается на земле или на полу под воздействием силы тяжести, никакие дополнительные силы не искажают отвесное падение. В нашем случае человек был убит одним выстрелом наповал. Но приглядись к вон тем следам — словно маленькие хвостатые кометы. Стало быть, мы имеем странное противоречие: труп падал оттуда сюда, а кровь лилась отсюда туда. — Он показал рукой направление. — Узкие концы пятен находятся позади. Да, тело не могло упасть на пол в этом месте. Иначе получится, что кровь лилась не в сторону от тела, а по направлению к нему, что противоречит законам физики. Вывод: после того как тело оказалось на полу, его передвигали.

— А может, он упал не там, где стоял? — возразил я. — Может, пуля толкнула его к стене — он пролетел над первыми следами крови на полу, и поэтому труп в итоге оказался на «неправильной» стороне.

— Нет-нет, исключено. — Незнакомец покачал головой, как бы немного удивляясь моей глупости. Однако свою лекцию он читал в уважительной манере — ему явно нравилась роль профессора, который поучает новичка. — Ты, Бен, насмотрелся детективов. Так только в кино: пуля попадает в стоящего человека, и он эффектно отлетает на несколько метров к стене. Чушь собачья! Пуля даже самого большого калибра не способна на подобный подвиг. Стрелять в человека — все равно что стрелять в мешок с песком. Пуля пробивает поверхность, но мешок с песком настолько тяжелее пули, что он полностью поглощает удар. С человеческим телом то же самое. Пуля слишком мала, чтобы отбросить тело в сторону. В реальной жизни человек, в которого выстрелили, падает на землю там, где он стоял. Если он получил пулю сзади на бегу, он падает вперед. Но не потому, что пуля толкнула его: он падает по инерции. Словом, Данцигер никак не мог оказаться на «неправильной стороне» по отношению к пятнам крови. Его тело кто-то передвинул — не иначе как сам убийца.

Незнакомец замолчал и слегка передернул плечами, словно хотел сказать: все просто как дважды два.

— Кто вы такой? — спросил я.

— Меня зовут Джон Келли.

— Нет, кто вы такой? Полицейский — это понятно. Но где вы служили и как долго?

— В Бостоне. Тридцать семь лет.

— Следователем в отделе убийств?

— Был такой эпизод в биографии — среди прочего.

— И вы знали этого Данцигера, да? Поэтому вы сюда приехали?

— Да, мы встречались. Пусть земля будет ему пухом.

— А теперь вы чем занимаетесь?

— Я же сказал — я пенсионер. Смотрю все бейсбольные матчи, хорошо хоть «тарелка» есть. А в пять часов выпиваю первую порцию виски.

— Расскажите мне еще, — попросил я, ткнув большим пальцем в сторону бунгало.

— Настырный! Что же тебе еще рассказать?

— Да все. Я все хочу знать!

— Все? М-да… Ладно, поехали. Если тело убитого передвинуто подобным образом, это обычно обозначает инсценировку — желание ввести в заблуждение. Убийца пытается выдать убийство за что-то другое: за несчастный случай или за самоубийство — словом, сбить следователя с толку. Как правило, убийце это не удается — очень немногие люди видели столько несчастных случаев или самоубийств, чтобы воспроизвести их с точностью, без ошибок. Любой убийца видел кучу детективных фильмов и поэтому воображает себя знатоком в области инсценировок. Увы, фильмы и книжки дают самые поверхностные знания в этой области. Опытный специалист сразу замечает промахи. Какая-нибудь мелкая деталь всегда выдаст. В нашем случае ошибка буквально прет в глаза — форма и расположение пятен крови однозначно указывают на инсценировку. Тут же возникает следующий вопрос: с какой стати тело передвигали? Убийца не пытался навести следствие на ложный след или создать впечатление самоубийства. Поэтому ответ может быть только один: преступник что-то искал. И ради этой вещи он готов был рисковать и ворочать окровавленное тело. Следствие уже определило мотив убийства?

— Нет.

— Есть какие-либо указания на то, что что-то пропало?

— Вроде бы нет. Бумажник валялся на полу, на видном месте. С деньгами.

— Судя по количеству крови, убийца использовал оружие, с которым впору на слона ходить. Значит, бабахнуло от души. Выстрел из оружия такого калибра в подобной комнатушке совершенно оглушает. Ну и, конечно, кровь во все стороны. Теперь представь себе убийцу в этот момент. Он оглушен, забрызган кровью, адреналин через край. В такой ситуации мысль одна — прочь, бежать! Но этот тип остается. Он что-то делает, даже к трупу прикасается. Чтобы не ступить в лужу крови во время обыска, он передвигает тело. Довольно рискованная манипуляция. Что бы Данцигер ни имел, его убийца очень — очень! — хотел заиметь эту вещь. Отпечатки пальцев нашли?

— Нет, не нашли.

— Стало быть, этот тип полностью владел собой и ситуацией. Наверное, не первое убийство в его жизни. Возможно, все было заранее спланировано. В сентябре не до такой степени холодно, чтобы таскать с собой перчатки. Случайность почти исключена. Значит, нужно было сознательно заранее взять перчатки — зная, для чего они пригодятся.

Я стоял спиной к Келли и разглядывал следы внутри бунгало. Теперь я повернулся к нему — и он тут же отступил на два шага. Я сообразил, что это его привычное инстинктивное действие. Многие очень высокие люди имеют дурную манеру нависать над вами во время разговора и давить на вас своим постом. Келли, человек явно деликатный, нарочно отступал подальше от собеседника, чтобы не смотреть на него сверху вниз. Узнав Келли получше, я убедился, что он был очень скромный человек и немного стеснялся своего гигантского роста. Не судите меня строго, но мое описание Келли может не вполне соответствовать действительности — именно Келли кажется мне главным героем этой истории, даже если вы с этим не согласитесь. Только задним числом я понимаю, что в его внешности и в его поведении не было ничего героического. Он себя никогда не выпячивал.

— Итак, остается вычислить, что убийца искал, почему он передвигал тело, — и он у нас в руках, — сказал Келли.

Я недоверчиво потряс головой.

Говоря по совести, я был потрясен до глубины души.

Зоркость Келли в сравнении с дубоватым поведением Керта произвела на меня огромное впечатление.

Похоже, разгадка преступления уже совсем рядом. Хотя мне все это явно не по зубам.

— Ах, Бен, не делай такое растерянное лицо! Это тебе не высшая математика. Справишься.

— Ну не факт… Впрочем, это не мое расследование. Но мне безумно любопытно, какой здесь мотив.

— Хорошо, сынок, немного подскажу, — промолвил Келли. — Существует только шесть возможных мотивов преступления: гнев, страх, алчность, ревность, похоть и месть. Остается выяснить, какой из мотивов подходит в нашем случае. При этом надо помнить, что даже у самого отчаянного психопата-убийцы есть мотив — пусть лишь одному ему понятный. Так что любое — любое! — преступление имеет мотив. Это первейшая заповедь.

— Я думал, первейшая заповедь: «Как хотите, чтобы с вами поступали, так поступайте и вы».

— Это для священников, — подмигнул мне Келли. — У нас, полицейских, собственный катехизис.

Он повернулся и зашагал к своей «тойоте-королле». Это смешная крохотуля — мне не верилось, что такой крупный мужчина, как Келли, может поместиться в такой игрушечной машине.

Ничего, поместился.

8

Во второй половине того дня я застал в полицейском участке отца. Он сидел на стуле у стены, массировал затылок, водя головой из стороны в сторону, и, не поздоровавшись со мной, спросил:

— Ты куда мое кресло дел?

Он имел в виду впечатляющих размеров вращающееся кресло из искусственной кожи. В свое время отец заказал его аж в Нью-Йорке, и двадцать лет службы оставили на кресле глубокий отпечаток — в буквальном смысле.

— Отослал каменному Линкольну в Долину Монументов. Старина приустал стоять.

— Нет, я серьезно, — грозным тоном сказал отец. — Ты куда дел мое любимое кресло?

— Отдал Бобби Берку. Он найдет на него желающего.

— Это было мое кресло!

— Нет, собственность департамента полиции.

Отец осуждающе покачал головой. Бестолковый у него сын, ни черта в жизни не понимает!

С тех пор как я наткнулся на труп и все завертелось-закружилось, я почти не виделся с отцом. Он все время проводил дома, а я дома только ночевал, да и то не каждый день.

Отец днем рубил дрова — запас уже столько, что пол-Версаля можно отапливать добрый месяц. Вечера он коротал перед телевизором.

Бутылок я больше не находил, да и пьяным его вроде бы никогда не видел. Хотя выглядел он слегка не от мира сего — посторонний мог бы даже решить, что он регулярно понемногу закладывает за воротник. Я же понимал, что это не алкоголь, а просто тоска после смерти матери.

Он был потрясен — не столько самой смертью, к ней мы были подготовлены, он был потрясен противоестественным отсутствием матери. Те, кто понес невосполнимую утрату, рано или поздно совершают страшное открытие: мертвые исчезают навсегда.

Поначалу это понимание существует только в сознании — как абстракция, как теоретическое знание. И только позже до человека доходит. Я понимаю отца, потому что и мое ощущение утраты сродни легкому пьяному туману.

Я сел за шерифский стол. Годами это был стол моего отца. Я почти ничего не менял. Убрал только ящик для жалоб и пожеланий и табличку «Жалобы и пожелания суйте, пожалуйста, в дырку сзади!» — у нас с отцом немного разное понимание юмора.

— Ты что — пришел навестить свое кресло? — спросил я. — Или хотел о чем-то поговорить?

— Ты знаешь, о чем я пришел поговорить.

Поскольку я молчал, он встал и прошелся по комнате. Казалось, он уже забыл о причине своего визита.

— М-да, немало, немало лет протирал я задницу в этом участке! — произнес он задумчиво.

Я возвел глаза к небу. Жалость по отношению к самому себе ему никак не идет. Да и насчет протирания штанов он перегибает.

Подчиненных гонять — гонял, а чтобы самому перетрудиться — такое случалось редко.

Отец еще посопел-покряхтел, словно не в силах перейти к тому разговору, ради которого пришел.

— Как продвигается расследование убийства? — спросил он.

— По мнению прокуратуры, тут замешан главарь одной бостонской банды.

Отец только хмыкнул.

— Говорят, Данцигер крепко сел ему на хвост.

— А ты-то что? Они тебя как-то задействовали?

— Нет. Не моя юрисдикция.

— Э-э, нет! Тебе, Бен, никак нельзя в стороне оставаться. Тут у тебя выбора нет! Моя хата с краю — это хреновая позиция.

— Сам знаю.

— Ты не кто-нибудь, а шериф! Когда на твоей территории приезжему отстрелили башку…

— Да все я понимаю, не надо меня поучать.

— А что еще им известно?

— Отец, твое дело сторона. Не суйся куда не надо.

— Уж и спросить нельзя! Могу я интересоваться работой собственного сына или нет?

— Я не в курсе, что им известно. Мне никто не докладывает. Чего приказывают делать — делаю.

Отец презрительно ухмыльнулся.

— Не надо, отец, не начинай!

— Кого они подозревают?

— Типа по имени Харолд Брекстон. Вот, можешь на фотографию взглянуть.

Отец посмотрел на лицо на снимке и спросил:

— Кто такой?

— Бостонский гангстер. Больше ничего про него не знаю. Похоже, наркоделец. Глава расследования видит в этом убийстве его почерк. Выстрел в глаз.

— Любопытно. А еще что?

— Да что ты привязался?

— Мне интересно, черт возьми!

— Отец, у меня дел полон рот, не отвлекай меня!

— Что за козлиное упрямство! Ни хрена учиться не хочешь, только пыжишься!

Машинально его руки сжались в кулачищи. Я чувствовал, как адреналин в нем играет. И не было поблизости Энни Трумэн, чтобы ласково одернуть его «Клод!».

Я решил не перегибать палку.

— Ладно, дело обстоит так. Я случайно познакомился с одним копом. У него своя теория убийства. Он полагает, что не все так просто, как кажется боссам из прокуратуры. Тело сразу после убийства кто-то ворочал. Очевидно, убийца что-то искал в домике. Ну, теперь все — больше я ни шиша не знаю.

— Не сдавайся. Ты обязан быть в курсе.

Я взял под козырек.

— Ты с этим не шути. Не давай о себя ноги вытирать!

— Знаю, знаю. «А мимо меня еще никто не прошел!»

— Вот именно. «А мимо меня еще никто не прошел!»

— Успокойся. Я начеку.

Отец встал и медленно пошел к двери. Я заметил, как он похудел — одежда висит мешком. Всегда такой огромный, он словно стал на пару размеров меньше после смерти жены.

— Послушай, Клод, ты как? — спросил я.

Впервые в своей жизни я обратился к нему по имени. Не знаю, с чего вдруг. Возможно, мне показалось, что в этот момент я могу пробиться к нему сквозь каменную стену, которой обнесена душа этого истинного янки.

— Не волнуйся за меня, Бен. Делай свою работу — и не волнуйся, — не оборачиваясь сказал отец.

Нет, все тот же Клод Трумэн. Не достучаться.

«Чтобы тебя достать, надо мимо меня пройти — а мимо меня еще никто не прошел!» — это было любимое выражение моего отца, когда я был маленький. И мое тоже — потому что я понимал кодекс поведения истинных янки, которые свои эмоции никогда не показывают. Я знал, что эта фраза — способ сказать «я тебя люблю!», когда сказать «я тебя люблю!» язык не поворачивается.

После того как я вернулся в Версаль из-за болезни матери, молчаливое единство янки стало особенно актуально. Мы с отцом, так сказать, сдвинули наши фургоны и заняли круговую оборону. Нам надо было защищать Энни Трумэн. «Чтобы ее достать, надо мимо нас пройти — а мимо нас еще никто не прошел!»

Отчего у нас это чувство — будто мы в осажденном городе, будто мы втроем — против всего мира?

Многие версальцы искренне хотели помочь в нашей беде.

Многие приходили в участок, справлялись о здоровье Энни Трумэн, спрашивали, нельзя ли чем нам пособить.

А самое главное: они заглядывали, чтобы как бы между прочим доложить, где Энни в данный момент.

— Энни сидит на бельведере.

— Я видела, как твоя мать направилась к озеру.

Мы с отцом, не выходя из участка, могли постоянно быть в курсе местонахождения матери.

Говоря честно, до того как она заболела, версальцы не слишком-то любили мою мать. Она прожила в нашем городке добрых двадцать лет, но по-настоящему своей так и не стала.

Для версальцев она всегда оставалась «городской штучкой» — ей не могли простить ее массачусетские корни, ее акцент, ее «ненашенские» манеры, ее надменность.

Но стоило ей заболеть, как сердца версальцев разом смягчились. Мы видели искреннюю доброту со всех сторон. И если на нашем крыльце оказывался завернутый в фольгу ужин, мы никогда не знали, кто так трогательно заботится о нас — никто не трезвонил о своем добросердечии.

Разумеется, люди со стороны могут помочь — до определенного предела.

Болезнь одного из членов семьи налагает на остальных такие тяготы, которые самый искренний сторонний доброжелатель не в силах понять и прочувствовать до конца.

Покуда болезнь не закончится, семья поневоле изолирована от мира. А до какой степени изолирована — зависит от множества причин, в том числе и от характера действующих лиц.

Впервые в жизни нам с отцом довелось работать вместе — нести все тяготы одинокого бытия в нашем доме.

Как можно было догадаться, Чиф скинул на меня девяносто процентов домашних хлопот.

Вместе с матерью я стирал, кухарничал, закупал продукты — ей это доставляло большое удовольствие, потому что создавало иллюзию прежней нормальной жизни.

Но по мере того как состояние матери ухудшалось — а происходило это неожиданно быстро — и ее мысли путались все больше и больше, отец стал проявлять себя с новой, мне неведомой стороны. Я не хочу развивать эту тему; какие мы есть, такие мы и есть и другими не будем. Но все-таки кое-что скажу. Я увидел, как отец при людях берет мать за руку. Или несет ее на руках наверх в спальню после того, как она уснула на диване перед телевизором. Или самолично везет ее в Портленд, чтобы купить ей новую модную оправу для очков. Невиданные картинки!

Однажды днем, года через два после моего возвращения в Версаль, я застал мать перед телевизором.

— Что новенького? — спросил я.

— Он только что был тут.

— Кто?

— Кеннеди.

— Кеннеди был — здесь?

Она слегка покачала головой вверх-вниз. Вроде бы как «да».

— И который Кеннеди?

— Бобби. (Роберт был ее любимцем в клане Кеннеди.)

— Бобби Кеннеди был здесь?

Снова невнятное кивание.

— То есть его показывали по телевизору?

— Нет. Здесь.

— Мама, ты хочешь сказать — по телевизору?

— Здесь!!!

И надо было мне привязываться к ней! Мало ли что происходило в ее голове. Возможно, она хотела сказать что-то совсем другое, а вышло — про Кеннеди.

Но в меня словно черт вселился. Я начал смеяться над ней, стал спрашивать, а не была ли тут с ним в обнимку Мэрилин Монро.

Лицо матери перекосилось. Она шарахнулась от меня, словно я хотел ее ударить.

— Ах, мама, не сердись. Я просто шутил.

— Шшш! Шшш!

— Да брось ты, я просто шутил.

— Шшш! Шшш!

Она уже забыла о споре со мной. Она была полностью поглощена программой новостей. Что она видела на экране? Что понимала? Об этом оставалось только гадать.

Но отец краем уха услышал первое громкое «шшш!» и уловил обиженную интонацию в голосе матери. Он влетел в комнату.

— Что случилось?

Я стал беспомощно оправдываться. Отец сел рядом с матерью и начал ласково нашептывать ей на ухо. Мать блаженно улыбалась. Не знаю, понимала ли она его слова или просто реагировала на ласковую интонацию. Со стороны мать и отец казались влюбленными подростками.

То, что он, такой закрытый человек, способен на телячьи нежности, для меня было откровением. Но мать, думаю, знала его в тысячу раз лучше меня. Однажды во время нашей прогулки вокруг озера, в один из ее ясных моментов, я спросил мать, что ей так понравилось в Клоде Трумэне, когда они только познакомились. Его сила? Его внешность? Его напористость?

— Нет, Бен, — ответила мать. — Я полюбила его за золотое сердце. Я сразу увидела, что он за человек. Он был как открытая книга.

Я насмешливо хмыкнул. Золотое сердце! Не смешите!

— Не смей, Бен! — осадила она меня. — Ради тебя он на что угодно способен. Ради тебя он под поезд ляжет!

9

Через сутки после беседы с Джоном Келли я сидел на берегу озера в своей машине и пытался поймать любимую портлендскую радиостанцию. Сигнал был неустойчивый — мешали окрестные холмы.

Пока моя рука возилась с радиоприемником, глаза рассеянно гуляли по прибрежным рощам. Потом мое внимание переключилось на воду. Поверхность озера была совершенно гладкой, но время от времени налетал ветер и начиналась рябь. В динамиках Мик Джаггер наяривал «белый рэп». В этот момент мои глаза вдруг споткнулись о что-то желтое в воде неподалеку от берега.

Озеро снова подернулось рябью, и желтый предмет исчез. Как я ни напрягал глаза, ничего различить больше не мог. Однако я был уверен, что мне не привиделось. Я выключил радио и, положив руки на руль, стал напряженно ждать, когда ветер стихнет. Как назло, волны не спешили улечься.

Я вышел из машины и решительно зашагал к воде. У самого берега нежилась в лучах солнца преогромная рыбина — дюймов восемнадцать в длину. Длинная, темная, по спине черные пятна. Я мог бы нагнуться и схватить ее. Но рыба меня не интересовала.

Я взобрался на большой валун и пристально вглядывался туда, где я заметил желтое пятно. Возможно, это подводный камень. Отчего же я его никогда не видел его прежде? И может ли быть камень такого ярко-желтого цвета?

Я собирался пройти дальше вдоль берега и найти лучшую обзорную площадку, но тут ветер смилостивился, рябь улеглась — и в десяти-пятнадцати футах от берега я различил багажник желтой «хонды». Даже номер прочитывался — массачусетский номер.

Дик Жину сумел подплыть в плоскодонке к затопленной машине и зацепить ее тросом. Другой конец троса я закрепил на буксирный крюк моей полицейской машины.

«Хонда», полная воды, была словно бетоном налита. Мотор «бронко» неистово ревел, из-под колес летел песок, однако машина не продвигалась ни на дюйм. Получилось лишь с пятой попытки — «хонда» всплыла дюймах в восьми-десяти от берега, и я потихоньку вытащил ее на сушу.

Я отбуксировал «хонду», из открытых окон которой лилась потоками вода, на крутую подъездную дорогу и зафиксировал ее колеса камнями, чтобы машина не скатилась обратно в озеро.

Тем временем вода прекратила выливаться: внутри «хонды» осталось озерцо — до уровня окон. Зрелище было неаппетитное: грязь, ил и водоросли.

«Хонда» держала воду классно — ни из одной щели не лило.

— Ты только погляди, какая герметика! — восхищенно воскликнул Дик. — Умеют же япошки!

— Дик, эти машины клепают у нас в Огайо, — проинформировал я.

— Все равно — японское качество!

Дик открыл дверь на стороне водителя и проворно отскочил. Но водопад все равно замочил его ботинки и штаны. Дик зачертыхался и затопал ногами.

За водительским сиденьем на полу я увидел знакомый чемоданчик — прокурорский кейс. Такие я часто видел у судейских.

Я заглянул внутрь — куча разноцветных папок с документами.

Сильно подпорчены водой.

Дик из-за моего плеча сказал:

— Чиф, ты лучше сразу погляди, что это за папки.

Я Дика знаю. Когда он обращается ко мне «Бен» — это значит «будь спок, я сам сделаю». Когда он величает меня «Чифом» — значит, «уж ты сам это сделай, мое дело подчиненное».

Я раскрыл самую толстую папку. На обложке стоял гриф «Отдел спецрасследований». Заголовок: «Обвиняемый Джеральд Макниз». Внутри алфавитный указатель — множество имен. Мне бросилось в глаза: «Харолд Брекстон. Джун Верис» Рядом пометка: «Дата процесса: 6.10».

Я открыл соответствующий файл. К моему огорчению, почти все было нечитабельно. Чернила расплылись, слова превратились в синие или черные пятна. Документы, записки — словом, весь ворох бумаг, связанный с предварительным производством по делу. Там и сям прочитывались несколько слов, шапка адреса, подпись — Данцигер. В одном месте я увидел слова «Эхо-парк, героин». В другом, на записке-памятке, стояло «Позвонить Гиттенсу касательно: где Рей Ратлефф?». На внутренней стороне обложки хорошо различимая схемка строения преступной организации:

Несколько стрелок указывали от Макниз на Вериса и Брекстона. Данцигер, видимо, именно этим путем хотел идти — добраться до вожаков.

Ключ торчал в замке зажигания; на кольце рядом с ним был еще по меньшей мере десяток разных ключей. Сиденье водителя было отодвинуто далеко назад, до максимума. Это показалось мне странным: хоть Данцигер и был рослый мужчина, но столько места ему явно ни к чему. В луже на полу плавали кроссовки, размокший дорожный атлас и небольшой чемоданчик.

Дик проверил номер машины по компьютеру. Она была зарегистрирована на имя Роберта М. Данцигера из Уэст-Роксбери, штат Массачусетс. Заодно Дик просмотрел и данные на Харолда Брекстона: под следствием по обвинению в нападении с целью убийства (от пяти до семи лет по законам штата); в прошлом — снятое обвинение в преднамеренном убийстве. По другим именам членов шайки никакой информации. Разумеется, банк данных, доступный дорожным полицейским, не отличается ни полнотой, ни достоверностью. Придется мне лично съездить в Бостон, чтобы собрать необходимую информацию про этих типов.

На бампере «хонды» было два стикера. Один — предвыборный: «Голосуйте за окружного прокурора Эндрю Лауэри!»

Другой — с символом бостонской ассоциации патрульных полицейских: «Я поддерживаю бостонскую полицию».

Конечно же, мне следовало немедленно доложить о находке руководителям следствия. Передать им и машину, и документы. Передать тем, кто официально ведет следствие. Но я решил не торопиться. В последние двадцать четыре часа я много думал о словах отца. Я успел проникнуться его приказом не сдаваться. Хрен они мимо меня пройдут! Я был убежден в своей правоте. Мой долг — разобраться в этом деле. Мой долг — идти до конца.

10

Домик Джона Келли прятался за деревьями в леске на берегу озерца Себаго.

Строение из некрашеных кедровых досок было так хорошо закамуфлировано в чаще, что только белая «тойота» во дворе да белая спутниковая тарелка выдавали его местоположение.

Жилище Джона Келли меня несколько разочаровало. Настоящая отшельническая нора. Это не соответствовало героическому образу, который уже сложился в моей голове. Я ожидал домища со всеми прибамбасами. А тут — такая скромность, желание спрятаться, удалиться от мира.

С кейсом Данцигера в руке я направился к домику. Сперва я попытался заглянуть в дом через торцовое окно. Но сквозь пыль и цветень ничего не просматривалось. Я направился к двери. Тут сам Келли с газетой, свернутой в трубку, вышел мне навстречу.

— А, шериф Трумэн, — сказал он.

— Разрешите вам кое-что показать, мистер Келли.

— Валяй, если что-то интересное.

Я протянул ему мокрый кейс:

— Бумаги Данцигера.

— О-о!

— Хотите взглянуть?

— Нет.

— Вы серьезно?

— У меня подозрение, Бен Трумэн, что ты намерен втянуть меня в это дело. А я в него втягиваться не хочу.

— Нет, я просто…

— Кстати, откуда у тебя этот кейс?

— Мы нашли машину Данцигера. Ее затопили в озере. Там и были его документы.

— И ты теперь таскаешь их с собой и показываешь всем встречным-поперечным? Ну ты даешь! Надеюсь, ты не копался в бумагах?

Я хмыкнул.

Келли с расстроенным видом почесал нижнюю челюсть. Словно отец, чей сын только что попался на том, что без спроса взял ключи от машины.

— Я знаю, в каком направлении вести расследование. У меня есть зацепка.

— У него есть зацепка!.. Позволь мне дать тебе совет, Бен Трумэн. Возвращайся быстренько в свой Версай…

— Версаль, — поправил я его.

— Ну да, вали прямо в свой Версаль, позвони в прокуратуру и доложи по всей форме, что ты обнаружил машину Данцигера и его кейс. Пусть пришлют ребят все это забрать.

— И вам не любопытно, что именно мы нашли?

— Спасибо, я могу потерпеть. Прочитаю о результатах в газете.

— Я уже копался в бумагах. Если я и мог причинить какой-нибудь вред, то дело уже сделано.

Келли с упреком покачал головой:

— Я думал, это не твое расследование.

— Не мое. Но дело мое!

— Хочешь в детектива поиграть?

— Нет, я просто заинтересованный наблюдатель.

— И что же ты теперь в качестве «заинтересованного наблюдателя» намерен предпринять?

— Поеду в Бостон!

— Наблюдать? — не без яда в голосе спросил Келли.

— Да, я хочу быть в курсе. Хочу собрать нужную информацию. Убийство произошло в моем городе. Я несу очевидную ответственность.

Келли вдруг по-отечески добро улыбнулся, вздохнул и распахнул передо мной дверь.

— Ладно, сынок, заходи. Поговорим.

Внутри дом не был похож на жилище аскета-отшельника. Мебель на изогнутых ножках, масса изящных безделушек, вышитые подушки, цветастые покрывала к пестрые наволочки на диванных подушках. В оформлении чувствовалась женская рука, Очевидно, жена Келли еще много-много лет назад свила это семейное гнездышко, которое в наше время смотрится трогательно старомодно.

Впрочем, следов присутствия самой жены я не заметил.

Характерный холостяцкий беспорядок.

Похоже, Келли жил теперь один — ничего не изменив в прежней обстановке. Я попытался составить внутренний портрет Келли по тому, что я увидел в его доме. По тому немногому, на чем угадывался мужской стиль. Но у меня ничего не получилось — уж очень мало информации. В гостиной почти не было картин. Я не увидел ни единой книги. Правда, имелась небольшая коллекция пластинок — в основном джазовые оркестры. Бинг Кросби, Синатра, Дин Мартин, Перри Комо, Луис Прима, Луи Армстронг.

На комоде стояли две фотографии. Первая, порядком пожелтевшая, — портрет бледненькой мрачноватой девочки начального школьного возраста. Вторая, поновей — портрет женщины лет тридцати. Тоже с достаточно суровым выражением лица.

— Ваша дочь? — спросил я, показывая на фотографии.

— Дочери. Справа Кэролайн, а это… — Келли взял старенький снимок с комода и провел им по своей рубашке на животе — пыль стереть, — а это Тереза. Она умерла.

— Мои соболезнования.

— Это случилось очень давно.

Келли налил себе порцию виски. Потом, даром что я отказался, налил и мне.

— Давай-давай, не вороти нос. Я чувствую, что тебе сейчас надо принять.

Я покорно сделал пару глотков.

Неразбавленное виски крепко обожгло горло. Несмотря на выступившие слезы, я постарался сохранить невозмутимый вид.

— Ладно, Бен, показывай, что ты нашел.

Я вытащил папку с делом Джеральда Макниза. Она настолько пропиталась водой, что в открытом виде напоминала многослойный торт «Наполеон».

— Данцигер готовился к судебному процессу против Джеральда Макниза, — пояснил я. — Но это было только исходным пунктом большого расследования. Данцигер метил в конечном итоге засадить Брекстона. Раскрутить дело одного из незначительных членов банды и постепенно — вверх по бандитской иерархии — выйти на самого крупного зверя. Вот смотрите, он набросал схемку — кто в банде верховодит.

Келли скорчил скептическую мину, словно я шарлатан, который предрекает скорый конец света.

— Шериф Трумэн, если интуиция мне не изменяет, — сказал он, — это твое первое дело такого типа. Да?

— Ну да. Да!

— Какое самое серьезное дело ты расследовал?

— Нанесение увечья. Один раз.

— Нанесение увечья?

— Говоря попросту — мордобой. Джо Болье по пьянке откусил палец Ленни Кеннету. Кеннет тоже был бухой. До суда дело так и не дошло — в конце концов Ленни отказался подавать жалобу. Они с Джо друзья-приятели. Был потом слух, что Джо втихаря заплатил солидную компенсацию за увечье.

Келли поднял руку: дескать, все понятно, можешь не продолжать.

— Да, да, вы правы, — сердито сказал я, — я еще совсем зеленый. Но я, черт возьми, работаю шерифом, и у меня есть определенные обязанности! Плохой или хороший, опытный или нет, но я шериф. Другого в Версале нету. Не я себя выбирал!

— Боже мой, ты зеленый-презеленый, как травка во дворе! — со вздохом сказал Келли.

— Ну спасибо на добром слове!

— Ты что, не понимаешь, что в этом расследовании уже задействованы десятки, если не сотни полицейских?!

Он развернул «Бостон гералд», которую все это время держал в руке, положил газету на стол. Потом принес с журнального столика последний номер «Бостон глоуб».

— Дело во всех газетах! — сказал Келли.

На первой странице «Бостон глоуб» красовался заголовок:

ПОИСК УБИЙЦЫ ПРОКУРОРА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Ниже — цветная фотография улыбающегося Данцигера. Рыжие усы, массивные профессорские очки. Подпись: Роберт Данцигер, руководитель отдела по борьбе с организованной преступностью.

«Бостон гералд», газета таблоидного типа, более развязная и склонная к дешевым сенсациям, статью о расследовании озаглавила «СЕТЬ НАРКОДЕЛЬЦОВ!» и дала фотографию детективов в ветровках, расспрашивающих на улице группу чернокожих подростков.

Келли показал мне номер «Портленд пресс гералд» со статьей об убийстве Данцигера. И совсем уж прибил меня номером «Нью-Йорк таймс» с заметкой об убийстве в Версале.

Однако я стоял на своем. Мне нужно в Бостон — это казалось мне единственным логичным и неизбежным шагом. Поэтому на все газеты я отреагировал внешне равнодушно, только плечами пожал с гордым видом.

— Ну а чего ты хочешь от меня? — спросил Келли.

— Я думал, вы составите мне компанию.

— Поехать с тобой в Бостон?

Я кивнул.

— Повторяю, я на пенсии.

— Это понятно. Но ведь вы же знали Данцигера лично. И сами сказали: копы в отставку не уходят. Коп — он до гробовой доски коп!

— Одно дело — быть полицейским в душе, другое — реальность. Возраст берет свое.

— Я не зову вас бегать по крышам. Мне нужен ваш опыт, ваш совет. Вы мне очень и очень поможете.

— Помогу — в чем?

— Следить за расследованием не по газетам. Быть постоянно в курсе. И по возможности приложить руку к расследованию!

Келли помотал головой и прошелся по комнате, не выпуская из руки стакан виски.

Он подошел к комоду, откуда на него с фотографии смотрело мрачное личико девочки.

— Послушай, Бен, мне шестьдесят шесть. Я залез в этот медвежий угол, чтобы быть подальше от всего того дерьма, которым я занимался не один десяток лет.

Он бросил взгляд на девочку на фотографии, словно просил поддержки у покойной Терезы Келли. Мне даже показалось, что она тоже отрицательно помотала головой.

— Нет, Бен. Извини, но я — пас.

— Жаль.

— Не скисай, Бен Трумэн, ты и сам справишься! Я чувствую, есть в тебе полицейская косточка — далеко пойдешь.

— Да какой я полицейский… Для меня это не призвание, а так — работа.

— Для всех полицейских служба поначалу просто работа.

* * *

На следующее утро Келли постучал в дверь версальского полицейского участка. На нем была знакомая мне фланелевая куртка и вязаная шапочка.

Вид у него был почти застенчивый.

— Можно переговорить с вами, шеф Трумэн? — вежливо спросил он. Затем покосился на Дика, который разгадывал кроссворд за столом дежурного офицера. — Желательно наедине.

Я набросил куртку, мы вышли на улицу и зашагали по Сентрэл-стрит. Даром что улица считается и носит название центральной, особого оживления не было заметно.

— В чем состоит работа полицейского в городке вроде вашего? — спросил Келли.

— В основном ждать и в потолок поплевывать.

— Ждать — чего?

— Что что-нибудь произойдет. Я имею в виду — что-нибудь особенное.

— И как давно ты ждешь?

— Добрых три года.

— Отслужил только три года — и уже шериф?

— Знаете, народ у нас на эту должность не ломится.

— Когда я начал работать, — сказал Келли, — у нас в участке был сержант по имени Лео Степлтон. Я служил под его прямым началом. И он мне замечательно помог: объяснял писаные и неписаные законы полицейской службы, подсказывал правильные решения, выручал меня из беды, когда я совершал ошибки или делал глупости. В твоей жизни есть такой Лео Степлтон?

— Нет, — сказал я. Потом мне пришло в голову, что есть Дик Жину и мой отец. Тем не менее я повторил свой ответ: — Нет, определенно нет.

— Стало быть, мысль скатать в Бостон родилась в твоей голове? Ты ее ни с кем не обсуждал?

— Правильно угадали.

— Сынок, ты хоть понимаешь, в какую трясину ты добровольно лезешь?

— Что вы, собственно говоря, имеете в виду?

Келли остановился и внимательно посмотрел на меня.

— Я то имею в виду, что ты не до конца врубился, каково это — наезжать на ребят вроде Брекстона. Ты хоть чуть-чуть представляешь себе, как все это выглядит, какие последствия это будет иметь и на что тебе придется идти? К примеру, шериф Трумэн, тебе уже доводилось оказывать физическое давление на подозреваемого?

— Физическое давление? Вы о чем?

— Не прикидывайся дурачком! Приходилось тебе когда-нибудь выбивать информацию из подозреваемого, скажем так, нестандартным путем?

— Нет! Разумеется, нет!

— Что за дебильное «разумеется»?! А если информация нужна, чтобы спасти жизнь невинного человека или жизнь нескольких десятков ни в чем не повинных людей? К примеру, где-то заложена бомба, и подозреваемый знает, где и когда она взорвется. Способен ли ты заставить его говорить любым способом — лишь бы спасти жизни десятков или даже сотен людей?

— Не знаю… Возможно, в подобном случае…

— Возможно, возможно! — передразнил меня Келли. — Ладно, а как насчет надавить по полной программе на невинного человека, чтобы выбить у него признание?

— Да что вы такое говорите?!

— Представим себе, что информация, полученная от свидетеля, может поставить под угрозу жизнь самого этого свидетеля, но одновременно спасти несколько человеческих жизней. Будешь ты его брать за горло?

— Не знаю… Я никогда не…

— Ты никогда об этом не задумывался, да? Ну так задумайся, шериф Трумэн! Коль скоро ты всерьез намылился воевать с типом вроде Брекстона, пора задумываться о таких вещах! А скажи-ка, дружок, тебе уже приходилось помогать прокурору в суде засадить человека, про которого ты знаешь, что он виновен?

— Помогать прокурору? — растерянно переспросил я.

Келли посмотрел на меня уничтожающим взглядом.

— Нет, не приходилось. Но при необходимости я, конечно… Да, да, разумеется!

— Ну хоть тут славу Богу, — вздохнул Келли. — Гран здравого смысла в тебе есть. Заруби себе на носу: нет другого пути! Нельзя быть хорошим полицейским и до буквы соблюдать все законы. В полицейских буднях есть свои маленькие неприглядные секреты.

Мы возобновили прогулку.

— Хорошие полицейские совершают не совсем красивые поступки ради высоких целей. Плохие полицейские совершают мерзости просто так, свинства ради. Большинство полицейских вопреки расхожему мнению служат высоким целям. По крайней мере стараются служить высоким целям. Однако надо тонко различать, когда и через что можно переступить, оставаясь по эту сторону добра. Это знание — дело наживное. С неба ничего не падает. Нужен опыт и опыт. Сечешь, куда я клоню?

— Вы хотите сказать, что у меня нет ни малейшего опыта для подобного рода работы. Стало быть, мне и влезать не стоит. Но я же хочу только немного присоседиться к следствию, понаблюдать…

— Тут не заметишь, как втянешься! И хочу тебя заранее предупредить: если ты в это дело влезешь по самые уши, то уши тебе хорошенько намнут! Хорошо еще, если только руки обожжешь на этом деле! Может кончиться намного печальнее.

— Печальнее — это как?

Келли выразительно посмотрел на меня.

— Ага, — сказал я, — понимаю, не дурак. Пока я буду разбираться, могут разобраться со мной…

Мы какое-то время шли молча.

— Шериф Трумэн, — произнес наконец Келли, — я пришел сказать вам то, что мне, молодому, сказал бы в этой ситуации Лео Степлтон. А именно: не спеши знакомиться с Харолдами Брекстонами, с самым черным в этом мире. Дозреешь со временем — все само придет. Не торопи события.

— В городке вроде нашего я скорее живого мохнатого мамонта встречу, чем типа вроде Харолда Брекстона! Так что мне нужно шевелиться. Нужно самому на рожон лезть! А вам остается только поверить в меня.

Келли остановился и посмотрел на небо.

Был ясный осенний день — голубое небо без единого облачка.

Келли задумчиво надул щеки, потом глубоко выдохнул.

— Нет уж, — сказал он в качестве вывода из беседы, — двоих убитых более чем достаточно.

Я сразу понял, кого он имеет в виду — блюстителей закона, которые пали жертвами Брекстона. Данцигера и Арчи Траделла, офицера из наркоотдела. В то время мы могли с уверенностью говорить только о двух его жертвах.

* * *

В Версале, штат Мэн, много чего нету. В том числе и официальной присяги для полицейских.

Поэтому мне пришлось измыслить собственную: «самоотверженно защищать жителей города и бескорыстно служить им», та-та-та, «и да поможет мне Бог». Я смешал присягу президента США с клятвой бойскаутов, получился коротенький эффектный текст.

В результате Джон Келли, пол мужской, шестьдесят шесть лет, зачитал эту «присягу» — и официально стал младшим офицером полицейского департамента в городе Версаль, штат Мэн.

Мы решили отправиться в Бостон в понедельник утром.

Это давало мне небольшую отсрочку — уладить кое-какие дела, собрать вещи и уложить их в мою машину — старенький, с пятнами ржавчины «сааб».

Ни от кого в городке я не скрывал, что еду в Бостон. Хотя живописал поездку как приятную прогулку — дескать, прошвырнусь, задам шороху в большом городе.

Ни о наркодельцах, ни о кровавых разборках я, разумеется, не рассказывал.

Ближайшим друзьям я сообщил, что поездка связана с расследованием, но и им я ничего не сказал о грозящих опасностях.

Дайан и Фил или поверили мне, или сделали вид, что поверили. Народ в Версале сдержанный, чувства-сантименты при себе держат. Однако из разговора я понял, что мои друзья уже прослышали о Харолде Брекстоне и его кровавых выходках — и беспокоятся за меня, хотя стараются вида не показывать.

Главным вместо себя я оставил Дика Жину.

Конечно, он звезд с неба не хватает, зато как-никак старший по чину. А остальные тоже не лучше его.

В утро моего отъезда отец встал пораньше, чтобы поговорить со мной.

— Я знаю, — сказал он, — почему ты это делаешь. Не такой уж я старый маразматик, чтобы не понять. Будь осторожен.

В последние недели он отрастил бородку. Она совсем седая.

— Ну да ладно, Бен. Отправляйся — дорога дальняя. Счастливого пути.

Мы обнялись. Я вдруг ощутил, что он теперь не крупнее меня. Это меня поразило. Всегда я думал о нем как о гиганте, богатыре. Отец, как и следовало ожидать, объятие не затянул.

— Вот, погляди, — сказал он, — соседи тебе принесли пару фруктовых пирогов. В дорогу.

У меня было ощущение, что я уезжаю из Версаля навсегда.

Вот он, поворотный пункт в моей жизни! Отныне все будет иначе, все будет по-другому…

Во второй раз я круто меняю свою жизнь. Первый — когда вернулся в Версаль. Второй — сейчас, когда Версаль покидаю.

Но, оглядываясь назад, я понимаю: внутренне я распрощался с Версалем уже в тот день, когда нашел труп в домике на берегу озера.

Часть вторая

Мы можем только гадать, до какой степени польза современного уголовного права превосходит от него исходящий вред… Насколько верны наши принципы по отношению к преступникам?

Оливер Уэнделл Холмс

11

За те полтора года, что я учился Бостоне, я ни разу не бывал в Мишн-Флэтс.

Хотя название, конечно, слышал часто. Студенты и аспиранты более отчаянного характера, чем у меня, особенно коренные бостонцы, кое-что рассказывали про эту часть города — всегда что-нибудь нехорошее.

Само имя Мишн-Флэтс было для них синонимом всего, чего боятся более или менее добропорядочные горожане.

В тех краях никто из них не хотел бы заблудиться ночью или даже поздно вечером.

Именно там полиция находила брошенными украденные машины.

Именно там шальная пуля могла влететь в кухню.

Именно там двадцать четыре часа в сутки можно разжиться любыми наркотиками (если у вас есть склонность).

Но при обилии разговоров об этом жутком районе города мало кто действительно хорошо знал его. Там бывали только по необходимости или проездом.

Практически во всех больших американских городах есть такой район с дурной славой, район, который все обходят и объезжают стороной.

Однако меня поражало, как много бостонцев вообще ни разу в жизни не бывали в Мишн-Флэтс.

Для них Мишн-Флэтс был чем-то вроде пустыни Гоби или Гималаев — слышать слышали, да и только. Словно Мишн-Флэтс не тут, под боком, а в другом полушарии.

В принципе это верно — нет никакой разумной причины бывать в Мишн-Флэтс, если ты там не живешь или не работаешь.

Район относительно небольшой — всего несколько кварталов. Достопримечательностей нет. Магазинов тоже — за вычетом убогих лавчонок. С точки зрения архитектуры занятна разве что новоанглийская пресвитерианская больница — бедняжка оказалась заложницей Мишн-Флэтс после того, как все состоятельные люди мало-помалу покинули район в тридцатые, сороковые и пятидесятые годы.

Даже само экзотическое название Мишн-Флэтс — миссионерские топи — стало пустым звуком. Нет больше ни миссионеров, ни топей. В семнадцатом веке тут находился дом священника Джона Элиота, который обращал в христианство индейцев. А тлетворные болота, окружавшие Литтл-Мадди-Ривер — реку Грязнушку, — давно, в самом начале двадцатого века, осушены и застроены.

Мишн-Флэтс отрезан от города со всех сторон — где скоростными шоссейными дорогами, где заводами, где рекой. Поэтому район как бы ни к какой части города не примыкает — забрести в него случайно нельзя.

Вот и существует этот городской «остров» особняком, скрытно, словно лишь для того, чтобы быть живым воплощением страхов — особенно среди белого населения города.

Мы с Келли подъехали к восточному концу Мишн-Флэтс незадолго до полудня. За рулем сидел я.

— Хочешь немного тут осмотреться? — спросил Келли.

Я согласно кивнул. Келли стал указывать путь.

Мы поехали по Франклин-стрит. Вдоль этой широкой улицы стояли точно такие же кирпичные дома, как в других районах города — скажем, в Бек-Бее или в Саут-Энде.

Но по мере того как мы ехали дальше в северном направлении, плотная стена домов стала редеть. Тут и там между обшарпанными домами виднелись превращенные в помойки пустыри на месте снесенных строений, сгоревшие или необитаемые здания. Даже руины трех-четырехэтажных домов. Ни одного приличного магазина. Только продуктовые и скобяные лавчонки да авторемонтные мастерские.

Келли сухо откомментировал этот безрадостный пейзаж:

— Туристические автобусы сюда не забредают.

Мы проехались по улицам, отходящим от Франклин-стрит.

У них были милые умиротворяющие имена типа Садовая, Ивовая, Тихая.

Разумеется, ни садов, ни ив, ни тишины.

Высоких строений встречалось все меньше. Чем дальше от широкой Франклин-стрит, тем больше одно-, двух- и трех-квартирных домов.

Но ничего похожего на сытую пригородную идиллию.

Разбитый асфальт, кое-как залатанные крыши, фасады с облупившейся краской, чахлые садики. Кое-где даже выбитые окна. Отдельные ухоженные и свежепокрашенные здания только подчеркивали всеобщее запустение и нищету.

Невзирая на жуткую разруху, эти улицы и улочки на фоне солнечного осеннего дня не создавали впечатление смертельно опасного района. То там, то здесь я замечал забавные симпатичные детали: ящик из-под молочных бутылок с выбитым дном прибит высоко на стене вместо баскетбольного кольца; балкон утопает в цветах; девчушки с хохотом прыгают через скакалку. Словом, не создавалось впечатления огромного злодейского притона. Просто нищий — угнетающе нищий — городской район.

Впрочем, меня бедностью не удивишь. И в нашем округе есть целые поселения неимущих переселенцев из Новой Англии или из Квебека.

Думаю, здесь, в Мишн-Флэтс, царят те же безысходность и тоска, которые свойственны местам, где скученно живут отверженные мира сего.

Мы выехали из лабиринта улочек на простор.

— А вот и Мишн-авеню, — сказал Келли.

Центральная артерия Мишн-Флэтс больше напоминала берлинскую улицу после налета авиации союзников.

Пустыри, заваленные битым кирпичом и всякой дрянью, разрушенные дома… Обитаемые дома стояли далеко друг от друга и отличались от многих развалин только следами жизни в окнах — где занавески, где белье на балконе сушится. Все кругом рушится, крошится, кренится…

Что можно было выломать и продать, начиная с медных дверных ручек и заканчивая водосточными трубами, все было давно уже выломано и продано. Остальное покалечено временем или вандалами. Редкие палисадники, обнесенные чиненными-перечиненными и слепленными из чего попало заборами, были не столько садиками, сколько мусорными свалками.

— Прежде справа и слева стояли сомкнутые ряды многоквартирных домов, — рассказывал Келли. — Довольно симпатичный был район. Здесь жили сперва итальянцы, потом ирландцы и евреи. Разумеется, все они давно удрали отсюда.

Мы проехали мимо Уинтроп-Виллидж — единственного островка относительного благополучия: замкнутое кольцо высоток в небольшом парке, обнесенном высоченной металлической оградой. Несколько охранников дежурили на въездных воротах. Они проводили нашу машину ленивым подозрительным взглядом.

Келли показал мне повторяющиеся на многих обшарпанных стенах граффити: «МБ».

— Мишнская братва, — пояснил Келли. — Банда Брекстона.

Эти буквы — «МБ» — были повсюду. Приглядевшись, я увидел их и на тротуаре, и на разбитых телефонных будках, и на столбах, и на стеклах автомобилей.

— Остановись-ка здесь, Бен Трумэн, — сказал Келли. — Хочу позвонить.

Я притормозил машину у лавчонки под названием «У Мэла».

Келли зашел внутрь.

Я поискал музыку в радиоприемнике, потом решил выйти из машины — понежиться в лучах солнца и осмотреться.

Я оперся спиной об искореженный парковочный счетчик и, позевывая, водил глазами по улице. Смотреть особо не на что. Мерзость запустения.

Очень быстро я ощутил, что стал предметом всеобщего внимания.

Толстая негритянка, которая развешивала свежевыстиранное белье на балконе, бросила свое дело, уперла руки в бедра и стала меня рассматривать.

Ребятишки на тротуаре у соседнего дома прекратили играть и таращились на меня.

Несколько типов на противоположном тротуаре хоть и не замолчали, но то и дело на меня косились.

Что во мне такого, черт возьми? Или это лишь потому, что я единственный белый на всю улицу?

Из ближайшего подъезда вынырнул один подросток. Потом другой. Оба переглянулись и двинулись ко мне.

Оба чернокожие — один совсем темный, другой почти такой, каким бываю я, если летом подолгу хожу на солнце. У обоих характерный презрительный прищур — то ли от хулиганской натуры, то ли от природной дебильности.

— Ты че тут кантуешься? — спросил светленький.

— Жду друга. Он в магазине.

Оба парня смотрели на меня исподлобья, словно мой ответ только увеличил их недоверие.

— Классная тачка, — сказал тот, что потемнее.

Светленький сплюнул и спросил врастяжечку:

— Деньги есть?

— Нет.

— Нам нужны — в магазин.

— Увы и ах.

— Ты че — заблудился?

— Нет. Я же сказал — друга жду. Он внутри.

— Нам и нужно-то немного — всего доллар, — сказал тот, что потемнее.

— Говорю вам…

— Брось ты, парень, какой-то вшивый доллар!

Я хмыкнул, вытащил из кармана бумажник и дал ребятам один доллар.

— А ты лапшу вешал, что денег у тебя нет, — протянул светленький.

— Я только сказал, что вам давать не собираюсь.

— А таки дал!

— Ну и что?

— Целый доллар отвалил. Щедрый мужик! Мог бы и один сраный цент дать. Ладно, не жмись. У тебя полный лопатник долларов, я же видел. Нам во как нужно в магазин!

— Нет, ребята, уж вы извините.

— Нам чего пожрать — понимаешь?

— Да, с голоду подыхаем — понимаешь? — насмешливо заканючил второй.

— Хватит. Больше ничего не получите.

— Как это — не получите? Я ж тебе сказал — нам позарез нужно!

Я отрицательно мотнул головой. Возможно, пришло время пояснить, что я полицейский.

Но поскольку это были только подростки, то я не стал гнать волну. С формальной точки зрения я тут, в Бостоне, никакой не полицейский. Моя юрисдикция заканчивается в Версале, штат Мэн. В Бостоне я рядовой турист.

— Получили от меня доллар, друзья, на том и закончим.

Тот, что потемнее, стал медленно передвигаться мне за спину.

— Я видел у тебя бумажник, набитый деньгами! — Хоть и щупловатый, он был выше меня ростом. Теперь он щурился хуже прежнего, и я начал нервничать.

— Не жмись, помоги людям в беде, — сказал светленький. Он шагнул ко мне. Не то чтобы с угрозой, но при этом он оказался так близко от меня, что я машинально вытянул руку и упер пальцы ему в грудь.

— Э-э! — сказал я.

— Ты чего меня лапаешь! — сразу взорвался светленький. — На драку нарываешься, или что?

— Ни на что я не нарываюсь!

Тот, что потемнее, сказал:

— Не заводитесь. Ведь можно и без рук, по-доброму. Вижу, дядя добрый, он и так даст.

— Вы просили доллар — получили. И все, проехали.

— Я у тебя не доллар спрашивал. Я спрашивал: деньги есть? А ты сразу меня трогать! Будет всякий меня трогать!

— Никто тебя не трогал.

— Я что — тебя обзывал?

— Нет.

— Вот-вот, просто беседовали. Я попросил у тебя помощи. А ты вдруг в бутылку полез!

— Ни в какую бутылку я не полез! Давайте так, ребята, говорю вам с полным к вам уважением: идите своей дорогой, пожалуйста.

— Тротуар не купленный. Где хотим, там и стоим. Ты посылаешь нас куда подальше только потому, что мы попросили о помощи? Так? Дал один поганый доллар и считаешь, что можешь нами командовать?

— Ничего такого я не говорил.

— Ты так подумал. По морде вижу.

— Ничего такого я не думал.

— Думал, думал!

Светленький похлопал меня по правому карману брюк, откуда я доставал бумажник.

Я отбросил его руку — по мере возможности не слишком резко.

— Нечего меня трогать, — сказал я.

— Ты чего пихаешься, гад? Мы разговариваем, а ты руками не по делу машешь!

В этот момент из магазина вышел Келли. Ему достаточно было одного взгляда, чтобы понять ситуацию.

— Пошли, Бен, — сказал он, — некогда нам тут прохлаждаться. Я хочу навестить мою дочку.

Он взял меня за локоть и потянул за собой. Мы сели в машину.

Оба подростка проводили меня злыми взглядами, но ничего не сказали и с места не двинулись.

— Словно другая вселенная, — пробормотал я.

Келли никак не отозвался. И эта констатация факта никак не облегчила мою душу.

12

Предварительное судебное разбирательство в окружном суде Мишн-Флэтс.

Без четверти час. К этому времени судья Хилтон Белл уже отсидел задницу — поэтому он не восседает в своем кресле, а расхаживает по ту сторону длинного судейского стола.

Судья работает с девяти утра — в бешеном темпе, без единого перерыва, а количество ожидающих его предварительного приговора, похоже, не уменьшается.

Изредка долетают возмущенные крики из камер-накопителей на первом этаже — там тоже битком набито.

Я сидел в первом ряду, потихоньку дурея от запаха духов и потных подмышек сидевшей рядом девицы. Из полиэтиленового пакета на ее коленях торчали кудряшки парика. Загадочная персона.

(Джону Келли хватило ума не париться в судебном зале. Он ждал меня на улице — прохладно, но свежо.)

Судья Белл сердито уставился на стеклянную стену в конце зала, за которой находилась комната ожидания. В этом «аквариуме» под охраной полицейских человек двадцать ожидали своей очереди: камера, свобода или освобождение под залог.

Судья постепенно закипал — почти в буквальном смысле слова.

Откуда-то из недр судебного здания сломанный кондиционер гнал перегретый воздух — в зале было уже под тридцать градусов.

Похоже, именно в этот день бостонскую полицию угораздило арестовать половину населения города — и всех навесить на бедную распаренную голову судьи Белла.

Судья потеребил узел галстука, словно хотел сорвать с себя проклятую удавку. Глянул на потолок, помощи свыше не получил, тихо крякнул и громко вздохнул. Публика в зале невольно тоже возвела глаза к потолку. Ничего интересного, кроме темных разводов от последнего дождя.

Момент рассеянной задумчивости миновал. Судья рухнул в кресло.

— Следующее дело!

— Номер девяносто семь дробь семь-семь-восемь-восемь, — объявил секретарь и забарабанил дальше скороговоркой: — Народ против Джеральда Макниза Третьего, известного также под именами Джи-Мак, Джи-Мани и Трей Макниз. Стража, ввести обвиняемого!

— Ввести обвиняемого! — эхом повторил судебный офицер, открыв дверь в коридор.

Приуставшая публика уже привыкла к этому ритуалу перекрикиваний.

Мы видели, как со стула в «аквариуме» встает мужчина и в сопровождении полицейского направляется к нам в зал.

— Обвинение? — опять рявкнул судья.

Молоденький помощник окружного прокурора вскочил с места.

Его младенческое личико было залито потом.

Он лихорадочно копался в папках, лежащих перед ним на столе.

Судья исподлобья наблюдал за ним.

Парнишка наконец нашел нужное дело и растерянно произнес:

— Ваша честь, у меня пустая папка. Все документы по делу у мисс Келли!

Секретарь презрительно усмехнулся.

Судья Белл яростно тряхнул головой. До чего ему надоели эти беспомощные дураки!

— А где мисс Келли? — осведомился он.

Младенец с папками скорчил гримасу.

— Понятия не имею.

— Ну, у вас язык отнялся?

— Не знаю, ваша честь.

— Почему не знаете?

— Э-э… Я не знаю… почему… я не знаю.

Младенец, очевидно, не больше года как из юридической школы. Бессмысленно перебирая папки на столе, он краснел и мялся и еще больше потел под суровым взглядом судьи.

— Вы не знаете, почему вы не знаете? — безжалостно констатировал судья.

— Я… я не знаю, ваша честь.

— Следующий!!!

И опять в сумасшедшем темпе пошли нуднейшие дела: владение марихуаной, пьяные драки, нарушения общественного порядка.

Обвиняемых уводили из зала быстрее, чем публика успевала их хорошенько рассмотреть.

Когда судья почти полностью разгрузил «аквариум», он вспомнил о пропущенном деле.

— Вызовите еще раз Макниза! — приказал он.

Младенец с папками вскочил и опять красный как рак сообщил:

— Ваша честь, мисс Келли до сих пор не связалась со мной…

— Замечательно! В этом случае повернитесь лицом к публике и объясните ситуацию присутствующим.

— Что именно объяснить, ваша честь?

— Что вы сегодня не готовы, что из-за вас мы все теряем драгоценное время!

— Ваша честь?

— Лицом к залу, господин обвинитель! — рявкнул судья. — Не мне объясняйте — им!

Младенец, обиженно надув губки, повернулся лицом к залу.

Пока он соображал, что и как сказать, судьба ему улыбнулась.

Дверь открылась, и в зал, извиняясь одними губами за опоздание, вошла молодая женщина. На ней была строгая темная тройка. У блузки — высокий оборчатый воротник. Ни дать ни взять — священник в юбке!

Младенец расплылся в счастливой улыбке:

— Мисс Келли!

Секретарь машинально повторил «мисс Келли!» и покосился на судью. Буря миновала!

Кэролайн Келли быстро прошла вперед, к младенцу, стала рядом с ним и, улыбаясь судье, что-то шепнула младенцу в ухо. Я сидел настолько близко, что различил ее слова.

— Да пошли ты его…

Она точно и со смаком сформулировала, куда именно следует послать судью Белла.

Таким образом, слова «да пошли ты его…» в их полном варианте были первым, что я услышал из уст Кэролайн Келли.

Со своего места в первом ряду я имел возможность хорошо рассмотреть ее — правда, с тыльной стороны. Каштановые волосы небрежно собраны на затылке и зажаты золотой заколкой. Юбка более или менее свободная, но хорошо обрисовывает фигуру. Не худая и не полная. Самое оно.

— Ага, — сказал судья, — возвращение блудной дочери!

Кэролайн Келли подняла руки ладонями вперед: дескать, вина моя и только моя! Можете карать, а можете миловать!

— Имеете что-нибудь сообщить суду? — ядовито продолжал судья.

— Нет, ваша честь, ничего существенного.

— Возможно, вы сумеете помочь нам, мисс Келли. У нас тут обнаружилась маленькая загадка. За последний уик-энд было арестовано… Господин секретарь, сколько народу было арестовано?

— Два-ноль-пять, — отчеканил секретарь.

— Двести пять арестов. И все это счастье обрушилось на вашего покорного слугу! Если я не ошибаюсь, новый рекорд.

— Поздравляю, ваша честь.

— Просветите меня, пожалуйста, мисс Келли, чем вы объясните такой внезапный пик полицейского рвения? Возросло ли количество преступлений? Или существует какая иная причина? Я надеюсь, рвение полиции оправдано и речь идет о серьезных преступлениях. Посмотрим, что мы тут имеем… — Судья сделал паузу и полистал бумаги перед собой на столе. — Ага, вот что мы имеем: схвачен с поличным — одна сигарета с марихуаной; нарушение границ частной собственности… А, вот особенно ужасное: порча общественного имущества на сумму в пятьдесят долларов.

— Согласно закону, вандализм — преступление, ваша честь.

— Этот «вандал» мочился на тротуаре!

— Если след остался на стене дома, то согласно букве закона…

Лицо судьи свело судорогой. На челюстях заиграли желваки.

Вся эта дребедень, важная в богатом и спокойном квартале, ничто в Мишн-Флэтс. Только отвлекает от серьезной работы — так сказать, забивает песком судебный механизм. И это уже, черт возьми, не смешно!

— Мисс Келли, если я правильно понимаю, то окружной прокурор имеет намерение показательно выпороть Мишн-Флэтс за известное всем убийство?

— Я не уверена, что я вас правильно поняла, — сдержанно ответила Кэролайн Келли.

Судья устало махнул рукой младенцу — дескать, садись, не маячь.

— Ладно, — сказал судья, — вызывайте задержанного.

— Номер девяносто семь дробь семь-семь-восемь-восемь, — снова отбарабанил секретарь. — Народ против Джеральда Макниза Третьего, известного также под именами Большой Мак, Джи-Мани и… так далее. Запугивание свидетеля. Нападение и побои. Нанесение телесных повреждений с помощью асфальтовой мостовой… Обвинитель — помощник окружного прокурора Кэролайн Келли. Защитник — мистер Бек.

Публика, привычная к судебному канцеляриту, приняла слова секретаря как должное. Только девушка рядом, обращаясь ко мне, ошарашенно шепнула:

— Я не ослышалась? Он побил его — мостовой?

Участники разбирательства выстроились треугольником перед судьей. Обвиняемый — в центре, обвинение и защита — по сторонам.

Макс Бек был полной противоположностью элегантной обвинительнице. Мятый пиджак, под ним непритязательный свитерок. Из всех карманов торчат шариковые ручки и блокноты. Седоватые кудряшки на голове, с которых сыпется перхоть на плечи.

Казалось, Макс Бек всем своим обликом хотел показать: мне некогда заботиться о себе, я весь в хлопотах о моих подзащитных — этих невинных страдальцах.

Обвиняемый стоял в небрежной позе, сложив руки на животе. Высокий и худощавый парень, наголо остриженная голова. Несмотря на вроде бы добродушную расслабленность Макниза — впору забыть, что на его руках наручники, — от парня исходила агрессивная сила. Что-то в выражении его лица сразу заставляло внутренне напрячься.

Макс Бек положил ему руку на локоть — дескать, не робей, мы тебя отстоим. Но Макниз достаточно бесцеремонно отбросил его руку.

— Пожалуйста, обвинение, — сказал судья.

— Ваша честь, убитый помощник окружного прокурора Роберт Данцигер готовился к судебному процессу против этого человека.

— Протест, ваша честь!

— Отклоняется. Я хочу быть в курсе.

— Мой клиент здесь не по обвинению в убийстве Данцигера. Сегодняшнее дело к Данцигеру не имеет ни малейшего отношения!

Судья нетерпеливо отмахнулся от Бека.

— Я же сказал: хочу быть в курсе.

Судья Белл весь преобразился. Наконец-то речь шла не о хулигане, который залез в чей-то сад, а о чем-то более серьезном.

Кэролайн Келли продолжила:

— Банда, членом которой является Макниз…

— Протест, ваша честь!

— Отклоняется.

— Ваша честь, мой клиент не является членом банды!

— Является, является, — сказала Келли. — И этот факт объясняет мотивы тех его действий, о которых сегодня пойдет речь.

— Протест защиты отклоняется, — повторил судья.

— Банда, членом которой является Макниз, мишнская братва, была готова на все, чтобы подготовленное Данцигером дело Макниза не дошло до суда. Джеральд Макниз, согласно некоторым предположениям, является близким приспешником главаря банды Харолда Брекстона. Главный свидетель по делу, подготовленному Данцигером, скрывается — и мишнская братва пыталась его найти и убрать.

— Протест, ваша честь! Чистый домысел!

— Отклоняется. Слушаю дальше.

— В эти выходные, — продолжала Кэролайн Келли, — мистер Макниз, известный также под кличкой Большой Мак, наконец вышел на след Рея Ратлеффа. В ночь с субботы на воскресенье, примерно в полночь, в Мишн-Флэтс Макниз напал на Стенфорд-стрит на Рея Ратлеффа. Он повалил его и по меньшей мере десяток раз ударил лицом об асфальт. По словам одного свидетеля, со стороны это выглядело так, словно Макниз забивает в мостовую гвозди — головой Рея Ратлеффа! При этом он сломал несколько лицевых костей мистера Ратлеффа, в том числе и глазницу. Не исключено, что мистер Ратлефф лишится правого глаза.

Джеральд Макниз презрительно фыркнул.

— Мистер Бек? — сказал судья.

— Ваша честь, при всем должном уважении к мисс Келли я должен обратить ваше внимание на тот факт, что полиция в последние недели устроила в Мишн-Флэтс форменную охоту на молодых афроамериканцев — в связи с гибелью Данцигера.

Келли возмущенно уставилась на Бека.

Что за свинство! Сворачивать на извечные контры между чернокожими и полицией и переводить вопрос в плоскость расовых противоречий — только для того, чтобы обелить своего подзащитного!

Как Келли ни прожигала его глазами, Бек не дал сбить себя и продолжал:

— Да, молодые чернокожие в округе без разбора подвергаются гонениям со стороны полиции. Мистер Макниз стал объектом особо бесцеремонного преследования. При этом нет ни малейшего указания на то, что он как-то связан с убийством Данцигера. На моего клиента пытаются навесить всех собак, опорочить его честное имя. То, что происходит, очень напоминает охоту на ведьм. Полиция…

Судья резко прервал его:

— Увольте нас от лекции на тему охоты за ведьмами!

— Я хочу только сказать — вся эта истерия…

— Мистер Бек, у меня сегодня еще уйма дел. Про ведьм вы мне расскажете на досуге.

Бек скорчил обиженную мину, дескать, не заткни вы мне рот, я бы произнес замечательную речь — хоть сразу бери в книжки по юриспруденции!

— Ваша честь, против моего клиента нет ничего — ни доказательств, ни свидетелей. Стало быть, перспектива обвинения нулевая. Я прошу отпустить моего клиента под залог.

— А что скажете вы, мисс Келли? Есть у вас свидетель преступления?

— Так точно.

— Он готов назвать себя?

— Так точно.

— Он готов выступить под присягой?

Келли несколько смутилась, сделала неопределенный жест правой рукой и наконец промолвила:

— Ваша честь, я уверена, что свидетель выступит под присягой. Обвинение настаивает на том, что задержанный не может быть выпущен под залог.

Судья Белл нахмурился. Жертва в бегах. Обвинение имеет свидетеля, который не горит энтузиазмом выступить в суде. К тому же обвинение норовит связать это дело с убийством Данцигера. Словом, карточный домик. Дунь — рассыпется.

Судья еще раз полистал бумаги на своем столе, пожевал губы — и объявил:

— Залог — пятьсот тысяч долларов. Из них пятьдесят тысяч — наличными.

Секретарь, обращаясь к задержанному, повторил решение суда. Но Макниз, казалось, никого не слушал — он рассматривал Кэролайн Келли.

Залог в пятьсот тысяч долларов его не смутил. Братва заплатит.

— Мисс Келли, — сказал судья, — или вы срочно найдете жертву и свидетеля, или я прекращу дело.

После того как решение об освобождении Макниза под залог было зачитано по всей форме и Макниза вывели, судья объявил: «Два часа!» — то есть обеденный перерыв.

Как только судья ушел, атмосфера в зале стала непринужденной.

Публика поспешила к выходу, а адвокаты и обвинители задержались еще на несколько минут — пообщаться с коллегами.

Пока Кэролайн Келли болтала с другими, я с интересом наблюдал за ней.

То впечатление, которое сложилось у меня на основе фотографии в доме ее отца, оказалось ложным. Прежде всего — в жизни она была намного симпатичнее.

Конечно, не красавица. Отнюдь нет. Она не унаследовала узкое костистое лицо отца — ее лицо было широковато, нос длинноват, подбородок вылеплен не слишком четко. Только рот замечательный, с правильно очерченными полными губами. Хотя рот довольно неулыбчивый. Но верно говорят: чтобы быть обаятельным, не обязательно быть красивым. Фотография в доме ее отца — всего лишь фотография. Преимущество живой Кэролайн было в том, что она — живая.

В ее жестах и движениях чувствовалось что-то аристократичное, величавое. Улыбалась она углом рта, иронично. Это не производило впечатления врожденного цинизма. Просто симпатичный скепсис.

Когда я решился подойти к ней, она заканчивала разговор с Максом Беком.

— Кстати, как твой отец? — спросил он.

— Все так же.

— Ну, значит, все хорошо!

Кэролайн только усмехнулась, повернувшись в мою сторону.

— Добрый день, — сказал я. — Меня зовут Бен Трумэн.

— Мы с вами знакомы?

— Нет.

— Погодите. Бен Трумэн?.. Ах, извините, о вас рассказывал мой отец. Как вам понравился здешний цирк?

— Занятно, — сказал я, пожимая ее сухую теплую руку.

— Занятно! — передразнил меня Макс Бек. — По первому разу, конечно, занятно.

— Макс, познакомься, это шериф Трумэн из города Версаль в штате Мэн.

— А, вы оттуда. Мои соболезнования по поводу случившегося.

— Макс, шериф Трумэн приехал в Бостон, чтобы разобраться с убийством Данцигера. Так что трепещи, скоро ряды твоих клиентов сильно поредеют.

— Уже трепещу, — насмешливо сказал Бек и, попрощавшись, отошел от нас.

Мы остались наедине.

— Похоже, ваше замечание его не позабавило, — заметил я.

— А я и не собиралась шутить.

Келли собрала документы со стола и убрала их в свой кейс. Я стоял так близко, что мог различить седые пряди в ее волосах. Нарочно не закрашены? Кэролайн была вся такая элегантная, аккуратная и продуманная — начиная от одежды и заканчивая искусным, едва заметным макияжем. Немыслимо предположить, что седые пряди оставлены случайно. Очевидно, это часть имиджа.

— Шериф, вы сказали, было занятно. А более конкретно?

— Более конкретно? — улыбнулся я. — Меня поразило то, что вы шепнули своему коллеге в ухо.

— Вас это шокировало?

— Не сами слова, а тот факт, что не только я, но и судья мог вас услышать.

— Велика беда. Ему это полезно — услышать, что кто-то способен послать его на…

Опять она сформулировала свою мысль без обиняков. Я слегка покраснел.

— А как вам понравился пассаж про охоту на ведьм? — спросил я.

— Чепуха. Обычная риторика Бека — любит драматизировать.

— Он прав?

— Насчет охоты на ведьм? Нет, мы здесь не совсем дураки, чтобы устраивать подобного рода разборки.

— Но как насчет истерии? Ведь полицейские и впрямь хватают людей пачками, почем зря!

— Возможно, есть перегибы. Возможно. Но что касается Макниза — тут сомнений нет. По нему тюрьма плачет. Бек знает, что его клиент совершил преступление.

— Однако он уверен, что Макниз и сейчас выйдет сухим из воды.

— Верно. Если мы не предъявим суду пострадавшего и если тот не даст показания, дело лопнет.

— Вы надеетесь на успех?

Кэролайн Келли пожала плечами.

— По сравнению с расследованием убийства Данцигера это третьестепенное дело. Так что я не стану давить на пострадавшего. Если он откажется наотрез давать показания против Макниза — ничего не попишешь. Свидетель еще понадобится мне позже. К тому же, если Макниз выкрутится на этот раз, мы его ущучим в следующий. Он рецидивист. Такие рано или поздно попадаются. Вы, наверное, знаете: девяносто пять процентов преступлений совершают пять процентов преступников. Макниз откосится к этим пяти процентам.

— То есть охотники правы — тут настоящая ведьма?

— Совершенно верно. Пойдемте.

Отец Кэролайн поджидал нас на ступеньках здания суда.

Кэролайн поцеловала его и заботливым материнским жестом стерла следы помады с его щеки.

— Спасибо, что ты нам помогаешь, — сказал Келли.

— Благодари не меня, а Эндрю Лауэри. Он прокурор, он у нас все решает. Раз ты с ним по телефону договорился — значит, быть по сему.

— Но ты же замолвила за меня словцо!

— Говоря по совести, я посоветовала ему отослать тебя домой.

— Ну ты даешь, дочка! Тоже мне помощница!

— Я не хочу, чтобы кто-то вмешивался в мое дело.

— Вы не правы, — сказал я. — То, что произошло у нас, не может нас не касаться.

— Здесь я координирую расследование, а вы бы могли прекрасным образом наблюдать за ним, не выезжая из своего города, шериф Трумэн! Но раз уж вам так не терпится быть в самой гуще следствия, по мне — Бога ради. Надеюсь, у вас есть на то веские причины. Так или иначе, прокурор Лауэри велел мне оказывать вам всяческую поддержку.

— «Прокурор Лауэри велел», — проворчал Келли. — Хорошенькие дела — моя дочь готова помогать мне лишь по указке сверху!

— Папа, не заводись! Я считала, что ты в отставке.

— Рано мне отставляться.

— В шестьдесят семь лет?!

— Шестьдесят шесть, да будет тебе известно!

— Все равно — возраст!

— Никакой это не возраст!

— Ладно, мир, — сказала Кэролайн, достала листок бумаги, что-то написала на нем и протянула записку отцу. Тот прочитал:

— «Мартин Гиттенс». Кто такой?

— Коп. Мистер Лауэри лично просил его помочь вам.

— Очень любезно со стороны Лауэри. А что за человек этот Гиттенс?

— Детектив. Говорят, он отлично знает Мишн-Флэтс. Он уже давно канючит, чтобы я официально подключила его к расследованию.

— Ты ему доверяешь?

— Папа, ты же сам всегда говоришь: «Доверяй всем…»

— Ну да, доверяй всем, а карты не показывай, — с довольной ухмылкой закончил Келли. — Молодец, дочка, не забыла мои уроки.

— Спасибо, мисс Келли, за доброе отношение, — сказал я.

Кэролайн грозно помахала пальцем перед моим лицом.

— Шериф Трумэн, если что случится с моим отцом — у-у! Он теперь на вашей ответственности!

— А если что-то случится со мной?

Она не удостоила меня ответом.

— Еще одно. Если что нароете — обещайте мне делиться всей информацией. Скроете что-либо от меня — даже самый-рассамый пустяк, — и наш договор лишается силы. Будете работать дальше на свой страх и риск, без нашей крыши. Так Лауэри сказал — я только передаю его слова.

— Договорились, — кивнул Келли.

— Ну, удачи вам. — Кэролайн снова чмокнула отца в щеку и снова большим пальцем стерла помаду с его щеки. — Надеюсь, вы двое — хорошая команда.

— Как Бэтмен и Робин, — усмехнулся Келли.

— Вот именно, — сказала Кэролайн и упорхнула.

13

Квартал Гроув-Парк состоял из шести уродливых многоэтажных домов желтого кирпича. Они были поставлены как попало, словно брошены небрежной гигантской рукой.

Мартина Гиттенса мы застали на крыше одного из этих домов — на корточках перед чернокожим парнем лет двадцати пяти, который сидел, прислонившись спиной к каменной трубе.

У парня был испуганный, затравленный вид.

— Я тебе не враг, — с отеческой улыбкой говорил Гиттенс. — Ты, Майкл, сам себя в угол загоняешь. Давай положим конец этой неприятной ситуации прямо сейчас. Скажи только слово — и гуляй. Ну, хочешь подумать? Думай. Я подожду в сторонке, чтоб тебя больше не смущать.

Поодаль переминались с ноги на ногу двое полицейских в штатском. Они с нетерпением ждали конца переговоров.

Но Гиттенс явно не спешил. Он встал и ленивой походкой направился к нам.

Мы поздоровались и обменялись рукопожатиями.

Мартин Гиттенс был мужчина средних лет. Не высокий и не низкий, не красивый и не урод. Словом, в толпе на такого внимание не обратишь. Однако он производил приятное впечатление открытого и улыбчивого человека — себе на уме, но на какой-то симпатичный, неопасный манер. И одет бесхитростно, под своего парня: куртка, под ней простенький свитерок, глаженые брюки цвета хаки и кроссовки. Не будь у него на поясе небольшой кобуры — вылитый бухгалтер или школьный завхоз, который вышел прогуляться в выходной день.

— Парнишка готов с нами сотрудничать, — пояснил Гиттенс, кивнув на молодого негра, который неподвижно подпирал дымовую трубу. — Вот-вот согласится сделать для нас контрольную закупку.

— Нам покуда вниз идти?

— Оставайтесь. Он у меня быстро дозреет. Вообще-то неплохой парень, раньше мне подкидывал информацию. Только вот оступился, бедолага. Я его сперва хорошенько пугнул, затем слегка приласкал. А теперь пусть немного подумает. Вы сами знаете всю эту механику, всю эту игру-муру.

В этот момент парень позвал Гиттенса.

— Нет, не выйдет, — сказал он. — Я не могу.

Гиттенс вернулся к нему.

— Ладно, Майкл, без проблем. Как ты скажешь, так и будет.

— И что теперь?

— Теперь я обязан доложить прокурору — поглядим, что там решат. Думаю, посадят. Правда, сперва промаринуют в камере несколько недель. У них дел невпроворот — до мелкой рыбешки вроде тебя не сразу руки доходят.

— Врешь, командир! — заявил парень. — Не могут они меня засадить.

Гиттенс доброжелательно повздыхал.

— Ну, так как со мной? — спросил парень.

— Пойми, от меня ничего не зависит. Закон есть закон. Ты сам решаешь — сесть за решетку или договориться по-хорошему. Я не твой адвокат, ты на мой совет можешь и наплевать.

— Тут, на крыше, адвоката нету. Вы мне скажите, как поступить.

Гиттенс присел на колени рядом с парнем.

— Слушай, я тебе даю шанс, потому что ты его достоин. По-моему, Майкл, в тюрьме тебе не место. Но я из-за тебя своей работой рисковать не стану, понимаешь? Я не могу отпустить тебя на все четыре стороны только потому, что ты замечательный парень и я верю в тебя. Чтобы я тебя мог отпустить, мне от тебя что-то взамен нужно. Ты — мне, я — тебе. Закон жизни.

— В какую кутузку меня упекут? В Уолпол?

— Нет, бери выше. В Конкорд.

— А как в конкордской тюрьме?

— Как, как!.. Будто сам не знаешь, как в тюрьме. Хреново.

— Не могу понять, как меня угораздило… Ей-богу, никогда не мечтал в такое дерьмо влипнуть. Пропасть из-за грошового пакетика наркоты!

— Извини, дружок, шестнадцать грамм чистейшего — это не грошовый пакетик!

— Я его что — взвешивал? Да и не мой он!

— Ага, я тебе его в карман сунул. Хватит вилять! Будь мужчиной. Влип — так имей мужество принять ответственность.

— Мне просто дали на хранение.

— Хранение, продажа — один черт. В любом случае состав преступления. Шестнадцать грамм есть шестнадцать грамм. Тянет на три хороших года.

Парень скорчил кислую физиономию. Ему было не до лекций.

— Майкл, попробуй выскочить из этого дерьма, пока не поздно. Я тебя поддержу. Если все повернется как надо, тебя вообще могут выпустить.

— А если нет?

— Тогда три года без права досрочного освобождения. А ты как думал? У нас, дружок, война наркотикам объявлена, не слыхал?

— У меня двое детишек, Гиттенс. Я не могу оставить их на три года. Я их и на три дня оставить не могу! У тебя есть дети, Гиттенс?

— Есть.

— Ну тогда ты меня поймешь.

— Я же тебе предлагаю выход, а ты упираешься.

— Ага, выход. Ногами вперед.

— Я тебе обещаю — они ничего не узнают и тебя никогда не достанут.

— Узнают, узнают! От них ничего не скроешь!

— Откуда? Твое имя не будет указано ни в одном из протоколов. Клянусь. Ты меня знаешь, разве я когда тебя обманывал?

— Они пронюхают. Сто процентов.

— Если мы с тобой сделаем все правильно, ни одна собака не проведает.

Парень тяжело вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Но только в последний раз. Я этим дерьмом сыт по горло.

— Хорошо, Майкл, в последний раз.

— После этого я соскакиваю. И чтоб ты меня больше не дергал! Ни по какому поводу!

— Хорошо, без вопросов.

— А что прокурор скажет?

— Без него обойдемся. Пока я прокурору на стол бумагу на тебя не положил — никакого дела не существует. Так что единственное дело, которое мы сейчас имеем, — это дело между мной и тобой. А на меня можешь положиться, я тебя не продам.

— Не врешь?

— Не вру. Прокурор твоего имени никогда не услышит.

— Только заруби себе на носу — в последний раз.

Гиттенс кивнул:

— Ладно. А теперь вставай, выворачивай карманы — сам знаешь всю процедуру-дуру.

Гиттенс подозвал одного из детективов в штатском — быть свидетелем при обыске. Те лениво подошли. Таким образом — для будущего протокола — был зафиксирован факт, что Майкл не имел при себе ни денег, ни наркотиков. Затем Гиттенс вынул две двадцатки, записал себе в блокнот их номера и передал их Майклу.

— Купишь один «нокаут» — понял? — сказал Гиттенс. — Ни на что другое не соглашайся. Нам нужен только «нокаут». И сделай так, чтоб деньги от тебя взял непосредственно Верис. Это такой верзила в красной рубахе, который…

— Да знаю я его, знаю.

— Хорошо, Майкл, с Богом. Мы за тобой внимательно наблюдаем.

Затем Гиттенс повернулся ко мне и Келли.

— Ну, спектакль начинается. Занимайте лучшие места.

Мы легли у кромки крыши и стали смотреть вниз. У Гиттенса с собой был бинокль.

Отсюда хорошо просматривался Эхо-парк. Как и все в Мишн-Флэтс, Эхо-парк никак не соответствовал своему громкому названию. Не было никаких поросших травой и кустарниками холмистых склонов, никаких живописных рощиц, где могло бы гулять эхо. Грязный замусоренный сквер с десятком-другим деревьев, с разбитыми скамейками и загаженным фонтаном в центре.

Ничего особенного я не заметил. По парку слонялись пять-шесть молодых бездельников. Изредка его пересекал кто-нибудь быстрой походкой — чтобы сократить путь с улицы на улицу. Словом, безжизненное место. Мне было ясно, что сегодня никакой торговли тут не происходит.

— А что такое «нокаут»? — спросил я.

— Героин с какой-то дрянью, — пояснил Гиттенс. — В последние недели на этот «нокаут» мода. Одного парнишку уже нокаутировал насмерть.

— Послушайте, неужели в Эхо-парке действительно торгуют наркотой? — спросил я. — Ведь тут все как на ладошке, со всех сторон видно! Странное место для тайных сделок!

Гиттенс улыбнулся моей наивности.

— Именно потому и выбрано, — сказал он. — Все как на ладошке, со всех сторон видно! Значит, полиция не сможет выскочить из-за куста или из-за угла. А то, что мы видим процесс купли-продажи и при желании можем даже заснять — это ничего не значит. Суду нужны материальные улики — наркотики или меченые деньги в кармане. Значит, мы должны поймать на горячем. А пока мы на подходе, их ребята, стоящие на шухере за три квартала с каждой стороны, уже пересвистнулись по цепочке — и все благополучно выброшено. «Это чье?» «Без понятия». Так и уезжаешь несолоно хлебавши.

Тут в ближний от нас угол парка вступила женщина средних лет. Темнокожая, болезненно тощая, в пестром платье. Она поздоровалась с одним из парней, слоняющихся по парку. Парень с веселой улыбкой приветствовал ее. Он был настолько рад ее видеть, что пожал ей руку, а потом и обнял.

— Этот лоботряс — «встречающий», — пояснил Гиттенс. — Его работа — направлять клиентов. Он болтается у входа в парк. Если видит по глазам, что человек не случайный прохожий, то спрашивает его: «Что ищешь, дружище?» Он же должен производить отсев: угадывать, кто из полиции, кто подсадная утка, кто досужий любопытный. Того, кто не вызвал его подозрений, или давнего знакомого он направляет дальше — сесть на одну из скамеек. Сам он особым свистом оповещает других о клиенте.

Тощая негритянка в пестром платье действительно прошла дальше и села на скамейку, на которой уже сидел широкоплечий атлетического вида темнокожий парень в красной рубахе.

Гиттенс продолжал комментировать:

— А тот, к кому она подсела, диспетчер. Джун Верис собственной персоной. Парень из шайки Брекстона. И его личный друг с малых лет.

Джун Верис сидел выше покупательницы — на спинке скамейки.

Он перебросился с женщиной несколькими фразами. Она сунула правую руку себе в карман. Затем произошло то, что с расстояния выглядело как рукопожатие.

— Все, деньги у Вериса, — сказал Гиттенс.

Джун Верис встал и вразвалочку пошел прочь.

Через полминуты в сторону женщины, которая осталась сидеть на скамейке, направился третий парень из тех, что ошивались в парке. Он двигался особенной, модной среди приблатненных пританцовывающе-прыгающей походкой — такая враз не появится, ее нужно тренировать перед витринами магазинов.

— А это «подающий», — пояснил Гиттенс.

«Подающий», проходя мимо скамейки, что-то небрежно бросил в мусорный ящик.

Еще через полминуты женщина забрала из мусорного ящика то, что туда было брошено, и с просветленным лицом заспешила прочь из парка. К этому моменту поблизости никого из троицы, работавшей с ней, уже не было. Они разлетелись по дальним углам парка.

— «Подавать» — самая опасная работа, — сказал Гиттенс. — Он единственный прикасается к товару, сводя до минимума риск для остальных. Если мы схватим «встречающего» или диспетчера, нам им нечего предъявить. Тут может помочь лишь информатор или работающий под прикрытием полицейский. А «подающий» имеет при себе наркотик, то есть улику. Чем больше он при себе имеет, тем больший срок грозит. Поэтому доз у него минимум. Продал — идет на «кухню», которая обычно находится в квартире неподалеку, там пополняет запас и идет работать дальше. Эти «кухни» мы более или менее регулярно вычисляем и прикрываем. Но стоит одну прихлопнуть, как открывается новая. Дурацкая бесконечная игра.

— А какова роль Брекстона? — спросил я.

— Он мозг всего предприятия. Всем руководит-заправляет. Очень толковый парень. Повернись жизнь иначе, запросто окончил бы гарвардскую школу бизнеса и стал бы отличным менеджером. А так — вот эта смердятина. Правда, организованная по высшему классу.

— Очень толковый… убийца, — сказал я.

— Убийца не убийца, а менеджер от Бога, — усмехнулся Гиттенс.

И тут появился наш парень — Майкл. Я взял у Гиттенса бинокль.

Теперь мне все было понятно и без объяснений Гиттенса.

«Встречающий» подошел к Майклу на краю парка. Никаких улыбок или объятий. То ли лично его не знал, то ли заподозрил что. Так или иначе, их беседа затянулась на минуту-другую. В итоге наша «шестерка» усыпила бдительность «встречающего», и тот пропустил Майкла дальше.

Майкл сел рядом с Верисом — и Верис, именно Верис, как Гиттенсу и хотелось, принял от Майкла две двадцатки, номера которых имелись в записной книжке Гиттенса.

Сразу же после этого Верис подхватился и пошел прочь. Через некоторое время мимо скамейки прошел-протанцевал «подающий» и бросил пакетик в мусорный ящик.

Через минуту Майкл вышел из парка.

— Еще один удовлетворенный клиент, — сказал со смехом Гиттенс.

Через несколько минут Майкл появился у нас на крыше.

Он вывернул карманы. Денег при нем уже не было, а был полиэтиленовый пакетик. Таким образом, «контрольная покупка» свершилась.

На пакетике стоял штамп — красная боксерская перчатка. «Нокаут»!

— Давай, Мартин, командуй начало, — сказал один из копов в штатском. — Пора брать.

— Нет! — решительно отрезал Гиттенс.

— Да чего тянуть-то? Надо брать!

— Я сказал — нет!

И мы стали ждать.

Спустя минут двадцать — двадцать пять и тремя-четырьмя клиентами позже Гиттенс наконец скомандовал в передатчик:

— Начали, ребята!

К этому моменту совершили столько сделок, что уже трудно было вычислить, кто из клиентов сработал на полицию. Майкл мог спать относительно спокойно.

Через несколько секунд в парке начался хаос. Со всех сторон тормозили машины, из которых выскакивали полицейские в штатском. Продавцы наркотиков бросились врассыпную. Кто куда бежал и кто за кем гнался — понять сверху было невозможно.

В итоге Верис скрылся. Операция провалилась.

Теперь, вспоминая тот день, я уверен — операция была обречена на провал, и Гиттенс об этом знал. Он не просто знал, что Верис безнаказанно смоется, он Вериса скорее всего сам и предупредил.

Однако в мою память запало честное поведение Гиттенса по отношению к информатору. Он его не продал. Он сделал все, чтобы его защитить.

Многое Гиттенсу можно поставить в упрек. Но своих информаторов он защищал — это факт.

Ту смешную беготню в парке я часто вспоминаю. Было весело наблюдать за переполохом — с высоты, в бинокль.

Я помню, как я улыбался во все лицо.

В следующие дни мне мало придется улыбаться.

Совсем мало.

* * *

После того как наркоторговля была временно — до отъезда полиции — прикрыта, мы втроем — Гиттенс, Келли и я — присели на лавочке в Эхо-парке, и Гиттенс прочел нам маленькую лекцию про Мишн-Флэтс.

В его голосе не было превосходства, не было учительской нотки. Он просто делился с коллегами информацией. Конечно, он гордился своей информированностью, но было очевидно — он по натуре человек нехвастливый.

— Вопрос не в том, кто убил Данцигера; любой в Мишн-Флэтс знает, кто его убил. Проблема в том, как это знание реализовать. Никто в Мишн-Флэтс даже беседовать про Харолда Брекстона не станет. А уж чтобы давать против него или против его ребят показания в суде — такое и представить невозможно!

Говоря по совести, я не понимаю, что затевал Данцигер. Обвинение, которое он выдвинул против Макниза, гроша ломаного не стоило. Расскажу коротко суть. Рей Ратлефф работал у Брекстона «подающим». В один прекрасный день он заныкал небольшую партию наркотиков — не отдал деньги от продажи. Возможно, сам эти наркотики употребил — он наркоман со стажем. Так или иначе, он заявил: извините, ребята, ваш товар у меня украли. Вообще-то Рей — неплохой парень, жаль, что пристрастился к наркотикам. Нет силы воли вырваться из замкнутого круга. Харолд Брекстон напрасно использовал его как «подающего». «Подающий», который сам колется, рано или поздно создаст неприятности работодателю.

Рей исчез, залег на дно. Глупость невероятная. По законам этого мира на невыплаченный долг нарастают сумасшедшие проценты. Словом, Брекстон должен был как-то реагировать на выходку Ратлеффа. Одному «подающему» спустит с рук — другие начнут шалить. Так что он обязан был вытряхнуть этот долг — чтобы не потерять лицо.

Тогда он послал Макниза найти Ратлеффа и разобраться с ним. Тоже не совсем удачное решение. Макниз — парень взрывной, костолом. Он убивал людей за меньшую провинность, чем уклонение от выплаты долга. А Рей — парень безобидный, робкий. Будь у него деньги, он бы непременно заплатил. Просто каждый добытый доллар он тут же тратил на зелье — слабый характер. Посылать по его душу парня вроде Макниза — все равно что против кролика танк снарядить. Хотя мысль Брекстона я понимаю — Макниз кого хочешь до смерти напугает. Макниз Рея нашел, пугнул как следует, но тот, хоть в штаны и наложил, денег, естественно, «родить» не сумел.

Короче, кончилось тем, что Макниз застукал Рея на перекрестке в старенькой «джетте». Эта машина была единственной собственностью Ратлеффа. Рей остановился у светофора. Макниз подскочил к открытому окну, приставил Рею пистолет к уху и конфисковал машину.

Разумеется, это преступление.

Но, поймите сами, Рей действительно не вернул долг. И ему, считай, крупно повезло, что Макниз не завелся и не пришил его. Так что я на месте Ратлеффа только радовался бы такому концу. Без машины, зато живой остался, и вся история позади — больше прятаться не надо. Ратлеффу следовало плюнуть и забыть. А он вместо этого затаил злобу.

Очевидно, именно тогда на него и насел Данцигер. Уж не знаю, как и чем он его уломал, но Ратлефф согласился дать показания против Макниза. Вещь в наших краях неслыханная! Однако я ума не приложу, зачем Данцигер всю эту бодягу раскручивал! Я, уж поверьте мне, Боба Данцигера любил — мы с ним когда-то работали в отделе спецрасследований. Но при всем моем уважении я эту глупость не понимаю: никакой состав присяжных в этом городе не засадит человека, если единственный свидетель в деле — отпетый наркоман плюс «подающий». Мало ли что парень наговорит! Представляю Ратлеффа в зале суда — его к стулу пришлось бы привязывать, чтобы он со страху не падал. Словом, присяжные на показания такого обалдуя, как Ратлефф, ни за что не клюнут! Я больше скажу: подобный процесс Данцигер даже в Китае не выиграл бы, а там, сами знаете, между судом и расправой разница в полмизинца.

После того как он с Данцигером сговорился, Ратлефф исчез, снова залег на дно, теперь уже всерьез. Это предсказуемый шаг. Ребята Брекстона неделями искали Ратлеффа — без результата. И Макниз начал нервничать: конечно, адвокат уверяет, что все будет в порядке, однако чего только в жизни не бывает — присяжные могут купиться на рассказ Ратлеффа. Ведь он будет говорить, черт возьми, правду. Поэтому мо́лодцы Брекстона удвоили усердие. Одновременно и полиция искала Ратлеффа — чтобы с гарантией иметь его в день суда. Словом, все его искали, и никто найти не мог.

В итоге вышло так: суд на носу, а ребята Брекстона так и не нашли и не прищучили свидетеля. Запахло порохом. Требовалось срочно что-то предпринимать, чтобы суд не состоялся. Брекстон не хотел рисковать. Во-первых, надо поддерживать репутацию человека, который своих товарищей не сдает. Во-вторых, есть тайная мысль: если Макниз увидит, что его дела плохи, он ведь может начать «петь», чтобы спасти собственную шкуру. И тогда Брекстон от растерянности сделал глупость: узнал, что Данцигер поехал в Мэн, рванул за прокурором и расправился с ним. Я не утверждаю, что именно он спустил курок, но приказ уничтожить Данцигера исходил, вне сомнения, от главаря.

— Откуда вам все это известно? — спросил я.

— Шериф Трумэн, тут про это каждая собака знает. В Мишн-Флэтс секретов не бывает. Половина здешних в курсе. Да только все, как обычно, помалкивают. Все шито-крыто. Доказательств — никаких.

Келли неодобрительно нахмурился. Словно хотел сказать: что ты мне слухи скармливаешь? А может, не только речи Гиттенса были ему не по душе, но и сам Гиттенс не внушал доверия.

Я слушал Гиттенса во все уши. Доказательства доказательствами, но Гиттенс для нас важен другим — он инсайдер, он знает Мишн-Флэтс изнутри. Поэтому для нас он может стать отмычкой в чужой и замкнутый мир.

— И где сейчас этот Рей Ратлефф? — спросил Келли.

— А черт его знает. Полиция нацелена на поиски Брекстона. Ни о чем другом никто и не думает. Кому сейчас нужен Рей Ратлефф — ведь не он убил прокурора Данцигера!

— Но вы-то его найти можете?

Гиттенс неопределенно пожал плечами:

— Поискать можно. У меня есть друзья.

Друзья? М-да, не знаешь, что и думать про этого Гиттенса! Все у него в друзьях!

Если теория Келли насчет того, что полицейские бывают двух сортов — одни работают с людьми больше кулаком, другие — языком, то Гиттенс — типичный представитель второго сорта.

Вопрос в одном: насколько разговоры Гиттенса — всего лишь разговоры? Словом, не трепач ли он?

Мы с Келли переглянулись. «Почему бы и не попробовать?»

14

В полицейской машине голоса в переговорном устройстве — естественный звуковой фон.

Чем больше город, тем сумбурнее радиошум.

Гиттенс и Келли за годы работы научились пропускать мимо ушей все несущественное и мгновенно выхватывать из хаоса важную для себя информацию.

А меня переплетение голосов постоянно напрягало — я машинально норовил вычленить что-то, разобраться, о чем речь, где важное, где просто треп от скуки.

— Мы куда едем-то? — спросил я Гиттенса.

— Туда, где Рей обычно ошивается. В здешний молодежный клуб.

Мы ехали по южной части Мишн-авеню. Меня по-прежнему поражала реакция прохожих. Все они провожали нашу машину враждебными взглядами.

Трое белых в «краун Виктория» — это уже подозрительно.

Похоже, в Мишн-Флэтс любой белый вызывал нездоровый интерес.

Расовое напряжение чувствовалось в атмосфере.

Гиттенс припарковал машину у въезда в обширную индустриальную зону. На воротах красовалась огромная надпись:

БОСТОНСКИЙ ЦЕНТР ПЕРЕРАБОТКИ МУСОРА

Высоченная металлическая ограда с колючей проволокой. Три огромных цеха и еще несколько уродливых строений непонятного назначения.

В самый большой из цехов ползла широкая лента конвейера, полная пластиковых бутылок и контейнеров — внутри их превращали в крошку.

На территории вне цехов — ни единого живого существа. Казалось, предприятие, будто огромный робот, работало само по себе.

— Вот он, здешний молодежный клуб, — сказал Гиттенс и хохотнул.

Мы прошли через ворота. Однако направились не к цехам, а вдоль ограды — к самым дальним строениям.

Гиттенс уверенно вел между рассортированными горами мусора — здесь газеты, там металлолом, еще дальше пластик. Нашей целью был стоявший на самом отшибе огромный мусоросборник высотой с четырехэтажный дом. Мы прошли через узкую щель между оградой и мусоросборником и оказались на обратной стороне бетонного куба. Я ломал голову, какого черта Гиттенс притащил нас сюда.

— Погодите, я первый зайду, — прошептал Гиттенс.

— Куда зайдете? — удивленно спросил я — тоже шепотом.

Гиттенс только рукой махнул — дескать, ждите.

Он отодвинул приваленную к стене ржавую кровать, за которой оказалась закрытая занавеской дыра. И исчез за занавеской.

Голоса внутри.

Через минуту Гиттенс появился опять.

— За мной! Внутри, конечно, не дворец, но и не так погано, как вы думаете.

Мы с Келли переглянулись.

— После вас, — сказал я.

Внутри мусоросборника царила кромешная тьма. Вонь стояла невыносимая — букет из запаха разлагающихся отбросов, мочи и чего-то горелого.

Секунд через десять мои глаза привыкли к темноте и стали различать какие-то контуры. Очевидно, где-то далеко вверху был источник слабого света.

В центре помещения красовался перевернутый намоточный барабан для кабеля.

Возле этого «стола» стояли два ветхих стула.

На «столе» была горелка, рядом с ней лежали шприцы, бумажные и пластиковые пакетики, развернутые куски фольги.

Знакомый по фильмам наркоманский натюрморт.

На одних пакетиках я мог различить чернильный штамп — черная собачка. На других — красная боксерская перчатка. Собачка — это, понятно, «Черный пес». А красная перчатка — «Нокаут».

Судя по количеству «Черного пса» и «Нокаута», эти два наркотика были чем-то вроде кока-колы и пепси-колы наркоманского подполья Мишн-Флэтс. Дешевые суррогаты для тех, кто не в состоянии позволить себе чистый героин или кокаин.

В Версале, конечно, покуривают марихуану, не по прямому назначению употребляют аптечные таблетки и пьют как сапожники. А старшеклассников изредка застукивают на употреблении кокаина. Ходят даже слухи, что Джо Грассо, водитель-дальнобойщик, который совершает регулярные рейсы по маршруту Монреаль — Флорида, устроил из своего дома на Пост-роуд настоящий вертеп, где всякий может разжиться не только «травкой», но и чем позабористей. Однако за отсутствием улик не было никакой возможности провести обыск в доме Джо Грассо — и слухи так и оставались слухами.

Это я к тому, что до сих пор воочию мне никогда не приходилось видеть настоящее наркоманское логово.

Гиттенс подошел к столу, машинально перебрал пакетики и рассеянно сунул один, с красной боксерской перчаткой, себе в карман. Было ясно — учинять обыск и кого-то арестовывать он не намерен. Сейчас не это для него главное.

В глубине помещения раздался не то стон, не то хмык.

Я вздрогнул и невольно шагнул назад. Напрягая зрение, я различил в дальнем конце на полу три-четыре человеческие фигуры. Они лежали плотно, почти сливаясь в одну массу.

— Господи помилуй! — воскликнул я.

— Эй, ребятки, это мой прибор! — донеслось из дальнего угла.

Гиттенс молча показал мне на шприц на столе — дескать, это они называют «прибор».

— Братишка, твой прибор никто не трогает! — сказал он громко.

Келли, который брезгливо ежился рядом со мной, как кот на грязной мостовой, разглядывал «пиршественный стол» наркоманов.

Тем временем Гиттенс прошел к лежащим на полу людям.

— Все в порядке, — приговаривал он, надевая резиновые перчатки, — все путем.

Наклонившись, он потряс за плечо одну из фигур.

— Как себя чувствуешь, дружок?

Ноль реакции.

— Ну, очнись, дружок. Дай-ка я тебя разгляжу, кто ты такой. Покажи мне свое личико, спящая красавица! Братки, кто-нибудь из вас видел Рея Ратлеффа? А?

Он ворочал «братков» как бревна.

— Ага, — наконец сказал он, — я тебя знаю, ты Бобо. Вставай, Бобо, есть разговор!

Бобо только мычал и отпихивался.

— Вставай, Бобо, тихий час закончился!

Гиттенс взял парня под мышки и посадил, привалив спиной к чему-то большому и темному. Потом показал мне рукой на карман своей куртки. Я вытащил оттуда резиновые перчатки, надел их и помог Гиттенсу перетащить Бобо к столу, ближе к свету.

Бобо был тощий мужчина лет тридцати. Весил он не больше старушки — божьего одуванчика.

На Бобо были рабочие штаны и свитер, на голове кожаный рыбацкий картуз. Воняло от него так, что даже в этом малоароматном помещении его личный запах шибал в нос.

Мы усадили Бобо на один из стульев.

— Бобо, — сказал Гиттенс, — мы ищем Рея. Он нам позарез нужен.

Бобо что-то сердито ворчнул, и его голова опять упала на грудь. Я держал его за плечи, чтобы он не сполз со стула.

— Не прикидывайся! Ты же меня слышишь! Когда и где ты видел в последний раз Рея Ратлеффа?

Бобо наконец разлепил глаза.

— Ба! — сказал он. — Гиттенс!

— Бобо, когда и где ты видел в последний раз Рея Ратлеффа?

— Гиттенс, ты тут какими судьбами?

— Где Рей, мать твою!

— Не знаю я никакого Рея.

— Не капай мне на мозги. Говори, где Рей!

Бобо подумал, поводил головой.

— Ах, Р-е-е-ей! Так бы сразу и сказал! Где же он, Рей? Где этот сукин сын?

— Ну да, где?

— Нету Рея. Смылся сукин сын.

— Куда смылся?

— Он в этой самой, как ее… программе по защите этих самых… ну, которые свидетели.

— И что?

— Вот тебе и что. На ферме он теперь. Фермер, мать его.

— Бобо, ни в какую программу по защите свидетелей Рей не включен. Это туфта!

— Здрасьте! Я точно знаю — он в Коннектикуте. Фермер.

— Бобо, не вешай мне лапшу на уши. Рей даже слово «Коннектикут» может только в три приема произнести! А чтоб дотуда доехать!..

— Хватит попусту трепаться, — перебил Гиттенса Келли. — Разрешите мне с ним поговорить?

Гиттенс сделал широкий жест — дескать, чувствуйте себя как дома.

Бобо, стоило ему услышать голос Келли, нутром почувствовал перемену в ситуации. Он мигом стряхнул с себя сонливость, вскочил со стула и выставил перед собой кулаки.

— Сядь, козел! — приказал Келли.

Бобо не подчинился. И напрасно.

Келли сорвал деревянную полицейскую дубинку с пояса и с плеча огрел ею Бобо. Тот как подкошенный рухнул на пол.

— Ну вот, — спокойно произнес Келли, — теперь мы завоевали его внимание. Бен, подними-ка его обратно на стул. Детектив Гиттенс, можете продолжать допрос.

— Он мне яйца отбил! — орал Бобо, пока я втаскивал его на стул.

— Ну, Бобо, где же Рей? — медовым голосом спросил Гиттенс.

— Видел я его, видел! Гады!

— И давно видел?

— Вечер-другой назад. Он подвалил за пакетиком, стал канючить, жаловаться на жизнь.

— Ты ему продал пакетик?

— Дело шьешь?

— В котором часу он приходил?

— Я дневник не веду. Поздно. Я, помню, был в замоте.

— Он говорил, где сейчас кантуется?

— Нет.

— Он сюда пешком пришел или приехал?

— Приехал.

— На чем?

— Японская какая-то хреновина. «Шицу», кажется.

— «Шицу»?

— Ага, «шицу».

— Что ты мне мозги паришь! Какая такая «шицу»?

— Машина такая.

— Нет такой марки — «шицу».

— Чего вы меня терзаете! По мне, пусть нету — только он на ней приехал!

Гиттенс сердито хмыкнул.

— Какого цвета?

— Хрен ее знает. Коричневая. Или оранжевая. Гляделки у меня слабые.

— Значит, коричневая «шицу». И на том спасибо. Он был один?

— Ну ты даешь, Гиттенс. Я не компьютер, чтоб все помнить!

Гиттенс вздохнул, вытащил пачку долларов из кармана штанов и положил на стол две двадцатки.

— Надо вспомнить, дружок! Очень нужно.

— Не чувствую, что очень нужно.

Гиттенс добавил еще двадцатку.

— Бобо, я обязан найти Рея до того, как его найдет Брекстон.

— Я своего друга не продам. Мы с ним когда-то были вот так! — Бобо показал два пальца, плотно прижатых друг к другу. — Меня не купишь!

Гиттенс терпеливо покивал.

— Бобо, это останется между нами. Рей — покойник. Если Брекстон найдет его первым, твой старый друг Рей — покойник.

Бобо посмотрел на три двадцатки на столе, хмыкнул и сказал:

— У Рея есть сестра в Лоуэлле. Копы у нее уже были, только она заявила, что про Рея давно ничего не слышала. Не знаю ее имени. Она живет с Дейви Диасом. У которого «харлей». Рей может быть у нее.

Гиттенс кивнул — дескать, все понятно.

— Я сказал «может быть», Гиттенс. Я не говорил — «он у нее». Ясно?

— Ясно. Все в порядке, не дергайся.

После некоторого колебания Гиттенс положил на стол еще одну двадцатку.

— Гиттенс, ты уж смотри, найдешь Рея — помоги ему! Рей кругом чистый. Это прокурор затянул его в дерьмо. Надул ему всякое в уши — Рей и клюнул!

— Знаю, Бобо, знаю.

— Вы же видите, как тут закрутилось! Только на вас и надежда. Ради всего святого, вытащите Рея из этого дерьма.

* * *

— Гиттенс, вы отвалили этому придурку целых восемьдесят долларов!

— Парень неплохо заработал за каких-то пять минут!

— Откуда у вас деньги, чтобы так ими швыряться?

— Это денежки наркодельцов. Плохие парни финансируют следствие против самих себя. Разве это не справедливо? Да и вообще, не будь плохих парней, не нужны были бы и полицейские! Так что скажем плохим парням большое-пребольшое спасибо.

— Как эти деньги попадают к вам?

— Ах, Бен, когда ты занят ловлей наркоманов, по деньгам почти что ходишь. Проводишь рейд — и на «малине» всегда где-нибудь валяются пять-десять-двадцать тысяч долларов. И все наличные. В аккуратных пачечках, резиночкой перехвачены. Или берешь продавца на улице — опять же карманы набиты десятками-двадцатками. Ну и забираешь — без всяких там протоколов, без всякой головной боли.

— И что, никто не протестует, не требует назад?

— Смеешься! Что они могут против нас? Если наркодилер заявит в суде: «Они у меня отняли столько-то и столько-то», — ему ведь придется очень многое объяснять. Наличные, как правило, являются вещественной уликой. Попросил денежки обратно — значит, признал свою вину. Поэтому они помалкивают.

Мы мчались на полной скорости по шоссе номер I-93 в сторону Лоуэлла — деградирующего фабричного городка в сорока пяти минутах к северу от Бостона. Чтобы проще лавировать на забитой автомобилями дороге, Гиттенс включил мигалку.

Пока мы с Гиттенсом беседовали, Келли дремал на заднем сиденье.

— Да, можно только пожалеть, что в моем родном Версале такая тихая жизнь, — сказал я. — Пощипать некого. Но все эти конфискации, наверное, такая противная бумажная морока. Потом обратно получить на текущие расходы и отчитаться — опять же головная боль…

Гиттенс, ничего не говоря, покосился на меня.

— Но вы же… — растерянно пробормотал я.

— К чему глупые формальности? Берем без протокола, расходуем без квитанций. Иначе, вы правы, одна морока.

Возникла неловкая пауза. Точнее говоря, мне было неловко, а Гиттенсу за рулем — хоть бы хны.

— Сами видите, постоянно возникают непредвиденные расходы, — добродушно добавил Гиттенс. — С волками жить — по-волчьи выть.

* * *

Лоуэлл показался мне идеальным убежищем для Рея Ратлеффа: достаточно далеко от Бостона, чтобы о его местонахождении никто случайно не проведал, и в то же время достаточно близко от Бостона, если потребуется помощь кого-то из приятелей.

Но сам Лоуэлл произвел на меня гнетущее впечатление. В центре бывшие склады и цеха переделали в торговые ряды и музеи — город пытался «одиснейлендить» свое богатое индустриальное прошлое. Однако по мере удаления от этого веселеньких новаций город показывал свое истинное лицо — мрачные однообразные бывшие рабочие кварталы.

Шонесси-Гарден, где жила сестра Рея Ратлеффа, была застроена двухсемейными развалюшками. Перед нужным нам домом стояли «харлей» и «шицу» (на человеческом языке — «мицубиси»).

На звонок вышла высокая благообразная негритянка. Даром что в простеньком платье, она приветствовала нас церемонно, как знатная дама:

— Добрый день. Чем могу вам помочь, господа полицейские?

Изнутри несся собачий лай.

Гиттенс вежливо осведомился насчет Рея Ратлеффа.

— Вынуждена огорчить вас, — сказала негритянка. — Я уж и забыла, когда в последний раз видела Рея. Он у меня не частый гость.

Гиттенс испытующе посмотрел на нее — прикидывая, какую тактику избрать в данном случае.

— Вот что, — произнес он наконец, — скажите Рею, что приехал Мартин Гиттенс. Просто поговорить — ничего больше. Скажите ему только: «Мартин Гиттенс». Если Рея и после этого у вас в доме не будет, тогда я развернусь и уеду. Согласны?

Женщина молча попереминалась с ноги на ногу, потом исчезла в глубине дома.

Через несколько секунд вышел сам Рей Ратлефф, в тенниске и спортивных штанах. Ростом он был почти с Келли. На голове — начес из мелких завитков. На правом мускулистом предплечье страшный длинный ножевой шрам. На обеих руках исколотые вены. Один глаз и половина лба закрыты бинтами.

Из документов Данцигера я знал, что Рею тридцать два года. Но передо мной стоял пятидесятилетний старик.

— Гиттенс! — пробасил Рей.

— Привет, Рей, — добродушно приветствовал его Гиттенс. — Знал бы ты, сколько народа тебя разыскивает!

— Похоже, кое-кто меня нашел.

— На твое счастье, не кое-кто, а я.

— Да уж, радости выше крыши… Пришли арестовывать?

— Нет, с какой стати. Ты ведь ничего дурного не совершил.

Ратлефф кивнул — ваша правда.

— Если попросишь, я тебя, конечно, арестую, повод всегда сочиним. Посадим туда, где Брекстон тебя не достанет.

— Да пока что мне и тут хорошо.

— Нужно что-нибудь?

Ратлефф помахал руками.

— Нет, начальник, мне всего хватает.

— Рей, дело дерьмо.

— Вы обязаны доложить, где я нахожусь?

— Не миновать, — сказал Гиттенс. — Как твоя голова?

— Более или менее… И за что мне это все? Я ж ничего плохого не сделал!

— Знаю, Рей, знаю.

— Ничего ж плохого не сделал! — повторил Рей.

Гиттенс понимающе кивал.

Рей тупо уставился на каменное крыльцо и повторял как заклинание:

— Ничего ж плохого не сделал! Ничего ж никому плохого не сделал!

— Рей, — мягко прервал его Гиттенс, — мои друзья хотят задать тебе несколько вопросов. Оба расследуют убийство прокурора Данцигера.

— Мистер Ратлефф, — сказал Келли, — Джеральд Макниз или кто другой из парней Брекстона говорил с вами о том, что предстоящее судебное разбирательство по делу Макниза надо обязательно сорвать?

— Нет, никто со мной на эту тему не разговаривал. Я просто знал, чего они от меня хотят. Они хотели, чтобы я отказался от свидетельских показаний.

— Почему вы так уверены? Если с вами никто не разговаривал, если на вас никто не давил…

— Будто сами не знаете. У таких парней есть тысяча способов дать понять.

— И все-таки вы стояли на своем?

— Прокурор велел мне идти в суд и рассказать все как на духу.

— Но вы понимали, что вы на себя навлекаете? Вы понимали, что Брекстон этого не простит — и постарается не допустить?

— Все понимали. Данцигер тоже.

— Данцигер считал, что вы в опасности?

— Ну да.

— Каким же образом он сумел уговорить вас не отказываться от выступления в суде?

— У него было на меня дело. Я продал пакетик копу.

Гиттенс возмущенно хмыкнул.

— Один пакетик. Не смеши меня, Рей! Это тянет на несколько месяцев тюрьмы. С твоим опытом ты можешь отмотать такой срок, стоя на голове и поплевывая. Не может быть, чтоб ты наложил в штаны только потому, что тебе пообещали шесть месяцев за решеткой!

— Хотите верьте, хотите нет…

Тут в разговор вмешался я:

— Рей, скажи правду. Как оно было на самом деле?

Здоровый глаз Рея печально уставился на меня.

— Как оно было на самом деле? — повторил я.

— Не мог я в тюрьму, — ответил Ратлефф. — Некогда мне в тюрьме рассиживаться. К тому же Данцигер сказал, что ни в каком суде мне выступать не понадобится.

— Что-о? — так и вскинулся Гиттенс. — Что значит — в суде не понадобится? Расскажи-ка подробнее!

— Прокурор сказал, меня в суд не вызовут. Все в последний момент решится без меня. От меня нужно одно: продолжать делать вид, что я готов выступить в суде против Макниза.

Гиттенс присвистнул.

— Мать честная! Большой Мак собирался признать себя виновным? Ты мне эту байку хочешь скормить?

Ратлефф пожал плечами:

— Я рассказываю, как было. Прокурор сказал: делай вид до суда, а потом — гуляй, про пакетик, который ты копу продал, навеки забудем.

— Рей, ушам своим не верю. Такие типы, как Макниз, виновными себя не признают. Сам ведь знаешь!

Ратлефф опять пожал плечами — дескать, не знаю и знать не хочу.

Я снова встрял с вопросом:

— И ты Данцигеру поверил? Почему?

— Он сказал так: не отказывайся быть свидетелем, мне это нужно, чтобы расколоть Макниза. Я прокурору, конечно, сказал: такие, как Большой Мак, никого не продают и не раскалываются. А прокурор мне: не робей, я знаю, чем его дожать, у меня против него кое-что припасено.

— Что именно припасено? Данцигер говорил что-нибудь точнее?

— Больше ничего не знаю.

Мы все устало замолчали.

— Рей, — обронил Гиттенс, — а если Брекстон тебя опять найдет?

— Да плевал я на него. Пусть является. Хоть один, хоть со всей своей командой!

— Это несерьезно, Рей. Ты же понимаешь, что они с тобой сделают.

— Плевать! Я ни в чем не виновный. К тому же у меня букашка.

Мы все трое удивленно уставились на него. Что за букашка?

Ратлефф сделал жест, словно он вводит иглу в вену. Мы враз сообразили — СПИД.

— Да, у меня букашка. Поэтому некогда мне в тюрьме рассиживаться. И Брекстона бояться — жалко времени. Пусть приходит. Смерть смерти не боится.

15

Если существует рай для полицейских, он должен выглядеть как кафе «Коннотон».

Рай скромный, не высшей категории, но полицейским, возможно, другой и не положен.

Продолговатый вместительный зал, красивые дубовые панели. За бесконечно длинной стойкой несколько барменов в белых накрахмаленных сорочках с закатанными рукавами. Сорочку дополняет солидный черный галстук с массивной заколкой.

На стене огромный американский флаг.

А рядом еще больший флаг — ирландский триколор.

У стойки сесть нельзя — стульев нет, только металлическая штанга, на которую можно ногу поставить.

Когда мы втроем — Гиттенс, Келли и я — вернулись из Лоуэлла и примерно в половине восьмого зашли в «полицейский рай», он был полон — вдоль стойки стояло много-много мужчин. Стояли как пеликаны — задравши одну ногу.

Мы взяли по запотевшей бутылке «Роллин рока» и сели за столик в глубине зала.

— Сюда, считай, одни полицейские ходят, — сказал Гиттенс. И действительно, публика состояла почти на сто процентов из копов. Одни были в голубой униформе, другие в штатском, но в таких одинаковых ветровках и брюках, так что в их принадлежности к полиции можно было не сомневаться. Были тут полицейские пузатые и тощие, высокие и коротышки, с короткими усами, с пышными усами, с потрясающе огромными усами и совсем без усов. Одни имели вид громил — пакеты мышц. Другие были явно не слабаки, но выглядели изящней — и курсировали к бару и обратно выработанной походкой в стиле Джона Уэйна.

Не просидели мы и пары минут, как к нам стали подтягиваться знакомые Гиттенса. То один, то другой подходил пожать ему руку и перекинуться парой слов.

Многие и с Келли были знакомы, а кто его лично не знал, тот про него хотя бы слышал. Они были рады встретить живую полицейскую легенду. Кое-кто присаживался за наш столик, подтягивая стул из-за соседнего стола. Временами вокруг нас образовывалась группа из шести-восьми, а то и дюжины полицейских.

Атмосфера была фамильярно-дружественная, раскованная, и скоро даже я перестал ощущать себя чужаком и желторотым.

В какой-то момент разговор перескочил на Данцигера. Один розовощекий молодой парень в штатском спросил:

— Как продвигается расследование касательно Данцигера?

Возникла короткая напряженная пауза: прокурор, так сказать, двоюродный брат полицейского — и его убийство воспринимается болезненно всеми слугами закона.

— Да ничего пока что не слышно, — ответил Гиттенс. — Никто не хочет колоться.

— Свинство это, — сказал розовощекий в штатском. — Неслыханная наглость — пришить юриста! У нас тут, слава Богу, не какая-нибудь банановая республика, где прокуроров щелкают как куропаток!

— Ну да, у нас тут не Сицилия!

— Ничего, Брекстон все равно не заживется!

— С чего ты взял?

— Да этого зверюгу свои же скоро грохнут. Он всех уже достал!

— Твоими бы устами да мед пить! — насмешливо протянул единственный темнокожий полицейский за нашим столом.

— Ха! Вот посмотришь, я прав окажусь.

— А помните, как Брекстон скинул Джемила Саггса с крыши?

— Эта история уже с бородой.

— Ну не так уж давно это и было. Кажется, в девяносто втором. Или в девяносто третьем.

— Кто такой был этот Джемил Саггс? — спросил я. Один из полицейских охотно просветил меня:

— Саггс изнасиловал маленькую девочку в квартале Гроув-Парк. Как, бишь, ее звали? Фамилия Уэллс. А имя… кто помнит?

— Какое-то африканское.

— Никита?

— Никиша.

— Точно, Никиша Уэллс. Семь лет пацанке было. Саггс ее изнасиловал и скинул с крыши — чтобы она его не заложила. А через несколько дней кто-то сбросил с той же крыши самого Саггса. По слухам, Брекстон лично.

— Вот это я называю мелкое убийство, — хохотнул один из копов. — Наказать скромным денежным штрафом — долларов этак сто, не больше.

— А впрочем, это одни слухи. Может, зря народ на Брекстона грешит.

— Надо было лучше расследовать это дело, — сказал все тот же зубоскал. — Если Брекстон и впрямь порешил ублюдка Саггса — надо было Брекстону медаль на грудь!

— А ты что думаешь, Гиттенс?

— Я точно знаю, что Саггса казнил Брекстон, — сказал Гиттенс.

Он заявил это настолько уверенно, что все кругом замолчали. Произведя нужный эффект и выдержав паузу, Гиттенс продолжил:

— Да, Саггса казнил именно Харолд. Он мне сам в этом признался.

— Харолд?! Ну ты, Гиттенс, молоток! Брекстон для тебя уже просто Харолд. С каких это пор вы с ним побратались?

— Не цепляйся к словам!

— Ты что, и впрямь с Брекстоном лично знаком?

— Знаком! Ха! Да я его еще мальчишкой знал. Я в то время как раз трудными подростками занимался.

— Отпад! И чего же ты его не засадил — за Саггса? Раз уж он сам трубил об этом на всех углах.

— На всех углах он не трубил. Он только мне сказал. А засадить его… Смешные вы, ребята, такого, как Брекстон, хрен посадишь, пока он сам сесть не захочет.

Речь Гиттенса произвела маленький фурор.

Друзья-приятели реагировали на его слова по-разному.

Одним претила претензия на почти что дружбу с матерым рецидивистом. Другие, наоборот, смотрели на него с почтением — коллега прошел огонь, воду и медные трубы и с самим Брекстоном на дружеской ноге!

Третьи улыбались про себя: заливает Гиттенс, цену себе набивает!

Так или иначе, но всеобщее любопытство Мартин Гиттенс возбудил. Что-что, а любопытство он возбуждать умел — этого у него не отнимешь!

— Говори что хочешь, — сказал один из полицейских постарше, — только не называй при мне Брекстона Харолдом. Меня с души воротит от такого панибратства.

— Если ты, Гиттенс, так хорошо Брекстона знаешь, скажи вот этому парню из Мэна, чтоб он к Брекстону на пушечный выстрел не приближался. А то влипнет по молодости-глупости.

«Парень из Мэна» — это про меня. Что я из какого-то там Версаля — все сразу забыли. А штат Мэн — запомнили.

Гиттенс ободряюще улыбнулся мне. Дескать, не робей, я не дам тебя заклевать.

— Да, с Брекстоном шутки плохи, — сказал Гиттенс. — Он парень с головой, поверьте мне на слово. Среди этой публики он единственный по-настоящему умный. Еще старшеклассником он сколотил свою первую команду — их в народе звали «ребята на горячих тачках». Теперь все его одногодки хвастаются, что были теми самыми «ребятами на горячих тачках». На самом деле в шайке было шесть-семь парней, не больше. А заправлял всем Брекстон.

— Что значит — «ребята на горячих тачках»? — спросил я.

— А ты сообрази: что такое «горячая тачка»?

— Украденная машина?

— Умница! И эти ребятки были виртуозами своего дела. Машины угоняли пачками. В одну ночь побили рекорд — пятьдесят машин угнали в Дорчестере. Пятьдесят! И ни разу ни один из них не сел за свои подвиги. Ловили — а наутро выпускали. Неизменно находился какой-нибудь юридический крючок, и ребята выходили сухими из воды. Нас тогда мутило от злости. Опять ловить — и опять выпускать. Маразм.

— А с несовершеннолетними всегда такая мутота. Цацкаются с ними, пока не вырастают закоренелые преступники.

Другой полицейский горячо возразил:

— Если каждого парнишку сажать за украденную машину!.. Вспомни себя — что мы по молодости только не делали! А выросли нормальными людьми.

— Может, ты и угонял тачки по молодости, а меня Бог миловал. Что ты мне ни говори, а я буду на своем стоять: каждого пацана, пойманного с поличным, надо сажать. Урок. Чтоб не повадно было. А чему мы их учим? Что можно вывернуться. Сегодня украденная машина сошла с рук, а завтра и что похуже!

— Сажай их, не сажай — эти ребятишки, похоже, рождаются со стальными яйцами. Их ничем не проймешь.

После короткой паузы розовощекий молодой полицейский сказал:

— У меня, Гиттенс, не идет из головы твой разговор с Брекстоном. Если он тебе признался в убийстве Саггса, отчего ты его не дожал? Признание есть — можно прищучить.

— Да, Гиттенс, при всей двусмысленности того дела с Саггсом защищать убийцу — не дело!

Гиттенс опять выдержал актерскую паузу.

— А я доложил о его признании, — наконец сказал он. — Да только прокурор послал меня куда подальше: что Брекстон мне в разговоре один на один сказал — это не доказательство. Письменное признание он не даст. А других улик против него нет. Стало быть, нечего и волну гнать. У меня лично сложилось впечатление, что прокуратура просто не хотела связываться.

Воцарилось задумчивое молчание.

Потом один из полицейских произнес:

— Если бы прокурор Эндрю Лауэри был парень покруче, он бы с этим Брекстоном и его ватагой давно бы одним махом покончил.

Остальные насмешливо зашумели.

— Нет, я серьезно, — продолжал тот же полицейский. — Надо предложить Брекстону личную амнистию: если он сдаст всех своих, то мы его на все четыре стороны отпустим. Даже поможем сменить фамилию и лицо и навсегда исчезнуть. ФБР умеет проделывать такие фокусы.

— Чушь порешь. Брекстон своих ни за что не продаст!

— Просто Лауэри подхода к нему не ищет. Оно и понятно: Лауэри темнокожий, Брекстон темнокожий. Если они сговорятся, у Лауэри будет бледный вид перед новыми прокурорскими выборами — все станут говорить: ага, черная рука черную руку моет. Поэтому Лауэри и позволит Брекстону куролесить дальше.

— Странное у тебя представление о законе. Отпусти убийцу, чтобы посадить десяток убийц… В какой такой академии этому учат?

— Не знаю. По-моему, настоящий прокурор таких Брекстонов обязан обезвреживать — не мытьем так катаньем. Подкупить, опутать — по мне, делай что угодно, лишь бы этот дьявол навеки сгинул из Мишн-Флэтс.

— Пустые разговоры. Брекстон своих не продаст, — убежденно заявил пузатый коп, сидевший рядом со мной.

Гиттенс загадочно сбочил голову.

Словно хотел сказать: как знать, как знать…

Много позже я узнал, что в офисе Гиттенса над его столом висит фотография Никиши Уэллс — той самой семилетней девочки, которую изнасиловал и сбросил с крыши негодяй по фамилии Саггс.

На фото — весело смеющаяся девочка в красной юбочке и белой блузке, две косички забавно торчком.

Я спросил Гиттенса, почему он сохранил этот снимок и повесил на самом видном месте.

Он ответил, что хорошо знал родителей Никиши и ее саму. А фотографию повесил — «чтоб всегда помнить, для кого мы работаем».

Тогда мне это показалось исчерпывающим объяснением.

Теперь, задним числом, я жалею, что мне не пришло в голову углубить этот вопрос и настоять на менее общем ответе.

Мне бы уже тогда спросить его прямо: скажите на полном серьезе, как вы оцениваете то, что Брекстон расправился лично с убийцей Никиши?

Было бы очень интересно услышать ответ Гиттенса — разумеется, если бы он ответил на полном серьезе и откровенно.

16

На следующее утро, не совсем свежий после шумного пивного вечера в кафе «Коннотон», я направился в отдел спецрасследований бостонской прокуратуры.

Келли отказался меня сопровождать — сослался на какие-то таинственные личные дела. Я не стал его расспрашивать. Было ясно, что он не расположен посвящать меня в свои секреты.

Отдел спецрасследований находится в безликой многоэтажной коробке из стекла и бетона — такие строили пачками в семидесятые годы. Сама прокуратура в другом месте — в старинном здании суда.

Думая об отделе спецрасследований огромного города, вы представляете себе, очевидно, что-то вроде особенно большого и особенно оживленного полицейского участка: масса столов, озабоченные люди снуют туда-сюда, звонят телефоны, стрекочут пишущие машинки, полицейские ведут парней в наручниках, кто-то срывается с места и, на ходу надевая куртку, бежит к выходу…

На самом деле отдел спецрасследований больше похож на бухгалтерскую контору. Кстати, на том же третьем этаже, где отдел спецрасследований, действительно помещаются несколько бухгалтерских контор и кабинет дантиста.

Внутри тоже ничего броского, обычная мебель. Единственное, что указывает на специфику работы, — плакат на стене:

ОБЩЕСТВО, КОТОРОЕ НЕ ПОМОГАЕТ СЛУГАМ ЗАКОНА, ПОМОГАЕТ ПРЕСТУПНИКАМ!

На время расследования убийства Боба Данцигера Кэролайн Келли назначили главой отдела.

Мы встретились с ней в приемном зале, она любезно провела маленькую экскурсию по комнатам и познакомила меня с несколькими своими сотрудниками, в том числе и с юристом, совершенно лысым пузатым коротышкой по имени Фрэнни Бойл.

У Бойла был такой ядреный бостонский акцент, словно он играл в телекомедии про бостонцев.

— Всегда к вашим услугам, — сказал он, энергично пожимая мне руку. — Какие вопросы — пожалуйста, в любое время. В лю-ю-юбое время!

Кэролайн Келли осведомилась, все ли с ним в порядке. От Бойла так и разило вином.

Для десяти утра запах чересчур крепкий!

Пожимая руку Бойла, я сразу понял природу его красного, в синеватых прожилках носа картошкой.

— Линии, со мной все о'кей. Просто расстроен. Скоро похороны Данцигера. Аутопсия длилась чертову уйму времени.

— Фрэнни, я вижу, ты расстроен очень сильно. Выглядишь — хоть тебя самого хорони. Так что брось все дела и иди домой, отдохни как следует.

Секунду поколебавшись, Бойл благодарно кивнул, схватил куртку и был таков.

Когда он исчез, я спросил у Кэролайн:

— Линии? Он назвал вас Линии?

Кэролайн сердито тряхнула головой и ничего не ответила. Но ее взгляд ясно сказал: не вздумайте называть меня Линии!

— Фрэнни — это особая история. Долго рассказывать.

Она подвела меня к бывшему офису Данцигера — дверь была словно перечеркнута двумя желтыми лентами. На белой нашлепке традиционный текст: «…согласно закону штата Массачусетс, запрещено без специального разрешения входить в данное помещение, срывать или иначе повреждать данную пломбу…»

Кэролайн спокойно сорвала пломбу и открыла дверь.

Внутри ничто не указывало на произошедшую трагедию. Аккуратный офис, аккуратный письменный стол аккуратного чиновника. Папки аккуратно стоят на полках. Словно сам Данцигер вот-вот войдет в комнату и продолжит работу.

— Вряд ли вы найдете тут что-либо интересное, — сказала Кэролайн. — Хотя теперь все расставлено по местам, кабинет не один раз обыскивали. Я сама просматривала бумаги по его текущим делам.

Я остановился у небольшой обрамленной фотографии на стене. Групповой портрет.

— Изначальная команда спецотдела, — пояснила Кэролайн. — Они начинали как отдел по борьбе с наркотиками. Новая концепция заключалась в том, что полицейские и сотрудники прокуратуры работали под одной крышей, смешанной бригадой, в тесном сотрудничестве. Снимок сделан примерно в восемьдесят пятом году. Ваш знакомый Гиттенс тоже где-то здесь на фотографии.

Снимок напомнил мне старые военные фотографии экипажей «Б-52». Та же атмосфера мужской веселой дружбы и товарищества: один за всех и все за одного!

Да, вот он, Гиттенс, в первом ряду. У него тогда были густые огромные усищи, на голове копна волос, от которых теперь и половины не осталось.

А вот и Данцигер, сзади, улыбка во весь рот. Рядом с Данцигером, положив руку ему на плечо, стоял такой же рыжий детина с окладистой рыжей бородой. Оба были похожи словно братья.

— Кто это рядом с Данцигером? — спросил я.

— Арчи Траделл. Убит давным-давно. Харолд Брекстон был под судом в связи с этим убийством, но вышел сухим из воды… Ах, какой он тут молодой, Бобби Данцигер!

Роберту Данцигеру на снимке от силы лет тридцать. Год-два после юридического факультета. Еще полон молодого энтузиазма и не ведает, какой тяжкий путь ему предстоит. Возможно, он чувствовал себя вдвойне неуязвимым, будучи мужчиной крепким и имея такого друга-здоровяка, как Арчи Траделл.

И вот — ни друга, ни его.

Теперь оба выглядят на снимке обреченными людьми.

Именно тогда началась их дорога к смерти.

Но все это придумывается задним числом. На фотографии они живые и веселые, и никакой тени от крыла смерти… Могли ли они уйти от своей судьбы? Немного другой поворот жизни, иное стечение обстоятельств… ничто не мешало им перевестись на другую работу или вовсе уехать из Бостона. И тогда бы их пути никогда бы не пересеклись с путем Брекстона…

Много-много лет назад началось накопление случайностей, которые привели к роковому исходу.

— А чем вы занимаетесь теперь, когда вы больше не отдел по борьбе с наркотиками? — спросил я.

— Самыми трудоемкими расследованиями, — ответила Кэролайн. — Конечно, с наркотиками мы по-прежнему имеем дело. Но это только часть наших забот. Мы занимаемся коррупцией среди чиновников, организованной преступностью, тупиковыми «мокрыми» делами. Нам передают из полиции и те дела, в которых возникает конфликт интересов.

— Любопытная формулировка, — сказал я. — Мне казалось, что у полиции и преступников всегда конфликт интересов.

— Я имею в виду те ситуации, когда преступники — сами полицейские. Тогда удобнее, если следствие ведут сторонние люди.

— А чем в последнее время занимался Данцигер? Делами какого характера?

— Да всем понемногу. Отдел наш маленький. И как в любой небольшой организации, каждому приходится заниматься всем. Бобби в основном работал с организованной преступностью, но и других дел не чурался.

Мы прошли во вторую комнату, принадлежавшую Данцигеру, — небольшой конференц-зал. По стенам стояли ящики с документами.

— Здесь дела, над которыми Данцигер работал в самое последнее время. Я их пролистала, но их тут такое количество, что разобраться с ходу трудно. Возможно, где-то в этих папках таится разгадка его убийства, однако это все равно что искать иголку в стоге сена. К тому же мы не знаем, здесь ли эта иголка и существует ли она вообще…

— Это не стог, это целая ферма, — сказал я, оглядывая внушительный ряд ящиков. Да, прокурорской работке не позавидуешь! От такой горы документов я бы сбежал на Северный полюс!

— Что ж, если горите энтузиазмом, вам и документы в руки. Получайте ферму — и вперед, за работу. Торопить не буду.

Кэролайн оставила меня наедине с Монбланом документов.

Я начал прилежное чтение.

Нельзя сказать, чтобы это было приятное занятие.

Каждая папка таила неисчислимый запас мерзостей.

Десятки дел о полицейской коррупции. Один тип принуждал проституток обслуживать его — особый вид использования служебного положения. Дюжина детективов, которые поделили денежки пойманных наркодельцов, — каждому обломилось по тридцать тысяч долларов! Полицейский под прикрытием, который сам подсел на кокаин. И так далее и так далее. Более или менее сенсационные дела.

Своей банальностью выделялось только одно дело — против Хулио Веги. Суд уже прошел, обвиняемый получил год условно. Меня удивило, что Данцигер продолжал интересоваться нудным делом о лжесвидетельстве полицейского, которое было закрыто пять лет назад, в 1992 году. Я отложил эту папку в сторону.

К двум часам у меня начало рябить в глазах. Но тут зашла Кэролайн со стаканчиком кока-колы.

— Ну как, Бен, увлекательное чтиво?

— Ох, и не говорите. Хотел бы я знать, где полицейские выучиваются такому языку? «Меня так и вынесло из патрульной машины», «Он выстрелил из своего огнестрельного оружия»…

— Уж так они протоколы пишут. Стараются покрасивше выразиться.

— Когда я пишу протоколы, я стараюсь быть проще и пытаюсь соблюдать правила английского языка.

— Все кажется, что только другие пишут как последние болваны. Мне тоже случается такое завернуть, что самой потом стыдно. Иногда просто не хватает времени или сил правильно сформулировать… Что это у вас в сторонке лежит? Ах Хулио Вега. Знаю.

— Позвольте вам зачитать, — сказал я. — «Блюстители порядка посхватывались со своих мест и начали быстрое движение в сторону пострадавшего». Чудесно! А кто такой Хулио Вега?

— Выписывайте эти перлы и пошлите в какую-нибудь газету. Пойдемте я вам покажу Хулио Вегу.

В кабинете Данцигера мы подошли к групповой фотографии на стене.

— Вот он, Хулио Вега, — сказала Кэролайн, показывая мне красивого латиноамериканца в переднем ряду, как раз справа от Гиттенса.

— Почему это старое дело лежало у Данцигера среди актуальных документов?

— Не знаю. Вега и Арчи Траделл в свое время работали на пару. Вега занимался наркотиками в зоне А-3, в которую Мишн-Флэтс входит почти целиком. Вега стоял рядом с Траделлом, когда того застрелили.

— Стрелял Брекстон, да?

— Да, по всей вероятности. Вега стоял очень близко. Траделлу выстрелом разнесло голову. Сильное впечатление для его друга. Вы можете посмотреть и это дело, если вам интересно.

Она принесла мне несколько папок, и следующие пару часов я провел за их изучением.

Теперь я постарался углубиться в происходящее, перенестись в то время.

Как-никак я учился на историка и реконструировать прошлое было моей мечтой.

Еще мальчишкой я любил — читая — сесть в машину времени и унестись в прошлые времена.

Когда я учился на историка, кропотливое копание в документах, воссоздание давно прошедшего было сладостным трудом, который меня никогда не утомлял.

А работа детектива очень и очень сродни работе историка.

Только исследует он в отличие от историка совсем недавнее, «еще горячее» прошлое.

17

Из судебного дела «Народ против Харолда Брекстона» (1987)

Расшифровка аудиозаписи диспетчерской службы, зона А-3,

17 августа 1987 года, 2 часа 30 минут

Подразделение 657 (старший Хулио Вега). Срочно машину «скорой помощи»!

Диспетчер. Назовите себя.

Вега. Команда шесть-пять-семь. Немедленно пришлите машину «скорой помощи»! Немедленно!

Диспетчер. Пять-семь, где вы находитесь?

Вега. Господи, он умирает! Арчи!!!

Диспетчер. Шесть-пять-семь, где вы находитесь?

Вега. Вьенна-роуд пятьдесят два. Пятьдесят два, Вьенна-роуд. Третий этаж.

Диспетчер. Принято, пять-семь. Нужна машина «скорой помощи» — код семь, адрес Вьенна-роуд пятьдесят два. Внимание всем подразделениям: нападение на полицейского с тяжелыми последствиями.

Подразделение 106. Докладывает один-ноль-шесть. Вы меня слышите?

Диспетчер. Один-ноль-шесть, я вас слышу.

Подразделение 106. Мы едем к месту происшествия на Вьенна-роуд.

Неидентифицированный голос: Мы тоже туда едем!

Подразделение 104. Один-ноль-четыре, двигаемся к Вьенна-роуд.

Диспетчер. Один-ноль-семь и один-ноль-один, где вы находитесь в данный момент? Доложите.

Подразделение 107. Один-ноль-семь, докладываю. Находимся на Мишн-авеню. Вот-вот будем на месте происшествия.

Диспетчер. Один-ноль-семь, принято. Всем подразделениям: адрес Вьенна-роуд пятьдесят два. Тяжело ранен полицейский. Держись, Хулио! Кавалерия подтягивается!

Подразделение JC8 (старший Мартин Гиттенс): Янки-Си-восемь докладывает. Я на месте происшествия. Вьенна-роуд пятьдесят два.

Диспетчер. Янки-Си-восемь, я правильно понял — вы на месте?

Гиттенс. Я возле дома. Здесь также машина сто пятой команды. Заходим в дом.

Диспетчер. Детектив Гиттенс, дождитесь подкрепления!

Гиттенс. (Кричит, неразборчиво.)

Диспетчер. Янки-Си-восемь, дождитесь подкрепления!

Гиттенс. Некогда! Скажите Хулио, я поднимаюсь!

Диспетчер. Гиттенс, подождите. Гиттенс, Бога ради, перейдите на канал семь!

Вега. Где эта долбаная «скорая помощь»?

Диспетчер. Уже послана. Держитесь, пять-семь!

* * *

Меморандум от 17 августа 1987 года

Получатель. Эндрю Лауэри, окружной прокурор

Составитель. Фрэнсис Бойл, помощник окружного прокурора, начальник отдела расследования убийств

Касательно. Убийство Артура Траделла, № 101, предварительный доклад.

Сегодня в 3.00 диспетчер сообщил мне о перестрелке в Мишн-Флэтс по адресу Вьенна-роуд, 52. Я прибыл на место происшествия приблизительно в 3.30.

Согласно опросу нескольких офицеров полиции, стрелявшему удалось скрыться по пожарной лестнице. Стрелявший опознан не был, так как выстрел был произведен из-за закрытой двери.

Хулио Вега, офицер из отдела по борьбе с наркотиками (зона Д-3) держал пострадавшего на руках. По его словам, он пытался руками зажать рану. Его руки были в крови по локоть. Вега был почти невменяем, от предложения вытереть кровь на руках отказался. Мартин Гиттенс доложил об обнаружении огнестрельного оружия, из которого был произведен выстрел, — «моссберг-500», 12-го калибра. Последующий обыск как квартиры, так и всего дома, включая лестницы и подсобные помещения, не дал результатов: другого оружия обнаружено не было. Найденный «моссберг-500» отправлен на экспертизу.

* * *

Расшифровка протокола заседания суда судебного округа Миши-Флэтс по обоснованию обвинения, 3 сентября 1987 года

Перекрестный допрос детектива полицейского подразделения 657 Хулио Веги адвокатом Максвеллом Беком

М-р Бек. Детектив Вега, какова цель вашего рейда на квартиру по адресу Вьенна-роуд 52 — на так называемую квартиру с красной дверью.

Детектив Вега. Цель? Всем известно — мы проводили операцию против наркоторговцев.

М-р Бек. Известно всем — это кому именно?

Детектив Вега. Да любой вам на улице мог сказать, что это за квартирка с красной дверью!

М-р Бек. Надеюсь, вы совершили рейд не на основании указаний «любого на улице»?

Детектив Вега. Мы с детективом Траделлом провели тщательное расследование. Мы лично внедрили двух наших людей под прикрытием. Была нами также получена исчерпывающая информация от доверенных и проверенных источников.

М-р Бек. Словом, вы получили «наводку»?

Детектив Вега. Можно и так выразиться.

М-р Бек. Касательно этих ваших «доверенных и проверенных источников» — ведь вы не назвали ни одного имени, когда требовали ордер на обыск, я прав?

Детектив Вега. Это мое законное право. Если бы я назвал моих информаторов, ваш клиент их бы немедленно убил.

М-р Бек. Детектив Вега, пожалуйста, без сомнительных комментариев. Отвечайте на заданный вопрос: вы не назвали имен информаторов перед выпиской протокола на обыск — да или нет?

Детектив Вега. В целях защиты свидетелей я не стал называть их имен.

М-р Бек. Скажем точнее, у вас был один-единственный источник информации, который вы скрыли под псевдонимом Рауль.

Детектив Вега. Да, верно.

М-р Бек. Надеюсь, вы-то сами знаете, кто такой Рауль?

Детектив Вега. Странный вопрос. Конечно, да.

М-р Бек. И если вам вдруг понадобится снова к нему обратиться, вы сможете его найти?

Детектив Вега. Да.

М-р Бек. И этот Рауль — кто бы он ни был — полностью подготовил вам это дело. Так сказать, преподнес на тарелочке?

Вега. Насчет тарелочки ничего не могу сказать. Он подробно рассказал нам об этой квартире. И что Брекстон орудует из этого логова.

М-р Бек. И судья, который выписал ордер на обыск, купился на ваши ничем не подтвержденные слова? Просто потому, что некий Рауль, который и не Рауль вовсе, утверждал то-то и то-то?

Детектив Вега. Если очистить ваш вопрос от зубоскальства, то ответ будет: да.

М-р Бек. Хорошо, дальше без зубоскальства. После того как детектив Траделл был убит, вы вошли в указанную квартиру и учинили обыск. Так?

Детектив Вега. Так.

М-р Бек. После убийства Траделла вы получили ордер на обыск квартиры, из которой был произведен смертельный выстрел?

Детектив Вега. Нет. В этом не было никакой нужды. Ведь у нас уже был ордер на обыск этой квартиры!

М-р Бек. Итак, у вас был только один ордер на обыск — тот, который основывался на информации мифического Рауля. Так?

Детектив Вега. Да. Но Рауль — реальное лицо, а не мифическое.

М-р Бек. Если ордер на обыск признать недействительным, то все найденное в квартире, в том числе и орудие убийства, теряет статус законных улик, которые могут быть использованы в суде присяжных. Так?

Детектив Вега. Не знаю. Казуистикой пусть юристы занимаются.

М-р Бек. Спасибо, именно казуистикой я как юрист и займусь. Для начала я сформулирую свою мысль без юридической казуистики. Если Рауль окажется туфтой, выдумкой…

Детектив Вега. Что значит выдумкой? Это мой информатор, я его знаю как облупленного…

М-р Бек. Разрешите мне закончить, детектив Вега. Если никакого Рауля не существует, тогда и все дело против мистера Брекстона гроша ломаного не стоит, ибо построено на уликах, полученных незаконным путем, а именно — на основе необоснованно выданного ордера на обыск. Логика понятна?

Детектив Вега. (Молчание.)

М-р Бек. Детектив, вы понимаете ситуацию. Вы готовы назвать истинное имя вашего информатора?

Окружной прокурор: Протест, ваша честь! Личность информатора является служебной тайной, которая призвана защищать свидетеля и обеспечивать надежность взаимоотношений полиции и информаторов…

М-р Бек. Детектив, так кто такой Рауль?

Окружной прокурор: Я протестую против этого вопроса, ваша честь!

Судья. Хватит, мистер Бек, хватит!

* * *

Заседание большого жюри, 21 сентября 1987 года

Допрос свидетеля обвинения сержанта Мартина Гиттенса помощником окружного прокурора Фрэнсисом Бойлом

Бойл. Детектив, вам знакома квартира на третьем этаже по адресу Вьенна-роуд, пятьдесят два?

Гиттенс. Да. Эта квартира использовалась бандой под названием «мишнская братва» в качестве наркохазы.

Бойл. Объясните присяжным, что вы имеете в виду, говоря «наркохаза».

Гиттенс. Наркохаза, или малина, — это место, где замешанные в торговле наркотиками люди хранят, а иногда и производят наркотики, чтобы передавать их затем уличным распространителям. На наркохазе хранятся и деньги. Дабы свести риск до минимума, уличным распространителям дают за раз только один так называемый пучок. Пучок — это сто склянок на длинной липкой ленте. В данном случае торговля шла в том числе и внаглую, прямо из квартиры.

Бойл. Что еще вы можете рассказать присяжным о данной квартире?

Гиттенс. Квартира была известна в округе своей красной дверью. Наркоманы даже так и называли купленный там «крэк» — кокаин с красной дверки. Цвет двери важен по двум причинам. Во-первых, красный цвет в округе известен как знак мишнской братвы. Из местных только мишнские имеют право носить что-либо красное, обычно платок, который торчит из кармана или повязан вокруг пояса. Во-вторых, красный цвет имеет особое значение, потому что склянки с «крэком», который произведен мишнской братвой, имеют фирменную красную крышечку. В ходу соответствующее название — «красная кепка». Иногда слышишь, как пацаны — совсем малявки — уже говорят «опрокинуть бутылочку с красной кепкой».

Бойл. Стало быть, у мишнской братвы есть что-то вроде авторских прав на бутылочки с красной кепкой?

Гиттенс. Можно и так сказать. По крайней мере так думают все в округе, где действует эта преступная группа.

Бойл: Детектив Гиттенс, вы лично присутствовали на месте трагедии, когда был убит Артур Траделл, верно?

Гиттенс. Верно.

Бойл. Вы нашли на месте преступления орудие убийства.

Гиттенс. Да, на пожарной лестнице я нашел «моссберг», который я передал на баллистическую экспертизу. Эксперты подтвердили, что смертельный выстрел произведен именно из этого оружия, на котором были обнаружены отпечатки пальцев Харолда Брекстона — в четырех местах. В квартире я нашел свитер, принадлежащий Харолду Брекстону. Я видел Харолда Брекстона прежде в этом свитере и опознал этот предмет одежды по рваной дыре на плече и по эмблеме университета Сент-Джон.

Бойл: Найденное вами оружие как-то связано с Харолдом Брекстоном?

Гиттенс. Да, позже мы нашли свидетеля, который признался, что продал «моссберг» Брекстону за семь месяцев до преступления. Свидетель утверждал, что он привез этот пистолет из Виргинии.

Бойл. Детектив, с учетом всех имеющихся вещественных улик, вы можете сказать нам, что произошло семнадцатого августа этого года в доме пятьдесят два на Вьенна-роуд?

Гиттенс. На мой взгляд, произошло примерно следующее. Брекстон в тот вечер был один в квартире за красной дверью. Неожиданный рейд застал его врасплох. Он оказался в ловушке. Брекстон запаниковал, схватил пистолет, выстрелил через дверь. Убийство Траделла задержало полицию на несколько минут, привело к дезорганизации всей операции — и Брекстон успел бежать по пожарной лестнице, где он и бросил пистолет.

Бойл. Вы уверены, что описанный вами ход событий соответствует действительности?

Гиттенс. Совершенно уверен.

* * *

Расшифровка стенограммы слушаний по ходатайству защитника с требованием раскрыть личность источника доверительной информации, известного под псевдонимом Рауль

Высшая судебная палата округа Суссекс, 7 марта 1988 года

Перекрестный допрос старшего офицера полицейского подразделения 657 Хулио Веги адвокатом Максвеллом Беком.

М-р Бек. Детектив Вега, можете вы описать нам Рауля — как он выглядел?

Детектив Вега. Средней комплекции, лицо латиноамериканского типа, кареглазый темный шатен.

М-р Бек. И это вы называете исчерпывающим описанием? Вы же опытный полицейский! По вашему утверждению, вы встречались с Раулем неоднократно. И все, что вы можете сказать о нем — шатен средней комплекции?! Были ли у него заметные шрамы? Татуировки? Может, он заикался или шепелявил? А может, вообще хромал на деревянной ноге?

Окружной прокурор Бойл. Протест, ваша честь!

Судья. Протест поддержан.

М-р Бек. А вы-то сами знаете настоящее имя Рауля, детектив Вега?

Детектив Вега. На улице он известен как Старый Громила.

М-р Бек. Прозвище нам ничего не говорит. Назовите его подлинное имя.

Детектив Вега. Оно мне неизвестно.

М-р Бек. Вы встречались с ним неоднократно, знали его и работали с ним не один год — и не имеете понятия, как его по-настоящему зовут?

Детектив Вега. На улице это обычное дело. Люди не торопятся предъявлять документы.

М-р Бек. Детектив Вега, вы знаете, что такое «журнал покупок»?

Детектив Вега. Конечно. В него мы заносим все случаи, когда полицейские по той или иной причине производят покупку наркотиков.

М-р Бек. То есть всякая покупка такого рода фиксируется в журнале?

Детектив Вега. Да, вне зависимости от того, как она совершается — в качестве контрольной закупки или нашим агентом под прикрытием.

М-р Бек. А какая разница между этими покупками?

Детектив Вега. Полицейскому, работающему под прикрытием, приходится покупать наркотики, чтобы проникнуть в эту среду и оставаться в ней, — это, я думаю, понятно без объяснений. А контрольные закупки — «подставы» — мы не можем делать сами: наши лица все помнят. Поэтому приходится искать тех, кто готов проделать это для нас.

М-р Бек. Ясно. Таким образом, если вы сами или через своего агента делаете контрольную покупку, это обязательно фиксируется в журнале. Да?

Детектив Вега. Совершенно верно.

М-р Бек. Перед тем как составить прошение о выдаче ордера на обыск квартиры с красной дверью, вы предварительно, днем, совершили в этой квартире, через своего человека, контрольную закупку наркотика, так?

Детектив Вега. Верно.

М-р Бек. Вы действительно совершили эту покупку?

Детектив Вега. Да, я ее действительно совершил.

М-р Бек. Но почему нет соответствующей записи об этом в журнале?

Детектив Вега. Признаться, я не помню…

М-р Бек. Показать вам страницу с записями от 17 августа 1987 года?

Детектив Вега. Да, пожалуйста.

[М-р Бек показывает свидетелю упомянутый журнал, обозначенный в деле как вещественное доказательство номер 14.]

Детектив Вега. Похоже, я забыл внести покупку в журнал.

М-р Бек. Но вы продолжаете утверждать, что вы ее совершили?

Детектив Вега. Да, тут я не сомневаюсь.

М-р Бек. Если вы совершили покупку, стало быть, ваш человек передал вам наркотик.

Детектив Вега. Разумеется.

М-р Бек. Это был…

Детектив Вега. «Крэк». Мы купили бутылочку.

М-р Бек. Под бутылочкой вы имеете в виду пластиковую мензурку?

Детектив Вега. Да, мы называем ее то бутылочкой, то склянкой.

М-р Бек. Согласно инструкции, улики подобного рода должны быть переданы в хранилище вещественных доказательств под роспись заведующего, так?

Детектив Вега. (Молчание.)

М-р Бек. Но эта бутылочка с дозой кокаина так и не добралась до хранилища. Отчего-то пропала где-то в пути. Желаете взглянуть на журнал приема из хранилища вещдоков?

Детектив Вега. (Молчание.)

М-р Бек. Детектив, что же вы молчите?

Детектив Вега. Иногда, когда мы захватываем наркотики, мы их просто выбрасываем — чтобы никто не смог их использовать. Сама по себе покупка одной порции «крэка» не имела для нас ни малейшего значения, она только открывала дорогу к обыску, который дал бы нам по-настоящему весомый материал для судебного процесса против Брекстона Никто не собирался предъявлять эту несчастную бутылочку в качестве улики. День был тяжелый, напряженный. Очевидно, я просто раздавил и вышвырнул эту дрянь.

М-р Бек. Раздавили и вышвырнули! Как интересно! Вы всегда так поступаете с вещественными доказательствами или только в тяжелые, напряженные дни?

Детектив Вега. Вещественные доказательства я никогда не уничтожаю, какой бы день ни выдался. Но наркотики — довольно часто. Если наркотик оказался у нас, а обвинить в судебном порядке по той или иной причине некого, то наркотик нельзя назвать вещественным доказательством — дела-то никакого нет! Что же нам делать с наркотиком? Положить его на мостовой — пусть какой-нибудь мальчишка использует?!

М-р Бек. Детектив Вега, я не стану сейчас вдаваться в разбор вашей порочной практики уничтожения наркотиков втихую, с целью избежать бумажной волокиты. Я хочу предложить вам подумать над гипотетической ситуацией. Давайте представим на минуту, что никакого Рауля на самом деле не существовало.

Окружной прокурор Бойл. Протестую, ваша честь!

Судья. Протест отклонен. Тем не менее позвольте заметить, мистер Бек, вы идете по тонкому льду!

М-р Бек. Понял, ваша честь. Детектив Вега, я просто хочу исследовать теоретическую ситуацию. Предположим, Рауля не существовало. Пара молодых детективов из отдела по борьбе с наркотиками прослышала о том, что кто-то продает наркотики прямо из своей квартиры. Есть такие разговоры. Кто-то кому-то про это говорил. Один обкуренный другому обкуренному. Вы понимаете ситуацию?

Детектив Вега. Да.

М-р Бек. Подобное случается постоянно. В воздухе постоянно носятся слухи о наркодилерах. А на самом деле это мыльные пузыри. Верно?

Детектив Вега. Да, чуть ли не все слухи оказываются полной ерундой.

М-р Бек. Замечательно! «Чуть ли не все слухи оказываются полной ерундой». Это не я сказал. Это вы сказали! Но, предположим, два молодых детектива точно знают — это не слух, а факт. Однако сам источник информации — настолько сомнительная личность, что никакой судья его слушать не станет. Два молодых детектива рвутся в бой, они хотят провести рейд, получить ордер на обыск и вломиться в квартиру, которую они считают преступным логовом наркодилера…

Детектив Вега. Все было не так!

М-р Бек. Возможно. Я пока говорю о гипотетической ситуации.

Детектив Вега. Все было совершенно не так!

М-р Бек. Не спорю, не спорю. Но мы продолжаем исследовать нашу теоретическую ситуацию. Два молодых детектива, не имея на руках убедительного свидетеля, все же хотят убедить судью выписать ордер на обыск. Поэтому вместо того, чтобы сказать честно: «Наша информация исходит от героинщика, у которого чуть ли не дюжина судимостей», они немного, совсем немножко подправляют образ информатора. Дескать, информация исходит от некоего Рауля, которому мы доверяем как отцу родному. Возможно, эти детективы в приступе вдохновения придумывают и покупку наркотика, которую совершил для них только что испеченный их воображением Рауль. В конце концов, кто их может на этом поймать? Информатор под защитой секретности. А судья разбираться не станет — он подписывает несметное число ордеров на обыск. Сколько, к примеру, ордеров на обыск получили вы лично в этом году?

Детектив Вега. Десятки, а может, и больше сотни.

М-р Бек. Идем дальше. Наши гипотетические детективы солгали, чтобы получить ордер на обыск. Невелика ложь — тем более ввиду благородной цели. Оба знают, что за красной дверью творятся нехорошие дела. Так что им упрекать себя не в чем. Это невинная ложь. Вы знаете, что такое невинная ложь, детектив Вега?

Детектив Вега. (Молчание.)

М-р Бек. Детектив, вы знаете, что обозначает понятие «невинная ложь»?

Детектив Вега. Да. Это если лгут с хорошей целью.

М-р Бек. Именно так. «Это если лгут с хорошей целью». Но вслед за невинной ложью происходит непредвиденное. Все идет наперекосяк. Один из молодых детективов убит. И неожиданно те подробности, которые были бы несущественны, закончись рейд полным успехом, — эти подробности вдруг оказываются в центре внимания. От того детектива, что остался в живых, требуют объяснений. «Где Рауль?» — спрашивают его. «А подать сюда Рауля!» — донимают его.

Окружной прокурор Бойл. Протестую. Если мистер Бек хочет задать вопрос, он должен сформулировать его точно, а не сбивать свидетеля с толку художественными отступлениями!

Судья. Протест поддержан. Мистер Бек, сформулируйте свой вопрос.

М-р Бек. Хорошо, формулирую однозначно. Детектив Вега, тот гипотетический сюжет, который я только что выстроил, объясняет все неувязки в этом деле или нет?

Окружной прокурор Бойл. Протестую, ваша честь!

М-р Бек. Детектив Вега, вы в состоянии объяснить нам, почему никто не может найти вашего Рауля? Почему даже внятного описания этого человека из вас невозможно вытянуть?

Окружной прокурор Бойл. Протестую, ваша честь!

М-р Бек. Детектив, разве мой сценарий не объясняет полное отсутствие следов покупки наркотика сразу в двух официальных документах?

Окружной прокурор Бойл. Протестую, ваша честь!

Судья. Протест принят. Мистер Бек!..

М-р Бек. Детектив, никакого Рауля не существует. Прав я или не прав?

Судья. Мистер Бек, протест обвинения принят!

М-р Бек. Детектив, если Рауля не существовало, отчего бы вам не предъявить суду кого попало — любого, кто выучит и согласится повторить вашу сказку! Если вы не лжете, если Рауль — реальное лицо, познакомьте нас с ним. И я первый попрошу у вас прощения.

Судья. Мистер Бек, я лишаю вас слова!

* * *

Судебное предписание от 4 апреля 1938 года

…предписываю представителю государственного обвинения в течение 7 (семи) рабочих дней найти и представить для заслушивания в суде свидетеля, проходящего в деле под псевдонимом Рауль. Данное предписание будет считаться выполненным, если государственное обвинение сообщит суду подлинное имя Рауля, дату его рождения, адрес проживания и номер социального обеспечения…

* * *

Полицейский отчет от 5 апреля 1988 года

Составитель: старший офицер подразделения Х. Вега (жетон 78760).

Провел сдвоенное дежурство (16.00–24.00, 24.00–08.00) в поисках информатора под псевдонимом Рауль. Безрезультатно. Поставил в известность об этом факте прокурора Бойла. Считаю, что Рауль сознательно исчез из района Мишн-Флэтс, чтобы не быть замешанным в процесс против Харолда Брекстона, которого обвиняют в убийстве моего напарника Артура Траделла. Тем не менее поиски Рауля будут продолжены.

* * *

Судебный меморандум и приговор от 1 июня 1988 года

…Независимо от того, существует ли в действительности известный под условным именем Рауль свидетель, в чем есть обоснованные сомнения, обвинение сознательно совершило вопиющий проступок, не представив суду ключевого свидетеля и тем самым нанеся защите невосполнимый ущерб…

Исходя из вышесказанного, суд с тяжелым сердцем выносит следующее решение:

Обвинение против Харолда Брекстона в том, что он совершил убийство первой степени Артура М. Траделла, СНЯТЬ.

* * *

Вырезка из газеты:

Выход на пенсию полицейского офицера, свидетеля в спорном деле об убийстве.

Детектив Хулио Вега, напарник убитого детектива Артура Траделла из отдела по борьбе с наркотиками и главный свидетель в спорном процессе против бостонского руководителя преступной группы, без шума покинул, выйдя на пенсию, бостонский департамент полиции. Вега был переведен из патрульной службы на «бумажную работу» сразу после того, как дело об убийстве Траделла лопнуло в 1988 году из-за грубой ошибки обвинения.

Представитель полицейского департамента сообщил, что Вега (41 год) вышел в отставку через день после пятнадцатилетнего юбилея его службы в полиции — как известно, для получения пенсии необходимо прослужить в полиции минимум пятнадцать лет.

Относительно дальнейших планов и намерений мистера Веги никаких заявлений сделано не было.

Связаться с самим мистером Вегой и получить от него комментарий редакции не удалось.

«Бостон глоуб», 17 января 1992 года, страница В7.

18

Кто-то возился с ключом в замочной скважине.

Я вздрогнул, оторвался от чтения и посмотрел на часы. Семь вечера! Ничего себе! Как же я зачитался! Хороших пять часов работал не разгибаясь.

Я по-детски потер глаза кулаками. Глаза болели, мускулы спины болели, все тело болело. И все же я был доволен. Не до конца, но доволен. В папках про Траделла я нашел вопиющие странности. Теперь есть над чем подумать.

Снова возня с ключом.

Все сотрудники давно ушли, я остался один. Поскольку двери, кроме входной, были открыты, то звуки свободно гуляли через комнаты.

Я вышел в холл и громко спросил:

— Кто там?

— Кто там! А ты кто такой, черт возьми?

— Бен Трумэн.

— Что еще за Бен Трумэн?

— Фрэнни, это вы?

— Ну да. Открой-ка!

Я открыл дверь, и внутрь ввалился очень пьяный Фрэнни Бойл, с которым я утром имел честь познакомиться. Он позвякивал ключами в руке. Рука заметно дрожала.

— Ну ты меня напугал, дружище! Теперь я вспомнил тебя. Нас Кэролайн утром знакомила.

Количество выпитого сказалось на его речи. Теперь он говорил еще «бостоннее», хотя и прежде его акцент был настолько сильный, что сильней вроде бы и быть не может.

— Я пришел переночевать, — сказал Бойл. — Тащиться домой, денежки на такси тратить — пустое дело. Я часто тут ночую.

— А где Кэролайн? — спросил я.

— Откуда мне знать!

— Странно. Она ушла не попрощавшись.

Бойл насмешливо уставился на меня.

— Ты с ней трахаешься?

— Нет, упаси Господи!

— Это почему же? Она тебе чего, не нравится?

— Вы всегда учиняете подобного рода допросы?

— Она разведена, приятель.

— Серьезно?

— Ну да. Намотай себе на ус.

Бойл прошелся по холлу и через открытую дверь увидел ящики с делами, которые я просматривал.

— Это ты читаешь? Охота тебе в дерьме копаться!

— Я изучаю все про Брекстона.

— Если хочешь узнать правду-матку — приходи к Фрэнни, я тебе все как на духу расскажу.

— Обязательно.

Бойл похлюпал носом и покачался.

— Слушай, ты того… ты Кэролайн не трепись, что я спросил про то, трахаешь ты ее или нет. Она может неправильно понять.

— Думаю, она это правильно поймет.

— Нет, серьезно, лучше помалкивай. Она и без того терпеть меня не может. Говорит, у меня крыша не на месте.

— Ничего подобного я от нее не слышал, — заверил я Бойла.

— Она меня ненавидит. Хочет меня выпереть, да Лауэри ей не дает.

— Не бери в голову, Фрэнни. Ложись спать. Утро вечера мудренее.

— Кэролайн раз брякнула про меня: «Те винтики, которых у него в голове не хватает, можно фунтами сдавать в металлолом». И это она называет шуткой! Конечно, она не знает, что мне тут же донесли. «Те винтики, которых у него в голове не хватает, можно фунтами сдавать в металлолом». Не смешно.

— Вряд ли она могла такое сказать.

— Сказала, мать ее. Милая женщина. А на самом деле у меня все винтики на месте. Даже лишние есть! Даже лиш…

Я собирался успокаивать его и дальше, но Бойл уже заснул — на полуслове.

Собирая разбросанные папки обратно в ящики и слушая храп Бойла, я продолжал размышлять о прочитанном.

И тут меня осенило. Я вдруг понял, почему это старое закрытое дело лежало на столе Данцигера среди актуальных документов.

Да, Вега изобрел Рауля, чтобы получить ордер на обыск. Да, адвокат Брекстона ловко использовал «невинную ложь» Веги для того, чтобы снять обвинения с очевидного убийцы.

Но Данцигер не мог забыть убийство друга. Он носился с мыслью возобновить дело. И для этого ему нужен был не Фрэнни Бойл, не Мартин Гиттенс — поэтому ни тот, ни другой не были в курсе того, что планировал сделать Данцигер.

Данцигеру нужен был Хулио Вега.

Только этот человек из «старой гвардии» мог помочь Данцигеру. Только он знал всю правду про то, что произошло в ту роковую ночь на Вьенна-роуд.

19

Мне открыла не Кэролайн, а мальчик лет девяти-десяти. Судя по его раздраженной мине, звонок в дверь прервал какое-то важное детское занятие.

Прежде чем я успел что-либо сказать, мальчишка крикнул:

— Мам, к тебе коп пришел!

— Почему ты решил, что я коп?

— А к маме другие не ходят! — отрезал мальчишка.

Может, я просто ошибся дверью. Я знал, что Кэролайн разведена, однако про сына прежде ничего не слышал.

Но тут в прихожую вышла сама Кэролайн.

— Бен! Какими судьбами?

— Мне нужно с вами кое о чем переговорить. Я читал досье, и мне пришло в голову…

— Знакомьтесь, это Чарли, мой сын, — сказала Кэролайн. — Чарли, это Бен Трумэн, друг дедушки.

Чарли помахал мне рукой.

— Привет.

— Чарли, что делают воспитанные дети, когда знакомятся? — строго сказала Кэролайн.

Чарли нехотя подал мне руку.

— Приятно познакомиться с вами, мистер Трумэн.

Он неожиданно крепко пожал мне руку — видно, так мама учила.

Я присел на колени словно от боли и помахал правой рукой — дескать, ты мне все кости переломал!

Чарли сделал большие глаза, потом улыбнулся. Мальчики на самом деле просто маленькие мужчины (и наоборот); самый прямой путь к сердцу мальчика — польстить его мужскому эго.

Чарли сделал шаг назад, прислонился к матери и сложил руки на груди.

Кэролайн потрепала его по макушке.

— Иди делай уроки.

— Уже.

— Тогда сделай завтрашние домашние задания.

— Мама, завтрашние домашние задания еще не задали, — резонно возразил Чарли.

Но мама легким шлепком дала понять — иди к себе. Чарли громко вздохнул и ушел.

Журнальный столик в комнате был завален журналами: «Космополитен», «Нью-Йоркер», «Пипл», поверх всех — три воскресных пухлых номера «Нью-Йорк таймс». В нераспечатанных голубых прозрачных пакетах. Пока дело Данцигера не будет закончено, очередь до них не дойдет. На другом столике — открытая диет-кола и маленькая дорожная шахматная доска с расставленными фигурами. На стене над выключенным электрическим камином постер — картина испанского художника Миро. В углу хоккейная клюшка.

Словом, уютный семейный, немного запущенный уголок.

— Обычно я не веду деловые беседы у себя дома, — сказала Кэролайн. — Здесь царство Чарли. Он тут король и владыка.

— Я извиняюсь за вторжение. Просто мне в голову пришла мысль, которую я считаю важной, А поделиться не с кем — кроме как с вами.

Кэролайн стрельнула глазами на папку в моей руке.

— Вы ужинали? — Поскольку я замялся, она добавила: — Не стесняйтесь, проходите в кухню.

Ужин оказался нехитрый — куриные окорочка с рисом.

— Так что же за мысль погнала вас ко мне?

— По-моему, Данцигер собирался возобновить дело Траделла!

К моему великому разочарованию, эти слова не произвели впечатления разорвавшейся бомбы. Кэролайн даже головы от тарелки не подняла.

— Почему вы так решили? — спросила она. — Лишь оттого, что папка с делом лежала у Данцигера на видном месте? Само по себе это ничего не значит. У меня, к примеру, годами валяются дела столетней давности, к которым я хотела бы вернуться, да никак руки не доходят. Я их только перекладываю с места на место, а по совести надо бы убрать в архив — все равно у меня не будет времени ими заняться.

— Так или иначе, Данцигер не хотел сдавать дело в архив.

— Что бы он ни планировал, все мыслимые сроки уже прошли. Это когда было — лет десять назад?

— Примерно. Но этот случай не подпадает под «вторичное привлечение к уголовной ответственности по тому же обвинению». Судья отклонил дело на предварительном слушании, так что процесса не было. И формально Брекстона можно судить за убийство Траделла. Срок давности не работает.

— Ах ты Боже ж мой! «Вторичное привлечение к уголовной ответственности по тому же обвинению»!

— А что, я неправильно сформулировал?

— Правильно. Вы где юридическое образование получали?

— Нигде. Я на историка учился. Но мы в Мэне книги читаем.

— Глотаете целые тома по юриспруденции?

— О нет, только брошюрки.

Кэролайн дружелюбно улыбнулась.

— Ну, прав я или нет? Ведь здесь нет «вторичного привлечения к ответственности»?

— Вы правы. Да только если Данцигер и впрямь хотел возобновить дело, все равно это тупиковый вариант. Никаких новых улик не всплыло, а прежние навсегда забракованы судом. Помню, там в деле был стукач, Рамон или Рагон…

— Рауль.

— Ну да, Рауль. Никто его так в глаза и не видел. Словом, Данцигер если что и затевал, то впустую.

— А может, он нашел какие-то новые доказательства?

— Сомнительно. Видите ли, Бен, такие гнусные истории часто происходят — из-за формальной придирки дело рассыпается, и матерый преступник остается на свободе. Издержки нашей судебной системы. Каждый раз рвать на себе волосы и посыпать голову пеплом — быстро облысеешь. Данцигер был тертый калач, и он знал, что в некоторых случаях лучше наплевать и забыть.

— Но тут случай особый. Траделл был его другом. Помните, как они стоят вместе на фото! Сразу видно — не-разлей-вода! Данцигер не мог смириться с тем, что убийца Артура Траделла гуляет на свободе. Не мог просто «наплевать и забыть». Сколько бы времени ни прошло.

— Что бы вы ни говорили, не было и нет никакого основания возобновлять дело.

— А если Данцигер считал иначе? Вдруг он придумал какой-то хитрый ход?

— Какой именно?

— Не знаю. А если Данцигер верил, что Рауль все-таки реальное лицо? Если доказать, что Вега не лгал, тогда ордер на обыск выписан правильно, и забракованные улики снова становятся весомыми уликами! Брекстона можно если не на электрический стул посадить, то хотя бы пожизненно упечь.

— Бен, если Рауль был реальным лицом, полицейские землю бы рыли, но его нашли бы. Когда на одной чаше весов приговор убийце копа, а на другой безопасность информатора — можете не сомневаться, что перевесит в глазах полицейских!

— Хулио Вега в своем докладе писал: информатор не найден, потому что сбежал от страха.

— Хулио Вега был отпетый лгун.

— Возможно, Данцигер придерживался другого мнения.

— Возможно. Но в таких делах обычно самое простое объяснение — самое правильное.

— И все-таки я хочу поговорить лично с Вегой.

— Понятия не имею, где его найти.

— Наверняка в департаменте полиции знают его адрес. Он заработал полицейскую пенсию. Стало быть, куда-то ему деньги посылают. Вы мне поможете?

— Этот Хулио Вега…

— Кэролайн, ну пожалуйста! Очень прошу!

Она насмешливо закатила глаза.

— Ладно, ладно. Беды большой не будет, если вы с ним переговорите.

20

На следующее утро мы с Келли наконец воссоединились.

Я посетовал, что Келли не имел возможности полистать интересные дела, чем я был занят весь вчерашний день.

Келли упрек в моем голосе пропустил мимо ушей, а спрашивать прямо, чем он занимался весь вчерашний день, я не стал.

Кэролайн добыла нам последний адрес Хулио Веги, и мы поехали в Дорчестер.

Нужный нам дом оказался скромным строеньицем — скорее дачный домик. Рядом, явно стесняясь соседа, стояли двух-трехэтажные красавцы.

— С ним будешь говорить ты, Трумэн, — сказал Келли. — Я гляну на задний двор.

Я постучал в дверь. Раз, другой. Только минуты через две внутри раздались шаги, и дверь распахнулась.

Из-за рамы с сеткой на меня смотрел смуглолицый мужчина в тенниске и тренировочных штанах. Босой. Бледная одутловатая физиономия, пузо, жир на боках.

Ничего похожего на того молодого подтянутого усатого красавца, которого я видел на фотографии в офисе Данцигера!

Этот типичный забулдыга молча окинул меня взглядом с ног до головы.

— Добрый день, — сказал я. — Я разыскиваю человека по имени Хулио Вега.

— Кто вы такой? Репортер?

— Нет, полицейский.

— Не заливайте. Вы не похожи на полицейского.

Я вынул бумажник с жетоном. Мужчина протянул руку из-за сетки, взял мой жетон и подверг его пристальному изучению — поворачивая то так, то этак, чтобы на него падало больше света.

— Вы Хулио Вега? — начиная медленно закипать, спросил я.

— Дружок, тут целый квартал этих Хулио.

Он поднес жетон почти к своему носу и, покачиваясь и близоруко щурясь, спросил:

— Версаль, Мэн. Это что за чудеса такие?

— Вы Хулио Вега? — упрямо стоял я на своем.

— Кто вас ко мне послал?

— Никто меня не посылал. Я обнаружил ваше имя в досье Роберта Данцигера.

Мужчина исподлобья оглядел улицу за моей спиной, приоткрыл раму с сеткой и высунул руку с моим бумажником. Как только я забрал жетон, рама тут же вернулась на прежнее место.

— Нечего мне вам сказать, шериф.

— А если я приду с повесткой в суд? — произнес я с металлом в голосе. Получилось клево, как в фильме. — Есть намерение собрать большое жюри. Которое, возможно, пожелает вас послушать.

Мужчина презрительно фыркнул и захлопнул дверь.

Я как дурак потоптался какое-то время на крыльце.

В итоге получилось не очень клево.

Возможно, он сейчас, похихикивая, наблюдает откуда-нибудь за моей растерянной обиженной рожей.

Я привел лицо в порядок. И снова постучал.

На сей раз забулдыга вышел со стаканом виски в руке. Мое подозрение подтвердилось. Он был сильно под мухой.

— Что, дружок, слабо тебе дверь высадить?

— Не вздумайте опять запираться перед моим носом!

— Где же твоя повестка, умник?

— Понадобится — привезу.

— Привози, привози. Задницу ею подотру.

Он опять захлопнул дверь. Я мог только злиться и ломать голову, где я допустил ошибку, почему не смог установить с ним контакт.

Из-за угла дома появился Келли.

— Ну, как дела?

— Он не изъявил желания беседовать со мной.

— Так прямо и сказал: не желаю?

— Прямо, криво — один черт. Не хочет.

Келли взошел на крыльцо, снял с пояса деревянную дубинку и постучал ею в дверь.

Когда та открылась, Келли с высоты своего роста посмотрел на Вегу и вежливо произнес:

— Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, детектив Вега. Это не займет много времени.

Вега пожал плечами, хмыкнул и, оставив дверь открытой, скрылся в доме.

— Заходите, — бросил он через плечо.

Келли повернулся ко мне и глазами спросил: ну и что тут сложного?

Мы прошли за Вегой в темноватую неприбранную комнату.

Немытые тарелки на столе, кучи пожелтевших газет на комодах. Картины и фотографии на стенах под слоем пыли, которую годами не тревожили. Истрепанная и в пятнах обивка кресел. Словом, малоприглядное жилище.

Вега сел на стул напротив телевизора. Одним глотком опустошив стакан, он взял окурок подлиннее из переполненной пепельницы, щелкнул зажигалкой и закурил.

— Шериф, — сказал он, — позвольте заметить вам: вы полицейский, но и я полицейский. Надо знать, с кем как обращаться. Уважение нужно всем. А уж с копом нельзя разговаривать как с последней уличной шушерой. Какого черта вы мне стали ввинчивать про большое жюри, про повестку в суд? Эти штучки оставьте для «плохих парней» — их стращайте. Я требую к себе уважения. Я его заслужил. Спросите своего друга — заслужил я уважение или не заслужил? — Он указал окурком сигареты на Келли.

— Вы правы, — сказал я. — Извините.

— Пятнадцать лет я оттрубил в полиции. Я заслужил уважение… да, юноша, заслужил.

— Вы правы, я сморозил глупость.

— Ты коп, я коп. Только поэтому я тебя в свой дом пустил. Уважение — в жизни главное.

Он подлил себе виски. Мы с Келли, не дождавшись приглашения, сели. Для этого пришлось освободить два стула от наваленной на них одежды.

Не очень обращая внимание на то, что мы делали, Вега продолжал бурчать:

— Достойный человек и с людьми умеет достойно обращаться. Ты меня уважаешь, и я тебя уважаю. Мы оба друг друга уважаем.

Келли тем временем оглядывал комнату.

Вега забыл про нас и уставился на телевизионный экран. Передавали футбольные новости.

— Вы любите футбол, детектив Вега? — спросил я, желая наконец установить доверительные отношения.

— Люблю Берри Сандерса. Поглядите, какой у него пас!

— Да, замечательный пас. Детектив, можно спросить вас насчет Боба Данцигера? Меня удивило, почему дело, по которому вы проходили свидетелем много лет назад, лежало на столе у Данцигера.

— Да мало ли по каким делам я свидетелем проходил! Всего не упомнишь.

— Вы знаете, почему Данцигер интересовался вами?

— Эх ты, салага. Кто же так вопросы задает? Хороший детектив как от чумы бегает от лобовых вопросов — да или нет. Чтобы человека разговорить, надо ему свободу дать. Да — нет, да — нет. Так далеко не уедешь.

Говоря это пьяной растяжечкой, с паузами, Вега смотрел телевизор. Или делал вид, что смотрит.

Он то ли преувеличивал свою «пьяность», то ли достиг той промежуточной точки, когда пьяные становятся красноречивыми — перед тем как совершенно вырубиться.

— Пока ты сам говоришь, ты не слушаешь. А надо, чтоб он говорил, а ты слушал. Я разве не прав?

— Прав, прав, — кивнул Келли. — Давай, Бен, спроси правильно, как профессионал спроси.

— Хорошо, — сказал я, — расскажите мне, пожалуйста, про Рауля.

— Никакого Рауля я не знаю.

— Расскажите мне все, что вы знаете.

— Нету никакого Рауля. Вот вам все, что я знаю. На том и точка.

Вега по-прежнему смотрел в телевизор. Теперь он, похоже, действительно сосредоточился на эпизодах из последних футбольных матчей.

— Послушайте, вы догадываетесь, почему убили Данцигера? — почти в отчаянии спросил я.

— Он хотел прижать мишнского братка — Макгиза. А Большой Мак возьми и прими это на свой личный счет. Макгиз нарушил неписаный закон: не поднимать руку на прокурорских. Так что Макгизу несдобровать. Кто неписаные законы нарушает — тот платит по полной программе. Никакой адвокатик не выручит.

— И больше вам нечего сказать?

— А что, по-твоему, я еще могу сказать?

— Данцигер расспрашивал вас о Рауле?

Вега явно заколебался с ответом.

— Детектив, Данцигер был вашим другом, — настаивал я. — Траделл тоже. У вас есть определенный долг перед убитыми.

— Никому я ничего не должен. А если что должен — сам знаю, кому и что. И мне кое-что должны, да!

— Данцигер расспрашивал вас о Рауле? Да или нет?

— Шериф, вы не врубились в дело. Убийство Данцигера не имеет никакого отношения к Раулю. И Арчи угробили не из-за Рауля. Все это дерьмо. Поганое дерьмо.

— Поганое дерьмо, — растерянно повторил я за ним. Я уже не знал, с какой стороны к нему подойти. — Но Рауль был… не дерьмо?

— Судья сказал, что не было никакого Рауля. Я его из пальца высосал. Так они в свои бумажки и записали. Я получил по рогам. Сломали мне карьеру, суки! Но я не жалуюсь. Было и прошло. Жизнь кончена.

— Послушайте, я вас как полицейский полицейского спрашиваю: если не Рауль вам про квартиру с красной дверью рассказал, то кто? Такая информация с неба не падает!

Вега загасил бычок и достал новую сигарету.

— Рауль все-таки существовал, да? Судья заблуждался?

— Ни шиша ты не понимаешь, пацан.

— Да, я ни шиша не понимаю. Так помогите мне понять!

— Многие полицейские не один год пользовались этим Раулем…

— Значит, он — реальное лицо?

— Такого я не говорил. Все это не имеет значения. Вся эта история гроша ломаного не стоит.

Вега осушил еще один стакан. Я чувствовал, что мы его вот-вот «потеряем».

Теперь он сидел насупившись, молча глядя на дно пустого стакана. Что он там видел? Мертвого Арчи? Сколько раз в его воображении Арчи падал на пол с окровавленной головой?

Словно я угадал его мысли, Вега сказал:

— Арчи подставил себя под выстрел как последний дурак. Мы с ним оба придурки. Скакали перед дверью, словно в игрушки играли. Арчи погиб зазря.

Я хотел продолжать закидывать его вопросами, но Келли взял меня за локоть.

— Бен, хватит. Нам пора домой. Детектив Вега, большое спасибо, что уделили нам так много времени.

Вега опять смотрел футбольный репортаж. Про нас он уже забыл.

В машине Келли попробовал меня утешить:

— Ты был молодцом, Трумэн. Он тебе рассказал всего чуть-чуть, но это только начало. Мы еще вернемся к нему, в некоторых делах нужно терпение.

— Он по-прежнему лжет!

— Да, он правды не говорит. Видать, у него есть на то особые причины.

Недолго я возмущался по поводу лжи детектива Веги; в вихре других событий на время все забылось.

Когда мы вернулись в Бостон, Келли позвонил дочери, и она ошеломила нас мрачной новостью: Рей Ратлефф убит.

Выстрелом в глаз.

Так же, как Данцигер.

Таким образом, дело Джеральда Макниза развалилось.

Единственный свидетель против него мертв.

21

Тело обнаружили в парке Франклина, на влажных листьях под каменным мостиком.

Когда мы с Келли туда приехали, тело было прикрыто куском темного полиэтилена; из-под импровизированного покрывала торчали лишь длинные ноги. Полицейские сдерживали толпу зевак. Фоторепортеры щелкали камерами. Телевизионщики разворачивали свою аппаратуру.

Первые следственные действия, видимо, были закончены. Несколько детективов стояли возле трупа и трепались о способах приготовления мексиканского соуса. Им было настолько наплевать на то, рядом с чем они стоят, что я бы не удивился, поставь один из детективов для удобства ногу на труп — как на бревно.

Келли представился и спросил, что произошло.

— Урыли парня, — сказал один из детективов. — Сущие джунгли. Человека тут убить — все равно что высморкаться.

Келли откинул покрывало, чтобы осмотреть рану на лице. Жуткое зрелище. Череп, правда, не разнесло. Только глазницу.

— Когда это произошло? — спросил Келли.

— Несколько часов назад. Трупное окоченение затронуло только лицо и веки. — Детектив тут же поправился: — Веко.

— Свидетели? Улики?

— Ничего. Следы на земле. Но это же парк, тут миллион следов. А что до свидетелей — нету их. В этих джунглях вообще свидетелей не бывает. Тут одни слепоглухонемые живут.

Шагах в двадцати от нас Кэролайн вела оживленную беседу с Кертом и Гиттенсом. У Керта было обычное свирепое замкнутое выражение лица.

Мы с Келли подошли к ним.

— Любопытная история, — говорил Керт, обращаясь к Гиттенсу, — вы нашли этого типа в ста километрах от города, где он прочно засел на дно, — а сорок восемь часов спустя он лежит под мостом в Бостоне с пулей в черепе. Каким образом он так быстро перелетел сюда и наткнулся на пулю?

— Эд, я ничего объяснить не могу. Сам не понимаю. Я получил подсказку, где этот Ратлефф. Мы с друзьями туда съездили… — Он кивнул на меня и Келли. — Ты, Эд, не вали с больной головы на здоровую. Если не ты нашел этого типа, а я — это твои сложности, а не мои. Ты, дружище, у слона дырку в заднице не найдешь.

Гиттенсу нравилось махать красной тряпкой перед физиономией быка.

Они явно не слишком-то дружили с Кертом, но Гиттенс называл его Эдом и подкалывал, словно они были закадычные друзья, между которыми все позволено.

Кэролайн сочла нужным вмешаться:

— Ладно, Гиттенс, завязывай хохмить.

— Ратлефф сам виноват, — сказал Гиттенс. — Сдрейфил, засуетился и вернулся в Бостон. Может, даже пытался убедить Брекстона, что он ему не опасен. Ну а тот возьми и не поверь. И для верности — вот. Эд, ты же не думаешь, что в А-3 кто-нибудь мог стукнуть Брекстону!

— Я не про кого-нибудь в А-3 говорю, — сказал Керт. — Я про конкретного человека в А-3 говорю.

Гиттенс — вместо того чтобы стать на дыбы — наигранно удивился:

— Совсем сдурел, Эд. Если у тебя есть что против меня — так и говори, не мнись.

Керт сжал кулаки. Гиттенс шагнул назад, смахнул улыбку с лица и изготовился к бою.

Келли быстро встал между ними — высокой и широкой стеной.

— Бросьте, ребята. Не место и не время выяснять отношения.

Но Керт пер грудью на Келли — дескать, уйди с дороги.

Тут и Кэролайн стала рядом с Келли.

— Эд, — сказала она, — Мартин прав, ты совсем с катушек слетаешь. Пойди остынь. А потом возвращайся к работе.

Керт плюнул, сверкнул глазами на толпу зевак и репортеров, повернулся и молча пошел прочь.

— У-у, — сказал я, когда он был уже далеко, у своей машины, — я думал, он в таком состоянии столетний дуб голыми руками повалить может!

— Бен! — воскликнула Кэролайн и жестом показала: не обостряй ситуацию!

Мы помолчали. Потом Гиттенс промолвил:

— Это Брекстон. Его почерк.

Кэролайн согласно кивнула.

— На данный момент мы имеем мотив, возможность преступления и «личную подпись» убийцы.

— Согласна, этого достаточно, — кивнула Кэролайн. — Надо брать.

22

Легко сказать — «надо брать Брекстона».

А попробуй ты его возьми на самом деле!

После убийства он наверняка залег так хорошо, что в ближайшее время его никто не отыщет — ни полиция, ни дружки-дилеры, ни стукачи Гиттенса. Стало быть, оставалось только ждать, ждать и ждать. Рано или поздно он вынырнет на поверхность. Не он, так кто-нибудь из его банды совершит роковую ошибку.

Ждать пришлось относительно недолго — четыре дня.

Эти дни показались бесконечностью.

Ожидание было неприятно для всех, а я так совсем издергался.

С момента прибытия в Бостон я просто плыл по достаточно стремительному течению событий. И вдруг у меня словно ноги в иле увязли, и я остановился на неопределенное время.

Каждый день мы с Гиттенсом шныряли по Мишн-Флэтс, пытаясь расколоть кого-либо из обычных стукачей — посулами, угрозами, новыми посулами…

Все как воды в рот набрали.

Вечерами я копался в документах в офисе спецрасследований, или ужинал с Келли, или в одиночку подолгу бродил по центру города.

Я вдруг резко разлюбил Бостон.

Возможно, тому виной мое странное настроение в те дни.

Город казался мне замкнутым в себе, необщительным, закомплексованным — словом, достойная неофициальная столица Новой Англии со всеми ее дурацкими пуританскими традициями.

Скорее всего недостатки в таком объеме существовали не в самом городе, а в моем раздраженном воображении. Но с тех пор я так и не восстановил свои добрые внутренние отношения с Бостоном.

Умом я понимаю, что Бостон — город как город, со своими плюсами и минусами и со своими красотами. Но сердце мое к нему, похоже, навсегда остыло.

В четверг — в один из мучительных дней бездеятельного ожидания — я никак не мог заснуть в комнате отеля.

В полночь я вскочил с кровати и подошел к окну.

Я тосковал по дому, по Версалю.

Внизу шумел ночной город — я остановился в «Бэк-Бей-Шератоне» в Саут-Энде. Тут и ночью жизнь не стихает. Но это была чужая жизнь чужого и мне враждебного города.

Я до того захотел услышать знакомый голос, что позвонил в версальский полицейский участок. Сделаю вид, что проверяю, как у них идут дела.

Трубку снял… Морис Улетт. Тот самый, который любит постреливать в светофор на перекрестке перед своим домом.

— Ба! Морис, — удивился я, — а ты какими судьбами ночью в участке? Заарестовали?

— Отвечаю на телефонные звонки.

— Ты?

— Ну да.

— С какой стати?

— Ммм…

— Чья это была идея?

— Дика.

Тут к телефону подошел сам Дик Жину и коротко проинформировал меня о жизни участка в последние дни.

Про Мориса он доложил: взяли его на работу, потому как он все равно постоянно вертится под ногами в участке; так пусть выполняет что-нибудь полезное — он теперь на звонки отвечает, прибирается и прочую мелочевку выполняет. Кстати, Дайан забегала, про меня спрашивала.

— Я сказал, что ты в Бостоне крепко и надолго засел, — отрапортовал Дик. — Ты ей, бедняжке, сердце этим разбиваешь.

Я ощутил такую нежность к нему и ко всем, всем, всем — даже не ожидал, что буду так по Версалю убиваться!

— Дик, передай ребятам от меня привет и скажи, что у меня все в порядке. Хорошо?

— Хорошо, Бен. Так держать, старина. Я уверен, шериф гордится тобой.

— Дик, шериф — это я!

— Конечно, ты. Но ты понимаешь, кого я имею в виду.

— А как расследование в ваших краях?

— Идентифицировали отпечатки пальцев Брекстона — в бунгало его пальчики найдены аж в восьми местах! Думаю, он тот, кого вы ищете. И еще одно. Звонил Рэд Кэффри с бензоколонки. Он вспомнил, что за пару недель до находки трупа в бунгало к нему подкатил заправиться молодой негр на белом «лексусе» с массачусетским номером. Купил карту нашей округи. Рэду показалось, что этот жуликоватого вида парнишка с прической «я у мамы дурачок» как-то не очень соответствует белому новенькому «лексусу» за пятьдесят тысяч долларов. К тому же парнишка долго искал, с какой стороны машина заправляется. Рэд сразу подумал — машина краденая. Однако ключи торчали в зажигании, нормальные ключи. Так что Рэд ограничился тем, что записал номер.

— Проверили?

— К сожалению, банк данных про угнанные машины с массачусетскими номерами для нас тут недоступен. Одно скажу, в нашем местном списке угнанных машин «лексус» не значится.

— Ладно, Дик, спасибо за информацию. Будь другом, смотай к Рэду Кэффри и покажи ему фото Брекстона. И расспрашивай всех при удобном случае насчет этого парня, который не знал, с какой стороны его тачка заправляется… Дик, а отца моего видел?

— Видел.

— Ты заглядывай к нему хоть иногда. Сам знаешь, как ему сейчас трудно.

В период своего вынужденного безделья я имел сомнительную честь познакомиться с бостонским окружным прокурором Эндрю Лауэри.

Кэролайн передала мне, что я должен быть в офисе Лауэри в пятницу в девять утра. Прокурор желает познакомиться с Джоном Келли и со мной.

Я не ожидал ничего хорошего от этой встречи. Так оно и вышло.

Лауэри мы застали в его кабинете. Положив ноги на стол, он смотрел последние известия по телевизору — рассказывали о титанических усилиях полиции найти убийцу помощника прокурора Данцигера.

Довольно приятный темнокожий мужчина. Правда, немного щупловат. Белоснежная рубаха, голубой галстук в полосочку.

Этот хлыщ приветственно помахал нам рукой, но не встал — продолжал смотреть телевизор.

Мы присели и минуты три-четыре вместе с ним досматривали новости.

Как только новости закончились, Лауэри весь преобразился и стал сама вежливость. Вскочил, надел пиджак, чтобы быть официальнее, и крепко пожал нам обоим руки. Пиджачок у него был, скажу вам, что надо! Явно не из универмага, а от лучшего бостонского портного.

— Спасибо за визит, — сказал Лауэри. — Надеюсь, наши ребята вас во всем поддерживают без отказа?

Вопрос был обращен к Келли, но он кивком головы переадресовал его мне.

— Да, все в порядке, — ответил я. — Спасибо.

— Кофе? Или еще что?

— Нет-нет, спасибо.

Офис Лауэри был выдержан в том же стиле, что и хозяин. Подчеркнутая строгость, мебели немного, но только высшего качества. На полу дорогой восточный ковер, единственный яркий акцент. На стене целых три диплома, один другого престижнее.

— Я в курсе, что вы активно работаете, — сказал Лауэри, — поэтому не буду долго занимать ваше драгоценное время.

Терпеть не могу этот фокус — когда чиновник, который не хочет тратить на вас время, проявляет трогательную заботу о вашем времени!

— Видите ли, — продолжал Лауэри, — у меня есть друг, покоем которого я весьма озабочен. Вы, похоже, встречались с ним. Я говорю о Хулио Веге.

Мы с Келли быстро переглянулись.

— До меня дошло, что вы имели разговор с детективом Вегой.

— Кто же вам об этом поведал? — не без яда в голосе спросил Келли.

— Сорока на хвосте принесла.

— И что же конкретно эта сорока сообщила?

Лауэри никак не отреагировал на дерзость Келли. Он просто перестал к нему обращаться и повел разговор со мной.

— Шериф Трумэн, я надеюсь, вы поймете мою озабоченность. Мне бы очень хотелось, чтобы вы больше не докучали Хулио Веге. Он человек нездоровый. Пощадите его.

— Нездоровый… в каком смысле?

— Да во всех смыслах. Его душевное состояние… Словом, незачем будить призраков прошлого. Вега и без того много страдал, не будем усугублять его несчастья. Смолоду он мечтал о большой карьере в полиции, а вышел пшик: не задалась служба, при первой же возможности выперли его на пенсию совсем молодым. Хотя, по совести, не по грехам наказан человек, напрасно.

— Извините за прямоту, — сказал я, — но мы видели Вегу, мы с ним беседовали. И наше впечатление — он в таком состоянии, что усугубить его несчастья довольно сложно.

По губам Лауэри скользнула улыбка.

— Вы оптимист, шериф Трумэн. Никогда не знаешь, где дно. Боюсь, Хулио настолько выбит из равновесия, что может в один прекрасный день руки на себя наложить. Однако самое главное — я не вижу никакого смысла копаться в прошлом. Объясните мне, пожалуйста, отчего вам вздумалось ворошить старую историю — гибель Арчи Траделла и все прочее?

Я коротко проинформировал о вероятном интересе Данцигера к этой старой истории.

— Ну, Боб Данцигер мог иметь сотню старых дел на столе. То, что вы рассказываете, ни о чем не говорит. Есть у того старого дела и дела нынешнего хоть один пункт пересечения?

— Нет. Точнее говоря, пока что мы такого пункта пересечения не нашли.

— Ищите на здоровье. Только будьте поделикатнее с Хулио Вегой. Если желаете еще раз переговорить с ним — сообщите мне, я организую встречу. Но сами без крайней нужды его не трогайте. Не стоит будить спящих собак.

— Все беды от того, что мы уж очень щадим дрыхнущих собак, — сказал я с досадой в голосе.

— Шериф Трумэн, легко вам бросаться упреками. А я обязан думать шире. Я не просто охраняю законность в этом городе; я одновременно должен охранять в этом городе покой.

— Простите, не совсем вас понимаю.

— Дело Траделла — крайне деликатный случай, не без привкуса расовой проблемы: «опять черные подняли руку на белого полицейского» или «опять белые копы обвиняют в убийстве черного». Так что не будем дразнить собак — даже спящих!

Тут Келли счел нужным вмешаться.

— Согласен, — сказал он, — убийство Траделла очень «деликатный случай». В том числе и для семьи Траделла. Равно как и убийство Данцигера — очень «деликатный случай» для семьи Данцигера.

И опять ни один мускул не дрогнул на лице Лауэри. Секунду-другую он молча задумчиво изучал лицо Келли, затем промолвил:

— Лейтенант Келли, вам не кажется, что деликатного подхода заслуживают обе семьи — и семья Траделла, и семья Данцигера? Обе семьи одновременно. Обе семьи в равной степени.

После этого мы довольно холодно попрощались. Лауэри проводил нас до двери. И на прощание решил не рисковать, расставить все точки над i.

— Лейтенант Келли, я знаю, как долго вы у нас работали. Но теперь вы в нашем городе только гость.

— Гость? — несколько ошарашенно переспросил Келли.

— Да, вы правильно меня поняли. Мы стараемся быть гостеприимными хозяевами. Мы гарантировали вам высшую степень поддержки. И все же не забывайте, что мы не обязаны быть гостеприимными хозяевами и не обязаны вам во всем помогать. Словом, я надеюсь, вы останетесь добрым гостем, который не напрягает понапрасну принимающую сторону.

23

А теперь про то, как Кэролайн меня впервые поцеловала.

Джон Келли проводил день с внуком — то есть баловал Чарли целый день, выполняя все его желания. Где они гуляли, чем занимались — оставалось большим секретом. Было ясно только одно — дед пытался компенсировать внуку свой отъезд из Бостона и свою жизнь так далеко от Чарли, в медвежьем углу Мэна.

Надо сказать, последние вечера я регулярно проводил какое-то время у Кэролайн дома, стал чем-то вроде своего человека в этой семье. После ужина я играл в видеохоккей с Чарли или беседовал с Келли за бутылочкой пива. Затем я в одиночку возвращался в отель.

В то воскресенье мы договорились с Кэролайн встретиться в книжном магазине «Авеню Виктора Гюго», что на Ньюбери-стрит.

Стоял чудесный осенний день, все было залито веселым солнечным светом. Даже бездомные оборванцы смотрелись колоритно, свежо. А уж нарядная толпа на улице — глаз не отвести. Даже в воскресенье улица была забита машинами, которые двигались с черепашьей скоростью. Зато и машины в основном дорогие, европейских марок.

В магазине я сразу счастливо обалдел от нескончаемых стеллажей с книгами. В отделе антиквариата пахло особенной книжной пылью, паркетные полы замечательно скрипели, было чудесно тихо после шумной улицы. Словом, рай земной. Поджидая Кэролайн, я просматривал старинный путеводитель, когда вдруг за моей спиной раздалось:

— Бе-е-ен?

Я повернулся — ба! да это же моя университетская подружка, коммунистка в чугунных очках. Все такая же — худенькая, невзрачненькая. Но по крайней мере избавилась от своих очков-монстров — заменила на современную шикарную модель.

Она смотрела на меня с хищноватой улыбкой, немного сбочив голову.

— Ты тут один?

— Нет, — поспешил ответить я.

— Я тоже не одна. — Хотя нас никто не мог слышать, она прикрыла рот ладошкой и громким театральным шепотом проинформировала: — У меня тут свидание.

— Надо же, у меня тоже! — сказал я. — Она должна скоро подойти.

— Я думала, ты сейчас в Мэне.

— Да, вообще-то я именно там и живу.

— А как твоя мать?

— Умерла этим летом.

— Ах, Бен, мои соболезнования!

— Спасибо.

— Я так рада, что встретила тебя, — с энтузиазмом солгала Сандра. — А что ты нынче поделываешь? Дальше учишься?

Я отрицательно помотал головой.

— Тогда что?

— Я… ну, можно сказать, полицейский. Своего рода.

— Ты по-прежнему в полиции? В вашем крохотульном городке? Кстати, как, бишь, он называется?

— Версаль.

— Ах да, Версаль. Название супер.

— Я там теперь шериф.

— Вот так так!

Конечно, это «Вот так так!» можно было при большом желании расценить как похвалу. Но я отлично понимал подлинный смысл сего «Вот так так!». За этим стояли пересуды в университетской столовой: «Помните Бена Трумэна? Вроде надежды подавал. Вы и представить себе не можете, кто он теперь!»

— А как же твоя работа? — спросила Сандра.

— Шериф — это и есть моя работа. По крайней мере в данный момент.

На это она отозвалась еще одним и теперь уже совсем однозначным «Вот так так!». Сандра, видно, и сама поняла, куда нас завел разговор, покраснела и потупилась в отчаянных поисках другой темы.

Я пришел ей на помощь:

— А кто твой новый друг?

— Его зовут Пол. Он сейчас на первом этаже. Светлая голова! Профессора видят в нем будущего декана! А ты… кто твоя девушка?

В этот момент появилась сама «моя девушка». Кэролайн была в джинсах и в свободном черном свитере. Рядом с Сандрой она казалась существом из другого мира — свободная, раскованная, излучающая спокойную радость. Никто бы не подумал, что у этой молодой женщины забот полон рот — и на работе, и с воспитанием сына.

— О, это она? — спросила Сандра.

— Добрый день, — сказала Кэролайн. — Она — это кто?

— Девушка Бена. Мы как раз о вас говорили.

Кэролайн лукаво уставилась на меня.

Я смущенно пролепетал:

— Да я вот тут говорил Сандре…

Я не знал, что дальше сказать. Язык во рту вдруг стай величиной с грейпфрут.

Сандра мгновенно оценила ситуацию.

Я уже представлял, как она упоенно рассказывает моим знакомым с кафедры: «Этот бедолага-неудачник совсем плохой. Натрепал мне, что у него свидание, а девушка и ведать не ведала, что он ее уже возвел в ранг подружки!»

Тут я вдруг почувствовал руки Кэролайн у себя на шее — и в следующий момент она поцеловала меня в губы.

— Привет, дорогой! Извини, что опоздала. Пробки на дороге.

Сандра выглядела шокированной, словно застала своих родителей в постели. Она поспешно попрощалась и была такова.

— Спасибо, Кэролайн, — сказал я. — Вы меня выручили.

— Не за что, шериф Трумэн. Всегда приятно помочь.

А вот как Кэролайн вспоминала Боба Данцигера.

— Бобби был не из тех прокуроров, которые похожи на ангелов мщения. Он не видел в каждом обвиняемом Джека Потрошителя. Он всегда находил смягчающие обстоятельства, всегда говорил: «А этот парень не так уж плох, как дело его малюет» или «Даром что он десяток раз привлекался — ни разу за насилие. Заурядный тихий наркоман, а его норовят зверем представить!» Боб не давал чувствам командовать собой, его убеждали только аргументы, а не эмоции. Он ни в ком не видел врага. Достаточно сказать, что он имел привычку не давить пауков, а брать их аккуратно на бумажку и выносить из здания в садик. И именно с этим человеком должно было случиться такое!

Мы с ней сидели в баре «Маленькая планета» на Коплисквер.

— А в последнее время перед смертью с Бобом что-то случилось. Он вдруг утратил всю свою уравновешенность, все свое спокойное мужество. Я иногда наблюдала за ним в зале суда — он был совершенно на себя не похож. Он перестал смотреть на обвиняемых. Словно стыдился чего-то. Смотрел в пол, таращился на стены. Но тщательно избегал смотреть в глаза обвиняемым. Это было очень странно. Его словно подменили.

— А что с ним могло случиться?

— Понятия не имею. Может, он вдруг утратил внутреннее убеждение в своей правоте. Обвинитель — это ведь немножко Господь Бог. В наших руках судьбы людей. Опытный прокурор способен заморочить голову и судье, и присяжным. Поэтому бессовестный или морально небрежный прокурор — беда. Мы — те, кто пытается быть честным, — всегда страшимся ошибиться. И порой ошибаемся. И видим свои ошибки, которые обозначают чьи-то сломанные судьбы. Вдруг выясняется, что человек виноват не был, или задним числом кажется, что он получил слишком суровое наказание… Но с этим надо как-то мириться, жить дальше, учиться на своих промахах и не повторять их. В любом случае мы наращиваем себе хоть немного слоновьей кожи.

— А Данцигер не сумел эту кожу нарастить. Так?

— Казалось, у него с этим все в порядке. Однако в последнее время что-то пошло наперекосяк. Незадолго до гибели Боб расследовал и довел до победного конца дело о большой и хорошо организованной бандитской шайке. Значительный успех для любого прокурора, веха в работе. Я подошла к нему поздравить — и удивилась его настроению. Он был подавлен — радоваться вроде бы радовался, но как больной на последнем издыхании радуется лучику света. Я его спросила: «Боб, что ты чувствуешь в такой значительный момент?» Он вздохнул и ответил: «Говоря по совести, только отвращение».

— Только отвращение? — ошарашенно переспросил я.

— Да, он объяснил мне: отвращение ко всей судебной системе. Присяжные мнят, будто обладают высшим знанием. Судья претендует на беспристрастность. И с олимпийским спокойствием запирает восемнадцатилетнего мальчишку в такую клоаку, как уолполская тюрьма! Бобби говорил так: «Я испытываю непреодолимое отвращение к обвиняемому — не потому, что он совершил большее или меньшее преступление, а потому, что он привел в движение безжалостную машину Закона. Он вынудил нас включить юридическую мясорубку. И мне отвратительно, что я — винтик в этой мясорубке». Понимаешь ход его мысли? Обвиняемый совершил преступление по отношению к Бобби, ибо вынудил Бобби собирать улики против себя, выступать в суде и в итоге добиться осуждения. Бобби повторял снова и снова: «У меня постоянное ощущение вины». Он не мог простить себе, что участвует в этой следственно-судебной жути. Он перестал думать о справедливости и несправедливости. Он только мясорубку видел. Он слышал, как она со смаком похрустывает человеческими костями… С этакими чувствами на юридической работе долго не протянешь.

— Похоже, он перегорел.

— Нет, вряд ли, хотя трудился он прилежно и много, — возразила Кэролайн. — Скорее он испытал моральное потрясение. Перегорают медленно, я бы заметила этот процесс. Что-то случилось — и внезапно перевернуло ему всю душу.

— Ты догадываешься, что именно?

— К сожалению, понятия не имею. Он мне ни в чем не признался.

— А как ты сама, Кэролайн? Ты смотришь в глаза обвиняемым? Особенно в момент произнесения приговора?

— Чтобы я да отводила глаза? Никогда! Я смотрю обвиняемым прямо в глаза. Это мой долг. И, если хочешь, мой кайф, мое вознаграждение. Я должна видеть преступника в момент, когда он услышит — «Виновен!». Я должна видеть его в момент, когда он понимает — не вывернулся, придется сполна заплатить за преступление! И я хочу, чтобы он при этом смотрел мне в глаза и видел во мне орудие этого неумолимого «Виновен!».

На ее губах играла улыбка — нехорошая улыбка, надо сказать. Улыбка любителя бабочек, который прикалывает к стенду очередной экзотический экземпляр. Любопытно, чье лицо, чьи глаза она в данный момент вспоминает?

— По-твоему, я паршивый человек? — спросила она.

— Возможно, — сказал я.

* * *

В то воскресенье мы, под настроение, обошли все бары на Ньюбери-стрит и в каждом немного посидели. Кэролайн хотела затащить меня даже в бар отеля «Ритц», однако меня привели в трепет роскошный парадный вход и величественный швейцар в голубой униформе.

— Нет уж, это мне явно не по рылу!

Кэролайн расхохоталась, и мы отправились заканчивать вечер в ресторанчик с очень подходящим названием — «Финале».

Даже в романтическом полумраке ресторана мы не могли не говорить о работе.

— С какой стати Лауэри вдруг взял Хулио Вегу под свое крыло и устроил нам с Келли выволочку за то, что мы потревожили этого горького пьяницу? — сказал я. — Тоже нашел мальчика, которого нужно защищать от плохих дядь!

— Думаю, Эндрю Лауэри не желает допустить, чтобы кто-нибудь копался в старом деле об убийстве Траделла, — ответила Кэролайн. — Ведь тогда именно он был окружным прокурором. И то, что Брекстон ушел от наказания, в глазах избирателей — его недоработка. Поэтому для Лауэри крайне невыгодно, чтобы кто-то ворошил то старое дело и напоминал общественности, что бостонский прокурор имеет в прошлом серьезные неудачи. По себе знаю — Эндрю Лауэри умеет быть неприятным, когда хочет надавить. Мой отец, наверное, взвился и не очень вежливо разговаривал с Лауэри, да?

— Нет, он большую часть времени помалкивал. Хотя от пары шпилек не удержался.

— Ну, прогресс. Раньше от Лауэри только перья летели бы!

— А куда теперь метит ваш Лауэри?

— По слухам, в мэры. Намерен стать первым темнокожим мэром Бостона. К тому же от республиканцев! Хотя официально пока ничего не объявлено.

— И все равно я не понимаю его позицию. Выборы выборами, а Артур Траделл был полицейским, и оставлять его неотмщенным — поганый пример.

— Ах, Бен, если бы все в жизни было так просто! — вздохнула Кэролайн. — Некоторые дела сдают в архив нераскрытыми лишь потому, что кому-то в полиции выгодно оставить их нераскрытыми. Возьми, к примеру, громкое дело о знаменитом на всю Америку Бостонском Душителе.

Тогда, тридцать пять лет назад, осудили и послали на электрический стул человека по имени Альберт Десальво. Но любой полицейский скажет тебе, что это была идиотская ошибка. На Десальву навесили все эти убийства потому, что общество устало ждать, когда поймают убийцу. И полиция срочно предоставила почти первого попавшегося преступника в качестве Душителя.

Десальву, психически нестабильного человека, посадили в одну камеру с серийным насильником, и тот ему много чего порассказал. Когда Десальво решил принять на себя вину, эти рассказы пригодились ему для суда. Присяжные поверили в его фантазии, хотя уйма деталей не сходилась. Однако и следствие, и присяжные — все хотели побыстрее засудить страшного Душителя. И засудили. Любой более или менее внимательный юрист, перечитывая дело, найдет в нем тысячу неувязок и сотню поводов для пересмотра. Однако прошло тридцать пять лет, а никто и думать не думает пересмотреть то дело. Даже спустя такой срок полетят многие головы и будут испорчены репутации людей, ушедших на пенсию. Поэтому Десальво остается в памяти бостонским монстром, а настоящий монстр ушел от ответа. Словом, правда — это не то, чего хотят непременно и во всех случаях.

— И кто же хочет, чтобы дело Траделла осталось погребенным на веки веков?

— Во-первых, Лауэри. Во-вторых, Хулио Вега и Фрэнни. Оба выглядели в той истории не самым лучшим образом. Хулио Вега напортачил с уликами, а Фрэнни не справился с большим жюри.

— Фрэнни считает, что ты низкого мнения о нем.

Кэролайн задумчиво покачала головой.

— Это чересчур сильно сказано. Хотя его роль в деле Траделла действительно выглядит сомнительной. Он оказался не на высоте. Возможно, он не хотел напрягаться, возможно, он даже имел особый интерес не напрягаться… Не знаю. Однако моя главная претензия к Фрэнни — пьянка. Нельзя быть хорошим юристом — и пьяницей. Юрист должен иметь трезвый ум во всех смыслах слова.

— А почему Лауэри защищает и Фрэнни?

— Потому что Фрэнни наверняка знает больше, чем говорит вслух. И Лауэри не хочет, чтобы кто-то разговорил Фрэнни или Фрэнни сам разговорился. Поэтому Лауэри закрывает глаза на алкоголизм Фрэнни и не увольняет его.

А теперь про то, как я впервые поцеловал Кэролайн.

Я ее поцеловал, когда мы вышли из «Финале». Я подумал, что это будет замечательным финалом вечера.

Кэролайн на поцелуй ответила.

Потом отступила на шаг и с улыбкой спросила самым соблазнительным прокурорским тоном:

— Ты уверен, что ты уверен в том, чего ты хочешь?

— Да, мэм, — весело отчеканил я.

— Бен, не старайся очаровать меня.

Менее пьяному эта фраза резанула бы слух, но я находился как раз в той кондиции, когда не замечаешь мелочей.

Мы остановили такси и поехали ко мне в отель. И все было замечательно.

Потом, когда Кэролайн пошла в ванную — принять душ и одеться, я включил телевизор.

Когда она вернулась, я смотрел старый фильм «Рио Браво».

— Переключить на другое? — спросил я.

— А-а, фильм с Джоном Уэйном?

— Да, и сейчас сцена с Агни Дикинсон.

— Та самая Агни Дикинсон, которая играла в «Женщине-полицейском»?

— Та самая.

— Мне нравится «Женщина-полицейский».

— Я так и не понял, какие у нее в фильме отношения с Эрлом Холлиманом.

Надевая свитер, Кэролайн сказала:

— Агни Дикинсон нравилась ему. Но он не мог в этом признаться — они вместе работали в полиции.

— Ах вот как!

— Бен, мне надо домой, к Чарли.

На экране Агни Дикинсон как раз говорила Джону Уэйну: «Именно этого я не стала бы делать, будь я такой, какой ты меня воображаешь!»

— Хорошо, я тебя провожу, — сказал я. — Все равно я знаю, чем кончается и этот фильм и вообще всякое кино.

Кэролайн скорчила смешную мину.

— И чем же кончается всякое кино, профессор?

— Каждый окажется не тем, за кого его принимали.

— Не слишком увлекательный конец.

— Ну, перед этим будет одна-другая перестрелка — для интереса. Но самая главная интрига всегда одна и та же — никто не был тем, за кого его принимали.

24

В первые четыре дня после того, как Кэролайн дала добро на арест Брекстона в связи с убийством Рея Ратлеффа, бостонская полиция ничем нас порадовать не могла. Брекстон словно в воду канул.

Мы с Гиттенсом день-деньской болтались по улицам Мишн-Флэтс и пытали расспросами всех, кто когда-либо давал информацию полиции.

С одними мы беседовали открыто, прямо на тротуаре или в парке, с другими — в подъездах и других темных углах. Я не мог не восхищаться тем, как Гиттенс с любым человеком находил контакт. Помимо врожденного дара, у него была масса наработанных приемов общения. И он, конечно же, более или менее сносно говорил по-испански, без чего в Мишн-Флэтс делать нечего. Так же, как наторелый политик, Гиттенс имел талант помнить бесчисленное множество имен, притом он помнил имена не только своих информаторов, но и их родственников и ближайших приятелей. Но важнее всего было то, что Гиттенс далеко не всегда придерживался буквы закона, порой довольно глупой или чересчур строгой, а исходил в своих действиях из здравого смысла. То есть он не арестовывал направо и налево, а попросту закрывал глаза на мелкие нарушения, тогда как другие полицейские никогда не давали потачки.

Естественно, жители Мишн-Флэтс были благодарны ему за добросердечное попустительство — почти не замечая, что за поблажки приходится платить свою цену в виде периодических «подсказок».

Однако народу в Мишн-Флэтс тоже палец в рот не клади. Все отлично помнили, что Гиттенс, несмотря на свой отчаянный либерализм, остается полицейским, с которым надо ухо востро держать.

Гиттенс умело лавировал в своей роли доброго полицейского, относился к любому собеседнику с подчеркнутым уважением, тонко чувствовал все нюансы разговора и ситуации, со знанием дела применял то кнут, то пряник — и в отличие от большинства полицейских точно угадывал, когда именно нужен кнут, а когда пряник.

Словом, Гиттенс был полицейский от Бога, Полицейский с большой буквы — и при этом не скромничал, цену себе знал.

Однако найти Брекстона на одном таланте общения оказалось невозможно. Полиция прекратила активные поиски — решили ждать, когда Брекстон сам объявится. Во всех местах его возможного появления расставили агентов в штатском. Гиттенс, уверенный, что он знает Брекстона как никто, лично выбирал места засады для «охотников». Келли и я тоже получили участок наблюдения. Меня Гиттенс поставил возле дома постоянной подружки Джуна Вериса — на мой взгляд, место совершенно бесперспективное, хотя Гиттенс уверял меня в обратном.

Я прибыл на свой пост в понедельник около семи утра.

Потягивая кофе из бумажного стаканчика, я подпирал стену возле парадной двери дома напротив и поглядывал на окна квартиры, где жила подружка Джуна Вериса.

День был серенький, неприветливый. В фильмах подобное дежурство называют «внешнее наблюдение». Не помню, чтобы хоть один полицейский при мне употреблял этот термин. Называйте это занятие как хотите, но скучней его ничего не придумаешь. А для человека с моим характером это прямое приглашение усложнить ситуацию и нарваться на неприятности. Оно и понятно — все пороки от безделья.

Мои мысли, естественно, вернулись к Кэролайн и вчерашнему такому насыщенному событиями вечеру.

Насколько важно для нее то, что произошло между нами? Или не важно вообще? А я, что я думаю об этом повороте в наших отношениях?

С вечера мы все бесстрашные герои и смело лезем в воду не зная броду, а наутро — поджимаем хвост. Наутро все кажется намного сложнее. И не знаешь, насколько опрометчиво ты поступил, какие в связи с этим печали накачают тебе черти.

Особенно если не совсем понимаешь, кто кого соблазнил. Ты — ее или она — тебя.

Влюбиться я, похоже, не влюбился.

Слава Богу, ничего драматического или бесповоротного не произошло.

Я по натуре человек недоверчиво-опасливый, любовь в виде удара молнии мне не грозит: имею внутренний громоотвод. Однако что-то все-таки произошло. Я это «что-то» ощущал — как помеху, как не на месте поставленный стул, о который, бегая спросонок по квартире, то и дело бьешься коленкой. Я уже который день неотвязно думаю о Кэролайн и о своем отношении к ней. Думать о ней трудно — она достаточно закрытый человек, которого с лету не поймешь. То искренняя и пылкая, то деловито-холодная и отдаленная. И в течение пяти минут может несколько раз переходить из одного состояния в другое. Совершенно очевидно, что в общении она не спешит открываться — всему свое время. Сначала она должна сознательно решить — открываться или нет, а если открываться — то когда.

Эта ее вчерашняя фраза «Бен, не старайся очаровать меня!», фраза, которую я счел за благо пропустить мимо ушей, что-нибудь да значила! Скорее всего в переводе на трезвый утренний язык эти слова значат: «Не воображай, что ты можешь меня очаровать!» Эта почти агрессивная ершистость — наследие от развода или природная черта характера? Сколько ни гадай — не уразумеешь!

Задним умом я понимаю — именно неоднозначность душевного склада Кэролайн зацепила меня, дала пищу для размышлений и снова и снова возвращала мои мысли к этой женщине. Чем больше она меня озадачивала, тем больше я думал о ней. Чем больше я думал о ней, тем больше она меня озадачивала. К примеру, я не мог ответить себе даже на такой простой вопрос: хорошенькая она или нет? Она красивая потому, что красивая, или потому, что глаза полны энергии и жизни? В чем секрет ее обаяния? Она тепло относится к своему сыну (да и ко мне тоже). Но я наблюдал ее в моменты, когда она казалась холодной и кровожадной.

Я пытался разобраться в ней с хладнокровием ученого, все неуловимое и сложное свести к нескольким однозначным прилагательным. Нет, я не влюбился; подобного рода академический анализ не похож на сладостный сумбур в голове пылко влюбленного. На мой взгляд, после определенного возраста ты уже не теряешь голову от страсти — потеря головы предполагает горячку, утрату контроля над своими чувствами. Нет, после определенного возраста и ввиду определенного опыта ты не теряешь голову, а начинаешь ею интенсивно работать.

Ты пытаешься изучить предмет своего интереса.

Так сказать, осматриваешь со всех сторон, вертишь ее характер мысленно в руке, как монету незнакомой страны.

Однако смысл происходящего все тот же — ты влюбился.

Итак, я влюбился?

Подпирая стену и позевывая от скуки, стоя на посту во «внешнем наблюдении», я вел внутреннее наблюдение за собой. Я вспоминал вкус губ Кэролайн, ощущение своих рук на ее крепкой спине, думал о том, что она не одна, у нее Чарли, и это дополнительная сложность… Думал, насколько я готов полюбить… Многое проносилось в моей голове, и все свои мысли и эмоции я пытался рассортировать, категоризировать. Эмоции — штука опасная, с ними нужна осторожность сапера. Чуть поддайся им, и будет, как у Энни Уилмот с Клодом Трумэном — сложно, мучительно, двойственно.

На самом интересном месте моих размышлений появился Бобо.

Бобо было почти не узнать. Я помнил обколотого невменяемого вонючего наркомана «в отрубе», которого я усаживал на стул во мраке мусоросборника, а Келли приводил в чувство с помощью дубинки. А тут шел, бодро прихрамывая, более или менее опрятно одетый малый; в глазах, конечно, не мудрость светится, и все же…

Метрах в пятидесяти он то ли меня узнал, то ли нутром почувствовал опасность. Белый в этих краях напрягает уже сам по себе. А если этот белый коротко острижен и он таращится на тебя с нескрываемым интересом, то самое время делать ноги. От меня за версту разило законом и порядком.

Бобо шел по моей стороне улицы. Заметив меня, он не изменил маршрут, но тут же, украдкой оглядываясь, перешел на противоположный тротуар.

Даже некоторые законопослушные люди внутренне ежатся и внешне нервничают, когда видят полицейского. Однако Бобо и глазом не повел — он только машинально проделал контрольный маневр, чтобы проверить улицу за собой и не проходить слишком близко от копа. Шагая за машинами, припаркованными напротив подъезда, возле которого я стоял, он взглянул на меня — спокойно, открыто. Узнал он меня или нет, по его лицу не прочитывалось. Секунда — и Бобо исчез за углом.

Я был в растерянности. С одной стороны, мой пост — напротив дома 442 на Хьюсон-стрит. С другой стороны, такая любопытная негаданная встреча.

Я решил пойти за Бобо. Конечно, решение импульсивное. По совести говоря, мне просто надоело торчать перед домом подружки Джуна Вериса.

На Хосмер-стрит, куда свернул Бобо, в это время дня было относительно немноголюдно, хотя эта улица, пересекающая Мишн-Флэтс с востока на запад, относилась к оживленным. Чтобы не рисковать, я держался в паре кварталов от Бобо. Он прошел метров пятьсот, затем свернул налево — как я потом прочитал на указателе, в проезд Голубой Луны. Выйдя из-за угла, я успел увидеть, что Бобо зашел в подъезд пятиэтажного кирпичного дома.

На этой улочке было восемь или десять подобных обшарпанных кирпичных домов-близнецов. Но тот, где исчез Бобо, был единственным близнецом, которого постигла злая участь — складывалось впечатление, что в него угодила бомба, а может, и не одна. Естественно, двери-окна выдраны, стекла разбиты. Зато перед домом, словно в насмешку, красовалась чистенькая и веселенькая табличка: «Просьба не нарушать границы частной собственности».

Я ошибочно подумал, что Бобо заскочил внутрь на пару минут — купить дозу. Зачем еще наркоман может прийти в подобное место? Я решил ждать на улице.

Прошло пять, десять минут. Я начал томиться. Было не веселее, чем перед домом подружки Вериса.

Еще десять минут. И еще десять.

Прождав в итоге час, я решил идти в дом. Наверное, Гиттенс на моем месте поступил бы именно так. А в последние дни, насмотревшись на то, как классно он работает, я стал сознательно обезьянничать, подражать Гиттенсу во всем. Если я не знал, как бы он поступил в данном случае, я старался вообразить его действия. И сейчас, перед тем как нырнуть в дыру на месте двери, я вынул сперва пистолет — так Гиттенс всегда поступал, заходя в опасное место. Сам-то я за три года службы ни разу не вынимал на улице пистолет из кобуры.

Внутри было светло — на лестничной площадке зияли дыры, от крыши мало что осталось. Пахло пылью, старыми газетами и обоями. По разбитым ступенькам я осторожно поднялся на второй этаж. Никого. Я двинулся дальше.

Бобо я нашел на третьем этаже, в квартире справа. Или в остатках квартиры справа. Бобо спал за огромным картонным ящиком. Возможно, Бобо в этом ящике иногда ночевал.

Бобо спал в странной неудобной позе — со стороны это больше напоминало позу трупа, приваленного к стене.

Рядом с Бобо на полу на газете, рядом с обычными наркоманскими причиндалами, лежал почти полный шприц с желтоватой жидкостью. Маловероятно, чтобы такой, как Бобо, ввел наркотик не до конца. Скорее всего он вырубился после первой дозы в момент готовки второй.

— Бобо! — окликнул я.

Поскольку он не отозвался, я потряс его за плечо.

Он легонько застонал. Глаза на мгновение приоткрылись, но веки тут же бессильно сомкнулись.

— Бобо, проснись! С тобой все в порядке?

— Мыыыыыы.

— Ах ты Господи! Бобо, держись, я сейчас вызову «скорую помощь»!

Я вынул из кармана переговорник, который был при мне на случай, если бы Брекстон появился на Хьюсон-стрит.

Мои громкие причитания оживили Бобо.

— «Ско-ра-я» — ни-ни! Ни-ни! — выдавил он из себя по слогам, кое-как приподнялся и сел. Затем медленно поднял руки и потер ладонями лицо. — Ты кто? Я тебя зна-ю?

— Я друг Мартина Гиттенса. Я был на днях в мусоросборнике.

— А, помню, — сказал Бобо. — Это ты меня по яйцам…

— Нет, не я.

— Гад ты! Прямо по яйцам дубинкой! Гад!

— Да не я, не я!

Он устало закрыл глаза.

— Ладно, ладно, — проворчал он. — Я на тебя зла не держу. Дубинкой по яйцам — это ж такой пустяк!

Любопытно, что это у него желтенькое в шприце. Героин?

Бобо, не открывая глаз, вяло пошарил кругом рукой.

— Мужик, дай прибор.

— Я, дружок, полицейский! Нашел кого просить.

— Арестовывать будешь?

— Нет.

— Тогда дай мой прибор.

Он снова слепо поискал вокруг себя.

— Извини, Бобо, я тебе не помощник.

Он молчал — возможно, вырубился. Однако секунд через двадцать, по-прежнему не открывая глаз, спросил:

— Чего пришел-то?

— Ищу Брекстона.

— Так я и думал. Слышал про Рея?

— Я Рея видел. Убитым. Поэтому Брекстона и разыскивают.

— Вы, засранцы, угробили Рея.

— Мы ни при чем. Его Брекстон застрелил.

— Как скажешь, начальник… Так ты сюда за Брекстоном? А его тут нету.

— Я пришел с тобой поговорить.

— Ну? Об чем?

— О Брекстоне. Ты знаешь, где он сейчас?

Бобо приоткрыл глаза и, тупо глядя перед собой, с нездоровой ухмылкой бормотнул:

— Может, и знаю. А может, не знаю. Я не знаю, знаю я или не знаю.

— Бобо, не придуривайся! Если захочу, я тебя живо в кутузку спроважу!

— Ты ж сказал — не арестуешь! Слабо тебе. Гиттенс не позволит. Он меня защи… защищевает…

— Ах вот оно как.

— Ах вот оно так! И ты, начальник, мне помогать должен. Давай! — Он показал подбородком на прибор.

Хотя шприц был на расстоянии метра от Бобо, этот метр сейчас равнялся километру. Немыслимое, непреодолимое расстояние.

— Бобо, я не имею права! — сказал я.

— Тебя как зовут?

— Трумэн. Бен Трумэн.

— Офицер Трумэн, не мне вас жизни учить. Хочешь получать, умей давать. Такова селяви. Капитализм, мать его.

— Бобо, ты знаешь, где отсиживается Брекстон?

— Вот видишь, какой ты, начальник. Получать хочешь, а чтоб дать…

Я вынул из кармана двадцатку, помял ее в руке. Двадцать долларов для меня большие деньги. Я не Гиттенс, у меня нет робингудовских мешков с золотом, отнятых у наркодельцов!

Бобо взглянул на двадцатку и никак не отреагировал.

— Ты мне прибор дай! Прибор сюда давай!

— Нет!

— Тогда ищи Брекстона сам.

— Бобо, я ведь могу еще разок дубинкой по яйцам. Судя по опыту, это тебе очень освежает память.

— Мочь-то можешь, да кишка тонка.

— Почему это?

— Вижу по роже.

— Ты, дружок, меня не знаешь!

— Знаю. Я тебя насквозь вижу.

Он сделал внезапное резкое движение в сторону шприца.

Довольно жалкая попытка, я мгновенно схватил шприц.

Бобо упал на бок и захохотал. Конечно, это был хохот особенный — словно из-под подушки и в замедленном темпе.

Я внимательно изучил содержимое шприца, на удивление чистенького и почти невесомого. Какая дрянь в нем — я мог только догадываться.

— Ты того… дай сюда!

— Бобо, не начинай снова. У меня не допросишься. Да и не нужно тебе!

— Я лучше тебя знаю, чего мне нужно!

— Ты знаешь, что тебе нужно. Я знаю, что мне нужно. Где Брекстон?

— А если скажу, ты мне пособишь?

Я отрицательно помотал головой.

— Тогда будем ждать, кого он укокошит следующим.

Я потоптался-потоптался, затем подошел к нему и протянул шприц.

— И это!

Бобо показал на ремень.

Медленно, с остановками он закатал рукав и медленно, с остановками перевязал руку у плеча ремнем.

Эти действия так утомили Бобо, что его правая рука со шприцем бессильно упала вдоль тела.

— Вко-ли! — выдавил он.

Я даже попятился и замахал руками.

— Хо-чешь… знать… где… Брек-стон?

— Да!

— Ну!

Я подошел, взял у него шприц и склонился над ним.

— Не тя-ни!

— Скажешь — вколю.

— Обманешь, гад!

— Нет. Где Брекстон?

— Обманешь, гад!

Я сделал шаг назад.

— Коли, мать твою!

— Нет.

— В церкви на Мишн-авеню. Кэлвери Пентекостал. Тамошний священник Уолкер всегда дает приют Брекстону, когда дела плохи. Знает Харолда с пеленок. Он за него стеной. Брекстон, наверное, там.

Это признание на самом деле растянулось на добрую минуту. Слог за слогом, слог за слогом…

Я слово сдержал. Получив укол, Бобо почти мгновенно «улетел».

Спускаясь по лестнице, я думал: Гиттенс на моем месте поступил бы так же, Гиттенс на моем месте поступил бы так же…

Но от этой мысли на душе легче не становилось.

Разумеется, я помчался к церкви. Однако в тот день я Брекстона там не застал.

В следующие дни, продолжая дежурить на Хьюсон-стрит, я регулярно по нескольку раз в сутки наведывался в церковь Кэлвери Пентекостал. Я не отчаивался и уже рисовал в своем воображении, как я в одиночку поймаю Брекстона и красиво завершу дело.

Чего я не знал, так это того, что бостонские ищейки уже нашли нового подозреваемого.

Меня.

25

— Твое имя встречается в досье Данцигера.

В этом неожиданном сообщении не было ничего странного.

Однако сделанный из этого невинного факта вывод был такого свойства, что у меня волосы мало-мало дыбом не встали!

Упоминание моего имени в досье Данцигера совершенно естественно: в Версале Данцигер имел короткую беседу со мной.

Беседа не показалась мне важной. Ничего нового и существенного я ему не сообщил.

Однако Данцигер счел нужным наш разговор зафиксировать в своих примечаниях к делу. Зафиксировал, и ладно. Из-за чего, собственно, сыр-бор?

В бостонской полицейской сюрреалистической реальности это короткое упоминание внезапно сделало из меня подозреваемого, превратило меня в парию!

На основе сего короткого упоминания фантазия и Лауэри, и Гиттенса с готовностью нарисовала картинку, как я простреливаю глаз Данцигеру!

Их интонации в разговоре со мной недвусмысленно намекали, что они меня раскусили, и расплата не за горами. Для начала меня отсекли от следствия. Ибо я теперь — по ту сторону закона!

Это случилось 30 октября, как раз перед Хэллоуином, кануном Дня всех святых.

Гиттенс и Эндрю Лауэри пригласили меня в кабинет допросов в полицейском участке зоны А-3. Комната без окон, без мебели. Только стулья и стол.

В этой угрюмой комнате щупловатый и невысокий Лауэри, в шикарном двубортном костюме, в до блеска начищенных туфлях за пятьсот долларов, казался пташкой, залетевшей не в ту клетку.

Он стоял в дальнем конце комнаты. Разряженная кукла.

Зато сидевший напротив меня Гиттенс был явно на своем месте.

— Мистер Трумэн, как вы объясните нашу находку?

— Ого, я уже стал из Бена «мистером Трумэном»! Что конкретно я должен вам объяснить?

— Почему вы лгали нам?

— Я вам не лгал. Просто полагал, что сия маловажная деталь к делу никакого отношения не имеет.

Лауэри выпалил из своего угла:

— Бросьте! Считали, «к делу никакого отношения»!..

— А по-вашему, какое это имеет отношение к убийству Данцигера?

— Мотив! — воскликнул Лауэри. — Вы скрыли от нас, что у вас был мотив его убить!

— Бен, — сказал Гиттенс, переходя на более мягкий тон, но продолжая гнуть свое, — хочешь, чтобы при нашем разговоре присутствовал адвокат?

— Нет, на кой мне адвокат! Мартин, ты совсем рехнулся! Где Келли? Почему вы не позвали Келли?

— Думаю, ни отец, ни дочь Келли нам в данный момент не нужны. Зачитать тебе твои права?

— Разумеется, не нужно.

— Значит, ты знаешь свои права и от присутствия адвоката при допросе официально отказываешься. Так?

— Нет. То есть да. Куда вы, черт возьми, гнете?

Лауэри быстрой танцующей походкой подошел к столу.

— Желаете знать, куда мы гнем?.. Почему вы не сообщили нам, что ваша мать покончила жизнь самоубийством? Почему вы скрыли, что Данцигер вас допрашивал?

— Что моя мать добровольно ушла из жизни — не ваше собачье дело. Потому вам и не сказал. А что Данцигер меня допрашивал — так это глупости. Для допроса не было ни малейшего основания. Все, что Данцигер хотел знать, он выяснил в коротком разговоре со мной, и нет резона раздувать это до масштабов следствия.

— По-вашему, расследовать было нечего? — иронически спросил Лауэри, раскрыл папку на столе и зачитал: — «16 августа 1997 года Энн Уилмот Трумэн найдена мертвой в номере 412 бостонского отеля „Ритц-Карлтон“. Причина смерти: самоубийство при помощи чрезмерной дозы барбитуратов».

— Да, моя мать покончила с собой. И что?

— Бен, — сказал Гиттенс, — по законам штата Массачусетс содействие при самоубийстве является преступлением. И карается как убийство.

— Я сказал: моя мать покончила с собой. Про содействие я ничего не говорил.

— Судя по всему, Данцигер считал иначе.

Я был настолько поражен и пришиблен происходящим, что мог только глупо улыбаться и таращить глаза на планки навесного потолка.

Мне было трудно воспринимать ситуацию всерьез. И одновременно я понимал, насколько эта ситуация серьезна.

— Послушайте, — сказал я, переходя из состояния добродушной ярости в состояние ярости агрессивной, — Данцигер пришел ко мне для заурядной формальной проверки. На его месте я бы сделал то же самое. Мы коротко общнулись — он меня расспрашивал, я отвечал. Он убедился, что ничего подозрительного за самоубийством не скрывается, на том разговор и закончился. Данцигер беседой был удовлетворен. Никаких дополнительных вопросов. Мы расстались, и я его больше не видел — до того горестного момента, когда я нашел его тело в бунгало на берегу.

— Что именно ты разъяснял Данцигеру? — спросил Гиттенс.

— Вы же сами знаете!

— Повтори.

— Я сказал ему, что моя мать была неизлечимо больна. Что она понимала: болезнь Альцгеймера мало-помалу пожирает ее мозг. Мать не хотела пройти весь страшный путь до конца. Решение уйти из жизни — страшное решение. Да, я его поддержал. Но это было ее решение. Она сознательно сделала то, что сделала. Здесь нет и тени уголовщины. О каком убийстве можно говорить в подобной ситуации!

— В таком случае почему вы нам лгали? — не унимался Лауэри.

— Сказано же вам — не лгал я! Просто не видел необходимости докладывать. Я не горел желанием обсуждать смерть моей матери с каждым встречным!

— Вы не доложили сознательно, дабы мы не знали, что у вас был мотив убить Данцигера.

— Мотив убить Данцигера! Да вы что, меня совсем не слушаете?

Лауэри сделал мрачную паузу и затем заговорил словно перед присяжными:

— Шериф Трумэн, затяжная, многолетняя болезнь вашей матери держала вас в городе Версаль, штат Мэн. Эта болезнь приковала вас к дому, где вы родились и выросли, круто изменила всю вашу жизнь, смешала ваши планы на будущее, прервала в самом начале вашу академическую карьеру. Скажите, положа руку на сердце, разве ее смерть не была вам выгодна?

— Нет! Оскорбительная чушь!

— Ее смерть освобождала вас!

— Вы все переворачиваете!

— Зачем она поехала в Бостон? Почему покончила с собой не дома?

— Бостон был ее родным домом. Она хотела умереть в городе своего детства и юности. Ее сердце никогда не лежало к Версалю.

— Но когда перед вами вдруг предстал Данцигер…

— Повторяю. У нас был короткий исчерпывающий разговор. Я рассказал ему про самоубийство все, что я знал. Он выразил мне сочувствие в связи со смертью матери. Я поблагодарил его. Все, точка. Конец истории. На мое несчастье, Брекстон напал на него, когда Данцигер был еще в пределах моего шерифского участка.

— На месте преступления отпечатки ваших пальцев.

— Это естественно! Я нашел труп. Я никогда не отрицал, что прикасался к определенным вещам в бунгало. Но мои отпечатки пальцев должны быть исключены из дела — равно как отпечатки пальцев любого другого полицейского, бывшего в бунгало во время расследования! Вы же нашли отпечатки пальцев Брекстона, вам этого мало?

Лауэри в задумчивости прошелся по комнате. Почесал рукой подбородок, явив публике золотой «Роллекс» на запястье.

— Вот, значит, почему вы рвались в Бостон! — наконец сказал Лауэри. — Я прежде никак не мог понять: с какой стати вы бросили работу в Версале и примчались в Бостон? Теперь мне ясно, отчего вы так хлопочете, так утруждаете себя, хотя могли бы сидеть у себя в Версале, делать пару звонков в неделю и быть в курсе расследования. Вы внушали нам, что у вас чисто профессиональный интерес. А на самом деле у вас личная причина. Чего же вы хотели в Бостоне добиться? Направить нас на ложный след? Подставить вместо себя другого? К примеру, Брекстона? Или вам просто не сиделось на месте, было жутко ожидать в неведении момента, когда случится неизбежное — следствие выйдет на вас?

— Это просто смешно, — сказал я. — Вы такого насочиняли, что тошно. Мартин, неужели вы могли поверить во всю эту ерунду? Уж вам-то это совсем не к лицу!

Гиттенс сухо заметил:

— Бен, если бы ты сказал нам с самого начала, все было бы иначе.

Я горестно помотал головой:

— Сюр. Ну просто сюр!..

— Нет, — отчеканил Лауэри, — это не сюр, это очень даже реализм. Поверьте мне, вы в крайне неприятном положении. Хотите совет? Поезжайте домой и найдите хорошего адвоката. Против вас больше улик, чем вы предполагаете.

— То есть?

— Бен, — сказал Гиттенс, — по-твоему, Данцигер стал бы тащиться из Бостона в Версаль ради пятиминутного разговора, не имея на руках ничего существенного против тебя?

— Вы пытаетесь меня подставить!

— Никто вас не подставляет, — сказал Лауэри. — Мы просто ставим вас перед лицом фактов.

— Нет, вы меня подставляете!

— Больше не вмешивайтесь в следствие. А еще лучше вам тут вообще не мелькать — уехать из Бостона и сидеть тихо в своем Версале. Если выяснится, что вы — полицейский-убийца…

— Мистер Лауэри, вы мне угрожаете?

— Просто информирую, ничего более.

26

Моя первая инстинктивная реакция на то, что произошло: наплюй и забудь!

Невозможно вот так запросто угодить в мир кафкианского «Процесса», где ты виноват уже тем, что живешь, где обвинители не считают нужным формулировать вину, где улики являются государственной тайной.

Разумеется, я не убийца!

И Гиттенс, с его богатым полицейским опытом и профессиональной проницательностью, — уж он-то никак не может верить в то, что я способен хладнокровно кого-то застрелить!

Между прочими в голове мелькнула и вовсе абсурдно-детская мысль: коту под хвост мои мечты работать в отделе по расследованию убийств! Не похож я на грозу преступников. И похоже, вряд ли уже стану. Пока что я похож на потенциального убийцу. Иначе почему меня с такой легкостью записали в подозреваемые?

Однако постепенно эмоции ушли, и осталась ясная мысль: я влип, и влип по крупному. Абсурд абсурдом, но мне, возможно, действительно скоро придется искать адвоката.

Идя по улице, я невольно оглядывался — не следят ли за мной? А может, уже передумали меня пока что не трогать и послали вдогонку полицейский наряд: догнать и арестовать злодея!

Борясь с накатом паранойи, я попытался найти Келли. Бесполезно.

Тогда я рванул к его дочери. Надо ей все объяснить. Или получить объяснения — возможно, она знает больше моего.

В бюро спецрасследований меня ожидал еще один сюрприз. Кэролайн не желала меня видеть.

Фрэнни Бойл мне так и заявил: она не желает тебя видеть.

Он стал стеной и не пускал меня в ее кабинет.

Когда дело дошло почти до драки, Кэролайн вышла в холл, чтобы не обострять ситуацию до предела. Она согласилась выслушать меня — в присутствии полицейского чина.

— Кэролайн, — возопил я, — тебе нужен свидетель при разговоре со мной? Я брежу, или мне это снится?

— Что именно ты хочешь сказать?

— Послушай, неужели ты мне не веришь? Неужели ты мне не доверяешь?!

— Бен, я тебя практически не знаю. Мы знакомы без году неделя.

Кэролайн позвонила Эдмунду Керту. Дальше последовали мерзкие двадцать минут — я ждал приезда Керта в холле. Никто со мной не разговаривал, все обходили стороной как зачумленного.

Понятно, почему Кэролайн вызвала именно Керта. По ее расчету, если я пришел признаться в убийстве, то следователь Керт — самый подходящий свидетель.

Теоретически его присутствие делает возможным в глазах закона тот вариант, что Кэролайн будет лично выступать в суде обвинителем против меня.

Дожили, так вас растак!

Моя подружка, или любовница, или кто она мне — женщина, с которой я провел замечательную ночь, прилежно готовится посадить меня пожизненно…

Наконец явился Керт. Рожа крутого копа. И опять этот взгляд, словно он выбирает, куда тебя звездануть кулаком — в глаз, в нос, в брюхо или по мужскому хозяйству. Но тот идиотский факт, что теперь я был в фокусе его звериного внимания, умерял мое внутреннее желание шутить и зубоскалить.

— Итак, — начала Кэролайн, — я готова тебя выслушать.

— Ты в курсе происходящего?

— Разумеется.

— Тогда скажи мне, пожалуйста, что происходит?

— Ты солгал.

— Кому?

— Всем. И мне, и моему отцу, и всем прочим.

— Нет, с подобной оценкой моего поведения я не согласен.

— Твоя мать покончила самоубийством?

— Да.

— И Данцигер допрашивал тебя в связи с этим?

— Да. Если желаешь, могу даже с термином «допрашивал» согласиться.

Кэролайн раздраженно передернула плечами — мол, чего же еще? Факт лжи доказан.

— И ты не хочешь выслушать мою версию?

— Говоря честно, не хочу. Если желаешь сделать признание или официальное заявление — вот Керт, он все зафиксирует. А я подожду снаружи.

— Нет, не годится. Я хочу, чтобы ты меня выслушала. Кэролайн, Бога ради, это займет буквально пять минут!

Она было уже встала. Но мое «Бога ради» заставило ее остановиться.

Две Кэролайн очевидно боролись в ней — человек и юрист.

Юрист меня уже приговорил.

Человек, похоже, был в растерянности. Не то чтобы открыт для сомнений — приоткрыт для сомнений.

Кэролайн опять села.

Я попытался воспользоваться моментом.

— Но так я не могу, — сказал я.

— Так — это как?

— В присутствии постороннего.

— Керт не посторонний. Он останется. Это без вариантов.

— Не знаю, с чего начать…

— Расскажи, почему она покончила с собой.

— Болезнь Альцгеймера.

— От нее не умирают.

— Еще как умирают! И что особенно паршиво — при жизни умирают! Тело ходит, а душа умерла. Ты мою мать не знала — жить овощем для нее было немыслимо. Она была женщиной живого и сильного ума, и когда грянул гром… Нет, ты не можешь представить себе, что это такое…

Кэролайн молча смотрела на меня.

— Болезнь стала пожирать ее мозг. Кусок за куском, как гусеница объедает лист. Мать была не в силах наблюдать за этим необратимым процессом. И она приняла решение — прежде чем она утратила способность принимать какие бы то ни было решения.

— Решение уйти из жизни?

— Да, решение умереть так, как ей казалось достойным.

— И ты ей помог?

— Послушай, я с ней беседовал на эту тему, отрицать не стану.

— Как она ушла из жизни?

— Серонал. Доктор прописал как снотворное. Она не принимала — копила. Девяносто маленьких красных капсул. Она точно знала смертельную дозу.

— Почему в отеле «Ритц-Карлтон»?

— Мать его очень любила. Девочкой она ходила туда с отцом — пить чай с пирожными. А когда вышла замуж против воли отца — они поссорились, разорвали отношения на многие годы. Практически до конца его жизни они не разговаривали друг с другом. Но детские впечатления остались для нее святы. Она мне не раз показывала место, где девочкой сидела с отцом в ресторане «Ритц-Карлтон» — у окна с видом на парк. Она могла описать во всех подробностях тогдашние голубые занавески, кобальтовую синь стаканов, весь роскошный зал ресторана. О, для нее это было особенное место, чудесное место!

— А где был ты, когда она приняла девяносто капсул серонала?

— А где, по-твоему, я должен был быть?

— Почему ты никому не сказал, что Данцигер расспрашивал тебя о самоубийстве твоей матери?

— Я опасался, что все повернется подобным образом. И оно подобным образом действительно повернулось!

— Своей ложью ты только усугубил ситуацию.

— Да, я солгал. Да, я усугубил ситуацию. Мне очень жаль, что я так поступил.

— Что тебе жаль — это понятно.

Казалось, на мгновение человек в Кэролайн возобладал. Ее взгляд потеплел, и она стала похожа на ту женщину, которая несколько дней назад первой обняла и поцеловала меня.

Но это мгновение закончилось так быстро, что я сразу же засомневался — не привиделось ли мне.

— Больше ты ничего не желаешь сказать?

— Похоже на то.

Это прозвучало патетично, с надрывом. Да, я был обижен. Да, я был оскорблен. Да, я был растерян.

— В таком случае закончим. Я тебя выслушала. Я выполнила твою просьбу.

— Где твой отец? Не могу его найти. Не могу до него дозвониться.

— Бен, я настоятельно прошу ни меня, ни моего отца телефонными звонками не беспокоить.

Я покосился на Керта, который во время всего разговора сидел в сторонке молчаливым истуканом.

— Кэролайн, мы можем хотя бы минуту поговорить наедине?

— Нет. Это решительно исключено.

Перед тем как встать, Кэролайн помолчала и добавила другим, человеческим голосом:

— Я очень разочарована в тебе, Бен. Я всерьез думала, что ты можешь стать кем-то в моей жизни. Я очень разочарована.

27

Епископальная церковь Кэлвери Пентекостал изначально была синагогой и называлась Храм Бет Адонаи.

Блеклые буквы первого названия еще можно было различить на архитраве. И прочие приметы синагоги сохранились. Шестиконечные звезды Давида в кованой ограде. За новыми оконными решетками — витражи со сценами из Ветхого Завета: Адам и Ева покидают рай, Исаак приносит в жертву своего сына, Моисей получает ковчег завета на горе Синай. Там и тут добавлена христианская символика, но в очень скромном количестве. Что говорит о крайней бедности прихода. Каковы прихожане — таков и приход. Если евреи вдруг решат вернуться в Мишн-Флэтс, синагогу они восстановят в течение буквально нескольких часов.

Я направился в церковь сразу после душераздирающего разговора с Кэролайн.

В последние дни я повадился ежедневно заходить в бывшую синагогу и часами болтаться возле нее — в надежде поймать Брекстона. Но теперь цель у меня была другая.

Я не знал, куда мне податься, где лучше всего сосредоточиться и обдумать дурацкую переделку, в которую я угодил. Ноги сами повели в церковь — разве храм не есть то святилище, под защиту стен которого в прежние времена бежали отверженные! Тот, кто преступил светский закон, прячась в храме, мог не бояться возмездия. Это архаичное чувство вдруг всплыло во мне. Оттолкнутый людьми спешит к Богу. Хорошенькие мысли для атеиста!

Я вошел в церковь через исполинский дверной проем. Внутри было прохладно и сыро. Несмотря на трещины в стенах, храм внутри производил величественное впечатление.

Я в задумчивости прошелся между рядами скамеек к алтарю. Затем совершил уже привычный мне обход церкви — в поисках Брекстона я заглядывал в каждый темный угол, дергал каждую дверь. Нигде никого. Ни в ризнице, ни в прочих помещениях. В комнатках и чуланчиках застоялый воздух, запах пыли и тлена. Впечатление, что тут никто не бывает и не живет — кроме Бога.

Обежав всю пустую церковь, я сел на скамейку.

По воскресеньям здесь скучают детишки, разглядывая сложный узор трещин на стене. Вон там словно павлин, а дальше — пароход…

Ну и что теперь? То ли дать себе волю и хорошенько проплакаться. То ли собраться с мыслями, внутренне завестись на бой за свою честь. Так и не выбрав, какой эмоции дать волю, я лег и закрыл глаза.

Через минуту я ощутил, что я больше не один.

Я быстро открыл глаза и вскочил.

В дверях стоял темнокожий молодой мужчина. Не Брекстон. Толстоватый малый, бритоголовый, с ярким красным платком на лбу. Я видел его впервые. Он стоял сложив руки и разглядывал меня. То, что я резко вскочил, не произвело на него никакого впечатления.

Его взгляд лениво переместился на купол.

— Вы кто? Что вы тут делаете? — спросил я.

Молчание.

Я двинулся в сторону бритоголового. Но он тут же исчез.

Я выбежал из церкви. Парня уже и след простыл.

Вернувшись, я остановился там, где он стоял, и машинально поднял глаза на купол. А что, если бритоголовый скользнул взглядом вверх не случайно? Если он что-то знал? Ведь не Бога же там, вверху, искал этот тип!

Глядя по-новому, с обостренным вниманием, я заметил то, на что прежде не обращал внимания.

Основание купола обегала узкая площадка — примерно полметра в ширину, два человека не разминутся. Площадка была скрыта невысокой глухой боковой стенкой. Я не дока в архитектуре, поэтому извините за простодушные названия. Про себя я назвал эту кольцевую площадку мостиком — как на корабле. Этот мостик, очевидно, имел чисто функциональное значение — чтобы работники могли легко добраться до купола: чистить, красить, заменять лампочки и тому подобное.

За глухой боковой стенкой можно было спрятать десять Брекстонов. Неудобно, тесно, но надежно.

До меня вдруг дошло, что там, наверху, единственное мной не проверенное место.

Только как туда, черт возьми, попасть?

Я направился в пристройку, где сидела девушка — опять-таки не знаю, как ее назвать, то ли секретарь, то ли помощница священника. Она разбирала какие-то письма.

— Добрый день, — сказала она. — Чем могу быть вам полезна?

Я представился как полицейский. Более того, показал свою бляху.

— Можно подняться на купол? — спросил я.

— А зачем вам туда? — удивилась девушка.

Я ответил более или менее откровенно:

— Сам пока не знаю.

Она пожала плечами. Не слишком убедительный ответ. Однако она взяла ключи, мы вышли из пристройки и обошли церковь. Девушка открыла неприметную боковую дверь.

При других обстоятельствах я бы непременно позвонил кому-нибудь, чтобы иметь напарника в этом опасном предприятии — так, на всякий случай, спину прикрывать. Но обстоятельства были таковы, что мне лучше было действовать на собственный страх и риск.

Однако если Брекстон действительно наверху, то встретиться с ним нос к носу, в одиночку довольно большая глупость с моей стороны.

Где Джон Келли? Как он мне сейчас нужен! И где его постоянно черти носят!

Я достал листок бумаги и написал на нем телефон Гиттенса.

— Я пробуду наверху минут десять, — сказал я девушке. — А вы пока, пожалуйста, позвоните по этому номеру. Сообщите, что Бен Трумэн находится здесь.

А уж как отреагирует Гиттенс — это его дело. Захочет — явится. Больше ничего для своей безопасности я придумать не мог.

Я медленно, с опаской поднялся по узкой винтовой лестнице. На самом верху дверка, через которую можно протиснуться только боком. Поэтому эту дверь так легко замаскировать снаружи.

И вот я на мостике. Ощущение неприятное — боковая стенка слишком низкая, держаться за нее можно только совсем опущенной рукой, то есть серьезной опоры нет. А высота — примерно третий этаж. К стене жаться тоже не очень получается — проход полуметровый.

Через несколько секунд я освоился, огляделся — никого — и двинулся вперед по кругу. Не прошел я и пары метров, как я увидел его. Брекстон, опираясь на локти, лежал на спине и пристально смотрел на меня.

Секунду мы смотрели друг на друга, как удав и кролик. Правда, кто был удавом, кто кроликом, понять было трудно.

Затем я выхватил из кобуры пистолет (Господи, второй раз за неделю!).

Брекстон не шевельнулся, по-прежнему спокойно и изучающе глядя на меня.

Я стоял, нацелив на него дуло тяжелого пистолета.

Вдруг шорох за спиной — и глухой удар, который до странности звонко отдался внутри моей головы.

Стало темно.

Когда я открыл глаза, я лежал ничком на мостике, щекой на досках. Самого момента перемещения из вертикального в горизонтальное положение я решительно не помнил.

Надо мной стоял Джун Верис. В его руках была деревянная дубинка, похожая на дубинку Келли.

— Что таращишься, гнида! — сказал он.

Я продолжал смотреть на него.

— Опусти глаза, пидер! — прорычал Верис и снова занес дубинку.

Я быстро потупил взгляд и медленным движением руки потрогал свою макушку. Она была мокрая. В голове стояла тупая боль.

Верис спросил, обращаясь к Брекстону:

— Что будем делать, братишка?

Я машинально поднял на Вериса глаза. И тут же был наказан.

Дубинка жикнула в мою сторону. Боли не было, просто я опять вырубился.

Я очнулся с ощущением внутреннего покоя, все плыло перед глазами, но внутри царило сладкое равнодушие.

— Сказал же тебе, пес, зенки в пол, а не на меня!

Меня обыскали. Верис нашел мой бумажник с полицейским жетоном.

— А, коп поганый!.. Братишка, что будем делать с этой мразью?

Издалека донесся голос:

— Оставь его. Все в порядке, можешь идти.

Шаги. Верис прошел к дверце и исчез за ней.

Я в достаточной степени пришел в себя, чтобы поднять голову и посмотреть на Брекстона.

Тот держал в своих руках мою девятимиллиметровую «беретту».

— Серьезная пушка.

Он вынул магазин, затем передернул затвор, чтобы освободить патронник. Патрон полетел вниз и упал на красный ковер.

— Ты зачем сюда приперся? — спросил Брекстон.

— Прокурор Кэролайн Келли хочет тебя арестовать.

— Ты один пришел?

Я кивнул. Лучше бы я этого не делал. В голове словно чугунный шар с места сорвался и ударил в затылок. Я решил в дальнейшем попусту не трясти головой.

— Да.

— Ты действительно из штата Мэн? — спросил Брекстон, разглядывая полицейский жетон.

— Да.

— Я того прокурора не убивал, — сказал Брекстон.

— Ну да! — сказал я.

— Ты слушай сюда: я того прокурора не убивал!

— Это не имеет значения.

— Что ты имеешь в виду?

— Прокурор обязан и хочет допросить тебя. Вот ты и скажешь на допросе: я ни в чем не виноват.

— Ага, так мне прокурорша и поверила! Они вбили себе в голову, что я пришил ихнего товарища. А чтоб я на кого из полиции руку поднял — ни-ни, ни разу в жизни! Себе дороже!

— Вообще-то они полагают, что и я одного из полиции пришил, — признался я, пытаясь сесть.

— Э-э, лежи как лежал! О чем это ты?

— Они считают, что прокурора убил я.

— Во дают! Ты же сам коп!

— А им по барабану.

— Ну дела! — сказал Брекстон. — Ну и дела!

Несмотря на запрет, я собрался с силами и не спеша сел. Лежать лицом вниз и из такой позиции, выгибая голову, смотреть на собеседника было неловко, унизительно — и очень больно.

Брекстон просто отступил от меня подальше и ничего не сказал. Он бросил мой пистолет на пол мостика и достал свой — миниатюрный.

— Ты поможешь мне? — спросил я.

— Я? Тебе?

— Они хотят навесить на меня прокурора Данцигера. Нутром чувствую.

— Это Гиттенс.

— Что?

— Гиттенс, говорю. Его манера. Он такие штучки любит.

— Что ты имеешь в виду?

Снизу раздался звук — чьи-то быстрые шаги.

Чтобы посмотреть, кто зашел в церковь, я встал на четвереньки и, держась за боковую стенку, взглянул вниз. Никого. Но мне видна отсюда только середина церкви. Пытаясь заглянуть дальше, я перегнулся через стенку и… Очевидно, два удара по голове настолько замутили мое сознание и нарушили координацию, что я потерял равновесие и полетел вниз. Правая рука еще цеплялась за край стенки, но рывок был настолько силен, что я ее разжал. Хана! И в то же мгновение кто-то схватил меня за ворот.

Брекстон стоял надо мной и протягивал левую руку. Правой он держал меня за шиворот.

— Хватай!

Я вцепился обеими руками в его руку.

Какое-то время мы оба пыхтели и чертыхались. Втащить меня обратно было делом нелегким.

Но в итоге я оказался на мостике и в безопасности.

Брекстон, обессиленный, сидел рядом.

— Ну ты тяжелый, парень, — сказал, отдуваясь, он.

В этот момент на лестнице раздался топот, и через секунду в дверку протиснулся… Гиттенс.

Брекстон побежал. Я приподнялся на четвереньки — на большее сил не хватило. Да и страшно было встать в полный рост. Особенно в моем состоянии.

Словом, не смейтесь, я погнался за ним на четвереньках.

Брекстон остановился и стал что-то делать на полу.

Я увидел, что в руках у него канат. Он быстро перебросил один конец через боковую стенку; другой конец был, очевидно, заранее где-то закреплен.

И тут его настиг я — обхватил за ноги.

— Брекстон, бежать бесполезно! — крикнул я. — Лучше сдайся! Тебе же будет лучше!

У меня было серьезное преимущество — я прочно стоял на четвереньках и держал его за ноги. Одним рывком я был способен повалить его. Он мог бы вывалиться с мостика и рухнуть вниз.

— Отпусти, козел! — прорычал Брекстон. — Не убивал я прокурора!

Сзади раздался голос Гиттенса:

— Бен, отпусти его. Уходи отсюда.

Я оглянулся. Гиттенс целился в Брекстона из такой же «беретты», что и у меня.

Брекстон, бросивший пистолет, чтобы спасти меня от падения, был теперь безоружен.

Под дулом «беретты» Гиттенса и со мной, театрально обнявшим его колени, Брекстон чувствовал себя дурак дураком. Его бешеный взгляд перебегал с Гиттенса на меня и обратно.

— Бен, если Брекстон убил, значит, ты невиновен! — крикнул мне Гиттенс. — Иди ко мне. И спускайся.

Уходи отсюда.

Спускайся.

До меня вдруг дошло, что намерен сделать Гиттенс.

Вот почему он отсылает меня прочь!

Он намерен застрелить Брекстона.

Это я не по его лицу прочел, не по его голосу почувствовал. Я просто это знал. Никакого ареста не будет. Будет хладнокровная казнь. И при этом он предлагает мне сделку: вместо меня виноват во всем Брекстон. Нет Брекстона — и все шито-крыто.

Я решил — нет, не бывать этому!

Даже если Брекстон действительно убийца… нет, я не могу позволить случиться такому. Я себя после этого уважать перестану.

— Бен! Отпусти Брекстона и уходи.

Я тихо шепнул Брекстону:

— Беги!

Я отпустил его ноги и резко встал. Голова закружилась, но я стоял на линии огня и закрывал Брекстона своим телом. Гиттенс не решится выстрелить.

— Бен, придурок, на пол! Он же смоется!

Брекстон проворно скользнул по канату и был таков.

Гиттенс несколько раз выстрелил — мимо, мимо, мимо. Он разрядил всю обойму, но Брекстона уже и след простыл.

Гиттенс медленно вложил пистолет в кобуру. Затем мрачно уставился на меня.

Я был опять на четвереньках и двигался к Гиттенсу, то есть по направлению к выходу.

Гиттенс досадливо плюнул. Потом, видя перед собой мою окровавленную макушку, все-таки протянул руку:

— Давай помогу.

Часть третья

28

Да не взойдет никто, иже глуп и неучен, на место судьи, трону Господа подобное, ибо где быть свету, там он воцарит тьму, а где быть тьме, там он воцарит свет и, рукой неумелой, а потому безумной, станет предавать мечу невинных и отпускать с миром виноватых, покуда не свергнут будет с высоты своей, яко с трона Господа, ибо возмечтал вознестись к небу, не вырастив прежде крылья.

Брактон. О законах и обычаях Англии. (ок. 1250 г.)

Ошибка, как правило, локализирована во времени, а иногда и в пространстве.

Это пункт в прошлом, который память посещает с упрямым постоянством.

Туда, обратно, за минуту, за секунду до ошибки, в то блаженное мгновение, когда выбор еще не сделан и ошибки можно избежать!

Возвращаешься в прошлое меланхоличным зрителем, который ерзает на стуле и надеется, что известный ему до конца спектакль пойдет иначе: произойдет ошибка, которая не позволит свершиться ошибке.

И конечно, гениальные варианты с гордым знаком качества — «Произведено задним умом».

Эти варианты сто, тысячу раз мелькают-прокручиваются в голове: «Вот как надо было поступить!», «Вот что надо было сказать!».

Через двенадцать часов после роковой встречи с Брекстоном я проснулся на больничной койке. И, еще толком не отойдя от коктейля, который мне вкололи врачи, стал терзать себя всяческими «надо было» и «не надо было».

Мне надо было сразу же рассказать бостонским знакомым всю историю вокруг моей матери.

Мне не надо было сразу после того, как меня «разоблачили», мчаться в одиночку брать Брекстона. Глупое смешное мальчишество!

Неужели подозрения на мой счет так меня пробрали, что мое подсознание заторопило меня — докажи, что это Брекстон убил, и обели себя как можно скорее!..

Из коридора доносились невнятные больничные шумы. По палате, где я лежал один, ходили обычные больничные запахи. Дверь могла открыться в любой момент. Поэтому я лежал и размышлял с закрытыми глазами — если кто войдет, то по больничному обычаю не станет тревожить спящего. А подумать мне было необходимо. В голове прокручивались события в церкви, их финал.

Не помню, сколько времени прошло после бегства Брекстона, помню только, что я открываю глаза — и церковь гудит от голосов. Рядом озабоченное лицо полицейского. Меня поднимают, несут. Полицейские внизу, между скамейками. Полицейские на лестнице. Полицейские в церковном дворике. «Не двигайтесь!» — приказывают мне. И тут же кто-то другой встревоженно спрашивает: «Вы можете двигаться?» Меня наконец кладут на носилки. Кровь заливает глаза, она у меня на руках. Приносят полотенце, вытирают кровь. «Какое сегодня число? Кто президент США?» — это проверяют, совсем ли мне вышибли мозги или чуть-чуть осталось. Я пытаюсь встать с носилок. Меня силком укладывают обратно. Я почти не чувствую боли. Только слегка одурел. Но я в норме, мне не нужно в больницу!.. Мне делают укол — и дальше сладостная темнота.

Я начинал вспоминать по новой, с моего прихода в церковь…

Кто-то рядом кашлянул.

Я открыл глаза, привстал на постели и увидел Джона Келли. Он сидел на стуле чуть поодаль от кровати и, с ручкой в руке, решал кроссворд в «Бостон глоуб». Стало быть, сидит здесь уже давно. На нем были очки со стеклами-половинками — в них он казался старше и величественнее.

— А вас как сюда занесло? — спросил я.

За один распроклятый день я успел превратиться в недоверчивого затравленного человека.

— Навещаю больного друга.

— Вы что, ничего не слышали? Я убил Данцигера. По крайней мере все кругом пытаются меня в этом убедить.

— Слышал. Конечно, слышал.

— И не поверили? — с надеждой в голосе спросил я.

Келли пожал плечами.

— Я в эту игру «верю — не верю» без фактов на руках не играю. У меня недостаточно информации, чтобы делать выводы, виноват ты или нет.

— Вы думаете, что я мог убить?

— Такую возможность не исключаю.

— Выходит, вы готовы принять версию, что я рехнутый убийца?

— Что ты «рехнутый» или убийца — сомневаюсь. Вроде бы на тебя, Бен Трумэн, не похоже. Однако совсем исключить такую возможность не могу.

Я тихо зарычал. А с другой стороны, и на том спасибо. Хоть какое-то уважение к презумпции невиновности!

Келли вернулся к своему кроссворду.

Я опять задремал. Не знаю, кто меня так звезданул, что я никак проспаться не мог — Верис своей дубинкой или врачи своим коктейлем.

Проснувшись, я спросил:

— Который час?

— Почти два часа ночи.

— А что это за больница?

— «Бостон-Сити». Не волнуйся, жить будешь. Врачи решили ночку за тобой понаблюдать, а утром гуляй на все четыре стороны. Как себя чувствуешь?

— Как кот из мультфильма, когда его шмяк сковородой по голове! И вокруг головы нарисованы черточки и звездочки… Все в башке вибрирует.

— Насчет сковороды по голове не знаю. Не имел счастья изведать. А что ты такой сонный — это тебе сделали обезболивающий укол.

— Сам догадался… Келли, вы знаете, Брекстон помог мне!

— Он просто решил тебя не убивать. Это не значит помог.

— Нет. Я потерял равновесие и начал падать с купольного мостика. Он схватил меня в последний момент за шиворот и втащил обратно. Я мог переломать все кости или вообще убиться. Он спас мне жизнь!

— Давай не будем преувеличивать. Он сделал то, что считал нужным сделать. Почему он это сделал — можно только гадать. Так или иначе, вешать ему за это медаль на грудь не советую.

— Пожалуй, вы правы. Мистер Келли, а отчего вы…

— Ну, спрашивай, не стесняйся.

— Отчего вы постоянно пропадали, когда вы мне были так нужны? Куда вы все это время исчезали?

— Ходил на могилу дочери.

Я вдруг вспомнил фотографию на комоде в его доме — бледненькая девочка со строгим лицом.

— На могилу Терезы?

— Да, Терезы.

— Она была младшей сестрой Кэролайн?

— Да. Но совсем на нее не похожа. Более чувствительная. Более ласковая. — Он спохватился и с улыбкой поправился: — Не то чтобы Кэролайн была совсем уж нечувствительная и черствая…

Поправка вышла не слишком убедительной. Он смутился и замолчал.

— А вы знаете, Кэролайн не захотела со мной даже разговаривать!

— Можно ли ее в этом винить?

— Нет. К счастью, хоть вы здесь, со мной. Вы же не верите, что я убийца?

— Мы этот вопрос уже обсудили. Не начинай снова.

— Повторите, что вы сказали.

Келли снял очки, потер пальцами глаза, не спеша спрятал очки в велюровый футляр.

— Я не думаю, что это ты убил Данцигера.

— Вот это правильно! Потому что я не убивал Данцигера.

Мои глаза снова закрылись, и я опять на какое-то время вырубился.

Проснувшись, я сразу вернулся к прежнему разговору:

— Отчего умерла Тереза?

— Рак.

— А сколько ей было лет, когда… Извините. Наверное, вам не хочется говорить на эту тему…

— Да нет, все в порядке. В восемь лет она заболела. В десять умерла.

— Трагично.

— Рак пожирает человека. Как я понимаю, он питается живым человеком. Человек сам, собственным телом кормит своего внутреннего убийцу. — Келли печально помолчал. — Но то, что я хотел подольше побыть на могиле дочери, не может служить мне оправданием. Ты прав, когда возмущенно спрашиваешь: где вы пропадали? Мы приехали в Бостон как напарники, и я не имел права бросать тебя. Это первая заповедь полицейских — не оставлять товарища в трудной ситуации. Извини.

— Вы часто бывали на могиле?

— Старался приходить каждый день. На несколько часов.

— Что вы там делали?

— Просто сидел.

— Зачем? — наивно спросил я.

— Чтобы ближе быть.

После похорон я ни разу не ходил на могилу матери. Мне это казалось бессмысленным занятием. Она всегда была рядом со мной.

— Разве это не значит растравлять старую рану? — спросил я.

— Старые раны заживают, Бен. Не до конца, но заживают.

Мне до сих пор непонятно, какую роль сыграла та давняя утрата дочери в решении Келли прийти в больницу и целую ночь сидеть у моей кровати. Возможно, Келли ощутил что-то вроде отцовского инстинкта — защитить своего ребенка. Теперь его ребенком был я. А болезнь моей матери, которая тоже пожирала ее заживо, служила еще одним мостиком между мной и Келли. Мы пережили примерно одно и то же.

Тогда, в больничной палате, разговор о смерти близких создал гнетущее настроение у обоих. Я поспешил сменить тему.

— Ну, как кроссворд? Справляетесь?

— А, это. Нашел в приемном зале. Идет со скрипом. Ты спи, Бен, на меня внимания не обращай.

Хоть я не хотел спать, но тут же заснул.

И во сне думал — не приснилось ли мне все приключение в церкви? Действительно ли Гиттенс намеревался хладнокровно убить Брекстона? Какие у меня доказательства? «Прочитал желание в его глазах». Хороша улика!

Не такова ли судьба любого события в прошлом? Оно мгновенно падает жертвой ненаблюдательных свидетелей, плохой памяти, ложных отчетов. Историческая правда — если таковая существует в принципе — теряется в тумане нечетких свидетельств. Ах, хоть диссертацию пиши: «Историческая правда как коллективная выдумка». Дойдут ли у меня когда-либо руки до чего-нибудь подобного?

«Вот упекут на всю катушку за убийство — десять диссертаций успеешь накатать за решеткой!» — шепнул подлый голос во сне.

Я проснулся и думал дальше. Уже яснее.

Нет, мне не привиделось. Гиттенс намеревался застрелить Брекстона. Я дал Брекстону возможность удрать, чтобы Гиттенс его не прикончил. Из двух зол я выбрал… какое? Меньшее? Большее? Или оба зла одинаковы?

Так или иначе, я спас Брекстону жизнь.

Я открыл глаза. Келли по-прежнему возился с кроссвордом. Сколько же я спал? Минуту или час?

— Мистер Келли, можно вас спросить кое о чем? Мне кажется, что Гиттенс… — Тут я осекся. Я вдруг передумал. Голова болела страшно. Возможно, я все-таки не прав насчет Гиттенса. Я измыслил немыслимое. — А-а, сам не знаю…

— Ты спи, спи, Бен. Я еще посижу.

Я хотел поблагодарить его — за все. Ведь он один, только он один…

Горло у меня перехватило. Я не мог ни слова из себя выдавить. Рыба, выброшенная на берег.

— Все в порядке, Бен. Не напрягайся. Тебе надо хорошенько отоспаться. Утром будешь как новенький.

* * *

Мне приснился кошмарный сон.

Начался он красиво — я парил высоко-высоко над озером, в котором не было воды, но плавали рыбы и качались водоросли. На душе было чудесно. Пока я не почувствовал — я парю с такой легкостью лишь до первого своего движения. Как только я пошевелю рукой, или ногой, или хотя бы пальцем — все, мне конец, я упаду вниз с сумасшедшей высоты. Долго, очень долго я крепился, старался не шевелиться. Но с каждым мгновением неподвижность становилась все мучительнее. Вот-вот это случится. Вот-вот. И… случилось!

Я проснулся в полной темноте.

Проснулся с ощущением страшной опасности.

Голова по-прежнему раскалывалась. Я приподнялся на локтях.

Возле двери угадывался огромный черный силуэт. Незнакомый мне мужчина средней комплекции. Он медленно шел с вытянутыми вперед руками — как человек, который со света попал в темное помещение.

— Вы кто? — громко спросил я.

Он остановился как вкопанный.

Я зашарил рукой в поисках выключателя.

— Кто вы такой? — повторил я, соскакивая с постели. Но я уже разобрался и немного успокоился. На человеке была полицейская форма.

— Меня зовут Пит Одорико.

— Что вы тут делаете?

— Вы кричали во сне.

Он сделал еще шаг ко мне, скрипнув кобурой на поясе.

— Э-э, стойте где стоите!

— Да я же полицейский!

— Тут все кругом полицейские. Знаю я вас! Стоять! Что вы делаете в моей палате?

— Сторожу.

— Сторожите? Кто вам приказал меня сторожить?

Тут дверь открылась. На пороге, залитый светом, стоял Джон Келли.

— А, вижу, вы уже познакомились, — сказал он.

— Какого хрена он тут делает?

— Он друг. Успокойся.

— Чей он друг?

— Мой.

— Но мне-то он никто!

— Все в порядке, Бен. Я когда-то работал с отцом Пита. А самого Пита знаю с колыбели. Я попросил его досидеть ночь с тобой.

Пит Одорико скорчил кислую физиономию:

— Джон, если я тут не нужен, я пойду. Устал как собака после смены. Постель по мне скучает.

Келли потрепал его по плечу.

— Останься, дружище. Твое дело молодое, крепкое. А я, старик, всю ночь на ногах не продержусь.

— Ладно, посижу в коридоре, как и договорились, — сказал Пит и вышел.

Я возмущенно спросил Келли:

— Зачем эта комедия с охраной?

Келли вздохнул и остро посмотрел на меня.

— Потому, сынок, что сердце подсказывает мне недоброе.

29

Утром в семь тридцать в дверь вежливо постучали. Вошла Кэролайн с большой сумкой на плече.

— Доброе утро, — сказала она, скосив изумленный взгляд на своего отца. Его она тут никак не ожидала встретить. — Извини, что тебя разбудила.

— Нет, нет, я не спал.

— Как голова?

— Ничего, уже не трещит, а только потрескивает.

Натянутая простыня на животе предательски выдавала, что мой «дружок» с утра на взводе. Ворочался, гад невоспитанный, словно белка под простыней резвилась! Я проворно скомкал простыню; мне было неловко при мысли, что Кэролайн воспримет это как реакцию на нее. На самом деле просто излишек жидкости просится наружу. Как всегда по утрам бывает.

Правда, Кэролайн выглядела как конфетка — принаряжена, свежа. Ничего провоцирующего — юбка чуть ниже колена, на шее крохотный вырез клинышком, — но само воспоминание о том, что между нами однажды было, заставляло белку ворочаться еще наглее. Глазами я уже раздевал Кэролайн.

А она тем временем поставила сумку на стол и стала доставать из нее только что купленную одежду.

Моя радость быстро угасла. Все ее тело, все ее жесты однозначно говорили о том, что она тут против своей воли, что ей здесь быть неприятно, хотя и необходимо.

— Вот уж не думал, не гадал, что ты меня навестишь, — сказал я.

— А я и не собиралась к тебе, — огрызнулась Кэролайн.

— Как вижу, все-таки пришла.

— Это не то, что ты думаешь, — сказала Кэролайн. — Просто у тебя объявился новый друг — очень особенный друг!

— Да ну! И кто же?

— Харолд Брекстон собственной персоной.

— Что ты имеешь в виду?

— Ночью мы его наконец арестовали. Молчит как рыба. Заявил, что говорить будет или с тобой, или, если не выйдет с тобой, с Максом Беком. Уж лучше с тобой, чем с этим угрем Максом!

— Но Лауэри категорически приказал мне держаться подальше от следствия!

— А тебя к следствию никто и не подпускает, — отрезала Кэролайн. Она сложила руки на груди, набычилась и, после паузы, тоном строгой матери спросила: — Ну так что, отказываешься беседовать с Брекстоном?

— Я не против… Только странно слышать такую просьбу от тебя.

— Мне действительно не по душе просить тебя о помощи. Но уж так все поворачивается, что ты нам нужен. Мы практически ничего существенного против Брекстона не имеем. Того и гляди придется отпустить его на все четыре стороны. Требуется зацепка, чтобы оставить его в камере. Если Брекстон с тобой разговорится или ты его разговоришь, будет большая польза для дела.

— Один подозреваемый допрашивает другого подозреваемого. Хорошенькая картинка.

Кэролайн было не до шуток.

— Мы будем присутствовать при допросе. И будем вас обоих очень и очень внимательно слушать.

— С какой такой радости я в подобной ситуации должен вам помогать?

— Вытащишь из него что-либо полезное — тебе обломится.

— А если не вытащу?

Кэролайн предпочла промолчать.

Я обратился за советом к Джону Келли, который до сих пор безмолвно слушал нашу перепалку.

— Бен, решай сам. Если сочтешь нужным не вмешиваться — никто тебя не принудит, никто не осудит.

— Осудить, может, и не осудят, да только засудят, — угрюмо пошутил я. — Ладно, опоздал я с этого поезда спрыгнуть — стало быть, судьба дальше ехать.

— Вот и хорошо, — сказала Кэролайн. — Керт ждет внизу, в машине.

Она вытащила из стопы одежды белую новенькую сорочку и протянула мне.

— Одевайся. Все на тебе было в крови. Особенно рубаха.

— Спасибо за хлопоты. Сколько я должен?

— Нисколько, если поможешь с Брекстоном.

Она говорила со мной сухо, «на автопилоте», без души.

Я досадливо крякнул и стал выбираться из постели.

— Слушай, Кэролайн, будь ты человеком! Можно мне поговорить с тобой минуту-другую наедине? По-людски поговорить?

Джон Келли тут же подхватился и стал извиняться — дескать, у него дела, ему нужно идти.

— Сиди! — прошипела Кэролайн.

Ее отец блеснул глазами, но покорился.

— Ладно, все ясненько, — сказал я. — Спасибо за шмотки.

Кэролайн достала сорочку из пакета и развернула ее.

— Подставляй руки. — По ее лицу скользнула улыбка — первая за утро, и она добавила: — Хотя, как правило, это привилегия не прокурора, а адвоката — надеть последнюю чистую рубаху на приговоренного убийцу.

30

В отделе по расследованию убийств нас четверых — Эдмунда Керта, Джона и Кэролайн Келли и меня — поджидали Гиттенс и Лауэри.

На Лауэри был другой роскошный костюм — уж не помню какого цвета — и соответствующие туфли. Он приветствовал меня мрачным кивком головы.

Зато Мартин Гиттенс крепко пожал мне руку и осведомился о самочувствии. Приятно, черт побери. В последнее время у меня наблюдался острый дефицит положительных эмоций.

Возможно, драма в церкви опять растопила сердце Гиттенса по отношению ко мне.

Возможно, он уже одумался и больше не верит в то, что именно я убил Данцигера.

Как-никак я пролил кровь в борьбе с преступниками. И, надеюсь, хоть этим какое-то уважение заслужил!

Так я тогда думал. Опять-таки весьма наивно.

Мы прошли в заставленную аудио- и видеоаппаратурой комнату. Отсюда, через прозрачное с нашей стороны зеркало, было видно соседнее помещение — кабинет для допросов.

Лауэри предупредил меня:

— Мы будем присутствовать с этой стороны. Плюс ваша беседа будет записываться.

Через несколько минут двое полицейских ввели в кабинет для допросов Брекстона. На нем были свободные джинсы и фланелевая сорочка. Из-за ножных кандалов он двигался короткими шажками гейши. Когда он сел, один из полицейских приковал его ногу к железной ножке стола, намертво закрепленного на полу. Брекстон повернул голову в сторону зеркальной стены. Казалось, он наблюдает за нами.

Сутки назад я видел Брекстона, но разглядеть его как следует мог только теперь.

Вроде бы никакой преступной ауры. Парень как парень. Щупловат. Не слишком высокий — метр семьдесят, а то и меньше. Правда, мускулистый. Все его телодвижения и мимика в считанные секунды указывали на уличное детство — шпана! И все же, несмотря на явную «приблатненность», он обладал неким «начальственным взглядом». Заметно, что он играет в «крутого». И с ролью неплохо справляется. Любопытно, какой он среди своих? Совсем не играет? Или тоже играет? Или еще больше играет?

— Чего ждем, ребята, поехали! — сказал Брекстон, обращаясь к зеркальной стене.

Эдмунд Керт провел меня в холл и на ходу проинструктировал:

— Зачитайте ему права, и пусть он подпишет бумажку, что знает свои права. Вот вам бланк. И помните, мы слышим каждое ваше слово.

Через несколько секунд я уже сидел напротив Брекстона.

— Добрый день, — сказал я.

Никакого ответа.

— Я обязан проинформировать вас о ваших правах. И подпишите это.

Он взял бланк, повертел его в руках и, словно недовольный фактурой бумаги, отбросил бланк в мою сторону.

— Без вашей подписи я не могу начать беседу.

— Я ничего не подписываю.

Я опять подвинул бланк в сторону Брекстона.

— Это пустая формальность. Но если вы не подпишете, я вынужден буду уйти.

Брекстон криво усмехнулся и поставил свою подпись. Весь его вид говорил — делаю это единственно из хорошего отношения лично к вам!

— Вы знаете человека по имени Рей Ратлефф?

— Знал такого, знал.

— Почему вы говорите в прошедшем времени?

— Я о покойниках всегда говорю в прошедшем времени. Разве вы не слышали, что он покойник?

— Что вам известно о его убийстве?

— То, что видел в новостях по телику.

— За что он был убит?

— Мне и самому интересно узнать.

— Но я спрашиваю об этом вас, Харолд.

— Рей был наркоманом. Возможно, его смерть как-то связана с наркотой.

— А конкретнее?

— А конкретнее… кто постоянно якшался с продавцами наркоты, с «подающими» и прочей шатией, тот не заживается. Я видел тысячу таких Реев. Будете в наших краях, я вам покажу — их у нас хоть отбавляй.

— А вы сами, вы работали «подающим»?

— А при чем тут Рей Ратлефф?

— Вы только что сказали: его убийцей мог быть один из «подающих».

Брекстон почти добродушно улыбнулся:

— Небось читали мою сказку. Так что знаете все мои грешки.

— Сказку?

— Ну, ваше досье на меня. Там ничего из ряда вон выходящего. Обычные мальчишеские шалости — мордобой, угон машины и прочая мутота. Ни разу не сидел. Всегда условно. Так что я со всех сторон чистенький, и вы меня в «подающие» или еще куда не записывайте. В сказке про это ничего не прописано.

— Чистенький? А как же Арчи Траделл?

Брекстон молча набычился.

— Харолд, вы забыли застреленного через дверь полицейского?

— К той старой истории я не имел никакого отношения. Дело давным-давно закрыто.

— Но вас почему-то обвиняли в его убийстве. С какой стати? Выбрали ваше имя наобум в телефонной книге?

— Спросите об этом вашего дружка Рауля.

— Кто такой Рауль?

Брекстон только ухмыльнулся.

— Возможно, вы сами и есть этот Рауль. Прошел и такой слушок.

Молчание.

Бессмысленно продолжать в том же духе.

— Слушайте, вы намерены отвечать на мои вопросы или нет? Вы мне не сообщили ничего ценного!

Брекстон пожал плечами.

— И рад бы, да только ничего ценного не знаю.

— В таком случае почему вы оказались здесь?

— Арестовали.

— Вы потребовали встречи со мной только для того, чтобы сказать мне: не знаю я ничего ценного?

— Они всерьез думают, что вы укокошили ту прокурорскую крысу?

— У них против меня только больная фантазия.

— А вы его действительно пришили?

— Нет.

— Клянетесь могилой вашей матери?

— Клянусь могилой моей матери.

— Ну так и я вам признаюсь: прокурора не я убил.

— Вы именно это «признание» желали мне сделать — что вы невиновны?

— Да.

— А почему вы этой чести удостоили именно меня, а не любого другого офицера полиции?

— Чтоб ты, козел, врубился, где находишься. Это Бостон. Край непуганых полицейских.

— Вы хотите сказать, что тут любого… независимо от вины… — поначалу растерялся я. Потом нашелся: — Нет, Харолд, против вас на этот раз улик достаточно. Ничего не подстроено.

Брекстон скептически усмехнулся, наклонился в мою сторону и, звякнув наручниками, поставил подбородок на руки.

— Дай-ка я тебе кое-что расскажу про жизнь, — сказал он доверительным тоном. — Эти крысы не нуждаются в доказательствах. Они улики фабрикуют задним числом.

Мы несколько секунд молча смотрели друг другу в глаза. Если бы не угреватый нос, он мог бы сойти за красавца. Хотя я плохо разбираюсь в мужской красоте, а тем более в красоте афроамериканцев.

— Ладно, заканчивай свою анкету, собаченыш.

Я прекрасно понимал, что «собаченыш» означает не что иное, как «сукин сын».

Однако для типа вроде Брекстона, который вырос и живет в перманентной войне с полицией, этот «собаченыш» был потолком ласкового обращения к собаке-копу. Стало быть, я им — уважаем!

— Вы были в штате Мэн?

— Какого хрена мне делать в тамошних степях?

— Это равнозначно «нет»?

— Равнозначно.

— Вы были знакомы с Робертом Данцигером?

— Разумеется.

— На почве чего?

— Да он мне раз пятьдесят всякие дела навешивал!

— Как вы относились к этому?

— Прямо тащился от такого его внимания!

— Отвечайте на вопрос серьезно. Как вы относились к тому, что Данцигер по разным поводам допрашивал вас снова и снова?

— А вам бы как такое понравилось?

— Зависит от обстоятельств.

— Верно сказано. Прокурор делает свою работу, ясно. Тут ничего личного. И я против него лично ничего не имел. А что время тратить на болтовню с прокурором жалко — так за это срок не дают.

Брекстон отлично понимал, что вопрос с подковыркой. И отвечал на него даром что не литературным языком, но юридически корректно.

Брекстон на протяжении всей беседы держался весьма дружелюбно. Даже немного по-отечески по отношению ко мне. Видимо, такова была его тактика при общении с полицейскими. Надеть лживую личину симпатии и дружелюбия, установить человеческий контакт. Хоть он и назвал меня разок «козлом», даже это было не больше чем фамильярность, еще один штришок «товарищества».

Однако меня не мог не раздражать его тон — высокомерный, поучающий. Возможно, он ощущал мою неопытность, мою скованность. За свою жизнь Брекстон успел пообщаться с десятками, если не с сотнями полицейских и видел меня насквозь, со всеми моими потугами выглядеть солидным, знающим и проницательным.

— Где вы находились в ночь со вторника на среду, когда был убит Рей Ратлефф?

— На вечеринке в Гроув-Парк. Там было человек двадцать. Хотите знать их имена?

Я положил перед ним лист бумаги и ручку.

Он быстро написал столбик фамилий.

— Еще что? — спросил Брекстон, возвращая листок.

— У меня все. А вы хотите что-нибудь добавить к сказанному?

— Я доволен, что поговорил с вами лично.

— Почему?

— Потому что мы друг другу нужны.

— Какая мне в вас нужда? — удивился я.

— Вы хотите доказать, что не убивали Данцигера. И я хочу доказать, что я не убивал Данцигера. Как видите, у нас есть кое-что общее. Мы вместе должны бороться против них — чтобы они не повесили это убийство на одного из нас. Если вы найдете настоящего убийцу, это выручит нас обоих. Хотите вы найти настоящего убийцу или нет?

Я затруднился с ответом.

Брекстон медленно огляделся, словно искал глазок камеры или микрофон. Потом наклонился ко мне и жестом показал — наклонитесь ко мне как можно ближе. Я отрицательно мотнул головой. Тогда он шепотом произнес:

— Давай сюда.

— Нет.

— Да я тебе вреда не причиню.

Я опять помотал головой.

— Ты что, тупой? — шепотом продолжал Брекстон. — Ты думаешь, я нападу на полицейского прямо в полиции? Ты меня за придурка принимаешь?

— Все, что вы хотите сказать мне, вы должны говорить громко и четко, — сказал я, кивнув головой в сторону зеркальной стены.

— Твое решение. Смотри не ошибись.

Я вдруг решил уступить. Я наклонился к нему с равнодушным видом укротителя, который сует голову в пасть льва.

То, что произошло затем, произошло мгновенно.

Соединенные наручниками руки Брекстона взлетели, моя голова оказалась между ними; он резко рванул руки вниз и прижал мое лицо к столешнице.

Было больно, страшно и унизительно.

Из-за зеркала донеслись возбужденные крики:

— Эй! Эй! Прекратить! Эй!

Рот Брекстона оказался в сантиметре от моего уха. У меня промелькнуло в голове: «Мать вашу, сейчас откусит!»

— Ты вчера в церкви помог мне. Почему? — быстро прошептал Брекстон.

— Не знаю. Я не хотел, чтобы…

— Они тебя, дурака, используют.

— Что?

— Используют тебя. Подставляют. И меня тоже.

— Хорошо, хорошо. Ты не виновен. Согласен. А теперь отпусти.

— Не виновен. Я тебе про совсем другое…

И в этот момент дверь в комнату распахнулась.

— Найди Рауля, — шепнул Брекстон. — Ратлефф тут ни при чем. Отследи Рауля. От Данцигера к Траделлу, а может, и дальше. До Фазуло. И…

Но его уже оттаскивали от меня.

Келли шарахнул своей дубинкой Брекстона по крестцу. Тот ахнул и обмяк. Двое полицейских оттащили его к стене и осыпали ударами. Келли оттолкнул их, прижал дубинкой горло Брекстона к стене. Его глаза горели ненавистью.

— Эй, остыньте, остыньте! — услышал я визгливый голос Макса Бека. — Я его адвокат. Я приказываю вам, остыньте!

— Он мне приказывает! — рявкнул Келли. Но Брекстона отпустил.

Лауэри подошел к нему и потрепал его по плечу.

— Правильно, Келли, не стоит руки марать. Трумэн, вы в порядке?

— Спасибо, все нормально.

Эдмунд Керт мрачно глянул на меня:

— Отлично. Имеем нападение на полицейского. Железная база для ареста.

Да, теперь они могут держать Брекстона сколько им нужно. Поскольку все произошло в присутствии бостонского прокурора, то формальности будут проделаны в мгновение ока.

Лауэри повернулся ко мне.

— Что скажете, шериф Трумэн? Ведь это вы подверглись нападению.

Гиттенс возмущенно рявкнул:

— Если ты, Харолд, еще когда-либо поднимешь руку на полицейского!..

— Детектив Гиттенс, успокойтесь, — приказал Лауэри. — Ну так что, шериф Трумэн, ваше решение.

Брекстон исподлобья внимательно смотрел на меня.

Келли тоже смотрел на меня. Мрачно, сурово.

Все смотрели на меня.

Лауэри, удивленный моим молчанием, повторил:

— Ну так что, шериф Трумэн?

— Я не имею претензий. Можете отпустить его.

31

Келли согласился составить мне компанию — снова съездить в Дорчестер и еще раз побеседовать с Хулио Вегой. Я сказал ему, что меня по-прежнему гложет вопрос, отчего Данцигер вернулся к делу об убийстве Траделла. И то, как Хулио Вега подозрительным образом уходил от ответов во время нашей встречи. Похоже, Келли этого объяснения оказалось достаточно.

На наш стук в дверь знакомой развалюшки в Дорчестере никто не отозвался.

— Что ж, придется подождать, — вздохнул Келли.

— Но мы понятия не имеем, где он сейчас.

— Именно поэтому и остается одно — ждать. Не гоняться же нам за ним по всем углам вселенной!

За тридцать лет работы в полиции Джон Келли, наверное, лет десять провел в ожидании.

Ждать — важная составная часть работы всякого полицейского. Киношные копы практически никогда не ждут. Оно и понятно — у них максимум два часа экранного времени на то, чтобы закруглить любое самое сложное дело. В реальности жизнь полицейского состоит из ожидания: ждешь команды диспетчера, ждешь в засаде, ждешь в наблюдении, ждешь в суде, когда вызовут для дачи свидетельских показаний, ждешь в придорожных кустах шоссейного лихача… ждешь, ждешь, ждешь. Когда сидя, когда стоя, когда расхаживая туда и обратно, когда выписывая круги на машине. Да, полицейские большую часть времени зверски скучают. И пританцовывают, чтобы согреться в холодные ночи.

— И сколько будем ждать? — спросил я.

— Пока не появится.

— А если Вега вообще не появится?

— Куда он денется! Скоро придет, скоро! — сказал Келли, отчего-то глядя в небо, словно Вега должен вот-вот свалиться оттуда. — Давай, Бен, прогуляемся.

— Хорошая мысль. А не сыграть ли нам партию в гольф?

— Не кипятись. Прогулка — дело здоровое.

Мы пошли в сторону главной улицы. Келли имел озабоченный вид. Он, по привычке, снял с пояса полицейскую дубинку и, думая о своем, крутил ее с ловкостью жонглера. Дубинка ритмично ударялась о ладонь. С двумя разными звуками, которые сложно чередовались.

Шлеп-шлеп! Бац-бац! Шлеп-бац, бац-шлеп! И снова: шлеп-шлеп…

В этот момент я просто обожал его.

Образцовый полицейский.

И одновременно меня забавляла мысль: вот человек, которого одень хоть в зеленый халат хирурга, хоть в белый халат пекаря, хоть в клоунские пестрые лохмотья — все равно, глядя на него, любой только плечами пожмет: и чего этот полицейский так вырядился?!

Шлеп-шлеп! Бац-бац!

— Бен, кое-чего я не понимаю, — сказал Келли после долгого молчания. — Тогда утром, в комнате допросов, Брекстон особенно подчеркивал, что ты и именно ты должен помочь доказать его невиновность. А потом внезапно нападает на тебя. Где логика? Ты ему вроде бы позарез нужен. А он тебя мордой об стол!

Я не знал, что ответить, и поэтому отмалчивался.

— А Лауэри ты заявил — дескать, понятия не имею, чего Брекстон от меня хочет, — не унимался Келли.

Шлеп-шлеп! Бац-бац!

— Возможно, мне пришлось немного солгать ради пользы дела.

— Ну, так я и думал. Что-то кругом много-много лгут, и все три короба — для пользы дела!

Я решил быть хотя бы отчасти откровенным.

— Когда Брекстон на меня набросился, он шепнул мне в ухо: «Ищи Рауля». И добавил не очень внятно, что это связано с Арчи Траделлом. И еще одно имя он упомянул. Фазуло. Оно вам что-либо говорит?

— Фазуло?

— Да, Фазуло. Вы знаете, кто это такой?

Келли проигнорировал вопрос. Я продолжил:

— К сожалению, в распоряжении Брекстона были считанные секунды — много сказать он не успел. А может, и не хотел. Так или иначе, его оттащили от меня раньше, чем он договорил.

Келли бросил на меня мрачный взгляд.

— И почему же ты скрыл от всех этот факт?

— Потому что Брекстон уверен: полиция меня подставляет.

— А ты как считаешь?

— Сам не знаю. На меня определенно произвело впечатление то, на какие ухищрения он пошел, чтобы передать мне это сообщение.

Келли недоверчиво хмыкнул.

— Надо было все сразу рассказать. — Я покаянно покосился на Келли. — Негоже скрывать информацию от коллег.

— Бен, не смеши людей. Мы не работаем в бостонской полиции. Мы ведем самостоятельное, независимое расследование. Значит, мы им говорим ровно столько, сколько хотим сказать. И они, в свою очередь, сообщают нам лишь то, что считают нужным сообщить. Уж так заведено. Добро пожаловать в сплоченное семейство блюстителей закона, где человек человеку друг, товарищ и волк. Дружба дружбой, а информация врозь.

— Это я понимаю. Мне неудобно только перед вами — вам-то я должен был сразу рассказать!

— Ладно, забыли. В конце концов рассказал ведь.

Некоторое время мы шагали в молчании.

— Так знаете вы, кто такой Фазуло? — наконец спросил я.

— Кто такой был Фазуло, — поправил меня Келли. — Я знаю единственного человека по фамилии Фазуло, и он отбросил коньки давным-давно, году в 77-м или 78-м. Убил полицейского. Помню, их было двое: Фрэнк Фазуло и, как бишь его… Сайкс. Да, фамилия второго была Сайкс. Оба под завязку накачались наркотиками и пошли грабить паб под названием «Килмарнок» в Мишн-Флэтс. Кстати, «Килмарнок» давно закрылся — туда ему и дорога! Столько крови в этом пабе пролилось! Фазуло и Сайкс явились перед самым закрытием, приставили обрез к носу владельца, приказали выложить все деньги из кассы. Им бы денежки хвать — и бежать, так нет, хотелось покрасоваться-покуражиться. А тут, на беду, случись патрульный полицейский. Они его на мушку и… — Келли сделал паузу, выбирая слова, — ну, короче говоря, этот Фазуло был тяжелый случай. Сидел в Уолполе, в Бриджуотере. Изнасилования, вооруженные ограбления. Подобные типы — настоящие звери, воплощенное зло, мерзкие психопаты. Таких безнадежных выродков мало, но они существуют. И этих выродков может вылечить только пуля в лоб или электрический стул.

Я удивленно покосился на Келли. Он не производил впечатления твердолобого, который при всяком случае кричит: вешать их как собак поганых!

— Что, не нравятся мои слова? — усмехнулся Келли. — А ты смотри правде в глаза: наша юридическая система стоит на том, что преступник должен быть наказан — после того как он совершил преступление. Мы совершенно бессильны предотвратить преступление, даже если слепой видит, что оно вот-вот произойдет. Всякий, кто хоть минуту общался с Фрэнком Фазуло, понимал: рано или поздно он кого-нибудь убьет. Так сказать, убийца на взводе. Живая граната, у которой уже вырвана чека. Но что мы, полицейские, можем в этой ситуации? Ждать, когда бабахнет, и затем счищать чьи-то мозги со стены. Нет, это порочная система. Так дальше быть не должно!

— Выходит, он убил патрульного полицейского, который помешал грабежу?

— Хуже. Он его предварительно изнасиловал. А потом танцевал вокруг стойки и праздновал смерть копа. — Келли расстроенно помолчал. — Впрочем, это давняя история, Бог с ней!

Дубинка опять пошла вертеться в его руке: шлеп-шлеп, бац-бац!

— Естественно, полиция была на ушах, — продолжил Келли. — И уже через день-другой нашли Сайкса в одном отельчике. Послали команду спецназа. Они сделали из Сайкса решето. А еще через несколько дней Фрэнк Фазуло покончил счеты с жизнью — спрыгнул с моста. Вероятно, единственный здравый поступок за всю его богомерзкую жизнь!

Шлеп-шлеп, бац-бац!

— Келли, как это у вас так ловко получается?!

Келли пожал плечами.

Шлеп-шлеп, бац-бац!

— Можно мне попробовать?

Он протянул мне дубинку, проинструктировал, как и когда ее перехватывать.

С первого раза дубинка улетела так далеко, что шарахнула меня по подбородку.

— Ты, дружок, не в цирке, — сказал Келли. — У бедра, у бедра надо! Вот так. А ты жонглируешь.

Уронив дубинку раз десять, я сдался и вернул ее хозяину.

— Не огорчайся, — сказал Келли. — Я не один десяток лет тренировался.

31

— Опять нелегкая принесла!

Так приветствовал нас Хулио Вега. Он был снова пьян. Настолько, что не мог смотреть прямо — постоянно «ронял» взгляд, глядел мимо цели.

— Про что теперь спрашивать будете? Гиттенс вас прислал?

— Нет, сэр, — сказал я. — Гиттенс даже не знает, что я к вам поехал.

— Знает, — буркнул Вега. — Гиттенс про все всегда знает.

Мы с Келли «вежливо» оттеснили его в прихожую и прошли в комнату, где мы беседовали с хозяином дома десять дней назад. Телевизор опять был включен — и опять спортивный канал.

Вега выглядел хуже прежнего. Не просто истощенный пьяница, а «бывший человек». Даже у некоторых алкоголиков сохраняется некая живость взгляда. А тут — полная апатия.

— Я хотел бы поговорить о Рауле, — сказал я, садясь в обшарпанное кресло.

Ноль реакции.

— Я хотел бы поговорить! — почти заорал я.

— Ну ты, я пьяный, а не глухой!

Мы с Келли переглянулись. Тяжелый случай!

— Хулио, — сказал я, — какое отношение имеет Фрэнк Фазуло к рейду, во время которого погиб Арчи Траделл?

— Фрэнк Фазуло? Ты это про что?

— В ту ночь, когда вы штурмовали красную дверь, информация от Рауля была как-то связана с Фрэнком Фазуло?

— Совсем охренели, ребята! Я про вашего Фазуло и слыхом не слыхал!

— Расскажите нам подробно про ту ночь, когда вы с Арчи Траделлом совершали рейд против Брекстона.

— Сколько раз рассказывать-то! Нечего мне добавить!

— Хулио, сейчас от ответов вам не уйти! Мы пришли с твердым намерением узнать правду!

Вега вяло потряс головой:

— Мне нечего сказать по данному вопросу.

Странно было слышать эту фразу от почти в стельку пьяного человека. Формула звучала заученно. Что трезвый зазубрил, то у пьяного на устах.

— Хулио, нам необходимо знать, кто скрывался за именем Рауль.

Вега попросту игнорировал меня.

Келли подошел к телевизору и выключил его.

— Так, завязываем с этой мутотой, — сказал он. — Кончай говниться, Хулио, и отвечай на поставленные вопросы. Ясно?

— Да кто ты такой, чтобы меня…

— Заглохни!

Келли повернулся ко мне.

— А теперь — спрашивай!

Вега начал выбираться из кресла — очевидно, чтобы снова включить телевизор.

Келли тычком дубинки в грудь посадил его на прежнее место.

— Сидеть!

— Ты, падла! — завопил Вега. — Включи обратно телик!

— Сам напрашиваешься! — сказал Келли. — Придется твой телик насовсем выключить.

Келли занес дубинку, словно собираясь разбить экран.

— Эй-эй-эй! — закричал Вега. — Ты чего тут устраиваешь? Поиграшки в плохого копа и хорошего копа?

— Я тебе сказал — заткнись! Бен, задавай вопросы.

— Вы чего, совсем того, ребятки? Я — полицейский. Я вам не какой-нибудь…

— Ты себя полицейским считаешь? — спросил Келли, помахивая дубинкой перед самым лицом Веги. — Это ты-то полицейский? Дерьмо ты, а не полицейский! Имя только срамишь!

— Ты куда клонишь, сукин сын?

— Ты нарушил неписаный закон, Хулио!

— Какой такой неписаный закон?

— Ты предал своего партнера!

— Не предавал я его! Его застрелили!

— Да, его застрелили — и после этого ты предал его! Ты совершил страшный грех!

— О каком грехе ты распространяешься? Я любил Арчи!

— А как же ты допустил, что Харолду Брекстону это убийство сошло с рук?

— Мы с Арчи были как братья!

— Кто погнал Арчи под эту дверь?

— Не знаю. Мы получили наводку.

Келли убрал дубинку от лица Веги и наклонился к нему.

— Ну ты и фрукт! Защищаешь Рауля до последнего. Не знаю, трус ты, или продажная тварь, или просто дурак набитый, но впервые я вижу козла-полицейского, который с таким жаром защищает убийцу другого полицейского!

— Никого я не защищаю!

— Все яснее ясного, Хулио! Рауль был твоим стукачом. И вот твой стукачок убивает твоего напарника. Ну ты и наделал в штаны — как бы это все не выплыло наружу!

— Нет! Я… я…

Келли разогнулся.

— И не называй себя больше полицейским. Ты гнида, а не полицейский! Вот я — полицейский. И этот молодой человек — полицейский. — Келли указал дубинкой на меня. — Арчи Траделл тоже был полицейский. А ты — никто. Понял? Ты — никто.

— Я любил Арчи, — слабым голосом выдавил Вега.

Келли вздохнул, плюнул и отошел к окну:

— Больше не могу слушать это блеяние!

На некоторое время воцарилась такая тишина, что из-за окна слышались далекие голоса играющих детишек.

И вдруг Вега неожиданно внятно произнес:

— Я никогда не знал, кто такой Рауль.

Мы с Келли молчали.

— Я с ним никогда не встречался.

Я покосился на Келли. Тот стоял у окна и даже не смотрел на Вегу.

— Была наводка. Больше я ничего не знаю.

Мне показалось, что теперь Вега говорит искренне.

— Послушайте, — сказал я, — Брекстону удалось вывернуться только потому, что вы защищали Рауля — не хотели рисковать его жизнью. Так?

Вега опять тупо смотрел на экран невключенного телевизора.

— По вашим словам, вы не смогли найти Рауля по требованию суда. Вы это под присягой заявили! Согласно вашим утверждениям, вы обошли всю округу, но так и не обнаружили его.

— А может, и не существовало никакого Рауля.

— Что-о?

— Я по крайней мере с ним ни разу не встречался.

Я присел на колено, чтобы заглянуть в глаза Веги.

— Хулио, — сказал я, — для нас чрезвычайно важно услышать от вас правду. Хватит лгать. Что случилось — то случилось. Забудем прошлое, его не изменить. У вас есть возможность повлиять на настоящее — на то, что происходит сегодня.

Вега никак не отреагировал на мои слова.

— Хулио, если Арчи Траделла убил Брекстон, то на этот раз мы можем его додавить. Только нам нужно знать истинную картину того, что произошло в ту роковую ночь. Если наводку сделал не Рауль — то кто?

Гробовое молчание. Похоже, Хулио постепенно вырубался, «уплывал».

— Хулио, еще не поздно. Ты можешь восстановить справедливость. Ты все еще можешь отомстить за смерть друга!

Не знаю, что подействовало на Хулио Вегу — то ли наша с Келли нескончаемая настырность, то ли он сам внутри дозрел, но случилось чудо — Вега вдруг заговорил! Его словно прорвало. Похоже, весь хмель с него слетел. Он выпрямился, речь стала связной. Даже некоторый блеск в глазах появился.

Заурядная бытовая сценка: очень усталый человек долго отмахивается от разговора и вдруг понимает, что есть только один способ избавиться от навязчивого собеседника — побыстрее начать. Раньше начнешь — раньше кончишь. И усталый человек собирает волю в кулак и начинает говорить…

— Все знали про этот наркопритон, — ровным голосом излагал Вега. — В то лето все наркоманы в Мишн-Флэтс отоваривались за красной дверью. Все знали, что Брекстон и его ребята устроили там «хазу» и действуют внаглую, торгуют наркотиками прямо на квартире, без обычных мер предосторожности. Люди в ближайшей округе были в ужасе — самое гнездо преступности было в двух шагах от них. Мы в полиции могли бы прикрыть притон. Однако никто в округе нам помогать не желал. Тряслись от страха — но нам не помогали. Потому что Брекстона и его парней боялись как чумы. В итоге мы не могли найти ни стукача, ни смельчака, который сделал бы контрольный закуп. А без весомых доказательств на руках мы не могли получить ордер на обыск.

— И тогда вы выдумали Рауля? — проворно встрял я.

Он решительно помотал головой.

— В таком случае откуда пришла наводка? Все в Мишн-Флэтс знали — это еще не означает, что полиция знала. Кто-то кому-то должен был проболтаться.

— Наводку сделал Гиттенс.

У меня буквально челюсть отвисла.

— Гиттенс издавна имел целую сеть стукачей, еще когда он работал в отделе по борьбе с наркотиками. Он был своего рода некоронованный король Мишн-Флэтс. Когда мы с Арчи перешли в отдел по борьбе с наркотиками, он то и дело нам помогал — то одно посоветует, то другое подскажет. А главное, он делился с нами частью информации от своих стукачей. И учил нас привлекать к работе информаторов или раскручивать на информацию тех, у кого рыльце в пушку и кто готов заложить других — лишь бы самому не угодить в тюрьму. Вы должны понять — в Мишн-Флэтс никто добровольно ни о чем не проболтается. Никто. Это как кодекс молчания у мафии. Когда до нас дошли слухи про квартиру за красной дверью, мы двинули к Гиттенсу — помогите! Гиттенс обещал пособить с информатором. И через несколько дней сообщил: у меня есть парень по имени Рауль, который выложил все про Брекстона, про его нехорошую квартиру и про все дела наркошайки. Мы подпрыгнули от счастья до небес и записали то, что Рауль «напел» Гиттенсу. В таком виде просьба о выдаче ордера на обыск выглядела убедительно, и судья подмахнул ее без особых вопросов.

— Как вы могли знать, что Гиттенс говорит правду? А вдруг он все выдумал?

— С какой стати Гиттенсу что-то выдумывать? У него была куча дружков-приятелей в Мишн-Флэтс. Мы отлично знали, что Гиттенс способен разговорить даже покойника. Тысячу раз имели случай убедиться в этом. Раз Гиттенс сказал — значит, так оно и есть. К тому же про Рауля я и прежде слышал. Гиттенс получал от него информацию по многим делам. Разумеется, я не верил, что Рауль — настоящее имя. Псевдоним, кличка… какая мне тогда была разница!

Хулио Вега замолчал так же неожиданно, как и заговорил.

— И вы десять лет помалкивали о том, что информатор принадлежал Гиттенсу?! — в бешенстве воскликнул Келли. — Вы могли сказать в суде правду и заставить Гиттенса представить Рауля суду для дачи показаний! А вместо этого вы своим кретинским поведением подсказали адвокату, как спасти убийцу полицейского!

— Мы с Гиттенсом не хотели подставить Рауля. Его бы непременно убили…

Келли в отчаянии махнул рукой — что с дураком спорить!

— Слушайте, ребята, не трепитесь больше никому, — попросил Хулио Вега. — Пусть этот разговор останется между нами.

— Нет уж, даже не надейтесь! — отрезал я.

— Понятно, — кивнул Вега. — Я виноват. Конечно. Если что нужно — я сделаю. Я виноват. Конечно.

— Ладно, Хулио, если вы наконец готовы сотрудничать, — сказал я, — то у вас есть возможность нам помочь. Давайте восстановим события той ночи прямо на месте происшествия.

33

Трагедия той ночи имела один плюс — после нее трехэтажный дом на Вьенна-роуд подвергся капитальному ремонту. Из развалюшки с наркопритоном на последнем этаже дом превратился в более или менее уютный трехсемейный особнячок. Естественно, особнячок был хорош по меркам Мишн-Флэтс; в районе побогаче он смотрелся бы как оборванец в шортах на торжественном приеме.

На месте знаменитой красной двери, разнесенной в щепы полицией, стояла не менее массивная деревянная дверь, только бежевая. Лестничная площадка перед дверью была намного более тесной, чем рисовалось моему воображению. Три метра на три метра, а то и меньше. Я представил себе, как в ту ночь здесь толпились полицейские, как им было неуютно, какими уязвимыми они себя ощущали на этом поганом пятачке!

Вега только глаза таращил и диву давался, как все в доме переменилось. Ему это было неприятно.

— Ладно, Хулио, рассказывай! — велел Келли.

Вега стал пояснять детали. Где кто стоял, поименно. Как душно было в ту ночь. Какая парилка была на маленькой лестничной площадке. И так далее. И так далее.

— …Похоже, убийца стоял прямо за дверью. Он позволил нанести первый удар тараном, чтобы определить, где полицейский. Пуля попала Арчи в голову. И это очень странно. Если стреляешь через дверь с намерением убить, логичнее всего целить на уровень груди. Так есть шанс не промахнуться. А попасть вслепую в голову — дело почти безнадежное. Однако убийца в грудь стрелять не стал — возможно, знал или предполагал, что полицейский в бронежилете. С другой стороны, Арчи был необычайно высокий, почти на две головы выше среднего мужчины. И мне порой кажется, что человек за красной дверью не целил полицейскому в голову. Он хотел пугнуть. Он выстрелил поверх головы того, кто ударил в дверь тараном. Но, к несчастью, Арчи был такого роста, что пуля угодила ему в голову. Убийство могло быть нелепой случайностью. Вот что мне порой кажется.

— Вы без версий, — сказал я. — Рассказывайте только то, что происходило.

— Арчи упал. Я бросился к нему. Я сразу нутром понял, что он мертвый. Но чтобы умом — нет, прошло несколько минут, прежде чем… А кровищи было — вы не поверите! Началась паника. Мы стали вызывать «скорую» и подмогу…

— Слышали что-либо за дверью? Шум, шаги, голоса?

— Говорю вам — нам было ни до чего! Я вытащил Арчи из зоны обстрела. Все орали, ссыпаясь с лестничной площадки. Ничего мы не могли слышать.

— Кто-нибудь заглянул внутрь через дыру в двери?

— Ты что, совсем рехнутый? Среди нас не было таких дураков, чтобы морду свою подставлять под пулю. Мы даже на площадку больше не поднимались!

Я представил, как Вега ворочает тело Траделла на площадке, тащит его вниз. В такой тесноте наверняка весь перепачкался в крови… И остальных трудно обвинить в трусости. Ситуация была по-настоящему паршивая. Будь я на месте одного из полицейских в ту ночь… нет, не думаю, что я проявил бы чудеса храбрости.

— Нас было мало для такой операции, — продолжал Вега. — Но мы взяли только тех, кому полностью доверяли. В участке было слишком много полицейских, так или иначе связанных с Мишн-Флэтс. Одни покупали там наркотики — для себя. У других там были приятели или родственники. Словом, в участке хватало людей, которые, узнай они об ордере на обыск, звякнули бы Брекстону или его дружкам — и квартира к нашему приходу была бы чистой как стеклышко. По той же причине мы не могли подогнать два автобуса со спецназом. Пока мы подъезжали бы да разворачивали такой полк, Брекстона и след бы простыл…

Внезапно из-за бежевой двери громыхнул истеричный мужской голос:

— Кто бы вы ни были — немедленно убирайтесь прочь!!! Или я вызываю полицию!

Мы от неожиданности не сразу нашлись с ответом.

— Мы и есть полиция! — наконец крикнул я и показал полицейский жетон.

Очевидно, жетон показался убедительным тому, кто смотрел через дверной глазок. Дверь хоть и на цепочке, но приоткрылась. За ней стоял чернокожий старичок лет семидесяти с гаком. По громовому голосу я ожидал увидеть двадцатилетнего громилу.

— А мы полицию не вызывали! — сказал дедок.

— Знаем. Мы по одному старому делу. Не беспокойтесь, скоро уйдем.

Дедок недоверчиво жмурился.

— Тут много лет назад убили полицейского, — уточнил я.

— Знаю. Одного парнишку за это засудили.

Я не стал спорить.

— Как вас зовут? — спросил я дедка, который снял цепочку, распахнул дверь и вышел на площадку.

— Кенисон.

— Хорошо, мистер Кенисон. Можете остаться. Мы уже заканчиваем. Хулио, досказывайте.

— В передатчике я слышал, как Гиттенс, который услышал наши вопли по радио, мгновенно сориентировался и требует у диспетчера прислать «скорую» для Арчи. Гиттенс был где-то совсем рядом — это была его наводка, его район, он не мог оставаться в стороне. И буквально через несколько мгновений сам Гиттенс возник на лестнице. Словно из воздуха материализовался. Как супермен из комикса. «Что тут у вас, мать вашу?» — кричал он. Хотя все было понятно без слов. Окровавленный Арчи у меня на руках. Кровь на площадке. Дырища в красной двери. Гиттенс прямо взбесился: как был — без бронежилета — рванул наверх, схватил таран и давай долбать дверь! Помню, он все время оскальзывался на крови. Мы орали Гиттенсу, чтобы он убрался от двери. Но этот одержимый молотил и молотил свинцовой елдой по двери, только щепы летели! И в конце концов проломил дырищу нужного размера и исчез в квартире.

Вега с рассеянной решимостью лунатика отстранил мистера Кенисона и прошел в квартиру. Мы за ним.

— Э-э… — начал было дедок, потом смирился и засеменил за нами.

Мы стремительно обошли все комнаты — точно так же, как полицейские в ту роковую ночь.

— Мы не нашли ничего, — сказал Вега. — Ни стрелка, ни оружия, ни наркотиков. Даже практически никакой мебели. В одном шкафчике лежало съестное: всякая чепуха в картонных пачках. Мы бегали вначале в темноте; свет зажгли только потом, когда сообразили, что квартира пустая.

Теперь в квартире было более чем достаточно мебели. Дешевенькие, но чистые обои.

— Все сами ремонтировали? — спросил я мистера Кенисона.

— Да, — с гордостью ответил он.

— Уютная квартирка.

— На самом деле мы понятия не имели, что в квартире, — продолжил рассказ Хулио Вега. — Знали, что притон, а как все будет выглядеть, могли только догадываться. Словом, рванули мы в квартиру за Гиттенсом, обежали все помещения, убедились, что тут никого и ничего. А Гиттенс уже дальше помчался, на пожарную лестницу. Мы, конечно, за ним. Мы, придурки, даже не подозревали, что там пожарная лестница есть. В Мишн-Флэтс, если не знаешь случайно дом или двор, перед операцией полную рекогносцировку не сделать — обязательно засветишься и сорвешь рейд. Идешь вслепую, не можешь заранее перерезать путь отхода преступников… Значит, все побежали за Гиттенсом по пожарной лестнице, а я развернул обратно, к Арчи.

— Но вы в курсе, что произошло потом?

— Да. Гиттенс нашел на пожарной лестнице орудие убийства. С отпечатками пальцев Брекстона. Баллистики подтвердили: Арчи убит из этого пистолета. Дело простое. Все указывало на Брекстона.

Мистер Кенисон вставил:

— Тот парень признал, что бывал в этой квартире. Поэтому тут было полно отпечатков его пальцев. Но в ту ночь он якобы отсутствовал.

— Его отпечатки пальцев были на пистолете, — сказал Вега. — Чего уж больше!

— Отпечатки пальцев ни о чем не говорят, — упрямо возразил мистер Кенисон. — Пистолет могли забрать у него раньше и подбросить на пожарную лестницу.

— Кто мог подбросить? — возмутился Вега.

— Да тот, кто стрелял!

— Бросьте вы чепуху молоть!

— Отчего же чепуху? Такое ведь случается.

— Вы и впрямь этому верите?

— Верю.

— Вы хотите сказать, что пистолет подбросила полиция? Живя в этом районе, зная местную преступную публику, вы верите в то, что они ягнята, которых очерняют полицейские? Ну, дядя, вы даете! — Вега был вне себя от злости.

— Что не ягнята — сам знаю. И что всем подряд верить нельзя — тоже знаю. Я и Брекстону не верю, и вам, полицейским, не верю. Все вы хороши. Все одним миром мазаны…

Рядом с домом затормозил автомобиль. Я машинально посмотрел в окно.

Из автомобиля вышел сперва Гиттенс, потом три полицейских в форме.

Они приехали — меня брать.

34

— Бен, надо поговорить, — сказал Гиттенс.

— Это арест?

Гиттенс замялся.

— Нет, конечно.

— Зачем же три дуболома за вашей спиной?

— В сложных ситуациях иногда случается выхлест эмоций, — усмехнулся Гиттенс. — Если кто за спиной — оно так спокойней.

— А что, ситуация по-настоящему сложная? — осведомился я.

Гиттенс пожал плечами.

— Надеюсь, ты сможешь дать убедительные ответы и ситуацию разрядить.

Я попрощался с Вегой. Мы с Келли сели в машину и через несколько минут были уже в полицейском участке зоны А-3. Я опять оказался в комнате для допросов. Только теперь вместо Лауэри был Керт.

— Я хочу, чтобы Келли присутствовал при допросе, — потребовал я.

— Исключено, — покачал головой Гиттенс. — Извини, но это против правил.

— Значит, я буду молчать.

— Как вам угодно, шериф Трумэн, — сказал Гиттенс. — Желаете хранить молчание — извольте. Тогда мы будем говорить, а вы слушать. Сами решайте, что вам выгоднее — только слушать или все-таки кое-что попытаться объяснить.

— А если я развернусь и уйду? Я ведь не арестован?

— Уйти-то вы можете, шериф Трумэн, но мы сделаем из этого вполне определенные выводы.

— Да мне напле… — начал я, однако тут же одумался. Лезть в бутылку не имело никакого смысла. — А что, если Келли будет там, за зеркалом?

Гиттенс переглянулся с Кертом и согласно кивнул.

Келли категорически посоветовал мне уклониться от допроса. Я ничего не выиграю от того, что соглашусь. Но я был другого мнения: я ничего не выиграю, если стану играть в молчанку. Будучи невиновным, я был готов ответить на любые вопросы, развеять любые подозрения и покончить с ситуацией, которую Гиттенс почему-то назвал «сложной». Она не сложная, а дурацкая. Разница!

Втайне мне было любопытно, почему Гиттенс наезжает на меня с таким упрямством. Почему он подозревает меня? Просто абсурд. Гиттенс с его огромным опытом вцепился — в меня! У него что, нюх совершенно отказал?

Если против меня есть какие-то улики, я хочу знать о них незамедлительно.

Чтобы высмеять их.

Чтобы побыстрее доказать их нелепость.

Келли, неодобрительно вздохнув, ушел за зеркало.

Допрос вел вопреки моим ожиданиям не Гиттенс, а Керт.

Это меня весьма смутило. Таким образом дело перемещалось из компетенции участкового детектива на уровень детектива из городского отдела по расследованию убийств. Начинало пахнуть жареным. К тому же Керт не проявлял даже видимости дружелюбия, свойственного Гиттенсу.

Керт положил передо мной прозрачный пакетик — в нем был стакан с эмблемой отеля «Ритц-Карлтон».

— Только что получили.

Я внутри так и обмер. Теперь необходимо сохранить внешнее спокойствие. Не дать дыханию участиться. Не дать лицу покраснеть. Не моргать и не ерзать. Никакой реакции. Но возможно ли подобное владение собой?

— Это стакан из комнаты, в которой ваша мать покончила с собой. На нем отпечатки ваших пальцев. Остатки жидкости содержали состоящий из барбитуратов осадок.

За этим молчание. Керт пристально смотрел мне в глаза, наблюдая за моей реакцией.

— Как вы объясните наличие отпечатков ваших пальцев на данном предмете?

— Пока никак.

— Данный предмет является орудием убийства?

— Нет, не является. И вы это прекрасно знаете.

— Стало быть, она выпила раствор, — сказал Керт. — Я думал, она глотала таблетки.

Я решил не отвечать.

— Эта улика имелась у прокурора Данцигера. Не делайте удивленные глаза. Он вас спрашивал об этом стакане? Желаете молчать?.. Ну-ну, молчите… Однако есть еще кое-что. То, как вы вместе с матерью входите в отель, запечатлела видеокамера охранной службы. Да, шериф Трумэн, ваше личико осталось на пленке. Похоже, и обычную регистрационную анкету заполняла не сама миссис Трумэн, а вы. Результат графологической экспертизы пока не готов. Но ввиду наличия видеофильма он практически излишен. Ваша мать пришла в «Ритц-Карлтон» в вашем сопровождении.

Я надеялся, что мое лицо хранит непроницаемый вид хорошего игрока в покер. В конце концов я сын своей матери, а она умела хранить непроницаемый вид.

— Итак, вы помогли ей уйти из жизни. Правильно? Вы ее убили.

— Это не убийство.

— В нашем штате подобное действие приравнено к убийству. Ведь Данцигер вам так и сказал, да? Он ездил в Мэн не для пятиминутного разговора, который все быстренько разъяснит; он ездил, чтобы предупредить вас: готовится дело для суда присяжных. Речь шла о полицейском, который совершил убийство. Ах, извините за неточность… о полицейском, который совершил самоубийство другого человека. Данцигер не мог отмахнуться от этого факта.

— Я никого не убивал.

— Как получилось, что ваше досье пропало из вещей Данцигера?

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Папка, в которой были документы касательно мнимого самоубийства вашей матери, оказалась пустой. Он взял ваше досье с собой в Мэн — что вполне естественно, ибо он хотел освежить все подробности дела перед встречей с вами. Следственная группа обнаружила папку в бунгало. Тем не менее документы бесследно исчезли. Нам пришлось восстанавливать все по дубликатам и по компьютерным файлам. Так где же оригиналы, шериф Трумэн?

— Понятия не имею.

Керт положил передо мной листок бумаги:

— Это ваша подпись?

Я рассеянно посмотрел на бумажку, словно на старый номер газеты или на вчерашнее меню.

— «Департамент полиции города Версаль, — зачитал Керт. — Рапорт о пропаже огнестрельного оружия. Согласно докладу офицера Дика Жину, пистолет девятого калибра „глок-17“ пропал из сейфа для хранения улик. Офицеру Жину поручено расследовать факт пропажи. Шериф Бенджамин В. Трумэн. 29 сентября 1997 года». Позвольте высказать догадку, шериф Бенджамин В. Трумэн. Загадочным образом пропавший из сейфа «глок-17» девятого калибра так никогда найден и не был.

— Да, мы его не нашли.

— И куда он мог пропасть?

— Понятия не имею.

— Надеюсь, для вас не станет сюрпризом сообщение, что Данцигер был убит как раз из оружия девятого калибра.

— Бросьте, Керт, «глок-17» — не единственный пистолет такого калибра. Существуют сотни других возможностей.

— Тем не менее любопытное совпадение. Оружие огромной убойной силы вдруг исчезает из тишайшего полицейского участка в тишайшем уголке страны. И вскоре там, где ничего обычно не происходит, вдруг новое потрясающее событие — убивают человека. Причем из оружия той же убойной силы.

— Всякие бывают случайности.

— Ага, даже два раза подряд. Ну и как долго вы искали пропавший «глок-17»? Вас нисколько не смутило, что такая штуковина пошла гулять в ваших мирных краях?

— Разумеется, я был крайне озабочен пропажей. Мы внимательно изучили версии, организовали поиск. Увы, все наши усилия не дали желаемого результата.

— А ведь и у вас есть ключик от сейфа, шериф Трумэн! И вы могли взять эту пушечку!

Я не стал отвечать на вопрос, поставленный в такой издевательской форме.

— Шериф Трумэн, в состоянии вы мне объяснить, почему вы оказались в то утро в бунгало? Я имею в виду утро, когда вы обнаружили труп. Что вас туда привело?

— Рутинная инспекция округи. Проверять летние домики на набережной — одна из моих обязанностей.

— Даже зимой?

— В особенности зимой, когда там никто постоянно не живет.

Гиттенс, сидевший по правую руку от Керта и до сих пор хранивший молчание, счел нужным вмешаться.

— Бен, — сказал он, — теперь самое время перестать юлить и помочь самому себе. Постарайся опередить события, пока события не опередили тебя. Ты видишь, как все одно к другому ложится. И мотив. И орудие убийства. И возможность. Данцигер выразил твердое намерение судить тебя за содействие при самоубийстве. Ты испугался и застрелил его. А потом избавился от оружия — возможно, бросил в озеро. И наконец ты уничтожил свое досье, найденное в вещах Данцигера.

— Значит, такова ваша теория?

— Значит, такова наша теория.

— Мартин, вы глубоко заблуждаетесь. Я не убийца. Больше мне нечего добавить.

Гиттенс печально покачал головой. Мой ответ его не удовлетворил.

— Гиттенс, вы всерьез хотите моего ареста?

— Это прокурору решать.

— Но пока что я свободен?

— Пока что свободен. Можешь идти — если ничего добавить не желаешь.

— Не желаю.

Я встал. И уже в дверях добавил:

— Видит Бог, я не убивал!

Спускаясь по лестнице, я уговаривал себя: это не я убил, не я. Вот до чего меня довели — я уже самому себе должен был напоминать, что я не убийца.

И еще одно стучало в моей голове: «Найди Рауля!» Эти слова Брекстона не давали мне покоя.

35

Жилище Данцигера оказалось прелестным домиком — один из четырех стоящих полумесяцем одинаковых особнячков в колониальном стиле в зеленом районе Вест-Роксбери. Веселенькие изумрудные ставни. И никакого сходства с холостяцкой берлогой. Перед домом — строгая геометрия ухоженных клумб и клумбочек, которые сохранили свой аккуратный вид по сю пору, хотя их пестователь уже довольно давно в могиле. Стены увиты плющом. Словом, хоть фотографируй для журнала «Ваш идеальный сад».

К этому дому пригнал меня животный страх перед нависшим обвинением.

Я искал какую-то зацепку, чтобы выйти на след Рауля.

Возможно, в доме Роберта Данцигера есть указание на то, что он нашел человека, который десять лет назад своей наводкой нечаянно подставил Арчи Траделла под пулю.

Теперь разгадать загадку Рауля было для меня жестокой необходимостью.

Я угодил на место подозреваемого номер один.

И, будучи каким-никаким полицейским, я отлично понимал, что улики против меня солидные. Даже в своих глазах я мало-помалу становился преступником! Короче, паника воткнула мне шило в одно место и подвигла на отчаянные действия.

Я обошел дом Данцигера. Задний двор был еще краше и ухоженнее палисадника. Изысканные садовые кресла. Клетки с попугайчиками.

Верхняя часть задней двери состояла из четырех стеклянных квадратов — эту модель я бы назвал «услада ленивых взломщиков». Кому лень карабкаться через окно — милости просим через эту вот, с позволения сказать, дверь!

Я ткнул локтем в стекло. Ни собака не тявкнула, ни электроника не взвыла. Тишина и покой. Мой первый в жизни взлом — и хоть бы кто бровью повел!

Без труда открыв изнутри замок, я распахнул дверь и оказался в кухне.

Дорогая мебель, дорогая кухонная техника. А главное, изумительный порядок. Вся обычная утварь хорошего повара любовно и продуманно развешана по стенам. Кругом платочки, рукавички, рюшечки, гномики… Словом, бабья кухня!

Я поглядел-похмыкал и направился в гостиную. Над каминной полкой висело множество фотографий. В основном сам Данцигер разного возраста — очки с массивной оправой, моржовые усы. На некоторых фотографиях рядом с Данцигером был смазливый мужчина помоложе. У меня вдруг все сложилось в голове, и я мысленно ахнул: да он же гомосексуалист!

Забавно, это первое, что я узнал о его личности.

До сих пор Данцигер был для меня совершенной абстракцией. Иногда я так и думал о нем — жертва преступления. То, что я видел его труп, ничего не значило. Даже то, что я беседовал с ним в Версале, ничего не значило. Данцигер остался для меня анонимным, неизвестным существом. Кстати, для большинства полицейских жертва преступления так и остается предметом. Это в принципе хорошо. Это спасает психику от перенапряга, позволяет не принимать работу слишком близко к сердцу. Только изредка — особенно когда жертвами бывают дети — профессиональная отстраненность перестает срабатывать.

Теперь, когда я увидел, как Данцигер жил, он обрел в моих глазах человеческие черты.

На одном снимке Данцигер и его друг стояли во фраках на фоне какого-то светского сборища. На другом они были на берегу моря, Данцигер нежно обнимал друга за плечо.

Я стал систематически просматривать все шкафы и ящики, даже в аптечку в ванной комнате заглянул.

На втором этаже был небольшой рабочий кабинет. Тут я взялся за работу всерьез. Папок и бумаг хватало; я хотел найти что-нибудь связанное с делом Траделла.

Не знаю, сколько времени я провел за этим занятием, но увлекся я чрезвычайно.

— Что ты, голубчик, тут делаешь?

Я подпрыгнул на стуле самым буквальным образом и выронил из рук папку, которую в этот момент просматривал.

— Ах ты Господи, мистер Керт! Как вы меня напугали! Зачем вы так тихо подкрались?!

— Я тебя спрашиваю: что ты тут делаешь?

— Я… о… о… обыскиваю.

— А ордерок на обыск у тебя имеется?

— Ордер на обыск в доме покойного — кому он нужен?

— Любопытная философия. Конечно, настоящему копу ордер в этом случае не нужен. Да только ты, деревня, полицейский лишь у себя дома, в Версале. А тут ты никто, штафирка штатская. Стало быть, ты нарушил границы собственности. И я тебя по праву арестую. Я тебя давно предупреждал — не суйся не в свое собачье дело. Тут тебе не там!

— Хотите арестовать меня за незаконное вторжение? Валяйте.

— А ты не задирайся. Не то напросишься.

По его мрачному виду не поймешь, на что я могу напроситься — на арест или на мордобой. Впрочем, у Керта всегда рожа боксера за секунду до первого удара!

— Ты и так по уши в дерьме. А если я тебя зацапаю в доме Данцигера, дела твои и вовсе плохи.

Он прав. Чертовски прав. Я в отчаянии потер виски кулаками. Жест мелодраматический. Но и ситуация уже отдавала дешевой мелодрамой.

— Что конкретно ты искал? — спросил Керт.

— Сам толком не знаю.

— Мы уже обыскали дом самым тщательным образом. Так-то вот… Кончай придуриваться, Трумэн. Что конкретно ты искал?

Я задумчиво пожевал губы — и решился:

— Вы мне ни за что не поверите.

— А ты попробуй. Я человек, способный удивить.

Мне ничего не оставалось, кроме как довериться ему.

— Я знаю, в связи с чем Данцигер был убит.

— Ах вот как! Ну и в связи с чем?

— Он вернулся к давнему-предавнему делу об убийстве Арчи Траделла. По моему мнению, он обнаружил истинного убийцу.

— И кто же, по вашему мнению, этот истинный убийца? Брекстон?

— Не знаю. Пока что.

— Откуда же у вас такая удивительная информация?

Не моргнув глазом я выпалил:

— От Брекстона!

Керт неожиданно расплылся в детской улыбке.

— Какая прелесть! Рассказывайте дальше — люблю сказки.

— Керт, это очень серьезно. Вы должны разобраться. Вы должны!

— С какой стати?

— Потому что я не вру. И потому… потому, что это ваша работа, черт возьми. Ваша работа — разбираться.

— Что ж, давай разберемся. Только при одном условии: шутки в сторону. Выкладывай мне все — все! — что знаешь. Без всего этого юридического дерьма — права обвиняемого, «без адвоката говорить не буду»…

— Согласен. Я вам расскажу все как на духу. Только вы уж возьмитесь за дело всерьез, без дураков. Умоляю вас, для меня это жизненно важно.

— Хорошо, — сказал Керт. — Колись!

36

Поворотные пункты истории сами участники исторического процесса, как правило, не замечают. Только позже, много позже, глядя назад, они удивляются: и как мы проглядели! Ведь все было очевидно!

Вот и я сегодня, задним числом, ясно вижу: тот день, когда Керт и Гиттенс предъявили мне улики в комнате для допросов, был поворотным моментом, когда обвинение против меня не то чтобы разом лопнуло, а как-то рассосалось, перестало быть актуальным.

Едва предъявив мне «неоспоримые улики», следствие вдруг забросило меня и пошло по другому следу.

Такое в уголовных расследованиях случается сплошь и рядом. Детективы сообща наваливаются на одну версию, потом вдруг возникает новый подозреваемый, и все разом, дружно, словно по команде, как эскадра в море, поворачиваются и ложатся на другой курс.

Громкие слова типа «нить расследования» — литературная выдумка. В реальности существует хаос версий, из которого следствие выхватывает то одно, то другое. Та версия, которая стала на время популярна, определяет угол зрения следователей — что они ищут, что видят, что игнорируют и так далее.

Однако мне как «участнику исторического процесса» в тот день отнюдь не было ясно, что я уже — так быстро и неожиданно — «наскучил» следствию и оно переключилось на другого подозреваемого.

Поэтому два следующих дня — субботу и воскресенье — я провел в состоянии тихой истерики. Не зная, что предпринять, я без устали прокручивал в фантазии худший вариант — как мне предъявляют ордер на арест, как меня допрашивают уже в качестве официального обвиняемого, как меня водворяют в тюрьму…

В тот понедельник, третьего ноября, мы с Келли с утра направились в суд на повторное слушание по делу Макниза.

На этот раз Макниз выглядел еще более развязным и самодовольным. И действительно, ему было от чего радоваться и выглядеть уверенным.

Адвокат Бек сообщил судье об убийстве единственного свидетеля по делу — Рея Ратлеффа. Поскольку все обвинение основывалось исключительно на показаниях покойного Рея Ратлеффа, адвокат потребовал прекратить дело за недостатком улик.

Судье Беллу такой поворот был, разумеется, не по душе. Он понимал отвратительную подоплеку происходящего, однако зацепиться ему было не за что.

Он предоставил слово Кэролайн Келли.

— Вы по-прежнему настаиваете на обвинении?

— Да, ваша честь. Со смертью Рея Ратлеффа дело нельзя закрыть. Существует другая улика — кровь убитого на туфлях обвиняемого. Это доказал лабораторный анализ.

Судья оживленно вскинул брови, затем поскучнел.

— Кровь на туфлях? И только? А вы можете доказать, что кровь попала на туфли обвиняемого именно в момент убийства?

— Нет, ваша честь.

Судья Белл горестно покачал головой:

— Не можете… Итак, вы настаиваете на продолжении дела?

— Нет, ваша честь.

Впервые я видел Кэролайн Келли в ситуации, когда она уступает без борьбы.

— Ходатайство защиты удовлетворено, — отчеканил судья. — Дело закрывается за недостатком улик.

Макниз издал малопристойный торжествующий клич.

— Мистер Бек! — рявкнул судья. — Поставьте вашего клиента в известность…

Тут он осекся и махнул рукой. Что за радость наказать Макниза грошовым штрафом за неуважение к суду, если у него есть все основания этот суд не уважать и плевать на правосудие, которым он так славно манипулирует! После драки кулаками не машут.

Судебный пристав уже снимал с Макниза наручники и ножные кандалы.

Тут же к нему порхнула смазливая мексиканка, обняла за талию.

Керт, сидевший рядом со мной и Келли, набычился хуже обычного. Минуту он крепился, потом вскочил со сжатыми кулаками. Келли почуял недоброе и сразу повис у него на рукаве.

— Успокойся! Не стоит связываться! Остынь!

Но Керт, волоча за собой Келли, побежал вслед за Макнизом. Я последовал за ними.

В какой-то момент Келли отпустил Керта — дескать, ну тебя, дурака! Поступай как знаешь!

Керт подскочил к Макнизу в коридоре. Адвокат Бек первым увидел приближение опасности и оттолкнул Макниза в сторону. Затем быстро вклинился между следователем и своим подзащитным.

— Мистер Керт! — возмущенно воскликнул он. — Опомнитесь, мистер Керт!

— Я тебя, ублюдка, все равно достану! — закричал Керт. — Я тебя, гниду, в порошок сотру!

Келли положил руку на плечо Керта.

— Прекрати! Тебе впаяют за угрозы!

Керт сбросил руку Келли со своего плеча.

— И дружку своему Брекстону передай — я и его достану!

— Не понимаю, что этот педераст от меня хочет? — с насмешкой в голосе произнес Макниз. — Первый раз вижу такого козла. А насчет меня достать — хрен тебе, коп вонючий. И Брекстона вы никогда не дожмете!

Керт еще раз погрозил ему кулаком, резко повернулся и пошел прочь.

Адвокат Бек облегченно вздохнул — пронесло. Макниз, обращаясь к зевакам, сказал:

— Знает, что я его в суде и пальцем тронуть не посмею, поэтому такой смелый!

— Ладно, — буркнул Келли, — ты лучше пасть не разевай. Иди себе с Богом, коли такое счастье сегодня подвалило. Недолго тебе гулять на свободе. Мистер Бек, уведите своего клиента, пока чего плохого не случилось.

* * *

Я нагнал Бека и Макниза на площади перед зданием суда.

— Мистер Бек, — сказал я, — передайте, пожалуйста, Брекстону, что я хочу встретиться с ним. Мне нужна более полная информация.

Бек вытаращился на меня.

— Шутить изволите? Ничего такого я Брекстону передавать не намерен. Ишь, какой умный — связного нашли! Вы хоть немножко слышали о конституционных правах и обязанностях адвоката в этой стране?

— Не надо красивых слов! Просто передайте Брекстону, что я хочу с ним увидеться. А уж он сам решит, как ему быть.

Макниз решил поддержать Бека:

— Ты того, приятель, ты не этого…

— Заглохни! — рявкнул я (себя не узнавая!).

Как ни странно, Макниз действительно «заглохнул».

— Мистер Бек, мне нужна помощь Брекстона.

— Я ничего не передам, пока не буду знать, о чем, собственно, речь идет.

— Извините, в подробности посвящать вас не намерен. Просто передайте ему мои слова.

Бек несколько секунд молча смотрел на меня.

— Шериф Трумэн, с вами все в порядке? У вас какой-то несвежий вид.

— Со мной все в порядке. А если передадите мои слова Брекстону — со мной все будет в еще большем порядке.

— Ладно, ваша взяла. Просьбу вашу передам. Но тут же посоветую Брекстону ее решительно игнорировать!

37

Пока Келли беседовал в здании суда с кем-то из своих давних приятелей, я нашел на улице телефон-автомат и позвонил в Версаль — проверить, как идут дела в участке.

Трубку поднял Дик Жину. Так и вижу его — развалился в кресле и почитывает газету. На звонок реагирует досадливым кряком — звонят тут всякие, от дела отрывают!

— Алле.

— Дик? Это что еще за «алле»? Ты не у себя дома!

— А, шериф Трумэн! Приветствую.

— Судя по тону, вы там совсем распоясались… Куда только катится «департамент полиции города Версаль»?!

— Бен, чего выпендриваться-то? Кто, кроме своих, нам позвонит?

— А вдруг… Дело даже не в этом. Со своими тоже надо профессионально разговаривать.

— Было б перед кем хвост распускать!

Ох уж эти мне «деревенские философы»!

— Ладно, Дик, ты все-таки по-человечески отвечай. А то стыдно!

— Как прикажешь, командир.

Дик не стал, как обычно, сообщать мне свежие версальские сплетни, а сразу перешел к главной новости:

— Джимми Лоунс — ты его, конечно, знаешь — позвонил вчера и говорит: «Я только что из отпуска вернулся и услышал от приятеля, что вы народ про белый „лексус“ расспрашиваете. Так вот, докладываю, я видел этого черного парня в белом автомобиле». Он остановился на перекрестке перед светофором — и тут рядом затормозил этот «лексус». Лоунс хорошо разглядел водителя, даже глазами с ним встретился. Джимми говорит, лица не вспомню, а прическу никогда не забуду — по сторонам наголо, а в середине длинные волосы собраны в косичку на затылке, совсем как у японцев в кино. Ну, ты знаешь, у этих… самураев. Я ему, конечно, велел прийти по-быстрому и глянуть на фото Брекстона. И Джимми говорит: именно его он видел в белом «лексусе»! Уверен на девяносто девять процентов.

Я был приятно поражен. В том числе и тем, что Жину смог хоть раз в жизни что-то полезное довести до конца.

— Молодец, — сказал я.

— Не сомневался, что ты будешь на седьмом небе от этой новости.

Он выложил последние сплетни, а затем добавил:

— Бен, тут кое-кто еще хочет с тобой поговорить…

— Привет, Бен, — услышал я родной басок.

— Привет, па!

— Как там у тебя дела?

— Замечательно.

Длинная пауза.

— «Замечательно» — это как? Что-нибудь не в порядке?

— Па, «замечательно» — это замечательно.

— Не крути, говори правду.

— Да, ты прав. Дела далеко не супер.

— Что случилось?

С чего начать? С того, что я подозреваемый в деле об убийстве? Или — того хуже — меня обвиняют в том, что я совершил одно убийство, а затем второе, чтобы избежать суда за первое? Как он это воспримет? И как ему с такой новостью жить дальше? Нет уж, лучше помалкивать!

— Да ничего особенного, — сказал я. — Просто временные трудности. Не волнуйся.

— Когда ты так говоришь, мне понятно, что жизнь тебя прижала всерьез.

— Да брось ты выдумывать! Приеду домой — все расскажу. А пока не волнуйся. И, что главное, не хватайся за бутылку!

Отец обиженно фыркнул.

— Ты за кого меня…

Он осекся, прокашлялся и закончил решительным тоном:

— Я не пью.

— Вот это хорошо.

— Хочешь, я приеду в Бостон?

— Нет, па. Спасибо, но не надо.

— У меня ощущение, что я тебе там пригожусь. А то вроде как в беде тебя бросаю…

— Не дергайся. Ничего особенного со мной не происходит. Живи спокойно, обо мне не переживай. Прорвусь!

— У тебя всегда «ничего особенного», — недовольно проворчал отец. — Тебе крокодил голову откусит, а твоя голова в его пасти все будет повторять: «ничего особенного»!

— Пап, хоть раз в жизни послушайся меня. Не приезжай. Понятно?

— Я обязательно приеду — убедиться, что у тебя действительно «ничего особенного».

— Не надо. Со мной все в порядке.

Я представил отца за столом в участке: в одной руке трубка телефона, в другой — сам аппарат. Он всегда так разговаривал по телефону.

— Ты мне тут ничем не поможешь.

Мне очень хотелось поделиться с ним. Рассказать все как на духу. И услышать обычное: «Чтобы тебя достать, надо мимо меня пройти — а мимо меня еще никто не прошел!»

Но тут сложилась ситуация, в которой он был бессилен помочь.

Теперь, оглядываясь назад, я рад, что не поддался соблазну и не вывалил на него все свои неприятности.

Пройдет буквально несколько часов, и мое дело развалится, подозрения с меня снимут.

Протрепись я — отец мог бы слечь с инфарктом. И было бы из-за чего!

В два часа после полудня Гиттенс лично позвонил мне в отель — сообщить, что все в порядке. Никто больше не подозревает меня в убийстве Данцигера.

Похоже, Макниз оказался не прав — полиция таки дожала Брекстона!

38

«Дерьмо» было любимым определением Джона Келли. Им он честил все, что не уважал.

Семью Кеннеди, генеральную прокуратуру, государственный радиоканал и многое-многое другое он припечатывал своим излюбленным словечком «дерьмо».

Я очень удивился, когда это же словечко он употребил в связи с поведением Гиттенса в тот день.

Вдохновленный звонком Гиттенса, я почти прибежал в отдел по расследованию убийств. Там, на месте депрессии последних дней, царило всеобщее возбуждение: дело Данцигера сдвинулось с места.

Гиттенс сердечно приветствовал меня, пышно извинился, добавив с лукавой улыбкой:

— Так-то вот, Трумэн! Спас я твою задницу!

Он обнял меня, другие детективы трясли мне руку и просили не судить их строго — и на старуху бывает проруха! Все мы ошибаемся, не держи зла.

Гиттенс, похохатывая, провозгласил:

— Работать, ребятки, надо прилежней! Я устал в одиночку нести на себе всю ответственность!

Именно в этот момент Келли наклонился к моему уху и шепнул:

— Дерьмо!

Я даже слегка растерялся.

Что он имеет в виду? То, что Гиттенс преувеличенно красуется?

Но, как ни крути, Гиттенс имеет законное право немного покичиться: словно ловец жемчуга, он нырнул в глубины Мишн-Флэтс с ножом в зубах и вынырнул с жемчужиной — с разгадкой!

Найдя убийцу Данцигера — а может быть, и Траделла, — Гиттенс одновременно и меня обелил.

Поэтому замечание Келли я отмел в сторону, как ворчание никогда и ничем не довольного старика. После этого я с легким сердцем предался всеобщему ликованию.

Виновник торжества находился в конференц-зале.

Его звали Андрэ Джеймс. Пухлощекий, склонный к полноте старшеклассник. Он сидел на стуле, потупив глаза, и, словно геморройный страдалец, застенчиво переминался с одной половинки широкого зада на другую. У него был запуганный вид патологически ранимого подростка — из тех, которые у любого человека с сердцем вызывают острое сочувствие.

Как этот беспомощный малец ввязался в такую страшную историю — с Брекстоном, наркотиками и убийствами?

Рядом с ним сидел его отец, живая противоположность запуганному сыну-неврастенику. Спокойный, величавый мужчина в допотопных черепаховых очках — достойный отец, честный муж и исправный прихожанин.

Гиттенс предложил мне:

— Хочешь лично проверить его рассказ? Это настоящая бомба!

Я пожал потную руку Андрэ и сухую руку его отца. Первое пожатие вялое, второе — энергичное.

Гиттенс представил Келли и меня в качестве «офицеров, ведущих расследование» и попросил Андрэ повторить рассказ.

Парнишка затравленно мялся и молчал.

Отец строго прикрикнул:

— Что тебе приказал офицер? Давай! — И, обращаясь к нам, достойный отец, честный муж и исправный прихожанин добавил: — Сын очень рад вам помочь.

Похоже, Андрэ был бы сейчас рад другому — оказаться за тридевять земель от полицейского участка.

Подчиняясь строгому взгляду отца, подросток вдруг затараторил:

— Я уже вроде как все рассказал детективу Гиттенсу. А было так. Я видел Харолда несколько недель назад. Мы вроде как живем в доме на Гроув-парк. А мать Брекстона вроде как живет в соседней квартире. Харолд там уже не живет, а мать — да. Я Харолда вроде как не очень хорошо знаю. А мамаша его — тетка хорошая. Пока Харолд не слинял из материной квартиры, я вроде как с ним общался — немного, конечно. Он теперь иногда забегает. Вроде как помогает народу — если когда кому есть нечего, деньжат подкинет или вроде того. Ну, старикам там, иногда чего другое.

Гиттенс крутанул указательным пальцем в воздухе — дескать, закругляй треп, переходи к делу!

— Значит, выхожу я из лифта, а тут как раз Харолд вроде как поднимается на площадку по лестнице. Я думаю — дела! Спрашиваю: «Ты чего пешком на восьмой-то этаж?» А он мне вроде как ничего, только «Привет, хрюшка!». Это он всегда так — любя. Ну, я думаю, не мне вопросы задавать, и пошел к себе домой.

— Ты заметил в его виде что-либо необычное? — спросил я.

Парень нервно покосился на Гиттенса.

— Не бойся, Андрэ, — сказал я, — это просто вопрос. Видел ты что-нибудь необычное?

— Вы про что?

— Скажем, разорванная одежда, раны или царапины, кровь или кровоподтеки. Словом, следы борьбы или драки.

— Нет, ничего такого не помню. — Еще раз настороженно покосившись на Гиттенса, парень продолжил: — Я только слышал, как Брекстон что-то в квартире ворочал — гремел то ли склянками, то ли металлом. У нас стенки тонкие, все слыхать. Когда у соседей телик работает, мы свой можем не включать.

Гиттенс опять сделал знак — не ходи вокруг да около!

— Мне вроде как показалось, Брекстон там чего-то необычное делает. И я вроде как слушать стал. А потом Брекстон пошел на лестничную площадку. Ну и мне вроде как любопытно стало. Я приоткрыл дверь и гляжу. А Харолд на площадке с ведром воды и бутылкой хлорки. Ну, думаю, дела! Стал бы Харолд подниматься пешком на восьмой этаж, чтоб бельишко на лестничной площадке стирать! Странно это.

Короче, льет он хлорку в воду — и давай в растворе руки мыть. Я думаю, это ж все равно что в огонь руки совать — жжет же! Я не утерпел, голову совсем из двери высунул и говорю: «Брекс, ты чего делаешь? Шкура ведь слезет!» Я даже пошутил. Говорю: «Все равно чернота не сойдет. Ты что, хочешь беленьким стать, как Майкл Джексон?» Он вроде как ничего не ответил. Только говорит: «Дверь закрой и забудь!»

Я перебил Андрэ новым вопросом:

— Ты видел что-либо на его руках? От чего он их отмывал?

— Я ничего не разглядел. В чем бы его руки ни были перепачканы, он не хотел, чтобы это попало на пол в квартире матери. Поэтому и вышел на лестничную площадку. А когда он с этим покончил — ушел обратно в квартиру.

Парень замолчал. Поток его сбивчивой речи прекратился так же внезапно, как и начался.

Я вопросительно посмотрел на Гиттенса — и это все?

— Продолжай, — велел Гиттенс, поощряюще потрепав парнишку по руке.

— Мне все это показалось вроде как чудно. И я вроде как дальше слушать стал. Даже ухо к стенке приложил. Слышу, Харолд кому-то звонит. И говорит: «Хана прокурору, больше нам про него волноваться не нужно». И дальше вроде как что-то говорит. А потом слышу: «Я его прикончил и ушел чистым».

— Что еще он сказал?

— Ничего больше. Только: «Я его прикончил и ушел чистым. Бумаги заныкал, а машину загнал в озеро. В ближайшее время никто не найдет».

— Он сказал именно это? Дословно?

— Да, именно это.

Парнишка заискивающе заглянул в глаза Гиттенсу: правильно я все изложил, нигде не ошибся? Он словно рассказал у доски домашнее задание — и теперь ожидал оценки от преподавателя.

— Еще что-нибудь Брекстон сказал по телефону? — настаивал я.

— Не знаю. Разговор был длинный. Я запомнил только несколько предложений.

— Но ты ведь слышал разговор целиком? Ты сказал, стенка тонкая.

— Слышать-то слышал, но запомнил только немного.

— Хоть в этом немного ты уверен? Ты дословно запомнил или фантазируешь?

— Нет, что я запомнил, то запомнил слово в слово.

Келли, слушавший рассказ Андрэ из дальнего угла комнаты, вдруг спросил:

— Ты с кем-нибудь делился этой историей до сегодняшнего дня?

— Нет. Себе дороже такие вещи рассказывать. Законы братвы я знаю. Сболтнешь лишнее — тебе не жить. Лучше не в свои дела не вмешиваться. А сегодня утром мистер Гиттенс пришел и стал расспрашивать. Ну и я вроде как решил сказать правду.

— Столько времени молчал, а сегодня утром вдруг «вроде как решил сказать правду»?

— А меня до этого никто не спрашивал.

Я пристально изучал круглое одутловатое лицо парнишки. Врет или не врет?

Гиттенс счел нужным вмешаться:

— Андрэ временами делает кой-какую работу для меня. В свое время я его застукал с наркотиком — преступление небольшое, но все-таки преступление. Плохие парни подговорили его на этот дурной поступок. «Подающие» любят использовать невинных ребят в качестве посыльных — полицейскому и в голову не придет, что этот вот ангелок мотается с наркотиками в кармане. У Андрэ я нашел несколько порций кокаина. Чтобы искупить свою вину, он время от времени мне помогает.

Парень посмотрел на Гиттенса с собачьей преданностью.

Мне стали ясны их отношения. Гиттенс держал парнишку на крючке. Отсюда все это странное противоречивое поведение Андрэ: желание, чтобы мы все провалились в ад, — и желание выслужиться перед нами; нежелание говорить — и неуемная болтливость.

Гиттенс продолжил:

— Он иногда делает для нас контрольные закупки наркотиков. Вне Мишн-Флэтс — в районах, где его никто не знает. И если он слышит что-либо интересное, то передает мне. Он молодец. Если выдержит и будет молодцом шесть месяцев, я готов забыть о его проступке и не передавать дело в суд. Андрэ — хороший мальчик, с чистым прошлым. Отличник в школе. Ему прямая дорога в колледж, а не в тюрьму!

Отец потрепал Андрэ по плечу. Андрэ покосился на ободряющую руку как на змею. Похоже, парень лучше отца понимал, в какую историю он влип. Быть свидетелем против Брекстона — это посерьезнее, чем не выучить домашнее задание!

— Андрэ, — сказал я, — ты отвечаешь за каждое слово из того, что ты нам рассказал?

— Ну да.

— И ты хочешь повторить рассказ перед большим жюри присяжных? Ты готов выступить на суде?

— Если надо — готов.

Мы вышли из конференц-зала, оставив сына наедине с довольным отцом.

В холле я спросил Гиттенса:

— Вы уверены, что мальчишка не сломается до суда, что он действительно выступит в качестве свидетеля?

— Парень не простой. Он сам ко мне бегает с докладами. В школе прилежный — и стукачом работает с таким же рвением. Усердный не по уму. Дошло до того, что все в Мишн-Флэтс знают о его стукачестве и шарахаются от него как от чумы. Теперь я вынужден использовать его в других районах — в Роксбери, в Дорчестере. Он сам напрашивается на работу — выслужиться хочет. Поверь мне, Бен, такой парень суд не пропустит!

— Бедняга! Брекстон его пришьет.

— Что я тебе могу сказать по этому поводу, Бен, — с философским вздохом произнес Гиттенс. — Мальчишка сам себе постелил. Будет жестко спать — не моя вина. Я просто даю ему возможность искупить проступок.

— Вы его застукали с ничтожным количеством наркотиков. Первое правонарушение. Судья мог бы вообще отпустить его с миром.

— Смотря какой судья, — сказал Гиттенс. — Но, главное, парнишка не знает, что он мог бы отделаться одним испугом. Разумеется, противно так манипулировать мальчонкой — Андрэ парень хороший. Но когда подумаешь, что Брекстон может уйти от расплаты и дальше убивать, сразу отбрасываешь сантименты! И потом, в данном случае это просто судьба. Не я поселил Андрэ в квартиру рядом с матерью Брекстона!

Келли молча стоял рядом со мной? Судя по всему, поведение Гиттенса по отношению к Андрэ не вызывало у Келли протеста.

У меня же было неспокойно на сердце. Мальчишка угодил в нехорошую историю. А когда Брекстон узнает, что Андрэ готов выступить против него в суде, дело будет совсем плохо!

— Можно я переговорю с Андрэ наедине? — спросил я Гиттенса.

— Как хочешь.

Я вернулся в конференц-зал.

Андрэ сидел рядом с отцом, все такой же запуганный. Побитая собачка рядом с величаво-спокойным сенбернаром. Я подумал: ах, папаша, не то ты делаешь! Тебе бы сына в охапку и бегом отсюда! А ты сидишь тут и сияешь как новенький доллар! Хоть раз в жизни позабудь о «пути праведном», позабудь об обязанности говорить правду — и спасай плоть от плоти своей!

Вместо этого я сказал:

— Все в порядке. Я вернулся, чтобы задать пару вопросов Андрэ. Наедине. Вам не трудно оставить нас вдвоем?

Отец бросил на сына строгий взгляд — будь умницей, говори дяде правду! — и вышел.

— Андрэ, меня смущает одно: почему ты так долго никому не говорил о подслушанном разговоре?

— Боялся.

— И вдруг перестал бояться?

— Детектив Гиттенс поговорил со мной. И я вроде как понял, что правильней — быть честным.

— Честным быть — хорошо, Андрэ. Только я хочу убедиться в том, что ты сегодня говоришь правду. Гиттенс грозит привлечь тебя за помощь «подающим», поэтому ты очень хочешь услужить ему. И поэтому я тебя еще раз спрашиваю: ты говоришь правду? Ты действительно слышал, как Брекстон рассказывал про убийство прокурора?

Андрэ криво усмехнулся, словно хотел сказать: на такую дешевку вы меня не поймаете!

— Когда я говорю правду, я говорю правду, — заявил он. Я вздохнул.

Больше говорить было не о чем.

* * *

Ко времени приезда Керта и Кэролайн Келли все в отделе по расследованию убийств пришли к твердому выводу: Гиттенс совершил прорыв, количество улик против Брекстона достигло критической массы.

От подозрений, от предварительной версии мы перешли к убеждению, что убийца — Брекстон. Пока не найдено орудие убийства, не имелось материальных улик. И даже мотив убийства не был обозначен четко. Защитить от тюрьмы дружка Макниза? Предотвратить возможность сделки между Данцигером и Макнизом против Брекстона? Или просто месть прокурору, который посмел наезжать на банду?

Так или иначе, мы сдвинулись с мертвой точки.

Вместо вопроса: кто убил? — перед нами теперь стоял вопрос: как доказать, что убил именно он?

Подспудное напряжение, которое мучило меня с того дня, когда я нашел в бунгало труп неизвестного мужчины, наконец спало. Я ощущал глупую счастливую улыбку на своих губах. И такую же глупую счастливую улыбку видел на лицах других детективов.

Даже вечно мрачный Керт был захвачен атмосферой всеобщего счастья. Он ухмылялся, пожимал руки и глядел хотя по-прежнему исподлобья, но почти ласково.

Кэролайн Келли не просто пожала мне руку, но и при всех обняла, шепнув при этом в ухо:

— Я безумно рада. Извини, что пришлось сурово с тобой обращаться.

Мой доклад Керту о том, что у меня в Версале имеется свидетель, видевший Брекстона в белом «лексусе», только добавил энтузиазма.

Тем не менее героем дня был Гиттенс.

Чтобы немного сбить с него спесь, Кэролайн сказала:

— Все это замечательно. Однако нам опять надо найти Брекстона. Без него дело забуксует.

Гиттенс похлопал меня по плечу.

— Мы с Беном беремся доставить вам Брекстона в самое ближайшее время!

С улыбкой Чеширского кота — какое счастье вновь быть своим среди своих — я спросил:

— Как же мы его отыщем? Он небось опять залег на дно из опасения, что его отпустили только временно!

— Не робей, прорвемся! — сказал Гиттенс. — Сегодня у нас мусорный день!

Он посмотрел на часы: два тридцать.

— Отлично, успеваем! Вперед, Золушка, на бал, на встречу с дивным принцем!

39

О своем мусоре мы не очень-то задумываемся. Слышали, что его куда-то увозят, где-то то ли закапывают, то ли сжигают, то ли просто сгребают в огромные смердящие кучи. Мы выбрасываем мусор — и тут же забываем о нем.

В «мусорный» день, когда мусорщики — раз в неделю, а где и чаще — приезжают за мешками с мусором, мы собираем все наши секреты, перемешиваем их с объедками, старыми банками-склянками и всякой пластиковой ерундой и выставляем перед своим домом.

Покопавшись в мусоре, любопытствующий полицейский — или просто любопытствующий — способен многое о вас узнать. Начиная с интимных записок, деловых писем и того, кому вы звоните (телефонные счета), и заканчивая распечатками состояния вашего банковского счета и прочей цифири. Опытный преступник, регулярно прочесывая ваш мусор, может обобрать до нитки и вас, и всю вашу семью.

По мусору легко узнать, что вы едите, что и сколько пьете, как много зарабатываете. Если вы неосторожны, то можно даже установить, привержены ли вы к наркотикам. Знающий человек сразу угадает это по характерным пустым упаковкам, по разломленным надвое бритвенным лезвиям и прочим достаточно многочисленным отходам наркозависимости. А лабораторный анализ может обнаружить и остатки наркотика.

И совершенно особое достоинство мусора — для обыска не нужен ордер!

Однажды сброшенный в мешок и выставленный на улицу, мусор больше вам не принадлежит. Он ничей.

На основе мусора, который без свидетелей покинул дом, почти невозможно засудить человека, зато легко получить исходную информацию для будущего сбора улик.

Вот почему детективы — особенно из отдела по борьбе с наркотиками — так любят «мусорный» день. Он для них маленький еженедельный праздник.

План Гиттенса заключался в том, что мы исследуем мусор во всех местах, где мог отсиживаться Брекстон. Трудно заранее предсказать, что именно наведет нас на след. К примеру, адресованное ему недавнее письмо.

Мы проехались по известным Гиттенсу точкам и собрали в багажник мешков шесть-семь. Взяли бы больше, да кое-где мусорщики уже провели свой объезд.

К несчастью — как выяснилось, к моему несчастью, — в многоэтажном доме, где жила мать Брекстона, имелся мусоропровод. Стало быть, никаких мешков. Контейнеры!

Гиттенс быстро нашел нужный контейнер и весело хлопнул меня по спине.

— Давай, Бен, смело вперед!

— Почему я?

— Кто-то же должен пошарить внутри!

— Ни-ни, и не мечтайте!

— Шериф Трумэн, это же твое дело. Труп нашли в твоем разлюбезном Версале!

— Ага, как наметилась грязная работа, так сразу расследование стало моим! Где вы раньше были?

Гиттенс рассмеялся.

— Ваша идея — копаться в мусоре, вы и полезайте, — упрямо сказал я.

— Вот именно! Идея — моя. Должен же и ты немного поучаствовать!

Я вздохнул. Крыть было нечем.

Я надел перчатки.

Внутри высоченного контейнера было склизко, вонюче, мерзко.

— Не морщись, Бен! — ободрял Гиттенс. — Разве не об этом ты мечтал? Огни большого города, кипение жизни!..

К счастью, большая часть мусора была в мешках. Только некоторые негодяи вопреки правилам ссыпали отбросы напрямую.

К несчастью, содержимое всех этих аккуратно завязанных мешков мне надо было вывернуть себе на ноги — чтобы исследовать его.

— Береги руки! — предупредил Гиттенс. — Крысы могут враз оттяпать пальцы.

Я вскрикнул и отдернул руку, протянутую к одному прорванному мешку.

— Шучу, — сказал Гиттенс. — Крысы, конечно, случаются, но они тут сытые, не агрессивные.

Пока я скрупулезно перебирал всякую дрянь и мерзость, Гиттенс философствовал:

— Ну что, теперь переменил мнение о своем дружке Брекстоне?

— Другом я его никогда не считал, это вы преувеличиваете. Но я действительно утратил последние иллюзии на его счет. Зато вы про его истинное лицо знали уже давно, по меньшей мере десять лет!

— Да, знал. Пожалуй, даже больше десяти лет. Что он негодяй последний — это я в нем почувствовал, когда он еще мальчишкой был.

— Я имел в виду момент убийства Траделла.

— Почему ты переводишь разговор на Траделла?

Я оторвал взгляд от содержимого очередного мешка и посмотрел вверх, на Гиттенса.

— Я беседовал с Хулио Вегой.

— Вот как!

— Да, мы с Келли были у него.

— И когда же?

— На днях.

Это сообщение не могло быть новостью для Гиттенса. Даже Лауэри уже давно в курсе. Однако Гиттенс счел нужным разыграть удивление.

— Я выяснил, что Данцигер перед смертью вернулся к расследованию убийства Траделла. И мне стало любопытно, что так заинтересовало Данцигера в том всеми позабытом деле.

— И что же Вега вам с Келли рассказал?

— Он признался, что Рауль был вашим информатором.

Гиттенс загадочно усмехнулся.

— Это правда? — спросил я.

— Если не для протокола, то да, правда.

— Как вышло, что вы с Хулио никому об этом не сказали?

— Кому — никому?

— Судье. Или прокурору.

— Кто должен был знать, тому сказали.

— В том числе и прокурору.

— Выразимся так: мы с Вегой сделали так, как лучше. Лучше для дела и для покойного Арчи. Мы видели гнездо преступности. И мы сделали все, чтобы уничтожить его.

— Так сказали вы прокурору правду или нет?

— Мы сделали так, как считали лучше.

Я притворялся, будто копаюсь в мусоре. А сам лихорадочно соображал. Наконец я спросил:

— Почему вы не хотели предоставить суду Рауля? Разве это было так сложно?

— Ты на что намекаешь?

— Ни на что. Просто спрашиваю. Возможно, предъяви вы суду Рауля, дело бы не оказалось у пса под хвостом!

Я повернулся и встретился глазами с внимательными глазами Гиттенса.

— Я пробовал его найти, — сказал Гиттенс. — Изъездил-излазил всю округу. Но так и не обнаружил его. Хулио сказал судье правду — Рауль как в воду канул.

— А как его звали на самом деле?

— Понятия не имею. Ты путаешь наводку стукача с подсказкой брокера, который сидит в кабинете с двумя секретаршами. Нам приходится общаться со скользкой публикой — с парнями, которые сегодня здесь, а завтра там. У них имен больше, чем у тебя носков. У Рауля не было ни настоящего имени, ни настоящего адреса. И уж тем более никакого телефонного номера. Вот и ищи его! Представь себя на моем месте — много бы ты нашел за неделю? Можно было и год искать с тем же успехом! Рауль больше никогда не появлялся. Сгинул без следа.

Я молчал.

— Мы все правильно сделали, — продолжал Гиттенс. — А судья все нам обосрал. Не врубился в ситуацию.

— Возможно. Однако и вы хороши — правду от судьи утаили.

— Брось, Бен, это детский сад!

— Извините за настырность, но я хочу докопаться до истины.

— Докапывайся, я разве против? Пойми, застрелили полицейского, притом моего хорошего друга. Харолд Брекстон разнес его голову на куски. И что прикажешь мне делать? Играть в честность вопреки разуму? Бежать к судье и признаваться: «Извините, ваша честь, Хулио Вега назвал своим моего стукача, которого он в глаза никогда не видел! Ваша честь, вы обязаны признать, что одна запятая в деле стоит не на месте, и на основании этого немедленно отпустить убийцу моего друга на все четыре стороны!» Бен, ты бы на моем месте поступил именно так?

Он поднял с земли обломок бетона размером с яблоко и в сердцах метнул его в стену. Бац!

Немного успокоившись, он сказал:

— Да кто ты вообще такой, чтобы читать мне нотации? Сам-то ты разве сказал правду, когда приехал в Бостон? Разве ты, воплощенная Честность, выложил нам всю правду-матку про самоубийство своей матери? Разве ты рассказал нам про то, зачем Данцигера понесло в ваши края? А ведь следствию знать это было просто необходимо! Нет, ты раскинул мозгами и поступил так, как считал лучше. Вот в каких интересных отношениях с правдой ты находишься!

— Да, вы правы. Прошу прощения. Не мне искать соринку в вашем глазу…

— Я мог бы от тебя, Бен, ждать большей благодарности! Как-никак именно мой информатор — Андрэ — помог обнаружить истину. А до этого события поворачивались так, что ты схлопотал бы пожизненное заключение и заживо сгнил в Уолполе!

— Вы совершенно правы. Приношу мои извинения. Я не по чину расчирикался.

Гиттенс стоял у контейнера в нерешительности. Было очевидно, что ему хочется плюнуть на все и уйти прочь. Настолько он был сердит.

Под его курткой пузырилась кобура.

Мне вдруг пришло в голову: застрели он меня тут, в контейнере, увезут мой труп на помойку и в ближайшую тысячу лет не найдут! А про выстрел никто в округе не расколется — Мишн-Флэтс, в конце концов. Тут вам не там! Тут пробка дешевого шампанского хлопнет — и про это сочтут за благо помалкивать!

Нет, глупая мысль. Настоящая паранойя!

И все-таки мне было очень легко представить, как Гиттенс вынимает пистолет из кобуры и — бабах!

— Послушайте, Гиттенс, я ведь не со зла копаю ту старую историю. Просто хочу понять…

— Хочешь понять? Изволь. Вот тебе правда, кушай до последней крошки. Хулио Вега до последнего выдавал Рауля за своего информатора потому, что хотел сержанта получить за геройство и поскорее выбраться из отдела по борьбе с наркотиками, где блестящей карьеры никогда не сделать. Вот она — вульгарная правда. С моей подсказки Хулио Вега у красной двери начал раскручивать квартиру. Это нормально. Мы друг другу помогаем. И о своей карьере он думал даже после гибели Траделла. Все надеялся, что дело повернется как надо и он пожнет лавры.

— Мне жаль, что я растравил старые раны. Я вас ни в чем не виню, Мартин.

Гиттенс махнул рукой — дескать, проехали, я на тебя зла не держу. Но сразу же вслед за этим поднял новый кусок бетона и метнул его в стену.

— Ладно, Бен, ты заканчивай, а я пойду прогуляюсь. Уж больно здесь смердит.

Через какое-то время я вылез из контейнера — ничего интересного не найдя.

* * *

В одной из комнаток полицейского участка зоны А-3 мы разложили на полу газеты и высыпали мусор из привезенных мешков.

— Работа полицейских всегда исполнена подобной романтики? — сказал я, пытаясь завязать с Гиттенсом разговор. До этого всю дорогу он угрюмо молчал.

Гиттенс усмехнулся.

Мне был неприятен холодок в наших отношениях. Поначалу, когда я приехал в Бостон, мы были на дружеской ноге. Потом, когда против меня возникли подозрения, Гиттенс обходился со мной сурово, но оно и понятно: он вел себя профессионально сухо по отношению к подозреваемому. Ничего личного. Однако теперь, после нашего последнего разговора, я почувствовал трещину в наших отношениях. Я посмел расспрашивать о его роли в деле Траделла. И вся его былая сердечность по отношению ко мне исчезла. Похоже, навсегда.

Мое уважение к нему было так велико, что эта перемена обидела меня до глубины души. Я был ужасно расстроен.

И когда мы наконец нашли в одном из мешков нужный след (а именно: свежую банковскую распечатку операций по кредитной карточке Брекстона), я не испытал никакой радости.

— Похоже, вы опять угодили в яблочко, — сказал я Гиттенсу.

— Правда, с опозданием в десять лет? Да?

В его голосе звучал яд.

Увы, к прежним отношениям возврата не было.

40

Часом позже мы с Келли сидели в машине без полицейской маркировки и с затемненными стеклами — дежурили напротив небольшого многосемейного дома на Олбанс-роуд.

Если верить находке в мусоре из одной из квартир этого здания, Брекстон был здесь совсем недавно. Возможно, он и сейчас находится внутри. Наша задача — проконтролировать, не выйдет ли он из дома под номером сто одиннадцать до начала полицейского штурма.

В нескольких милях от нас Кэролайн Келли выбивала в окружном суде необходимый ордер.

Штурм должен начаться незамедлительно после того, как она получит разрешение.

Чтобы подпись судьи не успела просохнуть на бумаге!

В атмосфере всеобщего болезненного недоверия всех ко всем операции против уголовников в Мишн-Флэтс проводились, как правило, именно так — чтобы какой-нибудь свой человек в полиции не успел предупредить преступников.

Поглядывая на входную дверь, я ерзал на сиденье. Мне было не по себе. По спине пробегал холодок, в животе начинало крутить от нехорошего чувства.

— Что, Бен, нервничаешь?

— Есть малость.

— Это хорошо. Только дураки не нервничают.

— А вы нервничаете?

— Стар я для мандража.

Мы посидели молча минут пять. Потом еще минут пять.

Келли достал яблоко и стал обкусывать его, смачно и громко.

Звук получался такой оглушительный, что я не мог сосредоточиться на своем страхе. От нечего делать я вынул из кобуры «беретту», рассеянно осмотрел ее, нацелил на почтовый ящик и мысленно сделал «пых!».

— Убери с глаз долой! — Келли положил огрызок яблока на приборную панель, взял мой пистолет, покрутил в руке и протянул обратно. — Хорошая пушка. Но ты и без нее справишься.

— И чего она там копается, — сказал я, имея в виду Кэролайн Келли. — Сколько времени может занять организация ордера?

— Сколько потребуется.

Я обреченно кивнул — ясненько.

— Мистер Келли, вы в своей жизни кого-нибудь застрелили?

— Спрашиваешь!

— И что, не одного?

— Не знаю, не считал. Много.

— Много?

— В Корее.

— А-а. Я-то имел в виду, когда полицейским служили.

— Стрелял однажды.

— Наповал?

— Нет, слава Богу, только ползадницы ему отстрелил.

— А я вот ни разу ни в кого не стрелял.

— Это заметно.

— Даже оленя застрелить — рука не поднимается. Вы видели на охоте, как умирает олень?

— Нет.

— А я видел. Это в сказках или в кино олень — брык, упал и помер. А на деле — кровищи, как на бойне. Я на первой и последней своей охоте ранил оленя. Как он бедняга мучился, как бился. И смотрит на меня — моргает, встать норовит. А боль в глазах — нечеловеческая. Товарищ говорит: добей! А я выстрелить не могу. Пришлось товарищу выстрелить.

— Ох уж и романтик ты, Бен. «А боль в глазах — нечеловеческая»… Стрелять в человека — совсем не то, что в оленя.

— Я даже рыбу головой об столб не могу…

— Бен!

— Понял. Молчу.

Но через минуту у меня опять зачесался язык.

— Я сегодня беседовал с Гиттенсом. Он признал, что Рауль был его осведомителем. И я вдруг подумал — а не ерунда ли все это? Десять лет назад Траделл получил наводку не лично. Он действовал по подсказке Гиттенса. Ну и что? Это ничегошеньки не меняет. Если я поперся на красный свет и меня машина сбила, когда я шел за пивом, — совершенно не важно, сам ли я решил сходить в магазин или меня приятель попросил. На красный свет-то я сам поперся! Так или не так? К тому же Данцигер вообще не знал, что Гиттенс как-то замешан в том давнем деле.

Келли равнодушно смотрел перед собой.

— Помните, вы говорили, что иногда — добра ради — хорошие копы делают плохие вещи. А плохие копы делают плохие вещи просто ради удовольствия. Так вот, арест Брекстона мне кажется плохим средством во имя плохой цели. Негодяйство ради негодяйства.

— Бен, что за философия?

— Да так, не нравится мне все это.

Келли немного ожил.

— Гиттенс — хороший полицейский, — сказал он. — Поэтому ты с выводами не спеши. Погодим, поглядим. А пока что сосредоточься на одном — чтоб сегодня вечером вернуться домой без лишних дырок.

Он догрыз яблоко, потом раздумчиво прибавил:

— Если тебя грохнут, Кэролайн сама мне дырку в голове сделает!

Я ошарашенно покосился на него.

— Вы… вы что имеете в виду?

Келли вздохнул:

— Ты, Бен, умный-умный, а дурак!

— Объясните дураку.

— Моей дочке тридцать семь. У нее сын. В тридцать семь да еще «с довеском» — много ли на нее охотников? А ты вроде как человек. И к сыну ее относишься неплохо. Ей нужен мужчина.

Я был поражен его грубой откровенностью.

— С чего вы решили, мистер Келли, что Кэролайн нужен мужчина?

— А кто же еще? Она вроде не лесбиянка.

— Я не в том смысле. Может, она и не думает о замужестве. Может, ей и так хорошо.

— Ты все-таки считаешь, что она лесбиянка!

— Поверьте мне, я знаю, что она не лесбиянка. Хотя, конечно, всякое возможно…

— Короче, тебя она не заинтересовала, — рубанул Келли.

Я смешался.

— Про «не заинтересовала» я не говорил. Просто она очень независимая и самостоятельная. Как мужчина.

— Как мужчина? Ты ее точно считаешь лесбиянкой.

— Тьфу ты Господи! Трудно с вами говорить! Я имею в виду, она…

— Я смотрю на нее последнее время — ну такая картинка! Неужели тебе не нравится?

— О да, она замечательная, она красивая, — сказал я, мучительно краснея.

— Ладно, расслабься. Мне просто жаль, что такая женщина может одна остаться. А ты уж сам смотри…

— Я не думаю, что вам следует волноваться касательно Кэролайн. Она сама способна о себе позаботиться.

— Эх, Бен, чуть ли не всякий человек воображает, что он способен сам о себе позаботиться. Да только жизнь показывает другое. Даже такая сильная личность, как Кэролайн, нуждается в чьем-то плече…

— Возможно, — сказал я, гадая, как поприличнее сменить тему. — Одно точно: вам обеспечена дырка в голове, если она узнает, что вы вели подобный разговор со мной. К тому же мне кажется, она сама не слишком мной увлечена…

Келли удрученно покачал головой. Он был явно во мне разочарован.

— Эх ты, червь книжный, ни шиша ты в живых женщинах не смыслишь. Небось знаешь, какого цвета были глаза у жены президента Джорджа Вашингтона. А чтобы понять ту, которая от тебя на расстоянии вытянутой руки, — нет, слабо!

— Зеленые, — сказал я.

— Чего — зеленые?

— Зеленые были глаза у Марты — жены президента Джорджа Вашингтона.

— Врешь?!

— Точно. Это есть в их переписке.

Келли только хмыкнул — вот видишь, что ты за фрукт!

Дальше мы ждали в молчании.

Спецназ появился примерно через час.

41

Они приехали в черном микроавтобусе — десять ребят в черном.

Черные каски, черные бронежилеты, черные штаны.

И черные перчатки, чтобы не «светить» розовыми руками.

Автобус остановился довольно далеко, вне пределов видимости жильцов дома номер 111 на Олбанс-роуд.

Спецназовцы высыпали из автобуса и за заборами, за кустами и стенками стали быстро передвигаться в нужном направлении — пригибаясь, иногда вприсядку.

Появление в квартале черных, которые на самом деле белые, не вызвало доброжелательной реакции.

Детишки с визгом и смехом бросились врассыпную. От чего они визжали — трудно понять. То ли от страха, то ли от возбуждения. А как же — кино на их улице! Детишки спрятались за кустами и наблюдали, что случится дальше.

Взрослые — в основном женщины разного возраста и сплошь не англосаксонки — внешне никак не отреагировали на вторжение вооруженных до зубов людей в черном. Но по тому, как они косились на них, продолжая как ни в чем не бывало идти по своим делам, было ясно — в душе они проклинают этих чужих людей.

Зевак оказалось очень мало, только несколько женщин остановились поодаль, наполовину укрывшись в подъездах домов, да старики свесились с балконов.

Мы с Келли выскочили из машины и, на всякий случай размахивая своими поднятыми высоко вверх полицейскими бляхами, направились к спецназовцам.

Их командир — Керт, которого я из-за черного наряда и каски узнал не сразу, — поприветствовал нас и спросил:

— Брекстон появлялся?

— Нет, — сказал я. — Послушайте, Керт, а есть ли надобность такую силу пригонять?

— Ребята обучены действовать в опасных ситуациях, — отрезал Керт. — Заложники, массовые нарушения общественного порядка.

— У нас тут ни заложников, ни хулиганов.

— Шериф Трумэн, у нас в наличии опасная ситуация.

Я посмотрел на его костоломов — десять человек с оружием зверской убойной силы.

— Весь сыр-бор, чтобы одного парня повязать?

— Этот парень убил полицейского и прокурора. Думаешь, мы цацкаться с ним будем и дадим ему еще раз уйти?

— Понятно. А я-то решил, что ребята готовятся Северную Корею завоевать.

— Чтоб Северную Корею завоевать, нужно немного больше народу, — без улыбки ответил Керт.

Наверное, мы и дальше бы пикировались, но тут подъехали три легковые машины Гиттенса. В каждой из трех машин без опознавательных знаков сидело по четыре полицейских, тоже, так сказать, без опознавательных знаков — в штатском.

Одиннадцать ребят во главе с Гиттенсом — в джинсах и кроссовках и спортивных курточках и каждый с винтовкой — производили комическое впечатление на фоне поджарых мускулистых парней в черном. Только Гиттенс мог похвастаться спортивной фигурой. Остальные были лысоватые, за сорок, с пивными животами, с жирными физиономиями. Двое-трое — с одышкой. Таким комнату перебежать — проблема. А уж за Брекстоном по кварталу гоняться — смешно даже представить.

Поэтому так страшны винтовки в их руках.

Эти ребята только пулей могут догнать Брекстона.

Один из одышливых героев Гиттенса приветствовал спецназ по-школярски:

— Добрый день, многоуважаемые леди!

Гиттенс поздоровался с Кертом и бросил ему не без подколки:

— Спасибо, что прибыли для нашей поддержки!

Затем он добродушно приветствовал меня и Келли.

— Привет, Бен, тоже участвуешь в штурме?

Если наш недавний разговор и оставил осадок в его душе, то Гиттенс старался этого не показывать.

Занятная штука жизнь: с утра я еще был убийца, которому грозило пожизненное заключение, а вечером участвую в задержании убийцы.

Гиттенс велел своим ребятам снабдить Келли и меня подобающим «снаряжением».

Краснорожий апоплексический малый с сигаретой в зубах открыл багажник одной из машин и выдал нам по винтовке и бронежилету.

Получалось девять спецназовцев плюс Керт, полицейские во главе с Гиттенсом и мы с Келли. Двадцать четыре человека на одну лестницу, на штурм одной квартиры. Не многовато ли? Как во французских комедиях, только не смешно.

Гиттенс сказал:

— Мы идем первыми.

Керт так и взвился.

— Это мой штурм! Я главный в отделе по расследованию убийств. Первыми идем мы!

— Чушь собачья, — возразил Гиттенс. — Мои ребята знают округу как свои пять пальцев. И Брекстона знают в лицо. Так что первыми пойдем мы!

Керт так разнервничался, что даже каску снял.

— Послушай, Гиттенс, мать твою…

— Я гарантирую вам, сэр, у нас проблем не будет!

Керт стер пот со лба, потряс головой, снова надел каску.

— Эд, — сказал Гиттенс совсем другим тоном, — ты сам подумай, как Брекстон отреагирует, когда твои чокнутые десантники посыплются на него?!

Хотя Керт был выше чином и этот рейд был, вне сомнения, его прерогативой, в полиции не все решает ранг и приоритет. Иногда приходится лавировать. Без Гиттенса, который в здешних краях сквозь игольное ушко просочится, работа Керта никогда не будет по-настоящему эффективной. Поэтому с Гиттенсом надо было дружить — ради будущего.

— О'кей, — сказал Керт, — пойдем вместе. Точка!

Хуже компромисса придумать было нельзя. Разбившись на две-три подстраховывающие друг друга группы, мы могли надеяться на верный успех. А всей толпой… смех и грех!

Двадцать четыре лба на одной лестничной клетке — это гарантированный хаос. Дело даже не в том, что два начальника; в критический момент каждый действует самостоятельно. Но на небольшом пятачке двадцать четыре мужчины с винтовками и автоматами и сумасшедшим адреналином в крови…

Так или иначе, через минуту мы уже поднимались по лестнице дома номер сто одиннадцать.

На лестничной клетке было шумно — из квартир доносилось множество звуков. На одном этаже горланил грудной ребенок. На другом вопил телевизор и ссорились муж с женой («…немедленно! Что я сказал! Сейчас же!»). На третьем, на нашем этаже, разносился телевизионный «хохот из банки» — смех публики по ходу комедии.

Ну а мы слышали прежде всего свое тяжелое дыхание.

Небольшая лестничная площадка. Четыре металлические двери.

Гиттенс указал на одну из дверей — с табличкой «3С».

— Здесь, — сказал он шепотом. — Брекстон должен быть здесь.

Он повернулся ко мне и с улыбкой произнес:

— Вот они, огни большого города, кипение жизни! Хочешь постучать и объявить о нашем приходе?

— Я?

— Брекстон тебе доверяет. Не знаю, с какой стати, но он тебе чертовски доверяет.

— Не очень-то я в это верю.

— А тебя в это верить никто и не просит. Ну, будешь стучать?

Сам не знаю почему, я сразу же согласился. Мне хотелось очутиться в роли Арчи Траделла — испытать то, что он испытал в ту ночь, когда стоял на линии огня перед красной дверью… Более идиотской причины рисковать своей шкурой даже измыслить невозможно. Одно слово, молодость!

Керт стал возражать — конечно же, шепотом. Однако Гиттенс настаивал.

— Бен сам хочет. Раз хочет — надо разрешить.

— Бред! Совсем ты спятил, Гиттенс!

— Он сам хочет!

— Хватит вам, — сказал я. — Я иду.

Несколько спецназовцев уже «размазались» по стенам лестничной площадки. Я поднялся по последним ступенькам, оказался на лестничной площадке и шагнул к двери с табличкой «ЗС». Теперь я стоял на линии огня.

Хотелось присесть на корточки. Или плюхнуться на живот. Стоять в полный рост, расправив плечи, — это было работой. Приходилось следить за собой, чтобы оставаться в вертикальном положении.

Гиттенс подал сигнал рукой: «Время!»

Я громко постучал в дверь и крикнул:

— Полиция! Откройте! У нас ордер на обыск!

Теперь самое время кинуться на пол — или по ступенькам вниз. Увы, нельзя.

За дверью полная тишина.

Молчание и на лестничной площадке.

Из телевизора донеслось: «Не волнуйтесь, сэр, не успеете оглянуться, как вы уже окочурились!». И «хохот из банки» — «ха-ха-ха!».

В жизни бывают совсем даже не смешные совпадения.

Келли схватил меня за рукав и потянул прочь, на лестницу, с линии огня.

Уже стоя в безопасности, я крикнул снова:

— Харолд, это Бен Трумэн. Пожалуйста, открой дверь. Пожалуйста!

Мертвая тишина.

Потом за дверью кто-то негромко сказал:

— О'кей, о'кей, погодите секундочку.

У Гиттенса вытянулось лицо.

Он задумчиво-настороженно поводил глазами, затем сделал знак своим парням — давайте.

Двое обрюзгших полицейских с металлическим тараном двинулись к двери.

— Постойте, Гиттенс, — сказал я. — Там кто-то хочет нам открыть…

— Ждать нет времени, Бен. Ждать — это страшный риск. Вперед, ребятки! Поехали!

Я подумал: они здесь, чтобы убить Брекстона. Однозначно.

Бабах! Бабах!

Дверь распахнулась со второго удара.

Гиттенс первым влетел в квартиру. За ним — целая толпа.

— Полиция! Полиция! Полиция!

Я забежал чуть ли не последним. Передо мной была целая очередь.

Внутри царил хаос. Чтобы не сказать бардак.

По многокомнатной квартире бегали, размахивая оружием и дико вопя, то и дело сталкиваясь, то и дело опрокидывая мебель, напуганные собственным криком, вооруженные до зубов мужики.

— Полиция! Полиция! Полиция!

— Не двигаться! Всем лечь! Лежать!

Визг маленькой девочки.

Сама маленькая девочка.

Спецназовец хватает ее на руки, тащит прочь, в коридор, из квартиры.

Девочка орет благим матом.

— Не двигаться! Мать вашу, не двигаться! Покажи мне руки! Руки показать!

И оттуда же, сразу же за этим — ба-бах!

«Не волнуйтесь, сэр, не успеете оглянуться, как вы уже окочурились!»

«Ха-ха-ха!»

Керт и двое спецназовцев бегут в комнату, откуда раздался выстрел. Я за ними.

Это спальня. Односпальная кровать. Распятие над ней.

Два полицейских ползают по полу и что-то делают.

Еще вперед.

На полу человек. Над ним склонились полицейские.

Человек на полу — худой старик, негр лет семидесяти. На нем малиновая сорочка и белый воротничок проповедника.

Глаза закрыты.

Керт кричит:

— «Скорую помощь»!

Священник шевелится, перекатывается на бок. Хватает воздух ртом.

Керт разрывает его воротник. Не помогает, старик все равно задыхается.

— Отойдите! Всем отойти! Не путайтесь под ногами, козлы!

Мы рассыпаемся по стенам.

— Я в него не целился! Я его не убивал!

Это спецназовец. Лицо нашкодившего школьника. Под черной каской.

— Я приказал ему показать руки. Почему он не захотел показать руки? Я велел ему показать руки!

Я не вижу крови.

Однако старик больше не дышит.

Керт наклоняется, переворачивает священника на спину и начинает делать искусственное дыхание.

— Черт бы вас побрал! Черт бы вас побрал! — повторяет он каждый раз, отрываясь от рта старика и давя на его грудь.

— Ах ты Господи! — причитает Гиттенс. — Ах ты Господи!

Вбегает старая женщина. Она с визгом бросается на бездыханное тело.

Керт орет:

— Уберите бабу!

Двое ее оттаскивают.

Она стонет и, заламывая руки, смотрит, как Керт снова и снова вдувает жизнь в рот ее мужу. Без результата.

«Скорой помощи» нет и нет. Да и не могут они за пять минут приехать. Это Мишн-Флэтс. Здесь ничего быстро не делается. Даже «скорая помощь» здесь медленная.

Керт, раскрасневшийся, с выпученными глазами, продолжает делать искусственное дыхание.

В какой-то момент Келли просто оттаскивает его от трупа.

Все кончено.

Позже я узнаю — старенького священника звали Эйврил Уолкер.

Он был уже на пенсии, но продолжал совершать по воскресеньям службы в церкви Кэлвери Пентекостал на Мишн-авеню.

Постоянный защитник Брекстона был мертв. Хотя при штурме не получил ни единой царапины.

Причина смерти: инфаркт.

Или, как раньше говорили, разрыв сердца.

42

Нашкодившими детьми выглядели те девять-десять полицейских и спецназовцев, которые присутствовали при кончине священника.

Они и ошибку свою понимали, и то, что за нее придется кому-то заплатить.

Гиттенс сообщил по радио в участок о произошедшей трагедии.

Новость разлетелась по округе почти мгновенно. Когда мы выходили из дома, перед ним стояла плотная толпа — человек сто, не меньше. Приехали телевизионщики, нацелили на нас камеры и засыпали каждого вопросами.

Словом, пошло-поехало…

Вопросы были у всех, не только у журналистов. Вопросы у прокурора, у начальства спецназа.

Правда, что полицейские убили преподобного Уолкера?

На основе каких данных вы полагали, что Брекстон находится в доме номер сто одиннадцать на Олбанс-роуд?

Нужен ли был срочный арест в этом деле, арест любой ценой?

Насколько безупречна юридическая база ордера на арест?

Как действовала полиция — предварительно постучав в дверь или вломившись сразу, без предупреждения?

Кто произвел выстрел и почему?

Были и вопросы лично ко мне. Если от журналистов я сумел ускользнуть, то допроса в прокуратуре избежать не удалось.

Вопросы были крайне неприятные.

Почему вы, шериф Трумэн из Версаля, штат Мэн, принимали участие в аресте преступника в Бостоне?

Бостонские полицейские принуждали вас к каким-либо действиям, которые вы считали неправильными или неблаговидными?

Зачем вы так активно вмещались в это дело? Что-то кому-то хотели доказать?

И так далее, и так далее.

Я старался взвешивать каждое слово.

Нет, никто никакого давления на меня не оказывал и ни к чему меня не принуждал.

Да, мы предварительно постучались. («Хотя могли, черт возьми, и дольше подождать, прежде чем использовать таран!» — это добавлено про себя, и очень сердито.)

Да, я уверен, что все формальности были соблюдены и мы действовали правильно.

Я несколько раз нескольким людям повторил эти полуправды. Потом начал огрызаться: я это уже говорил тому-то и тому-то, это есть в протоколе того-то и того-то.

Один «доброхот» из прокуратуры заверил меня: не бойтесь, рассказывайте честно — не вас мы намерены вые… и высушить за это прискорбное событие.

Совершенно ясно: кого-то они все же намерены вые… и высушить, дабы умиротворить публику, возмущенную смертью Уолкера — негра! старика! священника!

И что бы они мне сейчас ни пели, в итоге самым лучшим кандидатом для вышеуказанной процедуры является человек со стороны — лох из зачуханного Версаля, штат Мэн.

Поэтому, отвечая, я взвешивал не только каждое слово, каждый слог взвешивал!

Один вопрос меня внутренне очень смутил: «Если бы представилась возможность повторить рейд, вы бы сделали то же самое и в той же последовательности?» То есть окольным путем меня спрашивали: ощущаете ли вы свою вину или вину кого-нибудь другого?

Разумеется, я ответил, как положено: я сделал бы то же самое и в той же последовательности и считаю, что другие действовали безупречно. Виновата нелепая случайность.

Однако про себя я думал иначе.

В том, что произошло, виноват убийца Данцигера!

Из-за него рейд, из-за него умер священник, из-за него эти вопросы, из-за него в полиции полетит чья-то голова…

Я вдруг нутром понял, как был прав Данцигер, говоря Кэролайн Келли: «Я испытываю непреодолимое отвращение к обвиняемому — не потому, что он совершил большее или меньшее преступление, а потому, что он привел в движение всю эту безжалостную машину Закона. Он вынудил нас включить юридическую мясорубку, И мне отвратительно, что я — винтик в этой мясорубке».

Когда сумбурная тягомотина с допросами закончилась, я, совершенно измотанный, поплелся в гостиницу. Упал на постель и мгновенно заснул — как в черный омут провалился.

* * *

Посреди ночи я вдруг ощутил, что я в комнате не один, и проснулся. Или проснулся — и ощутил, что я в комнате не один.

Так или иначе, я услышал знакомый шорох открываемой кобуры.

Кто-то открыл мою кобуру. Кто-то вынул мой пистолет.

Я только-только хотел приподняться, как в лоб уперлось что-то твердое и прижало мою голову к подушке.

Я открыл глаза. Прямо передо мной чужая рука. За ней огромный мужской силуэт.

— А я тебе доверял, срань поганая! — прозвучал тихий спокойный голос Брекстона из дальнего конца комнаты.

Стоя боком у окна и сложив руки на груди, Брекстон смотрел на улицу.

Я прошептал:

— Не надо, не надо!

Потом громче:

— Не стреляйте!

Дуло пистолета по-прежнему упиралось мне в лоб.

— Я думал, мы с тобой друзья, — сказал Брекстон.

— Друзья, — поспешил заверить я. — Конечно, мы друзья.

— Значит, вот как ты с друзьями поступаешь? Убил преподобного Уолкера. Вы, копы поганые, убили невинного прекрасного старика. За что?

— Мы его не убивали. У него случился инфаркт. Он умер сам по себе. Мы к нему и не прикоснулись.

— Ворвались в квартиру… Банда психов! Там была девочка. Ты ее видел?

— Да.

— Где она?

— Кто-то сразу схватил ее и вынес из квартиры.

— Это моя дочь.

Дуло пистолета переместилось на мой правый висок. Очевидно, приятелю Брекстона так было удобнее. Диалог затягивался.

— Я попробую найти ее, — сказал я. — Да, я попробую вернуть девочку тебе.

Брекстон презрительно фыркнул.

— Как зовут твою дочь? — спросил я, лихорадочно цепляясь за возможность выйти живым из этой ситуации.

— Темэрра.

— Куда мне ее доставить?

— Ее бабушке. Я тебе адрес напишу.

— Хорошо, я постараюсь.

— Ты уж очень постарайся!

Брекстон помолчал, затем сказал своему приятелю:

— Дай ему подняться. Только ты, собаченыш, не делай резких движений.

Верзила с пистолетом отошел от кровати на пару шагов.

Я медленно сел.

Брекстон по-прежнему в той же позе стоял у окна. Его косичка чернела на фоне неба.

Я потянулся за штанами. Верзила грозно поднял пистолет.

— Эй-эй! — тихо запротестовал я. — Дайте мне хоть штаны надеть!

Верзила снял со стула мои джинсы, обыскал их и швырнул мне.

— Спасибо.

Брекстон резко повернулся.

— Да, видок у тебя из окна неплохой.

— Жаль только времени у меня не было им насладиться.

— Времени у тебя и теперь не будет. Моя дочка должна быть у бабушки сегодня к вечеру, не позже. Приют или другая какая ерунда — это исключено. Так что вся ответственность на тебе.

— Возможно, ее уже отвезли к бабушке. Зачем полицейским четырехлетняя девочка? Только обуза.

— Ей шесть. И у бабушки ее нет.

— Хорошо, я сделаю все возможное.

— Как насчет Фазуло и Рауля? Ты выяснил, что я тебе велел?

— Как я мог выяснить? Смеешься?! Ничего я не выяснил.

— Чем же ты занимался все это время?

Натянув джинсы, я почувствовал себя увереннее и мог взглянуть Брекстону прямо в лицо.

— Чем я занимался? Да тебя искал! Вся бостонская полиция на ушах, тебя ищут! У них ордер на твой арест.

— С какой стати меня арестовывать? Я ничего не сделал.

— Ордер в связи с убийством Данцигера. У них есть свидетель против тебя. Якобы ты ему признался.

— Кто?

— Это я сказать не имею права.

— Стало быть, ты один из них. Послушай, собаченыш, я не знаю, что полиция затевает, но я не убивал прокурора. И никому никаких признаний по этому поводу не делал. Тебе скармливают дерьмо. Где улики?

— Улики есть, Харолд. И свидетель — важнейшая улика.

— Опять они родили свидетеля! Что, снова Рауль? Ты его видел, этого свидетеля?

— Да, видел.

— И он непридуманный?

— Непридуманный. И явно говорит правду. Так что ордер прочно обоснован — комар носа не подточит!

Брекстон покачал головой и снова отвернулся от меня к окну.

— Раз ордерок такой прочный — давай, арестовывай меня.

— Как скажешь. Харолд Брекстон, вы арестованы. И ты — тоже, — сказал я, кивая верзиле, который отошел к двери и держал меня на мушке оттуда. — Если вы добровольно сложите оружие, вам это зачтется как явка с повинной.

Верзила не улыбнулся. Спина Брекстона тоже не выказала никакой реакции.

— Что ж, на нет и суда нет, — произнес я.

— Ты, придурок, должен быть на шаг впереди полиции, — задумчиво произнес Брекстон. — А ты х… груши околачиваешь!

— Харолд, как я могу вести расследование, если ты мне ничего толком не рассказал? Мне не за что зацепиться!

— Повторяю, ниточка тянется от Фазуло.

— При чем тут Фазуло? Какое он имеет отношение ко всему происходящему?

— Точно мне неизвестно.

— Ах, ему точно неизвестно! Ты давишь на меня — дескать, землю рой, а сам — точно неизвестно. Если ты ни хрена не знаешь, почему ты вообразил, что Фазуло как-то связан со всей этой кашей?

— Это мой секрет.

— Нет, Харолд, так не пойдет! Ты мне ничего толком не говоришь. Только в секреты играешь. Так мы никуда не продвинемся!

Верзила у двери громыхнул:

— Ну ты, язык-то не распускай!

Я внутренне давно ободрился. Они меня не убьют. По крайней мере сегодня. Я им нужен — дочку Брекстону вернуть. Ощущение — как в момент, когда замечаешь, что рычащий на тебя бультерьер сидит на солидной цепи.

Вдохновленный сознанием безопасности, я огрызнулся:

— Сам язык придержи!

Верзила без команды босса не стал со мной связываться.

— Данцигер все вычислил, — сказал Брекстон. — Он и про Фазуло узнал, и про Рауля, и про Траделла. Он все концы связал.

— Харолд, не валяй дурака, вываливай мне все, что знаешь. Иначе я как слепой котенок!

— Ничего я тебе вывалить не могу. Сам ничего не знаю. Да, ничего не знаю! Оттого и прошу тебя заняться следствием всерьез.

— Снова-здорово! Как же ты ничего не знаешь, если говоришь: Данцигер это, и это, и это выяснил. Тебе-то откуда известно, какие концы он связал и почему?

— Этого я тебе сказать не могу.

Я сердито вздохнул.

— У меня свои источники, — продолжил Брекстон. — Я обязан быть в курсе кое-каких вещей.

— Значит, ты был в курсе того, над чем работал Бобби Данцигер в момент, когда его убили?

— Точно.

— Я тебе не верю.

— А плевал я, веришь ты или не веришь!

— Харолд, что ты делал у нас в Мэне? В Версале по крайней мере один человек видел тебя и готов подтвердить это под присягой. Ты приехал в белом «лексусе».

— Об этом я говорить не желаю.

— Но ты ведь был в Версале?

— Хочешь мне мои права зачитать?

— Ах ты Господи, — вздохнул я. — Принесите мне стакан воды. Во рту пересохло.

Брекстон велел своему телохранителю принести. Тот заартачился:

— Я этому козлу не гостиничный бой!

— Принеси парню воды, — повторил Брекстон.

Верзила подчинился, пошел в ванную комнату и принес стакан воды.

— Сиди пока, — сказал Брекстон. — А ты поставь стакан на стол, вон туда, и отойди к двери. Давай, шериф, пей свою воду.

Я был готов к продолжению разговора.

— Харолд, даже если я куплюсь на то, что Фазуло имеет какое-то отношение к происходящему, без доказательств я как без рук. Тебя хотят засадить за убийство двух слуг закона — полицейского и прокурора.

— Я слуг закона никогда не убивал.

— Брось прикидываться.

— Я тебе точно говорю — легавых я никогда не убивал. Никогда.

— А кто же убил Арчи Траделла?

— С какой стати мне его было убивать? Я его лично не знал. Фамилию только в суде услышал.

— Тебя застукали в квартире за красной дверью. Чтобы выиграть время, ты выстрелил. Вот тебе и причина убить неизвестного тебе полицейского.

— Ты всерьез думаешь, что я такой придурок и мог попасть в ловушку?

— Это была твоя квартира. И ты был в ловушке.

— Меня в квартире не было. Я, естественно, заранее знал, что копы устраивают рейд.

— Что-о?

— Я знал, когда явятся эти говнюки.

В его голосе звучал легкий оттенок гордости. Но очень легкий. Было ясно, что быть в курсе внутренней полицейской жизни для него давнее и привычное дело.

— Говорю тебе: у меня свои источники, — продолжал Брекстон. — Без этого мне никак нельзя. Про то, что копы затевают, я всегда должен вовремя узнавать.

— Стало быть, кто-то в полиции — твой стукач?

— Думай что хочешь.

— Нет, ты мне скажи, какая сорока тебе все на хвосте приносит?

— Остынь, дружище. Я ничего разъяснять не намерен.

— Ну ты жук!

— Одно скажу. В полиции хватало ребят, которые не горели доводить дело до суда. Им бы самим боком вышло!

— И кто же, по-твоему, убил Траделла?

— Какой-нибудь придурок. Уж я не знаю, какого козла занесло в ту квартиру, когда всем было известно, что вот-вот нагрянут копы!

— Но ты тем придурком не был. Сто процентов?

— Сто процентов.

Мы несколько секунд молча смотрели друг другу в глаза. Каждый пытался вычислить, насколько он может доверять другому. И похоже, каждый пришел к выводу: доверять нет никакого резона.

— Если я сейчас уйду и тебя вот так оставлю, — сказал Брекстон, — ты, конечно, побежишь за мной — арестовывать. Так?

— Так.

— Даром что знаешь — ордером на мой арест можно подтереться?

— Я ничего не знаю. В моих глазах ордер законный.

— Но дочку-то мою ты вернешь?

— Сделаю все, что в моих силах.

Брекстон вздохнул.

— Ладно, придется тебе поверить. Извини, собаченыш, не принимай это как личную обиду, но придется тебя немножко притормозить. А то ты очень прыткий.

Брекстон вынул из кармана взятые из моих вещей наручники, посадил меня на стул и сковал мне руки за спиной, предварительно пропустив цепь через дыру в спинке стула.

— Зря ты в эти игры играешь, — сказал я. — Как я твою дочку буду искать?

— День впереди длинный. До рассвета, думаю, это тебя задержит. А потом торопись.

Выходя из комнаты, Брекстон повернулся и, не произнеся ни слова, сделал странный жест в мою сторону — выставив вперед два указательных пальца, как бы выстрелил в меня сразу из двух револьверов.

Толковать это можно было по-разному.

Я на тебя рассчитываю, дружище.

Или: не побережешься, козел, я тебя урою!

43

Брекстон рассчитал правильно: я не стал звать на помощь.

Но что я провожусь с наручниками до рассвета, тут он ошибся.

Я освободился более или менее скоро. Возможно, через полчаса.

Ключ от наручников лежал в кармане куртки, а куртка висела в закрытом шкафу. Вот и представьте, какой цирк я устроил в своем гостиничном номере. Попробуйте-ка открыть дверцу шкафа и вынуть ключ из кармана куртки, когда ваши руки за спиной и к ним подвешен достаточно тяжелый металлический стул.

К моему удивлению, ночь только начиналась — без четверти час.

Я взял трубку — позвонить Кэролайн насчет дочки Брекстона. Всего лишь сутки назад Кэролайн Келли без особого труда поверила в то, что именно я убил Роберта Данцигера. Ее слова до сих пор горели в моей памяти.

«Послушай, неужели ты мне не веришь? Неужели ты мне не доверяешь?!»

«Бен, я тебя практически не знаю. Мы знакомы без году неделя».

Разумеется, трудно упрекать ее в недоверии. Она обвинитель, я подозреваемый. И она действительно меня толком не знала. Мы и впрямь знакомы без году неделя. Не было никакого резона безоглядно мне доверять. На ее месте я проявил бы такую же осмотрительность. И все-таки, все-таки…

Сколько бы горечи во мне ни сидело по поводу «предательства» Кэролайн Келли, прошел тот момент, когда я мог просто выбросить виновницу моего разочарования из головы — наплюй и забудь! Нет, одного разума уже недостаточно. Надо из сердца выбрасывать, а это сложнее. К тому же современной науке понятие «сердце» чуждо…

Словом, я колебался секунд пять, не больше. Затем позвонил Кэролайн и разбудил ее.

Про пистолет, приставленный ко лбу, я сообщать не стал. Но и остального было достаточно, чтобы она разом проснулась.

— Брекстон вторгся к тебе! Какой мерзавец!

— Слушай, Кэролайн, не делай из мухи слона. Я устал как не знаю кто. Завтра, если угодно, напишу рапорт насчет этого случая. А пока что меня интересует только дочка Брекстона. Ее надо вернуть бабушке.

— Ты совсем рехнулся! Не делай из мухи слона! Тебя каждую ночь посещают уголовники?

Я промолчал.

— Бен, с тобой все в порядке? Как ты себя чувствуешь? У тебя какой-то рассеянный голос.

— Хорошо я себя чувствую, только спать зверски хочу. Что-то вокруг происходит, да я не могу врубиться, что именно. А насчет девочки обещаешь?

— Бен, я еду к тебе.

— Нет, не вздумай!

— Тебя по ночам разрешено посещать только Харолду Брекстону?

— Кэролайн, ради всего святого! Я устал как собака и сейчас просто не могу выдержать — писать рапорт, видеть, как два десятка копов топчутся в моей комнате и ищут сами не знают что!.. Утром я тебе все подробно изложу, даже в официальной форме, если ты будешь настаивать.

— Бен, я никому ничего не скажу. Просто приеду к тебе.

Мне очень хотелось повидаться с Кэролайн. Очень. Но только не теперь. Мне необходимо было разобраться в своих мыслях и чувствах.

— Кэролайн, послушай… Нам с тобой действительно нужно поговорить. Я имею в виду, серьезно поговорить. Однако не сейчас. У меня сейчас нет нужной энергии для большого разговора.

— Я просто хочу собственными глазами убедиться, что с тобой все в порядке.

— Понимаю. Но… только не принимай это как обиду… с тобой слишком сложно. А к данному моменту я так нахлебался сложностей, что еще одна — и совсем сломаюсь! Дай мне прийти в себя, снова обрести вкус к сложности…

Пауза на другом конце провода. Долгая пауза. Наконец:

— Никакая я не сложная. Я только непростая… Хватит препираться. Я еду к тебе — увижу, что ты о'кей, и тут же исчезну.

— Кэролайн, ты глухая?

— Глухая. Я у тебя не разрешения приехать спрашиваю; я тебе сообщаю, что я еду. Можешь считать меня сукой или еще кем, но другой я не стану.

— Я про суку ничего не говорил…

— Тебе что-нибудь нужно?

— Да, чтобы суд запретил Кэролайн Келли приближаться ко мне на расстояние километра в течение ближайших восьми часов! Можешь сделать мне такую бумагу?

Кэролайн рассмеялась.

— И потом, Кэролайн, я сейчас совершенно не в настроении… Ты понимаешь, о чем я…

— Ах вот вы про что, шериф Трумэн! Торжественно обещаю: я не воспользуюсь вашим растерзанным душевным состоянием и не изнасилую вас!

— Вот это я имел в виду, когда говорил, что с тобой сложно!

— Извини, я просто пошутила. Подразнить хотела.

— А я в данный момент быть дразнимым не расположен! Не до смеху мне в последние дни!

Я почувствовал плаксивую нотку в своем голосе — и застыдился. Но меня уже несло:

— Можно мне хоть одну ночь отдохнуть от твоего зубоскальства?

— О'кей, еду.

Все равно что кошке запретить прыгать на диван!

— Ладно, приезжай, раз уж тебе так невмоготу. Привези выпить. Мне это сейчас сгодится.

Через полчаса Кэролайн постучалась в дверь с бутылкой «Джима Бима».

Она налила мне порцию, дала стакан, а сама села подальше — в кресло рядом с торшером. Дескать, я пришла не соблазнять тебя, а беседовать.

Я стоял у окна, там, где совсем недавно Брекстон любовался видом.

Залитый лунным светом Саут-Энд тянулся сколько глаз хватало. Кварталы приземистых кирпичных домов, построенных в восемнадцатом веке. Дальше шпиль храма Святого Креста. А еще дальше — серая масса жилых кварталов и среди них, неразличимый за стеной многоэтажек, Мишн-Флэтс…

Виски плохо пошло на голодный желудок. Но ничего — согрело, притупило раздражение.

— С дочкой Брекстона все в порядке, — сказала Кэролайн. — Ее как раз сейчас везут к бабушке. Полицейские в участке были только рады — не знали, что с ней делать.

— Отлично. Спасибо.

Я продолжал смотреть на город передо мной.

— Что с тобой, Бен? Что-то не так.

— Нет, все в порядке. Они меня и пальцем не тронули.

— Я имею в виду… что тебя гложет, Бен? Если не хочешь со мной об этом говорить — ладно, я пошла.

— Нет, останься. Я хочу сказать: если хочешь — останься.

Кэролайн сидела в кресле, подобрав ноги. Даже в джинсах и кофточке она была — как всегда! — предельно элегантна. Что на нее ни надень, вдруг начинает выглядеть стильно. Поразительный секрет! Меня всегда привлекало умение не-совсем-красавиц ненавязчиво подать себя так, что дух захватывает. А Кэролайн Келли этой наукой владела в совершенстве.

— О чем ты думаешь? — спросила Кэролайн.

— Потерянный я какой-то. Сам не свой.

— Почему потерянный?

Я молчал. Кэролайн настаивала:

— Поделись.

— Моя мать умерла. — И, прежде чем Кэролайн успела выдать обычное в этом случае «сочувствую», я продолжил: — Я никак не могу привыкнуть к этому. Ее больше нет. Моя мать умерла. Бред какой-то.

Кэролайн ждала целого рассказа. Но что и как я мог ей объяснить? Она моей матери лично не знала. Как передать всю боль утраты — утраты навсегда и всего человека, с его кожей, с его теплым дыханием, с его голосом, жестами и повседневными привычками? Как в нескольких словах рассказать сложную и противоречивую историю жизни Энни Трумэн?

— У нас в Версале есть озеро, — произнес я. — Оно называется Маттаквисетт. Очень красивое. Весной холоднющее. А мать любила купаться в мае, когда не всякий мужчина решит сунуться в воду. Дома у нас сохранился любительский фильм: мать лежит на резиновом надувном матраце, который качается на волнах в нескольких метрах от берега. На ней желтый купальник, и она беременна. Она беременна мной. В дождливые дни мы часто вытаскивали проектор и смотрели этот фильм, в девяносто девятый или в сотый раз. На экране она такая молодая, что-то около тридцати. Чуть старше, чем я сейчас. На экране она смеется. Она там такая счастливая! И эта картина постоянно стоит в моей памяти. Уж не знаю почему, но это первое, что я вижу, думая о матери…

— Ты тоскуешь по ней.

Я кивнул.

— Наверняка твоя мама была бы горда тобой. Ты вырос хорошим человеком.

— Надеюсь.

— Бен, я тоже мать. Поверь мне, будь ты моим сыном, я бы гордилась.

— Думаю, мама была бы счастлива, что я вернулся в ее родной город. И то, что мы делаем сейчас, ей бы ужасно понравилось!

— А что мы сейчас делаем?

— Флиртуем. Или нет, флирт не совсем верное слово. Так или иначе, ей бы понравилось.

— Значит, мы с тобой флиртуем, Бен?

— Не знаю. А ты как думаешь?

Она потупилась.

— Возможно.

— Ты знаешь, что твой отец ежедневно бывает на могиле твоей сестры? — вдруг спросил я.

— Да, знаю.

— Каждый божий день. А ведь столько времени с ее смерти прошло!

— Мало-помалу боль забывается. Но очень медленно…

— Твой отец сказал мне примерно то же самое.

Я допил виски. В душе воцарялся покой.

— Бен… Возможно, мне следует извиниться перед тобой, что я так наехала на тебя. Я поневоле обязана быть предельно осторожной и осмотрительной. В какой-то момент мне показалось, что Гиттенс прав насчет тебя и Данцигера. У тебя был мотив, средства и возможность…

— Кэролайн, время от времени нужно забывать про всю эту долбаную агата-кристню. Надо видеть перед собой живого человека, а не улики, мотивы и прочую лабуду.

— Пожалуй, ты прав…

— И второе, насчет самоубийства моей матери…

— Нет-нет, — так и вскинулась Кэролайн, опустила ноги на пол и села прямо в кресле. — И слышать не хочу! Ты ставишь меня в немыслимое положение!

— Рано или поздно нам следует через этот разговор пройти.

— Бен, я серьезно прошу тебя сменить тему. Даже в два часа утра и в номере отеля я остаюсь прокурором. Прокурором, на столе которого лежит незаконченное дело о самоубийстве Энни Трумэн!

— О'кей, понимаю, — сказал я, рассеянно постукивая по стеклу. И вопреки всяким «понимаю» продолжил: — Последней зимой моя мать вдребезги разбила нашу машину. Она вообще-то и близко не должна была к машине подходить. Я не просто ключи от нее прятал, а каждый раз, ставя машину у дома, отсоединял аккумулятор, чтобы она нас не перехитрила. Но она таки нас перехитрила: каким-то образом завела машину и уехала. Возможно, ей кто-то помог — кто был не в курсе. Хотя у нас в Версале все вроде бы в курсе были. Впрочем, мать моя настырная, кого хочешь уговорит-обработает… Короче, оказалась она на скоростном шоссе I-95 и поехала. Куда — неведомо. Может, она и сама не знала — куда. Может, просто заблудилась. Но по-моему, она направлялась в Бостон. Она любила Бостон и очень страдала от того, что разлучилась с родиной.

У меня слезы покатились из глаз.

Кэролайн не произносила ни слова.

— В какой-то момент она оказалась на противоположной стороне шоссе. То ли знаки перепутала, то ли поворот не там сделала. Наверное, для нее это был жуткий момент — все машины несутся прямо на тебя… В итоге она врезалась в бетонную опору моста.

Кэролайн охнула.

— Нет-нет, — поспешно добавил я, — она каким-то чудом легко отделалась. Синяк под глазом, царапины. Правда, машина всмятку. Даже ремонтировать не стали — бесполезно. Отец рвал и метал.

Именно тогда мать и приняла решение. Она сказала: «Бен, жить овощем я не хочу. Мысль об этом меня сокрушает». Она так и сказала — «сокрушает». Она была женщиной гордой и болезнь воспринимала как личное оскорбление, как унижение. А унижение было для нее всего страшней… Мать еще сказала, что не в силах в одиночку через все это пройти. А мой отец не тот человек, на которого можно опереться в подобной ситуации. В любой другой ситуации он — скала. Но не тут. Я… нет, сын для нее не мог быть опорой. Она всегда воспринимала себя как мою опору. Конечно, это не совсем правильно… или совсем неправильно. Тут опять-таки замешана ее гордыня…

— Бен, прекрати! Остановись!

— Она готовилась всерьез. Добыла книгу на эту тему. Исследовала вопрос. Потом стала копить таблетки. Не буду называть имени доктора. Он друг семьи. Он ни о чем не подозревал.

— Бен, я не желаю слышать продолжение!

— Было девяносто таблеток. Никакой возможности проглотить такое количество. Пришлось растворить их в воде. Девяносто красненьких капсул. Они, подлые, не желали растворяться! Мы по очереди размешивали воду в стакане. Размешивали, и размешивали, и снова размешивали…

— Бен!!!

— Таблетки в растворе очень горькие. Мать сказала, что надо бы со сладким соком или еще с чем. И смешала с бурбоном.

Кэролайн встала и подошла к окну. Она положила мне руку на плечо и умоляющим голосом повторила:

— Бен, ради всего святого, замолчи! Я не могу, права не имею это слушать!

— Я хочу, чтобы ты поняла.

— Я понимаю.

— Мама сказала: «Бен, возьми меня за руку». И я взял ее за руку. Тогда она сказала: «Ах, Бен, мой родной мальчик». И заснула.

— Бен, прекращай. Пощади себя самого! Пожалуйста, пощади себя самого! А я… я тебя уже поняла.

Я руками вытер глаза.

— Ты меня действительно поняла?

— Да, поняла, — прошептала она.

Мы поцеловались — прямо там, у окна, где недавно стоял Брекстон.

И это был совсем другой поцелуй. В тысячу раз лучше всех прежних.

Кэролайн впервые отдавалась целиком и безоглядно.

44

Несмотря на усталость, я проснулся рано, сразу после зари.

Тихо встал и прошел к окну.

Город прятался за серой дымкой, небо выглядело мрачно. Я задумчиво смотрел вдаль и пальцем обводил то место, где, по моим предположениям, располагался район Мишн-Флэтс.

— Ты что делаешь? — спросила Кэролайн.

Очевидно, я ее все-таки разбудил.

— Мне надо больше узнать про дело об убийстве Траделла.

— Зачем?

— Потому что Брекстон сказал… Слушай, где я могу добыть дополнительную информацию?

Она досадливо застонала.

— Ты пересмотрел все папки с делами. Чего тебе еще?

— Где-то что-то должно быть.

— Бен, в такую рань — и о работе…

— Мне не спится. Где-то затаилась информация. Но как до нее добраться?

— И об этом надо говорить именно сейчас?

— Извини, спи дальше.

— Попробуй полистать записки детективов.

Я удивленно обернулся.

— Записки детективов? Что это такое?

— Детективы в отделе убийств всегда имеют с собой блокнотики. Обычное дело. Потом очень помогает при составлении рапортов. И вообще помогает. Однако не все факты и мысли из блокнотов попадают в рапорт. Так что в принципе там можно найти что-нибудь неожиданное.

— И где эти блокноты?

— Думаю, в полицейском архиве.

— Замечательно! Я обязан эти записные книжки просмотреть. Ты можешь провести меня в архив?

— Прямо сейчас?

— Когда архив откроется.

Не отрывая голову от подушки и не открывая глаз, Кэролайн сказала:

— Бен, все документы по делу Траделла имеют гриф «секретно». Их не выдают без специального разрешения. Лауэри лично проследил за этим. А тебе специальное разрешение ни за что не получить. Конечно, ты можешь официально жаловаться и ссылаться на закон о свободе информации. В итоге ты рано или поздно получишь доступ… Скорее поздно, чем рано.

— Это значит — когда?

— Через полгода. В худшем случае — через год. Бюрократия есть бюрократия.

— Через год! Столько времени у нас нет!

— Извини, ничем помочь не могу.

— Неправда. Ты наверняка знаешь, как я уже сегодня могу заполучить эти блокноты!

Кэролайн приоткрыла один глаз. Подумала и открыла второй. И привстала на постели, оперлась на локоть.

— Шериф Трумэн, — осторожно сказала она, впадая в некую пародию на официальный тон, — если дело дойдет до суда, чрезвычайно важно, чтобы обвинителю и в голову не могло прийти, что улики получены незаконным путем. Было бы в высшей степени неблагоразумно с моей стороны поучать тебя, как получить улики в обход закона.

— Извини, я твое двусмысленное положение понимаю. Однако…

— Однако я готова рассмотреть некую теоретическую ситуацию. Если — я подчеркиваю: «если» — если ты намерен заполучить блокноты детективов без надлежащего разрешения, то лучший способ — взять с собой моего отца и навестить в архиве на Беркли-стрит человека по имени Джимми Дуллитл. Они с отцом старые приятели. И упаси тебя Бог брякнуть прокурору, что ты получил блокноты по знакомству. Потому что профессиональная этика обязывает ее сообщить суду об этом безобразии.

— А что я могу сказать тебе… то есть ему, обвинителю, чтобы он ничего не заподозрил?

— Скажи, что ты получил блокноты от неизвестного лица. Или нет, в этом случае гораздо лучше какой-нибудь покойник. Ага! Скажи, что Роберт Данцигер позволил тебе ознакомиться с блокнотами детективов. Причем ты должен быть готов повторить это под присягой. Ясно?

— Ясней не бывает. Спасибо, чернильная душа!

Кэролайн упала на подушку.

— Мой отец был первоклассным детективом. С ним не пропадешь. Если надо тайно покопаться в ящике с постельным бельем папы римского — Келли самый подходящий для этого человек.

— Запомню на будущее. Может, пригодится. Это я про постельное белье папы римского.

— Бен, а не хочешь ли обратно в постельку?

— Я не чувствую себя уставшим.

Кэролайн, не открывая глаз, отозвалась мурлыкающим голосом:

— Я тоже!

45

Джимми Дуллитл служил архивариусом в бостонском департаменте полиции.

Архив находился в подвале — огромная комната, ряды полок, заставленных папками и ящиками. Отчасти атавизм — нынче бостонская полиция почти на сто процентов компьютеризована. Даже заметки для памяти делаются в компьютерной записной книжке, из которой их можно потом перебросить в стационарный компьютер. Однако многие детективы предпочитают работать по старинке.

Джимми Дуллитлу было лет шестьдесят, а выглядел он на все семьдесят — может, из-за многолетнего затворничества в подвале или из-за своего малого роста и сгорбленной спины. При всем том, что в полиции, с ее высоким уровнем тестостерона и мужской фамильярности, принято сорока- или пятидесятилетних мужиков по-прежнему называть Бобби или Билли, обращаться к Дуллитлу «Джимми» язык как-то не поворачивался. Ему явно пора было превращаться в Джима.

Встретил он нас с Келли дружелюбно, однако выдать документы касательно убийства Траделла категорически отказался.

— Извините, друзья, это саркофаг. Без специального разрешения — ни-ни. Джон, я бы рад тебе и молодому человеку сделать приятное, но не имею права.

— Что еще за «саркофаг»? — возмутился я.

— Саркофаг — значит, на досье гриф «Ограниченный доступ». А ограниченный доступ обозначает — никакого доступа без письменного позволения самого комиссара.

Джимми Дуллитл с уважением показал пальцем в потолок. Но поскольку весь департамент полиции находился над ним, Дуллитлу пришлось трижды ткнуть в потолок, чтобы показать — я не мелкую сошку имею в виду, а Самого.

— И много у вас таких досье? — спросил я.

— Хватает. В основном, чтоб досужих любопытных держать подальше от уголовных дел, в которых замешаны всякие звезды и прочие знаменитости.

— В этом деле никакие звезды не замешаны. И мы расследуем убийство. Нам не для досужего любопытства.

— Рад бы помочь, да не могу.

— Меня к вам послала Кэролайн Келли.

— Я сегодня с утра газет не читал. Ее что, назначили комиссаром бостонской полиции? — Дуллитл осклабился.

— Свинство! — воскликнул я. — Эти документы нам нужны немедленно.

Дуллитл раздраженно пожал плечами — ходят тут всякие без письменного разрешения!

— Джимми, — сказал Келли, — можно воспользоваться твоим телефоном?

— Пожалуйста, только это внутренний телефон.

— Я знаю.

Келли набрал двузначный номер.

— Доброе утро. Будьте добры комиссара Эванса. Детектив Джон Келли… Да, он самый. А, Маргарет, привет!.. У меня все путем, все отлично. А ты как?.. Ну и прекрасно… Кэролайн в порядке. Нет, куда ей еще детишек — одного пока достаточно. Так, значит, Пол Эванс занят? А, ты все-таки попробуешь? Ну, спасибо… Пол? Здорово! Джон Келли беспокоит… Отлично. А ты как?.. Ну, молодцом!.. Слушай, мне стыдно тебе досаждать, но тут у меня проблемочка. Я внизу, в архиве, мне нужен «саркофаг», но архивариус артачится. Прежний, прежний, куда ж ему деться — старина Джимми Дуллитл. Ага, передаю ему трубочку. Спасибо, Пол! Привет семье.

Келли передал трубку Джимми Дуллитлу. Тот взял ее не без трепета. Впервые в жизни ему предстояло говорить с самим комиссаром полиции!

— Дуллитл слушает. Доброе утро, комиссар Эванс… Да… да… Ясно. Хорошо. Всего доброго.

Он положил трубку. Почтительно помолчал и затем промолвил:

— Комиссар разрешил. Вы извините, что я… Понимаете, инструкция.

— Понимаем, — сказал Келли, — чертова бюрократия. Никуда от нее не денешься.

— Вот именно.

Дуллитл пошел за «саркофагом» и притащил нам восемь небольших запыленных ящиков.

На одном из них я обнаружил интересную пометку. За десять лет этими ящиками поинтересовались один раз. В графе «выдано» стояла единственная фамилия — Данцигер. Дата выдачи, дата возврата.

Мы с Келли стали выворачивать содержимое ящика на большом столе в просторной прихожей архива.

Практически все документы я уже видел в офисе Данцигера. Он сделал себе копии всего, что было в «саркофаге».

— Очевидно, копия блокнотов, которые мы ищем, тоже была у Данцигера, — сказал я Келли. — Но кто-то ее украл из его офиса!

Наконец мы их нашли — заурядные блокноты, такими же я пользовался в школьные и студенческие годы.

Мы с Келли долго сидели над этими блокнотами. Ряды имен, адреса, заметки — в основном скорописью, сокращенно. Приходилось постоянно догадываться, о чем речь.

После часа-другого работы я выудил только одну интересную заметку. Зато какую!

В день после убийства Траделла некий детектив Джон Риверс записал в свой блокнот корявым почерком:

«ХВ раздавлен, „нечисто!“, советовался с ФБ. ХВ в растерянности. В чем проблема?»

ХВ я расшифровал как Хулио Вега. ФБ — это, наверное, Фрэнни Бойл.

Значит, время снова поговорить с Фрэнни Бойлом!

Выйдя из здания департамента полиции, мы с Келли направились в отдел спецрасследований.

По пути я сказал:

— Я и не подозревал, что вы в таких приятельских отношениях с самим комиссаром полиции!

Келли иронически скосил на меня глаза.

— Нет, серьезно! Я снимаю шляпу!

— Бен Трумэн, не будь ты таким олухом! Я отродясь не видал нынешнего комиссара, даже по телевизору. А звонил я давнему корешу, завхозу Заху Бояджу с третьего этажа. У него подходящий командирский голос. А секретарши вообще нет.

46

Фрэнни Бойл, как меня увидел, сразу весь напрягся и стал что-то из себя изображать. Но с рожей алкаша крутого не разыграешь.

— Что случилось, шериф Трумэн? У вас такое серьезное лицо, аж страшно!

Бойл сидел за огромным дубовым столом, заваленным документами. Прокурор, черт бы его забрал! Глазки щурятся, пытаются меня в фокусе держать. Еще только середина дня, а у него уже все перед глазами плывет!

— Фрэнни, нам нужно серьезно поговорить.

— Ой, сейчас у меня сердце разорвется. «Нам нужно серьезно поговорить» — эта фраза ничего хорошего не обещает. В последний раз, когда я ее слышал, за ней последовал развод и сумасшедшие алименты.

Он ухмыльнулся, довольный своим остроумием.

Я плотно закрыл за собой дверь.

Мы остались с Бойлом наедине в его кабинете.

— А где же твой пожилой друг? Где Келли?

— Ждет снаружи. Я считаю, что нам надо поговорить один на один. Как мужчине с мужчиной.

— Хочешь зачитать мне права арестованного?

— А ты чувствуешь, что пора? Чувствуешь, что рыло в пуху?

Бойл поджал губы.

— Фу; что за тон!.. Ладно, садись, если выгнать тебя нельзя.

— Фрэнни, я не стану ходить вокруг да около. Только что мы были в полицейском архиве на Беркли-стрит. Просматривали документацию по делу об убийстве Траделла. И выяснили, что Арчи Траделл незадолго до гибели приходил к тебе с какой-то проблемой.

— Ко мне тысячи полицейских забегают со своими неприятностями. Я единственный юрист, которого они все лично знают и которому они доверяют. Так-то! Правда, они мнят, что я мастер на все руки и по любому вопросу готов проконсультировать. Кто насчет развода приходит советоваться, кто по поводу приобретения недвижимости…

— Фрэнни, Траделл не по поводу недвижимости приходил.

— Нет? Как будто я помню, с чем он приходил. А ты-то сам знаешь, с чем он ко мне приходил?

— Знаю.

— Ну так скажи, не тяни!

— И скажу!

— Чего мы с тобой играемся…

— Траделл приходил с вопросом по поводу Фрэнка Фазуло.

Глаза Фрэнни остановились. Он откинулся на спинку кресла и улыбнулся. Потом улыбнулся еще раз и еще. Я понял, что попал в точку. Моя догадка оказалась верной.

— Откуда появилось имя Фрэнк Фазуло? — наконец спросил Бойл, продолжая ненавидяще улыбаться.

— Мне подсказали.

— Тебе? Кто именно?

Я чуть было не назвал Брекстона, но вовремя спохватился. Нечего выкладывать сразу все карты.

— Скажем так — я получил подсказку от Рауля.

— Не вешай мне лапшу на уши! От кого?

— Повторяю, от Рауля.

— Ну, Бен, ты быстро обучился бостонским фокусам! Кто же мог тебе подбросить информацию? Явно не Гиттенс. Я его знаю, не его стиль.

— Почему же подсказать мне — не его стиль?

— Он информацию направо-налево не раздает, придерживает. Ты ему недостаточно близок, чтобы посвящать тебя в свои секреты. Нет, видать, Кэролайн Келли сболтнула лишнее. Я слыхал, вы с принцессой Кэролайн с некоторых пор весьма и весьма близкие друзья.

Он улыбнулся еще раз, теперь похабно.

— Фрэнни, вернемся к делу. Перед смертью Траделл поделился с тобой некоторой проблемой. Мы об этом знаем потому, что он эту проблему от своего напарника Хулио Веги не утаил. Вега был крайне расстроен. Он считал, что дело нечисто. И я тебе задаю прямой вопрос: что так разволновало Траделла, а потом и его напарника?

— Понятия не имею.

— Хочешь сказать: не помнишь — или не знаешь? Или желаешь вообще отрицать, что Траделл к тебе заходил?

— Понятия не имею — значит понятия не имею, о чем ты говоришь и чего ради ты этот разговор завел.

— Фрэнни, может, хочешь говорить в присутствии юриста?

— Я сам юрист, мать твою!

— Тогда прекрати пороть чепуху и отвечай мне честно и внятно: чем был напуган Арчи Траделл?

— Повторяю, я и знать не знаю, о чем ты толкуешь. Или скажем иначе: я понимаю, на что ты намекаешь, и за такие намеки по роже бьют!

Он попытался встать, но я быстро вскочил и средней силы толчком швырнул его обратно в кресло.

На шум в кабинет немедленно заглянул Келли.

Я в этот момент держал Фрэнни за грудки. Келли секунду оценивал обстановку, потом сказал:

— Вижу, у вас все в порядке. Если нужен буду — свистните.

Он исчез.

— Не нравятся тебе мои намеки, Фрэнни? — сказал я. — Траделл приходил к тебе не по вопросу недвижимости. Потому как в вопросах недвижимости ты полный ноль. Траделл приходил к тебе как к прокурору. А с чем приходит детектив к прокурору? С докладом о преступлении.

— О каком преступлении?

— Пока не знаю. Но скоро, очень скоро выясню все до конца!

— Ах ты, шустрый какой! Ни черта ты не выяснишь. Тебе не понять даже, с какого конца за дело взяться!

— Для начала еще раз побеседую с Хулио Вегой. Что Траделл знал, то и Вега знает. У напарников нет друг от друга секретов в работе.

— Вега давно уже спятил.

— Лучше быть чокнутым, чем продажным, как некоторые.

Я отпустил его. Он смотрел на меня с нескрываемой ненавистью.

— Ты, деревня, плетешь сам не знаешь что.

— Не обольщайся. Общая картина и теперь ясна. Траделл пришел к тебе и вывалил сразу кучу фактов: и про Фрэнка Фазуло и того полицейского, которого убили в баре «Килмарнок», и про нехорошую квартиру за красной дверью, и про Рауля. Траделл надеялся, что ты ему поможешь, что ты отреагируешь. Как-никак — слуга закона! Он тебе доверился, а ты палец о палец не ударил. Может, и спохватился потом, но уж поздно было. А Траделл из-за твоего головотяпства или чего похуже погиб. И Данцигер все это раскопал.

Бойл беспомощно усмехнулся:

— Вот, значит, как ты думаешь…

— Вот, значит, как я думаю! И когда правда станет известна во всей своей полноте, все поймут, что Вега ни в чем не был виноват.

Фрэнни все улыбался и улыбался безостановочно, как заводной заяц из рекламы лапками колотит.

Тут дверь опять открылась. Гиттенс остановился на пороге и секунду внимательно изучал меня и Фрэнни Бойла. Хотя я уже не держал прокурора за грудки, напряжение между нами было очевидно.

По глазам Гиттенса было ясно — он все понял. Но реагировать не стал. Сказал только:

— А я как раз тебя, Бен, ищу. Лауэри хочет с тобой переговорить.

47

— Похоже, вы уверены, что у нас тут происходит грубое нарушение закона и справедливости?

— Я просто не знаю, что и думать, мистер Лауэри.

Лауэри стоял у окна, спиной ко мне и Келли. Но тут он круто развернулся и впился в меня пронизывающим взглядом. На меня это не произвело большого впечатления — я как раз разглядывал его на заказ сделанные туфли. Его следовательские штучки в разговоре мне были до лампочки.

— Политически корректный ответ, — сказал Лауэри. — Вы со мной в искусстве уклончивости упражняетесь? Или говорите от души?

— От души, сэр, — сказал я. Ну да, стану я тебе, хлыщ поганый, от души что-то говорить!

— И хотел бы вам верить, да как-то не верится, — сказал Лауэри. — У меня впечатление, что вы только прикидываетесь простачком, а на самом деле знаете больше, чем говорите вслух.

Лауэри опять переключился на вид из окна. Из его кабинета вид на центр был чудесный. А я переключился на экраны трех установленных рядышком телевизоров. На экранах мелькали картинки, правда, без звука. Очевидно, в высших кругах считается шиком смотреть сразу несколько программ — дескать, мы ежеминутно в курсе всего!

— Парень из глубинки решил показать городским задавакам, где раки зимуют, — задумчиво произнес Лауэри. — Что ж, поделом городским задавакам, они крепко потрепали ему нервы… — Лауэри вздохнул. — Шериф Трумэн, шутки шутками, но вы должны понять мое положение…

— Мистер Лауэри, вы не обязаны извиняться передо мной.

— Совершенно верно. Я извиняться перед вами не обязан. Я вообще вам ничем не обязан. А вот вы, будучи не у себя дома, кое-что обязаны… Скажите мне на милость, что вы потеряли в нашем архиве? Ведь вы там с утра копались в досье Траделла!

— Так точно, сэр.

— Ищете связь с убийством Данцигера?

— Такая связь вполне возможна.

— Ага, вполне возможна. Я так понимаю: это ваша позиция. А в вину Брекстона вы не верите?

— На сто процентов уверен быть не могу.

— А вы всегда желаете быть уверенным на сто процентов?

— В идеале — да.

Лауэри подумал секунду-другую, а затем сказал отеческим тоном:

— Бен, я в судебных залах не первый год. И знаете, что судья всякий раз говорит присяжным? Что они должны решить, виновен ли обвиняемый «вне любого разумного сомнения». Обратите внимание на формулу. Судья не говорит: «Вне всякого сомнения». Он говорит осторожно: «Вне любого разумного сомнения». То есть судья как бы даже и не мечтает о том, что присяжные будут уверены на все сто процентов. Он лишь просит о предельно возможной уверенности. Иными словами, смиренное сознание, что ошибки возможны, лежит в самой основе нашей юридической системы. Потому что судебный аппарат — это люди, а людям свойственно ошибаться. И мы вынуждены с этим мириться, ибо иного выбора у нас нет. Никто из нас не имеет монополии на истину, никто не имеет машины времени, чтобы побывать в прошлом и все увидеть своими глазами. Мы высказываем догадки, собираем улики и молим Бога, чтобы мы оказались правы, чтобы мы не допустили ошибки. Это огромная, тяжкая ответственность, Бен!

— Понимаю, сэр.

— Мы арестовываем человека не тогда, когда мы на сто процентов уверены в его вине, а когда эта уверенность достигает определенного уровня — к примеру, пятьдесят один процент. Как только мы решили, что вот он, виноватый, мы полностью сосредотачиваемся на отработке принятой версии, землю роем, чтобы подтвердить — да, это и есть преступник. На этом этапе следствия мы забываем о презумпции невиновности. Для нас существует одна реальность — данный человек совершил преступление, и наше дело — это доказать!

— Да, сэр.

Я покосился на Келли, который сидел в кресле справа от меня. Он со скучающим видом разглядывал потолок. Прокурор мог бы с тем же успехом рассуждать о репродуктивных привычках галапагосских черепах.

— Итак, шериф Трумэн, у вас есть сомнения в том, что Брекстон — убийца?

— Да, сэр.

— Выкиньте их из головы.

— Простите, сэр?

— Выкиньте их из головы. Убийца — Брекстон.

— Почем вам знать?

— Да потому что я ловлю преступников с незапамятных времен. У нас достаточно улик, чтобы трижды засудить Брекстона за убийство Бобби Данцигера! Мне, черт возьми, случалось выигрывать дела, где было раз в пять меньше доказательств! Поэтому я не испытываю никакой нужды притягивать к делу за волосы случай десятилетней давности — убийство Траделла. А значит, забудьте, выкиньте все из головы!

Поверьте мне, без упоминания об убийстве Траделла нам проще засудить Брекстона. Таким образом, мы не будем сбивать с толку присяжных избытком информации. Да и городу будет только вредно, если всплывет давняя тема — нераскрытое убийство полицейского Артура Траделла!

Бен, тут речь идет о большой политике. Надеюсь, вы, человек не без образования, это прекрасно понимаете. В данный момент в Бостоне нет острых расовых противоречий, все более или менее нормально. Преступность держится в рамках, народ полицию уважает. Афро-американская часть населения живет лучше и спокойнее, чем в любом другом большом городе Соединенных Штатов. Скажем, в Нью-Йорке ситуация другая. Там полиции не доверяют. Там ее даже ненавидят! Нас, к счастью, Господь миловал. Да, Бен, сейчас речь идет о вопросе политической важности.

Я не очень-то верил идиллической картинке, нарисованной прокурором. Пусть он это втравляет избирателям перед выборами. А у меня свое мнение.

— Даже если дело будут рассматривать в штате Мэн, — продолжал Лауэри, — оно все равно окажется в центре внимания бостонской публики. И я обязан буду сказать народу, что все улики свидетельствуют против Брекстона. И другого подозреваемого не существует. Я не желаю упоминать прошлое десятилетней давности. Я не хочу, чтобы прошлое постоянно волочилось за нами и мешало идти вперед!

— К сожалению, сэр, прошлое неизбежно волочится за нами.

— Бен, я вас прошу, не ройтесь вы в прошлом дерьме! Десять лет назад убийство Траделла привело к обострению отношений между белыми и черными. Сами понимаете: белый полицейский убит черным парнем. «Опять белый убит черным!», «Опять черного обвиняют в убийстве белого!». Вы, Бен, стоите возле цистерны с бензином и поигрываете спичками. Не лучшее занятие для человека вашего ума!

Келли вдруг поднялся.

— Все ясно, сэр. Спасибо за разговор. Пойдем, Бен.

Выйдя на улицу, мы с Келли решили, что мы на правильном пути. Раз Лауэри так разволновался, надо действовать дальше.

Келли предложил еще раз наведаться к Хулио Веге.

Нам было невдомек, что мы с этим опоздали.

Хулио Вега был уже мертв.

48

Вега висел в кухне своего небольшого домика. Он использовал электрокабель, который привязал к крючку для люстры. Массивный узел петли наклонил голову вперед. Спереди удавка терялась в складках жира на шее. Стул, на котором он стоял, теперь валялся на полу.

Келли притронулся к руке покойника. Тело качнулось и несколько раз прошлось из стороны в сторону, как маятник.

— Холодный, — констатировал Келли.

Он позвонил в полицию. И началась обычная катавасия. Через полчаса явились все, кому положено — и местные полицейские, и бостонские, и ищейки из отдела по расследованию убийств. Даже самоубийство классифицируется законом как «неестественная смерть» и расследуется по полной программе.

Но, по-моему, смерть Хулио Веги была предельно естественной. Логическое завершение десяти лет опалы в полиции, преждевременного увольнения на пенсию, угрызений совести и пьянства. Вега наконец-то сполна расплатился за свои прегрешения, если таковые имелись. Уйдя из жизни, он избежал вторичного слушания по делу об убийстве Траделла, которые должны были просыпать новую соль на незажившие раны.

Даже сам вид покойного наводил на мысль о естественной смерти. В отличие от трупов Данцигера и Ратлеффа, где все кричало о насилии, Вега, казалось, просто уснул. Правда, в крайне неудобной позе. Однако кому из нас не случалось заснуть в совершенно дурацкой позе?

Гиттенс тоже явился. Он был заметно расстроен.

— Я боялся, что именно так все и кончится. Уж очень жестоко обошлись с Вегой. Он этого не заслужил.

Я хотел было подойти к Гиттенсу и сказать несколько слов утешения, но вовремя одумался. Не те у нас теперь были отношения, чтобы он оценил мое сочувствие.

Келли отвел в сторонку одного из детективов и спросил его мнение.

— Чистое самоубийство. Мы тут единственно для проформы.

Тело все еще висело в центре комнаты — фотографы-криминалисты задерживались на другом происшествии.

В момент, когда рядом с трупом никого не было, Келли подвел меня к Веге и сказал:

— Посмотри на следы на его шее, Бен. Приподними-ка тело.

Сам он приподнял голову Веги, раздвинул складки кожи. Я увидел две сине-красные полосы. Одна полоса кровоподтеков ниже кадыка, вторая — выше.

— Хм, — сказал я, не зная, что бы еще добавить.

Келли осуждающе посмотрел на меня.

— Смотри внимательнее! Замечаешь странность?

Я опять невнятно хмыкнул. Потом сказал:

— Говоря по совести, ничего не замечаю. Это первый повешенный, которого я вижу.

— А я повешенных видел не раз. Хотя впервые вижу человека, который ухитрился повеситься дважды.

Через несколько минут подъехала Кэролайн и с ходу сунула мне в руку бумажку с номером телефона.

— А кому я должен позвонить? — спросил я. — Тут нет фамилии!

— Незачем светить фамилию, — сказала Кэролайн и тихонько добавила: — Это Макс Бек.

49

В Паблик-Гарден на островке посреди пруда разыгрались-раскрякались дикие утки. Особенно волновались селезни — вытягивали головы, гонялись друг за другом, молотили крыльями и с громким всплеском ныряли в воду.

Макс Бек сидел на лавочке у пруда, рассеянно жевал сандвич и наблюдал за шумными кряквами. Фольгу от сандвича он сунул под бедро, чтобы ветер не унес. Здесь, в городском идиллическом уголке природы, Бек казался заурядным раздобревшим мужчиной средних лет. С трудом вспоминалось мое первое впечатление от него — скользкий судейский крючок, один вид которого приводит в отчаяние любого человека, мечтающего о справедливом миропорядке.

— Добрый день, мистер Бек, — сказал я.

— А, шериф Трумэн! Спасибо, что пришли. Садитесь. Желаете бутерброд с тунцом?

Я кивнул и взял бутерброд.

— Молодец, — сказал Бек, — не боишься данайцев, дары приносящих.

— Вы тут часто обедаете? — спросил я для поддержания дружелюбного разговора.

— Нет. Обычно я вообще не обедаю. Или некогда, или совесть не велит. — Он с улыбкой показал на свое брюшко. — А вас я позвал именно сюда потому, что хотел поговорить без посторонних.

Утки опять закрякали, забегали.

— Что-то их беспокоит, — заметил я.

— Просто холодает. Они волнуются, пора улетать в теплые края.

Мы какое-то время молча жевали.

— Кто-нибудь знает, что вы здесь, со мной? — наконец спросил Бек.

— Нет. По телефону мы договорились о конфиденциальной встрече. Кстати, вы уж извините, но встреча с вами — это не то, чем я стал бы хвастаться перед своими друзьями-полицейскими.

— Твои друзья в полиции небось считают, что я принадлежу к плохим парням — только потому, что они платят мне как адвокату.

— Адвокат адвокату рознь, — произнес я. — Есть мнение, что вы слишком уж на стороне плохих парней. Так сказать, поклонник сатаны.

Бек ухмыльнулся. Клеймо сатаниста его не пугало. Сатана и иже с ним щедро платят.

— Как бы то ни было, — сказал Бек, — я благодарен вам, что вы пришли. Не будем засиживаться, чтобы нас никто не застукал вместе. Поэтому к делу. Обычно я договариваюсь напрямую с прокурором. Но сегодняшний случай — особый. Мой клиент хочет не просто сдаться властям. Он хочет сдаться лично вам.

— Мне? Почему лично мне?

— Он вам доверяет.

— И напрасно. Ваш клиент сообщил вам, что сегодня ночью он со своим костоломом вломился ко мне в гостиничный номер и приставил мне пушку ко лбу?

Бек отрицательно помотал головой.

— Возможно, сегодня в полиции я не самый большой благожелатель Брекстона.

— Понимаю ваше раздражение. Но я помню, что вы не стали подавать на Брекстона жалобу за нападение в комнате допросов. А ведь вы тогда могли доставить ему огромные неприятности! Однако вы его пощадили. Это сбрасывать со счетов и забывать нельзя.

Я молчал.

— Харолд сказал, что вы помогли вернуть его дочь.

— А, пустяки.

— Для него не пустяки. Шериф Трумэн, бостонская полиция рвет и мечет — они остервенело ищут Брекстона. Но найти его они не должны. Это очень важно. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Нет, не понимаю. По-моему, важно, чтобы они его наконец нашли. Выписан ордер на его арест. Все законно.

— Я не против закона. Просто нельзя допустить, чтобы Харолд попал в лапы бостонской полиции. В этом случае его жизнь гроша ломаного не стоит. Он либо погибнет в камере при загадочных обстоятельствах, либо белые полицейские пристрелят его как собаку где-нибудь в темном переулке — при попытке бегства или за вооруженное сопротивление при аресте. Задним числом ему что-нибудь да пришьют. В Бостоне моего клиента ждет не судебное разбирательство, а расправа.

Мне не понравилась его речь. Белые полицейские! Какого дьявола так обобщать! Я, в конце концов, тоже белый и тоже полицейский!

— Кого я в данный момент слышу, — спросил я, — вас или вашего клиента?

— Мы с моим клиентом говорим одним голосом.

— Ага! И вы хотите отрицать, что вы с дьяволом на дружеской ноге!

Бек нахмурился. Он разломил кусок хлеба и бросил его уткам. Те бесстрашно подбежали совсем близко к его ногам и устроили маленькую драчку вокруг добычи.

— Мой клиент попросил передать вам его просьбу, — другим, более официальным тоном продолжил Бек. — Что я и делаю. Раз существует ордер на его арест, он готов сдаться. Но он выдвигает два условия. Во-первых, он сдается именно вам. Во-вторых, его тут же увозят в Мэн — следствие и процесс должны проходить в вашем штате. Оказаться в руках бостонской полиции он не желает ни на день, ни на час, ни на минуту! В этом пункте он настроен решительно — будет так и не иначе.

— А если я не соглашусь, тогда что?

— Тогда его рано или поздно найдет бостонская полиция. И ей он без боя не сдастся. Кто-то пострадает.

— Возможно, Харолд.

— Да, возможно, Харолд. Шериф Трумэн, вам такой вариант кажется приемлемым?

— Разумеется, нет. Вы за кого меня принимаете! Вы всех копов считаете циниками?

— Некоторые копы не вызывают у меня восторженных чувств.

— Причислять меня к выродкам в форме несправедливо!

— Ладно, извините. Мой клиент считает, что некоторые бостонские полицейские намерены от него избавиться. А теперь позвольте вам показать один интересный документ. Думаю, это вам многое прояснит в ситуации.

Бек достал из своего кейса несколько бланков с шапкой окружного прокурора и протянул их мне. На каждой из четырех страничек стоял штамп «Секретно».

На первом листе была указана тема документа: «Соглашение между стороной обвинения и Харолдом Эллисоном Брекстоном».

Не скрою, я был ошарашен.

— Посмотрите в конец, — сказал Бек, — на подписи.

На последней странице стояли росчерки сразу трех работников прокуратуры, начиная с самого высшего.

Подписали:

генеральный прокурор штата,

окружной прокурор Лауэри,

помощник окружного прокурора Данцигер.

— Харолд просил показать этот документ вам. Вы понимаете, что у вас в руках, шериф Трумэн? Это соглашение о сотрудничестве. Подписано среди прочих и Бобом Данцигером. Вы знали, что Брекстон работал на Данцигера?

— Н-нет.

— В этом свете вам не кажется странным предположение, что Харолд взял да убил человека, который только что обеспечил ему иммунитет? Взгляните-ка на этот пассаж. — Бек указал мне абзац на второй странице. — «Применить принцип неподсудности в отношении к его показаниям касательно событий в ночь с 16 на 17 августа 1987 года, когда был убит Артур Траделл». Вы знаете, что означают слова «применить принцип неподсудности»?

— Да. Что бы он ни сказал, давая показания по данной теме, это не может быть использовано против него. Разве что обвинение сумеет доказать, что оно получило ту же информацию из другого, независимого источника. Короче, формальное обвинение в убийстве Траделла с него не снимают, но все сообщенное Брекстоном не имеют права использовать против него в суде.

— Правильно. Однако это гарантийное письмо имеет второй смысл. Тот факт, что Боб Данцигер пошел на соглашение с Брекстоном, однозначно показывает — Данцигер не считал Брекстона убийцей Траделла! Никогда прокурор не подарит убийце полицейского юридической неприкосновенности, даже такой ограниченной, как в данном случае! Следовательно, Данцигер хотел использовать Брекстона как орудие для поиска настоящего убийцы.

— Что-то я не понимаю. Если Брекстон не убивал Арчи Траделла, то что он вообще мог сообщить полиции по данному делу?

— Шериф Трумэн, отношения Харолда с полицией весьма и весьма сложны. Он отнюдь не тот монстр, каким его малюют. Он многим детективам помог, и не раз. В том числе и вашему другу Мартину Гиттенсу.

— Брекстон был шестеркой Гиттенса?

— Давайте будем деликатнее и не станем бросаться нехорошими словами. Брекстон был источником информации Гиттенса. И продолжает быть.

— Не верю!

— Спросите самого Гиттенса. Они оба уже много лет работают в Мишн-Флэтс — каждый в своей сфере. И отлично уживаются. Не скажу, что они друзья-приятели. Это лишь деловое сотрудничество: ты — мне, я — тебе. Гиттенс получает информацию. А Брекстон… — Бек не сразу нашел подходящую деликатную формулировку: — А Брекстон получает свободу маневра.

— Свободу маневра! Ловко сказано. То есть, говоря простым языком, Гиттенс его покрывает. Нет, не могу поверить!

— Уж так сразу и покрывает!.. Гиттенс помогает Брекстону избегать неприятных ситуаций. Если готовится полицейский рейд, Гиттенс может своевременно предупредить. Это, кстати, довольно распространенная практика. Сами понимаете, разведка и контрразведка. Обычный шахер-махер.

Надо думать, Бек угадал по моему виду, насколько я потрясен услышанным. Он замолчал и дал мне время прийти в себя.

Я тупо смотрел, как он бросает кусочки хлеба уткам, как те отгоняют от своего обеда наглых голубей.

Наконец Бек решил продолжить беседу:

— Не стоит так переживать, шериф Трумэн. Мартин Гиттенс на самом деле весьма неплохой полицейский. Он просто выполняет свою работу. И в вопросе, кого вербовать в информаторы, ему не приходится быть разборчивым. Он занимается наркотиками. А кто способен поставлять информацию из мира наркоманов и наркодельцов? Наркоманы или наркодельцы. Да, так устроен мир — о преступниках лучше всего информированы преступники. Значит, надо дружить с одними преступниками против других преступников. Вам кажется это мерзким, мне — забавным. Так или иначе, Гиттенс не худший из полицейских. Я к вашему брату особой любви не испытываю, но Гиттенса более или менее уважаю.

— Значит, Гиттенс «оберегал» Брекстона в момент, когда Траделл и Вега готовили рейд?

— Да, он предупредил Брекстона о грядущем налете полиции. Именно поэтому Харолда не было в квартире во время налета. Но надо отдать должное Гиттенсу — как только возникла версия, что это Брекстон застрелил Траделла, Гиттенс больше никакой поблажки Брекстону не давал — навалился на него с предельной жесткостью. Кстати, как вы помните, именно Гиттенс нашел орудие преступления.

— С отпечатками пальцев Брекстона.

— Отпечатки пальцев были перенесены на пистолет.

— Бросьте чепуху молоть!

— А вы разве не знаете, что отпечатки пальцев можно перенести с одного предмета на другой? Достаточно куска скотча и кой-каких элементарных знаний. А если эти отпечатки будут удостоверять ваши кореши из отдела криминальной экспертизы, тогда и вовсе никаких проблем!

— Стало быть, пресловутый Рауль — это Брекстон?

Бек театрально пожал плечами:

— Кто ж его знает…

— Тогда у меня возникает вопрос: как именно Данцигер намеревался использовать Брекстона? Ясно — как свидетеля. Но что должен был показать Брекстон?

— Он должен был засвидетельствовать под присягой, что Гиттенс предупредил его о готовящемся рейде коллег. Только это. Потому что Брекстон ничего больше не знает относительно той ночи.

Бек заглянул мне в глаза и вкрадчиво продолжил, стараясь выглядеть предельно искренним:

— Шериф Трумэн, Брекстон не убивал Боба Данцигера. Я не говорю, что мой клиент ангел. Но в данном случае он чист как стеклышко!

— Почему я должен верить Брекстону — и вам?

— Да потому что Данцигер верил Брекстону! Он знал, что Харолд не убивал Траделла. И поэтому Данцигер обеспечил моему клиенту иммунитет. Вам остается только выяснить, откуда у Данцигера была эта уверенность, на чем он основывал невиновность Брекстона.

— Его самого я спросить опоздал, — произнес я с печальной улыбкой. — А где искать дальше?

— Что-то должно было остаться. Чьи-то показания, какие-то записки. Могу только гадать. Харолд надеется на ваши способности. Он велел мне показать вам этот документ, чтобы не только он вам, но и вы ему доверяли. Друзьями вы не станете, дело ясное. Но доверять друг другу в трудной ситуации вам просто необходимо. Позвольте ему сдаться.

Я бросил уткам остатки своего сандвича и встал.

— Хорошо. Но как это выглядит практически?

— Мы выберем место вне Бостона, где здешняя полиция не имеет юрисдикции. Харолд сдастся вам добровольно. Вы его арестуете и незамедлительно, напрямую доставите в одну из тюрем штата Мэн. Судебный процесс должен происходить там же, в вашем штате.

— На месте Брекстона я бы не слишком рвался предстать перед судом!

— Шериф Трумэн, будь вы на его месте, опасность предстать перед судом была бы наименьшей из ваших проблем!

50

Мы встретились с Гиттенсом в скверике, который разбит на мысе Бэттери-Пойнт, что выдается в бостонскую гавань на юго-восточном конце Мишн-Флэтс. Здесь некогда стояли английские пушки, охраняющие южные подходы к городу, — так сообщает медная табличка на парапете. За парапетом начинается почти первозданное болото, которое незаметно переходит в залив. Этот район слишком далек от центра, чтобы вкладывать деньги в осушение и строительство, как было сделано в других местах.

— Ну и местечко ты выбрал для встречи, — сказал Гиттенс.

Ветер трепал наши куртки. Здесь, на юру, было неприятно холодно.

— Хотел поговорить без помех, — сказал я.

— Выбрал бы лучше Северный полюс. О чем поговорить-то?

— Мне нужна еще информация по делу Траделла.

— Ах ты Господи, никак не угомонишься!

— Мартин, вам не кажется странным, что все замешанные в этом деле кончают печально: убит Траделл, убит Данцигер, убит Вега.

— Пардон! Вега повесился.

— Нет, его удавили. На шее две полосы. То есть его повесили один раз — он сопротивлялся, выжил. Тогда его повесили вторично.

— Ты фантазер, — возмущенно сказал Гиттенс. — Забудь ты и Вегу, и Траделла. История не стоит выеденного яйца. Все уже ясно: Брекстон застрелил Данцигера без всякой на то особой причины, просто по злобе, желая поквитаться с настырным прокурором-ищейкой.

— А кто Траделла убил?

— Да тот же Брекстон, черт возьми. Нужно тебе огород городить!

— Брекстон не мог убить Траделла. Это исключено.

— Почему же исключено?

— Да потому что Брекстона не было в квартире за красной дверью! Вы его вовремя предупредили о рейде!

Гиттенс несколько секунд молча изучающе смотрел на меня.

— Ты это дерьмо не вздумай больше повторять, Бен, — сказал он. — Я терплю-терплю до поры до времени, но ведь и у меня терпелка не железная! Я Брекстона ни о чем не предупреждал. Кто тебе про это напел?

— Таковы факты из досье Данцигера. Я знаю и кое-что похуже. Данцигер дал Брекстону гарантию иммунитета. Брекстон должен был выступить свидетелем по делу перед большим жюри!

— Бред собачий.

— Нет, не бред. Вот гарантийное письмо. Оно как минимум объясняет тот факт, почему Брекстон оказался в штате Мэн. Он туда поехал не Данцигера убивать, а обговаривать детали сотрудничества. Он намеревался стать звездой на процессе, который готовил Данцигер.

Гиттенс просмотрел письмо. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Поскольку он никак не прокомментировал свое впечатление, то я сказал:

— Мартин, Данцигер знал все.

— Все — это что именно?

— Что Брекстон был твоим информатором. Что ты его оберегал от полиции.

— Ты ни черта не понял. Получал ли я время от времени информацию от Брекстона? Да, конечно, получал. Делал ли я время от времени что-либо взамен? А как же иначе, в чем смысл кооперации? Но называть Брекстона моим информатором — это преувеличение века!

— Вы уведомили Брекстона о том, что Траделл и Вега готовят рейд против него?

— Разумеется, нет!

— Вы когда-либо защищали его от полиции?

— Нет. В том смысле, который ты имеешь в виду, — нет!

— Был ли Брекстон тем самым Раулем?

— Нет. И даже забудь, что ты когда-либо задавал мне этот идиотский вопрос!

Я, отчасти сбитый с толку, молчал.

— Бен, послушай, угомонись наконец. Брекстон убил Траделла, вбей себе это в глупую свою башку!

— Не знаю, концы с концами упрямо не сходятся. Если Харолда предупредили о рейде (не будем спорить, кто именно), то какого черта он делал в квартире?

— Харолд? Какая прелесть! Вы уже с ним по-простому — «Харолд», «Бен»! Стало быть, всю эту дребедень тебе Харолд рассказал?

— И потом, какого дьявола он оставил оружие рядом с местом преступления? Пистолет на пожарной лестнице с отпечатками его пальцев… невероятно, чтоб он мог допустить такой промах! Либо пистолет бы унес, либо стер свои отпечатки!

— Ты спрашиваешь: как могло случиться то, как могло случиться это? Ты забываешь, что в реальной жизни ничего не идет по плану. Все идет наперекосяк. Почему Брекстон оказался в квартире, если его заранее предупредили, что быть ему там ни в коем случае нельзя? Да по сотне разных причин! Вернулся, чтобы взять забытую вещь. Не рассчитал время и задержался дольше, чем следовало. Был пьян и плохо соображал. Рейд начался раньше, чем Брекстон предполагал. И так далее. И так далее. А когда Брекстона блокировали в квартире, он запаниковал. Ему оставалось одно: выпалить и бежать в суматохе. Он не мог вести переговоры с полицией. Во-первых, он дипломат хреновый. Во-вторых, торговаться предмета не было.

— Хорошо, могу согласиться. Ну а пистолет-то с отпечатками зачем ронять?

— Потому что Брекстон — человек. Потому что человеку в горячке свойственно делать страшные глупости. Даже самые великие умники совершают в горячке глупости. Только поэтому мы и ловим всех этих ребят, которые задумывают идеальные убийства, а горят на смешных пустяках! Бен, убийство — не детский утренник. Даже самый матерый гад и тот теряет разум. Убийство — это истерика, это хаос, это бардак! А ты воображаешь себе холодный расчет, трезвую голову. Только в фильмах про лейтенанта Коломбо убийцы педантичны как старые девы и хладнокровны как змеи!

— А что с Раулем?

— Да пошел ты с этим Раулем! Носишься с ним как с писаной торбой! Я тебе сказал: не было никакого Рауля — и была тысяча Раулей! Что в лоб, что по лбу!

Он в сердцах положил руки на каменный парапет и рванул его на себя. Естественно, камень не поддался, но Гиттенс немного разрядился.

— Ни одна на свете загадка не имеет чистенького решения, — сказал он. — Реальный мир неряшливый и сумбурный. Практически ничего не совершается как в книжке. Любое событие люди запутывают, усложняют самым неожиданным образом. Там, где человек, по всем законам разума, должен пройти прямо, он сто раз вильнет вправо и влево. Зачем, почему, какого хрена? А так — вильнулось, и баста. И ты хоть сто лет ищи объяснение, а не найдешь, потому как его не существует вовсе! Душа — такие потемки, что даже сам человек ее толком не знает. А уж со стороны разгадать чужие действия можно только в самых грубых деталях. Сколько ни ломай голову, сколько ни собери улик, все равно чуть-чуть загадки останется. Люди — тайна за семью печатями. Мир — тайна за семью печатями. Мы не можем знать все. Мы знаем только чуточку. И больше нам знать не дано. Только в твоих исторических книжках все все знают и все идет гладко как по нотам. Живая жизнь — она другая. Она неряшливая дура. И в ее жилище ни одна вещь не лежит на своем месте. Вселенная, быть может, прекрасно организованное место, но тот кусок Вселенной, где живет человек, — там черт ногу сломит!

Я молчал, потрясенный его внезапным красноречием.

А ведь Гиттенс и впрямь идеальный полицейский для Мишн-Флэтс. Потому что из всех сумасшедших мест на планете Мишн-Флэтс едва ли не самое сумасшедшее. А Гиттенс как раз и есть марафонский бегун по пересеченной местности. На стадионе с его аккуратными дорожками ему бежать скучно. Они созданы друг для друга — Гиттенс и Мишн-Флэтс.

Если законы не срабатывают, Гиттенс их слегка подогнет под себя. Нельзя же в кривом мире использовать прямые линейки! И это даже хорошо. Без таких Гиттенсов юридическая система в Мишн-Флэтс вообще сдохнет.

Поскольку Гиттенс обставил себя теоретическими оправданиями, к нему сложнее подступиться. То ли дело Фрэнни Бойл! Мой дешевый блеф сразу его расколол. С Гиттенсом я тоже блефовал, но тут я не на того напал. Гиттенс не колется. И даже не потому, что его сложно расколоть. Его практически невозможно расколоть. Ибо у него свои представления о добре и зле. Само понятие вины для него извращено. Он не может проговориться, потому что не чувствует за собой вины.

Я мыслил сумбурно, Однако понимал, что именно в этот момент мне всего понятнее характер Гиттенса.

Мы долго молчали.

Потом Гиттенс спросил:

— Ну и что ты намерен делать… со всеми своими теориями по поводу Траделла?

— Ума не приложу. Кто стрелял в Траделла — я так и не разобрался. Возможно, все-таки Брекстон. А про остальное… не знаю, что и думать. Грязные игры. Но виноват ли кто и в чем — не знаю.

Гиттенс разодрал гарантийное письмо Данцигера и бросил обрывки в воду — туда, где рос камыш. Меня это действие возмутило. Но когда Гиттенс снова заговорил, мне показалось, что он поступил правильно — и мне на благо. Некоторые вещи должны остаться тайной. Закон всеобщего неизбывного бардака требует именно этого.

— Ты вот что, — сказал Гиттенс, — ты осторожнее будь. Есть много людей, которые очень не хотят, чтобы это дело опять всплыло. Много важных персон, которые в этом совсем не заинтересованы.

— Меня уже предупреждали. И не раз. Но остановиться не в моих силах.

— Тут ты не прав, Бен. Умение вовремя остановиться — одно из главных профессиональных качеств хорошего полицейского. Во время следствия нам совсем не обязательно ответить на все возникшие вопросы, проследить до конца каждую ниточку. На это просто нет времени. Наша работа — побыстрее решить в общем и целом одно дело. И тут же браться за следующее. Время не ждет. Поэтому в какой-то момент ты должен сказать себе: хватит, достаточно, сбрасываю в архив. И двигаться дальше.

51

Разумеется, Гиттенс был прав: никакая тайна не раскрывает себя до конца.

А уж что касается убийства, то оно всегда окружено сотней мелких неразрешимых вопросов:

что жертва делала в данном месте в данное время?

почему она не закричала (или почему закричала)?

почему убийца выронил орудие преступления и не поднял его?

почему убийца не сразу скрылся с места преступления?

И так далее, и так далее.

Можно часами, днями и неделями безрезультатно ломать голову над второстепенными загадками.

Убийство из-за случайных, необъяснимых деталей и в силу отсутствия свидетелей дает обильную пищу для догадок. Большинство этих неясностей не имеет решающего значения, и опытный следователь рано или поздно научается игнорировать попутные загадки как несущественные мелочи. Дело считается раскрытым, когда ясно главное — кто убил. А все остальное — шелуха, досужее любопытство.

В жизни не происходят эффектные сцены в гостиной а-ля Агата Кристи, где умный-преумный инспектор, усердно поработав серыми клеточками, рисует пораженным слушателям безошибочную картину убийства во всех подробностях.

Гиттенс прав: мир намного запутаннее, чем кажется нам — книжным идеалистам и романтикам.

Словом, моя беседа с Гиттенсом побудила меня к определенного рода смирению. Если остаются неясности, значит, быть по тому!

Я случайно узнал, что в последние дни перед своей гибелью Арчи Траделл нервничал в связи с какой-то проблемой. Но вполне возможно, что я так никогда и не узнаю, что за проблема мучила его в последние дни жизни. Больше того, очень даже вероятно, что это пустяк и мне и не нужно знать ответ!

То же самое можно сказать о Фрэнке Фазуло и о том давнем изнасиловании-убийстве полицейского в пабе: а на фига оно тебе — знать, что там случилось? Был Рауль или не было Рауля, какая разница? И вся эта головоломка с квартирой за красной дверью и убийством Траделла, и загадка, какого дьявола убийца ворочал труп Данцигера, — все эти «почему» да «как», возможно, останутся без ответа. Бог с ними, с малозначительными подробностями. Убийство Данцигера в общем и целом разъяснено. Все улики, несомненно, указывают на Харолда Брекстона. Все! А остальное — шум за сценой, болезненный зуд в мозгах, слухи и домыслы — чушь и гниль. Так что давай, Бен, согласись с версией — и угомонись.

Но одна загадочка застряла у меня в мозгах, и никакая самотерапия не могла изгнать ее из моей головы. Оставался один свидетель, который до сих пор, так сказать, не отмылся от грязи. А именно — Фрэнни Бойл.

Расставшись с Гиттенсом, я поспешил в центр города — найти Фрэнни Бойла и дожать его.

Я припарковал машину на Юнион-стрит и дальше пошел пешком мимо статуи Сэмюэла Адамса через огромную голую площадь перед мэрией.

Она называется Сити-холл-плаза, но испанцы, насколько я знаю, плазой называют уютную площадь, которая соответствует «человеческому масштабу». А эта плаза перед мэрией была размером с три-четыре футбольных поля. Пустыня, выложенная красным кирпичом. Невольно чувствуешь себя клопом, который норовит побыстрее переползти с одного края простыни на другой, пока не заметила карающая рука.

В тот момент я не знал, насколько уместно это сравнение с озабоченным клопом и карающей рукой! Я просто ускорил шаг, чтобы побыстрее миновать эту дурацкую площадь.

И вдруг рядом с моими ногами брызнули в разные стороны осколки кирпича.

Я оторопел и остановился. Я был в центре площади, так далеко от всех зданий, что с неба ничего свалиться не могло. И опять же потому, что я был в центре огромной площади, добросить до меня камень тоже никто не мог. Какой Геркулес швырнет камень на пятьдесят метров?!

Пока я гадал, что бы это все значило, кто-то невидимый больно ударил меня по левой руке выше локтя. Как молотом. Руку мотнуло в сторону груди. Я не верил своим глазам: на куртке зияла дыра, из которой лилась кровь. Боли сперва почти не было, только странное ноющее чувство в бицепсе. Даже показалось, что боль я машинально сочинил — просто глядя на дыру в куртке и кровь.

Я был настолько не готов к такому повороту, что лишь третья пуля, которая опять угодила в мостовую и раскрошила кирпич, только эта, третья пуля образумила меня.

Позабыв думать, я бросился бежать к зданию мэрии, виляя из стороны в сторону и нелепо пригибаясь.

Я сгоряча помчался в сторону Кэмбридж-стрит, хотя единственным ближайшим укрытием на этой лысой площади был вход в подземку — небольшой бетонный бункер. Поэтому я круто развернулся и побежал обратно, в сторону стрелка.

У входа в подземку было довольно оживленно — конец рабочего дня, труженики окрестных офисов направлялись домой. Некоторые прохожие с удивлением наблюдали за происходящим. Поскольку выстрелы были практически беззвучными, то мое поведение — безумный петляющий бег в полусогнутом состоянии! — вызывало спокойное любопытство.

Но тут, за несколько метров от входа в подземку, я вдруг выхватил из кобуры пистолет. Дурацкий, нелепый жест! В кого я, собственно, намеревался стрелять? Я ведь не видел стрелка, да и устраивать перестрелку в такой толпе было бы чистым негодяйством!

Однако мой пистолет превратил спокойное любопытство прохожих в панику.

Визг, крики, кто-то падает на асфальт.

Мне некогда было вытаскивать бляху полицейского. Я даже не стал кричать: полиция! Я просто забежал за стену и остановился перевести дыхание.

Молодой парень в нескольких шагах от меня испуганно пятился вниз по лестнице — по стенке, по стенке.

— Все в порядке, — сказал я. — Я полицейский.

— Вызвать полицию?

— Нет, спасибо, не надо.

Я лихорадочно соображал. Кто же мог стрелять в меня? Брекстон? Кто-то из его банды? Гиттенс? Ведь я только что оскорбил его расспросами о деле Траделла. Но оба предположения казались абсурдными. Брекстон доверился мне и видел во мне союзника. А Гиттенс вроде бы остался в Мишн-Флэтс, а не шел за мной.

Поскольку никакого разумного объяснения я не находил, меня охватила паника. Трудно защищаться, когда понятия не имеешь, кто твой враг.

Я спустился по лестнице, так и не вложив пистолет в кобуру, и, рассеянно помахивая оружием, сказал, обращаясь к продавцу билетов в кабинке:

— Один, пожалуйста.

Он положил передо мной билетик.

Я сунул пистолет в кобуру, порылся в кармане.

— Дьявол, у меня с собой недостаточно денег!

— Все в порядке, — торопливо сказал продавец билетов, — проходи так, приятель.

52

Пока я добирался до отдела спецрасследований, боль почти полностью прошла. Только дыра на куртке и запекшаяся кровь напоминали о недавнем событии.

Видок у меня, наверное, был не лучший, потому что Кэролайн, увидев меня, побледнела и вскочила.

— Что случилось, Бен?

— Похоже, в меня стреляли.

— Похоже?

Она принесла бинты и спирт из аптечки и перевязала мне рану, которая оказалась незначительной царапиной — пуля разорвала кожу, не задев тканей.

Тем не менее Кэролайн хлопотала вокруг меня с совершенно серьезным видом.

В какой-то момент я не удержался и поцеловал ее.

Конечно, с ней сложно. Она трудно сходится с людьми, мало кому доверяет. Но уж если она кому поверит — тот счастливчик. На него прольется вся ее доброта.

Похоже, в меня надо почаще стрелять. После этого я становлюсь сентиментальным и покладистым.

Кэролайн дала мне полицейскую куртку, чтобы я не бегал по городу в своей, окровавленной, затем потянулась к телефону.

— Ты кому хочешь звонить? — спросил я.

— В полицию. Ведь в тебя стреляли!

— Не надо.

— Шериф Трумэн, не ломай комедию! О таком следует докладывать!

— Ничего подобного.

Я решительно отнял у нее трубку.

— Все это так непонятно, — сказала Кэролайн. — Кому взбрело в голову стрелять в тебя?

— Не знаю. Может, вид у меня слишком провинциальный; таких в Бостоне не любят и заваливают прямо на улицах.

— Нормальный у тебя вид. Хватит прибедняться.

Я не знал, как это воспринимать: как комплимент или как упрек в закомплексованности?

— Кому-то не нравится, что я копаюсь в деле Траделла, другого объяснения быть не может. Кому еще я мог перебежать дорогу? Фрэнни здесь, в офисе? Мне надо с ним побеседовать по душам. Его одного я пока не раскрутил на откровенность. А пора. Он, собака, лгал мне с самого начала!

— Он тут, в офисе.

Я встал.

— Погоди!

Кэролайн опять потянулась к телефону.

— Я сказал: никакой полиции!

— Я звоню отцу.

— А, другое дело. Он мне в нынешней ситуации очень нужен.

— Бен, можно я тебе кое-что посоветую? Как Фрэнни отреагирует на твой наезд — предсказать трудно. Поэтому лучше позвони Керту. Если ты придешь не один, а с Кертом, Фрэнни будет как шелковый.

— Ох уж этот Керт! Тебе не кажется, что он чересчур крутой — до идиотизма?

— Конечно, он слегка дубоват. Но, Бен, если есть на свете полицейский, которому ты можешь безоглядно доверять, — это Керт!

53

Казалось, Фрэнни нас поджидал. За несколько часов после нашей последней встречи он заметно изменился, выглядел замученным и подавленным, без следа прежнего бодрячества и агрессивности. Не знай я его, подумал бы, что все это время он проплакал, запершись в своем кабинете. Однако на самом деле он скорее всего просто продолжал пить — глушил тоску-печаль.

Когда мы возникли в дверях, Фрэнни лишь поднял на нас глаза и не двинулся с места. Мы пришли целой делегацией: Кэролайн, Джон Келли, Керт и я.

— Ага, вся шайка здесь. — Фрэнни взял стоявшую перед ним бутылку пива и сделал большой глоток. — Вы уж, ребята, меня не выдавайте. Бутылочка пива на рабочем месте — не большой грех.

Он помолчал, глядя, как мы рассаживаемся.

— Да-а, быстро вы работаете…

— Фрэнни, — спросил я не без торжественности, — ты хочешь вызвать своего адвоката?

— Опять ты про адвоката… Нет, зануда, мне адвокат до одного места…

На рабочем столе Фрэнни стояла большая фотография, которую я видел в офисе Данцигера. Групповой снимок сотрудников отдела спецрасследований: Боб Данцигер, Фрэнни Бойл, детектив Арчи Траделл, Хулио Вега, Мартин Гиттенс и десяток других молодых парней. Все счастливые, одна семья… Троих больше нет.

— Фрэнни, — сказал я, — Боб Данцигер просил тебя о помощи. Ведь вы с Хулио Вегой были последними свидетелями по тому старому делу. А Данцигер планировал найти наконец истинного убийцу Траделла.

Молчание.

— Он просил тебя о помощи? А может, даже хотел официально вызвать тебя в суд для дачи показаний?

— Мне не нужна была повестка, чтобы рассказать правду, — начал Фрэнни. — Данцигер стал давить — дескать, ты обязан ради памяти покойного Арчи и все такое… Не понимал, дурак, какую снежную лавину он вызывает, во что лезет. Ну, я ему все и выложил. — Фрэнни помолчал. Создавалось впечатление, что он трезвеет на глазах. По крайней мере его речь становилась более связной. — Видать, и я кончу так же — с пулей в башке. Все равно лучше, чем моя нынешняя жизнь!

Я хочу теперь особо отметить, что Фрэнни Бойл, согласно рассказам Кэролайн, некогда был самым красноречивым, самым харизматическим прокурором в Бостоне — гроза всех преступников и адвокатов.

Правда, он не всегда обращал внимание на юридические тонкости и мог ляпнуть в ораторском запале такое, что давало защите возможность подать апелляцию и добиться нового слушания. Его даже прозвали «мешок апелляционных поводов». Поэтому городской прокурор приказал на процессы по тяжким уголовным преступлениям сажать рядом с Фрэнни Бойлом — в качестве своего рода няньки — специалиста по апелляционному праву. Стоило Фрэнни ради красного словца нарушить тот или иной пункт законодательства, как его коллега вскакивал и брал его слова обратно — просил не заносить их в протокол. Это выглядело достаточно комично и не всем судьям нравилось, но — работало.

Если, как принято, прокурорский талант оценивать по количеству выигранных дел, то тут Фрэнни Бойл не знал себе равных.

Со временем непобедимость стала предметом его гордости, и у него развилось болезненное желание побеждать всегда.

Так для боксера, который все свои бои побеждал нокаутом, с какого-то момента победить просто по очкам или разочек проиграть становится немыслимым позором.

Разумеется, в своем рвении Фрэнни Бойл засудил немало невинных людей — практически из интереса. Если подсудимый явно не виновен, это не повод согласиться с оправданием, а просто более сложный случай, который требует удвоенной работы.

Годы депрессии и пьянства положили конец блестящей карьере. Но теперь, когда Фрэнни Бойл начал рассказывать, я мог убедиться, что его художественный талант не пропал. Великолепный рассказчик, он умел вжиться в других людей и домыслить то, чего не видел и не слышал. Однако то, что замечательно для писателя или для светского льва, далеко не всегда хорошо в суде, перед присяжными, где фантазия даже в мелких деталях должна караться как юридическая безграмотность.

Конечно, я не запомнил его рассказ дословно. Передаю в общем и целом. История правдива, хотя многие подробности Фрэнни Бойл явно придумал для закругленности повествования.

* * *

Двадцатое марта 1977 года. Четыре утра.

Фрэнк Фазуло не хотел умирать, цеплялся за жизнь до последнего.

Левым локтем он обнял двутавровую балку и прижался к ней так, что ребра ныли. Здесь, на нижнем уровне Тобин-бриджа — моста через Мистик-Ривер, — ветер был почти штормовой силы, и мороз чувствовался вдвойне. Проклятый ветер норовил смахнуть Фрэнка как муху с жердочки. Да только Фазуло, к сожалению, не муха — летать не умеет.

Фазуло мороза не чувствовал, но держаться голыми руками за металлические балки было невозможно. Руки хоть и не примерзали, однако немели за считанные секунды.

Дело было дерьмо. Прыгать вниз — никакой охоты. А вернуться — хрен теперь вернешься! Обратного пути нету. Чтоб вам всем в аду гореть, копам сраным!

— Я не могу! — заорал Фазуло. — Я не могу, так вашу перетак!

— Тебе выбирать, Фрэнки, — донеслось в ответ.

Сволочь, стоит в безопасном месте и бухтит: «Тебе выбирать, Фрэнки!» Ты бы мне раньше попался, я в тебе говорилку свинцом залил!

Ноги Фазуло дрожали, вот-вот подломятся. Все мускулы ныли от напряжения.

— Я слезаю! — заорал он. Хотя вряд ли у него хватило бы сил вернуться — если бы ему вдруг позволили вернуться.

— Твой выбор, Фрэнки.

— Ничего ты мне не сделаешь!

Молчание.

— Я возвращаюсь!

— Фрэнки, это не по правилам. Я тебе дал поблажку. Я человек не злой. Я тебя не заставил на прощание сосать мой член. Я даю тебе выбор, а ты ругаешься.

— Гнида!

— Тот полицейский был не просто коп. Он был моим другом. А ведь ты даже имени его не знаешь. Ты знаешь, как звали моего друга, которого ты убил?

— Н-нет!

— Как же ты суешь свой член в рот незнакомым людям? Нехорошо, Фрэнки. За это наказывают!

Фазуло отвел взгляд от дула направленного на него пистолета и покосился вниз. Может, и не так оно страшно? Говорят, с тех пор как протянули этот мост, с него сиганул в воду не один десяток людей. Лететь далеко. Можно о многом подумать. И еще немножко пожить.

— Давай, Фрэнки, смело вперед! Мы умаялись ждать. Ночь не резиновая. Пора, дружок, не валандайся до рассвета!

— Я не могу!

— Раньше надо было говорить «не могу». За жизнь столько наворотил, что теперь пора расплачиваться.

— Я не могу!

— Ну так возвращайся.

— Застрелишь, гад!

— Застрелю.

— Это несправедливо!

— Несправедливо!.. Ты такие слова своей глоткой не пачкай! Давай побыстрее выбирай. А не то мое терпение лопнет.

Локоть затек. Фазуло заворочался, пытаясь переменить положение. Сперва одна нога сорвалась, потом другая. Он вцепился в балку руками, судорожно ища опору ногам. Но пальцы рук уже безнадежно онемели… Прежде чем он успел что-либо понять, он уже…

летел…

летел…

и все было не так уж плохо…

не так уж страшно…

пока он вдруг не понял, что он не летит…

он падает…

падает…

Прощай жизнь, старая сука!

А наверху Мартин Гиттенс даже не досмотрел, как тело ударится о воду, которая при этой скорости будет как бетон. Мартин Гиттенс отвернулся и зашагал прочь, на ходу засовывая пистолет в кобуру.

Только его круглолицый напарник Арчи Траделл видел весь спектакль до конца, до всплеска — там, далеко внизу, в черной пропасти. До последнего мгновения он чего-то ждал, словно ветер мог чудом вознести Фазуло обратно на мост. А потом Арчи опять чего-то ждал — что вода разомкнется и выплюнет Фазуло живым и невредимым.

— Пошли, нечего больше таращиться, — сказал Мартин Гиттенс. — Все кончено.

— Керт, вы успеваете? — спросил Фрэнни Бойл.

Керт кивнул, торопливо что-то строча в записной книжке. Жаль, что со мной нет диктофона.

— Если не успеваете, — сказал Фрэнни Бойл, — я могу повторить. Или дополнить.

— Нет-нет, продолжайте.

— Мне бы не хотелось, чтоб вы что-либо упустили. Записывайте! Все, кому я эту историю рассказываю, имеют особенность отбрасывать коньки до начала слушаний в суде.

Он осклабился, довольный своей шуткой. Ему было приятно думать, что все зрители того страшного спектакля, который он сейчас разыгрывает, должны рано или поздно погибнуть. Это тешило его душу, склонную к театральным эффектам.

Десять лет. Десять долгих лет потребовалось, чтобы события той ночи по-настоящему настигли Арчи Траделла. До этого его мысли время от времени возвращались к гибели Фазуло, его воображение рисовало картину: черная фигура жмется к двутавровой балке, потом соскальзывает, несется вниз, к воде… И это «я не могу!» — оно стоит в ушах!

Вместо того чтобы со временем стереться, воспоминания становились острее и болезненнее. И через десять лет стали навязчивым кошмаром — сначала ночным, потом и дневным. Возможно, нервы Траделла расшатались и в нем произошли какие-то психологические перемены; так или иначе, убийство Фазуло приобрело для него нестерпимую свежесть, невыносимую актуальность.

Десять лет совесть мучила его глухим ворчанием — и вдруг перешла на крик!

В конце концов Траделл дошел до такой истерики, что решил переговорить с Гиттенсом.

Тот был неприятно поражен: Траделл неожиданно, спустя столько лет, возвращается к давно позабытому эпизоду!.. Гиттенс сказал все положенные в этом случае слова: дескать, Фазуло того заслужил, вспомни, что он сделал с полицейским! Изнасилование и убийство. Из-за какой-нибудь юридической тонкости негодяй мог получить пожизненное или вовсе остаться безнаказанным! Сам Мартин Гиттенс ни разу не вспомнил про тот случай на мосту, ничто не тревожило его сон. Сделано дело, и правильное дело, чего ж тут вспоминать да думать!.. Тем более у Траделла теперь новая интересная работа — считай, теперь на передовой оказался: в Мишн-Флэтс, отдел по борьбе с наркотиками!

Однако слова Гиттенса Траделла не успокоили. Он как-то незаметно миновал тот момент, когда что-либо могло его успокоить.

Начался новый кошмар: если раньше из-за нехороших воспоминаний он не мог проезжать только по тому памятному мосту (всегда делал пятикилометровый крюк, лишь бы избежать проклятого моста!), то теперь все мосты стали для него непреодолимым препятствием. Он уже не мог себя контролировать. Перед любым мостом у него начиналась паника, прошибал пот, ноги-руки отнимались. Он достал книжку по психологии и узнал название своей болезни — гефирофобия, боязнь мостов. Встречается реже, чем патологическая боязнь высоты, хотя достаточно часто. Возникает зачастую внезапно, в зрелом возрасте, без всякого видимого повода. А в случае с Траделлом повод был очевиден. Но все равно непонятно, что в его мозгу «клацнуло», отчего давние угрызения совести вылились именно в эту форму заболевания. У других — депрессия, суицидальные мысли, а у него — комичная мостобоязнь.

Однако и депрессия не заставила себя долго ждать. Она сочеталась с ночными кошмарами. Неделями и месяцами Траделл боролся с наваждением — без особого успеха. Ему вдруг стало ясно — я убийца. То, что мы сделали, — убийство. Не возмездие, а то, за что мы других сажаем, — убийство. Преднамеренное. Убийство первой степени. Которое карается смертной казнью или пожизненным заключением.

Вконец измотанный, Траделл за две недели до рейда на злополучную квартиру явился к Фрэнни Бойлу за советом. Тот точно помнил дату: третье августа 1987 года, понедельник.

Предварительно Траделл известил Гиттенса о своем решении. Детектив принял известие молча. Все, что можно было сказать по данному поводу, он уже сказал.

— Мы убили его, — заявил Траделл. — Мы с тобой убийцы!

— Брось, Арчи! Что за бред!

— Знаешь, я подростком был церковным служкой… Кто кого оставил? Бог меня? Или я — Бога?

— Арчи, ты уже не подросток. И в церковь, думаю, тебе дороги нынче нет.

— Вот именно! Кому я в церкви нужен — убийца!

— Фазуло мог получить пожизненное, а при ловком адвокате — лет пятнадцать. И что бы это был за цирк: сегодня Фазуло отсидел бы десять лет и через пять лет вышел бы на свободу. Как тебе это нравится? Мой друг в земле лежит, а Фазуло жизни будет радоваться и доживет до ста лет?

— Я спрошу Фрэнни, что мне делать.

— Не совершай подобной глупой ошибки!

— Плевать мне на все!

— Это ты сейчас так говоришь. Потом тебе станет очень даже не плевать! Ты чего от Фрэнни ждешь? Думаешь, поболтаете вы по душам, и ты уйдешь от него обновленный и очищенный? Голубчик, прокурор не священник. Он исповеди обязан протоколировать. Если кто-то признался ему в убийстве, он не может сказать: раз ты раскаиваешься — ступай с Богом. Он обязан открыть дело об убийстве. Работа у него такая. Ничего личного. Он нас обоих к суду притянет.

— Мне плевать. Будь что будет.

— Арчи, ты хочешь стать в глазах всего мира осужденным убийцей?

— Много не дадут. «В пылу страсти» и все такое.

— Арчи, откуда такая наивность, ты словно и не в полиции служишь! Эндрю Лауэри не купится на твое «в пылу страсти». Присяжные тоже не найдут смягчающих обстоятельств. Мы с тобой неделю ждали — какое тут, к чертовой матери, сгоряча?! Хладнокровно спланированное и хладнокровно совершенное убийство. Пожизненное без права апелляции. В лучшем случае. Если ты про меня не думаешь — ладно. Однако у тебя жена, двое детей. Каково тебе сесть на всю жизнь в Уолпол?

Траделл молчал.

— Давай, приятель, соберись. Хватит киснуть и нести чепуху. Мы никого не убивали. Мы поквитались за убитого товарища. Это совсем другое.

И тут Траделл сказал роковые слова — если прежние слова не считать таковыми.

— Я никого не убивал.

Гиттенс молча уставился на него.

— Я просто стоял рядом, — продолжил Траделл. — Ты был с пистолетом. Я свой даже не вынимал.

Гиттенс долго хранил молчание.

— Значит, вот как ты все поворачиваешь…

— Да, — кивнул Траделл, — я был там, но я не убивал!

— Арчи, не надо. Так говорить со мной — нехорошо. Мы с тобой друзья. Мы с тобой оба в равной степени замешаны в этом деле. Нам следует поддерживать друг друга, а не топить.

Теперь замолчал Траделл.

— Арчи, обещай мне ни с кем об этом не говорить. Дай мне слово. А я обещаю тебе еще раз надо всем подумать. Даешь слово пока держать язык за зубами?

— Да. Но помни, век молчать я не намерен. Ты что-то решай. Я дальше так жить не могу. Жить во лжи — это не по мне.

— Ладно, дружище, заметано. Я все хорошенько обмозгую, и мы с тобой еще раз серьезно поговорим.

* * *

— Но слова своего Траделл не сдержал? — спросил я. — Он все-таки пошел к тебе.

— Да, он ко мне приходил, — ответил Фрэнни Бойл.

— Ну и?..

— Рассказал все как на духу. Дескать, я убийца, что мне делать? Я как-то его успокоил, попросил время на раздумье. Он поставил меня в пренеприятное положение. Вот так, с кондачка, мне не хотелось начинать дело об убийстве, дело, где убийца — полицейский! Конечно, я сказал Арчи: молодец, правильно, что ко мне пришел. А про себя я думал: на хрена ты ко мне приперся, козел! Весь этот лепет «стоял рядом, пистолет даже не вынимал»… такие байки жене можно травить, а перед присяжными не пройдет. Убийство первой степени. Но мне-то каково? Друг пришел облегчить душу, а я его упеку пожизненно. Словом, я был в растерянности. Разумеется, конечное решение принимать не мне, а прокурору Эндрю Лауэри. Это он решит, предъявлять ли обвинение и кому — обоим или только Гиттенсу.

Фрэнни Бойл на несколько секунд забылся — казалось, он в задумчивости изучает давно знакомую картину на стене.

— Да, — наконец промолвил он, — я чувствовал, что окажусь в заднице при любом раскладе. Поэтому я взял тайм-аут, чтобы хорошенько пораскинуть мозгами.

* * *

Арчи Траделл участвовал в десятках рейдов. Когда работаешь в таких хлопотных районах, как Мишн-Флэтс, опасные аресты и обыски становятся рутиной. Типы вроде Харолда Брекстона стараются с полицией всерьез не воевать; когда на их лежбище нападают, они просто смываются, бросая оборудование, запас наркотиков, а порой и своих товарищей, и устраивают притон в другом месте. Война идет бесконечная, как с раковой опухолью — здесь вырезал, там выросло.

Но на сей раз Траделлу было не по себе. Он не то чтобы боялся, просто у него ни к чему теперь душа не лежала. И рейд против логова Харолда Брекстона был ему скучен и противен.

Ему было скучно и противно стоять и обливаться потом на жаркой лестничной площадке. Он даже не мог сообразить, от чего он потеет больше — от страха, или от жары, или от того, что полицейских на лестничной клетке набилось столько, что само их количество не успокаивает, а нагоняет ужас, раздувает опасность до пределов вселенских…

И мозг сверлила нынче обычная для него мысль: я — убийца. Я, убийца, потею здесь, чтобы арестовать, конечно, преступников, но, вполне вероятно, не убийц или еще не убийц. Я, убийца, жмусь у стенки, чтобы меня не застрелили. Я, убийца, беру таран, чтобы геройски ударить в красную дверь, начать штурм…

Нет, я не убийца. Гиттенс говорит, что мы не убийцы. А он хороший полицейский, уважаемый человек. Он всегда мне помогал. Поможет и сейчас. Это ведь Гиттенс дал нам с Вегой наводку — наводку, полученную от своего стукача по имени Рауль. С самого начала моей работы в отделе наркотиков Гиттенс опекал меня, подбрасывал то совет, то информацию. Зря я против него…

Стоп! — говорит себе Траделл. В такой ситуации надо отключить все мысли, иначе погибнешь! Сейчас должно думать только тело.

Траделл смотрит на дверь, потом на Вегу.

Вега отвечает взглядом. Ясно, что он хочет сказать: «Нынче таких дверей уже не делают! Слабо!»

Траделл спрашивает — опять только взглядом: пора?

Тишина полнейшая.

Вега присаживается у стены и кивает напарнику: давай!

Могучий Траделл решительно шагает к двери. На душной тесной площадке кошмарно жарко, градусов тридцать. Траделл весь взмок, его тенниску хоть выжимай. Пот струится по рыжей бороде во влажных завитках. Траделл широко улыбается — возможно, со страху. В руках у него полутораметровая стальная труба. В газетах потом напишут, что полицейские использовали таран. На самом деле это простодушная самоделка: залитый бетоном кусок водосточной трубы, к которому умельцы в полиции приделали ручки.

Вега растопыривает пятерню и начинает отсчет. Осталось четыре пальца. Три. Два. Один. Начали!

Траделл что было мочи ударяет «тараном» в дверь.

Лестничная клетка отзывается сочным гулом.

Дверь не шелохнулась.

Траделл быстро отступает назад, замахивается как следует — и ударяет еще раз.

Дверь тряхнуло. Но устояла, подлая!

Полицейские нервно переминаются с ноги на ногу — с каждой потерянной секундой напряжение растет. Всем становится все больше и больше не по себе.

— Давай, громила, не робей! — кричит Вега Траделлу.

Третий удар. Снова мрачный гул по всей лестничной клетке.

Четвертый удар. Но звук наконец-то другой. Крррах!

Есть пролом! И тут же, в почти слитном звучании, раздается выстрел.

Фонтан крови, розовый туман, брызги чего-то мягкого — и Траделл на полу, на спине, половины черепа как не бывало.

Внутри квартиры, за красной дверью, стоит Мартин Гиттенс с «моссбергом-500» в руке. Дуло в нескольких дюймах от дверного полотна.

На руках Гиттенса белые хлопчатобумажные перчатки — чтобы не оставить своих «пальчиков» и не стереть заранее нанесенные на пистолет отпечатки Харолда Брекстона. Сам пистолет конфискован у Брекстона девятью месяцами раньше. Конфискован Гиттенсом, и неофициально.

Гиттенс помнит, что Арчи Траделл исключительно высокого роста. Поэтому он целится очень высоко, чтобы попасть в голову.

Звуки на лестничной площадке подсказывают: второй выстрел не нужен. Все кончено. Можно бежать.

* * *

— Я прямо тогда заподозрил Гиттенса, — сказал Фрэнни Бойл. — У Гиттенса был мотив. И он появился на лестничной площадке подозрительно быстро — сразу после убийства Траделла. В суете никто не заметил, откуда он взялся. Словом, у меня уже тогда возникли определенные мысли. Но поскольку все сразу стало указывать на Харолда Брекстона, я своими подозрениями ни с кем делиться не стал. Да и сам потихоньку уверил себя, что убийца Траделла — Брекстон. Но теперь, после гибели Веги, я точно знаю — это Гиттенс убил Траделла. Я уверен на все сто.

— А Рауль? Кто такой Рауль?

Бойл досадливо пожал плечами:

— Дался вам этот Рауль! Был, не был — не суть важно. Я полагаю, не было никакого Рауля. Сам Гиттенс был Раулем. Какая разница? Главное — информация появлялась. Главное — стрелял Гиттенс. А Раулем мог быть и Брекстон. Иначе как объяснить, что Брекстону годами сходило с рук буквально все? Значит, он кого-то продавал Гиттенсу, а Гиттенс его защищал, предупреждал, опекал.

— Но ведь ты, Фрэнни, — сказал я, — в суде под присягой заявил, что вся история про Рауля — чистейшая правда!

— Шериф Трумэн, я судейский крючок. Что мой свидетель мне сказал, на том я и стоял. Когда все случилось, меня ж там не было!

— Свинство! — взорвался Келли. — Гиттенс лгал. Вы ему подыгрывали. Прекрасно понимали, что дело нечисто, а покрывали его. Нет чтобы до правды докопаться — голову в песок. Дескать, я судейский крючок, меня там не было!

Фрэнни Бойл потупил глаза. Возражать было нечего.

— Если хотите, — промолвил он, — все это могу повторить под присягой. Я и Данцигеру так сказал — готов все повторить в суде.

Керт встал и повернулся к Кэролайн.

— Арестовать Гиттенса?

Кэролайн помотала головой — нет.

— У нас три убийства, — сказала она. — И ни одной серьезной улики. Траделл мертв и о той ночи на мосту, когда был убит Фазуло, рассказать не может. Вега повешен и уже ничего не расскажет про ночь, когда был убит Траделл. И наконец, нет свидетеля того, как был застрелен Данцигер. Три убийства, ноль свидетелей. Да, детектив Гиттенс умеет уничтожать следы!

— Есть у нас свидетель, — сказал я. — Харолд Брекстон.

54

Челси, Массачусетс — совсем рядом с Бостоном и тем не менее вне юрисдикции бостонской полиции. Время — 6.34.

Мы ждали его на безлюдной площадке для парковки. За нашей спиной парил в ста футах над водой Тобин-бридж.

Дик Жину накануне вечером прикатил на «бронко» из Версаля. Я вызвал его для поддержки. Вместе с Келли мы составляли более или менее внушительную группу.

Было холодно. Жину время от времени топал ногами — грелся. Его традиционная униформа версальского полицейского смотрелась особенно нелепо здесь, в виду Бостона.

Келли, как всегда, стоял с отрешенным видом — спокоен и вместе с тем начеку.

Я чувствовал на своем лице нервную улыбку. Брекстон запаздывал.

Жину стал фальшиво напевать что-то глупое про любовь.

— Дик!

Он не обратил внимания.

— Пусть себе поет, — сказал Келли. — Все равно делать нечего.

Через полминуты Келли присоединился к Дику. Они на пару горланили песню про четыре листика клевера, на которых так хорошо гадать.

— Давай с нами! — крикнул мне Келли.

Я прокашлялся и тоже запел.

Только мы закончили одну песню и начали выбирать следующую, как появился черный «мерседес» Бека.

Когда машина остановилась метрах в десяти от нас, из нее вышли Бек и Брекстон.

Я хотел было двинуться к ним, но Келли меня остановил.

— Тебе негоже, — напомнил он мне. — Ты тут старший офицер. Позволь мне.

Келли подошел к Брекстону, поздоровался и скороговоркой произнес:

— Харолд Брекстон, я арестовываю вас по обвинению в убийстве Роберта Данцигера. Вы имеете право молчать. Вы имеете право на присутствие адвоката во время допросов. Вы имеете право…

Брекстон стоял молча, с мрачным равнодушным видом. Руки он протянул вперед — для наручников. Всем своим видом он показывал: я подчиняюсь, но не покоряюсь! Я сам себе хозяин — так было, так есть и так будет во веки веков!

Келли хотел сковать руки Брекстона за спиной, однако Бек поспешно вмешался:

— Шериф Трумэн, есть ли смысл в том, что мой клиент всю дорогу до Мэна проедет с руками за спиной? Он сдается добровольно. Путь долгий. Зачем понапрасну мучить человека?

Брекстон потупился. Он лично не желал ни о чем просить.

Я кивнул — не будем мучить человека.

Келли усадил Брекстона на заднем сиденье «бронко».

Многие полицейские в Бостоне мечтали арестовать Брекстона. Звездный час… Но я не ощущал радости. Слишком сложно все выходило. Слишком запутанно.

— Документы о нашем соглашении будут готовы к завтрашнему дню, — сказал я Беку.

Я в последний раз взглянул на Тобин-бридж. Двадцать лет назад двое полицейских принудили Фрэнка Фазуло спрыгнуть с этого моста. Неприглядная стальная конструкция. Здесь город в неприкрашенном виде. Здесь видно его внутреннее уродство. Или могучий стальной хребет. Можно думать и так, и так. В зависимости от настроения.

— Дело сделано, — сказал я Келли и Дику — и себе самому. — Поехали домой!

55

Меня не было в Версале всего лишь семнадцать дней. Но казалось, прошел не один месяц.

И все-таки было ощущение конца пути — «вот я и дома!». И приятное, обостренное восприятие родного гнезда, словно ты чужой и видишь все впервые. Замечаешь детали, которые обычно ускользают в текучке будней. Как после разлуки с любимой женой — «ах, какая она у меня красивая!».

Золотая осень закончилась, последние туристы исчезли из наших лесов. Вот-вот наступит зима, с настоящими холодами…

На Сентрал-стрит, нашей лучшей и единственной парадной улице, Джимми Лоунс и Фил Ламфье стояли у входа в «Сову» и курили, поглядывая на небо. Джимми помахал мне двумя пальцами с зажатой между ними сигаретой. Пройдет совсем немного времени, и весь город, еще до ужина, узнает от него, что шериф Трумэн вернулся с чернокожим арестованным. Этот местный «телеграф» мне на руку: могу не тратить время на объяснения — все и так уже в курсе.

В участке мы заперли Брекстона в «клетку». Хоть я нисколько не верю в его вину, формальности есть формальности. Обвиняемый должен находиться за решеткой.

Я поблагодарил Дика Жину за труды в мое отсутствие и отпустил домой.

Келли спросил меня:

— Хочешь, я останусь на первое дежурство?

— Спасибо, мистер Келли, — сказал я. — Я сам теперь справлюсь. Ступайте домой.

— Домой?

— Вы уже не на службе, — улыбнулся я. — Отдохните после бостонских треволнений. Остальное — дело бостонской полиции. Надеюсь, они арестуют Гиттенса. Или уже арестовали. А с Брекстоном мы тут сами справимся. Завтра утром его заберут в тюрьму — до суда. Так что идите спокойно домой.

Келли вздохнул.

— Ладно, пойду погляжу, на месте ли мой дом. — Он протянул мне свою деревянную дубинку. — На, дарю. Если этот буянить начнет, ты его разок приласкай моей палочкой-выручалочкой. Вмиг как шелковый станет.

— Спасибо, но взять не могу.

— Брось, шериф! Она тебе нужнее. Пора признать — я на пенсии.

— Ладно, если вы настаиваете. Большое спасибо.

Я уважительно взял дубинку и повторил: «Большущее спасибо!»

Я проводил Келли до его машины. На прощание он сказал:

— Жалко, что ты больше не учишься. Из тебя вышел бы отличный профессор.

— А кто сказал, что я больше никогда учиться не буду? — со смехом возразил я.

Когда я вернулся в участок, Брекстон посмотрел на меня с кривоватой усмешкой и произнес:

— Наконец-то мы с тобой один на один, шериф Трумэн. Наконец-то.

* * *

Ближе к вечеру надвинулась гроза. Дождь забарабанил по окнам полицейского участка.

В четыре часа я спросил Брекстона, что он хочет на ужин.

— Омара. Хорошего крупного омара.

— Ты не в рай попал, а в Мэн.

— Тогда бифштекс.

— Ладно, только местные бифштексы могут тебя разочаровать. Сандвичи и бургеры у нас приличные, все остальное — так себе.

Когда посыльный из «Совы» доставил заказ, я открыл камеру, поставил туда стул и сел рядом с Брекстоном. Он ужинал на своей койке, я поставил поднос себе на колени.

— Не боишься, что я удеру? — спросил Брекстон.

— Куда? До ближайшей цивилизации ехать и ехать! К тому же для тебя самое безопасное место как раз в нашей дыре.

— Может, и для тебя Версаль тоже самое безопасное место, — пробормотал Брекстон.

Этим совместным ужином я хотел показать Брекстону, что я ему доверяю и действительно не вижу в нем убийцу Данцигера.

— Ты сечешь, что Гиттенс может сюда заявиться? — сказал Брекстон.

— Секу.

— И что будешь делать?

— Пока не знаю.

— А пора бы знать. Я задницей чувствую — Гиттенс уже катит сюда!

— А ты бы что сделал на моем месте? — шутливо спросил я.

— Я бы своих ниггеров созвал, — серьезно ответил Брекстон.

— У меня твоей армии, к сожалению, нет.

— У тебя, собаченыш, есть братки-полицейские.

— Нельзя.

— Почему нельзя?

— Не все так просто. Даром что я шериф, братки-полицейские у меня не на побегушках.

— Тогда позови долговязого.

— Келли?

— Ну да, старика. Он крепкий малый.

— Обойдусь.

Брекстон кивнул. Мои мотивы в отношении Келли он, может, и не понимал, однако симпатии к нему не испытывал; он чувствовал в нем полицейского, который при помощи дубинки сокращает время допросов.

— Я про своих ребят серьезно говорил, — сказал Брекстон. — Если хочешь, они мигом прилетят. На душе будет спокойнее. И тебе, и мне.

— Спасибо, не надо.

Зазвонил телефон.

Было уже пять, на улице смеркалось. За окнами бушевала непогода. Еще не сняв трубку, я знал — это Мартин Гиттенс. Так оно и было.

— Надо поговорить, Бен, — сказал он.

— О чем? — сказал я. — Уже выписан ордер на ваш арест. Вы где сейчас?

— Расследую кое-что. И могу показать тебе результат.

— А именно?

— Полагаю, тебе будет интересно поглядеть. На него. Результат у меня с двумя ногами.

Я ничего не ответил. Гиттенс тоже некоторое время молчал. Наконец игра в молчанку ему наскучила, и он сказал — медленно, почти ласково:

— Сообразил, шериф Трумэн? Вот и замечательно. Все будет в порядке, Бен. Не надо только дергаться и глупости делать не надо. Не распускай нервы — и думай. Ты думать умеешь, Бен?

— Да, — произнес я упавшим голосом. Откашлялся, чтобы выиграть время, и затем добавил: — Думать я умею.

— Ну и славненько. Я за тобой уже давно наблюдаю. Вижу, ты способен нервишки контролировать. Это хорошо. А теперь опять думай: хочешь ты со мной поговорить как следует, или мне возвращаться по-быстрому в Бостон?

— Я готов с вами встретиться.

Брекстон в камере так и вскинулся:

— Не делай этого, собаченыш! Идиотская идея!

— Правильные слова, Бен, — сказал Гиттенс. — Думать ты умеешь — когда хочешь. Давай встретимся у озера, там хорошо беседуется.

— У озера?

— Ну да. Возле бунгало Данцигера. Тебя устраивает? Или будит дурные воспоминания?

— Нет, никаких дурных воспоминаний. Место подходящее.

— Замечательно. Нам с тобой теперь надо держаться друг за дружку. Мы с тобой одной закваски мужики.

— Нет, — сказал я, — тут вы ошибаетесь.

Гиттенс промолчал.

— Ты уж один приходи. Без хвостов.

* * *

К тому времени, когда я добрался до озера, гроза закончилась. В просветах между облаками сияла луна. Все кругом было залито чудным светом. Казалось, не небо отражается в озере, а озеро отражается в небе.

Гиттенса я увидел еще из машины. Он стоял на песке у самой кромки воды. В темной куртке и штанах цвета хаки.

Рядом с ним стоял мой отец.

Брекстон, сидевший рядом со мной, в последний раз попытался меня образумить:

— Ты уверен в том, что ты делаешь?

— У меня нет выбора. У Гиттенса мой отец.

— Ладно. Помни, в случае чего я тебя прикрою.

Меня эта мысль не слишком-то грела. Брекстон понял мое состояние и пожал плечами.

— Уж так сложилось, собаченыш.

Из машины мы вышли оба. Брекстон остался сзади, а я направился к Гиттенсу.

— Я же велел тебе одному прийти! — сказал Гиттенс.

— Еще вы велели мне думать.

Гиттенс усмехнулся:

— Ну ты прямо копия меня!

Отец выглядел — краше в гроб кладут. Его шатало. Под глазами темные круги. Волосы мокрые, в завитушках. Руки неловко сложены на животе.

Я повернулся к Гиттенсу.

— Сними с него наручники.

Гиттенс тут же подчинился. Отец стал молча массировать занемевшие руки.

— Отец, ты пьян?

Отец виновато потупил глаза.

Я сказал в бешенстве:

— Зачем вы его так?

— Нет, Бен. Я тут почти что ни при чем. Я его таким уже застал.

— Папа, что ты ему рассказал?

Отец молчал, не поднимая глаз от песка.

— Клод! — Я повысил голос. — Ты ему что-либо рассказывал?

Гиттенс вмешался.

— Конечно, он мне все выложил, — сказал он добродушным тоном.

— Я не вас спрашиваю! — рявкнул я. Схватив отца за грудки, я стал его трясти.

— Отец! Очнись, так твою растак! Что ты Гиттенсу наплел?

Гиттенс снова вмешался:

— Оставь ты его, бедолагу. И остынь. Я уже все знаю.

— Что вы имеете в виду, говоря «я уже все знаю»?

— Бен, брось комедию. Думай! У меня было огромное преимущество. Я с самого начала знал, что не я убил Данцигера. Поэтому ничто не мешало мне соображать.

У меня голова пошла кругом. Мне было трудно сосредоточиться.

На кроссовках Гиттенса и на отворотах его штанов налип мокрый песок. На куртке поблескивали капли воды — и падали, когда он двигался.

Гиттенс торопливо произнес:

— Э-э! Без паники, Бен. Не дергайся. Все в порядке, все путем.

Быстрым движением он распахнул куртку и выхватил из кобуры револьвер.

— Все в порядке, все путем, — повторил он, наставив на меня дуло. — Бен, два шага назад, пожалуйста.

— Эй! — раздалось за моей спиной.

Я повернулся.

Брекстон целился из пистолета в Гиттенса.

Гиттенс секунду-другую колебался, потом медленно снял палец с пускового крючка, повернул револьвер дулом к себе и протянул его мне.

— Я же сказал — все путем, не надо волноваться. Нам с тобой пушки не нужны. Мы и так поговорим.

Я взял знакомый мне с детства револьвер. Тридцать восьмой калибр. Отец, будучи шерифом, с ним никогда не расставался.

— Орудие убийства, — сказал Гиттенс. Без театральности в голосе. Просто констатировал.

— Бред собачий!

— Ну, тут я не согласен. И баллистическая экспертиза подтвердит, что я прав.

Мне пришло в голову, что я могу сейчас швырнуть револьвер в озеро. Я даже представил, как он летит на фоне ночного неба, как бултыхается в воду… Однако это не выход.

Гиттенс обратился к Брекстону:

— Все в порядке, дружище. Мы с Беном просто беседуем.

Брекстон медленно опустил пистолет — мою «беретту» — и сделал несколько шагов назад. Он не хотел мешать. Гиттенс сказал:

— Я очень долго не мог понять, какого черта ты так заинтересовался этим делом, с какой стати так напрягаешься, настырничаешь и нарываешься на неприятности. Ты явно не дурак, а играешь с огнем. Сперва я решил, что объяснение простое — именно ты убил Данцигера. Однако кое-что не сходилось. А самое главное, ты не убийца. Не из того материала скроен. Если бы ты вдруг решил убить, ты бы сделал это осмотрительно, с профессорским педантизмом. Без глупых ляпов. И мало-помалу мне стало очевидно: ты кого-то защищаешь.

— Но ведь все указывало на Брекстона!

— На это я не купился. Брекстон слишком умен для таких выходок. К тому же я знал: Брекстон вступил в сделку с Данцигером и в смерти его заинтересован не был.

Я неловко вертел в руке револьвер, еще теплый от кобуры Гиттенса. Помню, какую взбучку задал мне отец, когда я, мальчишкой, его без спросу взял…

— Папа, ты бы лучше шел домой. Нам с Гиттенсом надо поговорить с глазу на глаз.

Отец наконец поднял глаза:

— Извини, Бен. Я перед тобой так виноват, так виноват…

— Ладно, па. Все в порядке. Проехали.

Он обнял меня — точнее, по-медвежьи облапил. Я ощутил его дыхание у своего уха. Запах перегара.

Он меня не отпускал. Снова и снова повторял:

— Я перед тобой так виноват, так виноват…

А я твердил в ответ:

— Ладно, па, ладно.

За его плечом мне был виден «бронко» и стоявший рядом с машиной Брекстон. Он внимательно наблюдал за нами.

* * *

В ту сентябрьскую ночь — неужели это было лишь шесть недель назад? похоже, целую жизнь назад! — отец внезапно появился в участке. На рубахе и на лице — кровь. Он был в состоянии глубокого шока. Таким я его никогда не видел.

Он заикался и говорить связно был не в состоянии.

Кровь на рубахе и на лице он объяснить не мог. Нес что-то несусветное.

Я быстро осмотрел его — искал ранения. В первый момент я подумал, что кто-то на него напал.

Увы, кровь была Данцигера.

Отец убил его одним выстрелом из своего револьвера тридцать восьмого калибра.

Когда я кое-как вытряхнул из него правду, он опять впал в состояние исступления.

И повторял без устали:

— Что я натворил! Что я натворил!

Временами он менял фразу.

— Бен, что нам делать? Что нам делать? — причитал он.

Я, понятно, растерялся до невозможности. Действительно, что мне делать?

С Данцигером я беседовал всего несколько часов назад. И он мне понравился. Любезный умный человек.

Конечно, разговор был малоприятный. Данцигер в открытую сказал, что я, по его убеждению, был соучастником самоубийства Энн Трумэн. И должен за это предстать перед судом.

Помню, меня поразил абсурдный, но по-своему очень точный термин: соучастник самоубийства.

Данцигер был настроен решительно.

И все же человек он был симпатичный. Это сразу чувствовалось. При других обстоятельствах я бы с таким хотел дружить.

Данцигер был настроен решительно — и вместе с тем хотел меня выслушать. Он был бы только рад услышать от меня такое, что могло бы рассеять его подозрения, опровергнуть собранные им факты.

Он мне так и сказал:

— Докажите, что вы не виноваты! Мне грустно думать, что полицейский — полицейский! — замешан в убийстве из милосердия. Не будь вы копом, я, может, и закрыл бы глаза на это дело, скинул бы его в архив. Но что — при каких-то исключительных обстоятельствах — позволено быку, то ни при каких обстоятельствах не позволено Юпитеру! Вы блюститель порядка. А значит, должны блюсти его до точки.

Я заявил ему прямо: вы напрасно проделали такой длинный путь. В свое оправдание мне сказать нечего. И опровергнуть ваши факты я не в состоянии. Правда, виноватым себя не считаю. Это дело семейное. Закон тут ни при чем. По-моему. Если закон считает иначе — это беда закона, а не моя.

Роберт Данцигер возразил:

— Вы понимаете, что происходит? Это ведь убийство первой степени! То есть преднамеренное. Был план. Я уже пытался найти аргументы, чтобы хоть как-то обелить вас, снизить обвинение до убийства в пылу эмоций или даже до убийства по неосторожности, по незнанию. Не получается. Факты не пригнешь.

Помню, он при этом нервно потирал переносицу.

Еще меня поразила фраза, которую он произнес затем:

— Сволочная работа. Иногда я сам себя ненавижу.

Это было сказано так серьезно, что я подумал: нет, не кокетничает. Трудно ему с таким в душе работать обвинителем.

С тем мы и расстались. Собственно говоря, ни с чем.

И вот передо мной отец — с кровью Данцигера на одежде, на лице, на волосах…

— Я не мог позволить ему, Бен! Сперва Энни, а теперь вот и ты. Все у меня отнимают! Я не мог ему позволить, не мог! Когда я услышал, как он с тобой говорит… Ах, Бен, Бен, что же нам делать?

Я ни на что решиться не мог.

Как должен поступить в подобной ситуации полицейский?

Как должен поступить в подобной ситуации полицейский — и сын убийцы?

В итоге я принял однозначное решение.

— Где револьвер, отец?

— Я выронил его.

— Где?

— В бунгало.

— Отец, револьвер надо обязательно забрать оттуда. Прямо сейчас. Ты меня слышишь?

Я не прошу извинить мое поведение или поступок моего отца. Одно вам надо понять: не было у меня мужества — силы воли, силы характера или еще чего, — чтобы принципа ради уничтожить свою семью. Мать умерла. Данцигера уже не вернешь. А отец — вот он. Живой. Все еще живой. Убить его своей честностью?

Словом, мы сходили в бунгало, забрали револьвер, заперли дверь.

И стали ждать.

Каждый час был что неделя.

Я еще несколько раз ходил в бунгало.

Ворочал тело Данцигера. Прочел все бывшие с ним дела.

Из одного документа я узнал, что выстрел в глаз является фирменным убийством преступников из банды некоего Брекстона из Мишн-Флэтс.

Это давало мне надежду: отец именно так застрелил Данцигера.

Соответственно я поработал над местом преступления, дабы создать впечатление, что прокурора убил бандит. Из мести.

Чтобы отсрочить случайную находку тела и неявным способом уничтожить папки Данцигера, я затопил его «хонду» в озере.

Затем в последний раз запер бунгало. Теперь оставалось только ждать и надеяться на лучшее.

Буквально через несколько дней отец запил. Это создавало дополнительные трудности. Кто знает, что он может сболтнуть по пьяному делу!

Я по-прежнему ждал. Мне не хотелось самому «обнаруживать» тело. Пусть его найдет кто-либо другой, чтобы я никак не был связан с этим делом.

В глубине души я носился с надеждой, что тело никогда не найдут. Точнее говоря, найдут слишком поздно, когда степень разложения уже не позволит связать убийство с моей семьей. Достаточно наивная надежда…

В какой-то момент нервы у меня не выдержали, я устал от ожидания и лично «наткнулся» на труп.

Студенту-историку следовало быть умнее. История учит нас: ничто не кончается по воле людей. Всякая причина имеет свое следствие, звенья событий нерасторжимы, ни одно нельзя «украсть из истории». Можно не знать о каком-то событии, но оно существует во веки веков, оно работает, оно родило другие события.

Одно страдание производит другое. Цепь горестей бесконечна. Одно я мог: боль моего отца спихнуть другому, для меня чужому человеку…

* * *

На другом конце озера, на холмах, темнели силуэты елей.

Гиттенс что-то говорил, я почти не слушал. Мы стояли вдвоем в нескольких футах от воды.

— Когда я был мальчишкой, мы раз отдыхали в месте вроде этого. В Нью-Гемпшире, в домике на берегу озера. Всей семьей. Помню, в одном из соседних домиков жила девочка с родителями. Моя ровесница. Хорошенькая такая блондиночка. В голубеньком купальном костюме, хотя прикрывать еще нечего было. Она любила заниматься гимнастикой на берегу. Никогда не забуду ее спортивную походку, словно она в любой момент готова сделать с места тройное сальто…

Гиттенс задумчиво помолчал, глядя в темную воду.

— И знаешь, я, дурачок, так и не решился с ней заговорить.

Только самым-самым краем уха я его слышал. Я ощущал себя раздавленным, разбитым, сломленным, уничтоженным. Как домик-развалюшка. Еще вроде стоит, а толкни его плечом — и на части. Нет, страха я не испытывал; слишком много его пережил. То, что я чувствовал, было ближе к изнеможению. Даже к своего рода равнодушной скуке. Я сдаюсь. Твоя взяла, госпожа Судьба! Ну и что?

Гиттенс, очевидно, постоянно наблюдал за моим лицом. И заметил перемену в моем состоянии.

— Ну-ну, — вдруг сказал он успокаивающе, — не скисай, Бен. Не теряй голову и ворочай мозгами!

— Чего вы хотите, Гиттенс? — произнес я устало.

Вместо ответа Гиттенс не спеша обыскал меня — с головы до ног.

Дождь, до этого неприметно моросивший, вдруг припустил.

— Что же ты теперь намерен предпринять, Бен? — спросил Гиттенс, довольный результатом обыска.

Я молчал.

— Ты же должен был иметь запасной план. Стратегию на самый худший случай.

— Я не совсем понимаю, о чем вы говорите.

— Не ломай комедию! Такой въедливый ум не может не иметь резервного варианта на черный день!

— А какой запасной план имеете вы? И какая ваша стратегия на черный день?

— Ошибаешься, мой черный день не наступил. И стратегия мне без нужды.

— Фрэнни Бойл готов показать под присягой, что вы убили Фазуло и Траделла! И вы спокойны?

— Во-первых, Фрэнни Бойл уже имеет такую славу, что нет дураков ему верить. Тот же Лауэри достаточно умен, чтобы не затевать процесса, где единственным свидетелем будет Фрэнни Бойл, трепач и горький пьяница. Во-вторых, само свидетельство Фрэнни Бойла яйца выеденного не стоит, все построено на слухах и домыслах. Один покойник мне сказал то-то, другой то-то. Любой адвокат расколотит такое свидетельство в два счета. Словом, против меня никакого дела не существует. И насчет ордера на арест ты блефуешь. А если он есть — быть посему. Подержат и отпустят. Да еще и извинятся. Ты же умный мальчик, Бен. Работай серым веществом!

Но мои маленькие серые клеточки работать напрочь отказывались. Не было у меня запасного плана. Не было стратегии отхода. Только мучительная боль — за что? почему? Почему все это должно было приключиться — именно со мной, с моей семьей?

— Я помогу тебе, Бен, — сказал Гиттенс. — Если ты, конечно, разрешишь мне помочь тебе. Полицейские должны друг другу помогать. Позволь мне помочь тебе.

— Каким образом?

— Все очень просто. Без меня у правосудия никаких доказательств против тебя. Единственный человек, который слышал признание твоего отца, — я. Единственный, кто знает, что револьвер, который ты сейчас держишь в руке, был орудием убийства, — тоже я. Если я буду держать язык за зубами, твоего старика никто не тронет. С какой стати?! То же самое касается и тебя. Если я буду держать рот на замке, с твоей головы и волос не упадет.

— А чем закончится дело об убийстве Данцигера? Его ведь нельзя закрыть просто так. Кого-то они должны предъявить суду!

— А Брекстон на что? — сказал Гиттенс.

— Никто на это не купится. У Данцигера была сделка с Брекстоном. Мотив убийства отсутствует.

— О, если все красиво упаковать — скушают. А если и ты меня в этом поддержишь, то мы засадим Брекстона за милую душу!

— Но… — Голос у меня сорвался.

— Никаких «но», Бен. Свалим все на Брекстона. Нашел кого защищать! По нему тюрьма давно плачет. В свое время он немало крови пустил, уж поверь мне! Так что настал час платить по старым счетам. Брекстон — гад и мерзавец. А мы с тобой по другую сторону. Мы с тобой принадлежим к «хорошим парням». Никогда этого не забывай. Дай мне хорошенько поговорить с ним. И он признается в обоих убийствах.

— Признается? Никого не убив — признается?

— Куда он денется, голубчик! Сперва признается, а потом нападет на меня, как он на прошлой неделе напал на тебя. Схватит мой пистолет, а тот возьми и выстрели…

— Это убийство!

— Какой чистюля нашелся, а? Это не убийство будет, а торжество справедливости. Что необходимо сделать, то сделать необходимо. Так-то, Бен.

Я помотал головой:

— Нет, я на такое не способен.

— А от тебя ничего и не требуется. Всю грязную работу сделаю я. Ты только подтвердишь в нужный момент: да, так оно все и случилось. Всего-то!

Мне нечего было на это ответить.

— Бен, другого выхода нет, — вкрадчиво продолжал Гиттенс. — Если я махну рукой и укачу в Бостон, твой отец получит пожизненное без права на досрочное освобождение. И тебе влепят несколько годков — за препоны следствию. Я хочу тебе помочь. Ты сейчас плохо соображаешь, сам не свой. Поэтому просто доверься мне.

Я ничего сказать не намеревался, но вдруг услышал свой голос:

— А вам, Гиттенс, что от этого обломится?

Он только плечами передернул.

— Ага, вы от Брекстона избавитесь! Он последний, кто способен причинить вам вред в этой истории. Потому-то Данцигер и вцепился в Брекстона, что не было иного способа вас достать! Вы предупредили Брекстона перед тогдашним рейдом. Он единственный может сказать, что вы были по другую сторону красной двери.

Гиттенс кивком попросил меня вернуть ему револьвер моего отца. Я рассеянно подчинился.

— Бен, я предлагаю тебе хорошую сделку. Других вариантов нет. Соглашайся, пока я добрый.

Я смотрел на озеро. Какая красотища! И как все глупо — все, что происходит с людьми посреди этой красотищи жизни!

— Соглашайся, Бен.

Я упрямо мотнул головой.

Гиттенс печально вздохнул:

— Зря ты так, Бен. Надо уметь реагировать на пиковые ситуации. Жизнь поставила тебе мат. Я предлагаю взять обратно последний недальновидный ход. А ты, дурачок, упираешься. Нам следует доверять друг другу.

— «Нам следует доверять друг другу». Вы и Траделлу так говорили.

Гиттенс поджал губы. Затем медленно вложил револьвер отца в кобуру на поясе.

— Что ж, Бен, хозяин — барин. Тебе выбирать. Только не себе одному приговор подписываешь. Ведь и отца своего губишь!

Я оглянулся на отца — он стоял далеко от нас, возле машины, рядом с Брекстоном.

Человек-гора, которого все по-прежнему зовут Шериф.

Какой он теперь маленький и щуплый.

Что случилось в следующую секунду, я толком не помню. Вряд ли была какая-то мысль или ряд мыслей. Я даже не помню самого движения — а оно ведь из чего-то складывалось. Только знаю, что оно было, что я это сделал.

В памяти остался лишь звук.

Не знаю, какими буквами этот звук передать. Буквы глупые, неточные.

Хрясь!

Или цок!

Этот звук навеки в моем мозгу, но передать его я не умею.

Неожиданно глухой, спокойный такой звук.

Как удар копыта по мостовой. Только не такой звонкий.

Полицейская дубинка Джона Келли ударила по черепу Гиттенса с такой силой, что вылетела у меня из руки и упала на песок.

Не помню, что первым коснулось песка — дубинка или тело Гиттенса.

Сначала крови не было. Гиттенс лежал лицом в песок. Неподвижно.

Я оглянулся. Отец и Брекстон бросились ко мне. Меня это не интересовало. Я снова стал смотреть на озеро. Как чудно оно сияло под луной!

Когда отец и Брекстон подбежали, тело вдруг зашевелилось. Ноги засучили по песку.

— Другого выхода не было, — хрипло сказал я.

Отец таращился на меня — лицо искажено, рот приоткрыт.

Я повторил уже увереннее:

— Другого выхода не было.

Теперь мой голос звучал до странности умиротворенно. Хотя в моей душе был хаос, ад и взболтанная клоака.

Одновременно я ощущал дикую, колоссальную энергию; энергию эту я ненавидел, но контролировать не мог. Она была моей хозяйкой.

Я пошарил глазами по песку. Где дубинка? Куда она подевалась? Я ведь ее только что слышал.

Гиттенс застонал и стал подниматься на колени.

Я по-прежнему шарил глазами в поисках дубинки. Куда она упала, черт побери! Она мне нужна!

Гиттенс, постанывая, на четвереньках пополз в сторону воды. Вряд ли он понимал, куда двигается и зачем. Теперь была видна кровь на маковке. В темноте не разберешь, много ли. Лил дождь. И по голове Гиттенса текли темные струи.

— Что теперь? — спросил я отца.

Он ничего не ответил. Его лицо уже пришло в порядок, он только хмурился. Очень старый человек. Которого поливает дождь.

Я не мог дольше смотреть ему в глаза.

Я повернулся к Брекстону:

— Что теперь?

Брекстон мотнул головой в сторону Гиттенса, который остановился у кромки воды и пытался встать.

— Хочешь, чтоб я докончил? — спросил Брекстон.

— Нет, — сказал я.

Гиттенс покачнулся и упал — в воду. Теперь он стоял на четвереньках на мелководье.

Брекстон сказал:

— Так надо.

Я подошел к Гиттенсу, взял за ворот и потащил дальше в воду. Холод привел его в чувство, и он стал бороться со мной. Впрочем, силы быстро оставили его. Я держал его плечи и голову под водой. Еще два-три раза он пробовал вырваться, выныривал с хрюкающим звуком, хватал воздух ртом. Там было мелко, меньше двух футов. Я погрузил его голову на самое дно, уткнул ртом в песок. И долго держал так. В конце концов Брекстону пришлось оттащить меня со словами:

— Хватит, все уже кончено.

Эпилог

С той ночи у озера прошел чуть ли не целый год.

И весь этот год я прилежно писал свои «мемуары» — мне хотелось все снова пережить и попытаться хотя бы себе объяснить, как и почему произошло то, что произошло. Мне хотелось выговориться. И во всем признаться. Кому я признаюсь — непонятно. Пока что просто бумаге.

Вы спросите меня, мой добрый читатель, которого, быть может, не будет никогда, вы спросите меня: а что было потом, чем закончилась вся эта история?

Вы хотите подробностей, вы хотите правды — правды, только правды и ничего, кроме правды, как выражаются балаболки-юристы. Словом, вы хотите получить ответы. Ладно, извольте.

Тело Мартина Гиттенса обнаружили в бостонской гавани, в заросшем камышом мелководье, которое начинается сразу за Бэттери-Пойнт — помните, там, в крохотном садике на краю суши, мы однажды беседовали с Гиттенсом. В рапорте коронера было отмечено, что в легких погибшего не соленая болотная жижа, а пресная вода. Однако этот факт попросту игнорировали. Никому не хотелось копаться в грязи; быстро распространились слухи о том, каков был Гиттенс на самом деле, что на его совести по меньшей мере три убийства: Фазуло, Траделла и, да-да, Боба Данцигера.

Работники прокуратуры, полицейские, журналисты и те немногие добропорядочные граждане, которые были более или менее в курсе произошедшего, — все пришли в кои-то веки к безмолвному соглашению «не гнать волну» и не вдаваться в подробности того, как утонул полицейский Гиттенс — тройной убийца. Утонул и утонул. Пять строк мелким шрифтом на последней странице. Собаке собачья смерть.

Дело благополучно превратилось в «висяк».

Поскольку оно никого не интересует, то есть надежда, что оно так и останется нераскрытым и со временем будет тихо сброшено в архив.

В первый момент убийство хотели навесить на Харолда Брекстона. Но очень скоро выяснилось, что в ночь убийства он находился за решеткой в полицейском участке города Версаль, штат Мэн.

Разумеется, тщательная проверка могла бы выявить странный факт, что в ту ночь и Брекстон, и шериф Трумэн до самого рассвета находились где угодно, только не в полицейском участке города Версаль, штат Мэн.

Да и мокрый коврик в багажнике «бронко» мог о многом поведать опытному детективу.

Однако тщательности в этом расследовании ни от кого не требовали.

Через пару недель с Брекстона сняли обвинение в убийстве Данцигера; едва очутившись на свободе, он исчез из Бостона. Думаю, навсегда. Керт побожился найти его и под землей и засадить пожизненно «за все хорошее». Но у Керта масса дел, и гоняться за кем-то по всем Штатам он не станет. Так что за плечами Брекстона нет фурии — богини-мстительницы, готовой преследовать его до конца жизни.

Эндрю Лауэри уверенно сидит в прежнем кресле и по-прежнему мечтает стать первым чернокожим мэром Бостона. Думаю, такой, как он, в этом качестве горы своротит!

Что до Джона Келли, то его ночная дубинка — на моем столе, пишу эти слова и вижу ее перед собой. А самого Келли уже нет. Его сбила машина. Пьяный семнадцатилетний парнишка. Отделался условным сроком. Келли похоронили рядом с женой и дочерью, Терезой, которой на веки веков десять лет.

Я сопровождал Кэролайн на похороны. Моросил дождь. Кэролайн была сама не своя от горя. Такой я ее никогда не видел.

В глубине души она не верила, что отец может умереть, что он способен причинить ей такое горе! К ее скорби примешивалась детская обида — как он посмел! Мне это чувство знакомо: в нашей тоске после смерти близкого человека всегда есть эгоистичный элемент. Скорбь от этого меньше не становится.

С Кэролайн я виделся много-много раз. Не знаю, что из этих встреч выйдет. Пока что я оплачиваю сумасшедшие телефонные счета и наматываю тысячи километров по дороге в Бостон и обратно. В настоящий момент мне достаточно время от времени быть у нее в бостонской квартире. Она готовит, я играю во что-нибудь с Чарли. Если есть где-либо что-то похожее на родной мне угол — то он там, в Бостоне.

В один из моих приездов я получил от Кэролайн особенный подарок — полиэтиленовый мешочек со стаканчиком с символикой отеля «Ритц-Карлтон». На нем были отпечатки моих пальцев.

— Уничтожь его, — сказала Кэролайн.

Как, ведь это последняя вещь, которой касалась моя мать.

— Уничтожь его, — несколько раз повторила Кэролайн.

Но я так и не послушался.

Конечно, раскрыть душу перед Кэролайн до конца я не могу. Есть у меня мрачные семейные секреты: что мы, Трумэны, иногда удержу не знаем и что смерть Боба Данцигера и Мартина Гиттенса — наших рук дело. Не хватает у меня духа рассказать ей, что я до сих пор слышу в ушах звук, с которым дубинка опускается на череп Гиттенса, слышу, как он, неслышно крича, захлебывается в воде.

Я понимаю: нельзя остаться с Кэролайн и не рассказать ей все. Но если я ей все расскажу — разве она со мной останется?

Пока что я не готов отказаться от Кэролайн. И потому — молчу.

В августе Кэролайн вместе с Чарли наконец-то приехали в Версаль, и мы сняли дачный домик у озера. Кэролайн полюбила озеро так же страстно, как некогда моя мать. Когда я любуюсь на плавающую Кэролайн, у меня ощущение, будто она здесь на месте, озеро приняло ее. И мне вспоминается моя мать на надувном матраце — молодая, веселая, беременная мной.

Помню, однажды Кэролайн, стоя по пояс в воде и вбирая глазами чудесный вид окрестностей, сказала:

— Здесь замечательно. Все так чисто, так дивно чисто!

— Даже в самом чистом месте нужен прокурор, — заметил я. — Перебирайся к нам.

Она рассмеялась.

— Это все равно что на Марс переселиться!

— Лиха беда начало, — сказал я.

А что стало с моим отцом? Убийство Данцигера по-прежнему лежит у него на душе. Он сумел снова завязать с пьянством, хотя внутреннего покоя обрести уже не смог.

Весной он попросился ко мне в участок — на любую работу.

— Хочешь, на телефон отвечать буду, или чего переписывать, или просто подменять на скучных ночных дежурствах…

Я ему отказал, лицемерно прибавив, что иметь на совести убийство — еще не конец света, но продолжать при этом работать в полиции…

Конечно, свинские слова. Отец на это ничего не сказал. И в итоге я позволил ему приходить в участок — выполнять мелкие поручения или просто ошиваться без дела, зато среди людей.

Однако через несколько дней он сам перестал приходить. И в июне ни с того ни с сего переселился в соседний с Версалем городок. «Эмиграция» Шерифа озадачила всех жителей Версаля. Долго думали-гадали, что бы это могло значить. Разумеется, Шериф тяжело переживал болезнь и смерть жены; случаются такие безутешные вдовцы. Но можно ли так тосковать, чтоб покинуть родное гнездо?

Естественно, я никому ничего объяснять не стал. Пусть останутся при своем заблуждении. Не знаю, сможет ли отец когда-либо простить себе содеянное и обрести покой. Надеюсь, что и с этой ситуацией он справится, как справился со всеми сложностями, бывшими на его жизненном пути. Мы, Трумэны, крепкие орешки.

Ну и немного про меня.

Я по-прежнему шерифствую в Версале, хотя не уверен, долго ли еще останусь на этой должности. Как ни крути, наш городок заслуживает лучшего блюстителя порядка. А пока я начал выполнять свои обязанности с удвоенным рвением — или, честно говоря, просто со рвением, ибо прежде никакого рвения не было. Я регулярно патрулирую главную улицу городка — иду, жонглируя деревянной дубинкой Келли. Конечно, у меня так хорошо, как у него, все еще не получается. То уроню, то пальцы себе отобью.

Келли когда-то сказал: «Если имеешь правильную повадку, то тебе дубинку в ход пускать не приходится». Хорошая мысль. Мудрая. Да только к жизни никакого отношения не имеет. Я помню, как хрустнул череп Гиттенса под этой дубинкой.

С некоторых пор я не таскаю с собой эту дубинку. Ну ее! Лежит вот на столе. Может, подарю ее Кэролайн и Чарли как реликвию полицейского прошлого их отца и деда.

Вот и все про факты. Так заканчивается история.

Но ведь история никогда не заканчивается, верно? История перетекает в другую историю, и все это — История. Нет ни начала, ни конца, есть только сейчас. Мы катим вперед, оседлав волну…

Ну так, значит, про сейчас.

Сейчас, когда я пишу эти слова, на дворе сентябрь. Летние отдыхающие разъехались по домам. В участке мы теперь работаем вдвоем — Дик Жину и я. С отъездом летней публики Версаль стал прежним тихим городком, где живет несколько сот жителей. Началась золотая осень, а с ней и нашествие любителей осенних лесов. Но их не так уж много, да и возраста они в основном пенсионного. Так что от них никаких хлопот полиции. Словом, тишь и благодать в Версале и вокруг него.

В настоящий момент я сижу в участке совершенно один. Уже почти темно, но я не спешу включать свет. В полумраке мне приятнее.

Как только допишу, пойду купаться на озеро. Я согласен с моей покойной мамой: сентябрь — лучшее время для купания. Вечерами прохладно, однако вода все еще теплая. Воздух и вода одинаковой температуры. Поэтому иногда в темноте утрачиваешь чувство реальности, не различаешь, где воздух, где вода. Паришь словно в невесомости.

По дороге к озеру я пройду мимо того места, где находилось бунгало, в котором лежал труп Данцигера. Домик успели снести. Не потому, что он связан с мрачной страницей в истории Версаля, а просто — нерентабелен. Наверное, построят или другой дом, повместительней, или еще что. Я оставлю одежду в «бронко» и, голый, пойду к воде, медленно войду в озеро и поплыву, поплыву — туда, в самую середину, к самой-самой глубине.

Content

Уильям Лэндей
Мишн-Флэтс

Пролог

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть вторая

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Часть третья

28

29

30

31

31

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

Эпилог