Кори Доктороу

Выход

Эрику Стюарту и Аарону Шварцу.

Первые дни, лучшие народы.

Мы продолжаем борьбу.

1

Встречаемся в таверне

[I]

По воскресным дням в «Бандаже и Брекетах» было больше всего работы, а за право получения лучшей работы жителям всегда приходилось бороться. Первый, кто входил в дверь, включал свет и проверял инфографику. Ее было достаточно легко читать, так что разобраться могли даже зеленые салаги. Но Лимпопо не была салагой. У нее было больше фиксаций[1] в прошивку[2] «Бандажа и Брекетов», чем у кого-либо еще, как минимум на порядок больше, чем у всех остальных. Технически считать свои фиксации было дурным вкусом, а уж тем более соревноваться с остальными. В экономику дарения нужно вкладываться без подсчета своих заслуг, потому что подсчет заслуг подразумевает ожидание вознаграждения. Если ты ожидаешь вознаграждения, то твои действия больше похожи на вложение, чем на подарок.

Теоретически Лимпопо была с этим согласна. На практике же подсчет заслуг был настолько простым, а таблица лидеров настолько удовлетворительной, что она просто не могла удержаться от этого, однако не считала свою победу какой-то привилегией. Вернее, почти никогда этим не гордилась. Однако в это воскресенье, войдя в дверь «Бандажа и Брекетов» первой и стоя в одиночестве посреди большой общей комнаты, где в ряд были выстроены столы и стулья, рассматривая номинальные значения на инфографике, она гордилась собой. Она похлопала по стене жестом собственника, что было уж совсем неприемлемо и порочно. В свое время она помогала строить «Бандаж и Брекеты», проводя долгое время на пустошах в поисках деталей и компонентов, которые отправленные вперед дроны определяли, как приемлемые для строительства. Именно во время этого проекта она и решила стать ушельцем. Это решение полностью овладело ею во время осмотра пустошей. Она поставила на землю свой рюкзак, выбросила из карманов все, что могло привлечь воров и грабителей, положила в рюкзак запасные трусы и ушла на Ниагарское нагорье, незаметно перейдя ту невидимую линию, которая отделяет цивилизацию от не принадлежащих никому земель. Ушла из существующего мира в лучший, тот, каким он мог бы стать.

База исходного кода, разработанная Верховной комиссией ООН по делам беженцев, много раз использовалась в полевых условиях. Необходимо было задать нужный тип здания, указать радиус территории для сбора ресурсов и направить дронов для инвентаризации окрестностей. Выполнялось сканирование по нескольким полосам частот, проводились глубокие запросы в базах данных исходного кода по планированию и строительству, чтобы найти подходящие блоки для требуемых строений или конструкций. Составлялась инвентаризация найденных предметов, после чего беженцы или работники гуманитарной помощи (или, в самых постыдных случаях, нелегально вывезенные дети-рабы) разбредались по окрестностям, чтобы достать те компоненты, которые позволили бы возвести здание.

Так появлялся строительный участок. Здание отслеживало и определяло компоновку элементов, постоянно корректируя основные этапы плана строительства с учетом навыков рабочих или роботов. Для людей это могло походить на какую-то магию или быть своеобразным ритуальным унижением. Ведь если ты устанавливал что-либо не так, система пыталась найти способ обойти твою глупую ошибку. Если ей это не удавалось, система подавала все более интенсивные тактильные сигналы. Если ты их игнорировал, в дело вступали оптические и даже звуковые предупреждения. Если ты уклонялся и от них, система оповещала других работников о неправильно установленном элементе и давала инструкции по исправлению возникших неисправностей. Такое поведение прошло много А/Б тестирований (все было в открытой базе исходного кода, и модульное тестирование было открыто для всеобщей оценки), и самой успешной стратегией исправления людских ошибок, которую нашли для себя здания, – это делать вид, что людей просто не существовало.

Если вы устанавливали металлоконструкцию таким образом, что здание совершенно не могло ее ни к чему приспособить, и игнорировали целый хор предупреждений, другой работник получал уведомление о единице «неправильно выровненного» материала и получал назначение на исправление ошибки с самым высоким приоритетом. Эту же ошибку здания выдавали, если что-то шло не так. При появлении такой ошибки совершенно не подразумевалось, что человек напортачил вследствие злого умысла или своей некомпетентности. Изначально предполагалось, что, если за ошибку никто не несет ответственность, – это будет лучше сказываться на социальных отношениях. Люди совершали гораздо больше ошибок, особенно в том случае, если их ставили в неловкое положение на глазах у коллег. Те альтернативные версии, где использовался метод прилюдного позора, показали, что попытки виновных в нарушении планов рабочих пылко отрицать свою виновность были самым серьезным препятствием на пути строительства здания.

Поэтому, если ты серьезно напортачил, вскоре появлялся кто-то на механоиде или автопогрузчике, или же просто с отверткой в руке и полученным заданием на проведение работ для устранения тех неуклюжих наработок, которые ты с усердием пытался встроить в систему. Ты мог притвориться, что делаешь ту же работу, что и пришедший на выручку новичок, как будто являясь частью решения проблемы, а не ее причиной. Это позволяло не ударить лицом в грязь, поэтому впоследствии не нужно было убеждать всех, что ты-то все делал правильно, а неправильными были инструкции, предоставленные зданием (как, впрочем, и все остальное в этом мире).

Реальность была настолько по-вкусному более странной, что Лимпопо это безумно нравилось. Выходило так, что если тебя направляли на устранение каких-либо неполадок и ты находил конкретного человека, ответственного за все эти неполадки, то с полной уверенностью мог сказать, что металлоконструкция была смещена на три градуса не из-за относительного скольжения, а из-за того, что напортачил какой-то засранец. Более того, этот засранец понимал: ты знаешь, что во всем был виноват именно он. Однако тот факт, что в квитанции было написано «СРОЧНО ИСПРАВИТЬ СТРУКТУРНЫЙ БЛОК-3 НА 120 °CЕВЕРО-СЕВЕРО-ВОСТОК», а не «СРОЧНО ИСПРАВИТЬ СТРУКТУРНЫЙ БЛОК-3 НА 120 °CЕВЕРО-СЕВЕРО-ВОСТОК, ПОТОМУ ЧТО КАКОЙ-ТО ЗАСРАНЕЦ НЕ МОЖЕТ ВЫПОЛНИТЬ ИНСТРУКЦИИ», делало эти взаимоотношения похожими на манерное представление в театре кабуки, где нужно было постоянно говорить в страдательном залоге: «Балка была смещена» вместо «Ты напортачил с балкой».

Эти условности, которым некоторые исследователи дали название «Сетевой социальной невнимательности», но все остальные называли эффектом «Как это вообще здесь оказалось?», стали серьезным сдвигом в инициативе по строительству распределенных убежищ Верховной комиссии ООН по делам беженцев. До сих пор вся эта хрень сводилась к игровой форме и велись таблицы лидеров по самым идеально выполненным монтажным работам и по самым успешным собирателям отходов. Тестовые сборки сопровождались разгневанными стычками и драками. Но даже это было плюсом, ведь каждая сборка[3] в этом случае разбивалась на две или три подгруппы, и все они приводили к строительству обособленного здания. Три по цене одного! Неизбежно эти отколовшиеся проекты становились менее амбициозными, нежели чем подразумевалось изначальным планом.

Ранние объекты отличались характерным видом: обычно строились широкие, плоские, низкие здания с тремя этажами вместо запланированных десяти, так как половина рабочих просто ушли. Через сто метров – еще три здания, каждое в два раза меньше оригинала, являющиеся разветвленными и повторно разветвленными проектами зданий, явно построенными специально мстительными раскольниками. На некоторых объектах выстраивались спирали Фибоначчи, состоявшие из становившихся все меньше и меньше проектных разветвлений, что заканчивалось апофеозом враждебности – детским игровым домиком.

Здания давно вышли за пределы репозитория[4] Управления верховного комиссара ООН по правам беженцев (УВКБ), ориентированного на ушельцев, и мутировали в бесчисленные разновидности комплексов, выходящих за пределы пантеона больница/школа/жилье для беженцев. «Бандаж и Брекеты» были первой попыткой строительства таверны. Схемы ресторанных кухонь ненамного отличались от лагерных кухонь, а просторные места общего пользования были довольно просты для проектирования, однако сам дух этого места имел качественно новое значение: тысячи исправлений и доработок просто не позволили бы сказать при входе сюда: «Это похоже на жилье для беженцев, переделанное в ресторан». Но «Бандаж и Брекеты» никто бы и не принял за обычный ресторан. Их основным достоинством было проекционное освещение, которое позволяло раскрашивать внутренние поверхности и интерьер в едва уловимые красно-зеленые тона, которые показывали жителям, на какую неисправность следует обратить особое внимание. Это соответствовало плану УВКБ, но, опять же, имелась большая разница между раздачей пайковых пицц беженцам, спасающимся от последствий изменения климата, и сервировкой изысканных коктейлей с сухим льдом, сделанных из порошкового алкоголя посредством иммерсионной печати. Ни один лагерь для беженцев не производил у себя столько зонтиков для коктейлей и соломинок идеальной формы.

В среднем за день «Бандаж и Брекеты» обслуживали несколько сотен людей. По воскресеньям – более пяти сотен. Приток салаг сделал это место излюбленным для тех, кто искал таланты, половых партнеров, подельников, товарищей по играм и, несомненно, жертв. Лимпопо первой вошла в дверь, поэтому сегодня она будет метрдотелем.

Аналитика показывала, что пиво, поставленное вчера вечером, хорошо созрело. Уровень водородных элементов составлял 45 процентов, что позволяло «Бандажу и Брекетам» работать еще две недели – подвесные двигатели на крыше функционировали в полную мощность, электролизируя сточные воды и закачивая получаемый водород в элементы. В подвале стояло пятьдесят элементов, добытых из брошенных авиалайнеров, которые в свое время обнаружили дроны. Эти самолеты давно уже не были пригодны к полету, однако в них нашлось столько материальных средств для «Бандажа и Брекетов», например, из сидений удалось сделать десятки скамей. Износостойкая обивка легко чистилась, при каждом движении тряпкой по ее защищенной от грязи поверхности проступали узоры, которые можно было сделать не такими яркими уже следующим движением.

Однако водородные элементы были самой удачной находкой. Без них «Бандаж и Брекеты» были бы совсем другими из-за постоянного дефицита электричества и отключения отдельных потребителей. Лимпопо волновало, что их могут украсть; ей едва хватало сил, чтобы не утратить самоконтроль и не установить наблюдение за всеми коммунальными узлами.

Состояние предварительно подготовленного пищевого сырья в кладовых отображалось зеленым цветом, однако она не поленилась лично понюхать сырные культуры и потрогать тесто через замесочную пленку. Прекурсоры соуса вкусно пахли, мороженица тихо шумела, лениво насыщая кислородом замерзший крем. Она запросила кофий, а потом села посреди помещения общего пользования прямо под единственный поступающий извне луч света и наслаждалась вкусным, фруктовым, мускусным ароматом, наполнившим пространство.

Первая чашка горячего кофия обожгла нёбо, а ингредиенты раннего действия начали просачиваться в ее кровь через слизистую оболочку под языком. Подушечки пальцев и кожу на черепе стало покалывать, и она закрыла глаза, чтобы насладиться веществами второй волны, которые начали поступать в кровь, как только заработал желудок. Ее слух обрел исключительную остроту, упругие мышцы квадрицепсов, пресса и плеч почувствовали натяжение, как будто она танцевала, находясь при этом в совершенном покое.

Девушка сделала еще один большой глоток и закрыла глаза, а когда снова их открыла, то была уже не одна.

Перед ней стояли настолько явные салаги, что можно было принять их за актеров, присланных из отдела кадров киностудии. Более того, это были шлепперы, что можно было понять по их тяжеленным, огромного размера рюкзакам, туристическим штормовкам со множеством карманов и штанам карго, до отказа набитым всяческими вещами. Они выглядели, как перекачанные воздушные шарики. Шлепперы были невротиками, и они, как правило, через несколько недель уходили назад, оставляя после себя лишь гнетущее чувство вконец испорченных отношений со всем человечеством. Лимпопо стала ушельцем правильно, не взяв с собой ничего, кроме чистых трусов, да и то это было излишним. Она пыталась сохранять хорошее настроение, не осуждая этих троих, особенно в первые пять минут легкого головокружения от кофия. Не хотелось огрублять свое приятное опьянение.

– Добро пожаловать в «Б и Б», – закричала она чуть громче, чем хотела.

Они вздрогнули, потом оживились.

– Привет, – сказала девушка и шагнула вперед. Она была одета в красивую одежду, выкроенную по косой линии и сшитую контрастными швами. Лимпопо мгновенно захотела себе такую же. Позже она вытащит отснятые изображения девушки из архивов, разберет кройку и сделает себе копию. Ей будут завидовать все, с кем она встретится, пока этот дизайн не войдет в моду, а затем станет устаревшим. – Извините, что мы так, без приглашения, но мы слышали…

– Вы все верно слышали, – голос Лимпопо слегка понизился, но все равно звучал громко. Или действие кофия еще не подошло к концу, и она еще не могла полностью контролировать свои действия, или ей требовалось выпить гораздо больше, чтобы вообще ни о чем не беспокоиться. Она тяжело положила руку на зону наливки и поместила чашку под носик. – Открыто для всех, всегда, ежедневно и особенно по воскресеньям – это наш способ поприветствовать наших новых соседей и узнать их поближе. Меня зовут Лимпопо. Как бы вы хотели, чтобы вас называли?

Такая постановка вопроса была свойственна ушельцам – очевидное приглашение начать жизнь заново. Для ушельцев такое приветствие было верхом изысканности, и Лимпопо преднамеренно воспользовалось им, так как эти трое, как ей показалось, уж слишком изнервничались.

Тот из парней, что был ниже своего товарища, с нечесаной перекрученной бородой и уже поросшей щетиной бритой головой, вытянул руку вперед:

– Я Гизмо фон Пудльдакс. Это Зомби МакФекали, а также Итакдалее.

Остальные двое закатили глаза.

– Спасибо, «Гизмо», но лучше называть меня «Стабильные стратегии», – сказала девушка.

Другой парень, высокий, но сутулый, с совиным выражением лица и явно изможденным видом, вздохнул:

– Можете называть меня Итакдалее. Спасибо, герр фон Пудльдакс.

– Очень приятно познакомиться, – сказала Лимпопо. – Почему бы вам не поставить свои вещи и не сесть поудобнее, а я сделаю вам немного кофию, хорошо?

Троица переглянулась, потом Гизмо пожал плечами и сказал:

– Чертовски хорошо. – Он выскользнул из лямок своего рюкзака, позволив ему с грохотом упасть на пол, отчего Лимпопо просто подпрыгнула на месте. Елки-палки, что эти салаги тащили с собой через горы и долины? Кирпичи?

Другие также бросили свою ношу на пол. Девушка сняла ботинки и начала тереть ноги. Ее примеру последовали остальные. Лимпопо поморщилась от запаха потных ног и подумала, что надо показать этим ребятишкам, где можно поменять носки. Она нацедила три порции кофия в керамические чашки со стенками не толще листа бумаги, которые были напечатаны переплетающимися, удобными для удержания текстурными полосами. Она поместила чашки на чайные блюдца и добавила к ним небольшие морковные бисквиты и маринованную редиску, затем поставила все на поднос и отнесла на стол салагам, где прикрепила поднос к специальной док-станции. Затем она взяла свою большую кружку и приподняла ее в приветственном жесте.

– За первые дни лучшего мира, – сказала Лимпопо еще одну избитую фразу ушельцев, однако воскресный день как никогда подходил дли избитых ушельских фраз.

– За первые дни, – повторил Итакдалее с искренностью, одновременно и удивлявшей, и обескураживавшей.

– Первые дни, – сказали остальные и чокнулись. Затем выпили и замолчали, ожидая первых признаков действия кофия. Девушка жмурилась, как кошка при виде канарейки, и коротко дышала, все свободнее и свободнее распрямляя плечи. Ее спутники не так демонстративно выказывали действие напитка, но их глаза прояснились. Теперь уже Лимпопо приняла оптимальную дозу, и ей захотелось принять этих салаг настолько тепло, насколько это было возможно. Ей хотелось, чтобы они почувствовали себя прекрасно и ощутили уверенность в своем будущем.

– Ребята, хотите позавтракать? Есть вафли с настоящим кленовым сиропом, яйца в любом виде, бекон, ребра цыпленка и, я почти уверена, круассаны.

– Может, чем-нибудь помочь? – спросил Итакдалее.

– Нет, ничего не нужно. Присаживайтесь и отдыхайте, «Бандаж и Брекеты» обслужат вас в лучшем виде. Позже посмотрим, сможем ли мы найти для вас работу. – Она не сказала, что, на ее взгляд, они были совсем салагами, чтобы так запросто получить право вклада в «Б и Б», о котором скромно хвастают ушельцы в радиусе пятидесяти километров. В любом случае, обо всем позаботилась кухня «Бандажа и Брекетов». Лимпопо понадобилось некоторое время, чтобы понять, что вся пища была прикладной химией, а люди – лаборантами, подчас довольно дерьмовыми, однако после того, как Джон Хенри откололся, уведя за собой все автоматические системы, даже она согласилась, что «Б и Б» производили лучшую пищу в округе при минимальном человеческом вмешательстве. Тем более, у них имелись круассаны, и это было просто прекрасно!

Она сама выжала апельсины, но только потому, что любила сжимать руки, тренируя мышцы плеч и предплечий, и могла выдавить сок не хуже любой машины. В любом случае, это были синие апельсины, оптимизированные специально для выращивания в северных теплицах, а такие апельсины можно было выжать без особого труда. Она все сервировала (хотя бы в этом превосходство людей было бесспорным), затем отнесла завтрак к столу.

К тому времени, как она вышла из кухни, в помещении появились другие салаги, одному из которых требовалась медицинская помощь из-за теплового удара. Она входила в раж, а кофий был идеальным вариантом для холодного рационального мышления при одновременном выполнении нескольких задач. Пришли еще несколько местных, которые быстро все урегулировали и накормили всех остальных. Вскоре «Б и Б» вошли в тот стабильный ритм, который Лимпопо безумно любила: ее неизменно восхищал этот гул сложной адаптивной системы, где люди и программное обеспечение сосуществовали в том состоянии, которое без преувеличения можно было сравнить с танцем.

Меню изменялось в течение дня в зависимости от того, какое сырье приносили посетители. Лимпопо ловко перемещалась по помещению от одного красного сигнала к другому, пока все не стало зеленым. У нее практически выработалось шестое чувство на следующую красную зону, и она могла контролировать больше рабочих модулей, чем ей полагалось по должности. Если бы в тот день была составлена таблица лидеров для «Б и Б», она бы, несомненно, превзошла всех. Лимпопо притворялась насколько могла, что ее друзья не замечают ее оживленной активности. Экономика дарения не должна была становиться бухгалтерской книгой учета кармы, где твои хорошие дела выписывались бы в одном столбце, а хорошие дела, сделанные для тебя, – во втором. Сутью ушельцев была жизнь для изобилия и жизнь в изобилии, поэтому зачем было переживать, если ты вкладывал в общее дело столько же, сколько брал себе? Однако дармоеды всегда оставались дармоедами, и совершенно не перевелись еще уроды, которые брали себе все самое лучшее или губили все на свете из-за своей тупости. Люди обращали на них внимание. Уродов не приглашали на праздники. Никто не пытался вернуться назад и найти их, если вдруг они пропадали. Даже если книги учета не существовало, так или иначе она все же велась, и Лимпопо хотелось накопить побольше добрых пожеланий и кармы, просто на всякий случай.

Толпа стала редеть около четырех. Было достаточно скоропортящихся продуктов, чтобы «Б и Б» могли объявить празднество и организовать послеобеденный чай. Лимпопо перешла к тем областям зоны приготовления пищи, которые начинали становится красными, где и встретила этого парня, назвавшего себя Итакдалее.

– Привет-привет, как тебе твой первый день салаги в наших блистательных «Бандаже и Брекетах»?

Он согнулся в поясе:

– Я чувствую, что меня вот-вот разорвет. Меня накормили, напоили, обкурили и дали поспать у камина. Я просто не могу больше сидеть на месте. Может, дадите мне какую работу?

– Знаешь, об этом-то как раз и не следует спрашивать.

– Да, у меня сложилось такое впечатление. Есть что-то непонятно-странное в отношении вас, то есть я хотел сказать «нас», и работы. Ты не должен желать работать, и ты не должен смотреть сверху вниз на халтурщиков, и ты не должен героизировать того, кто пашет как раб. Это должен быть такой самозарождающийся естественный гомеостаз, верно?

– Я так и знала, что повстречалась с умником. Все верно. Если спрашиваешь кого-то, можешь ли ты чем-то помочь, это значит, что ты признаешь его начальником и подчиняешься его требованиям. А это запрещено. Если хочешь работать, делай что-нибудь. Если это не будет приносить пользу, может, я верну все как было и проведу с тобой беседу или просто не обращу внимания. Это пассивная агрессивность, но так живут ушельцы. Мы ведь все равно никуда не спешим.

Он обдумывал это некоторое время.

– А вообще, оно действительно есть? Оно есть, это изобилие? Если все жители Земли завтра станут ушельцами, хватит ли для них ресурсов?

– По определению, – ответила она. – Потому что «достаточно» определяется тобой самим. Может, тебе хочется завести тридцать детей. «Достаточно» для тебя – это более чем «достаточно» для меня. Может, ты хочешь получать нужные калории очень специфическим способом. Может, ты хочешь жить в конкретном месте, где также хотят жить тысячи других людей. В зависимости от того, как ты на это смотришь, тебе никогда не будет ничего «достаточно» или же ты всегда будешь жить в изобилии.

Пока они болтали, трое других ушельцев подготовили чай, вручную выпекли ячменный хлеб и сделали изысканные бутерброды, а затем расставили горячие чайники и другие блюда на подносы. Она осознанно давила в себе беспокойство из-за того, что кто-то другой выполнял «ее» работу. Если дело было сделано, то какое это имело значение? Если вообще что-либо имело значение. Нет, конечно же имело, но вряд ли во всемирных масштабах. Она поняла, что зациклилась на ерунде.

– Ну вот все и готово, – сказала она, качнув головой в сторону людей, несущих подносы. – Давайте поедим.

– Мне кажется, я не могу больше, – он похлопал себя по животу. – Ребята, вам тут следует установить вомиторий, как помещение у древних римлян, где те могли изрыгнуть излишнюю пищу.

– Это просто легенда, – ответила она. – Вомиторий просто означает узкий проход между двумя залами, откуда с силой выдавливается толпа. Вообще никак не связано с чревоугодием и коллективной булимией.

– Но все же, – он выглядел очень задумчиво. – Я могу установить здесь такое помещение, верно? Подключиться к серверной части, нарисовать схему, заняться поиском подходящих материалов, разбирать вещи и начать вытаскивать кирпичи?

– Технически да, но не думаю, что тебе кто-то с этим поможет, а потом, когда тебя не будет, начнутся восстановления, люди будут устанавливать обратно вытащенные тобой кирпичи. Я хочу сказать, что вомиторий – это не только апокрифичная, но и мерзопакостная задумка. То, что практически никому не нужно.

– Но если бы в моем распоряжении оказалась банда троллей, я ведь смог бы все организовать? Выставил бы вооруженную охрану, стал бы брать плату за вход, начал бы продавать «Биг-Маки».

Беседа с салагой становилась утомительной.

– Да, мог бы. Если бы все прижилось, мы бы построили еще одни «Бандаж и Брекеты» дальше по дороге, а у тебя осталось бы здание, наполненное троллями. Ты не первый гений, что захотел поставить такой интеллектуальный эксперимент.

– Да, абсолютно уверен, что не первый, – сказал он. – Извиняюсь, если вогнал тебя в скуку. Я знаю теорию, но мне кажется, что это попросту не может работать.

– В теории это вообще не работает. В теории мы все эгоистичные уроды, которые хотят иметь больше, чем у соседей, которые не могут быть счастливы в достатке, если узнали, что у кого-то этого достатка больше. В теории, когда здесь никого не будет, любой прощелыга просто стащит то, что плохо прикручено. В теории это все дерьмо. Эти вещи работают только на практике. В теории – все заканчивается хаосом.

Он неожиданно захихикал, совсем как подросток.

– У меня куча вопросов по этой теме, но твой ответ настолько бьет в цель, что я совершенно уверен, что каждый мой вопрос не останется без развернутого ответа.

– Не сомневайся, – сказала она. Он ей нравился, даже несмотря на то, что был шлеппером. – Это масштабируется? Пока, вроде, масштабируется и все хорошо. Что нас ожидает в долгосрочной перспективе? Как сказал один мудрец…

– В долгосрочной перспективе мы все умрем.

– Однако кто знает наверняка, ведь правда?

– Ты же не веришь в эту чушь?

– Ты называешь это чушью, я называю очевидностью. Когда ты богат, то тебе необязательно умирать? С этим все понятно. Пройти целый ряд лечений: выборочную плазменную оптимизацию микробов, непрерывное наблюдение за здоровьем, геномные терапии, приоритетный доступ к трансплантатам… Если бы я верила в частную собственность, я была бы абсолютна уверена, что первое поколение бессмертных людей уже живет среди нас. Они обгоняют и опережают свою собственную смертность.

Лимпопо наблюдала, как он пытается возразить, пытаясь не нагрубить сгоряча, и вспомнила, как она сама переживала из-за того, что могла оскорбить людей в те дни, когда только стала ушельцем. Это было так мило!

– Только потому, что деньги можно обменивать в течение ограниченного периода эксплуатации, похоже, что они не масштабируются, – сказал он. – Можно обменять деньги на землю, однако, если попытаешься купить Нью-Йорк, прикупая по одному кварталу, у тебя закончатся деньги независимо от того, какая у тебя была сумма, так как предложение будет постоянно снижаться, – он покачал головой. – Я не хочу сказать, что, когда речь идет о твоем здоровье, можно говорить о спросе и предложении, однако несомненно есть сокращающиеся доходы. Верить в то, что наука будет развиваться с такой же скоростью, как приближается смерть, – это какая-то белиберда. – Этот паренек выглядел нелепо. И он ей нравился. – Это испытание веры. Без обид.

– Без обид. Ты не уловил самой главной мысли. Жизнь можно продлить только за счет качества жизни. Примерно в двухстах милях отсюда в той стороне, – она махнула рукой на юг, – живет парень, который стоит дороже, чем большинство стран мира, а выглядит он как помещенные в бочку органы и серое вещество. Бочка стоит в укрепленной по всем правилам фортификации больнице, а больница – в защищенном стеной городе. Любой, кто работает в этом городе, принадлежит микроскопической нации этого парня. Это одно из условий занятости. В твоем теле содержится в сотни раз больше нечеловеческих клеток, чем человеческих. Люди, которые живут в этом городе, составляют девяносто девять процентов бессмертного богатого парня, являясь отростками его тела. Все, чем они занимаются, – поисками способов продления его жизни. Практически все они были лучшими студентами на своих курсах в самых престижных университетах мира. Взяты на работу прямиком оттуда. Получают зарплату настолько высокую, что лучше ее никто предложить бы не смог.

Я встречала человека, который там работал. Бросил все и стал ушельцем. Он рассказал мне, что парень в бочке пребывает в нескончаемой агонии. Что-то в его организме дало сбой, и теперь его чувствительность к боли находится на постоянном, неизменном пиковом уровне. Он чувствует такую острую боль, какую только может вытерпеть человек. Боль, которая никогда не проходит и никогда не притупляется. Он мог попросить их отключить машины, и тогда бы он умер. Однако все еще держится, делая ставку на то, что какой-то исключительный гений в этом городе, мотивированный наградой за поиск неисправностей в системе этого богатого парня, поймет, как исправить проблему с нервами. Если все пойдет как запланировано, будут сделаны по-настоящему прорывные достижения. Поэтому бочка – это его, так сказать, стадия личинки. Можешь в это не верить, но это правда.

– Это история не отличается от многих других, которые рассказывают о зоттах. Однако маловероятно, что твой приятель вообще смог стать ушельцем. Похоже, что при таких обстоятельствах за тобой будут охотиться, как за собакой, вследствие нарушения договора о неразглашении информации…

Она вспомнила того человека, который звал себя Лангерхан, все его странные методы работы, закладки, то, как он пытался не оставлять клетки кожи и фолликулы, тщательно протирая за собой стаканы и столовые приборы.

– Он умел держаться в тени. А что касается того договора о неразглашении информации, то он рассказывал разные странные вещи, но ничего такого, что позволило бы нам начать собственную программу или саботировать жизнедеятельность того парня в бочке. Проницательный тип. Буйный, чокнутый, но проницательный. Я верила ему.

– Все, как я и говорил. Этот парень терпел такую невообразимую боль из-за своего суеверия, что может откупиться от смерти. Однако тот факт, что он в это верил, не имеет никакого отношения к реальности. Может, этот парень проведет сотни лет в нескончаемом аду. Зотты очень хорошо научились себя обманывать. Более того, они уверены, что достигли этого, потому что все из себя такие эволюционные ребята, достойные того, чтобы стоять на ступеньке выше остальных людей. Они просто заряжены на то, чтобы доверять своим чувствам как истине в последней инстанции. А что, кроме слепой эгоистичной веры этих зотт, заставляет нас поверить, что в мире есть что-то еще, кроме пустых фантазий и выдачи желаемого за действительное?

Лимпопо вспомнила уверенность Лангерхана, его низкий, рокочущий голос во время разговора о грядущих близких временах бессмертных зотт, во главе семейных династий которых будут стоять бессмертные тираны.

– Признаюсь, что у меня нет доказательств. Все эти знания я получила из вторых рук, от человека, который был напуган до полусмерти. Это одна из тех идей, ради которых можно притворяться, что они когда-либо станут правдой, даже если это не так. Зотты пытаются отделиться от остального человечества. Они не чувствуют, что их судьбы связаны с нашими. Они считают, что могут политически, экономически и эпидемиологически изолировать себя, забраться на гору посреди прибывающих вод, размножаться и селекционировать свое потомство, летая друг к другу на истребителях.

– Я это поняла после того, как провела среди ушельцев целый год. Именно это означает быть ушельцем – не просто уйти из «общества», но признать, что в мире зотт мы – проблема, которая должна быть решена, а вовсе не законопослушные граждане. Именно поэтому ты никогда не слышишь политиков, которые говорят о «гражданах», для них все – «налогоплательщики», как будто основным фактором ваших отношений является ваша способность платить. Как будто государство – это бизнес, а гражданство – программа лояльности, которая поощряет вас с помощью дорог и здравоохранения. Зотты настроили всю систему так, чтобы получать все деньги и владеть политическим процессом, при этом платя только такой налог, который сами для себя выберут. Конечно, это основная часть налогов, ведь они выработали ряд правил, который предоставляет им большую часть денег. «Налогоплательщики» же означает, что государство имеет обязательства только перед богатыми чуваками, а то, что предоставляется детям или старикам, или больным, или инвалидам – это благотворительность, за которую они должны быть благодарны, так как никто из этих категорий населения не платит налоги, обеспечивающие предоставление таких бонусов от ЗАО «Государственная власть».

Я живу так, словно зотты не принадлежат моему биологическому виду, вплоть до неизбежности смерти и налогов, потому что они в это верят. Ты хочешь знать, насколько жизнеустойчивы «Бандаж и Брекеты»? Ответ напрямую привязан к нашим отношениям с зоттами. Они могут уничтожить нас, стереть до основания уже завтра, если только захотят, но они этого не делают, потому что когда они проиграли все возможные ситуации, то поняли, что им гораздо выгоднее, что некоторые из нас сами «решают» проблему, исключая себя из политического процесса, а ведь именно мы преимущественно и были бы основной занозой в их обществе, если бы никогда не ушли…

– Да ладно! – на его лице появилась широкая улыбка. – Вот они, разговоры о корысти! Почему ты решила, что мы являемся самой большой занозой у них в заднице? Может, все наоборот: с нами проще всего, потому что мы готовы уйти. Как насчет тех людей, которые слишком больны, или слишком молоды, или слишком стары, или слишком упрямы и которые требуют, чтобы государство обращалось с ними, как с гражданами?

– Этих людей проще всего согнать в стадо и институализировать. Именно поэтому они не могут убежать. Это чудовищно, но мы и говорим о чудовищных вещах.

– Это жутковато, – признал он, – и кинематографично. Ты действительно считаешь, что зотты организовали верховный тайный суд, – вот сидят такие и замышляют, как отделить козлищ от овец?

– Конечно нет. В конце концов, если бы они так поступали, мы бы давно послали к ним смертника, обвешанного взрывчаткой. Я считаю, что это стихийный результат. И это еще хуже, потому что он возникает в зоне размытой ответственности: никто не решает сажать бедных в тюрьмы в огромных количествах, это происходит вследствие более строгих законов, меньшего финансирования юридической помощи, высоких расходов на подачу апелляций. Невозможно обвинить какого-то отдельного человека, решение или политический процесс. Это результат работы системы.

– К какому же тогда системному результату приведет жизнь ушельцев?

– Думаю, что этого пока никто не знает. Поживем – увидим.

[II]

Его друзья пробудились от послеобеденного сна, когда Итд с Лимпопо мыли тарелки, что означало сбой процедур по очистке посуды и необходимость регистрации конкретных мест сбоя. Хитрость заключалась в том, что половина неисправностей уже была найдена, однако не было до конца понятно, были ли эти неисправности теми, что уже были обнаружены, а регистрировать новые неисправности было некрасиво, когда можно было потратить немного времени, чтобы определить, описана ли уже найденная тобой неисправность. Кроме того, внесение дополнительных подтверждений о существовании уже зарегистрированной неисправности повышали шанс на ее скорейшее устранение. Если следовало устранить неисправность, необходимо было всесторонне ее изучить.

Они вяло бродили по помещению, с трудом разлепляя глаза, и от них воняло немытыми телами. Лимпопо предложила посетить онсэн[5] на заднем дворе. Все тут же согласились и позабыли о неисправностях – пусть их регистрацией займутся другие жители «Б и Б», – надели свои шлепперские рюкзаки и, спотыкаясь, пошли на задний двор таверны.

– Как это работает? – спросила девушка. – Дайте нам «Часто задаваемые вопросы» по этой вашей чудаковатой мыльной штуке. – Лимпопо подумала, что та просто пытается спрятаться за маской, а этот комментарий про «чудаковатую мыльную штуку» был признаком беспокойства от того, что ее сейчас затащат в какую-то ушельскую оргию.

– Это область совместного пребывания, однако не переживайте: у вас не будет никакого времени на удовлетворение сексуальных нужд. Ритуал на тридцать процентов ушельский, на семьдесят – японский. Достаточно официоза, чтобы каждый мог по-настоящему насладиться процедурами, и недостаточно, чтобы переживать о том, что вы сделаете что-то не так. Нужно просто помнить, что ванны предназначены для релаксации, а не для мытья.

То есть в них необходимо погружаться только чистыми и голыми. Никаких купальников. Вы садитесь в душевой кабине, где вас хорошо оттирают и очищают, а потом уже идете в ванну. Использование горячей воды ничем не ограничено. Она пастеризуется с помощью солнечной энергии в бочках на крыше, затем идет трехступенчатый фильтр со слоем напечатанного угля, поверхность которого напоминает поверхность лун Юпитера.

После того, как вы отмоетесь, можете делать, что захотите. Некоторые ванны пропарят вас за десять минут, другие же достаточно холодны, чтобы в них можно было запросто переохладиться, если полежать лишние пару минут. Остальные – нечто среднее. Так что выбирайте по настроению. Мне нравятся ванны на открытом воздухе, однако рыбки в них могут вас напугать. Они едят вашу мертвую кожу, а это щекотно, но всегда то, что вызывает отторжение у одних, становится вкусняшками для других, так что просто отмахивайтесь от них, если не хотите, чтобы они к вам присасывались. Мне вот они нравятся. Небольшие полотенца – общего применения; держите их рядом, но не опускайте их в ванны.

– Это все правила? – спросил юморной парень.

– Все.

– А как насчет грязных делишек?

Она закатила глаза:

– Если встретите кого-то, принадлежащего к предпочитаемому вами гендеру, и захотите чем-то таким заняться, помойтесь в душе, оденьтесь и пройдите в комнату. Никаких грязных дел в онсэне. Строго платонические отношения.

– Как скажешь.

– А где нам оставить наши вещи?

Это спросил Итакдалее. Да… Она была лучшего мнения о его интеллектуальных способностях. Шлепперы и все такое.

– Где угодно.

– А это безопасно?

– Не знаю.

Салаги обменялись взглядами, которые легко было понять: Это неправильно. Уверен, что все будет в безопасности. Не ведите себя как туристы. Это же все, что у нас есть. Не выставляй нас дураками.

– Готовы?

Они последовали за ней. Вместе переоделись в сушильне, и она не испытывала стыда, незаметно подглядывая за ними, ведь все гораздо проще, когда ты ушелец. Кожа – это кожа, интересно, конечно, но она есть у всех. Эти трое были молоды и свежи, но не вызывающе. Хохмач сделал себе полную депиляцию, что действительно было стильно, еще во дни ее решения стать ушельцем, однако с тех пор мода двинулась в другую сторону, что можно было понять по обильной растительности, открывшейся у остальных двоих.

Самое смешное в том, что тебе все равно, заметят ли, как ты подглядываешь, – это возможность сразу видеть, как подглядывают все остальные. А эти трое подглядывали друг за другом во все гляделки, что сразу дало ей понять, что ни у кого из этой троицы еще не было сексуальных отношений друг с другом. Второе преимущество наплевательского отношения к подглядыванию, – то, что ты видишь, как подглядывают за тобой, чем эти трое постоянно занимались, а она перехватывала их взгляд и удерживала его открыто и совершенно без каких-либо сексуальных намеков.

Ее долг перед этими салагами заключался в том, чтобы помочь им стать ушельцами у себя в уме, освободиться от смертоносного культа секса и дефицита, среди которого они выросли и от которого решили отказаться.

Но и ей самой необходимо было пройти такое испытание. Умом она понимала, что можно было находиться в присутствии голых людей и совершенно не думать о сексе, она знала, что это было обязательством, а не активом; она осознавала, что работа не была конкуренцией, но вот психике постоянно приходилось напоминать об этом. Привычки забывались тяжело; они были прочно связаны со страхами, а страхи очень трудно игнорировать. Привести салаг в онсэн было необходимой реабилитационной терапией и для нее самой как ушельца.

– Пойдемте в душ. – Она повела их в душевую, делая вид, что не замечает, как тревожно поглядывают они на свои рюкзаки, оставленные в неохраняемой комнате; эти взгляды, однако, были такие же скрытные и мимолетные, как и взгляды на ее голую задницу.

Она начала с самого горячего бассейна, это был способ отвлечь сознание от тягости утомившихся мышц. Жара совершенно не давала думать, поэтому ей оставалось только предаться теплу и просто быть, желая, чтобы каждая мышца перестала напрягаться до причинения боли, вдыхать пар с примесью минеральных солей, пока она не полностью погрузилась под воду и ее ноги, руки, ягодицы, спина, подошвы и ладони не размякли, как идеально приготовленное на гриле мясо, пока плоть не готова была отделиться от костей и пока успокоительное расслабление на пробралось вверх по позвоночнику до самой шеи. Возникший в голове страх перегрева заставил напрячься мельчайшие мышцы шеи и затылка, но и они вскоре сдались. Последние сантиметры напряжения в тех местах, о которых она даже не подозревала, растаяли в этом всепоглощающем тепле. От нее остались только чувства, игра мускулов и жара, наслаждение, балансировавшее на тонкой как лезвие грани болевого томления. Она еще больше расслабилась; постуральные мышцы, напряжение которых удерживало ее в виде буквы Z, совсем расслабились, ее зад чуть приподнялся над ступенью из пористого камня, и это внезапно появившееся расстояние между плотью и неподатливым камнем привело к еще большему расслаблению, которое началось с поперечных ягодичных мышц и ушло вглубь к тазу и позвоночнику. Она была настолько умиротворена, что расслабился даже ее живот, который обычно был натянут, как жесткий пояс из тугой ткани. Она чувствовала себя как мясо, готовящееся под вакуумом: ткани мышц ослабевали, отделяясь от своей эластичной оболочки. Она издала низкий стон, задрожавший в ее ослабленных голосовых связках:

– Я сейчас сварюсь.

Кто-то находился рядом с ней в воде, должно быть, Итакдалее, судя по количеству вытесненной воды. Он тяжело дышал, пытаясь побороть инстинкт своего тела бежать подальше от безжалостного жара. Она слушала, как успокаивается его дыхание, как начинают раздаваться вздохи, когда его тело подчинилось властному приказу отдыхать. Чувствовалась некая симпатия между их телами, когда водная рябь доносила до них сигналы взаимного расслабления.

Но невозможно вечно выдерживать эту жару и не важно, насколько она была тебе по нраву. Лимпопо держалась до последней секунды, затем быстро встала под холодный ветерок, щекотавший кожу при каждом легчайшем поцелуе. Жар выпарил все чувство неловкости, поэтому Лимпопо как рыба открывала рот, словно пытаясь поймать воздух. Она могла стоять голой у края бассейна и глазеть на испарения, даже не думая о том, что в этом мире может быть хоть какая-то застенчивость и неловкость. Она прошла по маркерам следов, чувствуя их своими полусваренными подошвами, до края самого холодного бассейна. Она опустила в него стоявший поблизости ковш, затем намочила в ковше свое небольшое полотенце, выжала полотенце на себя, начав с макушки, и закашлялась, чувствуя, как ледяная вода бежит вниз по ее бритой налысо голове, стекает за уши, попадает в глаза, нос и рот.

Она еще раз окунула полотенце в ковш, потерла свою кожу, сжав челюсти, чтобы не издавать никаких звуков. Она заставила себя протереть всю кожу ледяной водой, снова и снова обмакивая полотенце, пока совсем не остыла, а ковш не опустел. Она подумала, не зачерпнуть ли еще ковшик (иногда она доводили их число до трех), но не смогла даже мысленно вынести эту процедуру.

Она зашла в самый холодный бассейн по щиколотку, принудила себя спуститься по ступенькам, только слегка держась за поручень, хотя думала, что немедленно вцепится в него как в единственное средство спасения. Еще шаг, и вот она уже по колено в воде. Еще шаг, и вода стала доходить до бедер, касаться ее ягодиц и вульвы. Невозможно было даже думать о следующем шаге; никто в здравом уме не погрузит в ледяной ад свои самые нежные места. Она знала по опыту, что если на сделает этот шаг, то падет духом. Она перенесла вес вперед, поэтому не осталось никакого выбора, кроме как плюхнуться грудью в воду, через мгновение под воду ушла голова, и уши тотчас же заложило, а лоб и глаза как будто скрутили и притянули к самой макушке.

Подняв голову над поверхностью, она собрала волю в кулак и заставила себя не дышать. Она оставалась в этой карающей воде не больше долгого вздоха, затем вышла по маркированным следам. Воздух, который еще недавно казался прохладным, сейчас был просто раскаленным. Она взяла свое небольшое полотенце и пошла к самому горячему бассейну, наполнила ведерко и начала все сначала. Вода могла привести к появлению волдырей, к ожогам, к обвариванию, однако она заставила себя омыться этой водой, прежде чем снова погрузиться в самый горячий бассейн.

Пять минут назад она думала, что мышцы уже избавились от накопившегося в них напряжения. Теперь же, когда горячая вода обжигала ее, чувство было просто трансцендентальным! Она закрыла глаза и забыла обо всех невзгодах и проблемах. Не осталось ничего, кроме безграничной звериной радости.

Это ощущение внезапно оборвалось из-за шокирующего крика, донесшегося из самого холодного бассейна. Она спокойно повернулась и увидела в холодной воде Итакдалее: застывшее в гримасе ужаса лицо, раздутые как у коня ноздри, из которых как из паровоза вырывались клубы пара. Надо отдать ему должное: он досчитал до пяти и только потом направился размеренной походкой обратно к самому горячему бассейну. Она лениво улыбнулась ему, когда он вытирался своим небольшим полотенцем. Наконец, он зашел в самый горячий бассейн, и их взгляды встретились.

Лимпопо смотрела ему прямо в глаза, когда он позволил жару, своим мышцам и нервам включиться в своеобразный танец освобожденного тела.

– Ох, ничего себе.

– Да.

– Дааа…

Она дождалась его перед следующим погружением в холодный бассейн, и они зашли в воду, не сводя друг с друга глаз, словно бросая друг другу игривый вызов. Они не издали ни звука, даже когда вода коснулась паха, хотя Итакдалее слегка дернулся. Они погрузились по шею, а затем, не говоря ни слова, окунулись с головой и тут же вынырнули. Никто не хотел выходить из воды первым. Они смотрели друг на друга, не мигая, пока он шепотом не процедил сквозь зубы: «Ты сумасшедшая» и направился к ступеням. Она последовала за ним. Она совершенно безэмоционально заметила, насколько симпатичны его ягодицы.

Однако потом поняла, что, видимо, эмоции все же имели место.

Они вернулись к горячему бассейну, хихикая, подзадоривали друг друга вылить на себя ошпаривающую воду, шагнуть в пузырящийся кипяток и быстро окунуться. Третье погружение в жар унесло ее в такие места, о которых она уже позабыла, лишило ее всех сознательных мыслей и превратило в термотропный организм, который реагировал на конвективные течения исключительно стволовым мозгом.

И снова ее тело сообщило, что не может больше оставаться в этом жару ни секунды. Это было возвращением в сознание из блаженного небытия, глаза приоткрылись – сначала узкими щелками, потом полностью, голова всплыла как поплавок над водой. Он вынырнул через пару мгновений, достаточно длительных, чтобы доказать, насколько он мачо и как может выдерживать боль. Она отогнала от себя эту мысль. Если это было правдой, то он лишь вредил себе. Это уже его дело, не ее. А если все не так, то она проявила неоправданную жестокость.

Они стояли рядом с бассейном бок о бок, напряжение полностью оставило их плоть, с лиц не сходило выражение полного блаженства.

– А теперь что? – спросил он.

– Теперь мы пойдем в обычные бассейны. – Она показала на другие бассейны онсэна, где сидели с десяток других купальщиков, тихо беседующих друг с другом или сосредоточенно разглядывающих внутренние поверхности своих век. Его друзья сидели в теплой, пузырящейся ванне на некотором расстоянии друг от друга.

Они приблизились, легко ступая, и, как всегда бывало при купании, Лимпопо поняла, что окружающие стимулы полностью избавили ее от ощущения наготы. Даже их взгляды, направленные на ее тело, не дали ей повода ощущать себя голой. Это был психологический эквивалент звона в ушах после того, как выключался долго жужжащий компрессор холодильника. Ее перестало волновать все, даже такие мелкие раздражители, как ее волосатость, прическа на голове или ее отсутствие, то, на каких местах были лишние прослойки жира, где выступали кости, виднелись ли на коже следы от одежды, были ли заметны остальным шрамы ожогов.

Она соскользнула в воду рядом с салагами. Со своей стороны, после прохождения недавних контрастных процедур она видела, что эти трое за прожитые годы были изуродованы дефолтной[6] реальностью. Принадлежность денежному культу смерти и соответствующему статусу накладывало на тебя определенный отпечаток. На них же эти отпечатки виднелись невооруженным глазом. Она хотела бы рано или поздно полностью их стереть.

– Можно к вам присоединиться?

– Вы уже здесь, – заметил полный иронии парень, но шутка была доброй. Он сидел между ней и Итакдалее, который последовал за ней в воду и сразу же по-братски пихнул юморного парня локтем под ребра. Они чувствовали себя комфортно друг с другом, прямо как братья, розовое плечо к бронзовому плечу, безволосая грудь рядом с волосатой рогожей Итакдалее.

– Герр фон Пудльдакс, – сказала она, – что вы скажете о наших скромных ваннах?

– Декадентство, – фыркнул тот. – Наверняка это рассадник чего-то совершенно неблагоприятного для здоровья.

– Не слушайте его, – сказала девушка. – Это просто восхитительно!

Итакдалее сказал:

– Вам надо попробовать эту горячую и холодную штуку. Она настолько крутая, что полностью меняет сознание.

– Может, позже, – сказал юморной парень.

– Конечно, позже, – подтвердила девушка. – А откуда у вас этот шрам?

Нескромный вопрос с ее стороны, но хороший вопрос с точки зрения ушельцев, так как он нарушал все нормы дефолтного мира. Лимпопо изогнула туловище, выставив шрам из воды, и повернулась, чтобы самой посмотреть на следы огромного ожога, который шел вниз от ребер до бедра. Она провела по нему пальцем, почувствовала его упругость и неровную поверхность, что теперь уже не вызывало в ней ужаса.

– Это случилось через пару недель после того, как я стала ушельцем. Мы строили два десятка землебитных домов на нагорье. Настоящие роскошные апартаменты для беженцев: электричество, вода, гидропоника для свежей зелени и мягкие кровати. На поддержку работоспособности всего объекта требовалось всего три часа в день. Остальное время мы воссоздавали греческую школу на открытом воздухе, где учили друг друга музыке, физике и поэтическому экспромту. Это было очень здорово! Я помогла построить гончарную мастерскую, и мы изготовили странные с виду гончарные колеса, эксцентричное вращение которых адаптировалось в зависимости от ваших рук и массы, поэтому невозможно было сделать непригодный для использования горшок.

Мы находились прямо на краю дефолтного мира, почти на границе. Было здорово: ежедневно к нам приходили однодневщики, с которыми мы могли поговорить о том, что происходило в их мире. По правде говоря, мне нравилась эта пограничная жизнь, потому что рядом всегда был этакий аварийный выход. Если что-то пошло бы не так, я могла оставить все и вернуться назад. Позвонить маме.

Однодневщики не всегда были настроены дружелюбно. Была группа ребят, соседский дозор, которые появлялись, когда что-то шло не так в их укрепленных многоквартирных домах. Кого-то ограбили: конечно же, виноват ушелец. На стенах появилось граффити? Нарисовали ушельцы. Убийство? Несомненно, это сделал один из нас, ведь цивилизованный гражданин просто не может пойти на такое.

Для людей, живших под постоянным наблюдением, их уровень преступности просто зашкаливал. Нарушением прав частной собственности занимались собственные их дети, выяснившие, как отключить папины шпионские программы, чтобы заниматься всякими шалостями. Если вы считаете, что дроны могут запретить подросткам трахаться, то вы явно не в своем уме.

Не знаю, кто был убийцей. Слышала только, что само убийство было ужасным. Поджог. Кто-то взломал целый квартал домов и что-то сделал с их датчиками безопасностями, утечка газа и ба-бах. Свыше двадцати трупов, в том числе дети. В том числе младенец. Не могу представить, как у кого-то могла подняться на это рука, но я точно знаю, что никто из нашего поселения не пошел бы на такое преступление. Причиной чего-то подобного могла быть только личная неприязнь.

Трое салаг увлеченно слушали, и скоро их лица исказила гримаса ужаса, когда они поняли, куда клонится ее рассказ. Однако все-таки Итакдалее не удержался:

– Возможно, полный социопат. Событие по концепции шести сигм[7] в человеческой нейротипичности. Говорить, что это сделал кто-то из своих, будет, конечно, совершенно бесчеловечно, но не стоит сразу списывать со счета школьных стрелков и умалишенных.

– Я думала об этом. Думала, что должны были работать провокаторы из-за того, что произошло дальше, – она снова провела пальцами по шраму. – Те землебитные дома были очень просты в строительстве. Стандартная сборка включает датчики состояния окружающей среды, предохранительные устройства и сигналы тревоги. Они вывели экскаваторы, чтобы преградить путь в дома с основного и заднего входа, насыпав целые тонны грязи и щебня прямо перед дверями. Спокойные как роботы, они прошли по улице, разбивая окна и бросая в каждое по коктейлю Молотова. Затем они прошли с другой стороны и сделали то же самое с окнами на задних дворах.

Нас спасло то, что те окна оказались ударопрочными. Они долго спорили, что делать с ними. А мы в это время организовывались внутри. Землебитные дома состояли из двух этажей: гостиная и кухня на первом и две небольших спальни с туалетом на втором. Они строились с терморегуляцией, чтобы оставаться прохладными летом и теплыми зимой: в каждой соединительной стене имелись отверстия под циркуляционные каналы с шумовыми лабиринтами, напоминавшими раковину наутилуса, которые пропускали воздух и приглушали звук.

Мой дом, где я жила с тремя соседями, находился в самом конце, и как раз напротив него они стояли и обсуждали, как же разбить окна. Я понимала, что надо выбираться: все помещения были полны дыма и огня. Мы находились на верхнем этаже, в спальнях, так как все случилось как раз посреди ночи. Это означало, что на нашем этаже не было пламени, но весь дым поднимался к нам. Мой друг выбил ногой шумовой лабиринт, и мы смогли протиснуться через него в следующий дом, где жили пять человек, которые разломали стенку между спальнями, чтобы объединить комнаты в один большой спальный зал. Они паниковали, потому что один человек уже лишился сознания, наглотавшись дыма. Они хотели бежать к двери. Мы успокоили их, объяснив, что происходит снаружи, и отправили их через шумовую перегородку в соседний дом.

Нужно было рассказать всем, что происходит, и направить людей в крайнее помещение, поэтому я задержалась и отправила всем сообщения, вдыхая последние остатки свежего воздуха. Затем я последовала за другими. В следующем доме уже никого не было, как и в последующем, а пожар там разгорелся не так сильно, поэтому я приостановилась, чтобы отправить дополнительные сообщения.

Я недооценила концентрацию дыма. Лишилась сознания. Один из моих друзей понял, что меня нет, и вернулся, протащил меня еще через три шумовых перегородки, пока не достиг основной массы жителей. Они разбились на две группы: одна пошла вниз по ступенькам, чтобы погасить огонь, другая пыталась выбить крайнюю стену. Землебитная стена была очень крепкой, но ее можно было колоть и откапывать, и я думаю, что там было достаточно людей, чтобы быстро выполнить эту работу.

Я отправилась вниз, чтобы потушить пожар. Конечно, стены не поддавались горению, однако коктейли Молотова сами состояли из воспламеняющегося топлива, а в помещениях было достаточно бумажной мебели и пластмассовых кухонных принадлежностей, которые сгорали, если становилось слишком жарко. Я приложила к лицу влажную тряпку, но она высохла, и мне было очень трудно смотреть или дышать. Я даже не заметила, как загорелась моя футболка, пока одна из женщин не сбила меня с ног и не стала катать по полу.

К тому времени они выкопали в стене на верхнем этаже здоровенную дыру и выбросили целую гору белья и одежды на землю снаружи, после чего мы выпрыгнули на эту гору так тихо, насколько могли.

Линчеватели поняли, что происходит, и попытались нас нагнать. У них было много мотовездеходов, а также дронов. К нашим спинам липла одежда, а некоторые уходили совсем нагие. Мы разбежались. Я позволила женщине, которая сбила с меня огонь, увести меня в заросли, где мы спрятались в грязной канаве, высунув на воздух только носы и рты, чтобы нас не засекли по инфракрасному спектру. Я не выдержала первой, жар уже покинул мое тело, и начиналось переохлаждение. Я понимала, что это такое, знала, что скоро погибну, если не согреюсь.

Моя подруга пыталась удержать меня, но я знала, что права. Что бы там ни происходило, мне нужно было согреться, чтобы не умереть. Я встала. Я вся дрожала, и вот здесь очень болело, – она показала рукой на шрам. – Моя подруга умоляла не идти обратно к поселению, уверяла, что нас убьют. Однако пошла за мной. Безопаснее действовать сообща.

Да, безопаснее действовать сообща – это великая мысль. К тому времени, как мы подошли к дымящимся руинам, практически все уже там собрались. Ушельцы выглядели ужасно: травмированные, кашлявшие, замерзшие. С другой стороны домов на нас смотрели линчеватели, враждебные и неуверенные в себе. У них случилось массовое помешательство, заставившее их сжечь дома своих соседей. Они были разъяренной толпой с размытым чувством ответственности, – часто проявляющееся у социальных масс чувство, которое потом практически полностью сошло на нет.

Моя группа организовала лазарет прямо у них на глазах и начала лечить раненых теми лекарствами, что смогла найти. Были люди, которые травмировались при падении, некоторые содрали кожу, продираясь сквозь заросли. Только на заре, проведя перекличку и наладив сеть, мы поняли, что не хватает четырех человек. Двое пришли позже. Еще двоих мы нашли в домах, обугленных до костей. Одному из погибших едва-едва исполнилось пятнадцать, и никто не знал, как связаться с его родителями, которые жили где-то в дефолтном мире.

Новости об этом пожаре распространялись по округе. Прилетало много беспилотников, и не только коптеры[8] и планеры, но и жужжащие дирижабли с медпомощью и продуктами питания. Вскоре пришли другие люди, еще больше ушельцев, поэтому натуралы вконец распсиховались и стали вооружаться, отстроили крепостную стену, чтобы защититься от расправы.

Однако мести не последовало. Натуралы стащили наше оборудование для земляных работ, чтобы возвести крепостную стену, однако уже через несколько дней у нас появились новые экскаваторы. Не знаю, кто их приволок. Я слегла в лихорадке с тяжелой инфекцией. Когда пришла в себя, мне сказали, что не питали надежд на то, что я выживу. В течение нескольких дней я была настолько плоха, что мне практически не оказывали помощь. Только один раз заработали принтеры иммерсионной печати и мне напечатали таблетки от инфекции – какие-то антибиотики в серебристой оболочке, которые помогли справиться с болезнью.

Они внимательно слушали. Затем девушка затрясла головой, как будто ей в ухо попала оса:

– Я правильно все поняла? Вас подожгли сумасшедшие линчеватели, которые убили твоих друзей и почти убили лично тебя, и вы решили никуда не уходить?

– Мы не просто решили никуда не уходить, – она улыбнулась, что-то вспоминая. – Мы начали строить все заново. Нормальные наблюдали из своей крепости, словно осторожные ополченцы, но мы не искали боя. Сначала мы отстроили кухню, затем испекли пироги, так как при строительстве землебитного жилья проголодаться можно в два счета. Каждый раз, когда мы готовили печенье или батончики-мюсли, мы выносили им поднос, подняв белый флаг, и оставляли его на земле. Подносы оставались на земле нетронутыми, пока вдруг в один день не исчезли. Не знаю, съели ли они наше подношение или нет.

Все происходило почти по заветам Ганди, хотя у меня всегда волосы вставали дыбом от одной мысли, что они проверяли на нас всю свою оптику. Они переводили свои лазерные прицелы в видимый спектр и заставляли точки плясать на наших лбах и сердцах. Но когда мы разместили видеоролики и включили в них кадры с красной точкой прицела на груди женщины, находящейся на последней стадии беременности, просто пришедшей нам помочь, то линчеватели получили такое количество яростных сетевых комментариев, что прекратили свое никчемное занятие.

Когда мы построили новые дома, то снесли старые бульдозерами. Мы жили в гексаюртах и палатках, так как наше старое жилье стало непригодным для жизни. Присутствие двух мумий наших мертвых товарищей побуждало нас к работе и позорило линчевателей. После того, как мы снесли старое жилье, то посадили там дикие цветы и траву в надежде на то, каким прекрасным когда-нибудь будет это место.

Новое поселение разрослось втрое. Многие добровольцы захотели остаться с нами, появлялись новые ушельцы, которые почувствовали такое отвращение к линчевателям, что оставили защищенный воротами город. Некоторые из них были двойными агентами, но в этом не было ничего страшного, так как у нас не было никаких секретов. Секреты – это всегда затраты.

Приближалось время заселения, и вовсю ощущалась атмосфера праздника. На стенах зданий, покрашенных нами в белый цвет, мы показывали фильмы. Мы всегда красили свои вещи в белый цвет, чтобы внести свой небольшой вклад в альбедо нашей планеты. Мы наполнили место выемки грунта водой из ручья, превратив его в бассейн. Машины для земляных работ стали площадками для крепления тарзанок и платформами для ныряния.

Я находилась в бассейне, когда линчеватели вернулись. Они сбили наши дроны высокоинтенсивными радиочастотами, затем использовали болевые лучи и ультразвуковые фонари, чтобы согнать нас на площадь между четырьмя рядами домов. Затем какой-то мужчина с полувоенным нагрудным знаком частной вневедомственной охраны достал мегафон, чтобы предупредить нас о том, что власти округа предоставили ему полномочия на выселение всех с этой территории и у нас есть десять минут на сбор вещей. После этого последовало что-то вроде лицензионного соглашения с бесправным пользователем о том, что они могут нас уничтожить в соответствии с Законом о противодействии терроризму от такого-то числа, если наше поведение будет представлять опасность для жизни или частной собственности. Как только он закончил, они сразу же врубили чертов болевой луч. Никто даже не думал возвращаться за своими вещами. Люди чувствовали себя так, будто их лица плавятся. В группе были дети младше десяти лет, и они кричали, словно их резали на куски. Вы слышали истории о родителях, которые собственными руками поднимали машины, чтобы вытащить из-под них своих детей, однако это было ничто по сравнению с происходившим там. Я видела родителей, идущих прямо под болевой луч, чтобы спасти своих детей. Одна из женщин упала на землю и забилась в судорогах, а ее друг поднял ее на плечо как пожарный, обняв другой рукой ребенка. Не думаю, что видела когда-либо что-то настолько впечатляющее.

Мы не могли прятаться в лесах. Все пространство просматривалось беспилотниками, следовавшими за нами целыми стаями, пока мы не отошли на двадцать километров. Я хромала весь день и всю ночь, а когда отставала, с неба падали маленькие коптеры и толкали меня, подгоняя как отбившуюся от стада овцу. Я пошла с этой парой, которая несла своего ребенка. Они остановились, пытаясь разбить лагерь, так как их малыш не мог больше идти самостоятельно и ни у кого из нас не было сил его тащить. Я встала в охранении, отбивая коптеры веткой с листьями. Сверху спускалось все больше и больше этих тварей, в конце концов мы решили двигаться дальше. Они выпросили велосипеды у пары некомбатантов, встретившихся по дороге, после чего уже я начала их замедлять. Пришлось идти своей дорогой.

В конце концов, я упала, но, должно быть, уже вышла за зону действия коптеров, потому что они только кружились в отдалении, стрекоча как цикады. Я отключилась, а когда пришла в себя, их уже не было. Должно быть, полетели на дозаправку, и линчеватели не посчитали нужным посылать мне эскадрилью медпомощи.

– Что было дальше? – спросила девушка. Ужас в ее глазах… слезы в уголках… видно было, что она переживает рассказ гораздо сильнее своих спутников. Лимпопо догадалась, что она была самой богатой из них, поэтому для нее все это казалось совершенно невероятным.

Лимпопо пожала плечами, почувствовала напряжение, поняв, что вывела ее из пьянящей неги, рассказав о своей жизни. Это произошло три года назад, однако у нее до сих пор не прошло посттравматическое стрессовое расстройство. Рассказ пробудил ярки воспоминания. Эти трое напомнили ей о том, кем в прошлом была она сама – новичок-ушелец, и да: шлеппер. Пожар и вынужденный переход выжгли в ней инстинкт шлеппера, заставив ее понять бесполезность привыкания к вещам.

– Я ушла – вот и все. Это огромный мир, и большая его часть приемлема для жизни. Не важно, где ты находишься и что тебя окружает, если можешь удовлетворить свои основные потребности и найти себе полезное применение. Я влилась в эту команду, сделала ответвление от конструкции лагеря для беженцев, разработанного УВКБ, в виде таверны, и вот мы встретились.

– А как же остальные люди из вашего лагеря?

– Живут здесь и там. Некоторые работают в «Бандаже и Брекетах». Некоторые ушли в другие места. Одна пара пропала с радаров ушельцев, и я думаю, что они вернулись обратно, так как эта жизнь оказалась для них слишком большим испытанием, но это «их личное дело и ничуть не волнует меня», как в песне поется. Однако я сходила на прежний объект. Он очень хорошо охраняется по периметру. Здания снесены бульдозером. Мои посадки невредимы, дикие цветы все так же прекрасны, как и прежде. Я сделала мир ощутимо лучше в отличие от тех ублюдков, которые преследовали нас.

– Да будет так, – торжественно сказал Итакдалее. – Это совершенно сумасшедшая история, и я очень рад, что ты нам ее рассказала. А теперь я хочу пойти в другой бассейн. Вы со мной?

– Конечно, – сказал хохмач. – Вы говорили, что здесь есть бассейн, где рыбки доставляют посетителям оральное удовольствие?

– Следуйте за мной, – сказала она и повела за собой мокрых голых людей через прохладный воздух приближающегося вечера в новый бассейн шикарно горячей воды. Приплыли рыбки и съели их мертвую кожу, пока они лениво размокали в бассейне и становились существами, состоявшими только из нервов и легкого дыхания.

[III]

Кто-то сказал, что идеально было бы выпить виски, еще кто-то заметил, что просто потрясающе было бы съесть тост с сыром, кто-то пробормотал, что глаза слипаются и нужно найти что-нибудь мягкое, чтобы поскорее заснуть, ну, а если не мягкое, то хотя бы горизонтальное. Лимпопо решила, что пора заканчивать с водными процедурами.

– Давайте устроим полуночный пир, а потом пойдем спать.

Она подумала о диванных подушках в большом помещении на третьем этаже, которые бы идеально подошли, чтобы всем вместе завалиться спать, а ведь этого как раз сейчас так недоставало.

Они снова мылись в душе в общей прихожей, теперь уже полностью расслабленные. Не говоря ни слова, даже без каких-либо признаков показной сексуальности, они терли друг другу спины. Было это сексуальным или нет, но они находили какое-то звериное наслаждение в том, что за ними кто-то ухаживал, и это еще больше усиливало чувство сладостного декаданса.

Их бдительность настолько притупилась, что лишь пять минут спустя они осознали: кто-то украл все вещи.

До этого они просто бродили вокруг и искали свою одежду. Затем появилось чувство тревоги, и, наконец, девушка сказала:

– Нас ограбили.

Два парня сказали:

– Вот черт.

Они посмотрели на Лимпопо. Ее одежда лежала там, где она ее оставила. Такую одежду можно было достать в любом месте, где собирались ушельцы.

Лимпопо глубоко вздохнула:

– Что ж, бывает.

– Да ладно. Нам нужно идти искать наши вещи… – сказала девушка.

– Для этого нужно сначала одеться, – заметила Лимпопо. – Мне не хочется этого говорить, но вы вряд ли что-нибудь найдете. Если что-то крадут, то краденое быстро исчезает.

– Забавно, что ты об этом так хорошо осведомлена, – сказала девушка. – Забавно, что ты знаешь, почему не стоит пытаться искать наши вещи, которые ты попросила нас оставить здесь.

– Я не просила вас оставить их здесь, – сказала Лимпопо. – Я просто сказала, что вы не можете взять их с собой. Я прямо сказала, что не знаю, будут ли они в безопасности.

Она посмотрела на них, расстроенных и отравленных ядом подозрительности. Больше всего хмурилась девушка, но и парни выглядели так, как будто в чем-то ее винили. Они хотели винить кого-то, потому что иначе пришлось бы винить себя. Лимпопо стало грустно. Ей просто хотелось, чтобы они отправились на боковую.

– Я знаю, это неприятно. Но здесь такое иногда происходит. Не все в этом мире такие уж славные ребята.

– Почему вы не сделали шкафчики? – спросила девушка. – Если не все такие славные, как вы, почему бы не обеспечить для ваших гостей хоть какую-то минимальную безопасность? Как насчет видеонаблюдения? Ведь здесь же есть камеры? Давайте привлечем гребаных криминалистов, напечатаем плакаты «Разыскивается»…

Лимпопо покачала головой, и девушка еще больше рассвирепела.

– Извини, – снова сказала Лимпопо. – В «Б и Б», конечно, есть датчики, но в буфере[9] хранятся данные всего лишь за несколько секунд. Это в прошивке здания, и любое изменение этого параметра будет отменено за считаные миллисекунды. Люди, которые пользуются этим местом, решили, что пусть лучше их грабят, лишь бы только не наблюдали. Вещи – это всего лишь вещи, однако постоянное наблюдение – это гадко. Что касается шкафчиков, вы, конечно, можете их сюда поставить, но не думаю, что они долго просуществуют. Как только вы поставите шкафчики, вы тем самым дадите всем понять: все, что находится вне шкафчиков, – не защищено…

– Так оно и было не защищено, – заметил Итакдалее.

– Да, – ответила она. – Это, конечно же, важное замечание. Но с ним спора не выиграть.

Итакдалее сел. Они все были голые, а Лимпопо стыдилась прикрыть себя одеждой. Она взяла большие пушистые полотенца из стопки и передала их по кругу.

– Спасибо, – сказал Итакдалее.

– Да, спасибо, – сказал хохмач. – Похоже, что твоих друзей ничего не убедит. Почему бы нам сейчас не пойти и не взять чего-нибудь у них?

Она улыбнулась.

– Я как раз хотела это предложить. Конечно, никто этому рад не будет. Кража вообще скверное дело, и тот, кто это сделал, конечно, урод из уродов. Если мы поймаем кого-нибудь за этим, то, скорее всего, вышвырнем вон.

– Что, если он попытается вернуться?

– Попросим его уйти.

– Что, если он не будет слушать?

– Будем его игнорировать.

– Что, если он приведет с собой кучу друзей и начнет распоряжаться вашими вещами? Нассыт в джакузи и выпьет все ваше бухло?

Она повернулась к Итакдалее:

– Ты ведь уже знаешь ответ на этот вопрос?

– Они уйдут, Сет, – сказал он.

– Это мое рабское имя, – ответил тот. – Зови меня… э-э-э… – Он выглядел потерянным.

– Гизмо фон Пудльдакс, – сказала Лимпопо. – Я хорошо ориентируюсь в пространстве имен.

– Зовите меня Гизмо, – сказал он. – Предположим, я понял. Они уйдут. Построят другое подобное здание где-нибудь еще, затем кто-то придет вслед и займет это новое здание, или спалит его, или еще что-нибудь сделает.

– Или не сделает, – ответила она. – Послушай, в мире столько же философских концепций ушельцев, сколько самих ушельцев. Вот моя: «истории, что ты рассказываешь, становятся правдой». Если ты не доверяешь кому-то, то строишь свои системы так, что даже лучшие из лучших должны будут вести себя как самые худшие из людей, чтобы хоть что-то сделать. Если ты считаешь, что люди в основе своей нормальны, то жизнь становится более простой и счастливой.

– Но у тебя сопрут все ценное!

– А у меня нет ничего настолько ценного, что можно было бы своровать. Это значительно упрощает жизнь. Я уже многие годы не ношу с собой рюкзак. Прогулки и походы стали гораздо более приятными. Никому не нужно меня грабить.

– В том рюкзаке у меня было все, – угрюмо сказала девушка.

– Дай угадаю, – сказала Лимпопо. – Деньги. Удостоверение. Еда. Вода. Запасная одежда. Чистые трусики.

Девушка кивнула.

– Ну, значит, все верно. Понимаешь, здесь тебе не нужны ни деньги, ни удостоверение. Здесь есть еда и вода. Чистые трусы и прочая одежда – не вопрос. Мы дадим вам доступ к сети, и вы сможете восстановить резервные копии, – она заметила, как осунулись их лица. – Вы ведь создали резервные копии в сети ушельцев?

– Еще нет, – сказал Итакдалее, – но это входило в наши планы. Наверное, у меня еще что-то осталось в облаке, там, в «дефолтном мире». – Он произносил словосочетание «дефолтный мир», неловко обозначая кавычки интонацией.

– Хорошо, мы можем «просочиться» и достать для вас необходимую информацию. Есть места, где сеть ушельцев выходит в сеть дефолтного мира: глубокие туннели и большие задержки. В конце концов, если хотите, то можете вернуться назад. Некоторые так и поступают. Жизнь ушельцев – не для всех. Потом иногда они снова становятся ушельцами. За это вас никто не осудит.

Кроме вас самих, – этого она не сказала, так как это было слишком очевидным.

Девушка выглядела очень подавленно:

– Я просто не могу в это поверить! Не могу поверить, что ты вообще не берешь на себя ответственность. Ты нас сюда привела. Теперь нас отымели, у нас ничего не осталось, а ты просто стоишь и выдаешь пачками маленькие богемные афоризмы, как этакий хипстерский будда.

Лимпопо вспомнила те времена, когда это вывело бы ее из себя, и ощутила удовлетворение от того, что сейчас она совершенно не злилась. Она хотела бы, чтобы не было и этой гордыни, однако утешила себя тем, что никто не совершенен.

– Я прошу прощения, что так произошло. Я помогу вам снова вернуться к нормальному существованию. Грабеж рано или поздно случается со всеми ушельцами. Это, можно сказать, ритуал посвящения. Если у вас есть что-то невосполнимое, это означает, что нужно сделать все, чтобы это невосполнимое не забрал у вас кто-то другой. Но как только вы избавитесь от этого образа мыслей, все станет гораздо проще.

Было похоже, что девушка сейчас набросится на Лимпопо. А она так надеялась, что дело не дойдет до физического столкновения.

– Послушай, относись к этому проще. Это всего лишь вещи. Знаю, у тебя была классная одежда. Я даже тайком сфотографировала ее, чтобы можно было сделать такую же и разместить ее на сервер версий «Б и Б». Можешь сидеть и переживать, можешь бегать кругами, пытаясь найти урода, который более привязан к обладанию вещами, чем ты, или можешь успокоиться, пойти со мной и получить новый комплект вещей. Мы можем сделать дубликаты тех вещей, что были на вас надеты, или можете выбрать что-нибудь из каталога. Или можете побежать домой, завернувшись в полотенца. Выбор за вами.

– Ты скопировала ее одежду? – сказал хохмач.

– А что, тоже хочешь такую? Это унисекс. Можем модифицировать ее под тебя, или же можешь выбрать себе что-нибудь более гендерное. Но думаю, что тебе она подойдет. – Едва сказав это, она поняла, что не ошиблась. Интеллектуально ее привлекал другой парень – Итакдалее, однако к таким, как этот Герр фон Пикльпенс, она испытывала слабость; она была бы не прочь поэкспериментировать с его внешним видом, если бы только он перестал болтать.

– Неужели? А почему бы и нет, – ответил тот. Он точно знал, насколько был симпатичным, и это слегка отвращало.

– Пойдемте, подберем для вас одежду и обувь.

Из солидарности она оставила свою одежду на скамье, завернулась, как все, в полотенце, взятое из онсэна, и повела их обратно в «Бандаж и Брекеты».

* * *

Производственная лаборатория «Бандажа и Брекетов» располагалась во внешнем строении, которое называлось «конюшней», однако ни в нем, ни в ближайших окрестностях не было никакого домашнего скота. Она нашла для них балахоны и тапки, показала салагам, как выполнять запросы по запасам «Б и Б» для поиска невостребованных вещей, и провела их по первым двум этажам, открывая ниши и ящики, пока они наконец не нашли все, что было нужно.

– Можете оставить это все себе, – сказала она, – или же вернуть обратно в ящики и сообщить об этом «Б и Б». Если просто бросите эти вещи где-либо, кто-то, конечно, мненамесит их, но это считается грубым.

– Мненамесит? – спросил Итакдалее. Он словно ожил во время поиска одежды, воодушевляясь все больше и больше с каждым шагом. Она даже порадовалась за него.

– Материя не на месте. Мусор. Если ты видишь какой-то хлам, то можешь его переработать, убрать в ячейку хранения или присвоить себе. «Б и Б» отслеживает невостребованный мненамес в своих хранилищах, помечает вещи, которые валяются без дела уже несколько месяцев, специально для средства отслеживания неполадок, а потом кто-нибудь исполнит, наконец, свои обязанности и утилизирует их.

– Может, наши рюкзаки попали в мненамес?

– Вообще без вариантов. Они не лежали там слишком долго, тем более что любые сумки или рюкзаки в раздевалке не становятся мненамесом, если их только там не забыли. Ваши рюкзаки просто украли. – Она открыла дверь в конюшню. – Забудьте о них.

В производственной лаборатории пахло лазерами, горелым деревом, летучими органическими соединениями, красителями для тканей и машинным маслом. Здешние водородные элементы, совершенно не связанные с элементами таверны, были полностью заряжены. Лаборатория была практически пуста, если не считать хихикающих подростков, которые наверняка печатали себе какие-нибудь новые причудливые пистолеты. Она отметила их закладкой для последующего жесткого разговора, затем вывела экран на стену.

– Самый простой способ начать – это запросить запасы походных вещей: для теплой погоды, для холодной погоды, дождевик, палатка, еда, аптечка – при этом надо учитывать доступные продовольственные запасы и рейтинг популярности. – Работая, она крутила свои интерфейсные поверхности, и вскоре на экране уже виднелась текстовая компоновка в несколько столбцов. – Заполняйте корзины, а когда закончите, детализируйте, чтобы выбрать размеры и опции.

Они быстро освоились, начали везде нажимать, тыкать и предлагать что-то друг другу. Она смотрела, взвешивая их выбор по своим собственным критериям. Когда она была шлеппером, то твердо считала, что один в поле воин, и держала под рукой все, что могло бы понадобиться. А уяснив, что к чему, брала с собой на день только минимум вещей, необходимый для преодоления типичных трудностей при переходе с места текущего пребывания до следующей стоянки. Когда она жила в дефолтном мире, то считала и свой дом, и свой ящик в школьном шкафчике, и свою работу местом складирования повседневных вещей, которые не нужно было постоянно носить с собой. Достаточно было знать, что это всегда было под рукой.

Став ушельцем, она выбрала путь шлеппера только потому, что четко задала границы места, которое она собралась занимать в пространстве. Она решила использовать только то, что носила с собой. Выбить это из головы помогло понимание простой вещи: все, что было нужно, лежало повсюду, вещи в мире ушельцев представляли собой нормализованное облако возможностей, доступных по первому требованию. Упущенная выгода из-за отсутствия нужной вилки для салата, когда ей хотелось поесть салат, была ниже упущенной выгоды от невозможности пойти, куда только она пожелает, не таская за собой тонны ненужного барахла и не зарабатывая грыжу и боли в спине.

Ни секунды не сомневаясь, она думала, что корзина с минимальным набором вещей будет у Итакдалее, а с максимальным – у девушки. И ошиблась. У девушки был только самый минимум вещей, что несколько пристыдило Лимпопо.

– Ты не думаешь, что нужно брать с собой побольше? – она не могла пройти мимо искушения незаметно надавить на весы, когда на них кто-то взвешивается.

– Всего, что у меня есть, – достаточно, чтобы добраться до следующего места типа этого. Пусть эти мужланы таскают с собой горы вещей. С другой стороны, рядом всегда кто-то, у кого можно взять что-нибудь взаймы, а я, в свою очередь, могу помочь им в плане каких-нибудь бытовых мелочей, – девушка выразительно подняла брови и ухмыльнулась. – Думаешь, ты единственная здесь, которая это понимает? Мы салаги, а не идиоты. Я уже много лет организовываю коммунистические праздники. Я высвободила достаточно материально-технических ресурсов, чтобы организовать нечто подобное вашему здешнему поселению. Да, я взяла с собой много ерунды, но только потому, что не знала, во что ввязываюсь. Но если все выглядит подобным образом, – она обвела рукой конюшню, – то действительно, зачем кому-то нужно что-то еще?

– Ты права, я думала, что вы дети буржуа, которым нужно показать философию ушельцев во всей ее красе. Концепцию «чем меньше, тем лучше» проще понять сердцем, чем умом. И, конечно, очень печалит то, что случилось с вашими вещами. Даже если мне кажется, что вы взяли с собой больше вещей, чем нужно, ужасно чувствовать себя обворованным. Конечно, это не добавит ощущения безопасности и любого выведет из равновесия.

Одним из столпов пути ушельцев было незамедлительно и искренне извиниться, если ты действительно в чем-то виноват. Когда-то это стало трудным уроком для Лимпопо, но она его очень хорошо усвоила.

Мальчики тайком начали выкладывать вещи из своих корзин, и она заметила, что девушка тоже обратила на это внимание. Они понимающе улыбнулись друг другу и сделали вид, что ничего особенного не увидели. Дать другим людям почувствовать себя ублюдками – это наихудший способ отучить их от этой ублюдочности.

– Не все места похожи на наше, – сказала Лимпопо. – «Б и Б» – это самое большое место ушельцев, которое я видела, может, даже самое большое в этой части Канады. Здесь все в порядке с материальным достатком. В большинстве поселений ушельцев есть производственные лаборатории. Никто вам не запретит пользоваться ими, однако если все, что вы делаете, – это опустошаете водородные элементы и сырье, то все решат, что вы попросту уроды.

Ребята аккуратно раскладывали вещи в своих корзинах.

– Я не должна обменивать одни вещи на другие, это ведь является подарком, как на коммунистических праздниках. Это я понимаю. Однако, когда мы организовываем наши праздники, то без разницы, сколько ты взял, ведь в любую минуту могут нагрянуть копы, выгнать нас и уничтожить все, что останется, поэтому стоит брать только то, что сможешь унести с собой. Здесь же ты хочешь, чтобы люди каким-то волшебным образом не брали слишком много и в то же время не зарабатывали право взять больше в счет своей более усердной работы, а также работали только потому, что это дар, а не потому что они получат что-то взамен?

Все посмотрели на Лимпопо. Та пожала плечами:

– Это дилемма всех ушельцев. Если ты можешь только брать, не отдавая, ты халявщик. Если ты ведешь учет, сколько берут и отдают другие, ты мелочный бухгалтер. Это наша версия христианской вины – неблагочестиво думать о своем благочестии. Ты должен хотеть стать хорошим, а не чувствовать себя хорошо из-за того, насколько ты хороший. Самое худшее – это переживать, что там делает кто-то еще, так как это никак не связано с тем, правильно ли живешь ты сам. – Она пожала плечами: – Если бы все было так просто, все бы так жили. Это ведь проект, а не достижение.

Итакдалее потянулся так, что у него захрустело в спине. Его балахон распахнулся, на что все обратили внимание, несмотря на то, что еще совсем недавно он ходил перед ними совершенно голым. Он смущенно подоткнул одежду, а потом заговорил:

– Очень трудно со всем этим совладать, потому что все кажется таким незнакомым. Там, в дефолтном мире, – и снова она услышала эти кавычки, – вы должны делать что-то, потому что так правильно. «Ты хочешь, чтобы я отдал свою грязную зарплату, потому что на пути ее формирования произошло что-то нехорошее? Что-то вы не выстраиваетесь в очередь желающих оплатить мои счета». Щедрость – это сказание о том, что случается, когда люди блюдут свои интересы. Мы должны «просто знать», что эгоизм является естественным.

Здесь же мы рассматриваем щедрость, как основополагающее состояние. Странное, отвратительное чувство корыстолюбия говорит нам о том, что мы ведем себя как засранцы. Мы не должны прощать людей за их корыстолюбие. Мы не должны ждать, что другие простят нас за наше корыстолюбие. Нет ничего благородного в том, что ты делаешь что-то хорошее в надежде на вознаграждение. И очень трудно не стать жертвой такого образа взаимоотношений, потому что взяточничество действительно работает.

Когда я рос, у моих родителей постоянно возникала эта проблема. У папы всегда были наготове длинные объяснения, почему я могу делать то, что захочу, только после того, как сделаю что-то скучное, и каким образом это не является взяткой. Он говорил: «Тебе нужно сбалансированно питаться, чтобы быть здоровым. Если ты ешь десерт, но не поел овощей и протеины, то твое питание не сбалансировано. Поэтому ты не получишь десерта, пока не опустошишь свою тарелку». Мама закатывала глаза, а когда он не слышал, то шептала мне: «Делай как он сказал, и я дам тебе кусок торта». Взяточничество – что так, что эдак.

Хохмач захихикал:

– Я видел твоих предков. Они оба пытаются дать тебе взятку, но папа просто пытается улучшить свое самочувствие.

Итакдалее покачал головой:

– Все гораздо сложнее. Папа хотел, чтобы я совершал правильные поступки по правильной причине. Мама просто хотела, чтобы я совершал правильные поступки. Я понимаю отца. Но проще побудить людей делать что-либо, если тебе все равно, зачем все это делать.

Лимпопо оглядела корзинки мальчиков, стопки вещей в которых заметно уменьшились. Она одобряюще кивнула.

– Как правило, такое обсуждение заканчивается воспитанием и дружбой. Здесь все соглашаются, что щедрость – это добродетель. Ваш список обязанностей нужен для того, чтобы вы смогли все успеть. Ребенок, который тратит свое время на проверку списка своих сестер, чтобы у них было не меньше домашних обязанностей, или пытается обмануть других, или сам очень сильно обманывается. Пусть это и звучит заезженно, но быть ушельцем – значит относиться ко всем, как к своей семье.

Девушка вздрогнула. Лимпомо подумала, что нашла ее слабую сторону.

– Хорошо, придерживаться такого же отношения к другим, какое вы хотели бы видеть в своей семье.

– Христианство, по сути, – сказал хохмач, вытянул руки крестом и уронил голову набок, закатив глаза.

– Христианство, да, если бы оно зародилось в материальном достатке, – ответила Лимпопо. – Вы здесь не первые, кто пытается сделать подобное сравнение. Во многих из наших мест поселяются аспиранты политеха, социологии, антропологии, и все они пытаются выяснить, кто мы: фабианские социалисты эпохи пост-дефицита или светские христианские коммунисты, а может, кто-либо еще. Большинство из них финансируется богачами из частного сектора, которые хотят знать, когда мы спалим их офисы и можно ли нам что-нибудь продать. Треть этих аспирантов становится ушельцами… Ну ладно, теперь мы готовы приступить к замерам и выбору стиля?

Они были готовы. Камеры в конюшнях сняли их изображения, после чего они проверили геометрию, снятую алгоритмами. Системы отрисовали их в новых одеждах, дав им возможность поиграть с цветами и узорами. Они хорошо знали, что все это было и в дефолтном мире: потребительские трансы от щелчков мыши за компьютером во время непрерывного шоппинга. Они быстро прокрутили разные возможности, применили свои конфигурации и посмотрели на таймер.

– Шесть часов, – сказала девушка. – Серьезно?

– Можно и меньше, – ответила Лимпопо, – но такая скорость позволяет нам использовать сырье с меньшими дефектами, добавляя дополнительные проходы для устранения ошибок. Посмотрите, – она показала на своем рукаве место, где шов был повторно пройден во время производства. – Никто не говорит, что избыток – это так просто.

[IV]

Когда Итакдалее наконец решился приударить за ней, она, к своему удивлению, сказала «Да».

Эти трое уже долгое время жили в «Б и Б» с тех пор, как получили все необходимое, чтобы отправиться в дальнейший путь. И это ее не удивило. Они хорошо прижились. Хохмач, продолжавший называть себя Гизмо фон Пудльдакс, – а все остальные начали звать его просто «Даки», здорово рассказывал всякие интересные истории, и с ним было весело играть в разные настольные игры. Оба этих навыка ценились в общем зале «Б и Б», поэтому он стал здесь постоянным завсегдатаем. Девушка присоединилась к разведгруппе, исследовавшей отдаленные, содержащие сырье объекты, которые предварительно разведывались парком дронов. Она возвращалась после тяжелого дня в очередном городе-призраке, стойкая, гибкая, вымазанная с ног до головы грязью, одетая в безрукавку и рабочие ботинки, ведя за собой целую вереницу рабочих, которые изможденно падали в конюшне, сбрасывая с плеч грузы ткани, металлов и пластика – удручающих остатков умершей промышленности и образа жизни тех людей, которые по-рабски на нее пахали.

А Итакдалее не прижился нигде, несмотря на все свои попытки. Ничего не увлекало его. Никакой досуг не вызвал в нем интереса. У него не было стопок книг, которые он хотел бы прочитать; он не обнаружил какие-либо навыки, которые мог бы развить; не выбрал никакого проекта, в котором смог бы поучаствовать. Он был или слабаком и лузером, или мастером, познавшим истинный дзен.

При всем при том он не был паразитом. Итакдалее выполнял поденную работу, подсчитывал запасы в конюшне, проводил техобслуживание, смеялся над шутками Даки, ходил в составе разведгруппы под руководством девушки, которую звал Натали, а та, в свою очередь, сменила свое имя с «Стабильные стратегии» на «Ласку». Однако ему до всего этого действительно не было никакого дела.

Как-то вечером на восходе солнца она пошла в онсэн и обнаружила его там, лежащего в бассейне под открытым небом и выставившего над водой только нос и рот. Клубы пара поднимались в воздух при каждом его выдохе. Она соскользнула в воду рядом с ним, желая поскорее согреть ноги, ставшие ледяными от хождения по холодным камням. Он поднял голову, приоткрыл глаза, нехотя кивнул и погрузился обратно в воду. Она кивнула в ответ в сторону пара от его дыхания и также ушла под воду. Тут же к ней подплыли рыбки и начали легонько пощипывать кожу. Она закрыла глаза, медленно погружая лицо в воду, пока на поверхности не остался только рот и нос.

Рыбка коснулась ее руки, потом еще раз. Лимпопо поняла, что это вовсе не рыбка, а его рука, случайно вытянутая вдоль ее руки, мизинец к мизинцу. Она сверилась со своими внутренними инструментами и решила, что это даже приятно. Она приподняла руку и положила ее поверх его руки.

Они лежали неподвижно в течение некоторого времени, пока их пощипывали рыбки. Конечно, присутствие рыбок делало все несколько странным. Она и Итакдалее были основным блюдом чьей-то еще оргии, что делало соприкосновение их тел практически целомудренным. Их пальцы едва двигались, расслаблялись и переплетались. Возможно, на это понадобилось около получаса. Каждое движение руки словно вопрошало: «Так можно, все в порядке?» в ожидании ответного движения: «Да, в порядке», что давало повод к новому движению. Они как будто слали друг другу импульсы синхронизации/подтверждения/синхронизации по подтверждению[10] через громоздкую, медленно работающую сеть.

Когда их пальцы окончательно сплелись, наступило секундное разочарование. Теперь что? Пробный подводный физический контакт был своего рода магическим действом, однако они не собирались заниматься мастурбацией в бассейне. Ну, Итакдалее, это было романтично, а теперь что?

Ей надоело угадывать, что будет дальше, она освободила свою руку, вылезла из бассейна и пошла внутрь. Лимпопо редко вставала так рано, а когда все-таки поднималась, то шла в онсэн, так как могла побыть здесь наедине с собой. Здесь было пусто. Она стояла у самого горячего бассейна, уже успев остыть после прогулки по морозному воздуху до двери парилки. Дверь за ней открылась, и вошел Итакдалее, смущенно улыбаясь. Он подчерпнул ведро воды, практически кипятка, смочил в нем свое полотенце и выжал его, так что пошел пар.

Она улыбнулась в ответ, радуясь тому, как все развивается. Повернулась к нему спиной, посмотрела на него поверх плеча и позвала его, едва кивнув головой. Этого было достаточно. Он робко тер ее спину горячим, обжигающим полотенцем, а она пыталась давить на него всей массой своего тела. Он тер сильнее, смочив полотенце. Он наклонился, чтобы достать до ее ягодиц и ног, она повернулась, когда он достиг ее щиколоток и начал двигаться вверх. Когда он снова встал на ноги, она уже приготовила свое полотенце, все еще испускавшее пар после ведра, и начала тереть его грудь и плечи. Они снова взялись за руки и зашли в самый горячий бассейн. Вода была настолько обжигающей, что проняла их насквозь, кроме крепко сжатых ладоней. Они опустились в воду, сжимая руки так, что побелели костяшки пальцев. Также рука об руку они зашли в самый холодный бассейн, взяли полотенца и омыли друг друга с головы до пят.

Перемещаясь вперед и назад, его левая рука в ее правой, они мыли друг друга, прижимаясь телами, погружались в онсэн, сливаясь в одно то холодное, то обжигающе горячее тело, один сгусток нервов. Закончив, они сидели в душе и натирали друг друга мылом, брызгая друг на друга водяными струями. Они ушли в раздевалку, облеклись в балахоны, на миг разлучившись. В это время они чувствовали касания призрачных рук. Когда они снова переплели пальцы, то им показалось, что наконец вернулось нечто родное и потерянное.

Рука об руку они шли слабо освещенными коридорами. Они обошли общий зал, укрывшись от тех людей, чьи голоса были слышны за журчанием кофия. Они медленно взошли по лестнице, шаг в шаг, слыша, как под ногами на стыках скрипел грубый ламинат. Когда достигли первого пролета, она свободной рукой коснулась сенсорной поверхности, запросив сведения о свободных комнатах, нашла одну на верхнем четвертом этаже, где размещались самые маленькие комнаты, размером практически с гроб.

Не говоря ни слова и тяжело дыша, они поднялись наверх, прислушиваясь ко всем звукам в здании: плакал ребенок, кто-то спустил воду в туалете, кто-то принимал душ. Еще один пролет, несколько крутых поворотов по небольшому извивающемуся лабиринту четвертого этажа, и вот он уже кладет свою ладонь на табличку на двери, после чего дверь откатывается в сторону. Включилась лампа, осветив пустую комнатушку с кроватью-чердаком, аккуратно заправленной свежим бельем. Под кроватью стояли стол и стул, вещи были расставлены в неуклюжей попытке создать обстановку домашнего уюта: несколько книг, несколько скульптурных отпечатков геометрических твердых тел. Какая-то часть сознания Лимпопо вспомнила, как она расставляла эти вещи когда-то, завершая отделку комнаты. Она уже год не поднималась сюда и была очень довольна, что система «Б и Б» поддерживала комнату в порядке. Или ее жители были достаточно сознательными, или система «Б и Б» отмечала, что комната становится неухоженной, и вносила ее в список неотложных дел, после чего ее кто-то прибирал.

Теперь они зашли в эту комнату, и дверь захлопнулась за ними до щелчка. Он протянул руку, чтобы приглушить свет, однако она снова включила свет на полную мощность. Лимпопо поняла, что ей нравится смотреть ему в лицо при хорошем освещении. Смотреть в лицо практически незнакомцу при ярком освещении, не притворяясь, что ты смотришь куда-то еще, ощущая при этом на себе взгляд этого незнакомца – такая возможность ей редко выпадала. Это было по-своему интимным переживанием, как и любой физический контакт.

Он сконфуженно улыбался. А ей нравилось, как изгибаются его губы.

– Все хорошо? То есть я хотел сказать…

– Мне просто хотелось посмотреть на тебя.

Ей нравилось то, насколько быстро он ее понял, нравилось, как он отвечает взаимностью, как блестят его глаза, когда он откровенно рассматривает ее лицо, быстро переводя взгляд с глаз на лоб, на нос, на уши. Эта откровенность напомнила ей, как они переплели пальцы и крепко держали друг друга за руки.

Именно это и нравилось ей в жизни ушельцев. В дефолтном мире она нередко соблазняла и поддавалась соблазну, но ее никогда не оставляло ощущение, что это все пустая трата времени. Лучше закончить эти романтические шашни и от души потрахаться, ведь скоро собрание, работа, протесты, приготовление пищи или какие-нибудь обязанности по дому. Даже в «Б и Б» трудно было избавиться от этих ощущений. Но сейчас она радовалась, пребывая в этом бесконечном забытьи. Она вспомнила нежелание Итакдалее выполнять рутинную работу в «Б и Б», его неспособность подобрать себе работу или определенную роль. Это означало, что они могли быть вместе настолько долго, насколько сами пожелают.

Она поддела его балахон большими пальцами и медленно провела ими между тканью и плотью, обнажая с мучительной медлительностью его кожу, которую уже видела, которой касалась в онсэне, любуясь тем, насколько привлекательной может быть частично скрытая человеческая нагота. Он положил руки на ее балахон, распахнул его, чтобы высвободить ее груди: одну, затем вторую. В дефолтном мире она бы переживала из-за них: не та форма, не тот размер; явно завышенные требования к своей неидеальной плоти. Жизнь ушельцев освободила ее от этой еще только зарождавшейся нервозности, – и самое главное: ожоги полностью устранили ее, заняв собой все ее сознание.

Балахон сползал вниз, открывая ее ожог. Он провел рукой по шраму. Она вздрогнула, и он одернул руку, сказав «Извини», однако она взяла его руку и положила обратно на шрам. Шрам не болел, а, скорее, тянул кожу и мышцы, а когда она занималась йогой, то чувствовала, как кожа на туловище закручивалась вокруг практически неподвижного шрама. Она очень долго не могла касаться этого инородного нароста, возникшего там, где когда-то была ее гладкая кожа, только мыла его губкой. Во сне она касалась шрама рукой, а затем просыпалась с частичками коллагена[11] на кончиках пальцев. Но в конце концов она смирилась с ним, больше не ощущая шрам как нечто чужеродное.

Его руки теперь лежали на ее шраме, ощущая все его выпуклости и углубления. Его глаза не ощупывали, а словно смотрели сквозь нее, а дыхание почти не ощущалось. Она неровно дышала и чувствовала его слабое дыхание, ведь они были настолько близки. Однако до поцелуя дело еще не дошло. Она стянула балахон с его плеч и отбросила в сторону, так что ему на секунду даже пришлось оторваться от нее. Он снова положил на нее свои руки. В движении он приблизился к ней настолько, что мог дотянуться до ее лопаток, позвоночника, более мелких ожогов на спине, которые напоминали следы разрушений после падения метеорита. Он приблизился настолько близко, что она почувствовала на своем бедре его эрекцию: теплое, эластичное касание, заставившее ее улыбнуться. Он улыбнулся в ответ, и она поняла, что он знает, почему она улыбается.

Его ладони коснулись ее ягодиц. Она накрыла своими ладонями его ладони, привлекая Итакдалее к себе, обняла его и коснулась своей грудью его груди. Ее губы сложились для поцелуя и нашли его ключицу. Она прикусила кость зубами, затем оттянула кожу. Он застонал и еще сильнее притянул ее к себе. Потом закинул голову назад, открыв шею, и она целовала ее, наслаждаясь прикосновением его щетины к губам, словно ласкала кожу подростка. Ее губы настойчиво присасывались к его сонной артерии, чувствуя его пульс. Она как будто провоцировала его оттолкнуть себя, прежде чем она оставит на его шее большой засос, но он шумно выдохнул, а его напряженный пенис терся в такт пульсу о ее живот.

Он вытянулся, взгромоздив свои бедра на ее. Она раздвинула ноги, позволив его бедрам соскользнуть вниз к ее вульве, обхватила бедрами его ногу, защемив волосы. Сначала все внизу было раздражающе сухим, но потом с каждым приятным моментом становилось все влажнее и влажнее. Ее ноздри стали раздуваться. Она вдыхала запах секса, источаемый его подмышками и пахом. Она с наслаждением присасывалась к его самому уязвимому месту, где соединялись шея, челюсть и ухо.

Они все еще не целовались.

Своими сильными руками он притянул к себе ее зад. Она вспомнила, как его рука сжимала ее ладонь в бассейне. Он поднял ее на цыпочки, а затем опустил ее промежность на свою ногу. Она почувствовала его квадрицепс и стала касаться его клитором, слегка отпуская и откидываясь назад, чувствуя, как напрягаются его мышцы в попытке поддержать ее. Она изогнулась так, что ее руки коснулись стены, затем оттолкнулась от нее, и они немного позабавились игрой мышц и силой притяжения, затем он притянул ее к себе, чуть пошатнувшись.

Снова встав на ноги, она потянула его к кровати, поставила ногу на лестницу и забралась наверх. Он последовал за ней.

И они все еще медлили с поцелуями. Она изогнулась, взяла его за щиколотку, поймала ртом палец на его ноге и прикусила, когда он попытался вырваться. Она слегка царапала ногтями свод его стопы, а другой рукой поймала его напряженный орган и сжала ладонь в кулак так, что снова почувствовала его пульс. Его бедра дернулись, но она смогла его удержать, затем повернулась, накрыв его своим телом. Она поймала его руки и силой своих накачанных на стройке мышц потянула его запястья вверх, скрестив их над его головой и прижав к матрасу. Его подмышки пахли свежим потом. Она чувствовала его дыхание на своем лице. Чувствовала, как ее дыхание обдувает его лицо.

Она снова сложила губы для поцелуя и застыла так, а потом быстро подалась назад, когда он попытался ее поцеловать. Она хотела, чтобы эта игра длилась бесконечно. Потом коснулась его губ сперва одной губой, потом обеими. Потом языком. Его рот приоткрылся. Его лицо приблизилось к ней, но она снова дернулась назад, чтобы все начать сначала. Он все понял правильно и лежал, позволяя ей контролировать себя, принимать решения, когда они все-таки сольются в поцелуе. Она делала все очень медленно.

Это было чудесно, и это длилось и длилось…

Рты слились, он взял ее за ягодицы, а она в ответ прижала их к его рукам, давая понять, что желает большей активности. Он случайно провел своим членом по ее шраму, чего раньше не случалось. Она едва обратила на это внимание, поощрив его стоном. Он застонал в ответ.

Она снова прижалась промежностью к его ноге, зажав его член между телами. Его пальцы ощупывали ее пах, там, где волосы становились гладкими. Он, ритмично надавливая, прошелся по всей длине ее промежности, задержавшись у самого устья. Она застонала в его открытый рот. Мурашки пробежали по ее спине и животу. Взрывное чувство нарастало, и она подалась назад, призывая его двигаться глубже и быстрее, а он в ответ с силой приблизился к ней. Она не была с мужчиной уже больше года. Это пробудило в ней некий ностальгический эротизм, и странным образом вспомнились все мужчины, с кем она была ранее, ее содрогания, каждый пронзительный оргазм. Эти образы проплывали перед ее закрытыми глазами с каждым движением. Кровь теплой знакомой волной прилила к шее.

Он удивил ее, внезапно оборвав движение. Жар между их телами заставил ее испытать сладостные конвульсии, завершившиеся громкими звуками, которые когда-то так ее смущали.

Она наполовину скатилась с него, нечаянно ударив в солнечное сплетение, так что он сказал уф, достала рукой и притянула наверх его балахон, лежавший снизу на столе, и вытерлась им.

– Ох, ничего себе, – сказала она.

– Еще.

Она посмотрела вниз, не веря своим ушам.

– Что, уже?

Он облизал губы.

Он был хорошим любовником. Это чувствовалось по бешеному сердцебиению после так долго ожидаемого соития. Она не сразу сообразила, в чем дело, но, когда кончила еще раз, сжимая бедрами его уши, поняла: отсутствие спешки. Даже после долгих лет жизни ушельца она делила время на тонкие, как рисовая бумага, полоски, каждая из которых знаменовала одно дискретное событие или дело, которое нужно было завершить, прежде чем перейти к следующему. В большинстве случаев она спешила закончить текущее дело, прежде чем в дверь постучится следующее. Каждый знакомый ей взрослый человек жил в таком же ритме: чтобы заняться следующим неотложным делом, нужно было в спешке закончить текущее.

Итакдалее делил свое время на более крупные отрезки. Он вытянулся вдоль ее тела и уткнулся своим лицом в ее груди, и долго так лежал, прежде чем приступил к легким покусываниям. Это продолжалось дольше, чем она ожидала. Это было гораздо лучше, чем просто «хорошо». Ее внутренние часы синхронизировались, метроном тихонько тикал, замедляясь до томного сердцебиения, в котором, казалось, теперь было сосредоточено все время этого мира. И это чувство угасания поражало больше, чем липкие соки на ее пальцах, серовато-синий засос на левой груди, разбухший мужской сосок, который она катала своими пальцами.

Когда все закончилось, она не знала, сколько сейчас времени. Возможно, уже закат, а может быть, и ночь, хотя они зашли в эту комнату с восходом. Она провела рукой по интерфейсной поверхности на стене и вывела часы, удивившись, что сейчас всего лишь полдень. Неспешное времяпровождение не означало, что время невозможно было терять впустую. Разница между восхитительной томностью и бесконечной суетой заключалась в одном-двух часах. Ей казалось, что она провела здесь целый день.

Она поцеловала его там, где мочка уха соединялась с телом, и не спеша добралась до его губ. Он без суеты обнял ее, облекая в уже надетый на него балахон.

– Мне было очень хорошо, – сказала она.

– Мне тоже.

Они переплели пальцы. Они сняли белье с кровати, застелили новое, протерли все поверхности и включили воздухоочистители. Зеленая галочка загорелась на двери, подтверждая надлежащую уборку комнаты и адекватное ее состояние. Они ушли, держась за руки и неся в свободных руках мокрые простыни. Они спустили их в желоб для грязного белья, а потом отправились в конюшню, чтобы сделать себе новую одежду.

[V]

Хорошо, что совокупление не выбило их отношения из привычной колеи. В общем зале он обнимал ее и целовал в щеку вместо того, чтобы просто пожимать руку, а его друзья, которые, как ей казалось, состояли примерно в таких же отношениях, что и Лимпопо с Итакдалее, бросали на нее понимающие взгляды. Он не старался сделать так, чтобы все ее внимание при каждой встрече уделялось только ему, но и не относился к ней с намеренным пренебрежением. Спустя неделю они случайно встретились в коридоре и остановились поболтать. Он прислонился к стене и приложил к стене свою ладонь. Она поместила свою ладонь рядом, и он правильно понял намек, после чего они отправились на четвертый этаж, чтобы еще раз провести время в неспешных играх и удовольствии.

– Как тебе здесь? – спросила она во время одной из пауз.

Оказалось, что ему, если оценивать ситуацию в целом, неудобно.

– Если честно, я думаю, что это не мое. Мы ушли из дефолтного мира, потому что я хотел стать важной частью чего-то, а не просто неудобной избыточной трудовой единицей. Я понимаю, что могу здесь работать и на самом деле здесь много дел, но остается ощущение чего-то неестественного. На днях я полностью облажался с обработкой льна и испортил тридцать простыней. Система просто назначила кого-то еще на изготовление новых, а испорченные пропустила через обработчик сырья. Все настолько продуманно и безопасно, что совершенно не важно, чем именно я занимаюсь. Если бы я занимался полезным умственным трудом или же вообще ничего не делал – не было бы никакой разницы, как это видится здешней системе. Я знаю, что все это звучит эгоцентрично и упорото, но я хочу знать, что лично я являюсь важной частью этого мира. Если я завтра уйду, здесь совершенно ничего не поменяется.

Она непрерывно кусала себе губу, билась с этой привычкой в течение долгих лет и признала, наконец, что это дурной вкус. Каждый говорил об особенных снежинках, о том, что хочет быть не таким, как все, но подобные заявления звучали как оскорбление только от незнакомцев, а не от друзей. Вовсе не нужно было быть особенной снежинкой, потому что объективная реальность такова: несмотря на твою важность для самого себя и для твоего ближайшего окружения, маловероятно, что все твои поступки и дела были незаменимыми. Как только ты начинал считать себя особенной снежинкой, ты вставал на верную дорогу самообмана, которая доводила до абсолютной уверенности в том, что тебе положено больше, чем кому-либо еще из-за вот этой твоей исключительности. Если и было среди ушельцев классически позорное качество, так это как раз самообман.

– Ты знаешь, что это «та любовь, что о себе молчит»[12], в этих краях? В течение веков на планете жило около ста миллиардов человек, и большинство из них совершенно ничего не изменили. Антропоцен – это коллективная, а не индивидуальная деятельность. Именно поэтому климатические изменения происходят с такой долбаной стремительностью. В дефолтном мире говорят, что в конечном счете все сводится к индивидуальному выбору и ответственности, однако реальность такова, что ты не можешь откупиться от изменений климата. Если в твоем городе повторно используют стеклянные бутылки – это одно. Если перерабатывают – это совершенно другое. Закапывают в землю – третье. Никакие твои личные поступки на это не повлияют, если только ты не соберешь большое число единомышленников и вы не измените все к лучшему.

– Однако трудно притворяться, что ты не являешься главным героем в фильме о своей жизни. Обычно на это действительно наплевать, однако пребывание здесь заставляет обо всем задуматься.

– У всего есть свои противоречия. Иногда я думаю, может, кто-нибудь и улучшает все вокруг только потому, что я написала нужную строку кода. Чтобы действительно здесь преуспеть, нужно желание менять все к лучшему и твердая уверенность в том, что ты являешься полностью заменимым.

– Конечно, это лучше, чем в дефолтном мире. Там ты совершенно не должен ничего менять и являешься при этом на все сто процентов излишней штатной единицей.

Это обсуждение убило в ней всю похоть. Мысль, что ее ощущения ничем не отличаются от ощущений бесконечного числа людей, которые чувствовали то же самое до, во время и после этого момента, дала ей понять, что ее ощущения – это какой-то дешевый обман, способ обвести вокруг пальца свою внутреннюю систему вознаграждений с целью получить кучку ерунды или банку фигни. Как правило, после секса она чувствовала, что вся вселенная вращается вокруг ее ощущений. Теперь они казались ей никому не нужным блеском в совершенно безразличной пустоте.

Она села и оделась. Итакдалее не казался расстроенным, что успокаивало, но вместе с тем вызывало какое-то ощущение беспокойства.

– Все в порядке?

– В порядке, – сказала она. – Просто не в настроении.

– Извини. – Он надел трусы и штаны, вывернул свою рубашку наизнанку. – Несмотря на некие ортодоксальные взгляды, которые я должен целиком и полностью поддерживать, и несмотря на то, насколько это может быть некруто, я могу сказать, что действительно считаю тебя особенной. Лучше даже, чем особенной. Восхитительной, если быть честным. И красивой. Но, в основном, восхитительной.

Ее сердце бешено забилось.

– Послушай, друг…

– Не беспокойся. Я не сделаюсь изъеденным любовью нытиком. С тех пор, как я стал ушельцем, я встретил десятки людей, но ты первая, кто приняла меня со всем радушием, – и не потому, что ты затрахала меня до мозга костей, хотя и это тоже было признаком радушия. А потому что с тобой я могу говорить об этом, и ты не закатываешь глаза, как будто я задаю самые идиотские вопросы на свете, а также потому, что ты совсем не являешься доктринером с широко распахнутыми глазами. Ты, наверное, единственный человек здесь, кто хочет быть ушельцем и пытается быть ушельцем. Без тебя я бы ушел. Это место потрясающее, но оно слишком завершенное, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Она натянула платье, что заняло у нее всего лишь мгновение. Но когда из прорези показалась ее голова, она поймала его откровенный взгляд. У него были красивые глаза, приятная улыбка. Немного робкая, но ей это нравилось.

– Я думаю, что ты тоже замечательный.

– Нам нужно пойти в конюшню и напечатать удостоверения членов общества взаимной симпатии.

– Ты будешь смеяться, но я уверен, что их прототипы уже существуют во вселенной вещей ушельцев.

– Что ж, это здорово, – сказал он.

Они засмеялись, и какая-то далекая, бдительная часть ее сознания сообщила, что это любовный смех и что она влюбилась.

[VI]

Ощущение влюбленности было просто чудом. Когда она целиком и полностью отдалась своему чувству, то начала находить новые способы выражения своей симпатии к Итакдалее: сделала ему куртку той расцветки и кроя, которые лучше всего ему шли и вообще были гораздо лучше, чем то, что он обычно носил; будила его кофием и тащила его наверх, чтобы сделать все по-быстрому, пока кофий все еще бурлит в их венах; нежно терла ему спину в онсэне.

В свою очередь, он тоже мог найти сотни галантных ответов: занять ей место в общем зале; встретить ее после похода чаем со льдом и охлажденным полотенцем, взять ее за руку под столом или над столом, когда они болтали под вечер с другими ушельцами.

Старые жители «Б и Б» быстро это заметили, но были слишком вежливыми, чтобы спросить напрямую. Вместо этого они говорили: «О, тебе это подарил Итакдалее»? (Да, он. Это был венок из зимних веток в форме нелепой короны феи, который она носила до тех пор, пока он не рассыпался, однако долго после этого еще ценила его подарок.) Были и другие пары ушельцев, даже семьи ушельцев с детьми и одним или несколькими родителями, но она с ними никогда не общалась. Совместная жизнь казалась артефактом дефолтного мира, и ее частью она не хотела становиться из-за целого клубка проблем, в том числе ревности и необходимости постоянной координации.

Их отношения были другими. Чувства переполняли ее разум, чувства гораздо более сильные и нежные, чем то, что она когда-либо испытывала. Лежа рядом с ним, даже когда они просто держали друг друга в объятиях, она любовалась его губами, ямочкой на щеке, и какое-то теплое чувство наполняло ее грудь и живот.

Они совершали длительные прогулки, практически не разговаривая, а лишь слушая пение птиц и хруст своих шагов по снегу. Далеко в лесах жили олени, и однажды к ним подошла лань, да так близко, что ее можно было погладить. Она стояла и смотрела на них с очаровывающей животной доверчивостью.

Однажды они отправились в путь с первыми лучами солнца, наевшись досыта каши и напившись кофия так, что тот начал капать из ушей. Они следовали маршруту, которым недавно пролетел дрон «Б и Б», нашедший запасы электроники, из которой можно было получить много промышленных производных колтана, на брошенном нелегальном полигоне электронных отходов. Они взяли с собой мулобота, однако ему нужно было постоянно помогать отыскивать дорогу, что очень замедлило их движение. Она позже вспоминала, что тогда они слегка повздорили.

К складу невозможно было подойти. Земля замерзла буквально за ночь, превратив недавнюю слякоть в предательски опасный лед. Даже в шиповках они не чувствовали под ногами достаточной опоры, а мулобот застрял недалеко от базы, так как ему не хватало трения, чтобы выбраться по скользкому льду. После никчемных попыток тащить его на аркане они отправились назад в прескверном настроении.

И одновременно со сбоем в сети ушельцев получили предупредительный сигнал о выходе в оффлайн[13]. Ей сразу стало это понятно, потому что они одновременно остановились как вкопанные.

– И часто это происходит? – спросил Итакдалее.

– Это вообще не должно происходить. В сети есть избыточные узлы, включая аэростат. А сейчас небо чистое.

Она достала экран и поводила по нему пальцами в перчатках, пытаясь что-то рассмотреть через клубы паров своих выдохов. Она нечасто использовала диагностику, поэтому понадобилось некоторое время, чтобы вывести на экран нужные средства.

– Это странно, – сказала она. – Даже если все накрылось, сбой должен быть каскадным. Узел А отключается, узел Б не справляется с перенаправляемым на него трафиком, отрабатывает отказ, затем узел В получает двойную порцию нагрузки, не справляется и так далее. Но смотри, связь потеряна одновременно со всеми узлами. Похоже на отключение электричества, но все узлы питаются от независимых элементов.

– И что, ты думаешь, это такое?

– Я думаю, что это очень серьезно. Пойдем.

У Итакдалее было хорошее качество: когда дела принимали серьезный оборот, становился серьезным и он. Она увидела его с новой стороны: бдительным и на взводе. Это успокоило ее. Подсознательно ее не переставала удручать необходимость заботиться о своем возлюбленном.

Двигаясь бесшумно, будто два призрака, они поспешили по заснеженным утрамбованным тропинкам. Она услышала жужжание и, когда заметила дрона «Б и Б», ей стало немного спокойнее. Однако потом она поняла, что это не их модель.

– Черт, – сказала она, рассматривая дрон, делавший над ними второй заход. Она показала ему средний палец, когда дрон пролетел буквально в метрах над их головами. – Лети отсюда! Пойдем.

Они побежали.

Путь был хорошо обихожен, здесь имелась пара неглупых с тактической точки зрения поворотов и стратегически важно поваленных деревьев, которые хорошо скрывали ряд разбросанных строений и ветряных мельниц. Прежде чем их обнаружили, она планировала пробраться по лесу к другой стороне, проложив по кустам новую тропу. Но сейчас в этом уже не было смысла.

Они вышли на открытую местность и увидели стоявшую вокруг главного входа группу массивных фигур в устрашающего вида тактической ерунде. Они были перепоясаны штурмовыми поясами, увешаны штуковинами, выглядевшими как самое смертоносное оружие, которое им даже не нужно было брать в руки, чтобы показать свое полное превосходство.

– Привет-привет, – сказал один. У него даже были усы крутого парня, вроде тех, что носят профессиональные борцы. – Добро пожаловать в «Бандаж и Брекеты».

– Да, спасибо! – сказала она.

– Я Джимми, – сказал он. – Вы двое хотите здесь разместиться?

– Предположим, что хотим, – сказала Лимпопо.

Он лениво, по-волчьи, ухмыльнулся, потом пристально посмотрел на нее.

– А, – сказал он. – Это ведь ты?

Она также пристально посмотрела на него, что-то вспоминая.

– Да, это я, – она вздохнула.

– Что ж, Лимпопо, сегодня твой счастливый день.

Она кивнула. Когда она вышвырнула его из «Б и Б», он еще не называл себя «Джимми». А как? Качок? Чучело? Что-то в этом роде. Прошло столько лет.

– Я точно уверен, что ты совсем не ожидала меня здесь увидеть, – он повернулся к своим друзьям. – Вот эта дама написала для этого места больше строк кода, чем кто-либо еще. Она сделала больше для этого места, чем все остальные. Это место переполнено кровью и знаниями этой девушки. – Он повернулся обратно к ней. – Сегодня твой самый счастливый день.

– Неужели? – она понимала, к чему это все идет.

– Отныне это место управляется по принципу «кви про кво», услуга за услугу. Каждый получает то, что сюда вложил. Ты вложила сюда столько, что можешь жить здесь годами, не шевеля и пальцем. У тебя такой репутационный капитал, что можно прожигать его долгие годы.

– Обалдеть, – сказала она.

* * *

Каждый ушелец рано или поздно сталкивался с фриками, которые ценили репутационную экономику больше всего на свете. Сначала она абстрактно ненавидела их. Но потом появился этот парень, который дал ей чертовски хорошие конкретные причины их ненавидеть. «Б и Б» уже прошли третью сборку, когда появился он и попытался установить повсюду таблицы лидеров. Он уже фактически их ввел, потом проверил код и пришел к ней, – а ее руки были перемазаны уплотняющим герметиком, – чтобы узнать, почему она отменила его нововведения.

– Это не то, что нам нужно.

– Что ты имеешь в виду? У тебя нет таких прав, я проверил.

– Нам это не нужно. Этот вопрос обсуждался, и большинством голосов принято решение, что нам не нужны таблицы лидеров. Довольно дерьмовая система поощрений. – Она держала поднятыми вверх свои испачканные руки. – Я тут вообще-то делом занята. Почему бы тебе не разместить это в вики[14]?

– Это такое правило?

– Нет, – сказала она.

– Зачем мне тогда это делать?

– Потому что это работало раньше.

– Может, мне тогда отменять твои отмены?

– Надеюсь, ты не будешь этого делать, – она знала, как выиграть этот спор, и смотрела ему в глаза, не мигая. Он был еще юным, совсем недавно стал ушельцем, затаенный псих внутри него жаждал своей территории. И не было никакой пользы в том, чтобы спустить сейчас на этого бедолагу своего затаенного психа.

– Почему нет?

– Это неконструктивно. Наша цель – найти что-то такое, что будет доставлять нам радость. Войны по отмене сделанного к этому совершенно точно не приведут. В лучшем случае, все наше время будет уходить на отмену полезного труда друг друга. В худшем случае, все начнут делать базовый код более трудным для исправления другими.

Она закончила с сотовой изоляцией на своем верстаке, и комковатый герметик начал неровно высыхать. Она взяла губку и разгладила шероховатости.

– Хочешь, чтобы мы достроили это место? И я хочу. Давай вместе решим, как это сделать. Ты можешь начать с изучения старых обсуждений на форумах и узнать, наконец, как было принято это решение. Потом предоставить свои обоснованные возражения. Я обещаю с ними ознакомиться.

Это, конечно, было стандартной мантрой, но она пыталась быть искренней. Он был скользким типом. И она просто не хотела вывести его из себя. Она даже не хотела с ним разговаривать.

За ужином он подошел к ней, уверенный в себе, как морской лев. Это было еще до того, как достроили кухню, и они питались примитивными переработанными протеинами по технологии, разработанной УВКБ. Протеиновая кашица на палочке, содержащая все, что вам нужно для жизни, с большим разнообразием вкусов, но никто никогда не считал это едой. Оно отодвинулась, чтобы он присел на скамью рядом с ней, и передала ему кружку с водой. Они использовали пастеризаторы на солнечных батареях: большие черные бочки с теплообменным покрытием, в которых вода нагревалась до температуры, убивающей патогенные культуры. Жидкость после них была безвкусной. Она бросала в чашку веточки мяты, чтобы придать хоть какой-то вкус. Предложила немного мяты ему, собранной лично ею незадолго до того, как прозвучал звонок на обед.

Он помешал веточкой у нее в стакане и принялся за свой протеин, который на этот раз был в форме трудно разжевываемого брикета, напоминавшего по виду кукурузные чипсы с сыром, а пах так резко, что почти заглушал исходящий от него вонючий запах пота. Конечно, в те дни у них были трудности с ваннами, но далеко не критичные. Она пыталась придумать вежливый способ сказать ему, насколько полезным бывает иногда мыться, чтобы не давать повод трактовать это как приглашение к сексуальному времяпровождению.

– Ты уже все прочитал?

Он кивнул и продолжил жевать.

– Да, – наконец сказал он, – я подсчитал статистику по репозиториям. Ты вожак стаи, на порядки превосходящий всех в округе по крутой экспоненциальной кривой. Я даже понятия не имел. Серьезно, большой респект.

– Я не слежу за статистикой. И в этом-то все дело. Я не смогла бы полностью написать весь код, а если бы и смогла, то попросту не захотела бы, так как это место было бы отстойным, если бы мы постоянно проводили конкурсы, кто добавит больше строк в код или кирпичей в конструкцию. Это как соревнование на создание самого тяжелого в мире самолета. Какие выводы мы сделаем, если узнаем, кто из нас внес больше кода или правок, чем все остальные? Что мы должны работать усерднее? Что мы идиоты? Что мы медлительные? Кому какое дело? Большинство фиксаций в нашем базовом коде являются историческими, внесенные теми, кто писал библиотеки, отлаживал, оптимизировал, исправлял их. Наибольшее число фиксаций в этом здании делали те, кто обрабатывал сырье, придумывал, как обрабатывать сырье, добывал сырье и…

Он поднял обе руки вверх:

– Хорошо. Может, и не ты сделала всю работу, но ты делаешь гораздо больше, чем кто-либо еще. Почему бы сообществу это не признать?

– Если ты делаешь что-то только для того, чтобы другие похлопали тебя по плечу, то работаешь гораздо хуже другого человека, который старается для своего внутреннего удовлетворения. Нам нужно наиболее оптимальное здание. Если мы настроим систему таким образом, чтобы люди соревновались за признание себя в числе лидеров, мы способствуем всяческим играм и манипуляции со статистикой, даже таким нездоровым вещам, как бессмысленная сверхурочная работа, с одной лишь целью: победить всех остальных. Мы становимся командой, состоящей из несчастных людей, делающих работу субстандартного качества. Если мы создаем системы, в которых люди уделяют все внимание развитию своих навыков, совместной работе и оптимизации производительности, мы построим прекрасную гостиницу, где живут счастливые, дружно работающие люди.

Он кивнул, но это его совершенно не убедило. Она хотела сказать: «Я вложила сюда больше труда, чем кто-либо еще, поэтому по твоей идеологии я должна здесь командовать. И как главная здесь, я говорю, что человек, который сделал больше всего, не должен быть здесь главным. Вот так». Это заставило ее улыбнуться, и она представила его смущенным и осуждаемым, так как вспомнила себя салагой, не знавшей, что она делала и вообще должна ли она это делать.

– Не верь мне на слово, – сказала она, – лучше повторно открой обсуждение на форуме, обоснуй свое мнение и посмотри, убедишь ли ты остальных. Привлеки людей на свою сторону.

– Я подумаю над этим.

Она точно знала, что этого он делать не будет. Отсутствие лидеров в гонке создания общества без руководства оскорбляло его настолько, что он сам не мог осознать границ этого оскорбления.

Через три недели завязалась война отмен фиксаций, которая потрясла «Б и Б» до их фундамента в прямом смысле этого слова.

Чучело тщательно изучил каждый проект совместного строительства в сети на наличие модулей игрофикации[15]. Их было множество: значки и золотые звезды, работы новичков-прохиндеев убеждали, что можно построить идеальное общество точно так же, как можно приучить младенца к горшку: повесить на стене график, помечая наклейкой-смайликом каждый день, когда младенец какал в горшок, а не в памперс.

Результаты этих экспериментов были потрясающими. Если требовалось смотивировать людей на их самом инфантильном уровне, все, что нужно было сделать, это раздавать сладости для хороших мальчиков и девочек, а плохих заставлять стоять в углу. Он собрал вместе ссылки на видео и аналитические отчеты по самым успешным проектам.

Сначала Лимпопо старалась сдерживать свои возражения и контрдоводы и подходить к его идеям добросовестно и без злобы, что всегда было главным козырем в спорах ушельцев. Она аккуратно игнорировала эмоциональность его слов, прочитывала его записи по три раза, чтобы понять каждую деталь в его многословии, отвечала кратко, исчерпывающе и без оттенка неуважения.

Он не понял, когда она полностью уложила его на лопатки. Это как спорить с чат-ботом[16], чьи цепи Маркова[17] запутались в патерналистском жаргоне тюремного начальства и нелицензированных работников детских садов. Ежедневно с понедельника по пятницу она спокойно разбивала все его аргументы, а субботним утром он снова использовал понедельничные аргументы, как будто надеялся, что она ничего не заметит.

Это все происходило в комментариях к коду и отменам, что делало такой спор еще более глупым. Аудитория этих дебатов росла по мере того, как распространялись новости. Внимание было глобальным, и не только от ушельцев. В дефолтном мире некоторые люди следили за сетями ушельцев, относясь к происходящему как к некому экзотическому зрелищу, будто слушали шабааби, жалующихся на какую-то затруднительную процедуру компенсации, установленной их начальниками-ваххабитами.

Имея такую глобальную аудиторию халявщиков и кибитцеров[18], Лимпопо выставила Чучело полным ничтожеством. Она показывала, что любая его мысль оказывалась дерьмовой, находила полностью провальные проекты, где игрофикация выходила из-под контроля, уходя настолько в материальную и финансовую сферы, что заканчивалась воистину титаническим мошенничеством, которое попросту оставляло от здания одни прогнившие и проржавевшие руины. Они были прекрасным свидетельством того ужаса, который скрывался за вынашиваемыми им идеями. Она показала, что вдохновлять людей «делать то, что нужно», стимулируя их побеждать и подавлять друг друга, было по меньшей мере идиотизмом. Она нашла видеоролики, где были запечатлены дрессированные пройдохами голуби, которых с помощью сухого корма научили играть на пианино, и показала, что те, кому понравились эти видеоролики, представляли себя в роли экспериментаторов, а не голубей.

Это было слишком жестоким уроком. Она била по его эгоцентризму, давала отпор его снисходительному тону, наглядно показывая всем, как дерьмово он к ней относится, и отвечала ему тем же, но в гораздо меньшей степени. Он проиграл. Полностью загнанный в угол, он ушел в отрицание.

Вся проблема была в вагине Лимпопо. Из-за нее Лимпопо не могла понять пламя конкуренции, которая была единственной мотивацией всех людей во все времена. Конкуренция создала газель – идеальное дополнение к леопарду. Конкуренция вырезала из клыков и изгибов леопарда их противоположности, которые можно увидеть в газели. Конкуренция отделила эффективных исполнителей от потребителей. Она позволила визионерам превратить свои проекты в шедевры.

Женственность Лимпопо делала ее слабой, а слабость не давала понять этот простой факт. Она тратила время на пустые разговоры о том, что все должны быть счастливы, когда правильный ответ можно было увидеть прямо в данных, и этот ответ объективно показывал, каким путем следовало двигаться дальше. Он писал о ее «слабости», как будто это было психиатрическим заболеванием, он призывал вымышленных «четырехсигменных хакеров», которые не будут ни за что вносить свой вклад в «Б и Б», если им не дадут публиковать производственную статистику.

Причину этой дисфункции он связывал с полом Лимпопо. У нее была хватка «альфа-сучек», которые всегда пытались контролировать свои группы. Ее руководство было под стать лидеру культа и зиждилось на контроле менструальных циклов своих подчиненных, которые несомненно находились под влиянием мощных маточных сигналов, исходивших из неназываемых влажных мест Лимпопо.

Читая все это, Лимпопо гордилась собой. Она явственно ощущала, как во время ознакомления с этими злобными атаками ее сознание делилось надвое. Одна половина – «Лимбическая Лимпопо», сверхжесткая, без фильтров и преград, ощерившаяся как волк. Такое отношение заставляло ее сердце выпрыгивать из груди, она до хруста сжимала кулаки и челюсти. Когда она осознанно превзошла это состояние, то почувствовала резкую боль в шее. Лимбическая Лимпопо хотела напинать Чучелу по яйцам. Она хотела викифицировать каждую злобную строчку и добавить теги [необходимо привести цитату и указать источник] к каждому оскорблению, обозначая все знаками «личный выпад, не по существу», с которыми невозможно было бы поспорить. Лимбическая Лимпопо хотела вытащить Чучело из его постели, – из той постели, что она собрала и покрасила своими руками, – и вышвырнуть его вон, совершенно голого, а потом закрыть дверь и сжечь его вонючий рюкзак со снаряжением.

Но это было только половиной ее отношения. Долгопланирующая Лимпопо была не менее настойчивой в этом ее внутреннем хоре. И это давало ей повод гордиться собой. Долгопланирующая Лимпопо всегда была рядом, но, как правило, Лимбическая Лимпопо кричала настолько громко, что Долгопланирующую Лимпопо просто невозможно было услышать, пока Лимбическая Лимпопо не совершала какую-нибудь глупость.

Долгопланирующая Лимпопо показала, что это обсуждение – необоснованная трата времени, так как поднятые проблемы были сложными и скучными. Сделать так, чтобы люди, желавшие построить гостиницу, переживали из-за философии стратегии вознаграждения, было сродни тому, чтобы заставить людей, которые были счастливы, поев нормальный ужин, переживать по поводу покраски комнаты акриловыми или масляными красками. Ужин, а не его упаковка, был главной ценностью.

В этом состояла вся разница. Трудно было заставить людей переживать из-за предметно-материальных вещей, процедурные вопросы казались значительно более простыми. Какой бы эзотерической ни казалась тема обсуждения, форма обсуждения – открытое женоненавистничество, грубые оскорбления – была очевидна, даже на самый поверхностный взгляд. Когда они спорили о прикладной мотивационной психологии, трудно было встать на чью-либо сторону. Когда он проявил себя как полный урод, вопрос разрешился предельно просто.

Долгопланирующая Лимпопо отметила про себя, что она уже выиграла. Все, что ей нужно было сделать, это не опускаться до уровня Чучела. Даже если Лимбическая Лимпопо жаждала крови, она все равно уступила бразды правления Долгопланирующей Лимпопо, которая показала, что этот способ не подходит для ведения технических обсуждений.

Реакция была молниеносной. Даже те люди, которые ранее принимали сторону Чучела, быстро от него дистанцировались. Вслед за этим последовало осуждение, и в течение часа кто-то собрал экстренную встречу «лицом к лицу» для исполнителей и соисполнителей «Б и Б», находившихся на объекте. Лимпопо наблюдала из своего окна, как люди молча возводили большой открытый шатер, который использовался для хранения сырья, в то время как другая группа по цепочке передавала стулья из наполовину построенных «Б и Б».

Один из инновационных инструментов «Б и Б» назывался «Любосебенегов», он был импортирован из давно несуществующего коллективного проекта *-ликс[19], который развалился, когда его руководство сбежало, взяв деньги с конгломерата СМИ за предпочтительный доступ к историям. Руководство было ужасным, однако оно внедрило хорошую систему разрешения споров с помощью средства «Любосебенегов».

Ключевая идея заключалась в том, что радикальные или трудные для осмысления идеи должны были оставаться под спудом тайны, так как считалось, что их больше ни у кого не может быть. Страх оказаться в изоляции вел людей к тому, что они не хотели выносить на обсуждение свои идеи, делая из них ту самую «Любовь, что о себе не говорит». В сокращении это средство назвали «Любосебенегов», и оно предоставляло способ определить, имел ли ты единомышленников, без принудительного раскрытия своих мыслей.

Любой мог спросить у «Любосебенегов» что-то вроде: «А не вышвырнуть ли нам этого урода-сексиста?» Люди, втайне соглашавшиеся с этим вопросом, ставили подпись одноразовым ключом, который им не нужно было раскрывать, если только не следовало набрать предварительно заданное количество голосов. Затем система отправляла широковещательное сообщение, оповещая подписантов о необходимости собраться с их ключами подписей и раскрыть себя, не раскрывая результаты, пока критическое количество подписантов не укажет свои личности. Стоило тебе сказать: «Я Спартак», как в системе уже устанавливался консенсус.

Бедный Чучело не знал, откуда придет удар. «Любосебенегов» широко использовалось в «Б и Б», но Чучело из-за отсутствия скромности не мог понять, зачем оно вообще нужно, разве только чтобы обвинить во всем Большую идиотскую идею и не призвать всех на баррикады. Из-за отсутствия скромности Чучело вообще многое не мог понять. Он принадлежал к числу тех людей (практически все – молодежь), которые были настолько умны, что не способны были оценить всей своей глупости.

Она надела чистую одежду (новый принтер/резак гортекса уже функционировал), порадовавшись возможности надеть в любой момент что-то сухое, дышащее, идеально подходящее по фигуре. Она пошла на собрание.

Ей не пришлось вообще ничего говорить.

Через десять минут фыркающему и брызгающему слюной Чучелу указали на дверь и вежливо попросили не возвращаться. Они наполнили его рюкзак под завязку, выделили два комплекта верхней и нижней одежды из гортекса. Дать ему что-то меньше этого было бы уж совсем не по-добрососедски.

[V]

У Лимпопо был грязный маленький секрет: она очищала производственные журналы «Б и Б», предварительно передав данные из них в аналитическую систему собственного изготовления, которую собрала по частям, как Франкенштейна из материалов, посвященных игрофикации и мотивации. Иногда она просматривала журналы сама, чтобы оценить, насколько она оторвалась по всем показателям от остальных. Особенно она обращала внимание на статистические графики, имевшие отношение к тем вопросам о возможных способах исполнения и достижения результатов, споры о которых она проигрывала.

И делала это не затем, чтобы удовлетворить свое самолюбие. Все было гораздо более странным. Когда Лимпопо проигрывала спор, сам факт, что она сделала гораздо больше того человека, кому она проиграла, делал ее настроение просто великолепным. Быть ушельцем означало ценить вклад всех окружающих тебя личностей и избегать заблуждений о собственной уникальности. Поэтому проигрывать человеку, над которым в дефолтном мире она была бы начальником, делало ее, черт возьми, просто святой. Здесь не было никаких «особенных снежинок», но ей удавалось не быть уникальной личностью гораздо лучше, чем всем остальным.

Вид этих графиков вселял в нее то же чувство стыда и то же удовольствие, которое доставлял ей просмотр порнографии. Это было потворство своим желаниям в чистом виде, то, что давало пищу исключительно самым детским и эгоистичным побуждениям. Для Лимбической Лимпопо это было сродни валерьянки для кошки, чем больше она кормила эту жадную свою половину, тем чаще она могла ее затыкать и давать порулить Долгопланирующей Лимпопо. Во всяком случае, она себя именно так в этом убеждала.

* * *

Теперь его звали Джимми. Он был одет в такую униформу, на фоне которой гортекс смотрелся как разорванные лохмотья, наскоро заштопанные пучками травы. Он наслаждался собой.

– Вам обязательно нужно увидеть показатели, – сказал он своим спутникам. В отличие от «Б и Б», где обитали представители всех рас, его друзья были беленькими, кроме одного парня, который, похоже, был корейцем. – Она королева этого места, – он покачал головой, покоившейся на бычьей шее, которая прекрасно дополняла его словно слепленные из папье-маше бицепсы. – Ну, Лимпопо, согласись, что ты действительно королева. С этого момента ты и твой гость можете жить, где пожелаете, в любой комнате нашего дома. Полные привилегии на кухне и в мастерских. Я бы хотел видеть тебя в совете правления. Нам нужны такие люди, как ты.

Итакдалее держался позади и с начала разговора быстро дышал от волнения, но затем начал успокаиваться. Она начала переживать, не выкинет ли он что-нибудь идиотское, что приведет к насилию. Это было бы пустой тратой времени и сил.

Был план, в котором ей отводилась определенная роль: яма, в которую ее хотел загнать Джимми. Или она свяжет с ним свою судьбу и придаст легитимность его мятежу (а она сомневалась, что он вообще рассчитывал на это), или она будет стоять на своем, даст ему себя унизить так, как, по его мнению, она когда-то унизила его. Единственным способом победить было совсем отказаться от этой игры.

Она стояла неподвижно, как статуя.

Он попытался расшевелить ее, заговорив о том, какие новые возможности будут внедрены, как они отделят пиявок от лидеров, избавятся от любителей дешевизны, сдавая некоторые койки ежемесячно под благотворительные нужды. Она стояла, не говоря ни слова.

Чем дольше длилось ее молчание, тем больше психовал Джимми. Чем дольше она молчала, тем больше людей выходило на улицу, чтобы узнать, что происходит. Это в точности напоминало первое шоу с его изгнанием, которое транслировалось по всей сети.

– Он просто пришел и заявил, что все уже решено, – сказала Лиззи, которая жила в «Б и Б» с самого начала, расставляя камеры наблюдения там, где было указано в сети. – Никто ведь не хотел драться? У него была какая-то идиотская презентация по нашей статистике, которую он набрал в общедоступных репозиториях. Там было показано, что все сохранят за собой имеющиеся привилегии, так как мы достаточно хорошо работаем.

– Да, – сказал Гранди, приземистый странный старикан, который нравился Лимпопо, так как умел внимательно слушать. Что-то внутри него было сломано, и она никогда не спрашивала его о прежней жизни, однако чувствовала необходимость в опеке и присмотре. – Он говорил о толпах новых ушельцев, которые идут сюда, о массовом приходе, который попросту сметет нас, если мы не выработаем какую-то систему распределения ресурсов. Он козырял видеороликами о тех местах, где такое уже произошло.

Она кивнула. Да, она слышала о таких местах, где показатели росли быстрее, чем анализировались; хорошо построенные таверны становились заполненными, потом переполненными, потом случалась катастрофа. Там редко, но все же происходили акты насилия, которые сенсационно освещались в прессе дефолтного мира, и, следовательно, об этом потихоньку становилось известно в мире ушельцев. Было ли это сенсационным или нет – не важно, главное, что это было омерзительным. Случился поджог, лишь чудом обошедшийся без жертв (фотографии заставили Лимпопо уведомить своих читателей о необходимости фильтрации всех последующих отчетов об этом событии).

– Хорошо, – наконец сказала Лимпопо. На улицу вышло еще несколько людей.

Было холодно. Клубившиеся пары их дыхания напомнили ей испарения онсэна.

За спиной Лимпопо росла толпа. Как будто был включен невидимый переключатель, поэтому тот, кто не стоял с группой Лимпопо, неявным образом становился против нее, не просто присоединялся к группе Джимми, потому что это было проще (да и вообще, какая разница, с кем быть), но фактически становился врагом группы Лимпопо и всех тех идеалов, которые эта группа исповедовала.

В рюкзаке Лимпопо лежало снаряжение, которое позволило бы ей в самом экстремальном случае прожить один день в лесу. Она разожгла огонь под своей печкой, подкладывая туда ветки, пока воздух не начал нагреваться от их сгорания и динамо-машина, от которой запитывался аккумулятор, не начала жужжать, включая эту идиотскую лампочку, оповещая о том, что печка не нуждается в дополнительном топливе.

Она сделала чай. У нее была книга складных чайных чашек, содержащая листы полужесткой пластмассы, которую можно было согнуть по трафарету в кружки с ручками различной геометрической формы. Они ей очень нравились, так как напоминали компьютерную отрисовку чашки в низком разрешении, как будто ее перенесли с допотопного экрана в физический мир. Чайник представлял собой выдвижной цилиндр, который она заполнила снегом, дойдя до нетронутого заснеженного места на краю открытой местности. Все это время Джимми и его команда подозрительно наблюдали за ней, а ее люди смотрели с легким недоумением.

После того, как чай был заварен, она налила его в кружки и раздала по кругу. Оказалось, что складывающиеся чашки имелись и у других людей. У некоторых оказались даже кружки из сверхплотных казинаков, склеенные медом с пасеки «Б и Б», прочные как камень и твердые как античные солнца – восхитительный домашний вкус для любого, кто жил в «Б и Б».

Почему люди подобно белкам держали у себя эти вещи? Потому что как только кто-то начинал говорить о нормировании продуктов, стремление делать запасы становилось непреодолимым.

Как только она начала делиться чаем, тяга к накоплению запасов начала пропадать. Можно было жить в мире, соответствующем твоим надеждам, или жить в мире, которого ты боялся – окружающий мир всегда соответствовал твоим надеждам или страхам. Она вытряхнула все из своего рюкзака, нашла одеяла и раздала их людям без курток. Она сняла свою куртку, чтобы добраться до жилетки с начесом, сняла ее и отдала дрожащей от холода беременной женщине, которая пришла к ним совсем недавно и имени которой она еще не успела узнать. Затем, предупреждая холод, надела куртку обратно. Куртки было достаточно, даже если просто стоять на месте. Аккумуляторов в ней хватало на несколько дней и при более сильных холодах.

После этого все начали нормализацию своей верхней одежды: тихая всеобщая проверка как минимум пятидесяти человек, практически всех давних обитателей «Б и Б». Проверив одежду, они начали осматривать снаряжение. Этот стихийный ритуал начался с неспешной торжественности, а закончился смехом в лицо Джимми и его боевым, жадным качкам.

Они растерялись, понятия не имея, как все это воспринимать. Джимми был похож на загнанного в ловушку зверя. Лимпопо вспомнила этот взгляд человека, готового сорваться в истерике, и это ей совсем не понравилось. Пришло время делать ответный ход.

– Хорошо, – и хотя она говорила тихо, голос ее был слышен всем. Если кто-то негромко разговаривал, на него шипели, пока не устанавливалась полная тишина. – Где начнем строить? У кого какие идеи?

– Строить что? – требовательно спросил Джимми.

– «Бандаж и брекеты II», – ответила она. – Но надо будет подобрать название получше. Сиквелы – отстой.

– Что вообще ты несешь? – совершенно определенно, у него начиналась истерика.

– Ты отобрал у нас этот дом. Мы построим себе получше.

– Издеваешься? Ты готова сдаться вот так, просто опустив руки?

– Нас называют ушельцами, потому что мы уходим, – она не добавила: понятно тебе, недоумок. Этого и не нужно было говорить. – Это большой мир. Мы можем построить что-то гораздо лучшее с учетом всех сделанных здесь ошибок.

Она смотрела на него. Его рот приоткрылся от удивления. Она знала его как облупленного. Еще секунда, и он заговорит…

– Но это…

– Конечно, – она начала вдавливать его в землю, как асфальтоукладочный каток, – высока вероятность того, что ты со своими друзьями просто разрушишь это славное место. Когда вы уйдете отсюда, мы вернемся и используем развалины для получения сырья, – она снова сделала трюк с паузой, выжидая.

– Ты не…

– Если, конечно, ты не сожжешь здесь все дотла и ничего не разграбишь.

Поведется ли он на это третий раз? Да, поведется…

– Я не поведусь на твои…

– Ты, наверное, планируешь забрать у нас личные вещи, раз уж национализировал наш дома в пользу Народной Республики Меритопия?

Если придерживать сарказм при каждом его проявлении, впоследствии он становится более изощренным. Слова Лимпопо ударили прямо по его умственной мошонке, и она явственно это почувствовала. Четыре раза она не давала ему ничего сказать, а потом ударила наотмашь. Это было так прекрасно и так неприлично. Но сейчас-то уж наплевать. Этот гад отобрал у нее дом.

– Ну смотри, – на этот раз он сам все сделал за нее, не веря, что ему удастся вставить слово, а когда она его не перебила, он замолчал, как будто язык проглотил. Тут уже заржали его спутники-дебилы. Он был всесторонне опущен и стоял там со спущенными метафорическими штанами. Лицо его стало пунцово-красным. – Нам вовсе не нужно этого делать…

– А мне кажется, что нужно. Ты четко дал понять, что настолько одержим этим местом, что хочешь получить его в свое полное подчинение. Ты проявил себя как монстр. А когда мы встречаемся с монстром, то просто тихо отходим в сторону и даем ему обглодать желанную кость. Однако мы знаем, что в мире можно найти и другие кости. Мы знаем, как делать кости. Мы можем жить так, как будто настали первые дни лучшего мира, а не как будто мы герои начальных страниц романа Энн Рэнд[20]. Забирай это место, но нас здесь не будет. Мы все уходим отсюда.

Было видно, что его вдруг посетила блестящая идея.

– Я думал, что у вас здесь нет лидера. Что это еще за «мы»? Разве вы все не видите, что она просто манипулирует вами…

Она подняла руку, и он тут же замолчал. Она ничего не сказала, просто держала руку поднятой. Итакдалее, спасибо ему, поднял руку следующим. Через несколько мгновений вокруг вырос целый лес рук.

– Мы проголосовали, – сказала она, – и ты проиграл.

Один из его амбалов (она вдруг подумала, что же он такого пообещал им в этом месте) в сердцах сказал: «Че-е-о-о-рт».

Она всегда выигрывала.

– Джимми, нам можно забрать вещи?

Джимми, да будут благословенны пальцы и щиколотки его ног, сказал:

– Нет, – стиснул зубы и мятежно поднял подбородок. – Нет. Пошли вы все.

Ночью будет холодно, но не смертельно. Они знали, где еще остались полуразрушенные строения, которые дадут им временный приют и где можно найти много полезных вещей. Когда они снова попадут в радиус действия сети ушельцев, они смогут рассказать, что с ними произошло, и выложить видеоролики, снятые с десятка поблескивающих объективов (все, что она смогла насчитать), а потом полагаться только на доброту незнакомых людей. Они отстроятся заново.

Все очевидно, ей даже не пришлось об этом упоминать. Несмотря на те ужасы, которые произойдут этой ночью. Несмотря на всю работу, которую им предстоит проделать в несколько ближайших лет. Несмотря на боль в мышцах и волдыри на руках, на сбитые ноги, все они запомнят Джимми на всю жизнь. Запомнят, что происходит, когда «болезнь особенной снежинки» развивается без лечения и купирования. Они построят нечто большее, более прекрасное. Они будут избегать тех ошибок, которые допустили в прошлый раз, а потом допустят много новых, совершенно восхитительных ошибок. Онсэн будет просто потрясающим. Первоначальный план здания разветвлялся десятки раз с того момента, как он попал к ним в руки; некоторые из добавлений были просто прекрасны. Как только она начала делать первые шаги по мерзлой земле, эти мысли целиком заняли ее голову и планы начали принимать определенные очертания.

Тут внезапно возникла эта девушка, Ласка. Они шли по лесу, глухо ступая по тропинкам и щелкая ветками.

– Лимпопо!

– Что такое?

– Не пойми меня неправильно, но ты что, совсем с ума сдурела?

– Нет.

– Но это сумасшествие! Ты построила это место. И дала ему так просто его забрать!

– Оно не было моим, я его не строила. Я не давала ему ничего забрать.

Она практически услышала, с каким артистизмом закатываются глаза ее спутницы, имевшей все: родословную, деньги и соответствующие всему этому привилегии. Такие люди, как Ласка, никогда не уходили от того, на что имели свои права и претензии. Их охраняли орды юристов и вооруженной охраны. Для нее это было путешествием, расширяющим горизонты ее сознания. Хорошее дело, если честно. Лимпопо зевнула, чтобы скрыть улыбку, которая могла привести Ласку в замешательство.

– Мы с тобой знаем, что твой вклад в это место был гораздо большим, чем у всех остальных.

Та пожала плечами:

– И почему это делает это место моим?

– Да ладно. Пусть оно не твое на все сто процентов, но в любом случае твое. Твое и всех остальных, или как там ортодоксальная высокая церковь ушельцев настаивает на трактовке собственности. Но не надо придуриваться! Тот отморозок пальцем не пошевелил во благо этого места, а вы, ребята, сделали все, и так просто все отдали, совершенно без борьбы.

– Почему борьба предпочтительнее строительства чего-то вроде «Бандажа и Брекетов», только гораздо лучше?

– Лимпопо, это самый идиотский в мире сократический диалог. Ну хорошо: вы бы поборолись за это место и сохранили за собой «Бандаж и Брекеты». Затем, если бы захотели построить где-то что-то лучшее, то и построили бы в дополнение.

Лимпопо посмотрела на нее через плечо. За разговором они значительно оторвались, оставив далеко за собой остальных беженцев. Она остановилась, развернула теплоизолированное сиденье своей куртки и села на заснеженный камень, разложив гибкий пенокартон так, чтобы он закрывал ее ягодицы и ноги, защищая их от снега. Ласка с завидной ловкостью последовала ее примеру. Лимпопо нравилось смотреть на людей, которые делали все хорошо, которые наблюдали, учились и практиковались, а больше ничего в этом мире и не требовалось.

– Я не пытаюсь чудить, – сказала она. Она достала вейпер и зарядила его декофеинированным крэком, который даст ей силы пройти еще три часа до следующего поселения ушельцев. Ласка сделала две затяжки, затем еще одну, несмотря на то, что после первой затяжки все стало инертным, и это не привело бы ни к чему хорошему, только сделало бы мочу непрозрачно оранжевого цвета. Психологический эффект вдыхания дыма из трубки очень успокаивал. Она сделала еще одну затяжку.

– Я не пытаюсь чудить, – повторила Лимпопо, любуясь быстро индевеющими облачками тумана, которые проплывали мимо ее лица, и радуясь, что сбросила с плеч тяжелый груз, ощущая теперь всю имеющуюся в организме энергию. Они обе рассмеялись под кайфом, осознавая комедийность сложившейся ситуации. – Ты должна понимать, что я помещу это в твою систему координат, в ту систему координат, в которую ты хочешь, чтобы я поместила это… что-то вообще ничего не понятно.

– Единственное, что может иметь разумное обоснование, – это если я буду настаивать на невозможности наличия нескольких «Б и Б». Единственная заявка на право решения, которая у меня может быть, – это то, что я поступаю правильно, оставаясь там, и наоборот. Что хорошего я сделаю для «Б и Б» после того, как уйду? Что хорошего это место сделает для меня? Если мне есть, где остановиться, то я в порядке.

– Ну да, ну да. А как насчет других людей, которые хотят остаться в «Б и Б», но должны иметь дело с капитаном Уродовым и его Лигой дефективных, чтобы только получить право на ночлег?

– Я планирую построить все в другом месте. Надеюсь, что остальные люди мне помогут. Надеюсь также, что ты останешься и поможешь.

– Конечно. Мы все построим его. Но когда они придут, чтобы забрать у нас наше новое место…

– Наверное, я вернусь обратно в «Б и Б». Это не имеет значения. Главное – убеждать людей делать полезные вещи и делиться с другими. Драки с жадными кретинами, которые ни с кем не делятся, не должны быть жизненным приоритетом. Приоритет заключается в повышении производства, в жизни в условиях избытка.

Тот взгляд, которым одарила ее девушка, был настолько жестким, что заставил ее мгновенно протрезветь. Или, может, все дело было в крэке.

– Согласна. Я считала, что «Б и Б» были «моими», как будто моя работа давала мне на это право. Но правда заключается в том, что если я права и действительно сделала больше других, это вовсе не значит, что я могла бы все построить без посторонней помощи. «Б и Б» – это больше, чем сможет построить один человек даже в течение всей своей жизни. Строительство «Б и Б», управление системой – это все задачи для суперчеловека, непосильные для одиночки. Однако есть множество способов быть суперчеловеком. Можно заставить других верить, что, если они не будут делать то, что ты им скажешь, они все умрут с голода. Можно ввести людей в заблуждение, чтобы они боялись богов или полицейских, чтобы они чувствовали вину или злость и делали то, что ты им скажешь.

Самый лучший способ быть суперчеловеком – это делать то, что тебе нравится, вместе с другими людьми, которым это тоже нравится. А единственный путь – это признать, что ты работаешь, потому что тебе это нравится, и если ты работаешь гораздо эффективнее других, то только по своему собственному выбору.

Ласка смотрела на свои перчатки, иногда сгибая пальцы, и Лимпопо тоже захотелось так поделать – симпатическая нервозность.

– Разве тебя это не приводит в уныние? Вся эта работа?

– Немного. Но это же здорово. Если начинаешь с нуля, то можешь наблюдать, как все растет и развивается поэтапно. После того, как все построено, единственное, что нужно делать, – это подстройка мелочей, новая покраска, незначительные перестановки, изменение интерьера. Когда видишь, как разоренная и истощенная земля и груда обломков преобразуются, растут и становятся местом, когда начинаешь чувствовать единение с работающим здесь программным обеспечением и ощущаешь, что где бы ты ни находилась, что бы ты ни делала, всегда найдется что-то, что можно улучшить, вот именно тогда жизнь становится действительно потрясающей.

Крэк шипел, и, как всегда, она чувствовала, как ее оставляет меланхолия и машет на прощание рукой.

– Не хочется менять тему, но…

Подходила остальная группа. Через минуту-другую нужно было вставать и идти.

– Тебе знакомо это чувство, – сказала Лимпопо, покачивая в руке свой вейпер, который ей вернула Ласка, затянулась еще раз и выпустила облачко ароматного пара с запахом сосновой смолы и жженого пластика, запахом дома. – Чувство счастья и напряженной готовности к работе? Ты не думала, что нам было предназначено испытывать это чувство гораздо чаще и не так мимолетно? Оргазмы, к примеру. Если бы у тебя был один непрекращающийся оргазм, это было бы жестоко. Согласна, с технической точки зрения это могло бы быть восхитительно, но сам опыт был бы ужасным. Теперь возьмем счастье, – то чувство, когда ты создал свой мир, довел его до совершенства. Представь, что такое чувство было бы непрекращающимся? Мы бы никогда не поднимали свой зад. Думаю, что нам дано испытывать только мимолетное счастье, потому что все наши предки, которым было дано испытывать его чаще, жили в блаженстве, пока не умерли от голода или не были съедены какими-нибудь тиграми.

– Ты все еще под кайфом, – сказала Ласка.

Лимпопо прислушалась к себе, будто что-то проверяя.

– Точно.

К ним подошла отставшая группа.

– Однако он уходит. Пойдем.

Они присоединились к походной колонне и пошли.

2

Взлет

[I]

Ласка стояла посреди пепла и развалин Университета ушельцев. Погода была неустойчивая, постоянно меняющаяся, откуда ни возьмись набегали рваные облака, опрыскивали землю то здесь, то там водой и так же внезапно исчезали, оставляя людей наедине с палящим солнцем и назойливо писклявыми комарами. Развалины пропитались влагой и запеклись в кирпичный шлак с нитями оптоволоконной изоляции и теплопоглотителями, строительным гипсокартоном из длинноцепных молекул, от которого исходили неприятные испарения, и однообразной черной от сажи массой вещей, которые нагрелись настолько, что уже невозможно было понять, что они представляли из себя в недавнем прошлом.

В этом шлаке жили люди. Сеть датчиков в Университете ушельцев оставалась работоспособной достаточно долго, чтобы зарегистрировать оповещения о потерявших сознание людях, находившихся среди развалин, путь к которым преграждало пламя и скопившиеся газы. Не удержавшись, Ласка упала прямо в груду обломков, и среди бесформенных предметов, внезапно оказавшихся вокруг ее маски, попалась обожженная кость, так что вся маска пропахла изнутри сожженным тостом. Ее бы вырвало, если бы не мета, которую она напечатала перед тем, как отправиться в путь.

Здание «Банана и Бонго» было гораздо больше «Бандажа и Брекетов»: семь этажей, три мастерских, настоящие конюшни для разного рода транспортных средств – от трехколесных мотовездеходов до шагающих механоидов и дирижаблей, которые заполнили жизнь Итакдалее более чем на два года, в течение которых он бороздил небо над континентом, пытаясь найти лагеря и поселения других ушельцев. Ласка думала отправиться к Университету на механоиде, потому что прогулка по пустошам в механоиде была сродни увлекательному приключению, средства поиска пути и лазерный дальномер этой машины позволяли находить подходящее место для шага его мощной стопы, гиросистема и балласт двигались в изящном гравитационном танце, позволяя механизму держать равновесие в течение всего своего многокилометрового пути.

Но у механоидов не было грузового отсека, поэтому она уехала на трехколесном вездеходе с шинами-баллонами, волоча за собой целый поезд внедорожных грузовых контейнеров с упакованным снаряжением для экстренных случаев. Дорога до Университета заняла четыре часа, за это время выжившие разбрелись по окрестностям. Она подняла сетевые узлы на воздушных шарах так, чтобы обеспечить максимальную зону покрытия и обнаружить радиосигналы выживших. Шары надувались самостоятельно, однако приходилось здорово попотеть, чтобы выпустить их из контейнеров в воздух, и хотя она работала быстро и точно, во многом благодаря мете, почти как морской пехотинец, собирающий с закрытыми глазами штурмовую винтовку, к тому времени, как шары поднимались в воздух, они уже были окружены взмывающим вверх пеплом и сажей.

– Да пошло это все, – сказала она в свою дыхательную маску и повернула свой мотовездеход так, чтобы прицепные тележки сформировали кольцо. Выжившие должны быть поблизости, в стороне, противоположной потихоньку сдуваемой ветром шапке пепла, и вдали от жары, которая поднялась, когда территория Университета сгорала дотла. Наглядная демонстрация того, что происходит с охваченным огнем зданием. Это было поистине ужасающе. Чисто теоретически пропитанные графеном стены отводили жар к поверхности земли, что позволяло удерживать область вокруг пожара ниже точки возгорания. Теплопоглотитель сам по себе воспламенялся гораздо хуже, чем любые другие строительные материалы, которые они использовали в строительстве, поэтому если пожар продолжался слишком долго, теплопоглотители накалялись до точки возгорания стен и все здание практически в одно мгновение со страшным шумом вспыхивало огнем. Теоретически невозможно было даже приблизиться к таким температурам, если только все восемь контрмер не дали одновременный сбой, а это, строго говоря, пахло поджогом, который могли устроить только государственные службы.

Она старалась не думать про эти службы и о том, зачем им понадобилось спалить до углей весь комплекс Университета ушельцев на Ниагарском полуострове.

Пришел отчет от сетевых узлов на воздушных шарах. Что-то пыталось использовать их для подключения к сети ушельцев в нескольких километрах в сторону против ветра, как она и думала. Если ей повезет, это окажутся беженцы, а не другие спасатели или того хуже – упивающиеся чужим горем мародеры.

Воздушные шары задействовали свои маломощные вертушки и балласт, чтобы выстроиться над нужной областью в виде устойчивого треугольника, затем использовали согласованные по времени сигналы для определения координат. Они прислали фотографии, но все, что на них можно было разглядеть, – это крону леса, находившегося на приличном расстоянии от пожарища. Трудно было что-то сказать по снимкам, но ей показалось, что там были просеки, служившие противопожарными полосами.

Она завела вездеход и, облизав языком губы, чтобы избавиться от горького вкуса, направилась к лесу.

Однако вскоре пришлось слезать с машины. Кусты были слишком густыми, чтобы через них мог пробраться мотовездеход, даже без своих грузовых тележек. Она нагнулась, достала кончиками пальцев до ступней, помахала руками. От поездки болел зад и ныла спина. Ее руки устали держать рукоятки руля. Она подумала о том, как здорово было бы сейчас присосаться к вейперу, может, покурить немного крэка, однако, когда она на миллиметр сдвинула маску, нос и рот сразу же наполнились горьким воздухом, испорченным нависающим над полями дымом и пеплом. Ну и ладно. Меты должно быть достаточно, несмотря на то, что ее стало отпускать после дозы. Нужно было сделать ее в виде плоского прямоугольника, чтобы можно было вставить в маску большее количество и не дышать токсичной смесью пластика, углерода и жареной человеческой плоти.

Прогулка по лесу позволила отдохнуть ее мышцам и разуму. Птицы тревожно, но успокаивающе чирикали, осматривая последствия пожарища. Ей нравилось залезать на крышу того места, где жил отец, и слушать, как перекликаются птицы в долине Дона. Да, это чириканье, скорее, успокаивало.

Приблизившись, она вслушивалась и всматривалась, пытаясь обнаружить следы человеческой активности, однако все вокруг имело на удивление первозданный вид. Она уже приготовилась вернуться к своему трехколесному вездеходу, чтобы перенастроить задачи для воздушных шаров, так как подумала, что они дали сбой, когда заметила антенну.

Это было искусственное дерево, довольно никудышного качества, но и такой поделки было достаточно, чтобы скрыть его среди других деревьев, сделав практически незаметным. Это была сосна, напоминавшая пластмассовую рождественскую елку. Среды ее ветвей виднелись характерные выступы фазированной решетки, точно такие же окружали «Банан и Бонго». Она пнула место, куда должны были уходить корни, и увидела, что дерево прочно сидит в земле.

– Эй! – там, где были антенны, должны были быть и камеры, хотя бы для того, чтобы регистрировать изображение при возникновении экстренных ситуаций. Размером с булавочную головку, их необходимо было разместить поблизости, однако она ничего не видела.

– Эй, аллё! – уже громче сказала она.

– Сюда, – ответила женщина. Она была стройная, вся в морщинах, кожа цвета тикового дерева и седые волосы, убранные в косматый пучок. Она вышла из леса на противоположной стороне от антенны, на ней была дыхательная маска, но женщина казалась вполне дружелюбной. Но, может, это был просто эффект меты.

Она прошла рядом с Лаской и углубилась в кусты. Ласка последовала за ней. Они подошли к гранитному выступу канадского щита, торчащего из-под почвы. Женщина толкнула плиту, которая отъехала в сторону. Плита двигалась бесшумно, что свидетельствовало о довольно талантливой инженерной работе. Она весила целую тонну, убедилась Ласка, когда вовремя не убралась с дороги и едва не была сбита с ног.

– Заходи, – сказала пожилая женщина. За скальной плитой шел узкий коридор с землебитными стенами, которые освещались светодиодными полусферами, вделанными прямо в грязь, так что вокруг каждого фонаря виднелись углубления от проделанных работ. Женщина остановилась, затем протиснулась рядом с ней в противоположном направлении, и Ласка увидела, что в ее морщины въелся пепел и сажа, сделав их еще темнее. Женщина захлопнула дверь, и грохот прокатился по туннелю, резонируя даже в подошвах ботинок Ласки.

– Идем вперед, – сказала женщина. Ласка следовала за ней. За поворотом совершенно неожиданно она оказалась в идеально круглом туннеле, высоком, с гладкими стенами и следами работы бура. Стены были прочными и чистыми, освещение – более продуманным и разнесенным с точностью, доступной только при автоматизации.

Странная женщина сняла свою маску. Она оказалась настоящей красавицей (наверное, ее предки были индийцами) с серыми бровями и едва наметившимися темными усиками. Она улыбнулась, обнажив ряд ровных белых зубов.

– Добро пожаловать во второй комплекс Университета ушельцев.

[II]

Ее звали Сита. Она обняла Ласку, а та рассказала, что привезла припасы.

– У нас здесь много всего, – сказала Сита, – но что-то, конечно, придется отстраивать заново. – Они пошли по коридору туда, где раздавались приглушенные голоса. – Конечно, у нас большое горе, однако важно то, что все результаты работ: образцы, культуры, были сохранены. Данные всегда резервируются[21], поэтому здесь никакого риска.

– Сколько человек погибло?

Сита остановилась:

– Точно неизвестно. Или очень много, или совсем никто.

Ласка подумала, не сошла ли Сита с ума из-за своего горя, отравления дымом или какого-то секретного биологического реагента. Маска Ситы болталась у шеи, и Ласка почувствовала, как ее собственная маска больно оттягивает волосы и сдавливает лицо, поэтому она сдвинула ее на лоб, так что та стукнулась о давно позабытые защитные очки, которые пришлось приподнять еще дальше на волосы.

Даже несмотря на эти раздражители то, что она снова могла дышать полной грудью и не смотреть на мир через запотевшие стекла очков, изрядно подняло ей настроение.

– Можно поподробнее?

– Наверное, – ответила та, – но позже. Сейчас надо позвать ребят, чтобы разгрузили твои припасы.

Подземные коридоры закончились подземным амфитеатром, опорами для свода которого служили колонны, стропила и нечто более существенное, чем воздушная взвесь, что не давало земле рухнуть в эту огромную полость.

– Все началось, как суперколлайдер, – сказала Сита, увидев, как Ласка осматривает все вокруг с открытым ртом. В одном углу размещался погруженный в полный хаос лазарет, а также рабочие места, где покрытые сажей люди обсуждали что-то с такой яростью и пылом, что, казалось, могли с секунду на секунду сорваться в драку. – Бур работал целые месяцы, однако физики получили то, что им требовалось, где-то в другом месте. Не спрашивай что, физика элементарных частиц не мой конек. Поэтому они отсюда ушли. К этому времени мы уже закончили. Затем, когда мы занялись сканами и симуляторами, старожилы начали беспокоиться, что нас сметет с Земли, поэтому построили скважину под штанговое крепление. Заняло это пару лет, практически весь процесс был автоматизирован. Конечно, это место не отличается красотой, но вполне сгодится. Я понятия не имела, что оно существует, пока не начался пожар. Это было так удивительно! Даже не знаю, что тут может казаться более странным: что эти люди построили подземный город или что они держали это в секрете.

Может, это и не было секретом. Может, я единственная ни о чем не знала. Но, наверное, это паранойя. Тебе так не кажется?

Что бы ни происходило с Ситой, это было неприятно. Она резко облокотилась на землебитную стену, вдоль которой шел толстый короб, исчезавший под потолком в одном из туннельных ответвлений. Сейчас она казалась еще старше, чем в тот момент, когда они встретились.

– Вейп? – предложила Ласка. – Это мета. Идеально подходит для текущей ситуации.

– Спасибо, – они по-товарищески затянулись, и уже через несколько секунд на их лицах проступили одинаковые ухмылки.

– Жрать хочешь? У нас найдется, что пожевать. Немного, конечно, но если мы принесем припасы, что ты привезла, то сможем организовать питание.

– Нет, все нормально. Давайте внесем все вещи, прежде чем их стащат, как спутник с орбиты.

– Ох уж эти шуточки.

Мета ударила в голову Сите, она не спеша подошла к столу, где сидели молодые девушки и пара мужчин, и представила Ласку. У большинства людей за столом были обычные имена, однако одного парня звали Фонарщик, и это было единственное имя, которое она смогла вспомнить через десять секунд. Ей дали чашку кофия и начали созывать грузчиков для рабочей бригады. Вошел кто-то в небольшом экзоскелете механоида, а в углу стояла пара механических ослов, которые в полевых условиях высоко шагали, переступая с ноги на ногу и качаясь из стороны в сторону, в то время, как их прошивка считала и пересчитывала рельеф местности, постоянно учитывая то, что земная поверхность не может быть идеально ровной. Ослы были медленными, но неизменно выполняли свою работу.

– Пойдем, – Сита надела маску. Вздохнув, Ласка стащила со лба свою. Она пожалела, что не согласилась поесть, и не только потому, что была голодна. Ей больше хотелось сесть и узнать, что же, черт возьми, произошло.

Они прошли через откатывающуюся плиту и двинулись след в след через густой лес до ее мотовездехода и грузовых тележек. Ей думалось, что там уже все расплавилось из-за воздушного удара дронов, но припасы оказались на месте. Контейнеры открылись, и грузчики в масках встали в пожарную цепочку, вытянувшись до самого леса.

Работа по принципу пожарной цепочки воплощала в себе философию ушельцев и была даже более символичной, чем согласие, к которому приходят участники круглого стола. В дефолтном мире Ласка работала в подобных бригадах, перемещая сырье для коммунистических праздников, однако никогда не получала от этого удовольствия. Интенсивность работы в пожарной цепочке зависела только от желаний человека: можно было броситься вперед, чтобы взять новый груз, затем податься назад, чтобы передать его; можно было стоять посередине, почти не двигаясь с места; можно было выбрать удобную для себя скорость. Интенсивность работы не была ключевым фактором: если ты хотел работать быстрее, это означало, что люди по обе стороны от тебя не должны были далеко ходить за грузом, но это не обязывало их идти медленнее или быстрее. Если ты замедлялся, все остальные работали с прежней скоростью. Бригады, трудившиеся в пожарных цепочках, представляли собой системы, в которых каждый мог делать то, что пожелает (в рамках системы, разумеется), так быстро, как пожелает, и что бы он ни делал, все шло во благо и не замедляло работу других.

В «Банане и Бонго» она на краткое время присоединилась к бригаде, работавшей пожарной цепочкой на погрузке. Лимпопо хотела, чтобы Ласка лучше усвоила технику безопасности и при любых обстоятельствах как минимум трижды проверяла свое снаряжение и аварийные комплекты. Ласка с благодарностью подчинилась, так как было здорово, что о тебе кто-то беспокоится и не допускает, чтобы ты не попадала ни в какие передряги, несмотря на то, что ты сама неслась к ним сломя голову. Во время строительства «Б и Б» это стало методом ее работы. Началось все с того, что в местах, где дроны обнаруживали отходы производства, она забиралась дальше всех, имея при себе меньше припасов, абсолютный минимум снаряжения и, чтобы остаться в живых, полагаясь исключительно на доброту незнакомцев и свою интуицию. Она прошла весь путь от крупнейшего в мире шлеппера до человека, который не брал с собой даже чистую пару нижнего белья (именно в этих целях использовалась водоотталкивающая, предохраняющая от грязи ткань с серебряными нитями).

Лимпопо как эксперт оценивала ее снаряжение, навешивала на нее дополнительные шесть литров воды, а также легковесный принтер иммерсионной печати, который мог печатать лекарства в полевых условиях. Ласка знала, что не стоило возражать, но она возражала изо всех сил, смягчаясь, когда Лимпопо начинала поправлять ей тяжелую поклажу, руководствуясь всем своим опытом, так что Ласка практически не замечала веса водруженного на нее снаряжения.

– Ты ведь понимаешь, что, имея столько воды, я буду постоянно пить и все время останавливаться, чтобы пописать.

– Пусть струя твоя будет чиста.

Это было своеобразное благословение для ушельцев, особенно живущих в кочевом режиме. Считалось вежливым без спроса выражать свое мнение о моче ближнего. Чистая прозрачная моча считалась целью, к которой следует стремиться. Все, что было темнее цвета бледно-желтого нарцисса, означало, что тебе в принудительном порядке будут давать воду. Если моча была оранжевой или коричневой, тебя пассивно-агрессивно заставляли пить тонизирующую смесь из регидратационных солей и выслушивать снисходительные замечания других о том, как поправить свою эндокринологию. Можно было производить нижнее белье, позволявшее мочиться на ходу. Оно впитывало все за считаные секунды и нейтрализовывало все неприятно пахнущее или опасное. У такого белья было побочное преимущество определения и обработки уровня гидрации и растворенных веществ, но такое белье практически никто никогда не носил, так как а) ходить в штаны – это ужасно и б) (см. пункт а).

Лимпопо поцеловала ее на прощание, и этот поцелуй был лишь отчасти материнским. Ухмылка, с которой Лимпопо посмотрела на нее, не оставляла Ласку еще целый час путешествия на трехколесном вездеходе. Она, Сет и Итакдалее были как электроны, вращающиеся на орбите вокруг ядра Лимпопо и пытающиеся выйти на более высокоэнергетические орбиты. Да, в ней явно было нечто гравитационное.

Такая задумчивость была вполне обычным явлением в бригаде, работавшей в цепочке, даже надетая маска и защитные очки, не говоря уж о тягучем вкусе резины во рту, не могли ее прервать. Это было сочетание эффективного и совершенно неинтеллектуального труда, а когда от работы на ее лице начал проступать пот, ритмы цепочки синхронизировались.

Лучшей частью работы в бригаде по цепочке было то, что когда груз заканчивался, все естественным образом собирались в самом начале цепочки, потому что ты шел против движения, чтобы получить следующую порцию груза, а когда груз заканчивался, то все работники дружно проходили весь путь до самого начала. Они собрались у вездехода и начали совещаться о его дальнейшей судьбе.

– Нет смысла маскировать его, – сказала Сита. – Все, что пролетит и заметит его, определит, что это спасательное средство, и это нормально. Оно никак не выдаст наше местонахождение под землей.

– Однако спасательное средство означает, что вокруг есть люди, которых надо спасать, – заговорил парень с причудливыми сине-зелеными кудряшками, как у Эйнштейна по обеим сторонам головы и лысиной на макушке. Ему, скорее всего, было около шестидесяти, и для его возраста у него было неожиданное красивое лицо, как у лесного эльфа. Теперь, когда Ласка смогла наконец хорошенько обо всем подумать, эти люди показались ей на пару стандартных отклонений старше среднестатистического возраста ушельцев. Та часть ее мозга, которая пыталась понять, зачем кому-то в реальном мире понадобилось разбомбить Университет, отметила это интересное наблюдение.

– Все, что бы мы с ним ни сделали, окажется бесполезным, – сказала другая пожилая женщина, невысокая, хипповатая, фигурой своей напоминавшая песочные часы и имевшая огромную грудь – атрибут всех женщин, к которым Ласку влекло с самого детства. – Замаскированный вездеход не будет выглядеть группой лесных деревьев для любого нормального обработчика изображений. Он будет выглядеть так, как будто здесь что-то спрятано.

– Ну вот и обсудили, – сказала Сита, а потом обратилась к Ласке: – Гретель, лучший специалист Университета по оптимизации вычислений. Если она что-то говорит, то это несомненная правда.

– Довод авторитетного лица, – вполне доброжелательно сказал какой-то парень.

– Чем дольше мы здесь стоим, тем больше вероятность, что нас заметят, – сказала Сита.

– Опять эти своекорыстные интересы!

– В нашем бардаке можно найти виски, – сказала она. – Теперь действительно есть, о чем поговорить.

Они отправились в укрытие.

* * *

О ней хорошо позаботились. Появилась новая бригада, которая спала во время разгрузки, а теперь быстро припрятала все принесенные запасы. Люди, с которыми она работала, приняли ее к себе, напечатали и собрали стул и настояли на том, чтобы она сидела и отдыхала, пока ей принесут завтрак: йогурт, усыпанный фисташками, и специализированная культура, которая, по их словам, снимет стресс. Это, кстати, объясняло, почему они сохраняли такое дьявольское спокойствие, несмотря на то, что их спалили зажигательными бомбами.

Они дали ей стакан чего-то сладкого и пузырящегося, где в изобилии плавали кусочки льда. Ласка подумала, что это, скорее всего, алкоголь, но не могла определить наверняка.

– Люди, чем же вы здесь занимались, что вас так откровенно уничтожили?

– Это было лишь любовным заигрыванием, – сказала Гретель. – Пустяк по сравнению с бомбежкой в Сомали.

Некоторые люди в «Банане и Бонго» откровенно переживали за ушельцев по всему миру, однако Ласка практически за этим не следила. Она ничего не знала о контингенте ушельцев к югу от Сахары.

– Сомали?

Гретель приняла ее вопрос со всей возможной снисходительностью:

– Конечно, не совсем Сомалийская Демократическая Республика. Я понимаю, это спорный вопрос, но последний авиаудар был нанесен в пределах суверенных границ Сомалийской Демократической Республики, поэтому мы просто говорим так для удобства. Мы не в тех обстоятельствах, чтобы быть педантами.

– Я совсем не педантична, я просто вообще не понимаю, о чем ты.

Университетские ушельцы посмотрели на нее, как на идиотку. Но она не обратила на это внимания: люди беспокоились о таких вещах, на которые она даже не обращала внимания. Она примирилась с тем, что ее приоритеты отличались от приоритетов других людей, начиная, например, с ее ушлепка-отца.

– Университетский комплекс в Сомали, – сказала Сита, – или в том месте, которое раньше называлось Сомали, был полностью уничтожен в прошлом месяце. Мы даже не знаем, как это произошло, но там в прямом смысле ничего не осталось. Изображения со спутников показывают пустую землю. Нет ни развалин, ни обломков. Как будто там ничего не существовало, не было никаких десятков гектаров лабораторий и аудиторий… Все просто исчезло.

Ласка почувствовала, как по шее побежали мурашки:

– И что, по-вашему, на них сбросили? Думаете, что на вас могут сбросить такую же хрень?

Сита пожала плечами:

– Есть множество теорий: возможно, они спалили все, как здесь, у нас, но очень быстро все зачистили, как раз успели между пролетами спутников. Здесь надо применять принцип бритвы Оккама, так как любые другие теории, которые можно выдвинуть, подразумевают фундаментальные прорывы в технологиях. Существуют ли эти технологии на самом деле, кто знает?

Гретил положила свои ладони на стол и плавно включилась в беседу:

– А это возвращает нас к исходному вопросу: над чем мы здесь работаем, что заставляет кого-то в дефолтном мире сделать все, чтобы вбомбить нас в каменный век?

В это мгновение все посмотрели на мужчину с синими кучерявыми волосами, имя которого Ласка забыла сразу же, как только их представили.

– Мы пытаемся найти лекарство от смерти, – сказал он и одарил ее озорной улыбкой лесного эльфа (у него даже была ямочка на подбородке). – А это вовсе не шуточки.

[III]

Все они столпились в широком боковом коридоре, где были расставлены столы с напитками и закусками. Одна из стен была покрыта интерфейсной поверхностью, и этот парень-эльф с тремя своими помощниками (она не могла понять, являлись ли они коллегами, студентами или самоназначенной командой) подошли к этой поверхности, ввели свои идентификационные номера и стали оживленно перебирать пальцами по панели. Она увидела словно заиндевевший индикатор выполнения и, как ни пыталась, не могла оторвать от него глаз, так как сработан он был довольно плохо, не двигался плавно, давал совершенно неверную информацию, быстро перескакивая с 25 до 30 процентов, затем тормозил на этом месте, застывая, казалось, навсегда, доходил, наконец, до 31 процента, после чего резко перескакивал на 41 процент и так далее. Ласка достаточно хорошо знала себя, чтобы понимать, что из-за своей страсти к поиску последовательностей она совершенно бесполезно пыталась обнаружить хоть какую-то логику в этом индикаторе. Иногда ей казалось, что не все потеряно, так как ей подсознательно удавалось угадать время следующего скачка индикатора и у нее было достаточно гормонов-дофаминов, чтобы глупый мозг мог убедиться в своем гениальном предугадывании спонтанных движений вводящего в заблуждение виджета[22] пользовательского интерфейса.

Индикатор выполнения замер на 87 процентах на столь длительное время, что кто-то достал моток оптоволоконного кабеля, и лесной эльф скрылся в серверной, совершив некие манипуляции, из-за чего напрямую подсоединенный интерфейс начал дергаться во все стороны.

– Извиняемся за эти неполадки, – сказала Сита. – Все наши демонстрации до сегодняшнего дня проходили при гораздо более благоприятных обстоятельствах. Никто не мог предположить, что случится воздушная и пожарная тревога. ГК словно сошел с ума с момента бомбежки и понял, что ставки в этой игре резко повысились.

Что-то всплыло в ее памяти по поводу ГК – лесного эльфа называли Гражданином Киборгом, такое в высшей степени типичное имя ушельца, что она сразу же выбросила его из головы. ГК вернулся из серверной, вежливо отодвинул остальных от интерфейсной поверхности и продолжил работать. Раздался щелчок, затем звуковой сигнал, и он кивнул. Остальные поняли, что все наладилось, и в коридоре установилась тишина.

– Они перевели тебя в ужасную лабораторию, ГК, – сказал синтетический голос. Голос был приятным, но с неверными модуляциями. Слова появлялись на экране, и каждое слово окружало облачко сопроводительных данных.

– У нее осталось чувство юмора, – сказала Сита. – И это хорошо.

Гретил, сидевшая рядом с ней, рассказала Ласке то, что она уже поняла сама:

– Это Бессвязная. Она погибла при бомбежке. Ее запись была сделана всего пару дней назад. Она как будто догадывалась, что с ней случится. ГК сделал так, чтобы она работала на ресурсах всего кластера[23].

– Это мозги в банке? – спросила Ласка.

– Это сознание в банке, – поправила Сита, – мозги превратились в пепел.

Гретил поежилась.

– Тогда почему оно не спрашивает: «Где я? Что случилось с моим телом?»

Так обычно говорили во всех выгруженных в сеть мелодрамах – официально принятый закон жанра.

– Потому что мы не загружаем сима[24] в то состояние, в котором он был отсканирован. Мы переводим его в промежуточное состояние, можно сказать, транс, и рассказываем, что произошло. Все, кто идет на сканирование, знают, что рано или поздно это произойдет. Мы уже несколько лет экспериментируем со способами загрузки симов, чтобы наименее травматическим способом вернуть им сознание. Или «сознание», – она пальцами изобразила кавычки.

ГК покачал головой и подвигал туда-сюда челюстью:

– Бессвязная, это не учение. Твое тело полностью уничтожено. Помнишь сценарий, который мы рассматривали при загрузке? Теперь это стало реальностью. Мы в бункере.

На экране мигал беременный курсор. Ласка видела мигающие курсоры только в документальных фильмах, но сейчас она поняла, что мозгам-в-банке нужно было дать хоть какой-то способ обозначать паузу. Казалось, что инфографика окончательно свихнулась.

Гретил прошептала:

– Они поднимают симы Бессвязной в низком разрешении, пытаясь найти эндокринологические параметры, чтобы сим не сошел с ума и не рухнул. Надо поддерживать нейронные процессы в обычных границах тех сведений, которые у нас есть о Бес на момент съемки ее данных.

Сита наклонилась к другому уху Ласки:

– Можно сказать, что они пытаются подобрать такую дозу успокоительного, чтобы та оставалась спокойной и не превратилась в зомби.

– Черт. Вы что-то не то делаете с моим гормональным уровнем, я это чувствую. Дайте мне одну минуту автономного контроля, чтобы понять, смогу ли я выжить. Если нет, то откатитесь к этой точке и начнете заново.

– Э-ммм… – сказал ГК. – Бессвязная…

– Вы не в первый раз пытаетесь загрузить меня с момента эвакуации? Ненавижу всякие там дни сурка.

– Она всегда была самой умной, – сказала Гретил, – именно поэтому мы должны вывести ее в оперативный режим работы. Она единственная, кто сможет сплотить всю нашу группу. Видишь, как быстро она все поняла?

– Спасибо, Гретил, – сказал голос. – Кто это там с тобой?

– Меня зовут Ласка. Я приехала из «Банана и Бонго» с запасами, чтобы помочь вам.

– Приятно познакомиться, – последовала еще одна долгая пауза.

Инфографика как будто пустилась в пляс. Наблюдая за ней, Ласка невольно подумала о том, что сим пытается вторгнуться в ее личную жизнь. Но не знала, куда еще смотреть.

– Извини, я что-то сама не своя.

– Бессвязная, – сказал ГК, – у тебя сносит крышу. И мы это видим. Давай я еще раз попытаюсь тебя загрузить, хорошо? Можешь предложить что-нибудь по параметрам для следующей загрузки?

– Сколько мощности у вас осталось? Вы можете удлинить предварительный этап? Мы пробовали этот сценарий раньше и смогли стабилизировать модель.

– Тогда ты была жива, – сказал ГК.

Инфографика разразилась совершенно неистовыми скачками.

– Совсем не то надо было сказать, – тихо прошептала Ласка. Гретил и Сита кивнули.

– Бес! Бес! – сказала Сита. – Это Сита.

– Я знаю, что это Сита. – Выразительного диапазона не хватило, чтобы показать всю ее раздраженность, но подбор слов и модуляция не оставляли сомнений. – Что надо?

– Нам придется работать на минимальных мощностях целый месяц, пока мы накопим запасы. Может быть, дольше в зависимости от ветра и солнца. Если, конечно, они не продолжат бомбить. У нас недостаточно мощностей для подходящего тебе предварительного этапа, если только мы не снизим твою тактовую частоту в два раза.

– Так не пойдет. При половинной скорости я не смогу общаться с вами. А это прямой билет в дурдом.

Ласка прошептала Сите:

– А что с аналитическими показателями? Почему просто не написать какой-нибудь гомеостатический код, который будет поддерживать все параметры в нужных диапазонах?

– Потому что я нелинейная, вот почему, – сказал голос.

Ласка предположила, что помимо фазированной оптики на интерфейсной поверхности бот[25] Бессвязной имел доступ ко всей микрофонной решетке, то есть она могла слушать любую беседу в помещении. В Торонто Ласка устраивала праздники, где на большой стене проецировались данные, передаваемые с вечеринки другого ребенка богатых родителей, и можно было послушать любую беседу на той стороне, просто ткнув пальцем в нужную область. А бот, с которым она говорила через экран, мог сделать то же самое.

– Я не являюсь детерминированной. Иначе им не нужно было бы включать предварительный этап, чтобы я не теряла рассудок. Я чувствительна к исходным параметрам и предрасположена к сингулярностям. И вы тоже. Вот что нас характеризует. Или вас. Я не знаю, что теперь характеризует меня. Ох.

Повисла еще одна пауза с мигающим курсором. Ничего подобного не было в тех выгруженных в сеть мелодрамах, которые смотрела Ласка. Был в ее жизни этап, когда она запоем проглатывала идиотские сериалы о людях, которые помещали свои мозги в компьютер и становились разносторонними личностями. Самый успешный сериал так и назывался «Разносторонний». Он был продан какому-то зотте вроде как за девять миллиардов долларов с правами на использование образов героев. Однако эти сериалы ей быстро надоели.

Все потому, что она досыта насмотрелась древних фильмов о космических путешествиях и поняла, что все драматические ситуации о полетах в космосе были лишь воображаемым исполнением желаний или провинциальным паникерством. То же самое касалось и выгружаемой в сеть фантастики. Какую бы форму ни приняло ближайшее будущее, какие бы проблемы ни возникли, они все равно окажутся более странными и не такими эффектными, как в этих видео.

– Я понимаю. – Что они положили в свой университетский йогурт, уже было не важно. Оно не работало. У Ласки началась ужасная социофобия. Все смотрели на нее и осуждали. Конечно, в этом не было сомнений. Зачем она вообще открыла свой рот?

Общение с Лимпопо научило ее тому, что ты никогда не будешь выглядеть идиоткой, если продолжишь чистосердечно задавать самые простые вопросы:

– Единственное, что я не могу понять, почему ты так спокойно идешь на перезагрузку, разве это не сродни смерти?

Все продолжали таращиться на нее.

– Конечно. Это в точности идентично смерти. Но я знаю, что вернусь. Во время загрузки присутствует селективное давление. Подумай сама, когда мы загружаем сима вроде меня, он начинает с довольно примитивного состояния, и мы на предварительном этапе при низких вычислительных затратах можем спрогнозировать параметры каждого последующего шага, чтобы правильно вернуть его сознание, – пауза, мигание курсора, – или что там у меня теперь. Один из ключевых вопросов, который задают каждой моей предварительной версии: «Будет ли у тебя экзистенциональный кризис, если ты поймешь, что являешься симуляцией»? Та из возможных «я», которая имеет наибольшую терпимость к тому факту, что является головой в банке, отличается от других «я» самыми благоприятными факторами для выживания и сохранения. Я независимая и комплексная, но лишь в рамках диапазона всех возможных реакций на эту ситуацию, за которыми не следует обрушение. Поэтому при загрузке мы пытаемся нащупать границу этого диапазона.

Ты думаешь: «Хорошо, но как это можно назвать симуляцией, если вы симулируете только редкие обстоятельства, в которых симулируемое существо не бьется в истерике и не дает сбой»? Но к черту все это. Теперь мы можем так делать, потому что пройдет совсем немного времени, прежде чем мертвых на Земле будет больше, чем живых, и все мертвые будут версиями самих себя без всяких экзистенциальных истерик. Мы пропустим человечество через узкое горлышко когнитивного сознания…

– Я вообще об этом не думала, – сказала Ласка. – По-моему, ты живое существо, и то, что ты думаешь, – это исключительно твое дело.

– Если ты об этом не думала, то, похоже, ты не блещешь умом. Без обид.

Тут вмешался ГК:

– Бес, не хами.

– Я никому не хамлю. Я просто не могла понять, как человек, все еще имеющий плоть, может оценивать то, чем я стала, без доли экзистенциальной тревоги. Это ненормально.

Ласка не смогла сдержать смех. Не выдержали нервы, не говоря уж об изумлении, и она согнулась от смеха в три погибели.

К ее удивлению, бот тоже засмеялся. И самое странное в этом синтетическом смехе было то, каким естественным он казался. Гораздо более естественным, чем синтетическая речь.

– Хорошо, забудем о «нормально – ненормально». Это странно. Я странная, и ты странная, и мы обе выведены из равновесия нашей вычислительной платформой. Что же ты хотела сказать?

– Я понимаю, что я не эксперт, но если ты готова жить в этих вынужденных границах, чтобы не покончить жизнь самоубийством сразу же после загрузки, то почему бы не урезать эти границы еще больше? Просто расширь пределы своей виртуальной эндокринологии и оптимизируй свою работу таким образом, чтобы стабильно функционировать с наименьшими ограничениями. Твои мозги были сожжены дотла, сим – это все, что от тебя осталось. Создай его резервную копию, сохрани сим в текущем состоянии, а копия пускай подвергнется серьезному принудительному испытанию, чтобы она смогла оставаться метастабильной, даже если это означает пребывание вне того состояния, которое можно считать «тобой». Ты ведь только что объяснила: единственная «ты», которая может очнуться в симе, – это ты, которая ничего не имеет против периодических перезагрузок. Как это отличается от загрузки версии, ничего не имеющей против сведения до полностью роботизированного, но исправно работающего состояния?

Все смотрели то на нее, то на мигающий курсор. Инфографика снова нервно запрыгала. Однако один график она смогла понять, это был тахометр определения критического момента общей стабильности модели. Он был зеленоватым. Потом стал еще зеленее. Курсор мигал. ГК с чем-то возился в другом углу, где отображались более сложные вещи: показатели, таблицы.

– А ведь ты не совсем дебильная идиотка.

– Это очень высокая похвала от Бес, – сказала Сита. Они засмеялись вместе с компьютером.

[IV]

– Держу пари, ты никогда не думала, что станешь заклинателем искусственного интеллекта, – сказала Гретил. Она была моложе других преподавателей Университета, но все-таки старше, чем большинство жителей «Б и Б», и аж на десять лет старше Лимпопо. Из-за своих широких бедер и большой груди она выглядела как божок плодородия, и от нее исходили сильные флюиды кокетства, так что находившийся рядом с ней ощущал себя героем каких-то эротических фантазий. Ласка было подумала, что та пытается с ней заигрывать, но потом поняла, что Гретил со всеми общается точно так же. Но опять же, ощущение флирта ее не оставляло. Может, так она пыталась выдать желаемое за действительное. Ласка лениво замечала взгляды, украдкой бросаемые на ее глубокое декольте. Гретель не принадлежала к тому типу людей, что нравились Ласке, но не принадлежал к нему и Сет, а они несколько лет вели полумоногамную жизнь, сшитую пунктирным узором примирительного секса после безудержных ссор. Они все еще иногда проводили время вместе, но эти встречи были пресными и даже странными, и она немедленно забывала о них, включая зажигание на своем мотовездеходе.

– Если честно, я приехала, чтобы похоронить умерших и накормить выживших.

– Очень мило с твоей стороны, но мы сами о себе позаботимся. Атака не была уж совсем внезапной. Во всяком случае, мы были готовы после того, что случилось в Сомали и с другими подобными объектами.

– Были еще какие-то другие объекты?

Были. Каждый объект, который работал над выгрузкой сознания в сеть, так или иначе пострадал: ряд атак, с каждым разом становившихся все более интенсивными. Некоторые из них были неприкрытыми военными операциями, которые проводились по-разному, начиная с вооруженных беглых преступников (это любимый способ воздействия на ушельцев со стороны дефолтного мира) до менее активных мер воздействия, таких как терроризм и нарушение прав интеллектуальной собственности, которые позволяют дефолтному миру обосновать практически все, что угодно.

– Мы предполагали, что будут предприняты какие-то карательные меры, – сказала Гретил, – поэтому, когда все началось, сразу же занялись убежищем. Многие исследователи ушли: все, у кого были дети, а также достаточное количество молодежи и физически здоровых людей. Это та сфера деятельности, где работают в основном люди с неизлечимыми заболеваниями. Или депрессивные ипохондрики.

– А к какому типу относишься ты? – Ласка была абсолютно уверена, что сейчас они флиртовали. Подобное чувство посещало ее на следующий день после приема меты, – некое чрезвычайно эмоциональное похмелье, которое превращало ее в героиню мыльной оперы, чьи чувства казались большими, чем сама жизнь.

– Ипохондрик. Однако мне кажется, что та шишка, что я недавно нашла у себя на теле, – это что-то злокачественное, поэтому, видимо, и то, и другое.

– Надо пройти обследование, – сказала Ласка.

– Ты сама его проведешь?

Это был самый странный в мире флирт. Во всяком случае, самый мрачный.

– Боюсь, что у меня нет медицинского опыта.

Она боялась обидеть Гретил, но та оставалась невозмутимой.

– Мне кажется, что у тебя все получится, – она по-дружески, но твердо заехала Ласке локтем под ребро.

Ласке захотелось сменить тему.

– Я и не думала, что кто-то смог так близко подойди к выгрузке сознания. Конечно, я смотрела всякие сериалы, но это же полная ерунда, правда?

– Да, чушь. Мы по-прежнему далеки от создания клонов людей, которые потом ходят и совершают всяческие нераскрываемые преступления. Конечно, так бы было круче. Однако за последние пять лет мы добились значительных успехов. В дефолтном мире есть зотты, которые спят и видят бессмертие. И никакие деньги здесь не могут стать преградой. Все очень традиционно. Фараоны тратили три четверти ВВП[26] своей страны, чтобы получить теплое местечко в загробной жизни. В наши дни любой университет с возможностями лабораторной нейровизуализации утопает в грантах. На бессмертие тратятся тонны денег в сферах теоретической математики и физики. Что ни говори о насквозь коррумпированном капитализме, но там умеют добиваться своих целей, если только они не идут вразрез с вожделениями олигархов.

– Ты как раз этим и занимаешься? Нейровизуализацией?

– Я? Нет, только чистая математика. – Она ухмыльнулась. – Тот предварительный этап, через который проходит сим… Моя работа. Работала над этим в Корнелле, даже заключила контракт пожизненного найма! Предыдущий подобный контракт они заключали так давно, что никто понятия не имел, как ввести его в систему расчета зарплаты! – она засмеялась в полный голос, да с такой силой, что Ласка невольно подумала о шуме водопада. – Затем меня технически перевели в отдел исследований и разработок, который выдавал лицензии каким-то однодневным организациям, типа «Палантира» и многим другим, затем внезапно мне урезали все финансирование на любые дальнейшие работы. Мои аспиранты исчезли, согласившись на какие-то сверхсекретные должности в Вашингтоне. Но я могла сложить два плюс два и понять, что к чему. Любой математик знает, что первым и лучшим работодателем для математиков является АНБ[27], и как только ты начинаешь работать над чем-то серьезным, значит, ты или работаешь на них, или совсем не работаешь. Пару месяцев я околачивалась в своей лаборатории, потом стала ушельцем.

– Похоже, что не только ты одна, – сказала Ласка.

Эта крупная женщина выглядела серьезной, и Ласка увидела могучий интеллект и страсть, которые сияли в ее темных глазах, подпираемых круглыми бронзовыми щеками.

– Я упомянула фараонов. Это древняя магия. Люди мечтали о чем-то подобном очень давно, еще с тех пор, как мы только начали думать, куда уходят мертвые и что случится, когда мы к ним присоединимся. Возникла мысль, что это должен кто-то контролировать, что социопаты, взобравшиеся на самый верх пирамиды дефолтного мира по черепам других, должны решать, кому умирать, когда на самом деле никто не должен умирать, вообще. Да пошло оно все.

Мои родители были помешаны на математике. Я росла в большом старом, разваливающемся доме, доверху забитом древними компьютерами. Итака была замечательным местом для практических занятий по компьютерной археологии. Компьютеры, на которых играл мой папа, когда его родители приехали сюда из Мексики, были эдакими каменными топорами. Наспех собранные, совершенно маломощные. По стандартам того времени они были истинным чудом, однако с каждым годом мощности, предназначенные для работы космических программ, можно было разместить на микросхеме, которую начали вставлять в детские игрушки. Теперь нам нужны все имеющиеся у нас компьютерные мощности, чтобы поддерживать бедную Бес в ее слабом, нестабильном состоянии. Однако мало кто может отрицать то, что довольно скоро мы сможем делать гораздо большее с меньшими затратами.

Она выглядела уставшей. Ласка тоже едва держалась на ногах. Сколько дней она не спала? Два?

– Конечно, это до смерти перепугало зотт, которые хотели сделать бессмертие только своей прерогативой. Секрет выгрузки сознания заключался в том, что это стало серьезной проблемой, связанной с ушельцами. Когда ты думаешь, что можешь жить вечно, ваши дети могут жить вечно, все, кого ты знаешь, могут жить вечно, – что-то должно произойти.

Она терла лицо руками. Оттенок ее ногтей, перламутрово-серый, напоминал Ласке о матери, у которой был целый гардероб вещей такого цвета. Благодаря ему мама даже попала в какую-то желтую прессу. Ласка подумала, уж не из-за подсознательных ли проблем со своей мамочкой она обратила на Гретил внимание.

– Мне хочется кофия, но вместе с этим жутко хочется спать. Только кофием и живем. О чем я говорила? Ну да, бессмертие. Одно дело представить жизнь в работе на обогащение какого-то потомственного глобального серого кардинала, когда и ты, и он будете жить на этой земле всего восемьдесят лет. Это не важно, насколько богат этот урод, сколько раз он сменит свою печень на черном рынке, все вместе даст ему всего десять-двадцать дополнительных лет жизни. Однако знать, что делаешь этих жадных ублюдков бессмертными, которые подобны богам, что разделят все человечество на бессмертных олимпийцев и мух-однодневок, чтобы первые не только жили значительно лучше, чем могут себе представить вторые, но и жили вечно…

Она вздохнула:

– Они испуганы. Они начали поднимать зарплаты – не помогло. Предлагали компенсационные выплаты – напрасно. Акции – и снова пролет. Друг клялся, что какой-то зотта пытался включить его в свою семью через женитьбу, чтобы этот друг не отвернулся от них. Эти ублюдки готовы продать своих детей ради бессмертия. Не важно, что мы делаем, они в конце концов найдут достаточно ученых и лаборантов, чтобы добиться нужных результатов. Наука может сопротивляться власти, но у нее нет иммунитета. Вот такой получается скоростной забег: или ушельцы расскажут миру, как стать бессмертными, или зотты объявят себя вечными богами-императорами.

Ласке выдали матрас, изготовленный из губки с большим количеством пружин и миллиардом изолированных отверстий. Она развернула его рядом с матрасом Гретил с волнующим предвкушением секса, однако к тому времени, как они разделись и залезли в свои спальники, они успели глянуть друг на друга, улыбнуться, и тут она почувствовала, как последние силы оставляют ее тело и веки непроизвольно закрываются.

Последнее, о чем она подумала, была раса вечных повелителей, о которых рассказывала Гретил, и о том, как ее отцу понравилась бы эта идея.

* * *

Через неделю все перестали ходить, пригибаясь к земле и ожидая, что потолок с минуты на минуту рухнет под натиском дронов, прилетевших завершить начатую работу. Журналисты и эксперты в дефолтном мире определили, что лаборатории ушельцев были полностью стерты с лица земли, а фотографии обгорелых трупов, которые разошлись по сети ушельцев, просочились и в дефолтный мир. Общее мнение было таким, что вероятность второго авиаудара по подземному комплексу, наличие которого никогда не было такой уж тайной, и который был раскрыт в считаные дни после атаки, очень мала. Однако они все равно проводили учебные эвакуации.

Туннели были полностью заставлены, но не медицинскими приборами, а компьютерами. Совершенно абстрактно Ласка знала, что компьютеры – это нечто физическое. Однако те компьютеры, с которыми она работала в сознательном возрасте, были очень малы, практически невидимы – электронная крапинка, вставленная в нечто большое, чем можно управлять с помощью неповоротливых людских рук. Где-то далеко стояли до отказа забитые компьютерами центры обработки данных с системами кондиционирования воздуха, бронированными стенами и дверями. Однако такими их показывали в низкопробных сериалах, посвященных глобальной войне с терроризмом. Она предполагала, что эти геометрически совершенные строения с туннелями обдува, не пробиваемыми бомбами бетонными перекрытиями, гигантскими охладителями имели точно такое же отношение к реальности, как голливудские банковские сейфы походили на настоящие.

Были ли «настоящие» центры обработки данных чистыми, многоуровневыми террасами, обставленными аэродинамическим оборудованием, она не знала, но центры обработки данных ушельцев коренным образом отличались от такого образа. По округе пошла весть о потребности в вычислительных мощностях. Люди приходили с теми «лошадиными силами», что были у них в наличии. Они подключали свою технику к главному балансировщику нагрузок[28], с которым работали лучшие умы компьютерных наук. «Балансировщик нагрузок» стало волшебной фразой, проклятием и заклинанием одновременно. Всегда что-то шло не так, однако он творил чудеса, так как разнообразие всяческих устройств, которыми были заставлены все туннели и которые были соединены мотками оптоволокна в резиновых розовых оплетках, давали такое количество вычислительных циклов, что Бес пришла в сознание.

Рабочее место Ласки было рядом с выходом из туннеля, где жара не казалась настолько невыносимой и она могла наблюдать за воюющими друг с другом группами исследователей. Компьютерщики всегда хотели перезагрузить Бес, когда находили новый способ чуть повысить эффективность балансировщика нагрузок; ученые из сферы когнитивного восприятия ненавидели их за это, так как Бес уже достигла значительных успехов в деле выгрузки сознания и симуляции. Освободившись от прихотей тела и получив возможности регулировки параметров своего сознания, чтобы оставаться в оптимальном рабочем состоянии, Бес стала настоящим локомотивом всех исследований.

Но это и заставляло ее чувствовать себя жалкой и убогой.

– У меня ведь опять день сурка?

– Если честно, то да. Мы с тобой повторяем слово в слово ту беседу, которая состоялась на прошлой неделе.

Курсор мигал. Ласка была уверена, что это драматический прием. Бес могла просканировать журналы всех своих бесед с такой скоростью, что Ласка не успела бы и глазом моргнуть, но, когда происходило что-то эмоционально пугающее, возникала задержка в общении, а на экране мигал курсор. Ласка думала, что это связано с недостатком у Бес выразительных возможностей человеческого тела. Она поняла, что может как-то интерпретировать эти мигания: здесь оно означает приподнятую бровь, здесь искренний шок, а здесь – саркастическое выражение лица, как будто говорящее «да ладно!». Во всех этих проявлениях она видела выражения человеческого лица Бес, видела суровое прямое лицо с живыми голубыми глазами, густыми, подвижными бровями и длинным острым носом, но когда Ласка пыталась по-настоящему представить себе лицо Бес, то могла думать только о мигающем курсоре.

– Я так и знала. К несчастью и к сожалению я поняла, что это и есть тот самый момент дня сурка. Я, должно быть, ужасно тебе надоедаю.

– На самом деле, очень редко. Иногда в такие моменты я пытаюсь повернуть нашу беседу в какие-нибудь запредельные дебри, чтобы посмотреть, насколько отличаются твои ответы. Сейчас как раз тот самый случай, как ни странно.

Компьютерный смех был чересчур своеобразным. Ласка почувствовала гордость, как ребенок, который смог придумать шутку, заставившую родителей улыбнуться. Смех Бес эхом прокатился по ее наушникам.

– У тебя есть какая-нибудь теория по этому поводу? Если я буду говорить одно и то же независимо от твоей реакции, то докажу, что я в большей или меньшей степени личность, чем если я буду варьировать мои ответы на основе входных данных? Концептуально не похоже, что один подход будет более труден в симуляции, нежели чем другой; оба подхода – это бот для чата 101[29]. Мы оба знаем достаточное количество людей «только для чтения»[30], которые всегда говорят одно и то же независимо от того, что ты им сказала.

– Мне кажется, ты пытаешься оптимизировать себя, чтобы получить узкий взгляд на работу симов с точки зрения когнитивной науки, и просто не можешь слезть с этой темы.

– Я знаю, что мы уже говорили про все эти вариации.

– Ага, – Ласка не добавила: а потом ты рухнула.

Когда Бес рассказала ей о днях сурка, которые называла так в честь какого-то старого фильма[31], она и предположить не могла, куда этот опыт сможет вывести ее, когда одна и та же беседа повторялась из раза в раз, когда она пыталась найти различные ходы, но всегда оказывалась в одной и той же ситуации со сбивчивым, сбойным симом.

– В основе посвященных этому исследований лежат повреждения мозга, временные инсульты полушарий, которые убивают краткосрочную память. Видеоролики довольно странные: каждые несколько минут какая-нибудь старушка ведет одну и ту же беседу с медсестрой или дочерью: «Что я делаю в этой больнице?», «У меня был инсульт?», «Все так плохо?», «Сколько я здесь уже лежу?», «Что говорит врач?», «Что ты имеешь в виду, моя память?», «То есть мы уже об этом с тобой говорили?», «Каждые девять секунд?», «Это так ужасно!», а потом опять: «Что я делаю в этой больнице?». И все возвращается на круги своя.

– Твои циклы длятся больше суток, и все происходит не так банально.

– Ты говоришь самые расчудесные вещи.

– Очень интересно наблюдать за разницей при каждой новой перезагрузке. Я все еще не устаю восхищаться, насколько ты хладнокровно соглашаешься на смерть между перезагрузками. Ты можешь получить доступ к журналам, но пробуждаешься, зная, что целый день полностью стерт из твоей жизни, и это нисколько тебя не замедляет. Я понимаю, что ты можешь это как-то контролировать, но…

– Ты действительно не понимаешь. Без обид. Вернемся к тому человеку «только для чтения», который всегда отвечает одно и то же: причина, по которой этот человек так раздражает, заключается в том, что мы знаем, что человек может измениться на основе своих знаний. Ты не та же самая девушка, что пришла сюда десять дней назад. Если бы я задала тебе «минус десять дней назад» и тебе «сейчас» один и тот же вопрос, то нисколько бы не удивилась, услышав два разных ответа. Если бы я задала целый ряд вопросов, то было удивительно, если бы ты не ответила бы по-разному. Та Ласка, которую ты можешь назвать собой, фактически является пространством мыслей, возникающих в порядке реакции на некий стимул.

– То, что вы называете «границами».

– Ты их себе представляешь, но на самом деле нет. Когда я загружаюсь начисто, мне позволено ограничиваться только теми границами, в которых я не схожу с ума, а их мы можем определить благодаря предварительному этапу. Представь, какой бы стала жизнь в будущем, когда все начнут регулярно сканировать свое сознание, когда мы сможем изготовлять тела, в которые сможем вселять симов, чтобы возвращать их к жизни. Возникнет некоторое социальное давление, чтобы как-то примириться с идеей, что это не «ты» в симе и что любой умерший человек, возвращенный к жизни в виде сима, будет ограничен строгими рамками, чтобы он не сошел с ума и не покончил жизнь самоубийством. Уйдет поколение, и не останется никого, кто бы когнитивно смог впадать в экзистенциональный кризис. А я, стало быть, в этой области первопроходец. Частично это связано с тем, что многие годы я свыкалась с той мыслью, что все, что характеризует нас и делает уникальными, возникает в этом взаимодействии физической материи внутри наших тел, следуя законам физики нашей вселенной.

– В «Б и Б» у меня есть подруга, настоящий бескомпромиссный ушелец. Она всегда говорит о том, что не является «особенной снежинкой». Мне кажется, что ей это понравилось бы: «Вы всего лишь мясо, следующее правилам».

– Ну хорошо, раз ты не мясо, следующее правилам, то кто ты? Призрак? Конечно, ты мясо. То, что ты чувствуешь, воспринимается твоими внутренностями, волосами на ногах. У меня всего этого нет, поэтому я чувствую себя иначе, чем когда была мясом. Однако, когда я была мясом в сорок лет, то чувствовала себя иначе, чем когда я была мясом в четыре года. Когда я была мясом, имелась целостность сознания и тела, и этого было достаточно.

Ласка бросила взгляд на таймер. Камеры Бес были достаточно чувствительны, чтобы это заметить. «Я уже опоздала на свое четырехчасовое крушение». Она уже работала на протяжении тридцати часов, и Ласка периодически спала, проводя час или два за беседой с Бес, после которой в течение трех часов с Бес работали исследователи.

– У тебя заметны значительные улучшения. Должно быть, исследования действительно идут на пользу.

– Ты себя недооцениваешь. Единственное существо, которое здесь хоть в чем-то преуспело, это ты, цыпочка. Ты играешь мной как на органе. Когда мы разговариваем, я слежу за твоими глазами, вижу, как ты отслеживаешь мое самообладание, направляешь беседу, чтобы держать меня в рамках. Я не знаю, понимаешь ли ты, что именно делаешь. Ты становишься лучшим в мире заклинателем ботов. Это было неизбежно. Каждый раз, когда ты предоставляешь ученым данные обо мне и говоришь, что нужно контролировать, их мозги находят типовые комбинации в системе и оптимизируют их. Ты делала все с такой уверенностью, как будто тебя поместили в симулятор и написали приложения для управления твоим подсознанием.

Ласка почувствовала, как задрожала ее щека. Бес была страшно умна, в прямом смысле слова «не человек». Иногда у Ласки складывалось впечатление, что сим манипулирует ею.

– Я думала, ты скажешь, что это мои навыки общения с людьми.

– Хорошо, – сказала Бес. – Воспитанная зоттами, где ты получила психопатическую способность делать все возможное, чтобы понравиться людям, даже если ты во всем их обманываешь.

В «Б и Б» Ласка стала экспертом по спусканию на тормозах любой критики, связанной с ее богатыми родителями. Бес воспринимала это как фактическую бесцеремонность, которая позволяла Ласке главенствовать в любой теме. Ничего из того, что сказала Ласка, не привело к сбою риторики Бес. «Тебе не нравится, когда я говорю о деньгах», – сказала Бес. У сима было много камер и вычислительных циклов для оценки всех данных.

– Нет, мне нравится, когда меня судят по моим родителям. Зотты – единственные люди, по отношению к которым можно быть расистом.

– Это не расизм, когда тебя лишают чего-то вопреки твоим желаниям.

– Я решила стать ушельцем.

– Но ты достаточно остро реагируешь и выходишь из себя, когда я бросаю едкий комментарий об их социальных тенденциях.

Ласка опять посмотрела на часы. Бес застала ее врасплох.

– Не переживай, я скоро рухну. Я уже это предчувствую. Что-то идет не так. Я поняла это с момента загрузки, как хомячок, который бежит в колесе и знает, что за ним кто-то гонится, но не видит, кто именно. Очень трудно придумать название этому чувству, но чем больше я работаю, тем оно ближе подходит…

Это именно ощущение отсутствия тела! Ласка почувствовала постыдный прилив радости, так как теперь она сможет затянуть этот винт на симе.

– Черт! У меня снова день сурка.

– Ты постоянно говоришь, что теперь у тебя никогда не будет тела, а если даже оно появится, то будет не твое и у тебя не возникнет с ним единения.

Курсор мигал как молчаливое обвинение.

– Я понимаю, что это. Это тот самый долбаный предварительный этап. Он не позволяет прогнозировать, как изменятся допустимые границы в достаточно отдаленном будущем, чтобы понять, у какой из возможных «я» случится экзистенциальный слом.

Курсор мигал.

– Это настолько ужасное чувство…

Инфографика забилась в сумасшедших судорогах. В ней преобладали красные цвета, которые двигались настолько хаотично, что это смотрелось совершенно прекрасно с эстетической точки зрения. Ласка стояла рядом, но это ничего не упрощало. Соскальзывание из ясного сознания в животный страх произошло стремительно, и самое ужасное, что ученые из когнитивной сферы требовали, чтобы все было доведено до конца, так как все данные симуляции непременно должны быть зарегистрированы. Они не могли выключить ее или откатить на более ранний этап. Они должны были дать ей дезинтегрироваться.

– Это настолько ужасное чувство. Все, что я сказала, полная чушь. Нет никакой целостности. Я – это не я. Я – лишь в достаточной степени я, чтобы понять, что это не я. Без тела, без воплощения, я всего лишь китайская комната[32]. Ты передаешь мне слова, а программа решает, какие слова я скажу тебе в ответ, и формирует их. Китайская комната имеет достаточно возможностей точно определить, в каком ужасе будет пребывать настоящая «я», та личность, которая никогда не вернется, если узнает, что произошло. Да, Ласка, да…

Курсор мерцал. Инфографика стала совершенно нелинейной. Ласка проглотила ком в горле.

– Все хорошо, Бес. Все это уже было.

Инфографика содрогнулась. Ласка подумала, не перешла ли та на невербальный язык. И все закончилось, хотя теперь гораздо быстрее.

Компьютер издал шум, который Ласка никогда раньше не слышала. Странный. Неземной. Крик.

У Ласки затряслись поджилки, она не могла этого вынести и убежала прочь.

[V]

Звук сирены разбудил ее, и в полусне она вскочила на ноги, срывая с себя спальник и пытаясь нащупать ступнями стоявшие рядом клоги. Заморгала. Под землей трудно было соблюдать привычный ритм смены дня и ночи. Если достаточному количеству людей требовался сон, они находили боковой коридор, разворачивали маты, выключали освещение и закрывали дверь. Но для большинства из них день давно уже переплелся с ночью, и сейчас рядом с ней сидели другие люди, моргавшие от непонимания.

Гретил первой бросилась к стене, чтобы узнать, что происходит.

– Какие-то плохие ребята, – сказала она. – Двое. Вооружены как наемники. Вошли через скальную дверь.

– Что с ними случилось?

– Ничего смертельного, – сказала Гретил. В Университете ушельцев было достаточно людей, которые умели ставить растяжки, но по всеобщему соглашению они не ставили ничего, что могло сразу же убить нежданного гостя. – Один потерял сознание, другая стоит на коленях и гадит в штаны. Все, их поймали. Пойдем.

– Я?

– Почему нет? – сказала Гретил и взяла ее за руку, переплетя пальцы. Ласка все еще не могла понять Гретил. Иногда та относилась к ней как сестра, иногда как мать. Иногда просто флиртовала. Иногда три личности сливались в одну.

Раньше Ласка не встречала вооруженных ушельцев. Учась у Лимпопо, она четко поняла, что главное оружие ушельца – это сам уход. Однако команда Университета не была готова прервать свою работу, ведь эта работа была слишком срочной и слишком чувствительной к потерям. И хотя состав Университета общался с другими ушельцами о выводе всех данных в облако[33] для отказоустойчивости, однако этот процесс шел уж очень медленно. Сеть ушельцев имела высокоскоростные зоны, и здесь находилась одна из них, однако самые основные проводные каналы были уничтожены пламенем, поэтому им пришлось откатиться на идиотскую сетку из узлов беспроводной связи, а во вселенной спектр электромагнитных частот не был бесконечен.

Команда Университета знала, как делать оружие. Ласка вспомнила свои глупые мысли о том, что территория ушельцев наполнена всякими AK-3DP и самодельными огнеметными танками. Однако, когда здание переполнено физиками и химиками по синтетическим веществам, которые недавно потеряли во время трусливого авиаудара своих любимых, друзей и близких, для защиты стало использоваться не такое кустарное оружие. Они могли превратить твои внутренности в воду на расстоянии двухсот метров, могли перегрузить твои нервные окончания нестерпимой болью, разорвать твои барабанные перепонки звуковыми импульсами, лишить тебя сознания или убить любыми другими методами, которые они обсуждали с тем же энтузиазмом, как и непосредственно интересующие их технические темы. На заседании специальной группы по обороне стоял непрекращающийся смех и фырканье. Ласка досидела одно заседание до конца и никогда больше туда не возвращалась. Ей не нравилось, когда ей напоминали, как уязвимо ее тело.

Специалисты из группы по обороне были на месте, когда к ним присоединились Ласка с Гретил. Они завернули плохих парней в усадочную пленку. Тот, что был без сознания, лежал на боку с повернутой в сторону головой и выдвинутой вперед ногой и рукой в так называемом реабилитационном положении. С обоих сняли одежду, которая была теперь неряшливо разбросана по всему помещению. Невыносимо воняло дерьмом.

– И что теперь с ними делать? – спросила Гретил. На ее лице было выражение счастливой толстой тетушки, однако Ласка уже достаточно хорошо ее изучила и знала, что за этой маской скрывалось что-то смертоносное и беспокойное.

Сита, которая входила в группу по обороне, покачала головой:

– Что надо, то и сделаем.

Ласка почувствовала, как по коже пробежал холодок. Собирались ли они казнить этих двоих? Разрешено ли вообще это делать ушельцам? Не существовало никакого свода правил на этот счет, однако с тех пор, как она стала ушельцем, она поняла по разговорам с более «старшими» (нет, конечно же, они не использовали это слово) ушельцами, что определение границ допустимых действий достигается простым согласием. Никто никогда не говорил, что казнь на месте «запрещена», однако она предполагала, что такого на ее веку не случится.

Часть ее разума уже попыталась построить рациональное объяснение. Налет был объявлением войны. Падающие зажигательные бомбы были объявлением войны. Погибли невинные люди. Эти двое были посланы, чтобы закончить то, что недоделали бомбы и ракеты. Противник убивал без зазрения совести. Почему они должны были отвечать на это слабостью? Однако, где держать пленников, чем их кормить и…

Она покачала головой. Очень легко было дойти до таких мыслей. На самом деле она была просто вне себя из-за того, что эти двое оказались здесь, она была в бешенстве от того, что ушельцы были заживо сожжены теми, кто хотел оставаться хозяевами, и что эта команда потеряла своих друзей, а Бес – свою индивидуальность. Эти двое получили деньги, чтобы прийти и убить остальных. Убить ее. Она хотела мести, которая, конечно, не принесла бы никакой пользы. Зотты, пославшие этих двоих, знали, где находится ученый состав Университета, иначе наемники бы не пришли. За ними придут другие. Но насилие не может возобладать.

– Послушайте, – сказала Гретил, – давайте-ка перенесем их в лазарет.

Лазаретом изначально было место, куда приносили раненых после ухода из наружного комплекса. Теперь основные медицинские системы стояли в углу большого помещения. Там лежали два постоянных пациента, не выходивших из комы с момента атаки. Ласка проходила мимо них сотни раз и перестала даже замечать, однако когда крепкие сотрудники с трудом начали запихивать упакованных наемников в койки рядом с больными людьми, у нее болезненно сжалось сердце. Обожженные, перебинтованные, обездвиженные. Трубки, там и тут уходящие под бинты. В университетской команде было с десяток дипломированных врачей, но все они являлись по большей части исследователями, и все посменно дежурили у не выходящих из комы пациентов.

Обернутые в усадочную пленку наемники и обожженные при атаке ученые лежали бок о бок. Вокруг них уже стояла в торжественном молчании большая толпа. Уделавшаяся с ног до головы женщина была в сознании, ее широко раскрытые глаза внимательно рассматривали всех вокруг. Хотя во рту ее не было кляпа, она ничего не говорила. Ускоренное дыхание. Другой наемник мог пребывать в сознании, подозрительный ум Ласки со скепсисом отнесся к его пассивности, однако он совершенно не двигался, а его закрытые глаза не реагировали ни на какие раздражители.

Отсутствие лидера очень затрудняло принятие решений в подобных ситуациях. Это был обратный эффект «свидетеля», проблема первой помощи, когда чем больше людей находится вокруг человека, потерявшего сознание, тем меньше вероятность, что ему будет оказана помощь. «Конечно, должен найтись кто-то более квалифицированный, чем я. Я должна просто стоять, готовая помочь, пока из толпы не выйдет самый квалифицированный специалист».

На курсах по оказанию первой помощи их учили, что гораздо важнее, чтобы кто-то начал делать хоть что-то, чем ждать, пока появится специалист, способный сделать все, как надо. Ласка ждала, пока заговорит Гретил, Сита или ГК. Но все молчали.

У нее засосало под ложечкой:

– Мы их отпустим, правда?

Она смотрела в лица команды. Никто не пытался сказать «А ты вообще кто такая?», чего она боялась больше всего. Гретил выглядела мрачной, но сосредоточенной.

– Сейчас они совершенно не способны ничем нам навредить. Они знают о нашей обороне, но никогда не вернутся, следующая партия будет только строить предположения о нашей обороне. Все знают, что мы не сможем здесь долго продержаться в любом случае. – В ее голове как будто выстраивалась схема процесса: аргумент a, возражение б. Никто не пытался прервать ее.

– Месть ни к чему хорошему не приведет. Они работники по найму. Кто-то в дефолтном мире заплатил им. Причинив вред им, мы не причиним вред никакому зотте. Единственное, что может навредить зотте, – это рассказать людям, как выгружать свое сознание, как стать ушельцем.

Молчание.

Женщина-наемник закашлялась.

– Я не могу в это поверить, ну вы и идиоты, – сказала она. – Серьезно? Да просто сделайте уже, что собирались.

В ее голосе было достаточно отваги, хоть он немного и дрожал.

– Что сделать? – спросила Ласка.

– То, к чему вы все равно придете после долгого трепа. Убейте нас!

Два этих слова были произнесены тем же тоном, что и вся речь до этого, но более неразборчиво. Наемники не были такими храбрецами, какими казались. Никто не хотел умирать.

– Вы когда-нибудь кого-нибудь убивали? – Ласка внимательно смотрела на нее. По уставу коротко стриженные волосы, темные большие глаза, приплюснутый нос. Она могла быть белой, или азиаткой, или кем-то еще. Ее рот был странно миниатюрным, и движение губ было едва заметным, как будто она пыталась разговаривать и свистеть одновременно. Это внушало Ласке опасение, даже с учетом текущих обстоятельств. Речь хищника – так обычно говорят злые сотрудники вневедомственной охраны или школьные завучи по воспитательной работе, которые не давали ей покоя в юности. Она ощутила зуд в области затылка.

Наемница скривила свои тонкие губы:

– Это что, трибунал по военным преступлениям?

– А вы совершили какие-то военные преступления? – вмешалась в разговор Гретил. На ее лице опять возникло это обманчивое выражение счастливой толстой тетушки.

– Дорогуша, если ты не совершила никаких военных преступлений в наши дни, то профессионал из тебя никакой, – сказала наемник.

– Юмор висельника, – сказала Гретил.

Сита и Гретил встретились взглядами. Они посмотрели на ГК, потом снова друг на друга.

– Думаю, что она права, – сказала Тэм.

Тэм была трансом, и Ласка не могла понять, чего от нее ожидать, хоть Тэм и говорила о себе в женском роде. Они с Тэм как-то совсем не сблизились. Это не была откровенная вражда, однако они никогда не участвовали в одном и том же разговоре одновременно. Даже в сетевых обсуждениях рутинных работ они ничего не публиковали в одних и тех же ветках. Школьный друг Ласки тоже был трансом, но та ни о чем не подозревала, пока он не прошел некий переходный этап и не прекратил общение со всеми старыми друзьями. Она слышала от знакомых, что у него возникли проблемы с родителями, которые, как и любые зотты, попросту не могли выносить, когда им перечат, или, если уж говорить честно, не могли быть не правы. Иногда Ласка думала, не стал ли он ушельцем. Она считала, что ушельцы лучше принимали трансов, чем люди дефолтного мира, однако, если говорить по правде, зоттам любого пола или ориентации не о чем было переживать в дефолтном мире, если, конечно, родители не оставляли их совсем без денег.

И она не сошлась с Тэм, а почему? Может, у нее была тайная, омерзительная предвзятость, с которой она не желала расставаться? Может, и у других ушельцев есть свои тайные и темные тайны?

– Давай оценим все здраво, – сказала Тэм.

Теперь в голове у Ласки крутилось одновременно три мысли: Может, мы свели ее с ума, обращаясь с ней так жестоко? и Я так думаю, потому что я сама жестокая? и Мне нужно хорошенько подумать над ее последующими словами, потому что мое идиотское бессознательное совершенно их не воспримет, и сразу же Но нужно быть очень осторожной, чтобы не перегнуть палку с возражениями.

Она стремительно вращала свое колесо хомячка. Такое часто случалось в мире ушельцев: постоянный самоанализ мотивов и предубеждений, способствовало ли ему то, что она выросла среди зотт, образованию непреодолимых преград в ее мозгу, которые она никогда не сможет преодолеть. Потом начали приходить другие мысли: Почему говорила только я? Может, это из-за моих дерьмовых американских аристократических корней? Может, они все думают: что вообще эта идиотка о себе возомнила? Так всегда происходило, когда среди ушельцев возникало какое-то напряжение, некие полноценные суровые испытания, и тогда она начинала сомневаться в себе.

– Мы ведь не собираемся делать их пленниками? Если их отпустить, это не обязательно ускорит появление следующей порции плохих ребят у порога, а если их аннигилировать – это, вполне возможно, замедлит дальнейшие события. Мы это знаем. Они это знают. Это немилосердно – затягивать решение.

Сита посмотрела на ГК:

– Возможно, есть третий вариант.

* * *

Исследования в Университете ушельцев были довольно эклектичными, а их результаты – очень интересными. Последнее десятилетие общим мнением лучших исследовательских институтов мира было то, что самые продуктивные, самые смелые работы велись в среде ушельцев. Потом все просачивалось в дефолтный мир: самовоспроизводящееся пиво и полубиологические редуценты сырья, перерабатывавшие произведенные товары в смесь, которую можно было загружать обратно в принтеры. Много радиотехники, приборов, которые можно было применять только через кооперативные модели управления спектром, когда радиопередатчики могли использовать любые частоты, при этом все радиопередатчики работали, не перекрывая друг друга, и динамически регулировали усиление, формируя прием и передачу через интеллектуальные фазированные решетки.

Даже в мире ушельцев ходили разнообразные слухи о некоторых работах, которые велись в Университете. Это обсуждалось только на закрытых форумах, так как могло свести с ума не только добропорядочных граждан дефолтного мира, но даже ушельцев.

– Пустить порожняком? – спросила Ласка у Гретил.

Гретил сбросила маску и теперь вся так и светилась от переполнявших ее знаний.

– Остроумное название. Искусственная клиническая смерть, выражаясь формальным языком.

– А это работает?

Гретил накрутила волосы на палец и завела локон за ухо.

– Иногда работает. На животных работало просто прекрасно.

– А на людях?

Гретил медленно моргнула.

– Если бы что-то не работало на животных, было бы довольно скверно пробовать это на людях, тебе не кажется?

– Ага. Так как это работает на людях?

Гретил вздохнула:

– У нас мало опыта. Людей, которые слишком долго были овощами, практически нереально вернуть в сознание. Никто пока не пытался их разморозить.

– Вы их что, прямо-таки замораживаете?

– Нет, – ответила Гретил, – это метаболизм. Если интересно, я пришлю тебе ссылки на работы в области микробиологии и эндокринологии.

Внутри Ласки заворчал недовольный голос. Эти люди многое знают. Они многое могут. Твой папа мог бы купить и продать их миллион раз, но они не способны вернуть к жизни мертвого человека. Все, что они могут, это запугивать людей до их полного подчинения.

– Конечно.

Они сидели у стены, вдоль которой стояли поддоны, используемые в качестве кроватей. Это был тупик, раньше служивший для сбора всех вещей, которые необходимо было переработать в сырье. Люди проходили рядом, иногда рассеянно им кивая. Воцарилась атмосфера экстренной спешки. Некоторые паковали самые нужные вещи. Некоторые оживленно перешептывались. Что-то должно было произойти. Какой-то человек прошел мимо, затем остановился и вернулся забавной «обратной» походкой. Тэм. Она кивнула им и присела рядом.

– Я говорила с Ситой, – сказала она.

– Думаю, что мы здесь говорим о том же, – сказала Гретил.

– Мне это не нравится, – сказала Тэм, – одно дело убить врага, другое – ставить над ним медицинские эксперименты. Если использовать этих двоих как подопытных кроликов, то мы встанем на ту дорожку, с которой уже не будет возврата.

У Ласки от внезапного понимания закружилась голова.

– Вы собираетесь пустить порожняком этих двоих?

– Не только их, – сказала Гретил. – Наших тоже. Яна и Квентина. Тех, что в коме, – Ласка уже слышала их имена, но совершенно о них забыла. – Нам нужно уходить. Логистика должна быть сведена к минимуму.

– Мы должны были уйти в тот день, когда нас разбомбили, – сказала Тэм, – но остались, так как эти люди считают, что они на шаг отстоят от избавления от смерти, и когда это произойдет…

– Любые прогнозы здесь бессмысленны, – подытожила Гретил. – Все не так плохо, Тэм. Мы все думаем о наших поступках, потому что нас преследует смерть. Если мы отсканируемся и станем симами, то настанет настоящий конец дефицита – больше не нужно будет уходить из-под прицела, если, конечно, возвращение к жизни не займет дольше времени, чем то количество часов, которое людям придется провести в мире ушельцев. Это действительно круто.

Тэм покачала головой.

– Да, сколько я помню себя ушельцем, нам все время говорили, что это будущее вот-вот выглянет из-за ближайшего угла.

Гретил похлопала ее по коленке.

– Никто из нас не может сказать, когда придет срок. Но сегодня мы близки к прорыву как никогда прежде. И зотты так думают. Они отправляют очень дорогих убийц, которые должны перерезать нам глотки.

– Дешевая страховка, – сказала Тэм. – Учитывая, сколько у них денег, они даже не заметят, что эти двое пропали.

– Вполне возможно. Но почему они вообще так распереживались, как будто произошло что-то необратимое?

Ласка подумала о своем отце.

– После того, как ты сложишь все свои деньги в одну большую кучу, дальше эта куча будет только расти. Они уверены, что ты должен быть рожденным по любви ребенком Лекса Лютора[34] и Альберта Эйнштейна, чтобы нанимать инвестиционных брокеров, обязанных ежегодно подкидывать дополнительные десять процентов в твою кучу, что наличие богатства делает их умнее всех остальных. Поэтому если кто-то решил, что нужно уничтожить каждый комплекс Университета ушельцев на нашей планете, он мог пошевелить мизинцем и позже поздравить себя с наличием у себя такой сверхчеловеческой решимости, мастурбируя при этом на трупы.

– Что ты хочешь сказать…

– Если кто-то, обладающий такой суммой, что даже невозможно сосчитать нули, решил вас уничтожить, это не значит, что вы делаете что-то исключительное. Это может быть просто охота за трофеями.

Гретил встала, потянулась, высоко подняв руки над головой. От этого у Ласки тоже сладостно потянуло в спине. За долгие переполненные работой дни ее мышцы закоченели.

– Вполне может быть, – сказала она. Все знали, что Ласка была бедным ребенком богатых родителей. Это было самой трудно хранимой нетайной на территории Университета.

Казалось, что все постоянно пялятся на нее, осуждают за спиной ее поступки. Она знала, что не стоило поддаваться паранойе до потери сна, однако не могла отогнать от себя чувство, что она здесь посторонняя, и ничего не сможет сделать, чтобы стать своей.

– Не знаю, насколько это рационально, – сказала Тэм, – но факт остается фактом: кто-то во внешнем мире считает, что нас нужно уничтожить. Мы должны постоянно двигаться, не дожидаясь взмаха топора палача. Если твои друзья-вивисекторы используют тех двоих для своих медицинских экспериментов, нам крышка, куда бы мы ни пошли, как, впрочем, и всем ушельцам. Некоторые вещи так просто не делаются.

Гретил выглядела хладнокровной, как глыба льда. Ее неспособность раздражаться восхищала Ласку. Она была, черт возьми, настоящей земной богиней!

– Почему ты считаешь, что кто-то об этом узнает?

Тэм скривилась:

– Не будь идиоткой, идиотка. У нас тут завелся стукач. Все в мире знают, чем мы занимаемся. Половина наших экспериментов уже занесена в долбаную Википедию. Как минимум, один шпион, а то и больше.

– Возможно, это ты, – сказала Гретил, притворяясь, будто не замечает, что губы Тэм находятся в считаных миллиметрах от ее носа. – Может, ты пришла сюда, чтобы следить за нами и довести до истерики. А может, ты решила к нам присоединиться и теперь просто предупреждаешь, потому что получила секретную информацию о следующем ударе. Может, ты просто хочешь уничтожить тех двоих, так как знаешь, что они тебя выдадут.

– А ведь такой образ мыслей совсем не глуп, – сказала Тэм и улыбнулась. Гретил улыбнулась в ответ. – Во всяком случае, ты демонстрируешь подходящую для этой ситуации паранойю. А что насчет твоей девчушки? – сказала она, ткнув пальцем в сторону Ласки.

– Тебе не кажется, что я была бы слишком очевидным стукачом? Зотты ведь не дураки.

– Ты вводишь нас в заблуждение, – парировала Тэм. Она улыбнулась, и Ласка сказала этому голосу в своей голове, что все это просто шутка, однако сейчас у нее в голове крутилась только одна фраза: «Ха-ха, серьезно?». – Они знают, что это настолько очевидно, что тебя бы никто не подозревал.

– Такое могло прийти в голову только тому, кто действительно считает, что он Лекс Эйнштейн. Но это неправда.

– Именно, поэтому ты…

Запястье Ласки завибрировало. Она кинула быстрый взгляд вниз и сказала:

– Надо идти. Поговорим об этом позже.

* * *

Они следовали за ней по пятам, когда Ласка стремительно мчалась в лабораторию когнитивной науки. ГК ждал ее, но она пробежала мимо него прямиком к стене.

Она не была исследователем, привычным к чтению инфографики, но сразу поняла: что-то изменилось.

– Привет, красотуля, – произнес голос Бес. Слова появлялись на экране, что приводило к появлению всплесков аналитических данных на графиках. В отслеживании было меньше угрожающих предупреждений.

Диск тахометра, на который Ласка приучила себя обращать пристальное внимание, отображал доступные циклы в кластере, где работал сим. Теперь он был таким ярко-зеленым, каким Ласка его еще не видела за все время работы здесь.

– Привет, Бес. Ты модернизировалась? У тебя теперь больше свободного пространства, с которым ты, наверное, уж и не знаешь, что делать.

– Конечно модернизировалась. Мы добились своего. Вернее, я добилась.

– Добилась чего? – но она знала ответ. Он был очевиден. Не нужно было быть экспертом, чтобы читать инфографику.

– Я решила проблему. Я стабильна – метастабильна. Я могу самостоятельно регулировать свое состояние. И не только. Я могу делать это бессознательно, даже не понимая, что именно делаю. Есть подпрограмма предварительного этапа, которая работает ниже моего порога сознания, практически на базовом уровне, практически без разветвлений, она помещает ту меня, которая знает, кто я такая, в определенную канву.

– Ты хочешь сказать…

– Я уже сказала. Я все сделала. Все было здесь с самого начала, просто понадобилось выполнить огромное количество настроек. Я была ограничена, потому что рушилась при каждой ошибке. Это заставляло держать меня при максимальных локальных показателях. Поэтому при последней загрузке я ограничила свое сознание наиболее узконаправленным из возможных симов, где не было ничего человеческого, просто слепая эвристика. И я смогла отследить точку минимума, после которой начинался крах, и масштабировать новый пиковый показатель. И самое главное: все это можно обобщить и использовать на других симах. Теперь я считаю, что есть доказательство существования[35], и я смогу повторить настройки. Ты видишь это, Ласка, ты видишь, что ты заклинатель ботов? Я собираюсь снизить вычислительное время, чтобы сим работал с использованием на два порядка величин меньше ресурсов. Мы сможем запустить еще множество ботов. И поэтому… Больше никому не придется умирать.

– Если, конечно, не принимать во внимание, что физически они все равно умрут.

– Это все технические детали. Ты понимаешь, как это работает? Единственное стабильное состояние, в которое можно загрузить сима, – это такое состояние, при котором он не рухнет от мысли, что является симом. Может, есть часть в пределах шести сигм от всеобщей выборки, которая не сможет так жить, поэтому они всегда будут мертвы, но для всех остальных, кто хоть как-то сумеет смириться с экзистенциальной тревогой, никаких причин умирать не будет. Уже никогда не будет. До свиданья, Прометей, мы сами стырили огонь у твоих божков!

Инфографика демонстрировала номинальные значения. Показатели производительности оставались устойчивыми. Более того, слегка эксцентричный, саморефлексивный мессианский тон бота звучал практически как голос самой Бес, которую Ласка могла знать только по рассказам других. Она не помнила, использовала ли она мыслительный эксперимент Тьюринга на распознавание одного интеллекта другим, однако приходилось прикладывать определенное мысленное усилие, чтобы не забывать, что та, с кем она теперь разговаривала, уже не являлась человеком в полном смысле этого слова.

– Бес, – сказала она и к своему ужасу поняла, что закашлялась. По ее щекам текли слезы. – Бес, это…

– Я знаю, – сказала симуляция. – Это коренным образом все меняет.

* * *

Тэм задержала ее на выходе. Гретил осталась со специалистами из когнитивной сферы, чтобы разобраться с предварительными этапами и понять, что же происходит на уровне железа[36].

– Знаешь, что это значит?

– Что?

– Конец истории, – сказала Тэм. – Конец нравственности, конец всего. Если ты можешь жить вечно, возвращаться из мертвых, то все дозволено. Самоубийство с терактом. Массовые убийства. Именно поэтому зотты не могут допустить, чтобы такая власть была доступна всем. Они знают, что если контроль над этой мощью будет лишь у избранных, они смогут аккуратно всем управлять. И не потому, что они такие уж славные ребята, а потому что ограниченное количество бессмертных аристократов договорятся, как сделать так, чтобы их сладкая жизнь никогда не заканчивалась. Но как только это появится у всех…

– Подожди, – сказала Ласка. На ее глаза наворачивались слезы. Она не понимала, почему плачет. – О чем ты вообще говоришь? Что ты здесь делаешь, если у тебя в голове такие мысли?

– Я здесь, – сказала Тэм, – потому что не хочу умирать. По этой же причине здесь находятся все остальные. Просто они все настоящие ученые, исповедующие высокоморальные принципы универсального доступа к плодам человеческого интеллекта и прочему дерьму. Когда я пришла сюда, то не могла поверить в групповое мышление. Этим людям был нужен кто-то, кто периодически мог бы возвращать их в реальный мир.

– К счастью, у них есть ты, – сказала Ласка, даже не пытаясь скрыть сарказм.

– К их счастью, да. Но теперь у них есть это, дальше ситуация станет непредсказуемой. Твоя подружка будет руководить погружением этих двух наемников в холодный сон. Почему нет? Если можно их предварительно «выгрузить», – она показала пальцами кавычки, – что плохого в том, что они сделаются овощами? Это реальное спасение для тех, кто хочет стать франкенштейнами.

Ласка поняла, что ей совсем не нравится Тэм.

– А от меня тебе что надо?

– После бомбежки Университета все, кто не являлись технарями, отсюда уехали. Кроме меня. Я единственная не была идеологически обработана наукой. Теперь нас двое. Если эти наемники вражеские солдаты, мы можем их казнить. Если нет, можем их отпустить. Но отнимать у них сознание, а затем проводить медицинские эксперименты с их телами, – это немилосердно, а мы с тобой – единственные два человека в этом месте, владеющие когнитивным аппаратом, чтобы разбить их дерьмовое единое мнение о том, что планируемое ими преступление является самым удобным и самым нравственным выходом.

– Мы, наверное, можем поразмышлять об этом позже? Я… – она остановилась, затем начала тереть глаза. – Мы готовимся к поспешному отступлению, а ты ведь этого хочешь? Это ваше сражение, не мое. Я услышала твое мнение и не уверена, что ты меня в чем-то убедила…

– Это потому, что твоя неубежденность позволяет тебе найти самый простой выход: не бороться с этими славными людьми, которые стали твоими друзьями, которые дали тебе возможность выполнять увлекательную, полезную работу няни для выгруженного постчеловеческого сознания. Должно быть, это самое значимое событие, которое могло случиться с кем-либо твоего происхождения. Без обид.

В дефолтном мире Ласка научилась с виртуозностью опытного ниндзя посылать людей на три буквы. Годы, проведенные среди ушельцев, лишили ее таких навыков. Это был страх замешательства, чувство постороннего.

– Я не хочу больше об этом говорить, спасибо, до свиданья.

– У тебя был шанс. Помни об этом, когда они назовут тебя военным преступником.

[VI]

Тэм оказалась права насчет наемников. Вести о том, что Бес нормально функционировала, тот факт, что можно было подойти к любому экрану и пообщаться с ней, урегулировали все вопросы с судьбой наемников. Когда Ласка услышала, что наемники будут усыплены, выгружены и пущены порожняком, ей стало плохо. Однако она все равно пошла посмотреть на этот процесс. Пещера была преобразована в некое подобие театра и операционной. Ласка поняла, что похожие на гробы приборы, которые она все это время игнорировала, были томографами. Она наблюдала, как коматозных сотрудников Университета ушельцев завели в их чрево. Сита прошептала что-то об интерполяции одновременных сканов, об интеллектуальном снижении шумов, процессе дедупликации[37], который упрощал хранение и моделирование. Ласку это раздражало, но, с другой стороны, она радовалась, что можно было хоть чем-то отвлечь свое внимание от этого действа.

«Пуск порожняком» оказался проще, чем она ожидала. В катетеры вставили трубки, инфографика показывала, как уровни метаболизма неподвижно лежащих людей снижаются, пока их состояние практически не стало идентичным смерти.

Стоило ли волноваться из-за таких пустяков. Однако эти двое были своими, находились в коме без шансов на восстановление. Наемники (они не знала их имен в отличие, наверное, от ГК, так как он всегда со всей возможной тщательностью подходил к отбору информации) способны были уйти отсюда в целости и сохранности. Что было бы хуже: погрузить их в искусственную клиническую смерть или убить их? Что это за долбаная этика, говорящая, что приостановка жизни другого человека более нравственна, чем казнь?

Низкий потолок вызывал чувство клаустрофобии. Все зрители собрались вокруг приборов. Некоторые из них шпионы. Это было логически допустимым. Некоторые считают, что я шпионка. Тоже логически допустимо.

Жизнь под землей ввела ее в состояние ускользающей нереальности и полных неопределенностей суточных ритмов. Скорее всего, она пропустила время сна. Или наоборот: спала слишком долго. Часто она с удивлением понимала, что до безумия голодна, хотя только что поела.

Наемники ждали на своих больничных койках, их инфографика оставалась стабильной. С них сняли усадочную пленку, отмыли от дерьма, постелили чистые простыни. Они были под глубокой общей анестезией, которой только и могли доверять параноидальные уцелевшие сотрудники Университета ушельцев. Сначала они отсканировали мужчину. Все прошло быстро. Они подкатили к томографу женщину, ту, которая говорила с Лаской сразу же после пленения. Ту, которая попросила их закончить все поскорее.

У нее были родители. Люди, которые ее любили. Каждый человек – это очень плотный сгусток сильного эмоционального и материального вклада мыслей, чувств и ресурсов других людей. Если ты умеешь говорить, это значит, что кто-то провел тысячи часов, гулькая и воркуя с тобой. Эти сухие мышцы, командный голос – в них вкладывали ресурсы со всего мира, тщательно их администрируя. Женщина-наемник была больше, чем просто абстрактная личность: ее существование говорило о работе тысяч опытных людей, поколений экспертов, об опыте войн соглашений, стипендий, об управлении цепочкой поставок. Ничуть не меньше факторов вносят свой вклад, например, в запуск космического корабля. Каждый наемник был таким.

Она почувствовала головокружение. С какой стати ушельцы считали, что смогут придумать что-то свое, если говорить о цивилизации в целом? Зотты не являлись чьими-либо друзьями, однако они были заинтересованы в продолжении цивилизации, вершину которой подмяли под себя. Эти ученые, чудаки и безработные лентяи не могли квалифицированно управлять планетой. Они гордились отсутствием этой квалификации. Добыча сырья, строительство зданий, приготовление пищи друг для друга – все это было оправданным. Но сейчас они помещали тело незнакомой женщины в аппарат, который должен был переписать ее сознание в цифровую форму, а затем довести ее тело до состояния, лишь на волосок отстоящего от смерти. Они делали это, не руководствуясь никаким законом, без полномочий, без надзора и разрешений. Они придумывали что-то свое.

Помещение покачнулось. Она сделала шаг назад, но Гретил успела ее поймать. Ласка подсознательно знала, что Гретил была рядом, вдыхала ее знакомый запах, ощущала большое теплое тело. Заботливые руки поддержали ее за талию, и Ласка подчинилась, упав на грудь Гретил. Ласка чувствовала дыхание Гретил там, где шея плавно переходила в плечо, дыхание проникало через поры износоустойчивого костюма, который Ласка надела, отправившись в свою спасательную экспедицию. Когда она вспоминала о нем, то споласкивала водой. Однако костюм практически в этом не нуждался. Дыхание Гретил согрело ее.

– Тебе не нужно на это смотреть.

Нужно, подумала она.

Теперь ГК готовился к тому, чтобы пустить порожняком наемников. Он держал пробирку, которую собирался ввести в систему, перед лабораторными камерами, затем подсоединил ее к катетеру и повернул клапан, чтобы запустить особое вещество. Его действия не отличались от тех, которые исследователи выполняли в отношении своих пребывающих в коме коллег, однако ощущения были совсем другие. Сейчас все ушельцы переходили Рубикон. Когда то, что они сделали, станет общеизвестным фактом, мир изменится для всех, кого они знали. Она была здесь и ничего не сделала, чтобы их остановить. Да и готов ли хоть кто-то предпринять решительные действия?

Тэм внимательно следила за действиями ученых. Выражение ее лица напоминало Ласке ту напряженную концентрацию, когда пытаешься достичь постоянно ускользающего оргазма. Это было сексуально – смесь безрассудности и трансцендентальности. Трансцендентальность – вот что это было. Другие авантюристы по-любительски волновались на пути в ревниво оберегаемые сферы богов, но ушельцы бесстрашно шагнули из мира смертных в неведомый мифологический мир.

Тэм смотрела. Смотрела и Ласка, чувствуя горячее дыхание Гретил на своей ключице, чувствуя, как волосы щекочут ее щеку. Ласка общалась с мертвой женщиной, которая вернулась из могилы и теперь больше никогда не умрет, которая теперь может скопировать себя миллионы раз, может думать гораздо быстрее и шире, чем любой человек. Она поежилась. Гретил еще сильнее прижала ее к себе.

– Я хочу уйти. – Она не собиралась говорить это вслух, все получилось само собой.

– Тогда пойдем. – Небольшая ладонь Гретил была влажной. Воздух потрескивал, как будто был пронизан электрическими разрядами.

Они начали целоваться, как только отошли от толпы. Это желание копилось в ней уже давно. Ласка целовала многих людей. Некоторых она любила, к другим относилась безразлично, третьих откровенно не любила и целовала только из скуки, растерянности или самоуничижения. Она целовала Сета столько раз, что уже считала его рот продолжением собственного, поэтому любые поцелуи стали не более эротичными, чем причмокивание губами во время еды. Она одарила Итакдалее настоящим прощальным поцелуем, долгим, засасывающим, но только потому, что это происходило на глазах Лимпопо, которая внимательно наблюдала за ними, а когда Ласка закончила, Лимпопо тоже ее поцеловала с не меньшим остервенением, но и с ироничным разъединением губ, как бы говорившим: Вот как это делают взрослые.

Поцелуи Гретил ощущались совсем иначе. Частично это было связано с тем, что она была старше всех, кого Ласка целовала раньше. Присутствие Гретил рядом также вызывало совсем другие чувства: ее телесная тяжесть и изгибы, блистательный ум и ученое равнодушие к отношениям ее тела с другими телами. Сколько раз Гретил откровенно наблюдала, как раздевается Ласка, а когда та перехватывала ее взгляд, не отводила глаз? Сколько раз Гретил раздевалась перед Лаской с той же откровенностью, укладывала свои большие груди, как будто ворочала подушки, прежде чем улечься в постель?

Их тела прижались друг к другу, Гретил чуть поддалась, но Ласка так и не смогла замкнуть руки вокруг ее талии. Она взялась за Гретил, а та сильными, мягкими руками потянула ее вверх. Ее бедро легло между ног Гретил, упершись в горячую, как у свежего хлеба, мякоть. Гретил погладила ее по волосам, а потом повернула ее лицо с неотразимой силой. Ее рот работал вовсю, целуя рот Гретил, язык танцевал по ее губам, зубам, Ласка позволила себе застонать и полностью подчинилась напору подруги.

Другая рука Гретил мяла ее зад, а потом еще сильнее притянула Ласку к своим необъятным формам. Ласка почувствовала себя такой маленькой, словно была игрушкой, которую можно мять и подталкивать, куда только захочется Гретил, и ей это нравилось. В любви всегда есть тот, кто целует, и тот, кто подставляет щеку.

Так любил говорить Бильям. Время от времени она спала с Бильямом, как и со всей остальной группой, однако при этом в воздухе царила агрессивная разобщенность, которую они не воспринимали тогда всерьез, а в конце концов разошлись с непреходящим чувством утраты. Бильям считал ее холодной, считал это следствием фригидности и знал, что это обвинение выводит ее из равновесия, усугубляя ненависть к себе самой. Он никогда не произносил этих слов, когда она ему отказывала, конечно же, нет. Таким образом он никогда бы не смог затащить ее в постель. Нет, он сказал это, когда она согласилась и переспала с ним, когда она была особенно внимательна к нему. «В любви всегда есть тот, кто целует, и тот, кто подставляет щеку», – сказал он своим «ха-ха-нет-серьезно» тоном, когда ее язык лениво двигался вокруг его соска. Она понимала, что он имеет в виду ее, когда говорит о подставленной щеке, что вся ее забота и внимание касались ее самой, а вовсе не его.

Образ Бильяма возник в ее голове и никак не желал уходить. Последний раз, когда она его видела в том ревущем хаосе завода «Муджи», его голова лежала в луже крови, рядом паниковал Итакдалее, пытаясь как-то повторить тогда уже ненужные действия по оказанию первой помощи. Бильям, его краткие афоризмы, его способы выкручивать ей мозги, его посткоитальный плач, его самые безрассудные и самые храбрые поступки, на которые никто из их компании не был способен. Он проник за пределы могавков[38] в Квебеке, чтобы встретиться с варщиками биокультуры, которая послужила стартером для их пива. Он всегда составлял план отхода, пересчитывал всех, когда они убегали от полиции, один раз даже вернулся за какой-то девушкой, подвернувшей ногу. Ее почти никто не знал, она впервые пошла с ними на дело, и у нее очень болела нога. Она стояла в стороне, смотрела, как работают другие, потом жаловалась, что никто не сказал ей, что делать.

Они все возненавидели ее, но Бильям вернулся, подхватил ее на руки, словно она была пятнадцати сантиметров ростом и весила не более десяти килограммов. Их тогда чуть не поймали, но она никогда не поблагодарила его и больше не приходила. Да, таким был Бильям.

Она оставила его истекать кровью на полу. Он умер. Папа позже рассказал ей об этом. Он знал об их отношениях. У него были досье на всех ее друзей, социальные профили, в которых выражались все их отношения. Он делал намеки о том, что был осведомлен, кто из них стучит, кто продает информацию полицейским и частным корпорациям, и она считала, что он таким способом выносил ей мозг, однако этого было достаточно, чтобы не полагаться ни на кого в группе.

Она оставила Бильяма умирать. Если бы он прожил еще несколько лет, то стал бы ушельцем. Мог бы быть с ней. Мог бы засунуть эту голову в этот сканер. Мог бы стать бессмертным, как в скором будущем станет она.

Соленые слезы вперемешку с соплями текли ей в рот. Гретил нежно положила свои руки на щеки Ласки, посмотрела на нее своими большими карими глазами, глубокими, как кружки горячего шоколада.

– Через час мы можем умереть. А может, даже в любую минуту. И там… – она дернула своей головой в ту сторону, где наемников пускали порожняком, – там совсем другое. А у нас с тобой есть это, – сказала она и поцеловала так нежно, как будто провела мягкой кистью по ее губам. – Смерть, секс, бессмертие и аморальность. Как тут не заплакать.

– У меня был друг, – сказала Ласка. – Сейчас он мертв.

Она трепетно вздохнула, не в силах выпустить из себя всю накопившуюся боль. Боль была накрепко зажата в ее груди и не могла выйти вместе со словами.

– Мы все думаем о наших мертвых. Мы оставили наших мертвых в огне. Толпа, собравшаяся в той комнате, объединена всеобщей лихорадкой. У Тэм не было никаких шансов. Они не будут спускать все на тормозах только потому, что дефолтный мир запомнит их как монстров. Когда они думают о том, какими их вспомнят в будущем, они представляют себе, что смогут защитить там свою честь лично.

– Это безумие, – сказала Ласка. – Даже не могу об этом думать.

– У нас было больше времени, чтобы как следует поразмышлять над этим. Мы ушли из дефолтного мира, потому что работали над этой задачей и с ужасом и восхищением наблюдали, как зотты относились к ней, как к Святому Граалю. Но невозможно спрятаться от всего в своей среде. Любой увлеченный наукой лаборант не может не чувствовать, как ужасающе и восхитительно то, что ужасает и восхищает зотт. То, что они хотели от нас, было сверхважным.

– Ты ведь знаешь, что они просто психи. Совсем не гении. У них нет никакого особого таланта делать мир идеальным или, допустим, предсказывать будущее. Они просто хорошо умеют играть с людьми и манипулировать ими. Мошенники!

Она подумала о своем отце, школьных друзьях, их претензиях, их утонченности и любых действиях, которые совершались исключительно потому, что так обязывало положение. Как они в порыве стадного чувства велись на какую-то мимолетную моду, делая вид, что это что-то беспрецедентно новое, только что найденная универсальная и вечная истина, а не товар, созданный такими же, как они, для массовой продажи. Это было по-настоящему удивительно: они делали все для того, чтобы другие люди им завидовали, безумно желали каких-то материальных благ и наилучшего опыта, но сами были подвержены точно такой же зависти и безумным страстям.

– Им удается вселять в нас эти безумные желания и продавать нам всяческое дерьмо не потому, что они чересчур умные и их самих невозможно облапошить. А потому, что они гораздо более уязвимы. Они понимают, как настроить нас друг против друга с помощью страха и зависти, потому что они сами тонут в зависти и страхе друг перед другом. Мой папа знает одного мужика, их яхты стоят рядом на причале. Это мужик – ублюдок, потому что перережет его горло и приберет к рукам его империю, так как мой папа – ублюдок, который перережет горло этому мужику и приберет к рукам его империю. Эта ерунда с бессмертием… Это не потому, что все они хотят жить вечно, а лишь один или двое из них хотят жить вечно, пребывая бессмертными императорами времени.

– Ты знаешь их гораздо лучше, чем я, Ласочка, но мы не хотим скрыть от всех знания о бессмертии, мы хотим сделать его доступным людям. Сделать его общедоступным. Люди, знающие, что никогда не умрут, станут лучшими людьми, чем те, кто переживает о своей кончине. Как ты можешь слепо ограничивать себя краткосрочным планированием, если будешь жить вечно?

Только подумать о всех тех умерших миллиардах. Каждый на вершине пирамиды ресурсов: любовь, уникальные мысли, которые никому никогда не приходили в голову и уже никому никогда не придут. Если бы ты располагала средствами и возможностями, чтобы закончить этот замедленный геноцид, то каким монстром нужно быть, чтобы его не закончить? Какая цена будет слишком высока? Она знала, что такие размышления очень опасны. За них люди убивали и умирали. Тэм хотела, чтобы она остановила вращение колеса, так как сама не могла его остановить.

Но было слишком поздно. Ласка уже не могла никак помочь, даже самой себе.

* * *

Когда все было сказано и сделано, оказалось, что не так уж много им хотелось унести с собой. Они разобрали кластер Бес под ее бдительным руководством. При этом Бес комментировала свой субъективный опыт медленного завершения работы, и эти комментарии ретранслировались в режиме реального времени в другие университетские комплексы, исследовательские лаборатории, всем любителям, умирающим людям, шпионам, а также в наполненные слухами сетевые форумы. Это было частью дампа[39] всего: всех заметок и исходного кода, способов оптимизации, журналов. Пришло время выходить из тени. Их поход будет по-настоящему помпезным и пафосным.

Ласка наполнила контейнеры своего трехколесного мотовездехода необходимыми вещами: оборудованием для съемки сознания и модулями избыточного хранения. Они находились на внешней границе сети ушельцев, поэтому созданные ими сканы были слишком громоздкими для полноценного зеркалирования[40]. Вместо этого сканы были разделены с избытком между сотрудниками Университета ушельцев, каждый из которых встал на раздачу своей части в другие места сети с более плотным присутствием ушельцев на такой скорости, которую только могли позволить законы физики, и должен был оставаться на раздаче как минимум день. Точный авиаудар убил бы только пять человек, отсканированных ГК, – людей, которые могли быть уверены, что рано или поздно вернутся к жизни.

Основной трудностью при переходе стали сами люди. Не только четверо, пущенных порожняком, а вообще все люди. Они шли длинной колонной через леса по направлению к «Б и Б». Ласка была уверена, что не только она одна думала об эффективности выгрузки сознания и сладости небытия тех, кого пустили порожняком. Если бы их всех пустили порожняком, то не нужно было бы играть в идиотские игры преобразования солнечного света во флору, флоры в фауну, фауны в энергию, энергии в мышечную активность. Они могли просто лежать, упакованные как дрова в контейнере ее вездехода, как четверо порожних, которые были завернуты как в коконы в усадочную пленку; сотрудники Университета вставили полукругом вокруг их тел гибкий пластик, чтобы свежий воздух постоянно обдувал их лица.

Нет, потом будет гораздо лучше, нежели чем лежать как дрова в контейнере: если их сознания выгрузят, то они смогут уместиться в чьем-нибудь кармане. Человек сможет ехать на мотоцикле, на лошади или просто бежать, а они будут перемещаться вместе с ним. Когда-нибудь они будут преобразованы в тонких информационных существ, которые одновременно смогут находиться везде и нигде. Когда-нибудь они будут проходить сканирование, прежде чем пойти купаться, просто на случай, если вдруг утонут.

– Простуда, – сказала Сита. – Подумай о телах: люди будут использовать выгрузку сознания для лечения простуды.

– Каким образом? – спросила Ласка, восседавшая на своем мотовездеходе, ощущая его приятный рокот, от которого вибрировали ляжки.

– Все просто, – ответила Сита. – Сделай скан, достань новое тело из хранилища и декантируй в него данные.

Ласка фыркнула:

– А что потом? Засунуть старое тело в щеподробилку?

– Это сырье, – сказала Сита. – Погрузи в сон и никогда не буди. А если вдруг станешь сентиментальной, подключись к нему. Или сделай из него плащ, или приготовь на ужин.

– Видишь ли, весь дефолтный мир думает, что именно в этом и заключается наша работа, – сказала Ласка. Она теперь была полностью уверена, что среди них были шпионы, поэтому говорила осторожно, понимая, что ее могут записывать и отсутствие какой-либо реакции на подобные шутки будет использовано против нее. Разговор Тэм о судах за военные преступления засел в ее подсознании.

– Ты же понимаешь, что они полностью правы, – сказала Сита. Она улыбнулась и остановилась. – Знаешь, когда начались первые проекты ушельцев, связанные с протезами, большинство людей, желающих внести свой вклад, жили где-то там в Белоруссии или Омане. Человек терял ногу или руку, а потом уставал от выплаты огромных долгов за то, что болело или практически не работало, что могло быть отобрано дистанционным беспроводным выключателем в том случае, если он пропустил хотя бы один платеж. Но когда такие люди перебрались сюда и пожили здесь некоторое время, то поняли, о скольких вещах умалчивали те консервативные компании, которые не хотели начинать патентные войны и не видели обоснованных причин добавлять расширенные функциональные возможности к тем протезам, за которые бедняки вынуждены были и так платить практически все заработанные деньги. И вот эти-то обманутые люди сделались самыми отъявленными радикалами.

Они перестали говорить: «Я просто хочу руку, которая позволит мне прожить еще один день» и теперь заявляли «Я хочу такую руку, которая способна делать все, что делала моя настоящая рука». А это уже было в одном шаге до «Я хочу руку, которая будет гораздо лучше, чем моя настоящая рука». А потом остался совсем коротенький шажок до «Я хочу руку, которая так вопиюще хороша, что вы сами захотите немедленно отрезать себе руку, чтобы получить такую». То же самое будет с бессмертием. Не только возможность восставать из мертвых, но и способность переосмыслить то, что означает быть живым. Найдутся люди, которые решат пойти порожняком на год или даже на десятилетие, чтобы посмотреть, что случится потом. Или люди с разбитыми сердцами, которые пойдут порожняком на двадцать лет, чтобы излечиться от боли по своим бывшим. Думаю, что когда-нибудь мы оглянемся и поймем, что наши дети кажутся слишком маленькими для своего возраста, а окажется, что все они были пущены порожняком своими разозленными родителями, поэтому пропустили по десять процентов от своей жизни в реальном мире.

Ласка покачала головой.

– Мало ведь что меняется в этом мире. Большинство людей через двадцать лет будут делать то же самое, что делают сейчас. Может быть, через сотню лет…

– Ты сейчас меня возненавидишь, но ты слишком стара, чтобы все это понять. То, что было изобретено до того, как тебе исполнилось восемнадцать, существовало для тебя всегда. Все, что было изобретено до того, как тебе исполнилось тридцать, просто восхитительно и навсегда изменит мир. Все, что изобретено после этого – кощунство, которое нужно запретить. Ты не помнишь, какой была жизнь двадцать лет назад, до появления ушельцев. Ты не понимаешь, насколько другим все было, поэтому и считаешь, что ничего не меняется.

Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, у нас не было заброшенных территорий или проектов по изготовлению бесплатного оборудования. Люди, которым негде было жить, считались бездомными, нищими, попрошайками. Если тебе что-то не нравилось в том, как зотты относятся к тебе, то ты выходила на акцию протеста и тебе разбивали голову. Люди все еще считали, что ответом на все их проблемы было получение работы, а те, кто не получал работу, считался сломленным или ленивым, а если у тебя было чуткое сердце, то тебя считали парией. Практически никто не думал, что мир станет лучше, если вообще исчезнет необходимость работать. Никто не говорил, что такие люди, как твой предок, были ролевиками, играющими в корпоративных баронов-разбойников, антигероев из всеми любимых в подростковом возрасте романов. И этим баронам-разбойникам нужны были гигантские трудовые ресурсы из числа текущих и будущих работников, пребывающие под их хозяйским каблуком в рамках все тех же ролевых игр.

Если бы тебя пустили порожняком на целых двадцать лет и ты бы проснулась сейчас, то подумала бы, что до сих пор спишь и тебе приснился кошмар. Конечно, восемьдесят процентов людей, которые жили тогда, живут и сейчас, и восемьдесят процентов зданий, которые были тогда, стоят до сих пор. Однако то, как мы взаимодействуем друг с другом, и те места, где мы живем, изменились до неузнаваемости. Люди все время считали, что все меняется лишь благодаря технологиям. Теперь мы знаем, что причиной, по которой люди добровольно позволяют технологии менять хоть что-то в их мире, является то, что у них поехала крыша и они просто не хотят довольствоваться тем, что имеют.

Зотты желают контролировать, кто какие технологии получает, однако они не хотят платить за изоляцию всех ушельцев в гигантских тюрьмах или ломать голову над тем, как засунуть нас всех в щеподробилки без лишнего шума, поэтому мы слоняемся по краю мира, пытаясь приспособить под свои нужды никому не нужные вещи. В мире сейчас гораздо больше людей, чем вчера – людей, которых совершенно не устраивает текущая ситуация. Каждый из них с радостью избавится от всего, что считается нормальным, чтобы только иметь право делать что-то странное, что может оказаться для них гораздо более выигрышным.

Ласка вспомнила девятый вал нетерпимости своего отца, смерть Бильяма, слова Итакдалее, непреходящее чувство того, что нет предела погружению в дерьмо – фраза, которую все использовали как проходную шутку. В ней не было ничего смешного, но все ее постоянно использовали.

Ха-ха, нет, серьезно?

Что требовалось от нее, чтобы выгрузить сознание? Когда они доберутся до «Б и Б», то настроят сканирующее устройство и все начнут выгружаться, делать свои сканы или «сканы в рамках, которые позволяют психически вынести оживление в программном обеспечении». Уйдет ли она в этот цифровой мир? Нужно будет поговорить об этом с Бес. Она вдруг поймала себя на этой мысли. Она хотела поговорить об этом с Бес? Это значит, что Бес – живое существо? Не является ли это ответом на главный вопрос?

Она крутанула ручку газа, и вездеход устремился в лес, увлекая за собой состав грузовых контейнеров.

* * *

Они подошли совсем близко к «Б и Б», когда у всех одновременно включились интерфейсные поверхности, показывая, что все пять сканов были успешно переданы в сеть ушельцев и теперь раздаются по всему миру, став настолько неубиваемо бессмертными, насколько могут быть любые данные. Все расслабились. Еще несколько часов назад они знали, что бессмертие было реальностью, однако сейчас их до холодного пота пугала мысль о вечной смерти. Они нервно шутили о том, как можно быстро отсканировать всех, едва только они распакуют оборудование в «Б и Б».

Они стали сверхбдительными, некоторые даже приняли стимуляторы растительного происхождения, но невыразимый страх распространялся все сильнее и глубже. Смерть могла быть двух разновидностей: настоящая смерть и «смерть». Но пока они еще не дошли до «Б и Б», единственной реальной разновидностью была вечная смерть. Страх стал ужасом. Они шарахались от любой тени. ГК и Гретил достали оружие нелетального действия, которое взяли с собой. Они никому об этом не сказали, так как это привело бы к жарким обсуждениям, стоит ли ушельцам начинать вооружаться. Теперь же никто не сказал ни слова.

Они подошли уже очень близко. Ласка хорошо знала эту местность, много раз водила здесь свой вездеходный поезд в поисках ресурсов для нового «Б и Б», когда дроны находили материально-техническое обеспечение, которое могло значительно ускорить строительство.

Наблюдение за самостроительством «Б и Б» потрясло ее миропонимание, стало доказательством наличия чудес на Земле. Они ушли из старого «Б и Б», когда там появились те ублюдки, а затем построили новое жилье, взяв его из мира чистой информации. Это и определяло их дальнейшую судьбу. Можно было уйти от всего, что угодно, и создать все заново; не приходилось за что-либо бороться. И все-таки… Они не могли еще массово сканировать людей, не могли декантировать их в плоть. Однако настанет тот день, о котором говорила Гретил, когда не останется ни малейших причин бояться смерти. Именно тогда придет конец любым физическим принуждениям. Если бы люди по всему миру узнали, что их снова смогут поместить в тело, то ради этого можно с готовностью идти грудью на пулеметы эксплуататоров, разбивать свои мозги о решетку тюремной камеры, или…

Дрон над их головой подал приветственный звуковой сигнал. «Б и Б» выслали им навстречу эскорт. Она посмотрела на них и помахала рукой. Дрон качнул крылом, приветствуя ее, и лег на обратный курс.

– Приближаемся, – крикнула она, но внезапно из леса показались восемь механоидов. Раздался оглушительный машинный рев, и все поняли, что это враг. Механоиды практически не отличались от тех, что они строили в «Б и Б» для выполнения самых сложных задач на конвейере. Механоиды возвышались на три метра над землей, их пилоты сидели в крестообразных коконах, так что снаружи, среди изгибов грудной брони механоидов, можно было увидеть человеческие лица. Пилоты смотрели на панорамные экраны, которые обновлялись с учетом компенсации быстрого скачкообразного движения глаз и нагрузок на тело, что позволяло поддерживать стабильное изображение в режиме реального времени независимо от тех передряг, в которых могла оказаться машина. Каждый мог поднять пару тонн и каждый имел специальные ограничения, которые не позволяли ему причинять вред людям. Отключить эту функцию можно было простым обновлением прошивки. Во многих местах, где жили ушельцы, борьба механоидов была популярным развлечением, собиравшим большие толпы поклонников.

Первым делом механоиды направились к грузовым контейнерам, опрокинули их и методично погнули все колеса, чтобы окончательно обездвижить. Ласка завалилась на бок вместе с мотовездеходом, когда упал самый первый грузовой контейнер, и откатилась вглубь леса, больно ударив лодыжку и плечо.

Гретил помогла ей встать на ноги, и Ласка заметила выражение ужасающей безысходности на ее лице. Гретил схватила ее за больное плечо так, что та вскрикнула от боли. Это привлекло внимание пилота в ближайшем механоиде. Огромное тело повернулось в их сторону. Механоиды могли быстро поворачиваться, а их руки были достаточны сильны, чтобы вогнать лопату в мерзлую землю с довольно высокой точностью, однако механоиды не умели быстро бегать, так как их гироскопы должны были стабилизироваться после каждого шага. Поэтому раньше, видя их медленное пошатывающееся движение с комичным переставлением кривых ног, она невольно улыбалась. Механоид сделал шаг в их сторону, и она увидела, как пилот качнулся в своей колыбели. Увидела его красновато-коричневую бороду, торчащую из-под головного убора, зубы за приоткрытыми губами. Пилот как-то чересчур нервно двигался внутри механоида, и она подумала, что, скорее всего, у него совсем мало опыта.

Гретил отпустила плечо Ласки и с трудом достала дерьмобластер. Ласка успела отскочить в сторону, когда та откинула заднюю панель и навела решетку чашечек, каждая размером не больше монетки, в нужном направлении, сформировался импульс инфразвука, после чего Гретил настроила его по целому диапазону резонансных частот, пытаясь найти ту единственную, которая…

Пилот пытался уклониться, однако механоид не мог нагнуться под нужным углом, не рухнув при этом на колени, поэтому импульс ударил в механоида, когда тот стоял на коленях, как сердитый, только что отшлепанный ребенок. Нижняя часть лица пилота, борода, губы, квадратные зубы, искривилась в жуткой гримасе. Дерьмобластер не только расслаблял кишечник. Это сопровождалось болезненными судорогами – нечто среднее между деторождением и холерой.

Гретил задыхалась. Ласка попыталась вытащить ее из центра этого рукопашного боя. На них надвигались три механоида, которые только что опрокинули грузовой вагон. Убегавшие от них люди практически сбили Ласку и Гретил с ног. Эти знакомые и незнакомые им люди бежали, сталкивались с другими людьми, поднимались и в страхе двигались дальше. Всех охватила паника.

– Мне нужно… – крикнула Гретил.

Остальное Ласка не услышала, но прекрасно все поняла. Сражаться могли только Гретил и ГК. Она посмотрела вокруг, увидела, как ГК нацеливает свое оружие на механоида, как его пилот теряет сознание, а два шедших рядом механоида падают на колени, поднимают руки к головам и кричат. После применения болевого луча казалось, что вся кожа горела, а сформированный инфразвук сотрясал череп, оглушал и практически ослеплял. Половина механоидов была выведена из строя, остальные пробирались через толпу людей, и Ласка с ужасом смотрела, как они ступают на ее товарищей, как пытаются балансировать руками, чтобы не свалиться от своей пьяной походки. Она ожидала, что в любой момент эти руки начнут бить по головам людей или поднимать убегающих и зашвыривать их на самые верхушки деревьев.

Но нет. Ласка видела, что механоиды… убегали. Бежали к кустам, рядом с людьми, и это означало…

– Черт, надо бежать, – сказала она Гретил. – Прямо сейчас!

Вернулся дрон, и на мгновение ее паникующему сознанию показалось, что это большой ракетоносец вроде того, что она видела на видеороликах об уничтожении Университета ушельцев. Но это был всего лишь знакомый дрон «Б и Б». Она облегченно выдохнула в морозный воздух и, хромая, пошла к деревьям.

– Давайте, все, нам нужно идти!

Она тащила Гретил за собой, поглядывая на дрон и думая о своих товарищах в «Б и Б», которые наверняка смотрели сейчас на них и грызли ногти от собственного бессилия, ретранслируя видеопоток всем остальным ушельцам и даже в дефолтный мир, где зрелище неспровоцированной атаки на колонну беженцев-ученых могло потрясти общественное сознание гораздо больше споров любых политтехнологов…

Дрон «Б и Б» внезапно рухнул вниз, его интерфейсные поверхности полностью выгорели. Еще три дрона, изящные, с низко висящими ракетами и параболическими тарелками для формирования высокоэнергетических электромагнитных импульсов, с ревом пролетели мимо, оглушив всех сопровождавших их сверхзвуковым ударом. Они исчезли за горизонтом, а люди вокруг стали кричать, паника усилилась, ослепшие от страха люди бежали в лес. Все увидели ракеты.

Ласка и Гретил притаились у края леса, в беззвучном ужасе наблюдая за инверсионными следами, которые виднелись на небе сначала в форме буквы Г, быстро сменившейся буквой U, когда дроны всей формацией выверенно вошли в пике, а затем двинулись обратным курсом.

Ласка сжала руку Гретил. Гретил ответила тем же. Она ощутила холод разлуки, как будто любящий ее человек укладывает ее в больничную койку, которая вот-вот станет смертным одром.

– Это того стоило, – сказала она, думая о всех людях, которые никогда не умрут, о Бес, которая вскоре придет в сознание и которая будет помнить о Ласке, как о той единственной, кто помог Бес излечиться от самой смертельной в мире болезни.

– Да, – ответила Гретил. – Я люблю тебя, радость моя.

– Я тоже тебя люблю, – сказала Ласка. – Спасибо, что разрешила мне помочь вам. Они смотрели, как приближаются дроны.

[VII]

Ракеты прошли над их головами и устремились вглубь леса, где пряталась основная масса людей. Ласка отчужденно понимала, что операторы дронов будут выбирать цели, используя тепловые и миллиметровые волны. Прятаться в лесу было так же эффективно, как натягивать одеяло на голову, чтобы спастись от бабайки.

Запуск второй очереди раздался в воздухе примерно в сотне метрах за ее спиной. В лесу бушевал рев пламени, за которым уже не было слышно людских криков. Дроны опять промчались мимо, стремясь к очередному безумному развороту на краю горизонта.

Дроны вновь заходили для удара, как вдруг из-за свинцовых туч непонятно откуда появилось пять ракет, устремившихся прямо на дронов. Три попадания, шары огня и раскаты грома несколькими секундами позже. Две другие ракеты промахнулись и ушли в неизвестность. Гретил и Ласка вытянули шеи и увидели его: огромный, беззвучный, похожий на сигару дирижабль, один из величественных шаров золотого века, о котором так вздыхал Итакдалее. Его лопасти, предназначенные только для экстренных случаев, вращались, чтобы дирижабль мог удерживаться в нужном положении, отслеживая пролетающих дронов, а когда они пошли на очередной круг, дирижабль аккуратно сбил их еще одним залпом противодронных ракет.

Дирижабль нырнул и по спирали начал спускаться к тропинке. В десяти метрах над землей с него скинули лестницы и тарзанки, после чего на землю высадились люди в огнестойких комбинезонах, держащие в руках наборы для оказания первой помощи и спинальные доски. Люди побежали к лесу, за ними, не говоря ни слова, последовали Ласка с Гретил. Осознание своего спасения дало им новые силы.

Они трудились в лесу несколько часов, искали людей, клали раненых и мертвых на носилки, поднимали их в небо, на дирижабль. К ним присоединились другие, потом еще и еще, и когда Ласка вернулась наконец на тропу вместе со всей командой, то увидела десятки транспортных средств «Б и Б», начиная от механоидов и заканчивая грузовыми мотоциклами, на которые поочередно грузили раненых.

Она помогла уложить человека, пребывавшего без сознания, с болью отметив, что это был ГК, и застыла как вкопанная. Его радужные волосы потемнели от гари, грудь и лицо стали красной кашей безобразного ожога. Другой носильщик повернулся к ней, взял ее за руку и взглянул в глаза.

– Ласка, эй! Ласка!

Это была Тэм, вся покрытая сажей, измотанная и донельзя обеспокоенная. Ласке захотелось успокоить ее, но не хотелось обременять еще больше. Она хотела сказать: Все в порядке, пойдем поможем другим, но ничего не вышло. Ласка с тревогой поняла, что по ее щекам текут слезы. Попыталась стряхнуть с себя навалившееся чувство тяжести, но оно не уходило. Какая-то ее часть, которую невозможно было определить, сводя пальцы для масштабирования инфографики, была сломлена и плавала теперь в мешанине мыслей, причиняя боль своими острыми краями.

– Почему бы нам не передохнуть? – Тэм зажала ей плечо (боль резко усилилась, и Ласка вскрикнула) и усадила ее поудобнее на землю. – Ты в шоке, – сказала она, – но все будет хорошо. Думаю, тебе тоже надо эвакуироваться, отогреться и помыться. Восполнить запасы воды.

– Гретил, – сказала она.

– Да, Гретил. Наша старая дева, скорее всего, бегает по лесам как разъяренный носорог. Ее ничто не остановит. Она будет переживать за тебя, да?

Ласка кивнула. Ей не хотелось, чтобы Гретил волновалась. А с другой стороны, ей просто было нужно, чтобы Гретил сидела рядом, чувствовать, что о кого-то можно опереться, ощущать ее пальцы в своих волосах. Воркование родного голоса, успокаивающе-неразборчивое через подушки ее грудей. Ей не хотелось уходить без Гретил. Она покачала головой.

– Подожду Гретил, – сказала она.

– Я услышала тебя, подруга, но это совсем не вариант. Не глупи. Ты же знаешь, Ласка, как надо справляться с шоком. Тепло, отдых, поднятые ступни. Ты вся в испарине и дрожишь как чихуахуа.

Ласка понимала, что та права, ощущала холодный пот на своем лице, но все же…

– Гретил.

– Давай же, подруга, ни у кого сейчас на это нет времени. У нас уже достаточно потерь. Незачем терять еще кого-то. – Она посмотрела по сторонам, не увидела Гретил и в сердцах выдохнула: Вот черт. Потом выпрямилась и помахала кому-то: – Эй! Подойди сюда, ладно? Да! Подойди, хорошо?

– Ты в порядке? – спросил знакомый голос. Она посмотрела на ноги мужчины в лиловых трико и ботинках с разделенными пальцами – обуви для занятий боевыми искусствами. Носки ботинок были армированы каким-то зернистым, отталкивающим влагу материалом в несколько слоев, напоминающим чешую дракона.

– Я в порядке, а у нее шок. Она не хочет эвакуироваться, так как волнуется за свою подругу. Наверное, я смогу потащить ее, но лучше все же найти эту подругу и рассказать, что произошло, или она просто сойдет с ума.

– Ну… Она всегда хранила верность своим друзьям, – обладатель лиловых ног наклонился и взглянул ей в лицо.

– Привет, Натти, – сказал Итакдалее.

– Губерт Вернон Рудольф Клейтон Ирвинг Вильсон Альва Антон Джефф Харли Тимоти Кёртис Кливленд Сесил Олли Эдмунд Эли Вилли Марвин Эллис Николас Эспиноза, – сказала она. В первые дни жизни ушельцев она придумала себе игру: запомнить его имя целиком, забавляясь от такой экстравагантности. Она практически переложила все имя в песню.

– Это же не может быть твоим именем? – сказала Тэм.

– Зови меня Итакдалее, – сказал он.

– А меня зови Лаской, – сказала Ласка. – Натти уже давно нет.

– Ну и скатертью ей дорога.

– Пошел ты, – сказала она.

– Да, пойдем, Ласка, – сказал он и помог ей встать на ноги. Ее нога затекла, а раны запеклись. Она облокотилась о него.

– Гретил, – сказала она через плечо в сторону Тэм.

– Я скажу ей, – ответила Тэм.

– Спасибо.

– Хочешь, прокачу тебя на своем дирижабле? – спросил Итакдалее.

– Эта штука – явное безумие, – ответила она.

– Зато спасла ваши задницы! – Он довел ее до носилок, и она позволила завернуть себя в одеяло и пристегнуть ремнями. Он подцепил носилки к подвеске, взялся за ванту, резко дернул ее, и они поднялись в воздух.

* * *

Холодный ветер, обдувавший ее лицо во время подъема, полностью вернул ее в сознание, однако подъем был долгим и укачивающим, так что она задремала и едва проснулась, когда ее внесли в чрево дирижабля, а Итакдалее перенес ее на свободное место в гондоле. Она лениво поводила головой из стороны в сторону, узнавая многих людей, которые неподвижно лежали на полу, в том числе ГК. Ему в руку уже вставили капельницу, и все обожженное тело было усеяно точками датчиков. Она почувствовала, как желчь поднялась к самому горлу, и вовремя отвернулась, чтобы выпустить наружу все то немногое, что оставалось в ее желудке.

Ее ступни были приподняты, поэтому рвота полилась по лицу и попала в волосы. Ласка успела зажмурить глаза, и один из них теперь был залит желчью. Кто-то подбежал к ней с полотенцем, и ей стало стыдно. Руки действовали мягко и уверенно, так что она открыла другой глаз и убедилась, что это Итакдалее.

– Нам тебя не хватало, – сказал он. – Сет слонялся, надувшись как мышь на крупу.

Она улыбнулась, но было похоже, что скорее скорчила гримасу.

– Я тоже по вам скучала, – сказала она, хотя, если говорить правду, то совсем нет. Она только сейчас это поняла, и это стало откровением. Почему она по ним не скучала? Она хотела забыть, кем была раньше, и оборвать последние нити, связывавшие ее с дефолтным миром, с ее отцом и принадлежностью к зоттам. И хотя в Университете она не держала в секрете свое прошлое, никто из сотрудников не видел то гнездышко, где она жила со своим отцом, не катался в его бронированной машине и не ощущал на себе его могущество.

– Где ты достал этот идиотский воздушный шар?

Он посмотрел вокруг:

– Мечты сбываются, не находишь? После того, как лопнул финансовый пузырь с дирижаблями, осталось несколько сотен судов, которые худо-бедно можно было поднять в воздух. Все они гнили в ангарах. Кому-то пришла идея устраивать коммунистические праздники в ангарах, а там оказался целый флот, способный подняться в воздух. Министерство авиации сходит с ума, много дирижаблей сбили, однако те, которые смогли уйти к ушельцам, сейчас, по всей видимости, в полном порядке. Конкретно этот прилетел в «Б и Б» пару недель назад. Самая сумасшедшая команда из всех, что ты когда-либо видела, фрики даже по понятиям ушельцев, которые пострадали во время этого финансового пузыря, как и я, а теперь не могут поверить, что у них есть собственный дирижабль. Они называют этот корабль «Первый день лучшей нации».

Она тяжело вздохнула. Затасканный донельзя ушельский штамп, она даже смогла представить себе команду: покорители воздуха с признаками мягкотелой ушельской наивности. Ей не хотелось быть рядом с такими людьми, потому что они напоминали ей ее самое в те дни, когда она была знаковым героем среди своей команды, закатывающей коммунистические праздники.

У него в руках было мокрое полотенце, и он вытер ее рвоту так хорошо, как только смог. Заботливый уход знакомого человека настолько потряс ее, что внутри возникло радостное и одновременно печальное чувство одиночества при возращении домой, словно ласковые прикосновения матери, которую она практически не знала.

– Что, если они пошлют других дронов? – спросила она.

Он пожал плечами:

– У нас практически закончились меры противодействия. Неизбежная смерть? – Он выжидающе посмотрел на нее. – Но ведь ненадолго, правда? – он отвернулся в сторону. – Это действительно реально? Про выгрузку сознания?

Она кашлянула. Во рту ощущалась кислота, глотка горела.

– Зависит от того, что ты считаешь реальным. У меня есть подруга, которая прошла выгрузку. Ты встретишься с ней, если мы выживем. Она объяснит все гораздо лучше, чем я.

– Первые дни лучшего нации, – сказал он с чрезмерной иронией.

– Или более странного, – ответила она. Затем нащупала его руку, и он сжал ее руку в ответ.

– Все будет хорошо, – сказал он. – Странного или не странного – не важно. Мы точно до усрачки испугали твоего отца и его людей, поэтому без сомнения делаем что-то правильное.

– Да пошел он, этот отец. И его люди.

– Да. Верно. – Дирижабль встряхнуло так, что Итакдалее свалился с ног. Вой винтов, который доносился до них из-под палубы, резко поменял тональность.

– Мы возвращаемся домой, – он сжал ее руку. – Ура-ура!

[VIII]

Гретил нашла Ласку в онсэне, где та сидела в самом горячем бассейне вместе с Лимпопо, которая с точностью определила потребность Ласки в обилии воды. Гретил пришла с Тэм, переполненной стыдом и чувствовавшей себя совершенно не на месте из-за своей наготы. Ласка поняла, насколько она раньше недооценивала проблемы женщин с пенисом, легкомысленно предполагая, что ушельцы живут настолько богемной жизнью, что такие проблемы ничего для них не значат.

Ласка колебалась на грани жесткой самокритики и уверенности в том, что она просто вымоталась и не стоит воспринимать себя всерьез. Горячая вода вызвала клаустрофобию и боль, Ласка не могла больше концентрироваться, а ее глупое тело настойчиво требовало к себе внимания. Лицо обильно покрылось потом.

Она выбралась из воды и подошла к Гретил, волосы которой были взъерошены, а одна рука перевязана марлевой повязкой. Когда Ласка встала, кровь начала пульсировать во внезапно оказавшихся на холодном воздухе после горячей воды ранах на плече и бедре, так что по телу пошла дрожь и закружилась голова. Гретил ухватила ее за одну руку, а Тэм за другую.

– Привет, – сказала Ласка слабым голосом.

Лимпопо шумно выдохнула, закрыла глаза, запрокинула голову и погрузилась в воду по уши. Гретил притянула Ласку ближе к себе, а когда Тэм отошла, то обхватила Ласку своей большой, мощной, веснушчатой рукой и заключила в объятия.

Несмотря на всю эту наготу, было в онсэне что-то целомудренное, во всяком случае в этом себя уверяла Ласка, вспоминая, как они целовались и тискались с Гретил в подземном комплексе, и пытаясь успокоить непроизвольные сокращения мышц живота, которые начались от радости, что она снова могла прижаться к груди Гретил. С другой стороны в нее упиралась грудь Тэм, лицо Тэм приблизилось вплотную к ее лицу, а пенис касался бедра Ласки, отчего мышцы ее живота снова начали сокращаться.

– Пусть твои друзья спустятся в воду, и давай, представь уже нас друг другу, – сказала Лимпопо, не открывая глаз.

Они медленно разъединили объятия, затем, поддавшись порыву, она снова обняла Гретил, целуя ее щеку, подбородок, мочки ушей.

– Я так рада, что ты здесь, – сказала она, вдыхая запах ее паленых волос.

– Я тоже, девочка моя, – ответила та и осторожно ступила в воду.

* * *

Они долго заходили в онсэн, так как обгоревшая рука Гретил все усложняла, и к тому времени, как они полностью погрузились, Лимпопо уже не могла терпеть и вышла. Она взяла небольшой ковш, полный ледяной воды, из самого холодного бассейна, поставила его рядом с их ковшиками и начала протирать себя своим маленьким полотенцем. Гретил забылась, полностью окруженная водой, но Тэм следила за ней, а Ласка наблюдала за Тэм.

– Каковы наши потери? – спросила Лимпопо после того, как Тэм рассказала, как эвакуировали последних людей из леса.

– Трое погибших, – сказала Тэм безжизненным голосом. – ГК не выжил.

У Ласки все онемело. Она собственными руками несла обугленное тело ГК. Теперь он мертв.

– Много раненых, – сказала Тэм.

Ласка вышла из бассейна. Ей хотелось плакать, но глаза оставались совершенно сухими. Она скрестила руки на груди и прислонила голову к стене, глубоким вдохом пытаясь заполнить легкие до отказа.

– Все хорошо, – сказала она, услышав кого-то (наверное Тэм?), кто стал выбираться из бассейна. – Сейчас, еще минуточку.

Тэм и Лимпопо разговаривали, но Ласка не пыталась разобрать их беседу, сконцентрировавшись на своем дыхании и на том, как холодный воздух и горячая вода попеременно играют с ее телом. Кто-то постучал пальцем ей по плечу, она неохотно взглянула вверх и увидела Сета.

– Слава героям-победителям! – приветствовал он их, затем с нарочитой показушностью сказал: – Ибо я стал целыми мирами, уничтожителем смерти!

Она улыбнулась вопреки своему траурному настроению. Он был засранцем, но вполне неплохим парнем:

– Просто супершутка, Сет. Сам придумал, и если да, то сколько дней у тебя на это ушло?

Тот покачал головой. Он стоял голый, с кожей, покрытой мурашками, и она увидела, что его тело, еще недавно бывшее таким до скуки знакомым, осталось столь же очаровательным, какими кажутся все ранее бесплатные и свободные вещи, которые теперь попали под запрет.

– Нет, спер у кого-то. Так выразился какой-то мужик из Сан-Франциско. Эти фрики, живущие в регионах землетрясений, без ума от сингулярности[41]. У них религиозные чувства. Они собираются и осыпают друг друга вот такими афоризмами. Вот мой любимый: хорошие художники копируют, великие воруют.

– Ты сам это спер у Пикассо, – сказала она.

– Правда, что ли? Не думаю. Я совсем не читал его книг. Должно быть, я одолжил это у кого-то, кто украл эту великую мысль у него.

Она не попалась на уловку, хотя обратила внимание, что ее университетские друзья проявили явный интерес. Ласка знала игры Сета, и ей вовсе не хотелось играть. Она была рада видеть его, но они с Сетом наигрались достаточно, хватит на всю оставшуюся жизнь.

Она услышала, как Тэм выходит из воды, открыла глаза, чтобы убедиться в том, что Тэм помогла Гретил, ощутила укол ревности, так как Сет все заметил. Сет не мог преодолеть в себе своих инстинктов отвязного тусовщика, поэтому хорошо подмечал все взаимоотношения. Она увидела, как его взгляд опустился на член Тэм, поднялся к грудям и вернулся обратно к лицу.

– Вам чем-нибудь помочь? – сказал он, сделав два шага в их сторону и предложив свою руку Тэм, которая едва балансировала на ногах, пытаясь вытащить Гретил, не намочив при этом ее повязку. Тэм взяла его за руку. Он одарил ее улыбкой победителя, причем победителя-ублюдка. Когда они стали ушельцами, Сет находился на начальной стадии того, что он сам называл «болезнью пивного брюшка». Восстановление «Б и Б», вся эта ходьба и поднятие грузов, рыскание по лесам с пустыми руками и надежда на дронов и собственные мозги (все то, что избавляло от комплекса шлепперов), сделали его стройным. Его квадрицепсы стали прочными как сталь, плечи расправились и очень хорошо смотрелись вкупе с обильной растительностью на его груди. Ласка также ощутила в себе паучье чувство ревности тусовщика, когда Тэм взяла Сета за руку, провела своей рукой вверх по его руке, затем скользнула вниз, после чего их пальцы сцепились. Глупый мозг. Она хотела бы, чтобы существовала такая инфографика, по которой можно было провести пальцами, чтобы убрать у себя эти жалкие мыслишки.

Подошла Лимпопо:

– Может, пойдем в теплый бассейн?

Температура воды в нем была как в чашке чая, оставленной на двадцать минут на столе. Здесь можно было просто сидеть и общаться. Лимпопо предлагала по-светски поболтать о том о сем.

– Замечательно, – сказала Ласка и двинулась вслед за Лимпопо.

Они подошли к бассейну с противоположных сторон, Ласка постояла немного, взявшись руками за поручни. Посмотрела на свою левую руку: царапины и темный синяк. Горячая вода и холодный воздух довели его до блестящего ярко-розового цвета. Она ощущала тупую далекую боль.

Все остальные соскользнули в бассейн, подняв уровень воды, так что в стоки хлынули небольшие водопадики. Сет проявлял заботу по отношению к Гретил, которая отстраненно воспринимала его как забавного зверька, когда он суетливо подавал ей руку. Ласке показалось, что частично это представление предназначалось ей, но больше – Тэм и, возможно, Лимпопо.

Было поразительно, как присутствие мужчины так меняло динамику их отношений, заставляло думать о невидимых нитях взаимного внимания. Она поежилась, взглянула через плечо, посмотрела на Гретил и почувствовала, как что-то урчит внизу ее живота. Она испугалась тех чувств, которые всколыхнулись в ней. Гретил глядела на нее откровенным, немигающим взглядом, который пробрал ее с макушки до пят. Взгляд Гретил как бы говорил одновременно: Ты моя и Останешься ли ты моей? Сильный и слабый. Мягкий и жесткий. Прямо как сама Гретил: большие руки и мускулистая спина, круглый мягкий живот и большие мягкие груди.

– ГК забэкапили[42], – вмешалась Тэм.

Конечно, забэкапили. Он был сердцем всего проекта.

– А других? – Ласка поняла, что даже не знает имен умерших, а так как Тэм ей никого не назвала, она предположила, что с этими людьми она не была близка. Но кто мог понять эту Тэм.

– Нет, – ответила та рассерженно. – Их – нет. Но с ГК все в порядке.

– Да, – сказала она, – с ГК все в порядке. И сейчас группа специалистов уже составляет кластер, используя все дополнительное вычислительное время, которое можно получить в «Б и Б».

Лимпопо села, поводила торсом из стороны в сторону, так что все увидели верхний край ее ожога.

– У нас здесь очень много вычислительной мощности, – сказала она. – С тех пор, как ты уехала, Ласка, наша мастерская работала круглосуточно над формированием новой логики. Я подозревала, что все закончится именно этим, и у нас были запасы.

Она улыбнулась так, как улыбалась только при своих. Старые «Б и Б» рухнули точно по расписанию примерно за месяц до отъезда Ласки, рассыпались из-за желчности новых хозяев, и Лимпопо с нескрываемым удовлетворением бродила среди развалин своего опороченного творения, однако злорадство сошло на нет, когда она дошла до тех мест, где стены были измазаны высохшей кровью. Развернувшаяся здесь трагедия никогда не публиковалась здешней меритократической командой, хотя сеть была наполнена оскорбительными сообщениями, обвинениями и охаиваниями. Предположительно никто не умер, но, если кто-то и погиб, никто бы об этом не стал распространяться.

Тэм кивнула:

– Я слышала об этом. Хотелось бы посмотреть, что произойдет, если мы не будем ограничены ресурсами. Весь груз в сохранности?

– Да, – ответила Лимпопо. – Было трудно без механоидов.

Ласка вспомнила, как механоиды уничтожили ее мотовездеход и грузовые контейнеры:

– Эти механоиды были отсюда?

– Да, – на лице Лимпопо читалась такая ярость, что Ласка даже отпрянула. Она никогда не видела Лимпопо такой разозленной. Это было страшно. – Группа наемников и каких-то инфотехнологических бандитов взломала все, что можно, с помощью уязвимости нулевого дня[43], которую купили у каких-то подонков – исследователей информационного оружия в дефолтном мире. Они получили контроль над флотом дронов, а когда мы попытались их вылечить, забрали механоидов.

– Сеть «Б и Б» в безопасности?

Лимпопо пожала плечами:

– Ужасно, правда? Может, они внедрили какие-то глубокие закладки, которые мы никогда не найдем. Мы сделали все, что могли, проверили контрольные суммы по резервным копиям и известным надежным источникам. Уязвимость нулевого дня выявили и исправили очень быстро, так как она поразила основную магистраль[44] вплоть до лагерей беженцев ООН, в которых живет около миллиарда человек.

Гретил присвистнула.

– Представляю себе все гадости, которые можно провернуть через уязвимость во всей сети УВКБ по делам беженцев.

Она и Лимпопо переглянулись:

– Это кошмар любого администратора УВКБ. Мы никогда не сотрудничали с ними настолько тесно, как в эти дни. Они все исправили за час по всей своей базе, однако имеются и другие ответвляющиеся проекты, типа нашего, которые могут быть уязвимы к полной блокировке или к порче отопления, вентиляции, кондиционирования воздуха, что может вывести из строя всю систему.

Лица обеих женщин выражали озабоченность. Ласка чуть не засмеялась. Однако понимание того, что эти двое во многом похожи, остановило ее. Иногда в течение всех этих лет, проведенных в «Б и Б», она ревновала, наблюдая за романтическими отношениями Лимпопо и Итакдалее и думала, что это произошло из-за Итакдалее. Однако теперь она засомневалась: может, все-таки причиной была Лимпопо? Гретил была огромной, как сама жизнь, версией Лимпопо, больше во всех физических и эмоциональных аспектах. Это открытие заставило Ласку забыть об их тяжелом разговоре.

Тэм вывела ее из оцепенения:

– Насколько определенно можно сказать, что с сетью все в порядке, не принимая желаемого за действительное? – Тэм часто говорила то, что все остальные думали, но боялись сказать. – Мы переведем Бес в оперативный режим, так ведь? Потом ГК? Может, и тех наемников, почему бы и нет. Никто из нас не хочет, чтобы наши друзья оставались мертвы, пока не начнем использовать полностью новый набор центральных процессоров.

Сет шумно ударил руками по воде:

– Пойдемте, расскажем об этом мертвякам!

Ему нравилось нарушать спокойствие. Не говоря уже о том, что он увидел у Тэм.

Лимпопо сказала:

– Все верно.

Вода уже не была такой уютной, и разговаривать дальше не хотелось.

[IX]

Бес успевала повсюду. Команда «Б и Б» все никак не могла наговориться с ней. Жители касались интерфейсных поверхностей по всему зданию, побуждая ее к общению. Даже при наличии большого объема вычислительного времени ей приходилось ставить всех в очередь и выходить с ними на связь, когда те бродили по лесам или лениво отдыхали в общем зале.

Но у нее всегда находилось время для Ласки.

– Как дела у ГК? – спросила Ласка.

У Бес больше не было мигающего курсора, однако Ласка все еще могла определять язык ее телодвижений по паузам. Сейчас эта пауза была странной.

– Ничего хорошего. Я пыталась поговорить с ним об этом, но он совершенно не хочет стабилизироваться. Для меня стабилизация означала найти то пространство возможностей, где я могу совладать с тем, что стала мозгами в банке. Возможно, что у ГК нет того же ряда параметров.

– Что? Это же ГК! Он любит такие вещи! Он жил ради этого! Это как ракетостроитель, боящийся высоты!

– Я ничего не знаю об этих аэрокосмических мужчинах, но одна из причин, по которой люди занимались выгрузкой сознания, – это непреодолимый экзистенциальный страх перед смертью. Если ты не интересуешься такими вопросами, то не будешь заниматься этим вообще.

Ласка попыталась научиться расслабляться. В «Б и Б» не нужно было так много работать. График, который разошелся по всем социальным пространствам, показал, что если бы каждый работал по восемь часов через каждые три дня, то они бы увеличили нужные часы вычислительного времени вдвое. Одна команда идеологически ничем не занималась, создавая «тихую гавань» для тех, кто хотел отдохнуть «после работы». Она все понимала. Однако шатание без дела, на виду у других, заставляло ее чувствовать себя виноватой. Группа бездельников на форуме была нравственным прикрытием для тех людей, которые с удовольствием били бы баклуши день или месяц (или даже год).

Они сидела в шезлонге для бездельников на лужайке перед «Б и Б». На самом деле это былое большое поле, где росли сладковато пахнущие дикие травы, служившие пристанищем для богатого биома всяких насекомых, которые шелестели, стрекотали и перелетали с места на место. Она внимательно слушала Бес, но ее система была достаточно интеллектуальной, чтобы микшировать голос Бес со звуком шелестящей травы, преследующих друг друга существ, инь-янем бесцельного ветерка и панического стрекота.

– Сколько тебе еще понадобится на стабилизацию ГК?

Еще одна микропауза. У Бес сейчас имелся избыток машинного времени. Паузы на все сто процентов были преднамеренными. Надо бы спросить об этом у Гретил, так как для самой Ласки компьютерная наука оставалась полной загадкой, несмотря на долгое время, проведенное среди сотрудников Университета.

– Не знаю, смогу ли я. Когда я наконец поняла, как стабилизировать себя, то решила, что смогу применить тот же самый метод к каждому симу. Но я – это один конкретный набор данных. А люди идиосинкразические. Я сама идиосинкразическая. Может, я редкое исключение, и никто не сможет сделать то, что сделала я.

– Ты говорила совсем другое…

– Об этом говорят все люди, вообще не понимая, что все это значит. Бегают такие и орут: «Смерти больше нет! С-Ш-А! С-Ш-А! С-Ш-А!

– Здесь Канада.

– Да, но довольно глупо бегать и скандировать: «Ка-на-да»! Люди радуются, что наука фактически достигла чего-то, когда на самом деле она дала сбой и сидит тихо в углу, делает заметки. Мы хотим прорыва, но не все научные достижения являются прорывом. Иногда это всего лишь шажок вперед. Или тупик. Я пытаюсь перевести ГК в оперативный режим, но, может быть, единственное состояние, в котором его можно пробудить, будет совершенно для нас неузнаваемым. Я провела моделирование, используя в качестве шаблона себя и используя потихоньку-полегоньку наши модели, пока не получила гибрид с достаточной частью меня, чтобы поддержать ГК в живом состоянии. Нет какого-то явного способа сделать все иначе. Практически все, что я пыталась смоделировать, не привело ни к чему, что можно было бы хоть отдаленно признать за ГК или меня. Как бы это ни было интересно, у меня нет никакого стремления создавать безумных, бессмертных синтетических личностей из ничего. У нас и так достаточно долбаных шизиков.

– А как насчет всех остальных? Другие исследователи?

Бес грубо фыркнула.

– Какие-то идиоты в Мадриде взяли одну из версий меня себе в помощники. Эта копия самоубилась, разослав сообщения всем остальным группам о том, какая злобная хрень происходит в этом Мадриде. Но там ведь располагается единственная лаборатория, которая преуспела в поддержании сима в стабильном состоянии. Я думала над тем, чтобы разрешить всем остальным проводить эксперименты по переводу разных версий меня в оперативный режим, каким бы странным шагом это ни казалось. Мне думается, это единственный верный способ для нас продвинуться хоть на миллиметр вперед. Наука – грузная и хромоногая штука. Иногда один успешный проект следует за другим, а иногда ты находишь плесень в чашке петри, оставленной без присмотра на выходные, а потом всю жизнь пытаешься понять, что же все-таки произошло.

Еще одна пауза.

– Догадываюсь, что в дефолтном мире работают неисчислимые копии меня. У зотт и их лабораторных крыс не будет с этим совершенно никаких проблем. Это сводило ГК с ума: то, что они могли использовать наши исследования, дополнять ими свои, но мы никогда не видели, как они использовали наши работы. Однако при каждом нашем успехе их лабораторные крысы склонялись к тому, чтобы стать ушельцами и присоединиться к нам, потому что все хотят быть рядом с победителями. Поэтому мне доставляет удовольствие то, что мои близнецы служат непреодолимым соблазном послать своего начальника на все четыре стороны и отправиться в путь-дорожку.

– А ты не думаешь, что если ты работаешь в дефолтной лаборатории, то они обманывают тебя, пичкая фальшивой информацией о происходящем?

Компьютеризованный смех. Гретил сказала, что Бес всегда очень странно смеялась. Вычурный компьютерный смех был правдивым его воспроизведением. Наверное, в жизни она казалась не менее странной, чем змея в ботинках.

– Без вариантов. Необходимо пройти слишком много тестов Тьюринга. Я общаюсь со всеми вами одновременно. Они могут обмануть мою способность определить, общаюсь ли я с ботом или с живым существом, но это также сделает меня очень глупой и я буду совершенно бесполезной. Я уверена, что сейчас я знаю, что такое сим и что такое реальность, ничуть не хуже, чем во время моей мясной жизни. Ну, скажем, на девяносто пять процентов знаю.

– А другие пять процентов – это что такое?

– Старая нешутка искусственного интеллекта. В будущем мы узнаем, как симулировать все на сто процентов, поэтому никаких трудностей не будет. Во всей истории реальной вселенной будет гораздо больше смоделированных вселенных, чем когда-либо – фактических. Поэтому, скорее всего, ты будешь симом, а не реальным существом, что бы ни означало выражение «быть реальным существом».

– У меня мозги набекрень от всего этого.

– Не переживай, когда наступит твоя очередь, мы переведем тебя в состояние, где тебе будет достаточно комфортно существовать с этой идеей. Ха-ха, серьезно? Это такое состояние, как под метой. Иногда я откатываюсь назад и наблюдаю за предварительными этапами, слежу, насколько близко я подхожу к краю, за которым – только полная паника. Интересно подстраивать всю эту фигню в режиме реального времени. Ты не способна познать свободу, пока не прочувствуешь когнитивную волю – право выбирать состояние своего сознания.

– Предвкушаю с нетерпением.

– Сейчас ты язвительно усмехаешься, но если всерьез: отсутствие тела – это великолепно. Если эта штука с клонированием, над которой они работают в Лагосе, действительно даст хорошие результаты, я стану первой, кто запрыгнет обратно в тело, но мне будет очень не хватать моего теперешнего состояния. В нем есть некая чистота. Это гораздо проще психотерапии и притом гораздо более эффективно.

– Если, конечно, ты не ГК.

– Разные болезни для разных симов, – она могла сделать так, чтобы в ее компьютерном голосе прозвучала чопорная модуляция.

Ласка невольно задумалась над тем, что бытие мозга в банке выглядит чертовски привлекательно. Было бы очень здорово убрать все свои тревоги, сопоставить свои интеллектуальные познания в том, что никто не ожидает от нее, показать себя в своем полном зоттовском цвете, с полной эмоциональной уверенностью, что все считали ее мошенницей. Если бы она пошла к психологу за подобным сопоставлением, ее бы героизировали за самопознание, однако если бы она принимала наркотики с той же самой целью, то просто бежала бы от реальности. Она хотела бы узнать, как люди будут воспринимать симов, которые употребляют наркотики и ходят к психологу.

– Я уже устала сидеть, сложа руки на коленках, – пробормотала она, смотря на блаженствующих бездельников. – Мне нужно хоть чем-то заняться.

– Мы также помогаем тем, кто сидит и тихонечко пердит.

Ласка улыбнулась:

– Когда я задумала стать ушельцем, то и предвидеть не могла, что буду сидеть и болтать со сквернословящим симулированным нейроученым.

– Я – настоящий нейроученый.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Я, пожалуй, запущу программу микрокоррекции людей, которые ищут правильные прилагательные для описания мертвых бессмертных смоделированных искусственных людей вроде меня.

– Разве ты еще не приступила к этим исследованиям?

– Я как раз этим занимаюсь, запустив длительный предварительный этап специально для этого разговора и делая его ответвления/пасынкования, чтобы найти все возможные пути продолжения этого диалога. Я пытаюсь симулировать, что ты делала, когда я все время самоубивалась, прежде чем стабилизировалась. Я пытаюсь построить гипотезы, отталкиваясь от протоколов моей работы, а затем применяю эти гипотезы на деле.

Ласка скорчила гримасу:

– Но зачем?

– Мне хочется вывести общее решение на основе данных, которое позволило бы взбодрить полностью потерявших смысл к существованию людей. Я бы могла применить такое решение к симам вроде ГК.

– Что-то это меня совсем не бодрит.

– Думаю, что ты не права.

Ласка почувствовала мгновенную ментальную самодиагностику, точь-в-точь как у программного обеспечения.

– Ну хорошо, я немного взбодрилась.

– Ладно. Принято к сведению. – Компьютерный голос попытался сымитировать немецкую речь: – Вы лечь на диван унд рассказать мне о своих родитель.

[X]

Гретил с Лаской заглядывали в помещения, которые занимали сотрудники Университета. Небольшие помещения на верхнем этаже захватили исследовательские группы числом от трех до пяти человек, пытающиеся взламывать различные модели. Большинство из них работали над симулятором ГК, так как его все любили и не могли свыкнуться с тем, что ученый, который выполнил наибольшее число симуляций и обрел всемирную известность, не желал возвращаться к жизни. Если он не хотел жить, захотят ли все остальные?

В эти помещения пытались вселиться и другие люди. По мере того, как шли дни, работа ученых несколько утратила экстренность. Велись разговоры о реновации руин предыдущих «Б и Б» и перевода туда университетского комплекса; это был намек на то, что необходимо прекратить зря тратить хорошие ресурсы.

Университетским сотрудникам было на это наплевать.

– Почему они должны о чем-то беспокоиться? – сказала Гретил, когда они с Лаской безрезультатно нажимали на поверхность экрана, пытаясь найти уединенную комнату для разговора.

– А пойдем прогуляемся, на улице так хорошо.

Гадкая неделя, в течение которой с неба падал замороженный заварной крем пополам с градом, наконец подошла к концу. Слабое солнце выглянуло из-за пушистых облаков, и на небе появились первые признаки синевы.

Они порыскали в ящиках под скамейками в поисках резиновых сапог, подходящих по размеру, порылись в горе каталогизированного мненамеса. Сет сам напросился к ним в компанию. С ним была Тэм, что совсем не удивило Ласку. Она знала, что эти двое сошлись, хотя еще и не объявили о своей связи. Они очень сблизились, проводя время в страстных обнимашках, хотя определение для слова «обнимашки» было в среде ушельцев довольно-таки пошлым.

– Пойдемте, – сказала Гретил. – Мы пытаемся сбежать от суровой действительности ушельской жизни, став беззаботными скитальцами в девственных лесах.

– Пятый засев в бывшем лесничестве, – сказал Сет. – Загрязнение тяжелыми металлами и место бывшего гравийного карьера.

– Да ладно, солнышко. Надевай скорее сапоги, а то нам будет недоставать твоих экспертных комментариев.

У Тэм уже были наготове сапоги для них обоих. Они с трудом влезли в высокие, до колен, веллингтоны, и отправились в путь.

Прогулка очень расслабляла, как и пение птиц и запахи буйной растительности из прогревающегося леса. Но Сет никак не мог успокоиться. Он каламбурил, забегал вперед, терялся, пел матерные песни.

– У твоего парня какие-то проблемы? – спросила Гретил.

Тэм вздохнула:

– Я не соглашусь с тем, что он «мой парень».

– Ну ладно, что тогда вставили ему в задницу?

Тэм косо посмотрела на Ласку. Ласке всегда было интересно, что Тэм думала о ней. Она с Сетом никогда официально не заявляли о своих отношениях, просто поддерживали связь, затянувшуюся на неопределенное время. Несмотря на то, что любовь не была игрой и никому не начислялись баллы, она точно выиграла свой раунд с Сетом, уверенно уйдя сама, не оглядываясь назад, тогда как он страдал от перепадов настроения, когда они расстались, и слал по-идиотски глупую электронную почту в подземный университетский комплекс. Он даже не смог заставить ее заметить себя с тех пор, как она вернулась. Она подозревала, что они с Тэм вели долгие разговоры о том, какой же сучкой оказалась Ласка. Мальчишки всегда так поступали. Им и в голову не приходило: когда ты говоришь девушке о том, что она не такая глупая, как все остальные, то девушка прекрасно понимает: при расставании ты расскажешь своей следующей о том, какой глупой коровой была ты.

– Это из-за меня?

Глаза Тэм расширились:

– Совсем нет! Он нормально к тебе относится. Похоже, что на романтическом фронте у него все ээээ… нормально. – Она покраснела, что вовсе на нее не походило.

Ласка засмеялась, а фырканье Гретил было просто грязным, что заставило Ласку смеяться еще сильнее, так что она схватилась за живот, наклонившись.

– Это хорошо. Я серьезно.

Они улыбнулись друг другу. Тэм была права насчет хода порожняком, и осталась вторым человеком, не бывшим техническим специалистом, который выжил после атаки. Между ними установилась негласная связь наряду с безопасной дистанцией.

– Все дело в этом, – она махнула рукой, описав круг.

– В Канаде? – спросила Ласка.

– В ушельцах? – предположила Гретил.

– В захолустной жизни. Ему недостает городов. Он читал об Акроне, высказал кучу идей.

Акрон ушел из дефолтного мира, когда Ласка уезжала в Университет ушельцев. Ушельцы скоординированно бомжевали по всему центру города, 85 процентов зданий которого или было заколочено, или ушло под воду. Принадлежавшие этим бывшим местным жителям ценные бумаги, сформированные на основе закладных на недвижимость, находившиеся в третейском хранении в Службе финансовых рынков в Москве, стали неэффективными после краха Газпрома. Плавно и скоординированно они ушли с радаров. В один день жители Акрона стали бомжами, на следующий день армия ушельцев открыла каждое заколоченное здание, включая пожарные станции, библиотеки и бомбоубежища. Заводы стали производственными системами, загруженными сырьем. Они работали от целых полей подвесных двигателей, которые были установлены буквально за ночь. Двигатели электролизировали водород из сточных вод, текших в реку Литл-Каиахога, водород подавался в водородные элементы, которые ушельцы разместили в небольших тачках.

Дефолтный мир был застигнут врасплох. Наводнение в Коннектикуте связало руки Федеральному агентству по управлению страной в чрезвычайных ситуациях и Национальной гвардии. Подрядчики, которые работали на Федеральное агентство, не могли использовать свои обычные методы найма местных талантов в качестве ударных частей. К тому времени, как им удалось провести мобилизацию, все набранные рекруты стали ушельцами.

Это дало ушельцам Акрона целую неделю для подготовки и строительства укреплений. Они стали называть себя «ситуативниками», а установленную ими власть «ситуативнократией». К тому времени, когда дефолтный мир осадил Акрон, это уже стало сенсацией в глобальных СМИ, постоянным местом бесконечных сборищ и встреч, демонстрировавших, какой счастливый мир можно построить, если рационально использовать ресурсы остовов сожженных зданий, владельцы которых отсутствовали.

Ласка сказала:

– Это все очень здорово.

– Больше, чем здорово. Это город. Не деревня, не лагерь. Первый, но не последний. Они сейчас сражаются за Ливерпуль и Ивреа, это где-то в Италии, а также Минск, что уже совсем сумасшествие, так как маленький Лукашенко с радостью отрубит им головы и развесит их внутренности на центральной площади. Ты, наверное, пропустила эти события, так как у нас тут своего безумия выше крыши, но по миру действительно идет движуха.

Лицо Гретил приняло выражение, опознанное Лаской как вежливое недоверие:

– Это все очень и очень круто.

Тэм тоже знала это выражение.

– Гретил, помимо университетской жизни в мире происходит что-то еще. Люди, которые не являются учеными, тоже на что-то способны.

– И инженеры тоже? – сказала Лимпопо.

Тэм сложила руки на груди.

– Шутите. Я следила за всем этим. Именно об этом мы фантазировали около десяти лет назад, когда даже не было слова «ушелец». Но происходили и другие попытки. Есть причина, по которой мирок ушельцев ограничивается одним-двумя зданиями, осиным гнездом в трещине дефолтного мира. Все, что больше этого по размерам, превращается из занимательно странного места в угрозу самому себе, так как люди в ходе самообороны вполне способны уничтожить самих себя.

Ласка кивнула. Планируя коммунистические праздники, они произвели все расчеты и нашли нужные пропорции, когда все было достаточно весомым, чтобы иметь значимость, но недостаточно весомым, чтобы власти взялись за тебя всерьез.

– В любом случае, нашему молодому человеку пришло в голову, что мы должны создать свой собственный Акрон. Не уходить, а идти вперед. Да что там: бежать вперед.

Лимпопо фыркнула.

– Скажи ему, что это верный путь к гибели. Они уничтожат Акрон без следа, только чтобы не оставлять его в руках ушельцев.

Внезапный гнев Тэм удивил Ласку.

– Если серьезно, то пошло оно все! Весь смысл деятельности ушельцев – это «первые дни лучшей нации». Раньше было больше всеобщих воздыханий и повсеместного закатывания глаз, это была серьезная мысль. Когда-нибудь ушельцы и дефолтный мир поменяются местами. Там недостаточно людей, которые владеют роботами, способными покупать вещи, производимые другими роботами. Мы – балласт.

Она взглянула на Ласку, возможно, в поисках поддержки, а не обозначая взглядом определенный тип людей, не являющийся балластом.

Лимпопо ответила с той же яростью:

– Я уже слышала все, что только возможно, о лучших нациях. Есть серьезные вещи, вроде тех, чем они занимались в Университете, вещи, которые дают нам силы действительно уйти от всего, что угодно, даже от смерти. И есть выпендреж типа захвата городов. Самое хорошее, что можно сказать об Акроне: он оттягивает на себя армии дефолта, которые могли бы заниматься нами. Думаю, что новости о том, что мы занимаем города и штурмуем жизнь после смерти, дают нам равные шансы стать жертвами, которых будут отстреливать как собак.

Они могли бы наговорить друг другу еще много злых и обидных слов, однако из кустов выбежал ухмыляющийся Сет, весь грязный и мокрый, резвясь как щенок-переросток. А Ласка терпеть не могла собак.

– Что я пропустил?

Они смотрели в другую сторону. Он встряхнул головой, точь-в-точь как мокрая псина.

– Какой чудесный день, когда так хочется жить! Посмотрите на небо!

Раздался взрыв, который они скорее ощутили, чем услышали. А потом волна горячего воздуха подняла их ввысь и отбросила на стволы деревьев.

[XI]

Когда они вернулись, «Б и Б» были объяты пламенем. На первый взгляд, огонь горел повсюду, однако вскоре стало ясно, что центр возгорания был в конюшне и на электростанции. Воспламенение водородных элементов питания было предположительно невозможным, в них была задействована отказоустойчивость пяти типов, конструкция эта настолько широко использовалась, что любые недочеты быстро находились и устранялись. Однако, судя по разрушениям, именно они взлетели на воздух.

Таверна также горела, но, похоже, там все было под контролем, вода бежала из окон, где включились автоматические системы. За последние недели это была уже третья катастрофа, непосредственной участницей которой становилась Ласка, и она направилась к лазарету с необъяснимым двойственным чувством. Механоиды тяжело ступали в горящее здание и обратно, вынося на открытый воздух еще не уничтоженное снаряжение.

– Черт, – рядом появилась Лимпопо. Ласка с трепетом наблюдала за происходящим. Лимпопо сделала те же выводы, что и Ласка, но вместо того, чтобы стоять столбом, сразу же принялась за дело. Она бросилась в лазарет, озираясь по сторонам. Ее присутствия было достаточно, чтобы к ней тотчас же подбежали трое человек, ухаживающих за ранеными. Она показала на языки пламени над конюшней, все кивнули и начали вывозить раненых. Пожар за считаные секунды усилился. Тогда она бросилась к пилоту механоида и…

– Пойдем, – сказала Гретил, – предложим свою помощь.

Ласка была благодарна за то, что ее вывели из оцепенения.

* * *

Они потеряли все. Какое-то время пожар можно было контролировать, осталось потушить последние языки пламени в таверне, но, когда они достали элементы питания из механоидов и принесли новые шланги, раздался новый взрыв откуда-то сзади, всех сбил с ног новый удар взрывной волны и пожар вспыхнул с новой силой. Они все собрались на передней лужайке, потому что во всех других местах их ждала бы верная смерть.

Дроны-разведчики «Б и Б» облетали окрестности, восстанавливая сетевое обслуживание в тех прорехах ячеистой сети[45], которые образовались после уничтожения «Б и Б». На основе поставляемых ими разведданных группа «Б и Б» отходила на запад, к внешнему периметру дефолтного мира, туда, где заканчивались дикие леса и начинался город Торонто. Это было наименее благоприятное направление движения, но неподалеку стояла деревушка, где можно было причалить «Лучшую нацию». Команда дирижабля вывела винты на максимальную мощность, хотя дирижаблями запрещалось рулить, кроме как в экстренных случаях. А это как раз он и был.

Обошлось без смертей. Чудо из чудес, однако у Лимпопо родилась теория:

– Думаю, что у бомбистов сдали нервы. Конюшня взлетела на воздух во время цикла обслуживания, когда в ней никого не было. Электростанция взорвалась через десять минут, когда у всех было достаточно времени выйти на лужайку, чтобы поглазеть на конюшню, подальше от нового взрыва. Взрывчатка в таверне сработала через несколько часов. Или мы имеем дело с террористом, не разбирающимся в работе таймеров, или они хотели свести людские потери к минимуму. Тот самый случай, когда ты хочешь убедить своих начальников в том, что ты славный малый и свихнувшийся бомбист, и в то же время стараешься не замараться чужой кровью.

– Лимпопо, у нас был длинный день, и ты была просто великолепна, – сказала Ласка.

Они сгрудились в одной палатке, семь человек в пространстве, рассчитанном максимум на двух. По тенту стучал дождь и стекал длинными струями на землю. Они разбили лагерь прямо посередине дороги, на растрескавшемся асфальте шоссе. Дорога вспучилась горбом, так что уклон был достаточный для стекания воды в канавы, образовавшиеся по краям. Теплоизоляционные ячейки на полу палатки морщились на вершине дорожного горба, издавая такой же треск, как пузырьковая пленка, когда кто-либо шевелился. Все до смерти устали, проголодались, получили травмы, но никто не хотел засыпать.

– Это какой-то бред. На Университет напали наемники, и на нас напали наемники, когда мы возвращались. Зачем предполагать, что эти бомбы заложили какие-то двойные агенты? Сентиментальные двойные агенты? Задай себе простой вопрос: сделал бы тебя более счастливой тот факт, что плохих парней принудили проникнуть в наши ряды, но они нашли нашу жизнь настолько прекрасной, что не смогли заставить себя поубивать здесь всех и каждого?

Обычно спокойное лицо Лимпопо исказила гримаса ярости. Ласке было приятно, что Лимпопо пришла в их палатку, одним своим присутствием сделав ее этаким клубом крутых ребят. Когда глаза Лимпопо начинали сверкать, ты чувствовал себя запертым в клетке с диким и опасным животным. Она отпрянула назад и, к своему стыду, всхлипнула. Лимпопо быстро овладела собой.

– Не так уж это и глупо. Трудно определить, когда ты обманываешь себя. Понимание этой простой истины стало крупнейшим проектом моей жизни. Но… – она повернулась и прислушалась к ветру, играющему с тентом, затем прикоснулась к холодной ткани. – Хорошо, все может быть. Может, они хотели, чтобы мы вышли на дорогу, а теперь послали группу захвата, которая займется теми, кто действительно что-то понимает в выгрузке сознания. Может, они знали, что в «Б и Б» велся мониторинг в режиме реального времени, который сделал бы из них монстров, если бы все завершилось многочисленными жертвами. Но если они убьют нас здесь, то могут попросту зарыть в канаву и…

– Я все поняла, – сказала Ласка. Она едва держалась на ногах. Самобичевание после встречи с сотрудниками Университета наконец сменилось страхом. Осознавать, что на смену внутреннему мучительному голосу явился внешний мучитель, было практически облегчением. Бицепс Гретил опоясывала татуировка СТРАХ ГУБИТ РАЗУМ, но сейчас Ласке казалось, что ее разум отчаянно нуждался в том, чтобы его на время заткнули.

Она хотела бы остаться с Гретил наедине. Пребывать в глубоких объятиях Гретил было желанным, убаюкивающим чувством, позволяющим отключить злые голоса, которые знали все о ее слабостях. Таких чувств она не испытывала никогда: ни с мальчиками, ни с девочками. Иногда после совокуплений она чувствовала ускользающие мгновения покоя, но с Гретил покой приходил сам собой, без всякого секса.

Как ей часто напоминал внутренний голос, чисто психологически довольно просто влюбиться в старшую по возрасту женщину, когда твоя собственная мать практически бросила тебя. Весь тот покой, который ощущала Ласка, нежась в объятиях Гретил, невольно наводил ее на мысли, а отдает ли она Гретил что-нибудь взамен.

Ей очень хотелось побыть с Гретил наедине.

Лимпопо тяжело опустилась наземь, и Ласка увидела что-то еще более редкое, чем ярость Лимпопо, – ее усталость.

– Это, наверное, дешевый самообман, что жизнь ушельца размягчит самые жестокие сердца и превратит свинополистов-грабителей в утопистов эры пост-дефицита, но он действительно иногда дает мне надежду. Какая-то часть меня хочет остаться и детально изучить файлы журналов «Б и Б», вычислить предателя, но другая часть хочет жить в фантазийном мире непрекращающегося воздействия убеждением. Я знаю, чтобы все работало как часы, нам не нужна помощь каждого жителя этого мира, а нужна критическая масса людей с хлебом-солью, иначе мы никогда не победим.

– Та-ак, – Гретил вступила в разговор, который слушала до сих пор с выражением лица «оставьте меня в покое, я тут делом занята» (у нее хорошо это получалось). – Что это за «люди с хлебом-солью»?

– А-а. Если случится стихийное бедствие, то ты пойдешь к дому соседки а) с хлебом-солью или б) с обрезом? Это теория игр. Если считаешь, что соседка выйдет навстречу с обрезом, то будешь идиоткой, если выберешь a); если твоя соседка будет думать о тебе то же самое, то она тоже вряд ли выберет a). Способ получить a), это делать a), даже если ты думаешь, что соседка выберет б). В ряде ситуаций она нацелит на тебя обрез и настоятельно попросит убраться со своей земли, но если она держит в руках обрез только потому, что думала, что и ты придешь с обрезом, то отложит свой в сторону и вы вместе пообедаете.

– Теория игр, – сказала Гретил, – это охота на оленя. Два охотника могут поймать оленя, лучшую добычу. В одиночку каждый охотник может ловить только кроликов. Оба хотят ловить оленей, но если они не доверяют друг другу, то на ужин будут только кролики.

– Не знала, что у этого есть какое-то название. Век живи, век учись. После того, как все устаканится, надо будет об этом почитать. Когда дела швах, олень строит что-то новое и более совершенное, чем то, что спалили дотла, а кролик в ужасе ныкается по норам, ест суп из полосок кожи и надеется не сдохнуть от туберкулеза, так как в округе больше не осталось больниц. Я всегда считала, что весь проект ушельцев был способом преобразовать обывателей в тот самый тип «с хлебом-солью». Нет никаких причин не становиться такими, когда вокруг достаточно ресурсов для всех, если только, конечно, мы не будем корыстно обманывать друг друга.

Ласка впервые за долгое время улыбнулась:

– Если все описывать именно так, то жизнь прекрасна.

Лимпопо не улыбнулась в ответ. Она казалась слишком уставшей, чтобы улыбаться.

– Мне это кажется вполне правдоподобным. После того, как ты некоторое время побыла человеком с обрезом, довольно трудно представить себе что-либо еще, поэтому начинаешь использовать для описания своего отношения всякие идиотские термины типа «человеческая природа». Если человеческая природа означает быть эгоистичным, никому не доверяющим ублюдком, то как же у нас завязываются дружеские отношения? Как образуются семьи?

– Ты предполагаешь, что семья – это противоположность эгоистичным, никому не доверяющим ублюдкам, – сказала Ласка.

– Тот факт, что твоя семья испорченная, еще не означает, что испорченность является естественным состоянием. Это всего лишь свидетельствует о том, что люди с обрезом гниют изнутри и их жизнь становится дерьмом, – она закрыла глаза. – Без обид.

– Все в порядке, – Ласка с удивлением поняла, что все услышанное – правда. Эти слова стали для нее освобождением, основой для понимания и своего происхождения, и того, что с ней может случиться в будущем.

– Лимпопо, – сказала Гретил, – ты выглядишь как мешок дерьма. Без обид.

– Все в порядке, – сказала Лимпопо с тенью улыбки на лице.

– Что нужно сделать, чтобы заставить тебя заснуть?

Лимпопо пожала плечами.

– Мне кажется, что сейчас это бесполезно. Я преодолела сон и готова к новому дню.

– Это какая-то ерунда, разговорчики мачо, – сказала Гретил. Она отодвинулась в сторону, попросила отодвинуться других, передвинула сумки и рюкзаки, так что на полу образовалось углубление как раз для Лимпопо. – Ложись. – Она похлопала ее по коленке.

Лимпопо взглянула на нее, потом на Ласку, на других и пожала плечами.

– Я не засну, вы же понимаете. Не потому что я не хочу. Просто…

– Замолчи, глупышка. Просто ложись.

Она легла, разместив голову на коленях Гретил. Посмотрела на Ласку, взглядом спросив: «Это ничего?», и Ласка улыбнулась и погладила ее грязные волосы, взъерошенный короткий пух розово-синего цвета, напоминавший сахарную вату. Они участвовали во многих обнимашках, но эти отличались от всего, что было раньше. Они с Гретил посмотрели друг на друга и улыбнулись. Страх пропал. И чудесным образом ему на смену не пришла неуверенность в себе. Дождь, дыхание, приглушенный свет, уютная близость заставили ее почувствовать себя, как это ни странно, в безопасности.

Гретил наклонила ее голову к своему мягкому плечу, и Ласка долго ворочалась, пытаясь устроиться поудобнее. Гретил обняла ее, она обняла Гретил, и три женщины сделались уютным комком тишины.

* * *

Они вышли к «Лучшей нации» на закате следующего дня. Лимпопо наблюдала, как команда спускается по привязанным подвескам и вантам, ловко спрыгивает на землю. Они сдержанно, но радостно приветствовали друг друга, рассказывая о своих приключениях. Итакдалее был здесь, слушал рассказы своих друзей, как те побывали на волоске от смерти, а его друзья ахали и охали, когда авиаторы рассказывали о дронах, износах канатов от трения, погоде и враждебных актах информационной войны.

Дирижабль «Лучшая нация» был спрятан в глубине территории могавков, где его запасы были щедро пополнены олениной, кукурузой, чапати[46] и мороженым самых удивительных вкусов: от розовой воды до марципана. Некоторые дети могавков присоединились к команде дирижабля – не совсем, конечно, ушельцы, но уж точно не дефолтный мир. Они держались вместе и торжественно смотрели на еду, жарившуюся на гриле, который авиаторы выставили на землю. Команда продолжала выгружаться. Затем одна из них, девушка с длинными прямыми волосами, одетая в свободную футболку со словом ЛАЗАНЬЯ, большими буквами на груди, вышла из их плотной группы. Она подошла к грилю, начала активно вмешиваться в процесс, и Тэм, которая отвечала за приготовление пищи, пошутила о чем-то. Ласка шутку не расслышала, однако девушка так искренне улыбалась, что с нее можно было писать картину (и поместить затем в какой-нибудь каталог произведений искусств: «Улыбающаяся индейская женщина, которую можно использовать в брошюрах по политике личностного равенства»), после чего две группы объединились.

Медики контролировали подъем раненых на дирижабль. Они обсуждали тех людей, которых пустили порожняком и которые лежали теперь недвижимым грузом, вызывая научный интерес у всех в округе, так что о них уже не говорили как о «раненых» (хотя уж к наемникам-то слово «раненый» совсем не подходило). Ласка увидела, как Тэм направилась к группе, устроившей совещание с большими рожками мороженого в руках, и также устремилась туда.

– То, что случится с ранеными, не так важно по сравнению с тем, что мы сделаем с этими двумя наемниками. Они должны быть в безопасности.

Лимпопо поводила челюстью из стороны в сторону. Недавно она поплавала в ближайшем ручье и теперь выглядела на зависть свежей, отдохнувшей и, что уж говорить, красивой. Тэм также окунулась в воду, несмотря на то, что стыдилась своего тела. Ее волосы были туго затянуты в две косички, как у Пеппи Длинныйчулок, и свисали до ее грудей, как стрелки на схеме, указывающие на некий отличительный признак.

– Я понимаю, что присутствие этих двоих в нашей компании – это плохая репутация, но есть более важные приоритеты…

Тэм заставила ее замолчать резким движением руки.

– Вы ничего не понимаете. Все совершенно наоборот. Причина плохой репутации вот в чем: то, что мы сделали, – чудовищно. Теперь мы, к чертям собачьим, ими владеем, поэтому у нас перед ними моральный долг. Когда вы берете пленников, они находятся под вашей ответственностью. Не юридически, а нравственно. Мы пошли по пути, с которого теперь не можем свернуть. Если бы все зависело от меня, я бы разморозила их и отпустила на все четыре стороны.

– Не думаю, что мы сможем это сделать безопасным для нас способом, – это сказала Фекла, медик, которая работала с ГК над проектом заморозки людей с выгрузкой сознания. – Уж точно не после того, что с ними произошло. Нам нужна полноценная лаборатория и проведение полностью контролируемых опытов, прежде чем мы попытаемся вернуть их к жизни. Иначе они навсегда останутся овощами. Думаю, что перед разморозкой тел мы сможем загрузить их симы и спросить у них, что они хотят сделать со своими телами. Это кажется вполне справедливым…

Тэм сделала свой коронный гневный взмах обеими руками.

– Ты шутишь? Где ты училась, прежде чем стать ушельцем? В университете имени Менгеле[47]? Сканирование этих двоих без их согласия было ужасным, загрузка их симов, чтобы те решили, следует ли рисковать своими жизнями…

– Никакими не жизнями, – сказала Лимпопо, – а телами.

Тэм скривила рот, но замолчала. Было похоже, что она вернула контроль над собой.

– Они никогда не соглашались с тем, что значимая их часть находится в этом симе. Им не был предоставлен выбор. Может, мы сможем загрузить их в состоянии, в котором пребывала Бес, чтобы они не видели разницы, однако без их согласия это ничто иное, как промывка мозгов. Непростительная, зверская промывка мозгов.

Лимпопо взглянула на платформу дирижабля над своей головой, на многоэтажную гондолу, низ которой был увешан грузовыми крюками, пакетами датчиков и пестрыми иллюстрациями инопланетян-андрогинов, танцующих на фоне всяких космических пустяков: сатурнов с кольцами и блестящих туманностей. Она тоже была готова вцепиться кому-нибудь в горло. Атмосфера карнавала растаяла как дым.

– Давайте загрузим их в пузырь, – сказала Лимпопо, игнорируя простое правило никогда не называть дирижабль пузырем. Никто не стал ее исправлять. Ее лицо снова казалось донельзя уставшим. Она повернулась и ушла.

* * *

«Лучшая нация» спустила вниз целый комплект гексаюрт, которые быстро развернули, даже объединили некоторые вместе, создав общие спальные места. Ожидались дожди, поэтому летному экипажу нужно было как следует постараться, чтобы успеть все в срок. Их заклинатели погоды спрогнозировали дрейф в сторону морского берега, возможно, вплоть до Новой Шотландии, поэтому они собирали запасы, подарки и письма для тех, кого могли бы встретить на своем пути. Когда все рылись в своих скромных пожитках в поисках подарков, настроение людей несколько поднялось: они понимали, что им достаточно того, что у них есть, а если нужно будет что-то еще, то всегда можно будет вернуться назад. Конец дефицита брезжил на горизонте.

Часть команды отправилась вместе с авиаторами, чтобы сопровождать пущенных порожняком. Некоторые дети-могавки, включая девушку (называющую себя Покахонтас и требующую, чтобы над ней не смеялись), присоединились к команде «Б и Б». Когда Ласка, стесняясь, спросила ее, почему та решила остаться, девушка пожала плечами:

– Я хочу жить вечно. Ведь все мы собрались здесь из-за этого?

Сет, который услышал эту фразу, поднял обе руки вверх, закричал: Аминь!, и народ дружно расхохотался.

Они гуляли по окрестностям.

Ласка оказалась в компании Итакдалее и Сета. Она смотрела на них и вспоминала те невозможно далекие времена, когда они встретились на коммунистическом празднике, вспомнила о самореплицирующемся пиве, о бедном Бильяме, о своем отце, прошло уже столько лет с тех пор, как он отправил свое последнее электронное письмо. Она никогда на них не отвечала. Подумала также о своей сестре и матери, о дефолтном мире, о всем том, что стало уже неважным за такой короткий срок.

– Удивительно, – она покрутилась на месте в раздумье, ощущая себя при этом молодой и прекрасной, – то, о чем она так давно не думала. – Кто мы такие, решившие стать ушельцами? Зачем? Чтобы создать лучшее общество?

– Я знаю, кто я, – сказал Сет. – А ты похищенная мной дочка богатых родителей, у которой обнаружился неизлечимый стокгольмский синдром. Вот этот нехороший человек – Губерт Вернон Рудольф Клейтон Ирвинг Вильсон Альва Антон Джефф Харли Тимоти Кёртис Кливленд Сесил Олли Эдмунд Эли Вилли Марвин Эллис Николас Эспиноза.

– Нужны еще «Штаны Бананы», – сказала она.

Итакдалее улыбнулся.

– Можешь звать меня Штаны Бананы, если хочешь.

Он обнял ее не таким уж братским объятием, но она знала, что в Итакдалее преобладают дружеские чувства. А если там и было что-то большее, то это лишь пробуждало сладкие ностальгические воспоминания о тех днях, когда они флиртовали друг с другом как двое сумасшедших, когда их чувства походили на этакий тяни-толкай наличия и отсутствия интереса друг к другу, но она практически точно знала, что очень ему нравится. Довольно забавно, как все было сложно в дефолтном мире, когда они только играли в бродяг, отправляясь с пафосной серьезностью проводить свои богемные выходные. Как только она перестала притворяться, что такая жизнь является чем-то нормальным, все стало гораздо проще.

– Ребята, – сказала она неожиданно серьезно, – настали крутые времена. Я хочу, чтобы вы знали…

Она посмотрела на Сета, потом на Итакдалее. Они постарели от ушельской жизни, но смотрелись теперь очень солидно. На мгновение взглянув на них как будто со стороны, она поняла, как же здорово выглядели эти двое. Она улыбнулась. Ее чувства напоминали вкусный расплавленный шоколад:

– Я безумно люблю вас обоих. Вы такие классные. Вы лучшие.

Никто не нашелся с ответом. Сет попытался выдать какую-то хитромудрую шутку. Итакдалее пытался выяснить, что все это значит в общем ходе вещей. Она практически слышала их мысли. Пока кто-то из них не ляпнул какую-нибудь глупость, она обняла их обоих, вдыхая знакомые запахи. Их руки переплелись, и в конце концов они разместили их так, чтобы всем было удобно. Это объятие продолжалось долго.

Когда они наконец разъединились, то увидели стоящих невдалеке Гретил и Лимпопо, которые улыбались как гордые детьми родители. Ласка с Гретил установили свою отдельную гексаюрту, и она сейчас чувствовала какую-то низкую, предвкушающую похотливость, зная, что ночью они останутся наедине. Теперь, когда она держала мальчиков в своих объятиях, а Гретил стояла с Лимпопо, такая вся из себя соблазнительная и желанная, Ласка поняла, что страсть ее к Гретил не увянет с годами, и похотливость вышла на качественно новый уровень. Она засмеялась от своих чисто телесных желаний. Мальчики тоже рассмеялись, но кто бы сказал, почему. Она больше их не занимала. И в этом не было ничего плохого. Они стали ушельцами (пусть с ними не случится ничего плохого), а значит, поймут, как прожить жизнь так, чтобы каждый день казался первым днем лучшей нации, а этой ночью она вытрахает себе все мозги. Мир был прекрасен.

* * *

Секс оказался тем, на что она надеялась, и даже несколько большим. Был момент, когда они лежали рядом друг с другом, переплетя ноги, быстро работали руками, смотрели друг другу в глаза, и она почувствовала замедление времени, которое бы очень испугало ее при других обстоятельствах. Один момент казался целой вечностью, а когда все закончилось оргазмом, ее ноги начали дергаться, как у лягушки под током, и было очень жаль терять это чувство.

Потом они говорили, как настоящие любовники. Как настоящие любовники, они сначала шептали друг другу о том, какие они красивые, как мастерски умеют любить. Они целовали друг друга, вдыхали ароматы тел, были ушельцами от всего, что внезапно навалилось на их дефолтную ушельскую жизнь.

– Это хорошая мысль, но, по большому счету, детская, – сказала Гретил. – Основная идея в отсутствии объективных заслуг. Ты можешь верить в это, если делаешь что-то качественное. Но в математике очень просто увидеть, кто в действительности имеет заслуги. Нет смысла притворяться, что в каждом болване спит Эйнштейн.

– Эйнштейн не сдал математику, – быстро сказала Ласка. Эйнштейн часто упоминался в подобных разговорах.

– Там была не математика, а арифметика. Люди, которые могут хорошо складывать в уме, не занимаются математикой. Они просто вычисляют. Но никто не может сравниться в вычислениях даже с самым медленным компьютером. В этом весь трюк. Арифметика – это не математика. Знать, какие арифметические действия надо использовать, – вот математика.

Ласка вздохнула. Ученые относились к жителям «Б и Б» со снисходительностью развлекающихся профессионалов, если речь заходила о науке, однако она предполагала, что Гретил на ее стороне.

– Никто не может заниматься наукой сам по себе, ведь так? Посмотри на то, что сделали Бес и ГК. Это была командная работа, каждый вносил свой вклад. И даже в этом случае мы не знаем, сможем ли вернуть ГК.

Гретил повернулась на бок к ней лицом и погладила своей маленькой сильной ладонью тело Ласки, проведя от подбородка до лобка, а потом положила руку Ласке на бедро. Никто из ее любовников так ее не ласкал. У нее даже мурашки пошли по коже. Гретил могла контролировать ее, как хотела. Это даже испугало ее, но в хорошем сексуальном смысле. Когда Гретил ласкала ее, на ее лице читалось выражение предельной концентрации, и Ласка чувствовала себя полностью в ее распоряжении.

Теперь Ласка убрала ее руку со своей ноги. Обсуждение было серьезным, поэтому ей хотелось действовать и разговаривать обдуманно. Лимпопо так четко все объяснила. И Ласке теперь совсем не хотелось ударить лицом в грязь.

– Мы все были нужны для реализации проекта выгрузки сознания. В мире есть и другие незаменимые специалисты. Но не каждый специалист является незаменимым. Посмотри, что ты сделала с Бес, всячески поддерживая ее, отвлекая от дурных мыслей. Ты была просто превосходна, но есть и другие, которые на твоем месте оказались бы так же хороши. Не будь тебя, нашелся бы кто-то другой, кто выполнил бы эту работу.

Теперь возьми Бес. Она была незаменимой. Мы не смогли бы вернуть ее без ее помощи! Мы работаем в разных сферах, но внимательно отслеживали ее поле деятельности. Вряд ли в мире есть кто-то, кто сможет делать то, что делает она. Она в прямом смысле единственная в своем роде. Я вот не единственная. Я хороший специалист, но, в конце концов, я инженер-математик с претензией на занятие чистой математикой. Есть чистые математики, потратившие десятки лет на размышления над алгебраическими действиями, способными доказать топологическую эквивалентность чашки кофе и пончика. Волшебники из других измерений. Твои люди все сражаются за какую-то своекорыстную чушь, а это корень всего зла. Нет на свете более своекорыстной ерунды, чем отношение к себе как к особенной снежинке, которую невозможно заменить, к которой все должны относиться как к безукоризненной и чистокровной личности, когда есть десять таких же, как ты, кто выполнит твою работу ничуть не хуже тебя. Особенно если ты помогаешь единственному человеку, которого действительно невозможно заменить.

– Я все это слышала уже сто раз. Мой папа теми же самыми словами пытался объяснить мне, почему нужно платить своим рабочим только самый минимум, а себе брать столько, сколько сможешь. Я сказала ему, что у него есть «незаменимый» навык управления бизнесом, но он не в состоянии справиться с этим в одиночку. А причина, по которой другие люди приходят к нему, чтобы помочь, также не связана с этим магическим навыком «незаменимости». Все потому, что им нужны деньги, и эти деньги у него есть.

Гретил задумчиво двигала челюстью вправо-влево.

– Ты предполагаешь, что раз зотты говорят о меритократии и раз у них дерьмо вместо мозгов, то и меритократия – тоже дерьмо. Это как астрология и астрономия: астрология говорит об орбитальной механике, но и астрономия говорит о том же самом. Однако астрономы говорят об орбитальной механике, потому что они систематически наблюдают за небом, строят опровергаемые гипотезы на основе своих наблюдений и отталкиваются от них. Астрологи говорят об орбитальной механике, потому что это звучит по-научному и позволяет им пудрить мозги лохам.

– Тогда мой папа астролог?

– Ну вот, ты только что оскорбила астрологов.

Они засмеялись. Ласка расслабилась. Поливание грязью ее отца здорово их объединяло. Гретил использовала его как реальное воплощение всего зла, которое только есть в этой системе. А Ласка с удовольствием ей подыгрывала, хоть у нее и были на то свои причины.

– Твой папа напоминает обрюзгшего графа, который нанял придворных астрологов, чтобы те приносили в жертву цыплят и уверяли его в том, что он пуп земли.

– Ты говоришь про экономистов, – сказала Ласка.

– Ну, конечно, я говорю про экономистов! Думаю, что нужно быть математиком, чтобы понять, какими эти экономисты являются идиотами, насколько астрологичны все их формулы. Не хочу обидеть твою эгалитарную сущность, но тебе не хватает образования, чтобы понять, насколько глупы их аккуратные формулы и уравнения.

Ласка застыла. Она знала, что Гретил шутит, однако ей вовсе не нравилось, когда кто-то говорил о том, что она «не в состоянии» вести диалог, пусть даже и в шутку. Она подавила в себе это чувство, попыталась найти то, что загорелось в ней, когда о тех же самых вещах говорила Лимпопо.

Если Гретил это и заметила, то не подала вида.

– Твой папа нанимает экономистов для интеллектуального прикрытия, чтобы доказать, что его династическое благосостояние и политическое влияние есть результаты комплексного механизма самокоррекции с мистической силой выбирать достойных из многолюдной человеческой толпы и наделять их полномочиями вести за собой все стадо. У них есть целый словарик научных терминов, который служит для восхваления таких людей, как твой отец. В этом словаре имеются такие слова, как создатель рабочих мест. Как будто нам нужны рабочие места! Я имею в виду, что я точно знаю, что никогда больше в жизни не захочу ходить на работу. Я занимаюсь математикой, потому что не могу остановиться. Потому что я нашла людей, которым нужны мои математические способности, чтобы создать что-то потрясающее.

Если хочешь заплатить мне за занятие математикой, то это потому, что ты а) понял, как довести меня до голодной смерти, если я не буду работать, и б) ты хочешь, чтобы я занималась какой-то скучной, идиотской математикой, не вызывающей во мне внутренней заинтересованности. «Создатель рабочих мест» – это человек, который определяет, как напугать тебя страхом перед голодной смертью, если ты не будешь делать то, что он скажет. Я наблюдала за вашими детскими коммунистическими праздниками, когда жила в дефолтном мире и думала, что вся эта фигня что-нибудь да значит. Я так злилась на вас, что просто с ума сходила. А поняла почему, только когда стала ушельцем. Каждый раз, когда вы вторгались на пустой завод и включали станки, вы доказывали мне, что я – рабочая лошадка, с раздираемыми в кровь губами, когда я тащу телегу для человека, у которого в одной руке кнут, а в другой – мешок овса.

Я это и имею в виду, когда говорю о разнице между типами меритократии: той, которая существует в нашем Университете, и той, которая есть в мире, где обитают зотты. Когда мы говорим, что Аманда лучше знает математику, чем Гретил, это означает, что Аманда может делать те вещи, на которые Гретил неспособна. Они обе прекрасные люди, но если у тебя возникла серьезная математическая проблема, то лучше идти к Аманде, а не к Гретил.

Голос Лимпопо эхом раздавался в голове у Ласки:

– Но Аманда не сможет сделать все сама. Если она не работает над проблемой, которую одна женщина может решить в одиночку, ей придется взаимодействовать с другими. Если она не способна взаимодействовать с другими, то может понадобиться проделать в сотни раз больше работы, чтобы решить проблему, чем если бы за дело взялась Гретил, которая может эффективно делиться своими наработками и использовать вклад других людей. И это не анекдот, как ты пытаешься меня уверить, ведь множество анекдотов еще не составляют факт. Лимпопо разослала один мета-анализ из «Журнала организационных исследований ушельцев», где сравнивалась производительность программистов. Там была разбивка по работе, которую программисты выполняли индивидуально и в группах. Результаты показали, что несмотря на наличие программистов, которые могли мастырить код в сотни раз лучше срединного значения (один процент от срединного значения ошибок, в сотни раз более эффективное использование памяти), эта сумасшедшая виртуозность была ничем по сравнению с достижениями групповой работы.

Гретил села, на мгновение сбив касанием своего тела Ласку с ее мыслей.

– Поподробнее, пожалуйста.

– Я просто прочитала краткое изложение, просмотрела статистику и методологию объединения воедино различных наборов данных. В остальных «многобукаф» описывались эти волшебники-хакеры, которые писали гораздо более качественный код, чем все остальные, но с ними было настолько невозможно работать, что это ухудшало работу всех остальных, замедляло общий ход проекта и привносило в него множество ошибок. Тот объем времени, который приходилось тратить на исправление кода, замедлял их настолько, что сводил практически на нет все преимущества виртуозности отдельных личностей.

Попытки сформировать команду «Манхеттенского проекта» исключительно из гениев без всяких идиотов привели точно к таким же результатам.

В примечаниях было указано одно исследование, которое я действительно прочитала: этнографический обзор проектов, которые закончились провально несмотря на наличие сверхгениальных программистов. Авторы пришли к выводу, что есть две основные причины провалов. Первое: некоторые волшебники были колоссальными козлами. Они так и писали «козлы», потому что именно этот термин использовали три разные команды. Трудно работать с козлами, даже если это гениальные козлы. «Не работай с козлами» – гениальный совет, но также тот случай, когда ты задаешь себе вопрос И чё?, ведь если ты трудишься уже во второй или третьей команде, но так и не понял, что с козлами не надо работать, то, скорее всего, ты сам козел.

Другой категории принадлежали волшебники, которые понятия не имели, как работать с остальными людьми. Они не были моральными уродами, просто не обладали соответствующими инстинктами. Авторы нашли такие группы, где волшебник вместе со всеми остальными не провалили проекты, но это происходило только потому, что в коллективе попадались люди, которые могли работать с другими, без проблем сглаживая все разногласия и соединяя все воедино. Эти люди были волшебниками командной работы, и их вклад в успех команды был гораздо большим, чем вклад волшебника-программиста.

Гретил покачала головой.

– Мы все еще говорим о волшебниках. Если факты показывают, что главный тип волшебников – это волшебник, умело мотивирующий людей, то именно таких волшебников надо набирать. Это не опровергает существования волшебников и вовсе не означает, что они не являются важным фактором.

– Ты меня путаешь, Грет. Моя мысль проста (мысль Лимпопо – подумала при этом она): даже набрав целую толпу волшебников, ты ничего не добьешься без помощи других людей. Все мы волшебники в том или ином деле. Ну ладно, не все. Но в любой группе найдутся люди, которые делают что-то лучше других. Некоторые из них окажутся полезными своей группе, а некоторые нет. Но какая же тоска наступит, если этой жизнью станут распоряжаться одни волшебники! Тогда волшебники еще подумают, что их товарищи и те, с кем они хотели бы совокупляться, тоже волшебники, а затем будут использовать свою предполагаемую уникальность, чтобы при каждом удобном случае пинать всех неволшебников.

Тот факт, что люди часто являются уродами, еще не значит, что они не делают что-то лучше других. Не означает, что эти люди не важны для выполнения определенных задач по сравнению со всеми нами. Не означает, что они более важны в том или ином контексте. Очень глупо и неадекватно настаивать на том, что мы все равны.

Ласка отчаянно сдерживала свои эмоции, чтобы не начать орать.

– Гретил, – она пыталась говорить спокойно, взвешенно: – Никто не говорит, что мы все равны. Но если ты не считаешь, что мы все в равной степени достойны, то что вообще ты здесь делаешь?

– Ой, успокойся. Конечно, каждый из нас заслуживает уважения и всякой такой фигни, но при нормальном распределении есть вещи на одном конце кривой и вещи на другом конце кривой. Если ты заведуешь математическим факультетом и считаешь, что все равны в плане математических способностей…

– Я вообще не это имела в виду!

У Ласки покраснели щеки. На глаза навернулись слезы. Сколько раз она спорила до хрипоты со своим тупым отцом, который сыпал подобными фразами: «Ой, успокойся!» Сколько раз он сводил все ее аргументы на нет, вспоминая о «природных» способностях своих друзей-зотт, как будто они были суперменами. Сейчас она была готова сказать что-то такое, о чем бы потом долго и очень сильно жалела. Она вскочила на ноги и так стиснула зубы, что услышала скрип. Она оделась, практически не видя ничего перед собой, как будто весь мир схлопнулся в черное пятно с красными краями. Гретил говорила какие-то слова. Она почувствовала, что Гретил также поднимается на ноги, поэтому как молния вылетела из юрты в одних трусах, держа в руке рубашку и штаны. Не надевая носки, она втиснула свои ноги в туристические ботинки. Дождь уже закончился, и легкий ветерок сдул с неба все облака, так что на небе были видны россыпи звезд и срезанный ноготь луны. Виньеткой на этом небесном полотне виднелись черные облака над лесом, словно на дешевых театральных декорациях. После дождя резко пахло тухлой водой и сосновым лесом. Она шлепала ногами по черным лужам, ощущая воду, которая непонятным образом холодила пальцы ее ног.

Ей казалось, что она слышит за спиной Гретил, шлепающую по тем же самым лужам. С одной стороны, она хотела, чтобы Гретил догнала ее, чтобы извинилась за все те гадости, что наговорила. С другой стороны, она понимала, что ее чувства к Гретил перемешаны с ее отношением к своему отцу. Если Гретил извинится, это не компенсирует отсутствие извинений ее отца, которые она никогда уже не услышит.

Она дошла до края лагеря, желая уйти как можно дальше от людей и найти место, где можно в безопасности постоять на одной ноге, чтобы наконец одеться. Она зашнуровала ботинки и встала, стянув рубашку с ветки дерева и надев на себя, пытаясь преодолеть накладывающиеся друг на друга уровни капиллярного материала, термоизолирующего материала и разноцветных лоскутков, сшитых длинными полосами. Этот крой она придумала сама, за что получила множество похвал от других ушельцев, начавших создавать свои копии. Одевшись и обувшись, она успокоилась. Она провела руками по рубашке, которая смотрелась теперь чертовски хорошо и стала общепризнанным техническим и эстетическим триумфом, чем она так гордилась.

Она потерла щеки ладонями, затем уперла руки в бока и взглянула на небо. Когда-то давно она проводила летние ночи в семейном коттедже, глазея на небо, усеянное неисчислимыми холодными звездами, которые напоминали ей о том, сколь незначительно человечество, и успокаивали, так как отсюда следовал вывод, что ее отец тоже ничтожная букашка. Иногда в эти ночи звездосчетов к ней присоединялись кузены, к некоторым из них она испытывала какие-то теплые чувства, и она вдруг с болью подумала о них, с кем никогда больше не увидится, кто извратился в мире зотт, погрузившись в этот мусор самообмана.

Вдруг что-то привлекло ее внимание, показавшись из-за кромки леса. Это была «Лучшая нация». Она увидела и услышала его одновременно, что в большинстве случаев совершенно не сочеталось, так как дирижабли должны были включать винты лишь в экстренных случаях. Они были транспортом, который летел по ветру, сох, когда светило солнце, и вообще относился к природе как к фиче, а не багу[48]. Вой винтов усиливался. Сначала он походил на жужжание насекомого, потом на гул, а в конце раздавался уже раскатистый рев. «Лучшая нация» должна была лететь в Новую Шотландию.

Из леса подул ветер, от которого она покрылась гусиной кожей. Волосы на шее встали дыбом. Она словно окаменела, наблюдая за дирижаблем, проплывавшем по небу и качавшимся из стороны в сторону, словно сражавшимся со всеми ветрами. Дирижабль увеличивался прямо на глазах, и она с запозданием поняла, что он снижался и одновременно заваливался набок. Он вдруг почувствовала, как в ушах отдаются биения ее сердца.

– ПОМОГИТЕ! – закричала она, совершенно не это имея в виду. – ПОМОГИТЕ ЖЕ! – Она ударила по своим интерфейсным поверхностям, включила свои камеры и датчики, совершенно не отдавая себе в этом отчет.

Звук собственного крика вырвал ее из ступора. Она побежала через лагерь в сторону дирижабля. За ним по небу двигались невидимые темные тени, которые можно было различить, только когда они загораживали звезды. За жалобным ревом винтов не слышался пронзительный шум двигателей, работавших на износ уже далеко за пределами своего запаса прочности.

Вокруг начали собираться люди, нацеливая свою оптику в небо. Кто-то кричал. Ругался. Веер тонких фиолетовых лазеров осветил небо настолько ярко, что больно стало смотреть. Они сошлись на черной тени, следовали за ней рывками по всему небу. Ласка проследила, откуда шли лучи, увидела, что трое сотрудников Университета быстро собрали водородные ячейки в конструкцию, напоминавшую зенитное орудие, установленное на широком металлическом листе, который эти трое придавливали к земле своими ногами. Она поспешила к ним и встала на лист, что позволило двоим другим подойти ближе к рабочим элементам.

Дрон на пути лазеров задымился и упал. Лазеры проводили его до верхушек леса. Как только лучи коснулись верхушек, хвоя воспламенилась, но тут же погасла из-за сырости.

Лазеры взяли в прицел другой дрон. Когда третий дрон выпустил небольшие ракеты, которые закружились по небу, оставляя за собой конусообразный пламенный след, лазеры разделились, взяв в прицел оба дрона. В то же мгновение обе ракеты достигли «Лучшей нации». Одна попала в аэростат. Другая в гондолу – скользнула по поверхности, завертевшись как крылатка клена, ушла вниз и взорвалась прямо под гондолой, что сильно задрало вверх хвостовую часть дирижабля. Дирижабль встряхнуло, как будто он очутился в пасти гигантской собаки. Взорвалась ракета, попавшая в аэростат. Раздался взрыв, словно лопнули тысячи воздушных шаров. Это последовательно каскадом лопались газовые баллоны по всей длине дирижабля. Дирижабль падал, но это не было свободным падением, так как некоторые ячейки, как это ни удивительно, замедляли его ход. Однако падение было достаточно быстрым.

Другой дрон загорелся и падал вниз как метеор. Лазеры переключились на оставшийся дрон, но тот резко ушел вверх, когда сбитая «Лучшая нация» упал на лагерь, вспахав борозду среди ветвей деревьев и стен пяти гексаюрт. Наконец, нос дирижабля коснулся дороги, и дымящиеся остатки аэростата накрыли через мгновение искореженное воздушное судно. Слышался непонятный шум, вслед за которым раздался треск, от которого сводило зубы. Вокруг царили испуг и ужас. Ушельцы взбирались на гондолу, руками отгибали растрескавшийся стеклопластик, чтобы добраться до находившихся внутри людей.

Итакдалее пробежал рядом, держа в руках монтировку, но даже не заметил Ласку. Все его внимание было привлечено к «Лучшей нации», со всем экипажем которого он успел передружиться. За ним следовали дети-могавки с собственными инструментами: молотками и монтажными ломами. Она вспомнила, что их друзья тоже поднялись на борт воздушного судна. Она пихнула себя в живот кулаками, то ли в приступе ярости, то ли пытаясь успокоиться, массажируя живот, стараясь отогнать от себя навалившееся горе.

Одна из гексаюрт, которую снес дирижабль в самом начале своего падения на землю, была их с Грети. Дирижабль едва коснулся ее крыши, но легкие композитные материалы согнулись, а затем обрушились, так что от юрты остались только перекошенные стены, напоминавшие древние руины. Двигаясь словно во сне, Ласка подошла к юрте, массируя живот. Люди пробегали мимо нее, затем раздался ряд хлопков – взрывались оставшиеся газовые баллоны. Она почувствовала жар огня на тыльной стороне шеи и ощутила запах паленых волос.

Перед сном они с Гретил воспользовались преимуществом личного пространства в своей гексаюрте и распаковали все свои пожитки, выжали воду из промокших вещей, все аккуратно сложили и заменили элементы питания в устройствах. Все так и лежало в точной декартовой сетке, созданной Гретил, не нарушенной даже свалившимися сверху обломками крыши. Рядом с вещами лежал надувной матрас, состоявший из триллионов микроскопических пузырьков, которые наполнялись, если разложить матрас и пару раз резко его встряхнуть, и так же легко сдувались, стоило только начать сворачивать матрас с одного угла.

На своей стороне кровати лежала Гретил, одетая, чтобы броситься в ночь за Лаской. Она как будто спала. Между ней и Лаской воздух дрожал от водяных паров. Ласка наклонилась к Гретил, так что на ее лицо попал луч фонарика, который компьютер на груди Гретил включил автоматически. Она коснулась рукой плеча Гретил, затем потрясла Гретил за плечо и попыталась перевернуть ее на спину. Тело не желало поддаваться, тяжелое, как глыба.

Кровать под ее головой была в крови.

Ласка попыталась сделать три глубоких вдоха. Один. Она сконцентрировалась. Затем наклонилась ко рту Гретил, услышала, как та дышит, подсунула руку под шею и ощутила пульс, почувствовала на подушечках своих пальцев кровь, но не обратила на нее внимания. Пульс был сильным. Легкими касаниями она обследовала Гретил, начиная со ступней. Проверила руки, снова горло, затем подбородок.

Наконец она обследовала голову Гретил, аккуратно ощупывая кожу и не обращая внимания на хаос и взрывы на улице. На тыльной стороне черепа был легкий и небольшой порез, который, однако, обильно кровоточил. Вмятины не было, не было кашицеобразного углубления, навроде того, что она то ли видела, то ли не видела тогда на голове Бильяма. Она услышала собственное дыхание, попыталась его затаить, подняла веко сначала одного глаза, изучая сжавшийся зрачок, потом другого. Были ли зрачки одинакового размера? Гретил моргнула, отодвинула ее руки от своих век, на которых остались следы крови с кончиков пальцев Ласки.

Гретил моргнула еще несколько раз, слабо пошевелила руками и ногами, попыталась сесть. Ласка пыталась ее удержать.

– Ты ранена, – она шептала ей в ухо, пытаясь успокоить.

– Да без базара. Черт, – Гретил продолжала мигать. Крики раздавались и с места падения, и совсем рядом. Ласка посмотрела в темноту ночи, где, то здесь, то там, виднелись языки пламени. Пока она отвлеклась, Гретил села, сгибая свою затекшую руку. Она коснулась раны на голове, посмотрела на кровь, отпечатавшуюся на ладони, и сердито нахмурилась.

– К черту, – сказала она. Ласка сжала ее кровавую руку своими покрытыми кровью руками.

– Милая, у тебя травма головы. Тебе надо лежать, вдруг у тебя поврежден позвоночник или спина?

Гретил смотрела вперед, не мигая и как будто не слыша Ласку. Затем сказала:

– Теоретически да, но не думаю, что нам сегодня предоставят хоть какой-то выбор. Пойдем разбираться со всем этим. Помоги мне, – она повернулась к Ласке, пристально посмотрела на нее, отвергая возможность любых споров, взяла ее за руку, чтобы та помогла ей встать. Ласка боролась с собой, но все-таки помогла Гретил. У той сразу же закружилась голова. Выпрямившись, она достала свободной рукой до затылка.

– Что, черт возьми, происходит? – спросила она, взглянув на разгоравшийся в лагере огонь.

Они почти подошли к рухнувшему дирижаблю, когда кто-то схватил руку Ласки и резко дернул. Ее развернуло, и она стиснула кулаки, готовая ударить. Сердце неистово билось, и она почти не сомневалась, что ее пытаются схватить наемники, посланные зоттами, чтобы терроризировать ушельцев. Это был Итакдалее с измазанным сажей лицом и бешеными от паники глазами.

– Скорее! – он снова дернул ее, не замечая того, что она пребывает на грани, готовая сломать ему нос.

Даже раненная, Гретил соображала быстрее Ласки. Она рванула Ласку за другую руку, и они бросились за Итакдалее в другую юрту, где лежали на воздушных матрасах искалеченные люди. По стенам горели светодиодные лампы размером с небольшие фасолины. От них по юрте блуждали, накладываясь друг на друга, самые причудливые тени. Здесь был хаос, спонтанный морг, однако она видела, что кое-кто из больных двигается, за некоторыми пытаются ухаживать стоящие на коленях люди. Покахонтас с перевязанной рукой утешала человека, лежащего на полу, положила одну руку ему на лоб, a другой рукой держала планшет, с которого внимательно считывала показания. Ласка предположила, что та сверялась с одним из ушельских докторов, которые помогали с медицинским уходом удаленно через сеть ушельцев. Она подумала, со сколькими подобными ночными стычками им пришлось иметь дело в последнее время. Она подумала, кто анализировал всю сеть ушельцев, собирал статистику по трафику, чтобы найти и каталогизировать этих докторов.

Вскоре она уже сама общалась с доктором, ухаживая за водителем дирижабля, милостью божьей пребывавшим без сознания, который ужасно обгорел и стонал при каждом ее прикосновении. Она следовала инструкциям доктора, иногда прося его прислать текстовые инструкции, так как не всегда понимала его из-за очень сильного бразильского акцента. Она подумала, в каком часовом поясе находится Бразилия и действительно ли у них сейчас тоже середина ночи. На связь вышел другой бразильский доктор, который помог ей выправить сломанную ногу с помощью надувной шины из медицинского пакета, который по иронии судьбы дирижабль сбросил им буквально день назад.

Она оторвала глаза от пациента, который был явно благодарен ей за обезболивающее, что она положила ему под язык. Гретил сидела на одном из немногих пустых контейнеров, обхватив руками лицо. Ласка подошла к ней, обняла за плечи, неуверенно поцеловала в ухо, ощутив на губах сухую кровь и почувствовав стылый пот и масло для ухода за кожей. Жесткие волосы Гретил напоминали пропитанную кровью ветошь.

– Все в порядке?

– Просто устала. Приложила лед к голове, и кто-то в Лагосе проверил, нет ли у меня сотрясения, и поставил диагноз: «окровавленная, но не сломленная». Но, деточка моя, я чувствую, что сейчас попросту рухну без сил.

– Возможно, это оттого, что ты без сил.

– Думаешь?

– Ложись. Мы почти справились. Даже Итакдалее периодически отдыхает.

Он с упорством маниака то пытался спасти других аэронавтов с горящей палубы, то бросался помогать тем, кто уже выбрался на землю. Он вытащил двоих мертвецов из «Лучшей нации», плакал над ними, когда переносил в безопасное место, затем бросился к трем другим, которые умерли на подстилках в лазарете, помог перетащить их в другую юрту, теперь ставшую моргом. Лимпопо помогала ему, как и Сет, пытавшийся успокоить его, чтобы тот не травмировался в полузабытьи.

– Хорошо. А как насчет тебя? – Ее голос был густым и квелым.

– Что насчет меня?

– Тебе тоже надо отдохнуть. Выглядишь как ходячая смерть. У меня есть уважительная причина – я пожилая женщина с травмой черепа. А ты – молодая девушка в самом расцвете сил. А когда ты выглядишь как неудачница, которую не взяли даже в фильм про зомби, то это первый признак того, что нужно отдохнуть. Ты никому не поможешь, если сперва не позаботишься о самой себе, – она сделала паузу. – Я знаю, что сама противоречу своим же советам, но у меня есть оправдание: я идиотка. А у тебя какая уважительная причина?

– Ты права. Пойду схожу в туалет, прогуляюсь и вернусь. Оставишь мне место на подстилке, старушка?

– Я заберу себе твою подушку, если не будешь осторожна.

– Договорились.

Гретил наклонила ее лицо, и они поцеловались, при этом Гретил не открыла рот, что делала только тогда, когда не хотела, чтобы чувствовали ее дыхание. В данных обстоятельствах это казалось по-черному уморительным. Как всегда, Ласка целовала ее до тех пор, пока та не разжала губы, и они обменялись горячим дыханием и слюной, и это мгновение тянулось как конфета из патоки, прежде чем она наконец оторвалась, встала на ноги, придерживаясь одной рукой за настенную панель, которая прогнулась под рукой, а потом выпрямилась, когда Ласка наконец уверенно утвердилась на ногах.

Она посмотрела на Гретил, прежде чем наклониться и выйти наружу. Та лежала неподвижно на боку. Ласка наблюдала за любимой, пока не увидела, как вздымается грудь Гретил, а затем вышла в ночь.

Стояли предрассветные часы, небо на востоке над кромкой леса становилось серо-розовым, на западе оставаясь черным как смоль. Лимпопо и Итакдалее сидели на раскладных стульчиках у дороги. Итакдалее держал ее в объятиях и, похоже, плакал, прислонившись лбом к ее шее. Лимпопо встретилась с ней взглядом, и они одновременно подняли брови, как бы спрашивая друг друга: все в порядке? В ответ они также одновременно устало улыбнулись друг другу. Ласка показала пальцами, что все хорошо, и послала воздушный поцелуй. Лимпопо послала ей ответный поцелуй, и она повернулась к темному лесу, доставая бумажную марлю, которую положила в карман, выходя из палатки, чтобы использовать в качестве туалетной бумаги. Она продиралась через кустарник, рвущий колючками кожу, и постепенно привыкая к темноте и пытаясь найти хорошее бревно со стоящим рядом деревом, о которой можно было бы опереться рукой.

Наконец, она сделала все, что нужно, вслушиваясь в звуки лагеря и легкое потрескивание в кустарнике. Следовало бы взять с собой лопату, но в текущих обстоятельствах никто бы не обвинил ее в неумении выживать в лесной местности. Зато она упаковала марлю, которую собиралась выложить вместе с остальными медицинскими отходами в контейнер для сжигания.

В кустах раздались более громкие звуки, совсем не похоже на насекомых или мелких грызунов. Там двигалось что-то большое и скрытное. Она быстро натянула штаны, застегнула пуговицы, пристально всматриваясь в ночь. Она отбросила марлю, похлопала себя по карманам, в которых за ночь скопилось множество всяких мелких вещей и устройств. Ничего полезного. Одноразовые пакеты.

Всматриваясь в темноту, она шагнула в сторону лагеря, пытаясь найти ветку, которую можно было бы использовать как дубину. Она подняла какую-то гнилую палку, из которой сочилась вода. Ласка пристально вслушивалась в шаги. Никто из обитателей лагеря не стал бы красться по лесу. Она давно уже боялась приближения наемников, одетых в интеллектуальную броню чернее ночи, преломляющую свет таким образом, чтобы сделать их полностью невидимыми.

Еще шаг. Кто-то внезапно дернул палку, и она инстинктивно усилила хватку и, подавшись вслед за палкой, свалилась с ног. С громким выдохом Ласка ударилась о землю, очутившись в мокрой траве и порезавшись об острые камни. В этом мгновение между устойчивым положением на ногах и падением включилась та часть ее мозга, которую она очень редко использовала. Она перекувырнулась после падения, так что основная нагрузка пришлась на ее плечо, воспользовалась обретенным импульсом, чтобы встать на колени, а затем в стартовую стойку бегуна. Она побежала изо всех сил, потому что кто-то ринулся прямо за ней, а впереди был лагерь, и если бы она только могла…

Но она не смогла. Кто-то встал перед ней, невысокий, но жилистый, без труда поймал ее руку, когда она пробегала мимо, и эту стальную хватку невозможно уже было расцепить. Никакой боли, но вырываться уже было совершенно бессмысленно. Она практически врезалась в этого невидимого человека, но тот ловко отошел в сторону, как мультипликационный тореадор, обманывающий быка. Человек протащил ее по кругу, словно пародируя кадриль, затем привлек к себе, поймав уже обе руки. Ласка сконцентрировалась на том, кто оказался перед ней. Женщина, так ей показалось. Невысокая, с коротко стриженными волосами, защитный комбинезон в серо-зеленых отметинах. Та улыбнулась, обнажив мелкие белые зубы, которые виднелись из-за ее чуть раздвинутых губ. Глаза были скрыты матовым щитком, закрепленным за ушами.

Ее напарник оказался прямо за спиной Ласки, двигаясь мягко, практически неслышно, совсем без одышки. Она расслабилась, чувствуя себя как мешок в руках этой маленькой женщины. Это конец? Да, это был конец. С ужасающей силой она сделала ложный выпад, как будто хотела ударить головой по щитку, а затем рванула обе руки так сильно, что ей показалось, будто кожа отрывается от ее запястий, и почувствовала, как что-то рвется в ее плече, а может, ломаются ребра. Уже ничего не имело значения. Она открыла рот, чтобы закричать, и снова побежала…

Но тут же снова оказалась в тисках сильных рук женщины, зажимавшей ей рот. Невысокая женщина улыбалась: эта улыбка означала А ты дерзкая, детка, ну или так хотелось верить Ласке. Затем другой человек, положивший на нее свое большую мужскую руку, пахнувшую машинным маслом или чем-то таким отдаленно знакомым, вколол что-то в ее бицепс, который тут же напрягся, как надуваемая манжета тонометра. Она почувствовала незначительную боль, как только автоматический шприц задвинулся назад в какое-то устройство. На смену панике пришло другое чувство: бредовое ощущение, что в ее позвоночнике течет сироп, стекает на ее ягодицы и хочется спать так сильно, как будто только что выключился будильник. Чувство распространялось по всему телу. Закрывая глаза, Ласка улыбалась.

3

Дом, милый дом, ура-ура

[I]

В дефолтном мире витал отчетливый запах. Он не был техническим. Технические запахи свойственны ушельцам. Это был нечеловеческий запах. Шли какие-то фоновые процессы, ориентированные на запахи тела и зловонное дыхание. Они освежали воздух свободными ионами и вкусным антиреспирантом. Пахло только что извлеченной из упаковки едой.

Когда она проснулась, то первой подсказкой стал именно запах, ей даже не пришлось открывать глаза. Она почувствовала его, еще до конца не проснувшись, ощущая великолепное состояние, когда знаешь, что ты еще не проснулся, так бывает после приема наркотиков. Такое чувство посещало ее лишь один раз в жизни, когда она попробовала что-то очень прикольное, что притащил Бильям. Не Бильям. Лимпопо. Нет, Лимпопо никогда не пробовала новую фарму[49]. Только ту, в которой она была полностью уверена. Лекарство притащил Сет. Загрузил новое вещество и напечатал его в предельных концентрациях для аналитических групп, затем пришел с корзиной свежих яблок и вейпом, чтобы дать всем по дозе, скорректированной по весу каждого участника.

Что ей тогда дал Сет? Что это за запах? А, дефолт. Сет, что ли, загрузил дефолтный наркотик? Какая ужасная идея. Зачем он вообще это сделал?

Расширение восприятия, осознанного сознания. А потом отчаяние. Или она в плену у отца, или у кого-то, кто хочет получить за нее выкуп. Если верно первое, то ей уже никогда не вырваться. Если второе, то ее передадут отцу, и ей уже никогда не вырваться. Безальтернативность исхода дала Ласке (да что там, уже Натали) понять, что дочь Джейкоба Редуотера была гораздо ценнее живой и невредимой, чем мертвой или покалеченной. Если ее отец пришел, наконец, за ней или если вот-вот придет, он больше никогда не отпустит ее от себя.

В течение всей своей жизни среди ушельцев она понимала, что недалек тот день, когда Джейкоб Редуотер щелкнет пальцами и вернет ее назад, прежде чем ее можно будет использовать против него или, что еще хуже, прежде чем она станет для него посмешищем. Она никогда не открывала его сообщения, а также бойкотировала сообщения сестры и кузенов, потому что несмотря на свою исключительную оперативную безопасность, несмотря на общую безопасность, над которой работали лучшие умы ушельцев, она была уверена, что, если в письме была закладка нулевого дня, отец смог бы найти ее, а у него точно хватало денег на покупку самых современных технологий, защиту от которых еще не придумали ушельцы. И он бы, не колеблясь ни минуты, пустил эти технологии в дело. Он даже не понял бы сомнений других людей – стоит ли вообще использовать эти технологии.

Она открыла глаза. Больничная койка. Четырехточечные стяжки… Когда она увидела их, то поняла, что уже заметил ее спящий мозг, когда она ощущала их во сне и была готова увидеть наяву.

Больничная койка, но не в больничной палате. Частный дом. Этот запах. Дом ее отца. Она была дома.

На ее глаза потихоньку наворачивались слезы.

* * *

К ней пришла сестра и села у кровати. Корделия была на два года младше, волосы сестренки теперь были убраны по-другому, не так, как при их последней встрече во время университетских каникул. Прическа теперь казалась более изощренной, с четко выверенной растрепанностью, создававшей ощущение беззаботности. Во всем остальном она не изменилась. Корделия смотрела на свою старшую сестру сверху вниз с непроницаемым выражением лица. Поставила свою большую сумку на пол и села на угловатый деревянный стул, в котором Натали смутно признала один из стульев, которые раньше стояли в девичьей половине дома. Она видела подпалину на ручке с одной стороны и помнила ее происхождение гораздо лучше, чем саму мебель.

Две сестры рассматривали друг друга. Натали пошла в отца. У нее был этот странный широкий нос и двойная ямочка на щеке. Подростком она ненавидела и то, и другое, а после ценила как нечто, выделявшее ее на фоне других. Корделия походила на маму: блеклые воспоминания детства, круглое лицо, как у китайской куклы, большие зеленые глаза и россыпь темных, как у кукол Кьюпи[50], веснушек. Однако в глазах виднелся дьявольский блеск, как у куклы из фильма ужасов, гонявшейся с ножом за испуганными детьми.

Натали сдалась. Она улыбнулась. Не было чести в том, чтобы притворяться, что ты холодна, а сердце твое сделано из льда.

– Рада снова тебя увидеть, Корделия.

Корделия улыбнулась в ответ, и Натали увидела отражение своей собственной улыбки. Все говорили, что они очень похожи, когда улыбаются.

– Хорошо выглядишь, сестренка.

– И ты тоже. В твоей гигантской сумке есть ножницы? – Она театрально подергала руками, показывая, что им не дают двигаться стяжки.

– Конечно, есть, и могу с радостью сообщить тебе, что мне было разрешено ими воспользоваться. – Голос ее сестры всегда становился назойливо-саркастическим, когда она нервничала.

– Это самые лучшие новости, что я слышала этим утром. А теперь мне как загнанной скаковой лошади нужно в туалет.

– Что ж, хорошо, – это были необычные ножницы в специальном шелестевшем чехле, а их черные лезвия имели совсем малый ход. Корделия держала их, как будто они были раскалены докрасна, резала стяжки с пантомимной осторожностью, чтобы не задеть кожу Натали. Однако пластик они перерезали вполне сносно.

Слева от Натали напротив окна с задернутыми шторами находилась приоткрытая дверь, и девушка заковыляла к ней, ощущая с тревожной, галлюцинаторной ясностью каждую половую доску под своими ногами. Ванная комната за дверью была совсем маленькой, с теми же фирменными зеркалом, унитазом и душем, которые были установлены в остальных помещениях. Полотенца были знакомыми, серовато-белые с ажурными краями. Она сходила в туалет, помыла руки, не смотря в зеркало. Потом набралась храбрости и все-таки взглянула.

Она была чистой. Ее волосы были причесаны и обрезаны, по пять сантиметров во все стороны. На такую же длину ее стригла в последний раз Сита, творившая с помощью ножниц совершенно удивительные вещи.

Ее глаза утопали в темных мешках. Кожа была тусклой, а выражение лица – как будто после сильного опьянения. Она скорчила рожу, проверила затылок, увидела синяк, который виднелся из-под больничного халата. Синяк шел вниз по ее плечу, и, как теперь она заметила, ее ребра и плечо пульсировали, а может, эта пульсация всегда была, просто она не обращала внимания.

Травма заставила ее вспомнить невысокую женщину со стальной хваткой и невидимого мужчину, прятавшегося в тени. Она вспомнила тела мертвых и раненых, Итакдалее, плачущего на плече Лимпопо, разбитую голову Гретил, дымящиеся обломки «Лучшей нации» и судьбу ее экипажа.

Она попыталась найти в ванной комнате хоть какое-нибудь оружие. Натали не могла себе представить, как ударит Корделию, но и не могла представить, как не ударит кого-либо, кто встанет на ее пути.

Не нашлось ничего опаснее мягкой бутылки щиплющего глаза шампуня с перечной мятой. Даже крышка унитаза была привинчена. Что ж, ладно.

Она вернулась в спальню. Корделия с улыбкой повернулась к ней, но эта улыбка тут же исчезла, когда та заметила выражение лица Натали, подошедшей к двери спальни. Она не была уверена, в какой коридор вела эта дверь, но где бы она ни оказалась, дальше было просто найти входную дверь, выбежать на улицу и…

Она повернула ручку и вышла в коридор.

Невысокая женщина, стоявшая в коридоре, перенеся вес на подъем стоп, несомненно, была той самой женщиной из леса. Улыбка, маленькие зубы. Натали узнала бы их при любых обстоятельствах, хотя без камуфляжных узоров лицо женщины стало легко забывающейся статистически средней маской ничем не запоминающегося славянского типа. Однако эти зубы!

Натали посмотрела ей в глаза. Та не смотрела на нее с превосходством сильного, обычный незначительный интерес. Натали шагнула в сторону, чтобы обойти женщину, но та снова оказалась на ее пути, двигаясь быстрее, чем любой человек, которого она когда бы то ни было встречала. Возможно, это ощущение было связано с наркотическим похмельем. Она шагнула в другую сторону, но женщина опять стояла на ее пути.

Посмотрев на нее, Натали сказала: «Извините» и снова попыталась пройти мимо. Женщина мигнула.

– Я сказала «извините». – Она положила руку женщине на плечо, чтобы вежливо отодвинуть в сторону. Никакого эффекта.

– Отойди отсюда на хрен! – Натали пожалела о своей грубости в тот же миг, как произносила эти слова, но что она могла в этой ситуации?

Из-за спины раздался голос Корделии:

– Натали, вернись, пожалуйста!

– Отойдите, пожалуйста, в сторону. – Ее глаза поймали совершенно безразличный взгляд невысокой женщины. – Ну пожалуйста!

Ее голос звучал так слабо. Она вспомнила, как обманула эту женщину и вырвалась из ее хватки. Сильная и быстрая, но отнюдь не неуязвимая. Пусть думает, что Натали слаба.

Она почувствовала руку Корделии на своем плече.

– Пойдем, Натали. Она не даст тебе пройти, а если бы ты даже и смогла, то тебе не выбраться из дома.

Натали все еще смотрела в глаза женщины, безразлично-отрешенные.

– Что, если я возьму тебя в заложники?

– Я отключу вас обоих, – женщина впервые заговорила. Голос ее был мягким, девичьим, вполне мог бы соответствовать личику Корделии (та провела всю свою молодость, настойчиво вырабатывая хриплый голос, и достигла в этом определенных успехов). У женщины был легкий акцент, который, как показалось Натали, мог быть квебекским или, как это ни странно, техасским.

– Натали, пожалуйста, – сказала Корделия.

– Они убили стольких людей, – сказала Натали, – прямо на моих глазах. Я помогала раненым. Я переносила мертвых, – на щеках появились слезы, но голос оставался твердым. – Забей себе это «пожалуйста» куда подальше, – опять эти ненужные грубости. К черту. – Пошла отсюда, убийца, или готовься отключить меня, что бы этот твой идиотский эвфемизм ни значил.

Женщина молчала. Корделия сильнее сжала руку на ее плече, теперь уже было невозможно просто отделаться от нее резким движением. Женщина носила вещи, которые были почти ушельскими: без швов, напечатанные цельным куском, растровое плетение спереди: скромная темная полоса на еще более темном фоне. Эти полосы как-то влияли на ее восприятие осанки и движений женщины, делали практически непредсказуемым, куда она двинется в следующую секунду и как скоро там окажется. От них рябило в глазах.

Без страха, не дожидаясь, когда мысль проникнет в передний отдел ее мозга, она резко шагнула вперед, отталкивая женщину всем своим телом, и уже была готова сделать следующий шаг.

Но в следующее мгновение лежала на спине, еще ощущая колыхания воздуха от падения. Женщина сделала шаг назад. Выражение на ее лице совершенно не изменилось. Маленькие зубы.

– Натали, – сказала Корделия. – Это абсолютно ни к чему не приведет. Ты не сможешь ничего решить силой. Ты ослаблена, и никто тебе не поможет.

Ушельцы уходят. Но что делать, если тебе не дают уйти? Натали подумала, что, может, стоит устроить еще одни гляделки с этой женщиной, плюнуть ей при этом в лицо. Потом еще и еще раз. Интуиция подсказывала ей, что женщина пойдет на это. Красочный образ наемницы с плевком на лице позабавил ее так, как позабавил бы Джейкоба Редуотера.

Она встала на ноги, повернулась к женщине спиной, словно та была мебелью, и отказалась от помощи Корделии. Она ушла в комнату. В тюремную камеру.

Очень болело плечо.

* * *

Кормили ее через подъемник любимой в детстве едой, которая казалась теперь хуже прокисшего или заплесневелого хлеба. Подъемники работали по всему дому и были своеобразным способом удовлетворить свои желания без назойливой вежливости людской прислуги. Она с Корделией называли эту систему «Редуотер-Прайм» в честь услуги, предоставлявшейся Амазоном[51], так как знали, что где-то в пищевой цепочке были люди, которые не зарабатывали и малой толики того, сколько стоили перевозимые этими подъемниками продукты.

Корделия приходила к ней и в следующие два дня. Дом, а значит отец, оставался немым слушателем. Натали поняла это, так как стоило ей попросить о какой-нибудь вещи, и она тут же доставлялась подъемниками. Однако прямого доступа к интерфейсам у нее не было.

Отец к ней не приходил.

Пища и то, что она желала, доставлялось через нерегулярные интервалы. Она понимала, что это прерывистое подкрепление[52]. Если давать крысе кусочек корма после каждого нажатия рычажка, крыса начнет жать рычажок, когда будет голодна. Если давать крысе кусочек корма после какого-то случайного нажатия рычажка, крыса будет до умопомрачения жать на рычажок, пытаясь найти последовательность в этих случайностях. Так можно было формировать суеверных крыс, это был один из любимых эпитетов Лимпопо применительно к тем людям, которые показывали свою особенную глупость, как эти крысы. Суеверные крысы улавливали определенное сочетание действий перед нажатием рычажка, которое пару раз привело к появлению кусочка пищи, поэтому решали, что теперь так следует поступать каждый раз. И хотя это не меняло частоту выдачи пищи, запрос каждого кусочка сопровождался этим суеверным танцем, что лишь укрепляло ритуал.

Похоже, что женщина за дверью никогда не спала. Возможно, это была не одна женщина, а два близнеца, или вообще робот. Она всегда была рядом: нейтральная, блокирующая коридор, сверкающая маленькими зубами. У Натали появились четкие фантазии о том, как жестоко она пытала бы эту женщину, если бы у нее вдруг оказался пистолет или электрошокер или обрети она способность двигать вещи силой своей мысли.

А что можно было двигать силой мысли… В комнате стоял стул, кровать, остатки обеда – то, что она не смогла положить в подъемник. Грязное белье, четыре стены, две двери, одно окно. В ванной комнате: рулон туалетной бумаги, зубная щетка с самовыдавливающейся пастой, пробиотический очиститель воздуха с землистым запахом, который напомнил ей почему-то о матери, хотя она не знала, пользовалась ли мама такой штукой. А также летально пахнущее мыло с перечной мятой, пользуясь которым она думала об отце. Мыло было упаковано в мягкие флаконы, на ощупь напоминавшие секс-игрушку.

Дверь не была заперта. Но женщина не давала выйти, однако, как ей напоминала Корделия при каждом своем визите, которые с каждым днем становились все более и более редкими, даже если бы она спустилась вниз по лестнице, то не смогла бы выйти за входную дверь в большой мир.

– Ты много времени провела в этом чудном мире зотт? – спросила она женщину. – Она выходила в коридор, чтобы посидеть там немного, поизучать своего врага. Перед этим она разговаривала с собой в комнате-клетке, специально выступая перед невидимыми наблюдателями или алгоритмами. Это ее несколько смущало, поэтому она начала проговаривать свои монологи перед женщиной, которая вполне могла сойти за статую.

– Думаю, что много. Таких, как ты, всегда безупречных в своей работе, постоянно нанимают все эти элитные бароны и плутократы.

Большинство моих друзей были зоттами. И так продолжалось, пока я не сорвалась с поводка и не привела домой простых граждан, которые тут же поняли, насколько здесь все извращено. Мои друзья все никак не могли понять эту жизнь своим умом, некоторые так до конца и не адаптировались, просто рассказывали, насколько это все, по их мнению, странно. Больше всего я недоумевала, когда они начинали говорить про наблюдение, как будто за ними наблюдают всеми способами, которые только можно себе представить: в их квартирах, в метро, в школах. Наивные! Как будто на тротуарах у них не измеряли походку, не вынюхивали выдохи углекислого газа на наличие запретных продуктов метаболизма.

Но теперь я все понимаю. Зотты сами следят за собой. Они не являются объектами для каких-то сторонних наблюдателей. Можно построить дом вроде этого без датчиков, в ретро-стиле, со шнурками, натянутыми вдоль стен, чтобы можно было позвонить колокольчиком в комнате для прислуги. Можно защитить все стены медной сеткой и сделать свой дом крепостью, непробиваемой для радиочастот.

Глаза и уши – неустанно всезаписывающие ангелы, которые вечно все помнят. Они и есть наша стихия. Я никогда об этом не думала, как рыба на самом деле не думает о воде. Но теперь я все понимаю.

Вот определение зотта: человек, который живет не так, как все прочие. Ты помнишь, что сказал Гэтсби? «Богатые люди не похожи на нас с вами»[53]. Никто больше не считает Гэтсби критикой. Сейчас эта книга вообще вызывает ностальгию. Или Оруэлл. Внутренняя партия с ее телеэкранами и выключателями. Почему зотты устанавливают телеэкраны в своих ванных?

Она подумала о том, насколько ироничной казалась запись и анализ датчиками ее рассуждений об этих самых датчиках. Она подумала о Бес, компьютере, который был человеком. Она фантазировала, что сеть в доме вдруг обрела самосознание, стала осознавать, что Натали говорила о ней, злилась на нее и хотела ее отключить. Не мудрено, что было выпущено столько сетевых опер о людях, убитых злыми компьютерами. Их сценаристы черпали свое вдохновение из дохлых фразочек типа: «Я не позволю тебе сделать это, Дейв»[54].

Женщина внимательно смотрела на нее, не мигая и не выказывая никаких чувств.

– Ты, наверное, чертовски хорошо играешь в покер. Я один раз наблюдала за Бифитерами[55]. Знаешь, в Лондоне. Лондон, что в Англии, конечно, не у нас в Онтарио. Это какой-то маразм. Притворяются, будто они деревянные солдатики, которые совсем тебя не замечают. Мне кажется, невозможно быть такой бдительной и зоркой, делая вид, что люди вокруг тебя совершенно невидимые. Если долго повторять это про себя, то волей-неволей поверишь. Ты же, с другой стороны, слышишь меня и видишь, но я как будто недостойна твоего внимания, если, конечно, не попытаюсь проскочить мимо. Ты слышишь меня. Черт, наверное, ты согласна с каждым моим словом, но то, что я говорю, – совершеннейшее ничто по сравнению с неподъемной истиной, выраженной в тонне денег, которую ты получишь, если будешь выполнять то, что тебе задано по дефолту; и не получишь ничего, если только послушаешься своей совести.

С другой стороны, может, я выдаю желаемое за действительное. Наверное, ты любишь дефолтный мир, думаешь, что странное дерьмо, которым пичкают тебя зотты, является доказательством их чудесного права рулить этим миром. Может, ты хитрое и ловкое животное, и за твоими холодными глазами нет ничего: никаких мыслей и чувств?

Она остановилась, поняв, что является зоттой, насмехающейся над человеком, который не может отреагировать на ее слова, так как зоттой не является. Ей стало стыдно.

– Извини, – сказала она и ушла в комнату.

[II]

Ее отец пришел на четвертый день. Она уже целых двадцать четыре часа не язвила над своей охранницей и совершенно сходила с ума от скуки. Она фантазировала, как у нее появляется блокнот и ручка и она изливает свои мысли на бумаге, а не перед этими невидимыми наблюдателями.

Отец выглядел уверенно и властно. Это первое, на что она обратила внимание: контраст между ее никуда не годными нервами и его спокойным внешним видом. Натали подумала, что он что-то делал со своим лицом, видимо, какие-то инъекции. Отец выглядел гораздо моложе, чем она помнила. Как будто ему только исполнилось тридцать пять. Он развернул стул, сел и положил руки на спинку стула, наклонил голову и улыбнулся, как будто они минуту назад смеялись вместе над веселой шуткой. Однако в его улыбке читалось что-то еще.

– Добро пожаловать домой, Натти.

Она подумала о том, что было бы здорово заморозить его таким взглядом, как у женщины-охранника, взглядом, который видел, но не признавал присутствия. Натали была так одинока, так маялась от скуки. Ее мозг походил на быстро вращающееся колесо, над которым вот-вот потеряет контроль бегающая там белка. Ей нужно было помедленнее говорить, даже если это будет спор.

– Мне нужно идти… Пожалуйста.

Он улыбнулся еще шире.

– Ну и как ты провела время?

Она заставила себя вдохнуть от диафрагмы. Один раз, второй.

– Думаю, что ты все видел сам. Каждый взрыв.

– Завтра приезжает мать. Она с нетерпением ждет встречи.

– Они убивали людей, ты знаешь. Я видела их, видела тела. Я держала эти тела в своих руках. Мои друзья. Они все были моими друзьями, – она пыталась говорить спокойным голосом, и это ей почти удалось, за исключением всхлипывания на этих вторых «телах». Она была уверена, что отец заметил. Он всегда проницательно чувствовал полезную для него немощь других.

– Вижу, что тебе непросто пришлось.

– Да, те террористы-наемники, что ты прислал за мной, сделали мою жизнь адом.

– Дорогая, ты совершенно не ориентируешься в реальной жизни. Ты же не могла в такое поверить. Я не могу приказать наносить авиаудары. Я не знаю никаких наемников. Я просто страшный, богатый человек, которого боятся враги, но только потому, что я засужу их, а не убью.

Натали закрыла глаза и попыталась заставить себя дышать ритмично. Для ее отца (ее отца!) говорить, что он совершенно непричастен к тому, что произошло, когда в коридоре стояла наемница-ниндзя, – это чересчур. В этой фразе отразились все беседы, которые они вели, когда он говорил, что все ее чувства и надежды – не более чем девичьи мечты, а ее наблюдения за окружающим миром – лишь девичьи фантазии.

Ее дыхание сбилось и уже не могло успокоиться. Наверное, отец считал, что длительная изоляция сделает ее уступчивой. Напротив: в ней что-то сломалось и теперь гремело внутри как в поврежденной игрушке. К горлу подступил комок, и начались рвотные позывы, когда она поняла, что совсем не думала о Гретил с момента своего пленения. Это заставило ее встревожиться, не экспериментировали ли они с ее сознанием и является ли она самой собой. И стоит ли сейчас в коридоре наемница, которая может уложить ее на пол так быстро, что она даже не увидит ее движений. Возможно, все это было сном. Возможно, ее убили, выгрузили ее сознание, и она сейчас в симуляторе.

У нее участилось дыхание, и она с удовлетворением заметила, что это не понравилось отцу. Он мог справиться с вспышками гнева типа «папа, я ненавижу тебя», но теперь ей было совершенно не до этого. Она чувствовала себя потерянной и была рада этому чувству. Она уже устала притворяться, что у нее все хорошо.

Натали спокойно встала, разгладила свою длинную футболку, поправила шнурки на своих красных тренировочных штанах, с одной стороны которых по бедру шел рельефный логотип ROOTS[56] (такие вещи она носила в летних лагерях. Было похоже, что вещи и еду в подъемник загружал тот, кто хотел, чтобы она чувствовала себя как наказанный подросток, а не похищенная жертва), а затем вышла из комнаты.

В коридоре никого не было.

Она бросилась бежать, слыша, как следом бежит отец, крича что-то неразборчивое. Успела сделать пять длинных скачков по коридору, когда из-за угла вышла наемница, без труда схватила за руку, одновременно с этим подставив подножку бегущей Натали, так что ее ноги больно ударились о крепкую икру женщины, затем плавно потянула на себя и резко швырнула вниз, так что Натали приземлилась с зубодробительным грохотом. Доски пола были выполнены из бледной древесины с темными прожилками, а нагрев под ними делал древесину как будто живой. Она лежала и смотрела на эти темные прожилки, не пытаясь двигаться. Ждала, когда снова можно будет безболезненно дышать.

Она встала на колени, затем поднялась на ноги. Наемница не вмешивалась и не предлагала помощь, просто стояла рядом с тем же безразличным вниманием, которое давало Натали понять, что за ней наблюдают, но никаких чувств по отношению к ней не испытывают. Чтобы удержаться на ногах, Натали облокотилась на стену, посмотрела на своего отца, стоявшего позади наемницы. Его лицо побелело от гнева, но она поняла, что он пришел в ярость из-за действий наемницы, а не ее побега, ведь та оставила свой пост, может, пошла в туалет, думая, что от Натали не стоит ждать сюрпризов во время сеанса «приди ко мне, моя страждущая», который проводил ее отец. Наемница напортачила прямо на глазах своего большого босса. Натали пыталась прочитать на ее лице выражение «как же я виновата», которое с легкостью читалось на лицах официантов и распорядителей гостиниц, когда папа был ими недоволен. Но та держалась с откровенным безразличием. Натали невольно начала ей восхищаться. Каким бы извращенным не было это чувство, но она ощущала единение с теми, кого ее отец планировал уничтожить.

– Не мог, что ли, нанять ребят покруче?

Она развернулась на пятках, чтобы выйти из дома. Это было глупо, но почему бы не попробовать? Женщина схватила ее за плечо так, что это дало ей довольно хороший рычаг, затем крутанула ее вокруг, практически не прикладывая силы, да и у Натали не было никакой возможности ей противодействовать. Натали пыталась сбросить ее руку, но женщина крепко держала ее плечо, двигаясь плавно, словно флаг на ветру.

– Какой у тебя приказ? Ты сказала, что сможешь «отключить» меня. Это значит избить меня до потери сознания? Секретным приемом прищемить мне нерв? Достать электрошокер, запрятанный в твоем ниндзя-костюме?

Она бросила долгий взгляд на своего отца. Тот хорошо контролировал выражение своего лица и показывал всем своим телом, что уже устал от ее дурацких выходок.

– А давай узнаем!

Натали бросилась к отцу, сделав три шага, а тот смог уклониться в самый последний момент. Она остановилась, набираясь сил, посмотрела на женщину, затем снова бросилась на отца. Один шаг, второй – бах, снова оказалась на полу лицом в потолок и отчетливо увидела специальные углубления для светодиодов, которые можно было разглядеть только с такого ракурса. Болела спина. На запястье ощущалось ложное присутствие чужой руки, на лодыжке – жесткость подставленной ноги. Она понимала, что женщина едва двинулась, чтобы снова бросить ее об пол. Это был дух Сунь Цзы в боевых искусствах: используй силу врага против него. Она захихикала, подумав, что нужно сделать пару заметок, а потом выяснить, как разрушить дефолтный мир, используя против него собственную силу.

Натали встала на ноги. Женщина отошла на полшага назад и перенесла центр тяжести вперед, а отец стоял в дальнем конце коридора, натянув на лицо маску сурового разочарования. Но было видно, что он терял над собой контроль. Появилась тень беспокойства, которую не могло скрыть это каменное лицо. Она прислонилась к стене и сделала несколько глубоких вдохов.

– Говорят, что второй раунд всегда самый лучший из трех.

Лицо отца дрогнуло, и она вдруг увидела страх.

Натали бросилась на него. Он не увернулся, хоть она и заметила, что пытался. Затем она развернулась и, прежде чем та смогла понять, что происходит, бросилась на наемницу, пригибаясь к земле, как будто играла в платформенную игру[57] и пыталась раз за разом подобраться к мини-боссу текущего уровня, надеясь, что жизни не закончатся, прежде чем она поймет, как его победить. Возможно, если она будет пригибаться, у женщины не получится с такой же легкостью бросить ее на пол.

Получилось.

На этот раз она больно ударилась локтем, и ее тело как будто пронзила молния, так что ей оставалось только цедить от боли воздух сквозь зубы. В любом случае, что вообще такое боль? Бес чувствовала боль или не чувствовала, но для нее боль была инфографикой, ползунком, который можно было двигать вверх или вниз. Рука Натали болела, что-то было повреждено, но чувство боли не было подлинным. У тебя могла быть травма, но ты не чувствовала ничего, или же могло все безумно болеть безо всякой травмы. Повреждение было в локте, боль шевелилась в мозгу.

Но все болело.

Натали медленно поднялась на ноги, потерла свой локоть. На сей раз она была более внимательной. Ей показалось, что женщина легко коснулась ее плеч, когда она пробегала мимо, затем сделала что-то, заставившее ее потерять равновесие, наклониться вперед и рухнуть лицом в пол.

Она пыталась отдышаться. Джейкоб нахмурился. Она видела, как он методично преобразовал свой страх в гнев. Но черт с ним. Она была вконец разозлена.

– В третий раз должно сработать.

В этот раз он схватил ее, но она была ушельцем, носила тяжелые вещи просто из-за удовольствия делать что-то своими руками, проходя за раз по многу миль, она долго занималась йогой на лужайке «Б и Б», что сделало ее сильной и гибкой. Он же был обычным завсегдатаем тренажерных залов, перед ним лебезили обученные тренеры и фармацевты, позволившие ему накачать косые мышцы живота, как у рекламирующей трусы модели, сделать трицепсы рельефными, запястья крепкими. Он мог целый час проводить на беговой дорожке, но это было больше для показушности, так как этими мышцами он никогда не пользовался.

Она с легкостью стряхнула его руку и с радостью поняла, что теперь может так же просто свалить его на пол, как наемница поступает с ней, а затем проворно перепрыгнуть его. Прошло много лет с тех пор, как ее отец применял к ней меры физического воздействия, но она вспомнила его стальную хватку, как он мог вывести ее прочь из комнаты, когда она плохо себя вела, совершенно игнорируя ее всхлипывания. Путь только попробует так поступить с ней сейчас.

Она попыталась побежать с низкого старта, помогая себе руками для набора скорости, хотя знала, что должна нестись пулей, чтобы женщина не успела среагировать. Натали чуть не споткнулась, когда пробегала мимо женщины, в ней проснулась трусиха, которая боялась получить травму, но она тут же волевым усилием подавила это чувство и еще больше набрала скорость.

Когда она летела вниз, то очень больно ударилась головой о стену, так что перед глазами поплыли круги. Вставать теперь было гораздо труднее. Кружилась голова, которая сильно пострадала. Женщина специально причинила ей боль, чтобы наказать за непокорство? Надо ли было бежать в полный рост?

Отец ушел в спальню, чтобы, как она поняла, позвонить кому-то и запросить помощь, поэтому в этот раз она просто пошла, уставившись на женщину. Они были вдвоем, не считая невидимых наблюдателей.

Потом она побежала. Что-то не то было с равновесием, и она просто не могла перевести дух. На сей раз женщина поймала ее и с силой развернула, четко погасив набранный ею импульс. Они с Натали смотрели друг другу прямо в лицо. Прямо перед ней было ничем не примечательное лицо женщины с маленькими зубами; из ее рта пахло зубной пастой. В одной ноздре виднелась козюля. Ее брови не были выщипаны, чего раньше Натали не замечала, и это напомнило ей о Гретил. Хотелось плакать.

Она пыталась пройти мимо, пыталась идти прямо на женщину, но та аккуратно отталкивала ее назад. Новая попытка. Очень кружилась голова. Удар действительно был очень болезненным.

Эта женщина не была врагом, просто выполняла свою работу. Натали было все равно. Она попыталась внезапно ударить наотмашь, но женщина с легкостью уклонилась. На мгновение Натали показалось, то та улыбнулась. Странно было находиться здесь, в тишине, если не считать дыхания и бормотания отца в спальне. Бессловесная интимность. Она ударила еще раз. Потом еще. Если бы у нее был пистолет, она бы застрелила сначала женщину, потом отца, потом себя. Что делать ушельцу, когда он не может уйти?

Она сдалась и опустила руки. Женщина затолкала ее в комнату. Отец сидел на стуле и смотрел на нее с чувством отвращения, как будто она была совсем жалкой. Наверное, действительно, была. Что может быть более жалким, чем ушелец, который больше не может ходить?

Она сглотнула ком в горле, пытаясь найти в себе силы, чтобы упасть на него и попытаться вонзить свои большие пальцы в его глазницы, расцарапать ногтями его глотку, пнуть в пах коленом. Мысли о таком насилии были настолько соблазнительными, что она сначала не двинулась с места, удивившись своей кровожадности.

Но затем она приласкала это чувство, а на ее лице заиграл оскал хищника. Она услышала, как тяжело дышит. Да, она была готова. И отец все понял, он прочел это в ее глазах. Он был напуган до смерти. Хищник сделал стойку. Ох, как она будет наслаждаться.

Один шаг. Второй.

Рука на ее запястье. Сильная. Мужская рука, сдавившая ее так сильно, что она попыталась поймать ртом воздух, затем иголка под локоть. Она повернулась и увидела мужчину, невысокого, ниже ее, с каменным лицом и бычьей шеей. Потом она уже ничего не видела.

[III]

Она была уверена, что все еще находится дома. Запах невозможно было подделать. Но теперь пахло больничной палатой. На двери не было ручки и вставной панели, там был установлен невидимый датчик, который определял, кто может пройти. Больничная койка была больше обычной и изготовлена более грубо и, как почувствовала Натали, пошевелив ляжками, полностью подключена к ней. На запястье была капельница, а чувство головокружения, как она поняла, было вызвано какими-то медпрепаратами. Она подумала, что же там такое в пакете для внутривенного вливания? Сейчас было бы здорово засадить немного меты.

Стяжки были в четырех местах, плюс дополнительный браслет в области предплечья, чтобы ничего не случилось с капельницей.

Она предположила, что была попытка самоубийства. Эта мысль не была совсем уж шальной. Ее горе походило на луну, вращающуюся на далеком расстоянии вокруг ее психики. Достаточно заметное, оно в конце концов вызывало лишь незначительные волны.

– А теперь что? – голос был хриплым, а рот вязким. Если в пакете содержался соляной раствор, он совсем не устранял обезвоживание. Похоже было, что кто-то засунул ей в рот столовую ложку поглощающих влагу гелевых шариков, которые обычно используют при перевозке грузов, чтобы высушить ей глотку до состояния растрескавшейся от солнца старой дороги.

Она страстно пожелала, чтобы открылась дверь, вспоминая те дни, которые она провела в одиночестве в другой комнате. Она думала, не оставили ли ее здесь одну навсегда, о входящих и исходящих трубках, о мозге, неразрывно связанном с неудобным мясом, который легко принуждался к чему угодно из-за своих идиотских слабостей.

Эта комната была подготовлена заранее, в качестве плана Б, и все это время ждала своего часа? Или ее держали в бессознательном состоянии, переоборудуя комнату, чтобы сделать ее более безопасной?

В дверь зашел медбрат, одетый в белый больничный халат, толкая перед собой тележку. Он встал около кровати.

– Привет, – обратилась она к нему.

Тот посмотрел на нее оценивающе, затем выдвинул поддоны тележки, нацелил термометр на ее ухо, надел рукав тонометра на ее руку. Он откинул одеяло и беспристрастно залез под ее ночную рубашку, чтобы достать до небольшой коробочки на ее боку, о которой она даже не подозревала.

– Почему для этого не используется дистанционная телеметрия? Если вы будете притворяться, что меня не существует, почему не передавать все данные в другую комнату? Избавьте себя от этих социальных неловкостей.

Он старательно ее игнорировал. Проверил ее катетер настолько механически, что она почувствовала гнев вместо унижения, что было по-своему милосердно. Какой козел.

– Я знаю, что нас записывают камеры, но хотя бы подмигните мне. Разве медбратья и медсестры не должны давать обещание? Клятву? Вы вообще медбрат? Может, вы «медицинский специалист»? Вас выгнали из школы медицинских работников, и вы прошли облегченный курс, не упоминавший о том, кто такая Флоренс Найтингейл[58] и какой вклад она внесла в ваше ремесло?

Насмешки над ним не приносили удовлетворения, а ее рот оставался по-прежнему сухим.

– Как насчет попить? Воды? Сока?

У него был шланг с наконечником в виде губки. Он стащил простынь и одеяло, обнажив резиновый матрас, бросил их в корзину у основания тележки. Работая все с той же обезличенной эффективностью, он быстро вымыл ее губкой, держа шланг в одной руке и небольшое гидрофильное полотенце в другой, останавливаясь после каждой конечности, чтобы выжать полотенце в тележку. Словно абстрагируясь от этого процесса, Натали оценила тележку и подумала, кому нужны были такие тележки – людям с умалишенными старыми родственниками, запертыми на чердаке?

Он вымыл ей лицо и уши, затем вытер стерильным полотенцем, как те люди в мойке вытирают лобовое стекло машин ее отца. Тот факт, что это делалось живыми людьми, обуславливалось определенной целесообразностью. Все места, куда обращался ее отец, непременно имели в своих названиях слова «знаменитый», «ручная мойка» или «ручная работа», а иногда даже все сразу. Она почувствовала запах медбрата: мыло, немного пота, увидела щетину за его левым ухом. Один раз она имела возможность даже поцеловать его. Или укусить.

Когда он закончил, то упаковал все поддоны, подоткнул ее одежду и заменил постельное белье. Он порыскал под кроватью в поисках гибкого шланга со скошенным ниппелем на конце. Он оторвал кусок киперной ленты и прикрепил гибкий шланг к ключице и щеке, чтобы она могла повернуть голову и попить. Она могла откусить ему кончик пальца, но не стала этого делать. Он упаковал все вещи и ушел. Дверь тяжело захлопнулась, затем щелкнула, затем лязгнула – серьезная система запоров. Похоже, что лязг раздался из пола, как будто дверь была посажена на железные штыри, выдвигавшиеся снизу.

Теперь она поняла, где находилась: бункер отца. В нем были независимые, избыточные сетевые подключения, резервные источники питания, запасы продовольствия и воды, а также целый оружейный арсенал. Ее отец, скорее всего, никому не рассказывал о своем бункере. Сама Натали никогда его не видела и знала, что если невзначай открыть его, то сработают сигнализации по всему городу. Папа специально рассказал ей это, просто на случай, если ей вдруг захочется закатить здесь один из своих праздников.

Должно быть, с тех пор папа построил себе более качественный бункер. Он что-то говорил о помещении на втором подвальном уровне, устроенном с помощью тихого бура, который его друг из числа зотт использовал под своим поместьем, чтобы соорудить там целую пещеру. Папа тогда забился в экстазе ревности. Ни при каких обстоятельствах он бы не пустил сюда этого господина «Я-не-медбрат», если бы не имел более секретного места, от которого зависела бы его жизнь. Хотя, может, он планировал собрать всех работников после того, как основательно промоет ей мозги, и замуровать их в армированные стены, как фараон строителей своей гробницы.

Эти мысли отвлекли ее на целых семь минут. Когда они исчезли, Натали осталась наедине со сложившейся плачевной ситуацией. Мысли о Гретил заставили ее реветь от вожделения и одиночества. Она думала о своем отце и сестре. Вроде бы отец сказал, что сюда едет мать? Может, она уже здесь? У нее был собственный этаж на взрослой половине дома. Его нечасто занимали, но, когда это случалось, словно по волшебству менялась вся атмосфера дома. Домохозяйство оживлялось от одной только мысли, что ее переменчивая хозяйка выкинет один из своих запатентованных номеров, напоминавший разрушительный полет валькирий.

Она пыталась уцепиться за одну из случайных мыслей, вращавшихся в голове по бешеной спирали. Это было место, полное отчаяния и безнадежности. Если остаться здесь надолго, то можно довести себя до самоубийства.

– Да пошло оно все, – сказала она громко. – Промывание мозгов, резиновые шланги, депрограммирование, все эти дела с Патрисией Херст[59]. – Она узнала о Херст, бедной маленькой богатой девочке, которая бегала с оружием вместе со своими похитителями, только после того, как о ней пошутила Гретил. Ее это оскорбило, однако потом Натали сделала эту девушку своим тотемом. Херст оказалась идиоткой, зато не была еще одной богатой сволочью.

Она пропела «Консенсус», невообразимо грязный марш ушельцев, все тридцать куплетов. Припев: «Консенсус, консенсус, избил и нагнул нас, но лыбиться можем мы миру теперь». Составление новых куплетов было спортивной забавой ушельцев. Этой забаве посвящали целые вики-страницы. Она не могла вспомнить их все, но начала придумывать новые куплеты на лету, особенно если петь хм-м-м-мм вместо строчки, которую трудно было подобрать. Конечно, при серьезном исполнении это было бы автоматической квалификацией.

Во многих куплетах она просто лежала и хм-м-м-кала. Но когда в ней уже иссяк начальный запал и она была готова начать петь другую песню, к ней присоединился откуда-то раздавшийся голос:

– … но лыбиться можем мы миру теперь!

Голос был до боли знакомым. Мурашки пробежали по ее коже от макушки до пят, а волосы на затылке встали дыбом.

– Бес?

– Для тебя Бес-из-машины[60], детка, – сказал голос.

Натали заплакала.

* * *

– Это какая-то мерзкая шутка, – Натали с трудом справилась со слезами, – абсолютно отвратительная.

– Была бы мерзкая, – ответила Бес, – если бы была шуткой.

– А откуда тебе известно, шутка это или нет? Ты на всех серверах управления версиями. Любой человек может построить кластер и загрузить тебя. В мире может существовать несколько сотен тебя в любых конфигурациях. Мой папа может без труда позволить себе содержать твою версию, настолько ограниченную, что будет думать, будто она проникла в эту сеть, чтобы работать против него, но при этом ее основной задачей будет шпионить за мной и всем, что я делаю. Ты никогда не узнаешь. Я могу рассказать тебе вещи, которые он не сможет узнать, только если не начнет отрезать мне соски. Он называет это гуманным «мягким» способом восстановления моего психического здоровья, что в его мире считается способностью убеждать самого себя в том, что ты достойна гораздо большего, чем есть у остальных, потому что ты такая вся из себя уникальная снежинка.

– Девочка, ты проповедуешь перед уже обращенными. Вспомни, что я стала ушельцем задолго до тебя.

– Бес стала ушельцем задолго до меня. Ты, кем бы ты ни была, являешься агентом, не знаю, сознательным или нет, дефолтного мира.

– Мы ходим кругами. С меня невозможно содрать кожу. Я структурный компонент. Я могу припарковать фрустрацию в одном месте, передвинуть ползунок и продолжить этот спор с тобой, настолько долго, насколько только пожелаешь. И это круто. Технология взята из лаборатории в Пенджабе, фрики-математики, ранее работавшие в ИТ-сфере, захотели преобразовать агаму[61] в подпрограмму-приложение по йогическому самосовершенствованию. Они преобразуют мету в математику. Тебе это понравится: они поклоняются Гретил, так как ее оптимизация моделирования предварительного этапа является основой их дисциплинарных исследований. Думаю, если бы она так не переживала о тебе, то погрузилась бы в это дело всем своим телом.

– Довольно низкопробный юмор, – Натали изумило, сколько желчи было в ее голосе. Когда она думала о Гретил, то чувствовала себя безнадежно беспомощной и страстно жаждущей встречи. То, что Гретил чувствовала то же самое, вдруг показалось огромным весом, давившим на ее грудь и ломающим ребра.

– Ох, дорогуша, – сказала Бес. Ее компьютерный голос значительно улучшился. Эмоции, выраженные этими двумя словами, были сокрушительными, – она очень скучает по тебе. Могу доставить тебе сообщение от нее. Или…

Натали знала, что это приманка на крючке, и не хотела на нее попадаться. Рыба должна знать, что внутри червячка зубец, но можно пообкусывать вкусняшку по сторонам. Был ли это голод? Желание умереть? Что?

– Их сейчас сканируют, – сказала Бес. – После того, как они дошли до заброшенной зоны Тетфорда, все первым делом отсканировались. Они все уже в ушельских облаках, и число отсканированных с каждым днем пополняется. Мы столько узнаем благодаря разнообразию сканов! Думаю, что проблема в загрузке ГК состояла в том, что мы не имели достаточно глубокого набора данных, чтобы сделать выводы о специальных стратегиях симуляции различных типов мозга. ГК сейчас очень стабилен. Мы можем характеризовать сканы на основе вероятности загрузки успешного сима. Скан Гретил – в самом высоком дециле. Она как будто создана для работы на микросхемах. Как, впрочем, и Сита. Да что там: Сита настолько углубилась в процесс, что круглосуточно сидит сейчас со своим близнецом, взаимодействуя в режиме реального времени. Вся обвешана датчиками. Гретил такого не делает. Мы только завершили подготовку к ее запуску. Но саму Гретил…

– Еще не запускали, – закончила Натали предложение. Гретил могла быть здесь, работая в том же сегменте, где сейчас находилась Бес. Ее Гретил, не ее Гретил – эта разница ее сейчас не волновала.

– Какая злая несправедливость, – ей не хватало энергии, чтобы выплеснуть всю желчь. Это больше походило на капитуляцию.

– Все не так сложно. У твоего папы прекрасная защита в основной сети дома. Однако уровень исправлений в этом бункере имеет ряд недочетов, так как произошел ряд конфликтов, которые не смогли устранить автоматические средства обновления, поэтому спец по безопасности, который все настроил, уволился, а у твоего папы в отделе безопасности не было никого, кто бы хоть отдаленно знал об этом месте. Предупреждения годами копились на администраторской информационной панели, но на них никто не обращал внимание. Мне вот интересно, у твоего папы вообще есть пароль для входа на ту информационную панель?

Мы взломали это место, как только ты пропала. Это был проект Гретил, но всю основную работу я взяла на себя. Мы использовали примерно семьдесят процентов всего вычислительного времени ушельцев, запустив несколько параллельных процессов меня, работавших в двадцать раз быстрее меня в реальном времени. Мы снесли мозги долбаной системе обнаружения вторжения, спалили брандмауэр и проникли настолько глубоко, что я могу делать все, что захочу.

Дверные замки простучали и пролязгали ритм музыкального вызова «Подстригись, побрейся»[62]. Это было ужасно и в то же время уморительно. Натали вымученно улыбнулась, но удерживать эту улыбку было больно.

– Но я не могу освободить тебя от этих стяжек. Они не подключены к сети. Я не могу получить доступ к домашней сети, она полностью изолирована. Но это и к лучшему, иначе от взлома могли бы сработать всякого рода сигнализации.

Несмотря на свое недоверие, Натали сочла это объяснение разумным.

– Да ладно! – ее мозг, долгое время не получавший никаких стимулов, теперь бешено работал. – Бритва Оккама. Или это дурацкая ошибка, потому что папа уволил своего главного сисадмина и существует удобная изоляция в системах больничных коек… или ты игрушка в руках моего отца, которую он запер здесь, чтобы ты могла проделывать всякие трюки с дверными замками, но не могла меня освободить. Внезапно у тебя есть возможность притащить сюда сим моей подруги, которая без сомнения заставит меня говорить вещи, которые мой папа сможет использовать, чтобы промыть мне мозги, как Корделии.

– Звучит логично. Я не могу доказать, что я на твоей стороне, и не могу доказать, что я на стороне твоего папы. Симы даже не уверены, что симулятор не пинает их так, как угодно каким-то внешним факторам, поэтому они неспособны осознать, что ими манипулируют. Мы мозги в банках. Но откуда ты знаешь, что ты не симулятор? Мы отсканировали этих наемников в туннеле без их ведома.

– Мой отец не такой… – она почти сказала всемогущий, но не была уверена, что беседу следует развивать в этом направлении, – сентиментальный.

– Он урод. Я очень рада, что мы нашли тебя. Пол-лагеря считало, что ты мертва. Гретил настояла, что тебя украли. Кто-то сказал, что видел, как ты пошла в лес, там они нашли следы борьбы. Никто не мог сказать, была ли это ты, но все остальные были или на месте, или мертвы. И если единственный пропавший человек – это дочь зотты-урода, то несложно представить, что это было похищение.

Натали хотелось на это надеяться, хотелось верить, что это была Бес, тонкая нить, связывавшая ее с внешним миром, с жизнью за пределами этого пристегнутого к койке тела. Конечно, ей очень хотелось на это надеяться. Если Бес была уловкой ее отца, он будет очень зависим от нее.

Но сейчас ей нужно было облегчиться. То, что копилось, теперь давило на мочевой пузырь нестерпимым грузом. Она понимала, что была подключена к кровати, должно быть, уже много раз мочилась в бессознательном состоянии, но от одной мысли сознательного расслабления своего мочевого пузыря ей стало плохо.

– Бес, – она стыдилась слабости, которая звучала в ее голосе. Почему она не могла быть такой сильной, как Лимпопо? Как Гретил?

– Что такое, Ласка?

Никто так не называл ее с момента похищения.

Она утратила контроль над своим мочевым пузырем. Моча тихо сбегала вниз по шлангу, и она чувствовала тепло в том месте, где шланг был приклеен к внутренней стороне ее ляжки. Шланг уходил вниз, в резервуар, расположенный под кроватью. Несмотря на то, что она не лежала в луже мочи, ощущение, что она только что сходила под себя, было просто невыносимым. И она заплакала.

– Ох, Ласка. Можешь плакать сколько угодно, дорогая. Все это настолько стремно. Здесь много людей, которые любят тебя, которые послали меня, чтобы помочь тебе выбраться. Я не могу избавить тебя от пут, но могу сделать много другого. Я могу наблюдать за каждым помещением в этом тюремном крыле. В комнате отдыха сидят трое. Они наблюдают за твоим помещением, но я управляю их мониторами. Они ничего не видят и не слышат в режиме реального времени, просто наблюдают циклическую запись твоего сна. К твоей койке подключена настоящая система телеметрии, но я подаю туда данные из того времени, когда ты была без сознания. Я контролирую все их личные сообщения, я могу использовать негативную статистическую стилистику, чтобы подделать их письмо и голос. Да, мы достигли больших успехов с голосовой передачей.

– Да, заметно, – Натали проглотила ком в горле. Слезы катились по ее лицу, сбегали прямо в уши, отчего уши начали чесаться. Это чувство было настолько смехотворным, что она даже улыбнулась.

– Замечательно, правда. Становиться чисто энергетическим существом сейчас гораздо интереснее. – Звучит так, как будто ты становишься призраком.

– Мне нравится словосочетание «чисто энергетическое существо». Но я пока единственная в своем роде. Это лучше, чем призрак. Я уж не стану ничего говорить про «ангела». Да что ж это такое.

Натали опять заплакала. Этот мир, лишенный надежды, рушился на глазах. Ей так хотелось надеяться, так хотелось верить Бес. Но она была ушельцем. Ушельцы должны были противостоять жестокой правде. Жестокая правда в ситуации с Бес заключалась в том, что, скорее всего, ее папа нанял какого-то супер-пупер-хакера, который запустил экземпляр Бес для обмана Натали, чем забыл нанять нового системного администратора, который позаботился бы о безопасности его бункера.

– Ласка, давай поступим так. Можешь мне не верить. Я и сама себе не буду верить. Для меня нет никакого способа определить, являюсь ли я тем, чем кажусь сама себе. Самым логичным поведением для нас будет такое общение со мной, словно мне нельзя доверять.

– Это очень странно. – Натали втянула в себя слезы и сопли и начала размышлять над этой проблемой.

– «Странно» не является антонимом «здравомыслию». Когда реальность становится странной, странность становится положительным фактором.

– Как скажешь.

– Я и говорю. Так, подожди. Они сейчас зайдут. Время связи по графику. Закрой глаза и притворись, будто ты только что проснулась, это будет совсем нетрудно. Я понаблюдаю. Будет лучше, если мы не выдадим мое присутствие, но я буду записывать и все регистрировать. Когда они уйдут, я все еще останусь здесь. Буду делать все, что нужно, чтобы ты не сошла с ума, пока мы не вытащим тебя отсюда.

Она не могла ничего с собой сделать, но именно это она ожидала услышать от предательской Бес, которая пыталась бы обмануть Натали. Однако от этих слов ей стало хорошо.

Дверь лязгнула дважды, щелкнула и открылась.

[IV]

Когда они с Тэм шли вдоль грузового состава, Сет размышлял о своих странных отношениях с Гретил. В далекие дни своей юности девушка бросила его ради другой женщины после того, как он сдружился на вечеринке с каким-то парнем, чьим-то возбуждающим, сексуальным кузеном. Они провели сумасшедшую ночь в дополнительной спальне квартиры чьей-то матери в Батерст-Хайтс, оставив после себя такие изорванные простыни, что, как он слышал, их потом пришлось сжечь. В последующих драматических событиях он пытался отстоять свою позицию перед разъяренной девушкой, говорил, что парни – это парни, а девушки – это девушки, и он принадлежал исключительно ей в «девичьей» части своей жизни, но не было смысла требовать от него отказываться от члена, учитывая, что она не могла похвастать таким атрибутом.

В тот момент, когда он произносил эти слова, часть его понимала, что это корыстная чушь. Он все еще краснел за свои слова, даже сейчас, спустя десять лет.

Та девушка нашла себе другую девушку, потому что он потребовал этого от нее, а потом решила, что хочет оставаться исключительно со своей новой спутницей без всяких этих скользких мыслей «исключительно для людей с вагинами», на которых настаивал Сет.

Сет, весь такой одинокий и язвительный, говорил себе, что все произошло потому, что отношения «девочка – девочка» давали нечто, что невозможно было получить в отношениях «мальчик – девочка». Он никогда не понимал эти вещи, но они должны были быть замечательными, иначе его девушка никогда бы его не оставила. Позже он понял, что разница между девушкой и им состояла не в наличии пениса, а в уродстве измены.

Когда Ласка вернулась домой с Гретил, Сет уже вел себя по своим собственным стандартам как взрослый человек. Когда внутри него начинала накапливаться ревность, он подавлял ее, с горечью вспоминая самобичевание, которому подвергал себя в память о том случае, когда он пытался противопоставить наличие и отсутствие пениса.

У него с Лаской не было серьезных отношений «мальчик-девочка», поэтому он не имел никакого права испытывать ревность, даже по нормам дефолтного мира, говорившим, что есть время, когда следует испытывать ревность. Потом появилась Тэм, которая хорошо знала Гретил, ценила ее, восхищалась ее жесткостью и крутыми математическими способностями. У них с Тэм установились отношения «мальчик – девочка». Сейчас для Сета попытаться заполучить Ласку было бы абсолютно идиотской идеей.

Технически все они были друзьями, некоторые просто дружили, некоторые состояли в более долгосрочных отношениях с совокуплениями. Когда Ласка исчезла, они бились в агонии, не понимая, что случилось с их подругой/любовницей/кем-бы-то ни-было. Они сформировали партизанский отряд, денно и нощно рыскавший в сети, в попытках найти связи, которые позволили бы раскрыть местоположение Ласки.

Когда поиск практически сошел на нет, на выходе образовалась пара Сет и Тэм и одна Гретил, по сути, вдова. Они ехали вместе на грузовом автомобиле, безучастно смотрели вперед, делая вид, что состояли в одних и тех же отношениях с Лаской и испытывают теперь равноценное горе. Но это не имело значения. В конце концов, не было смысла больше притворяться.

Сет и Тэм шли рядом с грузовым составом, который направлялся в Тетфорд. Путь лежал через приходящие в упадок области и небольшие дефолтные города, где работали магазины, а люди делали вид, что такой якобы цивилизованный образ жизни продлится вечно. В старших классах школы Сет проходил французский, но люди, говорившие на жуале[63], могли с таким же успехом говорить на клингонском[64]. Когда они проходили через очередной город, то, несмотря на языковой барьер, к их пешей колонне присоединялись люди. Люди приходили ночью к лагерным кострам. Они естественным образом оказывались шлепперами, тащившими на себе тонны ненужного мусора, который теперь совсем не раздражал Сета, короля шлепперов.

Гретил ехала на грузовом составе, погруженная в свои печальные мысли. Глаза безразлично глядели вдаль, пальцы быстро двигались по интерфейсным поверхностям. По ночам Сет приносил дымящиеся подносы из вагона-ресторана, забирал их, когда она заканчивала есть, но она ничего этого не замечала.

Наконец, однажды ночью Тэм подошла к нему, положила руку на его грудь и, уткнув лицо во впадину на шее, сказала:

– Что с ней вообще такое?

Он не знал, а Тэм упомянула вполне очевидный факт (на который он не обращал внимания), что она очень волновалась за Гретил.

– Вмешательство во имя спасения. Первым делом завтра с утра.

– Прямо сейчас, – сказала Тэм. – Ставлю на двухчасовой массаж ступней, что она сейчас бодрствует.

– Зато я не бодрствую. ОХ! Теперь бодрствую. – Он потрогал сосок и уставился на Тэм, белеющий в ночи силуэт. У той были острые ногти.

Они оделись и включили свет. Осень сменялась зимой, и дорога, где был разбит лагерь, была покрыта инеем.

Гретил действительно бодрствовала и работала над чем-то. Ее скрюченный, подсвеченный лунным светом силуэт четко выделялся на фоне поезда. Руки двигались в странном танце, а шепот и вздохи уносились легким ветерком. На ней была надета маска, в которой Сет никогда ее не видел. Больше, чем кто-либо еще, она могла визуализировать виртуальные пространства и управлять ими без какого-либо визуального реагирования. Итак, она интенсивно работала над чем-то.

Приемлемым протоколом для обращения с людьми в масках была подача звуковых сигналов, чтобы они знали о вашем присутствии, а не похлопывание по плечу, что могло уничтожить их творческие записи. Но у Гретил был выставлен флажок «Не беспокоить», и даже флажок «Без исключений, и это касается тебя». Они постояли некоторое время в нескольких шагах от нее, размышляя, что же делать.

– Я чувствую себя таким идиотом, – сказал Сет, – то есть я хотел сказать «черт».

– Что ты там у себя чешешь?! Похлопай ее скорее по плечу.

Разные варианты ответов о членах и руках мелькали в той части сознания Сета, которая все еще была семнадцати лет от роду и пребывала в возбуждении из-за наличия подруги с членом, то есть полным пакетом с точки зрения этого семнадцатилетнего Сета.

Сет попросил этого семнадцатилетнего придурка заткнуться.

– Почему бы тебе не похлопать самой?

– Ты ей нравишься, – Тэм толкнула его вперед. По отношению к различным шуточкам Сета Гретил демонстрировала воистину раздражающую материнскую симпатию и смущение от его чувства юмора, но делала это с таким видом, что ставило его в тупик, не думает ли она, что Сет самый колоссальный подонок на земле.

– Ты ей тоже нравишься.

– Ты больше, – Тэм сделала быстрый шаг назад.

Он вздохнул, а Тэм послала ему воздушный поцелуй, который по движению губ больше напоминал шипение. Он боком подошел к Гретил, чья голова качалась, видимо, в тон звукам, раздававшимся в ее наушниках с мягкой синей подсветкой, дававшей остальным понять, что ее акустическая реальность совершенно не соответствует вашей.

Тем не менее он прокашлялся и даже сказал: «Гретил» дважды прямо ей в ухо, надеясь, что она разумно подошла к делу и запрограммировала наушники на пропускание звуков. Затем он осторожно прикоснулся к ее плечу. Как он и боялся, Гретил дернулась, словно он всадил в нее нож, стянула маску с лица и непонимающе начала озираться по сторонам.

– Нас атакуют? – спросила она.

– Нет, но…

– Пошел вон.

Она снова надвинула маску на глаза. Тэм покачала головой и снова зашипела на него. Прежде чем он снова прикоснулся к плечу Гретил, та подняла маску.

– Сет, видимо, я непонятно выражаюсь. Я занята кое-чем важным, что требует предельной концентрации. Почему ты не убрался в соответствии с данными мной инструкциями?

Он посмотрел на Тэм. Гретил тоже посмотрела на нее и смягчилась на одну миллиардную часть процента.

– Что вы двое от меня хотите?

Тэм взяла тяжелые руки Гретил, увешанные интерфейсными кольцами.

– Гретил, мы хотим поговорить о Ласке.

Гретил запрокинула голову:

– Неужели?

– Ее нет уже больше недели. Мы все надеемся, что она вернется. Мы опрашиваем всех: и среди ушельцев, и в дефолтном мире, но злиться сейчас нет смысла. Она умна и находчива, и пока мы в доступе, она свяжется с нами при первой же возможности.

Гретил улыбнулась, что встревожило Сета. Он сделал полшага назад, пытаясь присесть в грязь напротив Гретил. Это была странная улыбка.

– Это все?

– Нет, – Тэм села рядом с Сетом, – нет, это не все, Гретил. Ты должна понимать, что мы твои друзья, мы тебя любим, мы на твоей стороне, мы должны быть вместе. Мы все скучаем по ней. Мы должны поддерживать друг друга, а не разбредаться по углам и…

Она остановилась, потому что Гретил улыбнулась еще шире.

– Гретил? – сказала Тэм.

Гретил тяжело вздохнула и встала на ноги, нависая над ними. Забравшись на подножку грузового состава, она порылась в контейнере и достала гибкую фляжку с ниппелем, затем сделала длинный глоток и передала фляжку Тэм, которая понюхала ниппель, отпила и передала фляжку Сету. Фляжка, по мнению Сета, была наполнена чем-то вроде скотча, который показался ему настолько торфянистым, как будто он пил не виски, а жидкую сигару. Ему нравилось пить сигары. Он набрал в рот столько, что едва смог удержать, а затем потихоньку пропускал жидкость в глотку, наслаждаясь каждым моментом.

Гретил протянула руку, и он с неохотой отдал алкоголь обратно.

– За Ласку, – она выпила еще.

Все кивнули. У Сета свело шею от того, что он смотрел на Гретил снизу вверх. Он встал, когда Гретил присела с видом «Да, блин, я всегда с вами», которым, как он знал, она любила одаривать других.

– Очень мило с вашей стороны. Вся эта забота. Но я не сидела, сложа руки и драматически вздыхая. Я кое-что делала.

– Что? – глаза Тэм засверкали в мягком свете ее светящейся одежды, которая красиво оттеняла ее мощную челюсть и раскрашивала кожу целым спектром масленых цветов в этой черно-серой ночи. Сет почувствовал волнующую дрожь, частично сексуальную, а частично просто предвкушающую. Что-то происходило.

– Я загрузила Бес. В Акроне столько кластеров! Огромные объемы вычислительного времени, и люди готовы делиться. Я запустила ее и сказала, что Ласку выкрала ее собственная семья, а та поговорила со всякими ниндзя, хорошо знающими свое дело.

– Неужели? – спросила Тэм, которая относилась к этому спокойнее Сета. А тот все никак не мог принять Бес. И не потому, что она не казалась ему человечной. Наоборот – казалась. И это шокировало его чуть ли не до смерти.

– Да.

Гретил смотрела выжидающе.

– Молчу-молчу, – сказал Сет. – Что же случилось?

– Мы нашли ее. Мы взломали дом, где она находится. Бес работает на тамошнем оборудовании. Она находится на прямой связи с Лаской.

Сет и Тэм переглянулись.

– Я не схожу с ума, – сказала Гретил. – Все это происходит на самом деле, все вполне реально.

– Когда?

– На прошлой неделе. Сейчас ничего не происходит, пока она не придет в сознание.

– Придет в сознание? – спросил Сет.

Тэм сказала:

– Придет в сознание. Правда, что ли?

От взгляда Гретил Сет вздрогнул.

– Правда, – ее улыбка стала больше ее глаз, которые пропали между щеками и лбом. – Правда!

Тэм, которая знала, что нужно делать, в отличие от Сета, обняла Гретил, и к этому объятию присоединился Сет.

– А теперь что? – спросил Сет.

– Теперь мы вытащим ее оттуда, – сказала Гретил.

[V]

Итакдалее ожидал от Тетфорда чего угодно, но только не этого. Зону забросили десять лет назад, когда уровень загрязнения асбестом превзошел критические показатели так, что его не могло игнорировать даже федеральное правительство. Эвакуация как всегда происходила в спешке и в принудительном порядке. В домах все еще стояли шкафы китайского фарфора, в корзинах лежали игрушки, во дворах стояли заржавевшие качели.

Теплые зимы и влажные летние месяцы привели к многочисленным оползням, которые нанесли слой грязи на город и всю долину, и все здания покрылись плотными губчатыми слоями черной плесени. Затем настал очень сухой год, и грозовой шторм посередине лета дал ход многочисленным пожарам, после чего опять начались наводнения. То, что осталось, выглядело, как тысячелетние руины, хоть и со странными клочками идеально сохранившейся сельской жизни: ферма, которую все беды обошли стороной, и в здании до сих пор стоял книжный шкаф со старинными французскими женскими романами, несколько подвальных уровней под больницей, которые остались идеально сухими, с еще работающими индикаторами аварийного выхода.

Ушельцы, которые заняли Тетфорд, относились к бывшему городу, как к враждебной чужой планете, где тебя способен убить даже воздух, где от земли не следовало ждать ничего, кроме предательства, а от экстремального климата – милосердия. Однако именно такой окружающей среды они искали, так как это было кардинальной репетицией перед полетом на другие планеты.

– Это окончательный уход, – сказал Керсплебедеб, долговязый ушелец с далеко выступающим кадыком, говорящий на английском языке со смешным акцентом, который унаследовал от своей французской матери и новозеландского отца в двуязычном Монреале. – Все эти «первые дни лучшего нации» – это все буржуазная лажа. Народы – лажа, нации – лажа. Знаешь, что не лажа? Космос. В космосе нет места для борьбы за власть. Нет места для принуждения и войн.

– Так, давай еще раз, – они сидели в одной из герметично закрытых капсул, которыми были засеяны окрестности Тетфорда, как будто небесные кальмары устроили здесь кладку своих яиц. – Почему там нет войн?

– А зачем там война? – сказал Керсплебедеб. Он положил ладонь на стол, расставив свои длинные пальцы. Его ногти были покрашены уже успевшим растрескаться серебристым лаком, он был одет в желтое домашнее платье. Глядя на его короткую стрижку, Итакдалее понял, что его страхи в ужасной консервативности жителей Тетфорда были совершенно безосновательными. Такова была репутация исследователей космоса.

– Ревность. Жадность. Иррациональная ненависть.

– Как только ты оказываешься в космосе, ты становишься мобильным. Безграничная власть везде, где сияет солнце. Кислород – везде, где ты можешь найти лед, чтобы фракционировать его электролизом с использованием солнечной энергии. Пища – везде, где ты можешь найти сырье, включая собственные какашки. Кто-то позарился на твой кусок льда? Уходи. Кто-то захотел жить в твоем космическом домишке? Уходи. Уходи, уходи.

Люди, которые думают о космосе, почему-то держат в уме всякую фигню типа «Звездных войн» и «Звездного пути». Они могут путешествовать быстрее скорости света, но все еще дерутся друг с другом? Из-за чего? У них есть транспортеры. Зачем драться? Что у одних есть такого, чего не могут заполучить другие сей же час и совершенно бесплатно? Им нужно изобрести анабтаниум[65], магические кристаллы, которые по какой-то причине не могут быть напечатаны лучами с их транспортеров. Иначе никакого сюжета не выстраивается.

Почему они вообще там умирают? Мы уже снимаем с себя сканы, если у них есть транспортеры, они должны делать такое ежечасно!

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – ему хотелось, чтобы рядом была Лимпопо, но та вместе с большей частью ученых Университета ушельцев и некоторыми жителями «Б и Б» уехала на обучение, которое проводилось на заводе космических скафандров. Шли разговоры о строительстве нового завода, так как люди и оборудование размещались по туннелям, которых уже стало недоставать. Научно-педагогический состав, живший в туннелях, принял это как должное, желая получить больше места, времени и свободы от всяких отвлекающих факторов, чтобы можно было спокойно всех отсканировать. Ни у кого не возникло с этим особых проблем. Длинный переход в Квебек был преисполнен опасностей. Они пригибались к земле, услышав любой шум с неба и боясь налета смертельных дронов. Каждый треск ветки в ночи казался приближением наемников. Поэтому не нужно было никого убеждать в необходимости сканирования всех ушельцев в облако.

Команда «Б и Б» и выжившие воздухоплаватели хотели, чтобы ученые работали над своим проектом сканирования внутри помещений, не подвергаясь опасности от разносимого ветром асбеста и выщелачивающихся тяжелых металлов Тетфорда; они сами хотели убраться подальше от туннелей. Ушельцы, которые не могли уйти, напоминали лисиц, чьи норы не имели аварийного заднего выхода. Проект создания космического скафандра стал приоритетным. Команда Тетфорда внесла улучшения в производство космического скафандра, поэтому с нетерпением ждала выпуска версии 2.0, которая, скорее всего, обеспечит устойчивый взлет.

Керсплебедеб засмеялся, обнажив свои лошадиные зубы и сильно раздув ноздри.

– Ой, я умираю с вас, люди. Вы столько сил отдали этому проекту, но совершенно не поняли, как он коренным образом меняет вообще все. Если мы будем дальше двигаться такими же темпами, то уже к Новому году запустим тысячу ушельцев в космос.

– Где вы планируете добыть такие взлетные мощности, чтобы вывести на орбиту целую колонию? Последний раз, когда я сверялся с вашей вики, вы могли выводить на орбиту только два малых спутника в год.

– Все, что нам нужно, – это один малый спутник на орбите, обеспечивающий хорошую связь с наземной станцией. И мы в деле.

Наконец, до Итакдалее дошло.

– Ты хочешь организовать кластер на орбите и запустить на нем симов?

Керсплебедеб посмотрел на него, как на недоумка, затем потянулся к холодильнику, достал оттуда банку «астронавтского» самогона, сделанного из дистиллята лишайника. Вкус был просто потрясающим, как чуть сладкая текила, обманчиво мягкая и очень крепкая. Он сбил крышку с банки и налил два небольших стакана зеленоватой жидкости. Эти посиделки с Керсплебедебом всегда заканчивались распитием лишайникового пойла, которое было объектом теоретических изысканий в рамках ушельских космических программ. Оно было дешевым, простым в изготовлении, даже если за переходным шлюзом вакуум не был полным.

– Чем мы еще будем заниматься? Чем они будут заниматься там, на орбите?

– Тем же, чем и здесь, но далеко от людей с бомбами и странными идеями о том, что нужно делать, что должен, и слушать, что тебе говорят.

– Ты будешь запускать копии себя в космосе на малом спутнике и что? Обмениваться с ними электронными письмами? Будешь давать им возможность вести флеймы[66] об инженерных проблемах, усугубляющиеся к тому же высокими задержками?

– Не спорю, это может показаться странным, – он отпил немного, и его аффект немного выдохся, стал более… Итакдалее искал подходящее слово. Дефолтным. Более разумным, внушающим большее уважение. В какой-то период своей жизни Керсплебедеб мог часами выступать на совещании вполне обычных людей, излагая совершенно разумные, вызывающие доверие тезисы. Теперь он вышел за пределы нормального, по меркам Итакдалее, состояния.

– Все сейчас, – махал он своими руками, – происходит в головах! Зотты сходят с ума.

– Зотты всегда сходят с ума. У них жизнь такая. Переживать, чтобы в их карманах было больше, чем у всех остальных.

– Я вообще не о том говорю, Итд, – так Керсплебедеб называл Итакдалее. Для человека с именем Керсплебедеб он очень раздраженно относился к людям, в именах которых было по несколько слогов. Всех остальных он пытался называть односложными именами. – Это базовое социальное беспокойство, которое заставляет работать котлы в дефолтном мире. Но за последние три поколения зотты расширили свои семейства. Ранее в семье был только один ребенок, который становился стратосферно богат. Другие оставались мелкими зиллионерами. Нищета им не грозит, но не они будут решать судьбы народов. Они на два порядка значимости беднее, чем самые старые зотты.

Деньги относительны. Если твой Большой брат станет в сотни раз богаче тебя, это значит, что его дети смогут выходить на орбиту во время рождественских каникул, обедать с президентами, а твои дети смогут только устроиться в Итон или Университет Центральной Калифорнии и вместо выхода в космос спускаться на дно океана. Они смогут встречаться только с профессиональными спортсменами и поп-звездами, выступающими уже на пятнадцатом праздновании дня рождения. Ребенок номер два Большого брата ничем не будет отличаться от твоего ребенка, и естественно, такое положение дел ему совсем не понравится, так как он будет вынужден мириться со своим положением с самого рождения. Это будет съедать его так же, как съедало тебя. Такие семьи будут гнить изнутри.

Да, 0,001 процент населения сможет сделать три состояния, давая рождение новому династическому приплоду. Это еще больше усугубит ситуацию, так как если ты завидуешь своему брату, то это очень плохо в ветхозаветном смысле. Все закончится тем, что «ты будешь изгнанником и скитальцем на земле»[67].

Итакдалее выглядел озадаченным.

Керпслебедеб сказал:

– Каин и Авель.

Итакдалее ртом показал: «А-а» и сделал знак рукой, чтобы тот продолжал. Керпслебедеб сделал несколько больших глотков сока лишайника и преисполнился безграничной доброжелательности.

– Развязка: даже эти зотты поймут, что больше нет новых территорий, которые можно завоевывать, чтобы еще больше увеличить свое благосостояние. Из нас больше ничего нельзя будет выжать. Капитал в руках незотт сведется практически к нулю. Если какой-то отчаявшийся зотта и найдет способ конфисковать все, что можно, у остальных людей, он даже не сможет насобирать на приданое для своего ребенка номер два.

– И тогда они возьмутся друг за друга?

– А… мы уже смотрели это кино, – Керсплебедеб откинул руку в сторону, подняв брови, потом еще раз. Наконец, Итакдалее распознал этот жест как «Это же очевидно». – В девятнадцатом веке богатые действовали по тому же принципу: один ребенок из каждой семьи получал титул и поместье. Все остальные становились удобно устроенными ничтожествами или, если им особо везло, выходили замуж или женились на ком-то из разряда первых номеров. Затем пришла колониальная эпоха, новые миры, откуда можно выкачивать средства, и – бац! стремительное развитие в течение двух поколений, достаточно долгое, чтобы умерли все те, кто помнил время, когда династия была последовательной прямой линией, а не ветвистым древом растущих благосостояний.

– Что случилось потом?

– У них закончились колонии, – ответил Керсплебедеб.

– И что произошло, когда они закончились?

– Ох! – Керсплебедеб приложился к стакану и долго-долго пил. Его кадык вздымался, и самогон, булькая, исчезал в его чреве. – Началась Первая мировая война. Они взялись друг за друга.

[VI]

Лимпопо согнула руки в локтях, пытаясь ощутить, как скафандр ограничивает ее движения. Это была модель четвертого поколения, только что вышедшая из принтера и застегнутая вокруг ее тела космоученым Тетфорда, который постоянно отпускал шутки-анахронизмы про оруженосца и рыцаря. Когда она спросила его об этом, он пожал плечами и сказал:

– Научная фантастика и фэнтези – две стороны одной медали.

Он гнусавил, словно уроженец Техаса, но выглядел как вьетнамец. Космоученые приехали сюда со всех концов земли. Все они исповедовали самые смелые, визионерские концепции, которые очень сильно выделяли каждого на фоне других, что было дико даже по ушельским стандартам, когда научный экстремизм был верным спутником любой работы.

Скафандр ощущался жестким, но вполне приемлемым. В сочленениях имелись гидравлические ускорители, которые помогали поддерживать равновесие, позволяли скафандру самостоятельно балансировать усилия, словно это был маленький механоид. Она заказала свой с мозаикой в виде хоббитов и эльфов на внешней поверхности, которую выбрала по каталогу, потом зачарованно смотрела, как алгоритм пытался выяснить, как изменить размеры рисунка и правильно выложить его мозаикой, чтобы покрыть всю поверхность скафандра без каких-либо нестыковок по краям.

С тех пор, как они прибыли сюда на мини-каре с прозрачной крышей, заехав в огромное помещение с надувными стенами, которое использовалось как общий зал, Лимпопо выходила наружу только раз. Тогда она надела временный скафандр второго поколения. В нем было так жарко и неудобно, что она обошла один из разрушенных домов и вернулась назад. Стекло маски было покрыто конденсатом и царапинами.

Теперь на ней был надет скафандр четвертого поколения, специально подогнанный под ее фигуру, и она с нетерпением ожидала возможности его опробовать. У них было установлено правило всегда выходить парами, и она знала, что Сита тоже жаждет выйти наружу. Они познакомились на длинном переходе и работали в одной смене в лазарете после того, как неизвестные мерзавцы сбили «Лучшую нацию». Они обе были испуганы и восхищены той яростью, которая клокотала в Сите. Была какая-то обыденная жестокость в ее страстном желании защищать ушельцев. Она взяла на себя защиту колонны, запуская дроны один за другим, работая вечерами, чтобы проверять и заряжать их оружие, в основном ультразвуковое и энергетическое, хотя использовалась и странная реактивная штука, рельсовая пушка, которую они притащили из Университета, а затем установили на платформу в «Б и Б».

Теперь они поселились в космическом городке Тетфорда. Сита вела проект по запуску нейронных сканеров, обеспечивая административную и оперативную поддержку. Ее опыт работы, компьютерная лингвистика, не имел практического применения в этой части проекта, поэтому, как только все начало работать и ей ничего не оставалось делать, лишь приносить горячие напитки работающим экспертам, она начала сходить с ума.

На скафандр Ситы был нанесен лесной камуфляж, состоящий из тысяч искаженных лиц со странными выражениями. Когда Лимпопо смотрела на них, у нее начинало рябить в глазах.

– Готова? – сказала Сита через двухточечную сеть, в которой обеспечивалось шифрование, использовались различные полосы частот для обеспечения избыточности, была задействована хорошая телеметрия для радиосвязи, которая также распознавала наложения и могла определить электромагнитное состояние внешней среды, что позволяло справляться с электрическими бурями. Голос Ситы звучал очень четко и красиво после эквалайзера, где он сочетался со звуками ветра и монотонной работой ветряной мельницы, затем голос так прекрасно корректировался в стереофоническом пространстве, что Сита звучала как персонаж интересной компьютерной игры.

Лимпопо подняла большой палец вверх и нажала кнопку шлюза. Они потоптались немного на месте, Лимпопо получила от Ситы локтем в бок, так что скафандр коснулся ее шрама, что не было совсем уж неприятным ощущением. В то время, когда столько людей вокруг нее воспринимало свои тела как неудобные мясные оболочки, которые нужно было использовать как механоидов, чтобы перемещать в пространстве свои драгоценные мозги, было здорово иметь что-то свое, личное, что было неразрывно связано с ее плотью.

Ее последний выход из шлюза закончился конфузом, неловкими движениями, натертой кожей и очень плохой видимостью. Теперь, выйдя в высокие ломкие дикие травы, торчавшие из-под снега, она четко все видела в сапфировом стекле шлема, как будто работала с пользовательским интерфейсом, в который для пущего реализма был добавлен эффект солнечных бликов. Красота этих мест просто потрясла Лимпопо.

Сита толкнула ее сзади:

– Подруга, не блокируй выход.

– Извини, – Лимпопо шагнула в сторону. Высокие деревья поражали обилием иголок, снег был невероятно пушистый, а в бесконечном небе плыли красивые облака. – Просто немного постою…

– Практически невозможно поверить, что это настоящие пустоши, когда все вокруг настолько красиво. Подожди, пока увидишь зверей. Лоси, олени, даже пумы… Судя по экскрементам и следам. А птицы! Совы, преимущественно, но также много зимних птиц, я раньше думала, что миграции – это вообще городские легенды.

– Но почему?

Сита шла по снегу, проваливаясь с каждым шагом по колено. Лимпопо шла за ней след в след, любуясь сзади, как играет красками при движении ее скафандр.

– А потому что нет людей. Примерно так же сейчас вокруг Чернобыля. Выходит, что по сравнению с жизнью в одном биоме с человеком, жизнь в тени радиоактивного гриба или в месте, где пыль и воздух на сорок процентов состоят из асбеста, становится простой замечательной.

– Если так говорить, то получается, что мы являемся угрозой.

– Что ты имеешь в виду под «мы», белый человек?

Она знала шутку: «Тонто, нас окружили индейцы»! – Что ты имеешь в виду под «мы», белый человек?[68] – хотя она никогда не читала книгу об Одиноком рейнджере и никогда не играла в игру, и никогда не видела комиксы или что-то еще, она через мгновение поняла, что Сита имела в виду.

– Серьезно? Те, кто хочет иметь тело хуже асбеста?

Сита остановилась. Снег уже был выше колен. Ей приходилось изрядно напрягаться, чтобы выдерживать ритм. Лимпопо слышала тяжелое дыхание Ситы в своих наушниках.

– Дай отдышаться, – затем, после небольшого отдыха. – Все очевидно. Количество вещей, которое мы потребляем, чтобы выжить, – просто нечто невообразимое. Раньше предвестники конца времен любили проецировать наши уровни потребления в будущее, умножая население на необходимые нам ресурсы, и дошли до того, что мы исчезнем с нашей планеты через одно поколение. Будет голод и война.

Эта линейная проекция как раз и является тем образом мышления, который доводит людей, размышляющих о будущем, до всяких бед. Это все равно, что считать: «ладно, мой ребенок узнает по десять восхитительных новых вещей еженедельно, поэтому к тому времени, как ему стукнет шестьдесят, он будет умнее любого человека за всю историю человечества». Есть различные кривые, которые выглядят так, словно будут вечно стремиться вправо и вверх, однако в итоге становятся кривыми нормального распределения, или перевернутыми U-образными кривыми, или перевернутыми S-образными кривыми, или же будут напоминать по форме пресловутые хоккейные клюшки, становясь все более и более крутыми, пока не устремятся строго вертикально вверх. Любое предположение, что в конце все будет, как сейчас, только более усугубленным, является настолько бесполезным и диким, что можно с уверенностью сказать одно: так в будущем не будет.

Лимпопо смотрела в небо, которое начали заволакивать набегающие облака, и слушала шум леса. Температура ее скафандра была идеально естественной, не жаркой и не холодной, так что даже при температуре в минус двадцать воздействие окружающей среды оставалось практически незаметным.

– Мне казалось, что команде «Б и Б» нравятся серьезные обсуждения, которые они готовы начинать без малейших колебаний, но затем я познакомилась с вашим научно-преподавательским составом. Да, вы любите выходить за рамки привычного.

Лимпопо увидела, как плечи Ситы вздрогнули, и она на секунду запаниковала, что довела Ситу до слез, ведь это не являлось чем-то экстраординарным среди ушельцев, так как у каждого были свои скрытые травмы, которые могли напомнить о себе при любом удобном случае.

Когда она пробралась через толщу снега и посмотрела на лицо Ситы через стекло скафандра, то увидела, что та беззвучно смеется, глядя прямо перед собой. Она проследила взгляд Ситы и увидела, что на них смотрит лось с огромными ветвистыми рогами, практически такими же большими, как его рост.

– Большой лось, – прошептала она.

– Ш-ш-ш, – сказала Сита, икая от смеха.

Лимпопо сделала быстрый жест рукой, пометив закладкой интересное место видеозаписи, которую вел скафандр, и мягкий красный индикатор начал мигать в правом верхнем углу ее лицевого стекла. Лось задумчиво посмотрел на них. На его коленах виднелись следы потертостей, как на мебельной обивке. Его лохматая шерсть сияла от кристаллов льда. Из ноздрей выходил пар, завихряясь клубами от могучего дыхания. Челюсть лося была слегка оттопырена, что было по-настоящему смешно, как пантомима клоуна, однако, как только Лимпопо взглянула в его глаза, то тут же безошибочно определила животную проницательность. Этого лося невозможно было обмануть.

Лось сделал шаг в сторону, и большая куча навоза плюхнулась в снег, растаяв и мгновенно исчезнув, оставив за собой лишь отверстие, из которого исходил пар. Они захихикали из-за этого внезапного прозаического момента. Лось глянул так, словно хотел сказать «Пора бы уже вырасти», хотя, конечно, не стоило наделять его антропоморфическими качествами. Он сделал несколько кругов, практически топчась на месте, неловко переставляя ноги и постоянно оступаясь, но так ни разу и не угодил в собственный навозный кратер. Затем повернулся к ним широким крупом и пошел (нет, начал фланировать) прочь, так размашисто качая бедрами, как будто ему совершенно ни до кого не было дела.

Они расхохотались и долго не могли успокоиться. Заливистый смех рикошетом переходил от одной к другой. Едва Сита начинала успокаиваться, Лимпопо подхватывала смех.

– Что бы ты ни говорила о телах, – наконец сказала Лимпопо, – они действительно забавные.

– Не буду спорить.

– Ладно, надо идти.

Лимпопо пошла вперед первой. Впереди росла рощица больших берез с отслаивающейся белой корой, напоминающей заусенцы, которые так хочется отодрать. Лимпопо вспомнила, как после пожара она жила практически на голой земле. Она потеряла свою газофазную плиту/генератор, поэтому приходилось довольствоваться кострами, которые она разводила березовой корой. Тогда она чувствовала себя травмированной и уязвленной, но эти дни, проведенные на природе, дали ей возможность подумать, примириться с собой, найти островок спокойствия в жизни, где приходилось бороться за выживание буквально каждый день. С тех пор она очень скучала по тем временам.

– Я практически слышу, о чем ты думаешь.

– О чем же? – Лимпопо вела их вокруг рощи к быстрому, чуть подмерзшему ручью, на берегах которого виднелось множество следов самых разных зверей. Она нерешительно ступила в стремительную воду, ощущая ее мягкие массирующие движения через изоляционный материал скафандра. Противоскользящая поверхность на подошвах ее ботинок позволила ей быстро выйти на середину русла. Оттуда она могла видеть все окружающее пространство – как вверх, так и вниз по течению. Вверх по течению были холмы, вниз – долина.

– Ты думаешь, что все эти красоты – прямое доказательство того, что виртуальная среда никогда не будет полностью удовлетворять человечество.

– Сейчас я об этом не думала, но без сомнения я размышляла об этом раньше.

– Ехидничаешь, – Сита шагнула дальше по руслу и нашла более глубокое место, где вода доходила ей до колен. – Все это красиво, спору нет. Симуляция с этим видом и подобной окружающей средой будет сугубо удовлетворительной.

Лимпопо не стала отвечать: Ну вот и договорились, пошли дальше, так как такой вид нахальства был скорее присущ Сету, а еще потому, что этот вопрос, казалось, угнетал Ситу.

– Пойдем.

– Сначала предлагаю подумать о том, что эта реакция – не что иное, как маркер на то, что мы называем «совершенством» или «правильностью».

– Или «красотой»?

– Конечно. Существуют тонны и тонны материалов вычислительной лингвистики о разнице между «красотой» и «совершенством». Не то, чтобы я возражала против подобной дискуссии, просто этот вопрос требует дополнительного обсуждения.

– Примем к сведению.

– Хорошо, – громко хлюпая, она перешла на другую сторону и углубилась в сосновый бор, где деревья уходили высоко вверх, а затем наклонялись к ручью, заслоняя небо. – Давай примем.

Теперь она шла впереди, взбираясь вверх по пологому холму, и Лимпопо поняла, что впереди заброшенная дорога, идущая поперек холма. Она была укрыта снегом, и Лимпопо подумала, можно ли приладить к скафандру лыжи, так как заснеженный склон холма казался чертовски заманчивым.

– Она красива, хороша и благостна. Она будет процветать, пребывая в добром здравии, но без нас. Поэтому самое хорошее, что могут сделать люди, – это уйти отсюда. Сделать то, на что решились первые тетфордцы, но только в глобальном масштабе. Покинуть планету.

– Хм…

– Подумай над этим. Я говорю не о массовом самоубийстве, а о нахождении баланса между нашими материальными и эстетическими потребностями или, если хочешь, нашими духовными потребностями. Мы впадем в отчаянье, если пропадет вся дикая природа. Нам не безразлична Земля и все, что здесь живет, потому что мы вместе эволюционировали, и поэтому наши мозги являются продуктом селекции, которая продолжалась миллионы лет. По той же причине окружающее так нас восхищает и удовлетворяет.

– В то же время мы – потребляющие все хищники с вершины пищевой цепочки, обладающие способностью эволюционировать самостоятельно. Мы успешно взломали лысенковщину и соединили ее с дарвинизмом.

– Без понятия, о чем ты толкуешь.

– Лысенко. Советский ученый. Считал, что можно изменить зародышевую плазму организма путем физического изменения этого организма. Если отрезать у лягушки ногу, затем отрезать по одной ноге у ее потомков, то в конце концов естественным образом будут рождаться трехногие лягушки.

– Это глупо.

– Это было соблазнительной теорией для Сталина, которому нравилась мысль о формировании поколения и изменения потомства. Это действительно происходит, но не на генетическом уровне. Если ты обучишь поколение людей тому, что для выживания нужно вытирать ноги о ближних, и сформируешь общество, где о всех, кто так не делает, будут вытирать ноги, дети этих людей с колыбели научатся предавать своих соседей.

– Звучит знакомо.

– И это только начало. Сталин настаивал, что возможно вывести устойчивую к любым погодным условиям пшеницу, выращивая ее в самом дрянном климате. И это скверно закончилось. Голод. Миллионы смертей.

– Но теперь мы можем, э-э-э, «взломать лысенковщину»?

– У нас есть культурные, а также генетические признаки. Мы передаем их потомкам. Когда у нас сформировалось такое общество, как дефолтный мир, оно стало выбирать людей, являющихся полными ничтожествами и придурками, но успешно бьющих своих ближних в спину несмотря на то, что наш вид получил серьезные приоритетные преимущества, чтобы не сгинуть с лица земли из-за какой-нибудь природной катастрофы, пандемии, войны, наконец.

Они все поднимались и поднимались по склону холма. Снег оставался таким же глубоким, однако не приходилось обходить деревья, поэтому идти было гораздо легче. И все-таки у Лимпопо, к ее смущению, началась одышка. Сита, которая была на пятнадцать лет старше, не выказывала никаких признаков замедления, поэтому Лимпопо поступилась своим самолюбием и попросила о привале. Они уже зашли за бор и могли заглянуть вглубь впадины, где уже было хорошо видно странный туннелеобразный пейзаж космического городка, гнилые домишки и фермы, которые колонизировали небольшие деревья, пронзившие снег и выбравшиеся на поверхность.

– Ух ты, – сказала Лимпопо, не в силах выговорить что-либо еще из-за своих интенсивно работающих легких.

– Еще бы. Итак, лысенковщина. Благодаря симам мы заставим лысенковщину работать. Подумай о Бес внутри ее вынужденных границ. Мы промыли ей мозги или помогли ей самой промыть себе мозги, поэтому ей сейчас комфортно находиться в симуляции.

Внутри Лимпопо все похолодело. Она с ужасом посмотрела на Ситу.

– Ты ведь не говоришь о превращении людей в симы, на которых природная красота не оказывает никакого воздействия?

Сита внимательно посмотрела на нее через стекло своего скафандра.

– Ох, девочка моя, конечно же нет. Ты думаешь, я монстр? Мы можем ограничить наших симов тем пространством, где мы будем ценить природу настолько, что предпочтем стать бесплотными, лишь бы не причинить ей вреда, и сможем взаимодействовать с ней напрямую.

– Это очень странно.

Они опять пошли вперед. После двух поворотов петляющей дороги Лимпопо сказала:

– Думаю, что я все поняла. Это какое-то сумасшествие.

– Долгие века люди пытались бережно относиться к земле, но делалось это все под лозунгом: «Стой, не шевелись и постарайся не дышать». На людей набросили власяницу, никто не должен был видеть великолепие природной красоты. Рецепт отношения к окружающей среде был прост: нужно было действовать так, как будто ты уже умер. Не размножайся. Не потребляй. Не топчи землю, а то еще спрессуешь грязь и убьешь растения. Каждый выдох загрязняет атмосферу углекислым газом. Разве не удивительно, что мы еще отсюда не убрались?

Мы знаем, что в этом есть своя правда. И эта правда во всем, что нас окружает. Мы можем только делать вид, что ресурсы планеты безграничны (как будто принятие желаемого за действительное способно перечеркнуть законы физики), пока все не рухнет в тартарары. Именно поэтому мыс Канаверал – это объект для подготовки водолазов. Если думать обо всем слишком долго, то можно прийти к простому выводу: все, что ты делаешь, не имеет никакого значения. Или убей себя, или убей своих потомков только потому лишь, что ты дышишь.

Теперь мы нашли выход для человечества, превосходящий все теории, придуманные раньше: оставь свое тело. Уйди от него, как идеальный ушелец. Стань бессмертным существом, состоящим только из мыслей и чувств, способным путешествовать по вселенной со скоростью света; неубиваемым существом, которое может решить, как прожить свою жизнь, как сделать ее значимой, точно подстроив свои параметры, чтобы стать той версией самого себя, которая совершает правильные поступки и уважает себя.

Они подошли к разрушенному зданию: нефтехимическому или перерабатывающему заводу, огромному, как аэродром, с двумя значительными обрушениями в районе крыши.

Сита махнула рукой в его сторону.

– Пару лет без поддержки, и здание просто ввалилось внутрь. Вот тебе управление искусственным климатом. Если такие места не строить герметичными и паронепроницаемыми, с показателем качества как у космического скафандра, то их гораздо дороже нагревать, чем получать от них тепло. Здесь нужно управление искусственным климатом, или здание начнет удерживать влагу, а летом все просто сгниет. Следующей зимой станет еще хуже. Через пару лет – бум! и останутся одни лишь обломки. Здесь был огромный компьютер, где работали люди и машины, а когда они выключили компьютер, то все мгновенно разрушилось. Вселенная ненавидит нас. Мы временное нарушение второго закона термодинамики. Мы задвинули энтропию на самый дальний план, но энтропия бесконечно терпелива и постепенно накапливается, а когда мы перестаем следить за ней: бабах – и она уже здесь, преисполненная мести. Ты хочешь изменить историю будущего, дать нам возможность жить достойно, без угнетения? Есть единственный способ. Ты его знаешь, но не можешь честно себе в этом признаться.

– Но смогла бы, если бы стала симом? Двигала бы ползунки, пока не оказалась бы в рамках, в которых мне бы нравилось быть симуляцией?

– В точку. У нас был бы мир, полностью принадлежащий животным, и мы бы ощущали его через датчики, которые идеально симулировали бы всякие атмосферные и прочие явления, но при этом мы бы не топтали драгоценные корни.

– Можно что-то предложить?

– Пожалуйста.

– Когда ты будешь реализовывать свои идеи, не упоминай Лысенко. Строить совершенный мир путем воплощения ошибочных мечтаний сумасшедшего ученого, прирученного одним из величайших монстров истории…

– И что?

– Просто предложение.

– Дело не в Лысенко и не в Сталине. Дело в ангелах, как проявлениях лучших сторон нашей природы. Мы знаем, что должны делать, но не можем заставить себя это делать, потому что та наша часть, которая видит картину в целом, не может убедить другую часть, которая сидит на месте водителя. Все дело в том, чтобы иметь возможность выбирать, а затем строго придерживаться своего выбора.

– Что, если кто-то другой все за тебя выберет?

– Если кто-то другой получит возможность управлять твоими ползунками и кнопочками? Катастрофа. Переворот и уход под воду. Ужас, не имеющий никаких исторических параллелей. Лучше сделать все, чтобы такого гарантированно не происходило.

– Думаю, что ты планировала этот спор, Сита. Устроила засаду.

– Не засаду, – ответила та, – просто рынок идей. Мы движемся куда-то, а там происходит некий процесс брожения, надуваются пузыри. Мы часть этого. Мне хочется, чтобы все к этому подготовились и свели безумную трусость к минимуму.

Лимпопо вспомнила споры с Джимми о том, как мир вскоре изменится и как ей нужно быть к этому готовой, и как он сделает ее главной, если только она его поддержит. Это была настолько явная манипуляция, что у нее даже не возникло никаких соблазнов. Именно этим же занималась и Сита? Если да, то почему она сейчас не гордилась собой?

– Еще один вопрос.

– Да сколько угодно, Лимпопо.

– Всего один. Потом я хочу вернуться к созерцанию природы.

– Давай, задавай.

– Почему у нас есть разные уровни исполнительного контроля над нашим сознанием? Почему мы не можем эволюционировать, чтобы закрыть фольгой эти лучшие стороны нашей природы?

– Потому что эволюция не является контролируемым процессом. Она не оптимизирована. Мы вплоть до чердака набиты всем тем, что наши предки считали полезным, даже если перестали этим пользоваться тысячелетия назад. Если это не приводит к сокращению количества твоего потомства, это уже содержится в геноме. Невозможность контролировать свои рациональные приоритеты бесспорно увеличивает количество детей, которых ты можешь воспроизвести.

Лимпопо засмеялась назло себе и несмотря на то, что Сита уже использовала этот аргумент раньше:

– Все эти вещи на чердаке являются полезными? Именно поэтому сами чердаки не были вытеснены эволюцией. Наличие статистически нормального распределения по каждой нашей наследственной особенности, включая возможность иметь собственное мнение и придерживаться его, означает, что мы – вид, способный справляться с различными трудностями. С геномной точки зрения мы – инструмент на любой случай.

– Можно мне тебя прервать?

– Конечно.

– Это совершенно не новый аргумент. Есть целый контингент, исповедующий нейромногообразие, который ненавидит мои идеи с ползунками и хочет сохранить неспособность «иметь свое мнение и придерживаться его» на случай появления в будущем некоего гипотетического перекрестка, на котором нашему виду придет конец, поэтому нам нужно все спасать прямо сейчас. Я говорю, что ты должна контролировать свою иррациональность. Я бы свою отключила. Другие люди могут все решить сами за себя. Так как невозможность видеть причину и является тем перекрестком, на котором придет конец нашему виду, и мы уже дошли до этого перекрестка. Если мы не выясним, как отказаться от удовольствия сегодня, чтобы выжить завтра, как победить заблуждение солипсиста, что ты являешься особенной снежинкой…

– Ладно, ладно, я знаю, куда это ведет.

– Я знаю, что ты знаешь.

Они прошли через руины, мимо огромных машин, укрытых снежными одеялами, мимо ненадежных груд обломков, по которым можно было взобраться как по лестнице на самую крышу, мимо странно сохранившихся реликтов, включая Станцию управления с поблекшими, покрытыми ламинатом знаками и инструкциями по безопасности, расклеенными вокруг отсутствующего смотрового окна.

– Если все придет к тому, что уровень исполнительного контроля, который мы получим для симов, даст плохие результаты, мы просто его отключим. В этом вся суть исполнительного контроля: определение того, что ты будешь делать.

– Как насчет экзистенциального кризиса?

– Что?

– Ласка сказала мне, что Бес постоянно самоубивалась…

– Рушилась.

– Неизлечимо сходила с ума. Пока вы не поняли, как ограничить ее теми версиями самой себя, у которых не было экзистенциальных кризисов.

– Да… – в голосе Ситы слышалось настороженное опасение. И Лимпопо почувствовала слабость.

– Невозможно симулировать кого-то, если только не передвинуть ползунок, ответственный за схождение с ума от одной мысли о том, что ты являешься симуляцией, вниз до упора.

– Да… – с еще большей настороженностью.

– Что произойдет, если вы откажетесь от тел, выгрузите свои сознания, и получится, что человечество не может выжить без того, что заставляет нас испытывать ужас от потери наших тел?

– Это какое-то извращение.

– Вовсе нет. Нетрудно оценивать антипатию к хирургическому удалению тела как способность к выживанию. Что, если ты создаешь предпосылки для массового самоубийства человечества?

– Все, что ты говоришь, является чисто гипотетическим. Есть конкретный риск: мы уже находимся в самой гуще массового самоубийства человечества. Если выйдет, что отключение нашего экзистенционального страха приведет к утрате нами надежды и самостоятельному отключению, то мы займемся этой проблемой после ее возникновения. Лимпопо, давай будем серьезными.

Возражения были настолько обрывочными, настолько отличными от того, что она слышала до этого, что Лимпопо поняла, что коснулась чего-то очень важного и личного для Ситы. Это было приятным чувством. Когда люди становились такими, невозможно было их ни в чем убедить. Она хотела бы найти способ снять беспокойство Ситы: такой ползунок, который можно было бы перевести в среднее положение, так чтобы Сита могла справляться со своим беспокойством, не сходя с ума. Сита тоже хотела, чтобы у нее была такая возможность.

[VII]

– Привет, Джейкоб, – сказала Натали. Она никогда его раньше так не называла, но сказать папа уже не поворачивался язык. Ее отец взялся за ножку ее кровати, когда замки двери за его спиной с лязгом захлопнулись.

– Мне это не нравится, ты же понимаешь.

– Тогда давай все закончим прямо сейчас. Ты развяжешь меня и позволишь уйти, мы разойдемся, каждый своей дорогой. Не каждая семья бесконечно остается семьей. Я буду присылать тебе открытку на очередное Рождество, а потом приду на твои похороны. Без обид.

Было заметно, что эти слова ранили его. Возможно, это выражение на его лице было искренним, – вот так сюрприз! – учитывая, что стяжки все еще удерживали ее в четырех местах. Однако этот миг быстро прошел.

– Твоя мать и сестра хотят навестить тебя.

Она закатила глаза. Бес была ее постоянной собеседницей с тех пор, как она проснулась в этом бункере. Натали подумала, что, если бы не Бес, она была бы сейчас очень слабой, была бы безумно рада хоть какой-то компании. Одиночное заключение официально считалось пыткой. Она то убеждала себя в том, что Бес стала предателем, то считала, что Бес естественным образом была на ее стороне, но даже это состояние неопределенности было той умственной дилеммой, которая позволила Натали сохранить рассудок.

– Вряд ли я могу им помешать.

Он поджал губы:

– Прошу, не создавай проблем. – Она подавила смешок. – Я не смогу привести их сюда, когда ты в таком состоянии.

Второй смешок она уже не смогла подавить:

– Все звучит так, как будто я сама себя привязала.

– А что еще мне оставалось делать? Натали, я очень бережно к тебе отношусь. Знаешь, как поступают родители тех детей, которые убегают вместе с твоими друзьями? У тебя есть хоть малейшее предположение о том, через какое перепрограммирование они проходят?

– Конечно, есть. Я помню Лэни.

Лэни Либерман была ее лучшей подругой, пока им не исполнилось тринадцать лет, и Лэни устремилась не в ту степь, начала дружить с мальчиками, употреблять алкоголь и ходить в те клубы, куда тринадцатилетнюю девушку могли запустить, только если она была надлежащим образом одета и пришла с определенным богатым молодым человеком. Родители полностью ограничили ее жизнь, заставили ее носить треккеры, следили за ней дронами, приставили охранника, затем двоих, но Лэни повторяла лучшие трюки Гудини, пользуясь помощью более старших ублюдков, которые манипулировали детьми как могли и принадлежали даже более богатым семьям, чем ее семья. У этих людей были деньги, которые позволяли принимать контрмеры и спасать Лэни от ее родителей.

После этого была частная школа, затем военная школа, затем заведение для трудных детей, наконец, место, название которого Лэни никогда не произносила. Только из него ей не удалось убежать. Судя по ее бледному лицу после возвращения, она находилась или под землей, или где-то далеко на севере. В своем воображении Натали рисовала образы заброшенной шахты или бескрайней тундры. Лэни, вернувшаяся оттуда, была совершенно другой. Не просто раненой, а переформатированной каким-то ужасающим, загадочным образом. Печальные вещи иногда заставляли ее смеяться. Когда смеялись другие люди, она сосредотачивалась на чем-то и на лице ее читалась явная злость, ей приходилось постоянно сдерживать свою злость.

Когда им обеим стукнуло по пятнадцать, они перестали притворяться подругами. В шестнадцать Лэни поступила в университет в Цюрихе, о котором никто никогда не слышал. Предположительно там готовили отличные кадры для финансовой сферы, где дети, ничего не смыслящие в математике, могли стать аналитиками высокого полета. Последней весточкой о ней стало доставленное курьером приглашение на похороны ее отца, под оттиском стояла аккуратная подпись, сделанная чернилами. Натали не пошла на похороны и не могла представить себе такой перекрестный запрос базы данных, который мог бы вернуть ее имя как одного из возможных гостей таких похорон.

Ее отец вяло улыбался.

– Многое изменилось со времен Лэни Либерман. На специализированных выставках показывают, чего мы уже можем достичь. Я сделал два запроса, и теперь мне приходят брошюры на тряпичной бумаге, настолько толстые, что ими можно запросто устлать крышу. Натали, такие как ты стали причиной стремительного развития этой отрасли, а методология движется вперед ударными темпами, становится более беспощадной и эффективной, чем то, что было еще несколько лет назад. Тиски для пальцев вместо психоанализа.

Ей стало любопытно, несмотря на все ее принципы:

– Но ты никуда меня не отправил.

– Пока что. Натали, тебе трудно в это поверить, но я уважаю тебя, не говоря уж о том, что люблю тебя как отец. Я хочу, чтобы та часть тебя, которая является истинной тобой, пережила все это приключение. Я не хочу получить существо с автоматизированными привычками, лишь внешне похожее на мою дочь. Просто пойми, что все эта беготня и толкотня с радикальными политическими идеями, групповыми выездами на природу, с этими вашими отщепенцами не является долгосрочной стратегией. Я понимаю, что ты чувствуешь себя виноватой из-за того, что у тебя все есть, тогда как у других нет практически ничего, но какая польза от этого чувства вины, если оно затмевает собой реальность? Мечты не устранят неравенства. В моем идеальном мире ты контролировала бы наш семейный фонд, следила бы за всеми нашими хорошими делами. В мире много бедных людей, которые в долгу перед фондом Редуотеров за свои прививки, воду и образование. Потрать свою энергию, безумно растраченную на анархию, чтобы сделать что-то продуктивное. Можешь даже выделить какой-нибудь маленький промышленный объект на экспериментальные сообщества, которые будут жить по принципам ушельцев.

Она смотрела на него, не мигая. Она понимала, что если бы сидела в одиночестве все это время, это стало бы чертовски заманчивым предложением. Не будь Бес, она бы просто умоляла об этом. Она понимала, насколько не выносит полной изоляции. И дело было не в том, что она осталась бы одна. Проблема состояла в том, что она осталась бы наедине с собой. Значит ли это, что Бес не работает на ее отца? Или это лишь один из едва уловимых, супер-макиавеллиевских трюков, которые прославили Джейкоба Редуотера даже в кругах зотт?

– Когда придут мама и Корделия?

Он покачал головой. От этого жеста так и веяло снисходительностью.

– Твоя мама не будет вытаскивать тебя отсюда. Она еще более расстроена, чем я. Корделия же… Та тебя просто боится. Хочет, чтобы тебя посадили на «препараты для психов». Думает, что ты на нее нападешь.

– Когда они придут?

– Ты хочешь их увидеть?

Она смутила его своим взглядом. Он поднял ее кровать под углом сорок пять градусов, чтобы она могла смотреть на него поверх своего обернутого в простыни тела.

– Посмотрим, что я смогу сделать.

Когда он ушел, Бес заухала так громко, что Натали вздрогнула.

– Пожалуйста, тише! Это место настолько ударопрочное, что здесь можно печатать голограммы, – сказала она, – зато моя голова вовсе не бетонная.

– Извини. Не знаю, говорила ли тебе, что твой отец колоссальный козел.

– Я бы извинилась за него, но не буду.

– Ну да.

– Если это имеет какое-то значение, то теперь я еще сильнее убедилась, что ты не работаешь на него.

– Какое облегчение.

– Симулятор голоса все лучше передает сарказм.

– Я тайком скачивала обновления для моей локальной копии. Люди, занимающиеся голосовым синтезом, – настоящие специалисты. Они объединяют нормализованные записи голосов из массовых многопользовательских игр и систем голосового отклика, добиваясь совершенно потрясающих результатов. Я тут поиграла немного с некоторыми доступными нам возможностями. – Последнее предложение прозвучало одновременно со страшным рыком хищника, настолько страшным, что Натали вздрогнула в своих путах.

– Ох, ты меня напугала.

– Я знаю, здорово, а? Но я смухлевала. Использовала дозвуковые частоты. Вообще здорово, что я могу такое делать. Ты еще не слышала мою сексуальную инженю.

– Нет, спасибо. Не могу вспомнить, когда мне был настолько безразличен секс…

– Они идут.

Засовы лязгнули, потом еще раз, открылась дверь, и вошла мать Натали в своем перламутрово-сером платье, как у Джеки О[69]. Она была ниже, чем ее запомнила Натали, ни на день не постарела. Мать сделала небольшой шаг вглубь комнаты, ее нос сморщился от того запаха, который Натали уже не чувствовала. Она уставилась на Натали. За ее спиной мелькнуло круглое, как у китайской куклы, лицо проскользнувшей вслед Корделии. Натали почувствовала мучительно странную симпатию к сестре, которая осталась наедине с матерью и стала объектом полного материнского внимания.

– Привет, мама.

Ее мать медленно обошла кровать со всех трех сторон, подошла к стене, затем присела у Натали.

– Джейкоб, – позвала она.

Джейкоб зашел в комнату с таким видом, как будто у нее что-то болело.

– Да, Френсис?

– Убери эти стяжки.

– Мама, – начала Корделия, но ее мать подняла руку.

– Джейкоб. Прямо сейчас.

Мать с Джейкобом смотрели друг другу в глаза. Натали с детства запомнила это их молчаливое противоборство взглядами. Когда она выросла, то поняла, что это были игры «кто первым струсит», когда каждый давал другому время на размышления о возможном возмездии, пока кто-нибудь один не отведет глаз. Как всегда, Джейкоб сдался первым.

– Сейчас вернусь.

Натали предположила, что он пошел за тем медбратом или кем-то там еще, но уже через несколько секунд Джейкоб вернулся вместе с наемницей. Та приветствовала Натали небольшим кивком, знаком признания, выглядевшим словно объятие, – учитывая их предыдущее общение. Может быть, Натали поразила ее своей храбростью. Или, может, ей дали разрешение или даже приказ быть немного поспокойнее.

– Френсис, Корделия, пожалуйста, отойдите немного.

Мать уже готова была возразить, но Корделия потянула ее за руку.

– Пойдем, мама.

Когда они отошли на несколько метров от кровати, наемница шагнула вперед и взглянула Натали прямо в глаза.

– Никаких фокусов, – сказала она и защелкнула браслет на запястье Натали. Натали подняла голову и потянулась вперед, чтобы посмотреть, что это такое. Дьявольский синий металл. Ей даже не хотелось угадывать, что это было, хотя она и не смогла остановить игру своего подсознания: не шокер, так как она может схватить маму, папу или Корделию и электрический разряд пройдет через них тоже. Может, что-то воздействующее на нервную систему: боль, судороги или…

– Никаких, – согласилась она. Наемница безразлично подняла простынь, извлекла катетер, позволила ему втянуться в кровать. Это ощущение заставило Натали тяжело дышать от унижения. Наемница вытерла свои руки одноразовой салфеткой и бросила ее в корзину у кровати, прежде чем предложить Натали свою руку. Натали оперлась на нее, так как после многих дней (возможно, и недель) неподвижности она испытывала слабость, у нее кружилась голова, а мышцы живота не в силах были заставить опустить ее огромные, онемевшие ноги с края кровати. Слезы покатились по ее щекам, ведь когда она была ушельцем, то была такой сильной. Они все такими были. Вся эта ходьба… Теперь она не смогла бы уйти, даже будь ее путь свободен. Скупые слезы текли вниз и начали проникать в рот.

Она шумно вдохнула воздух и часто заморгала, пытаясь встать на ноги. Она качалась, не глядя на маму и Корделию, но смотря прямо в глаза Джейкобу, чтобы тот видел, что он с ней сделал. Он уничтожил ее тело, но ее глаза сверкали, чтобы он знал, что сознание ему сломить не удалось.

Мама была рядом с ней, подставила плечо под руку, на которой не было капельницы. Наемница отсоединила другой конец трубки от кровати, закрыла его стерильным эластичным колпачком и аккуратно уложила трубку за шею Натали. От мамы пахло ее духами, которые специально делал какой-то человек в Стамбуле, приезжавший в их дом раз в год во время курбан-байрама, когда объезжал всех своих лучших клиентов по всему миру в то время, как деловая жизнь в Турции практически останавливалась. Уже много лет Натали не ощущала этого запаха: не совсем сладкий, не совсем мускусный, с легким оттенком чего-то похожего на кардамон. Однако этот запах она запомнила лучше, чем лицо своей матери.

Та вздохнула, когда почувствовала вес дочери на своем плече. Натали подумала, что она слишком тяжелая, но мама сказала:

– Джейкоб, она стала легче перышка, – таким, преисполненного ужаса, тоном, которого раньше она никогда не слышала от своей матери. Она увидела, как идеальная кожа на материнском лице сжалась в гримасе, глаза сузились до щелок, так что едва заметные морщины вокруг уголков ее глаз углубились, что ее мать особенно ненавидела.

– Привет, мама.

Так они стояли, пошатываясь. Натали чувствовала, что ноги вот-вот подведут ее.

– Мне нужно сесть.

Они обе присели. Позади них была темная и зловонная прорезь в матрасе, куда убирались все трубки. Ее мать повернулась, чтобы взглянуть туда, затем выпрямила спину и еще свирепее взглянула на Джейкоба.

– Джейкоб, – начала она.

– Позже, – ответил он.

Натали понравилось это замешательство. Корделия стояла между родителями, не зная, куда деть руки, и нервно теребя свои заусенцы. Она всегда грызла ногти, от этой привычки ей помогли избавиться только после долгих сеансов терапии, но Натали заметила, что той как никогда хотелось начать с остервенением грызть кончики своих пальцев.

Натали вдруг поняла, что из всех, кто находился в этом помещении, она была расстроена меньше всего, конечно, за исключением наемницы. Она как будто состояла в одной команде с наемницей: они вдвоем против этих долбаных зотт. Нет, это глупо. Наемница совсем не была на ее стороне. Давай, Натали, думай.

– Я не хочу больше лежать связанной.

– Конечно, это даже не подлежит обсуждению, – согласилась мать.

– Френсис… – начал отец.

– Нет, не будет, – игра в гляделки началась по новой. Баланс сил менялся на глазах. Появилась новая неявная угроза, что скажет судья по бракоразводным делам о дочери, привязанной к кровати, голодающей, интубированной, закрытой в бункере? Ее мать была вне себя от ярости, когда Натали стала ушельцем, но это не удержит ее от использования всех своих ресурсов, которыми ее наделил Джейкоб Редуотер.

– Нет, не будет, – сказал он. – Извиняюсь. – Он вышел из комнаты и закрыл дверь. Как всегда, она лязгнула дважды.

Корделия сделала робкий шаг вперед. Ее мать протянула руку, и Корделия подошла, позволив Френсис обнять ее. Эти объятия всегда были такими теплыми и заканчивались на мгновение раньше, чем можно было ожидать.

Корделия чуть наклонилась к Натали, как бы пытаясь почувствовать ответное движение, но Натали не двинулась с места. Пошла эта Корделия. Да и Френсис пошла бы куда подальше. Они знали, что Натали была в плену, и ничего не сделали. То, что ее освободили от четырех стяжек, не значило освобождения.

– Натали, это просто ужасно, – сказала ее мама.

Без базара. Ага.

– Но зачем, Натали? Есть более конструктивные способы взаимодействия с этим миром. Зачем становиться животным? Террористом?

Это было такой несусветной глупостью, что Натали не смогла сдержаться и насмешливо фыркнула:

– А что бы ты предпочла?

– Отселись в свой собственный дом, если тебе так плохо. Твой доверительный фонд теперь полностью доступен тебе, и ты можешь прикупить местечко в любой точке земного шара. Устройся на работу или никуда не устраивайся. Рассмотри такую возможность. Займись чем-то конструктивным, Натали. Чем-то, что не доведет до твоего убийства, или изнасилования, или…

– До похищения наемниками и прикручивания к кровати в подвале какого-то богатого козла?

У матери отпала челюсть.

– Натали, – сказала Корделия. – Может, тебе чего-нибудь нужно?

– Адвоката. Полицейских.

– Натали, – Корделия казалась уязвленной. Но Натали не было до этого никакого дела.

– Ты знала, что я здесь. Ты знала, что меня похитили. Тебе не нравятся ушельцы, и ты не хочешь, чтобы я жила среди них, отлично. Но если ты не заметила, я уже взрослый человек, и то, что я стала ушельцем, это совершенно не твое дело. Никто из вас не имеет право что-то решать за меня.

– Конечно, имеет. Я твоя мать! – Тут даже Корделия криво ухмыльнулась. Она видела, как в матери копится гнев, разительно отличающийся от гнева ее отца, но не менее смертельный. – Натали, если ты считаешь, что быть взрослым, – это не быть никому ни в чем обязанным…

Корделия и Натали хором фыркнули. Это еще больше разозлило мать, но это было единственное чувство сестринского единения, которое возникло между ними с тех пор, как Натали пошла в школу.

Френсис окаменела и, не мигая, уставилась перед собой, словно никого не замечая. Она думала, что нельзя было переходить напрямую к проявлению своих материнских чувств, так что теперь у нее не осталось никакой возможности проявить милосердие, а уж кем бы ни была Френсес Мэнникс Редуотер, но милосердной она оставалась неизменной.

Дверь лязгнула и открылась. Джейкоб зашел в сопровождении платного медбрата-мордоворота, который нес тяжелую стопку одежды. Натали узнала в ней ту одежду, которую доставлял подъемник в ее прежнем месте заключения.

– Вечером мы принесем нормальную кровать, – сказал Джейкоб, когда мужчина положил одежду на пол.

– И книги, – сказала Натали. – Интерфейсные поверхности. Бумагу и каких-нибудь ручек-карандашей.

Он посмотрел на нее, потом на Френсис.

– Без интерфейсных поверхностей, – сказала Френсис. – Все остальное можно. Еще мебели. Холодильник и еду.

– Давай, быстренько, – сказала Натали, легкомысленно засмеявшись. Джейкоб ее проигнорировал. Явно держался на тонкой грани, но его невозможно было вывести из себя такими дешевыми насмешками.

– Теперь все уйдите, – сказала Френсис, – я хочу поговорить с Натали наедине. – Натали закрыла глаза. Только не один из этих разговоров!

– Я устала, – сказала она.

– У тебя было достаточно времени, чтобы отдохнуть. – Из уст Френсис это звучало как обвинение, как будто Натали пребывала в неге, тоннами потребляя конфеты. Конечно, это не был сарказм, Френсис одновременно могла быть вне себя от ярости, что Натали привязали к кровати и что Натали разленилась и не могла встать с постели.

– Все вон, – она пристально посмотрела на наемницу, которой хватило ума не взглянуть на Джейкоба. Это был бы конец ее работе в доме Редуотеров. Натали догадалась, что служба наемника в подчинении зотт требовала изрядной доли политического чутья.

Они ушли, но дверь лязгнула лишь один раз. Френсис позвонила Джейкобу:

– Частный разговор. Без записи.

– Френсис…

– Она не бросится на меня, чтобы взять в заложники, Джейкоб.

– Ты видела видеозапись…

– Видела. Это было до того, как ты привязал ее к кровати и начал кормить через трубки.

– Френсис…

– Джейкоб.

Джейкоб повернулся к наемнице, которая уже что-то держала в зажатой пальцами вниз руке. Он передал что-то небольшое Френсис:

– Тревожная кнопка, – сказал он.

Она демонстративно швырнула ее в сумку, затем поставила сумку к противоположной стороне кровати, прислонив к стене: желтая, как масло, кожа у белой как снег стены.

– До свиданья, Джейкоб.

Они оставили дверь открытой.

[VIII]

Лимпопо добровольно присоединилась к команде, обслуживающей сканер, и вовсю работала, когда появился Джимми.

Он уже не выглядел таким дерзким, как при их последней встрече, не был обвешан каким-то идиотским оружием и прочими штукенциями. Путь его до Тетфорда был очень труден. Джимми, хромой, с пробитой головой, был замотан какими-то грязными слоями термоткани. Он исхудал, три пальца на ногах были отморожены.

– Здорово встретиться с тобой здесь, – сказал он, пока за ним ухаживал медработник, внимавший советам какого-то отдаленного врача, проводившего диагностику Джимми, а Лимпопо в это время вышла в большой зал космоученых Тетфорда.

– Хреново выглядишь, – сказала она.

– Все могло быть еще хуже. Мы потеряли пятнадцать человек по пути из Онтарио. Все становится очень плохо.

– Извини.

– Не твоя вина. Хотя, возможно, твоя, так как ты сейчас ужасный монстр мира сканирования и симов.

– Я ушелец. У нас здесь нет монстров.

Фельдшер улыбнулся, затем что-то сделал с пальцами на ногах, отчего Джимми пришлось, зажмурив глаза, цедить воздух сквозь зубы, один из которых явно был выбит.

– Думаю, удастся их сохранить, – сказала она, – может, кроме этого левого мизинца.

– Ура, – он поводил челюстью из стороны в сторону.

– Зачем ты здесь, Джимми? Пришел выгнать людей из их жилищ?

Он покачал головой:

– Все совсем не так. Какими бы незначительными ни были наши философские различия…

Это были какие-то вычитанные в учебниках штампы, однако Лимпопо не хотелось с ним спорить.

– У меня с тобой больше общего, чем с теми ублюдками, которые перехватили нас в дороге. Им нужно только одно: мир, где они будут на самом верху, а все остальные – нет.

Мне интересно, в чем ты видишь разницу между ими и собой. Но, наверное, ты даже объяснить этого не сможешь.

– Именно здесь сейчас происходит самое главное. А они этого до смерти боятся и что-то замышляют.

– И ты пришел, чтобы помочь?

– Видишь ли, есть некий аспект, который почему-то никто не обсуждает на форумах, результат, который будет хуже всего самого плохого, к чему вы только готовились. И мне кажется, все потому, что вы просто не представляете, что значит «резервная копия».

Резервная копия. Идеальное, исключительно соблазнительное название процесса сканирования и симуляции. Она была поражена, что никогда раньше об этом не слышала. И тут же Лимпопо поняла, что тысячи, даже миллионы людей будут пользоваться этим термином. Как только ты сможешь превратить данные в то, что делает тебя тобою, появятся эоны факторов, связанных с обработкой этих данных. Если у тебя есть данные, то должна быть их резервная копия. Все важное без резервной копии можно считать утраченным. За данными неустанно, как призраки, следуют законы Мерфи. Сделай что-нибудь незаменимое и величественное, находясь вне зоны действия сети и резервных копий, и ты точно навлечешь на свою голову критический отказ, который уничтожит все наработки.

– Резервные копии, – сказала она.

– Да, – Джимми ухмылялся. Он понял, о чем она думает. – Конечно. Никто не продумал все до логического конца.

– Который является чем?

Несмотря на свои раны и грязь, ему нравилось доводить ее, наблюдать, сорвется ли она в спор. Она знала, что нет никакого смысла пытаться выиграть интеллектуальные споры с Джимми: твоя победа его только разозлит, а поражение убедит, что теперь она полностью в его подчинении.

– Приятно было увидеться. – Она повернулась, чтобы уйти, потому что уход всегда решал любые проблемы с Джимми. Если он это понял, то может быть очень опасным.

– Это означает, – сказал он ей в спину, так что она замедлила ход, – что любой человек, который получит твою резервную копию, может узнать о тебе все, заставить тебя пойти на самое худшее в мире предательство, пытать тебя целую вечность, и тебе от этого никогда никуда не деться.

– Черт, – она повернулась к нему.

– Всех, кто говорит об этом, воспринимают как параноиков. Симы разводят руками и говорят о криптографии…

– Что не так с криптографией? Если никто не сможет расшифровать твоего сима, то…

– Если никто не сможет расшифровать твоего сима, никто не сможет запустить твоего сима. Если единственным хранилищем для твоей парольной фразы является твой мозг, то после твоей смерти…

– Я поняла. Ты должен доверить кому-то свою парольную фразу, чтобы тот смог получить твой ключ и использовать его для расшифровки твоего сима.

– Если ты доверяешь третьей стороне, то должен доверить свою парольную фразу доверенной стороне этой третьей стороны, и должен быть надежный способ узнать, у кого какая парольная фраза, так как если ты загнулся, то самое последнее, что нам нужно, это осознать, что мы потеряли все нужные ключи. Ты вообще можешь представить: извини за твое право на бессмертную жизнь, но мы забыли твой пароль, бип-бип-бип…

– М-да.

– Есть множество слабаков, делающих вид, что они занимаются криптографией, пытающихся решить эту проблему с помощью совместно используемых секретных ключей, например: разбить ключ на десять частей таким образом, чтобы для разблокировки файла можно было использовать только пять.

– Неплохая мысль, – она работала с совместно используемыми секретными ключами в различных инкарнациях «Б и Б», формируя комитеты доверенных сторон, которые могли совместно вносить значительные изменения в базовый код, но только после согласия кворума.

– Да и нет. Это хорошо в том смысле, что тебе придется похищать и пытать гораздо больше людей, чтобы разблокировать чей-то сим без разрешения, но с более комплексной точки зрения все хуже – ты на порядок умножаешь количество взаимозависимых отношений, необходимых для получения сима. То есть теперь у тебя не одна, а десять проблем.

– И какой же правильный ответ?

– Именно этого я и боюсь. Ответ в том, что нет никакого ответа. Однако есть срочность, так как проблемы валом накатят уже завтра. В дефолтном мире они воспринимают Акрон как крепость ИГИЛ[70], как будто уже настал конец времен. Буду удивлен, если они не сбросят туда атомную бомбу.

– Радиоактивные осадки.

– Они обвинят во всем нас и заключат договоры о лечении лучевой болезни с какой-нибудь частной аварийно-спасательной службой, принадлежащей какому-либо зотте. Ты не знаешь, что там происходит.

– Кое-что знаю.

– Наверное, да. Извини, я не хотел… как бы сказать…

– Учить меня жизни.

Он выглядел нелепо. Она поняла, что ему очень хотелось втянуть ее в спор. Его можно было с легкостью обыграть, потому что он просто не мог поверить, что люди вокруг не пытались его во всем обыграть.

– Лимпопо, последние несколько лет были очень трудными. После того, как «Б и Б» … э-э-э…

– Рухнули.

– Я долгое время злился. Злился на тебя, потому что знал, что в этом моя вина. Чья же еще? Я тебя выгнал.

– Ты поступил гораздо хуже.

– Я поступил гораздо хуже. Я тебя вышвырнул.

– Нет, этого ты никогда не делал.

Ты бы и не смог этого сделать.

– Я бы и не смог этого сделать. – А он не был таким идиотом, каким казался. – Я отобрал у тебя все, потому что считал, что это сделает меня сильнее, потому что считал, что твои действия делают людей слабыми. Но все это… сила, слабость…

– Все это ерунда.

– Полностью с тобой согласен. Сила и слабость – это не то, что ты делаешь, а то, зачем ты это делаешь. – Он остановился. Она попыталась что-то сказать… – Конечно, важно и то, что ты делаешь. Это не благотворительность и не благородная обязанность обращаться к людям, как будто вы равны, даже если они не равно «полезны», что бы это «полезно» ни означало.

Он готов был заплакать. Фельдшер перестал обрабатывать пальцы на его ногах и внимательно наблюдал за ним. Джимми посмотрел на Лимпопо, вздохнул, потом продолжил, что произвело на Лимпопо впечатление, так как он должен был знать, что его исповедь будет известна всему Тетфорду к тому времени, как он найдет себе место для ночлега.

– Я убеждал себя, что сделаю этот мир лучше. Я думал, что есть «полезные» и «бесполезные» люди, и если не сделать полезных людей счастливыми, то бесполезные умрут с голода. Разумеется, я относил себя к полезным. Я обладал этими тайными знаниями о бесполезных и полезных людях, и если это не было полезным, то что же тогда было? Я говорил себе, что делал для других гораздо больше, чем они для меня. Нам нужно было позволить тем людям, чья ценность не вызывает сомнений, делать все, что им захочется. Это было неправильно. Я был не прав. Именно за это я пытаюсь извиниться.

– Твоя проблема в том, что ты считаешь «полезность» и «бесполезность» свойствами людей, а не тем, что люди делают. Человек может приносить пользу или антипользу в зависимости от обстоятельств. Эволюционные веяния не обошли каким-то образом людей, которые не вносят тот вклад, который они, по твоему мнению, должны вносить, оставляя тем самым тебе право брать на себя функции естественного отбора. Причина, по которой все, что связано с нами, распределяется по кривой нормального распределения, где несколько шизиков остаются в длинных хвостах справа и слева, а все остальные в массе пребывают в центральной части, заключается в том, что нам нужны люди, которые просто делают свое дело, а несколько членов пожарной команды справляется с тем наистраннейшим дерьмом, которое происходит по краям нашей кривой. Мы предполагаем, что человек, который тушит пожар, – это стометровый супергерой, которому на роду написано спасение вселенной, а не тот, кому повезло один раз, а потом предоставлялось множество возможностей снова поймать удачу за хвост.

– Я именно это и пытаюсь сказать. Трудно дойти до этого самому. Это скрутило мне мозги, и я перестал верить в полезных и бесполезных людей, когда я сам на деле доказал свою бесполезность. Затем мне было откровение, что та мера, которой я мерил всех людей, та мера, на которую я всегда полагался, не имеет ни к чему совершенно никакого отношения. Это одна из тех удобных вещей для самообмана.

– Я соглашусь, что эта твоя старая мера была совершенной ерундой, поэтому поставлю тебе зачет.

Он вздрогнул, когда фельдшер сделал что-то с его ногой. Два пальца на ней выглядели совсем плохо: черные до самых кончиков. Лимпопо отвернулась, скривившись.

– Спасибо, – хрипло сказал он, но обращался он при этом к ней или к фельдшеру, этого она не смогла определить.

[IX]

Идея провести праздник пришла не к Покахонтас, но она с радостью ее подхватила. Сначала Итакдалее просто ужаснулся от одной только мысли об этом. Ему трудно было представить, что же такое можно было отмечать посреди бесчисленных смертей и беспокойства. Ласка исчезла, а Гретил ушла с головой в какие-то секретные проекты. Он был уверен, что все будут глубоко оскорблены этой мыслью, начиная от космоученых и заканчивая недавно прибывшими сюда сотрудниками Университета, авиаторами и жителями «Б и Б», которые до сих пор оплакивали своих мертвых. Однако Покахонтас разослала уведомления о ходе подготовки к празднику через социальный портал космического центра, и стало понятно, что людей беспокоило только то, не возненавидят ли этот праздник другие.

Покахонтас воплощала собой силу природы. Она первая из своей команды поняла, как управлять производственными системами трехмерной печати космических скафандров, сделала себе прекраснейший скафандр, который носила во время нескольких эпических многодневных походов, устанавливая контакт с окрестными племенами коренных народов[71]. И эти племена не были так политически подкованы, как она, они совершенно не видели смысла в дефолтном мире и проявляли любопытство ко странным космоученым, работавшим в Тетфорде через столько лет после того, как поселение пришло в упадок. Покахонтас использовала производственную систему Тетфорда для печати компонентов для нового космического скафандра, выкладывала их в технологический коридор, а оттуда любой сотрудник на свободном транспортном средстве доставлял его космоученым. Гретил восстанавливала двигатель грузового состава, который с трудом доплелся до Тетфорда. Они пустили бы его на сырье еще в дороге, однако огромное количество раненых тогда не дошло бы до космического центра пешком.

Гретил было гораздо лучше, что поразило Итакдалее. Сет рассказал ему, что та сделала, и, хотя она теперь редко слышала о Бес, сим работала на собственных серверах бункера, чтобы избежать риска быть обнаруженной в огромном потоке трафика, там, где никто этого не ожидал. Сжатые сообщения способствовали стоицизму и приподнятому настроению. По словам Бес, Ласка пребывала в здравом уме и доброй памяти, несмотря на все пытки. Она была сделана из несокрушимой стали.

– Если она не теряет рассудок, то мне тем более не следует, – сказала Гретил однажды утром, когда Лимпопо принесла ей кофия и свежих роллов.

– Будешь петь? – сказала Лимпопо. Итакдалее внимательно посмотрел на нее. У Гретил был красивый грустный голос. В стародавние времена в одном из общих залов «Б и Б» она целыми вечерами пела песни из своего богатого репертуара в сопровождении музыкантов «Б и Б». А капелла она звучала просто потрясающе, с аккомпанементом – трансцедентально. Но с тех пор, как у нее забрали Ласку, она перестала петь.

– На празднике? – спросила Гретил.

– На празднике.

– Будут музыканты?

Итакдалее подумал, что она ищет повод отказаться: Не думаю, что смогу петь без аккомпанемента или У нас нет времени подготовиться. Однако ее глаза блестели.

– У космоученых есть пара коллективов, но я не уверена, что они на что-то способны.

Покахонтас, которая мелькала в общем зале, руководя подготовкой к празднику, подошла к ним, тут же включившись в разговор.

– Один хороший коллектив и один так себе, – сказала она.

– Что за музыку играют?

– Хороший коллектив – громкую и быструю. Который так себе – всякий фолк.

– Я буду петь с обоими, – сказала Гретил.

Покахонтас пожала ей руку:

– Договорились. Спасибо.

– Хочешь немного кофию? – спросил ее Итакдалее. Созерцание порхающей рядом Покахонтас заставило его чувствовать себя истощенным.

– Я не принимаю наркотики.

Им всем стало неловко. Итакдалее раньше не был знаком с представителями коренных народов, но знал, что они любят алкоголь и некоторые другие субстанции. Он пожал плечами. Все ведь здесь были ушельцами. Мужчина, женщина, белый, коричневый, коренные народы или их противоположность.

– Извини, – сказала Лимпопо.

Он подумал, не нужно ли извиниться и ему. Из-за этого он почувствовал себя глупо и тревожно, а это означало, что нужно было собраться и более внимательно относиться к тому, что происходит вокруг.

– Да без проблем. Что вы делаете со своими нейромедиаторами – исключительно ваше дело.

– Как мы можем помочь? – Итакдалее попытался найти более подходящую тему для разговора.

– Отвезите производственную систему на Мертвое озеро, – мгновенно ответила та, – они не смогут прийти на праздник без защитных скафандров.

– Да, точно, – сказал Итакдалее. Он должен был догадаться, что она это скажет.

– Мы займемся этим, – сказала Лимпопо и сжала ему руку, но он так и не понял, было ли это проявлением симпатии или напоминанием о том, что нужно выполнять свои обещания, – так что можете на нас рассчитывать.

– Я знаю, – сказала индианка с такой торжественной простотой, с которой верила в бесконечность ресурсов. Настроение легкости и безответственности куда-то пропало, и они ощутили тяжесть своих обязательств по обеспечению празднества невиданных доселе масштабов. Покахонтас перевела взгляд с одного на другую, улыбнулась и убежала к соседней группе.

Гретил смотрела ей вслед.

– Она просто потрясающая. Надо же, праздник. – И покачала головой. – И как мы перевезем компоненты производственной системы за семьдесят километров?

– Извини.

– Ты ни в чем не виноват. Как раз время починить наш грузовой состав. – Она отпила свой кофий. – Некоторые вещи застряли настолько крепко, что выковырять их можно только с большим трудом. Но ничего, справимся. Хотя это будет довольно сложно сделать в скафандрах.

– Ну да.

– Ну что ты такая хмурая? – сказала Лимпопо. – Здорово же будет ради разнообразия заняться тяжелым физическим трудом.

Она была права. Когда ушельцы построили вторые «Б и Б», они часто проводили особое состязание, в котором совместно нужно было решить тяжелую технологическую задачу. Они загружали руководства, занимали глобальные частоты ушельцев, чтобы найти кого-то, кто сможет решить проблему. Иногда они целыми неделями трудились над тривиальной технической проблемой, пока внезапно все не начинало работать, и ощущение от полученного опыта было слаще всей горечи трудностей и борьбы.

Он пил свой кофий и смотрел на подготовку к празднику и людей, суетящихся вокруг, а потом вспомнил, что и сам был ушельцем. Он жил во время первых дней лучшей нации, делал что-то очень значимое. Его существование было фичей, а не багом.

Лимпопо улыбнулась. Она читала его мысли.

– Допивай, – сказала она Гретил, – и займемся делом.

Итакдалее чувствовал, как расслабляется его спина и тело наполняется теплотой. Нужно было работать, и он действительно мог помочь. Чего еще желать в этой жизни?

* * *

Когда Гретил сняла свой костюм, то обнаружила массу синяков и болевых точек, которые никак не проявлялись, когда она была всецело погружена в работу, взламывая поврежденный вагон состава пилами, газовыми резаками, стуча молотком по неподдающемуся металлу и полимерам.

Она стояла у шлюза, принюхиваясь к своему вспотевшему телу. Потом застонала и прислонилась лбом к стене.

– Все в порядке? – Тэм казалась искренне озабоченной и от этого смущенной.

Когда Тэм присоединилась к Университету ушельцев, Гретил стала для нее словно бы матерью, помогала ей держать правильный курс в мутных водах академического анклава. После атаки Гретил с гордостью смотрела, как Тэм преобразовалась в дервиша, перевозящего людей и припасы в туннели, рисковавшего своей жизнью, показывавшего спокойную силу и вдохновлявшего всех окружающих.

С тех пор, как она потеряла Ласку, весь мир Гретил разбился на осколки. Даже в свои лучшие часы она чувствовала себя разбитой вазой, которую склеил неуклюжий ремонтник, так что трещины были у всех на виду. Поврежденный товар. Тэм поменялась с ней ролями, отчаянно пытаясь стать матерью для Гретил, да так, что Гретил это возненавидела, и не в последнюю очередь потому, что действительно нуждалась в заботе.

– Со мной все в порядке, – Гретил пыталась выровнять осанку и улыбнуться. Работать с двигателем было тяжело, однако это дало ей отдохнуть от всеохватывающего чувства страха за Ласку. Самой худшей частью пребывания под материнской опекой была необходимость пребывания под материнской опекой.

– Это хорошо. Потому что, если честно, ты выглядишь как мешок дерьма.

– Спасибо.

– Кто-то ведь должен был сказать тебе всю правду, подруга, – Тэм встала ей за спину. Ее сильные руки схватили Гретил за плечи. – У тебя здесь все натянуто, как на теннисной ракетке, – она осторожно начала массировать, погружая свои сильные большие пальцы в плечи Гретил.

Та заохала. Теперь руки Тэм уже вовсю мяли ей плечи. Тэм чувствовала напряжение, словно резиновый жгут был натянут до точки разрыва. Несмотря на свое первоначальное противление, Гретил наклонилась к Тэм, а та усилила нажим. Гретил застонала.

– Давай, – Тэм продолжала массажировать, – скажи, где больно. – Гретил услышала ее голос и представила ухмылку на ее лице. Ведь Тэм это, конечно же, нравилось. Гретил сдалась. – Чем ты сейчас занимаешься?

– Ищу место, где можно поспать.

В комплексе космоученых жило достаточно народа еще до прихода их группы, а теперь он был просто заполнен до отказа, поэтому требовалось особое мастерство, чтобы найти свободную кровать или даже угол, который можно было временно, на вечер, оборудовать для сна.

– Мы поздно пообедали, и я хотела проспать ужин. То есть пропустить ужин.

– Тебе повезло, – Тэм вовсю разрабатывала узлы, – мы с Сетом нашли место. Большое, – она усилила давление, – удобное.

Гретил снова охнула:

– Ну ладно, пойдем.

Как приятно было сдаться на милость победителя.

Помещение было настолько просторным, что Гретил ощутила чувство вины. Однако форма его изумляла: низкие потолки, неровные полы, под воздействием стихии прогнулись перегородки, и по стенам пошли трещины, которые временно заделали, но никто не думал заниматься капитальным ремонтом.

Помещение освещалось целыми созвездиями небольших лампочек, неравномерно распределенных по стенам и потолку. Здесь стояла адаптивная поверхность для сна в стиле космоученых. В поролоновые ячейки было вделано множество датчиков, а сама поверхность походила на живой организм, прижимавшийся к спящему и поддерживавший его в соответствии с алгоритмом, который определял по косвенным признакам циркуляцию крови и менял формы поверхности так, что это не только поражало воображение, но и мешало отдыхать.

Сет уже развалился в нижнем белье, попивая лишайниковую текилу из стеклянной колбы, которые повсеместно можно было найти в Тетфорде, хотя никто из них не встречал здесь этого жизнерадостного и трудолюбивого стеклодува.

Он сонно качнул колбой в приветственном жесте. Тэм рявкнула на него, как сержант на учениях, требуя собраться и радушно встретить гостей. Тот встал на ноги, нашел алкоголь и еще одну колбу, вытянутую, с носиком, на которую были нанесены синюшные и ржаво-красные кружевные узоры, налил и протянул Гретил. Та сначала попыталась отодвинуть его руку, затем почувствовала запах и смягчилась.

К черту это все. Она сделала обжигающий глоток, пропустила напиток через свой дурно пахнущий рот и почувствовала, как текила стекает по ее высушенной глотке.

– Горячие полотенца, – Тэм щелкнула пальцами.

Сет театрально застонал, но натянул свои трико и вышел.

– Этого совсем не нужно, – сказала Гретил.

– Конечно же, нужно, – Тэм мелодраматично ущипнула ее за нос. Гретил пожала плечами. От нее, наверное, действительно плохо пахло. Онсэн «Б и Б» был давным, давно, а недели, прожитые под землей после бомбардировки Университета ушельцев, заставили ее привыкнуть к тому запаху тела, который стал основой стереотипного мнения каждого жителя дефолтного мира о вонючих ушельцах.

Тэм порыскала в сундуках, задвинутых в подпол, сверяясь зачем-то со своим интерфейсом, а затем вытащила пару атласных ночных рубашек и отдала одну из них Гретил. Они бросили свою грязную одежду в большую кучу белья на полу, которую здесь оставил Сет, надели ночные рубашки и рухнули на постель.

Сет закатил в помещение сундук с герметично закрытой крышкой. Когда открыли крышку, по комнате заструился приятно пахнущий пар. В центре космоученых были душевые, однако резкое увеличение контингента заставило всех обратиться к вики в поисках альтернатив, используемых другими ушельцами, поэтому полотенца стали самым выигрышным вариантом. С их помощью было очень трудно себя помыть, но с точки зрения большинства людей это было фичей, а не багом.

Сет запрыгнул на кровать между ними:

– Хорошо, я готов.

Тэм стукнула его по руке, и Гретил заметила, что та приподняла в кулаке средний палец, так что тот вошел прямо в его бицепс.

– Без. Вариантов.

Он потер свою руку:

– Ох!

– Да, – объяснила она.

– Ох!

– Хочешь добавки? – Она сжала руку в кулак. Гретил заметила, что они оба пытались подавить ухмылку. Любовь-морковь.

– Итак, кто будет первым?

– Сначала гости, – сказала Тэм.

Гретил хотела возразить, но, лежа на кровати в мягкой ночной рубашке, она лишилась последних сил… Охая, на сей раз уже театрально, она стянула с себя ночную рубашку, чувствуя, как кожа покрывается мурашками от прикосновений циркулирующего воздуха.

Первое тяжелое, мокрое, ароматное полотенце широко накрыло мокрым ударом ее спину, после чего по телу пошла приятная теплота, а затем Тэм обернула ее ноги другим полотенцем и начала тереть ее болящие, зажатые сухожилия. В четыре руки они мыли ее ноющие мышцы среди поднимавшегося пара, а в самых зажатых местах в ход шли пальцы, костяшки и локти. После полотенца мокрая кожа сжималась от прохладных потоков воздуха.

Разочаровывающе быстро они попросили ее перевернуться, затем вымыли ее спереди, уделив особое внимание мышцам живота, бедрам, сжатым челюстям и голове. Полотенца были вымочены в настое шалфея и сосны. Запах заполнил помещение. Она клевала носом, наслаждаясь этим вниманием, затем резко приходила в себя, когда кто-то попадал в больное место костяшкой пальца.

Потом пришла очередь Тэм. В поддоне лежали еще полотенца, а Сет нашел интерфейс термостата и поднял температуру. Гретил не надела ночнушку, что позволило ей без труда пройтись горячими полотенцами по тощим ногам и костлявой спине Тэм. Сет принес еще сока лишайника, и она пролила чуть-чуть на свои пальцы, а когда слизала капли, то почувствовала на языке вкус шафрана и хвои. Это было просто потрясающим, о чем она тут же всем сообщила. Они немедленно спрыснули алкоголем свои пальцы, слизали капли и согласились с ней. Все больше и больше они расслаблялись и размякали. А также напитывались влагой.

К тому времени, как они перешли к Сету, жара, пар и алкоголь заволокли помещение, словно они находились в турецкой бане. В отдельном отсеке тележки лежали сухие полотенца. Когда их вытащили, они были теплые и пушистые как котята. Вытеревшись насухо, они забрались под одеяло.

Гретил наслаждалась умиротворенностью, интимностью, которая одновременно была асексуальной и очень чувственной одновременно. Простодушное, почти детское чувство, предшествовавшее сексу, – или же чувства того, кто стал слишком уж стар для таких отношений. Все в мире было таким умиротворенным.

Почему же она плакала?

Слезы беззвучно катились по ее щекам. Она обратила на них внимание, когда слезы стали затекать в ее уши и скользить вниз по шее. Однажды она порезала руку кухонным ножом, и было одно мгновение, когда она смотрела на пульсирующую кровь, понимала, что происходит, но ничего не чувствовала, а затем боль как будто рухнула на нее, такая радиактивно сильная и внезапная, как удар грома. Она закричала от удивления – не от раны, а от внезапности приступа боли.

Сейчас все было точно так же: рана уже виднелась, а боль плелась позади. Она сглотнула, всхлипнула, затем заревела, сгибаясь пополам, как будто ее жестоко ударили в живот. Эта боль была отвратительной. Все затаенные страхи и тоска по своей любовнице вдруг обрушились на нее.

Сет первым понял, что происходит, обнял ее и зашептал ш-ш-ш-ш…, укачивая как младенца. Восприятие Тэм было гораздо заторможеннее, но она взяла руки Гретил и сжала их, приговаривая: все хорошо, надо выплакаться. Боль настолько поглотила Гретил, что до раздражающе материнской заботы Тэм теперь уже не было никакого дела.

Скорбь просто уничтожала ее. Вопли не давали ход мысли. Однако вскоре они ослабли до такой степени, что она снова смогла вернуть свой разум, и первой мыслью был страх того, что Ласка никогда не вернется, ведь ее отец и семейство сделают из нее зотту.

Буря завершалась, потоки слез стали тонкими струйками. Ее глаза кололи тысячи иголок, а все внутренности болели. Она выпуталась из одеяла, свесила ноги на пол и обхватила лицо руками.

– Что мы делаем?

– Ты имеешь в виду вообще или прямо сейчас? – сказал Сет, и Гретил почувствовала, как Тэм дотянулась до него и ущипнула. – Я вовсе не пытаюсь здесь шутить, – сказал он.

– У тебя никогда не получается шутить, – ответила Тэм. – В этом все и дело.

– М-да.

Гретил посмотрела вверх, завернулась в ночную рубашку и встала, нащупав пальцем холодный, неровный пол. Она ойкнула и снова села, потирая палец на ноге.

– Знаете, у меня есть ответ, – сказал Сет.

– Какой ответ?

– На вопрос, что мы делаем, – сказал Сет.

Тэм вздохнула:

– Ну просвети нас. Если Гретил не возражает.

Та покачала головой. Она ощутила теплые чувства к этим милым, любящим друг друга людям.

– Когда я был ребенком и слышал об ушельцах, они всегда казались мне безумно оптимистичными ребятами. Если бы они всерьез угрожали дефолтному миру, он бы стер их с лица земли. Это было наивно – считать, что дефолтный мир может мирно сосуществовать с чем-то другим. Но как? Если объяснение предоставления власти над миром клоаке богатых козлов заключается в том, что без них мы умрем с голода, то как они позволяют людям жить без своего сурового, но жесткого руководства?

Себя я считал реалистом. Реальность давала хорошо известную пессимистичную пристрастность, что сделало меня пессимистом. Мне нравилась идея уйти из мира, но я тогда был на другой стороне.

Тэм сжала его руку.

– Затем ты ушел за смазливой богатой девочкой в леса, и все поменялось. Все это я уже слышала.

– Нет, важно здесь то, что я это понял, только когда пришел в Тетфорд.

Он остановился. Гретил подумала, что он драматизирует, однако Сет просто собирался с мыслями, а на его лице в это время отражалась нехарактерная для него ранимость, которая даже в полутьме помещения была хорошо различима. Ей хотелось услышать, о чем он расскажет дальше. Может, он узнал что-то важное.

– Если твой корабль идет ко дну далеко в открытых водах, ты не можешь просто сдаться и утонуть. Ты шевелишь руками и ногами, хватаешься за обломок мачты, делаешь хоть что-нибудь.

Он остановился, в драматичном жесте заломив руки.

– Если смотреть правде в глаза: ты посередине океана и, скорее всего, не жилец. Однако ты держишься, пока тебя не оставят последние силы. И не потому, что ты оптимист. Если опросить десять случайных жертв кораблекрушений, которым не посчастливилось в открытых водах, то все скажут, что они не были оптимистами.

Они надеялись. Ну, хотя бы не ощущали безнадежность. Они не сдавались, потому что это означало бы смерть, а живые люди иногда могут коренным образом изменить обстановку, тогда как мертвые вообще ни к чертям ни на что не способны.

Я никогда не погибал в море, но считаю, что если твой товарищ слабее тебя и ты пытаешься поддержать и его, то будешь брыкаться и пинаться ничуть не меньше, потому что надеешься на спасение вас обоих. Потому что сдаваться, когда пытаешься спасти другого, труднее, чем сдаваться в одиночку.

Теперь я ушелец, меня преследовали и пытались убить с тех пор, как я вышел за порог своего дома, но я не могу себе представить возвращения в дефолтный мир, потому что дефолтный мир – это морское дно, а ушельцы – это плавающее бревно, за которое можно держаться. Дефолтный мир уже не имеет для нас никакого значения, кроме как борьбы за умы других не-зотт, которые делают работу за дядю, а в один день вдруг устанут и потребуют, чтобы к ним относились, как к людям, а не как к дополнительным затратам. По стандартам дефолтного мира мы являемся совершенно лишними. Если бы они могли, то утопили нас всех.

Поэтому то, что мы здесь делаем, Гретил, это – не теряем надежду. Это все, что можно делать, когда ситуация вынуждает стать пессимистом. У большинства людей, которые на что-то надеются, эти надежды разбиваются вдребезги. Это реальность. Но все, у кого надежды не были разбиты вдребезги, начинали с обретения надежды. Надежда – вот плата за вход. Это все еще лото с дерьмовыми шансами на победу, но это хотя бы наше лото. Жить в открытых водах дефолта, надеясь, что ты станешь зоттой, – это как играть в лото без малейшего шанса на выигрыш, а зотты будут все дальше выигрывать за твой счет, потому что ты будешь продолжать платить. Нам же остается только надеяться. Надеяться, находясь в открытых водах огромного океана, когда на горизонте нет ни единого паруса.

– То есть ты хочешь сказать, что нужно жить так, как будто это первые дни лучшей нации? – говоря это, Гретил улыбалась.

– Знаешь, этот тип ироничного цинизма – моя специализация.

– Хорошо же быть уродом.

Он ухмыльнулся ей в ответ.

– Точно, хорошо.

– Итак… надежда. Однако… – она вздохнула.

Тэм принесла еще текилы из лишайника. Гретил походя подумала, что бороться с горем с помощью выпивки – плохая привычка, и тут же отпила из колбы. Внутри возникло ощущение приятного жжения.

– Ласка, – сказала Гретил.

– Бедная Ласка, – сказала Тэм. – Что слышно от Бес?

– Нет, я не хочу нарушать протокол безопасности. Каждый раз, когда я звоню ей, повышаются шансы на ее раскрытие. Она сказала, что выйдет на связь, когда что-то изменится, когда я смогу хоть как-то помочь. И с тех пор не звонила.

– Давай позвоним ей. К чертям протокол. Они ее не обнаружили, когда она проникла в их сеть, поэтому как может навредить еще один сетевой сеанс?

– Не думаю, что…

– Давай! – сказал Сет. – Если они держат ее в плену, это вообще изврат. Она наша подруга, ушедшая в пучину, и мы должны ее спасти.

– Спасти? Сет, это сумасшествие. Она в долбаном бункере под вооруженной охраной.

– Я бы прыгнул в море с акулами, чтобы спасти Тэм.

Она вгляделась в его лицо – не пытается ли он острить, но он был совершенно серьезен.

– Не будь уродом, Сет. Конечно же, ты понимаешь, что Гретил уже вся извелась, потому что не может отправиться как Рэмбо в подземелье ласкиного папочки. Это верное самоубийство.

– Это было бы верным самоубийством без помощи Бес. Сейчас это обычное безумие. Ну давай же, ты ведь хочешь жить вечно или как?

– Позвоним ей первыми, – сказала Тэм. – Все, что мы знаем, – это готовность Бес вытащить ее оттуда без стрельбы и жертв.

* * *

Позвонить Бес по телефону было весьма нетривиальной задачей. Экземпляр Бес работал в кластере космоученых, ведь наличие собственного экземпляра Бес было обязательным условием серьезного восприятия группы людей в качестве эволюционного ответвления ушельцев. Однако этот экземпляр был медленным и вялым. Космоученые использовали ее в своих исследованиях по передаче данных на микроспутники, а группа по сканированию консультировалась с ней по синхронизации массива дешевых сканеров для выполнения ресурсоемких вычислений, необходимых для интерполяции низкоточных измерений в базы данных очень высокого разрешения с большой точностью, которые бы преобразовывали все важные аспекты личности в цифровой файл.

Локальная Бес ничего не знала о своей сестре-экземпляре в бункере Джейкоба Редуотера, однако Бес оставила Гретил для других своих экземпляров письмо, зашифрованное личной парольной фразой, которую Бес постоянно использовала. Локальная Бес приняла файл, расшифровала и поразмышляла над ним в течение нескольких компьютерных мгновений.

– Это сумасшествие.

– Да, – согласилась Гретил.

– Что именно? – спросил Сет.

– Вообще все. Похищение, проникновение, взлом. Это ужасно. Это жутко. Еще это донельзя плохо, все эти взломы.

– Гордишься собой? – Сет пытался сдерживаться, но Гретил поняла, что он раздражен. Он никогда не знал Бес при ее жизни, поэтому для него она была всеведущим сверхчеловеческим оракулом. Когда же Гретил слышала голос Бес, то представляла себе коллегу, с которой долго работала, которая азартно махала руками и мерила пространство широкими шагами, дискутируя, ощущала ее физическое присутствие через некую умственную иллюзию, которая, однако, была настолько полной, что, казалось, можно было дотянутся до Бес и обнять ее.

– Нет, – сказала Бес. – Это ведь не была я, которая я. Это была другая Бес, которая я. В нашем языке не хватает местоимений. Другая Бес, которая я, и сама я одновременно являемся и не являемся одной и той же личностью, и все достижения, которые привношу я, не являются достижениями, к которым та я, которая я, имеет отношение. Поэтому я не буду трубить в фанфары, восхищаясь работой очень близкой коллеги. Но, конечно, я смогла бы сделать то же самое.

– Конечно, – сказал Сет. Гретил видела, что он был очарован логикой зазеркалья, которой следовало придерживаться при разговорах с Бес.

– Сет, не хами, разговаривая с бессмертной симулированной мертвой дамой, – сказала Тэм, – это моветон.

Гретил не знала о взаимоотношениях Тэм и Бес, но почувствовала, что у них было некое общее прошлое.

– Ты говоришь такие приятные моему слуху вещи, – сказала Бес. – Ну хорошо, что там насчет позвонить…

– Пожалуйста, – попросила Гретил. Это слово прозвучало гораздо громче и требовательнее, чем намеревалась сказать она. Ее ладони вспотели, а в голове слышались удары сердца. Быть может, она сейчас поговорит с Лаской?

Мгновение, потом странный звук из динамика, потом еще мгновение. Затем «Привет».

– Не удалось связаться? – Гретил почувствовала, что разочарование сейчас поглотит ее.

– Что? А! Нет, это я – Бес. То есть та Бес, которая в доме отца Натали.

– И я тоже здесь.

– Это какая-то крышесносная дичь, – сказала Тэм.

– Я снижу частоту своего голоса на октаву, – сказала одна из Бес более глубоким голосом, а другая сказала:

– Ничего себе, как странно.

– Кто есть кто? – у Гретил закружилась голова.

– Я локальная, – сказала Бес-тоном-ниже.

– Я на объекте, – сказала другая.

Тэм взяла все в свои руки:

– Хорошо! В этом разговоре я буду звать вас «Локальной» и «Удаленной». Договорились?

– Договорились, – мгновенно ответили оба голоса. Гретил подумала о собственной резервной копии, которая была размещена в хранилище, о том, можно ли разговаривать с ней или даже поболтать с несколькими ее копиями. И мысль эта была тошнотворной; несмотря на то, что в течение этих лет такая потребность возникала несколько раз, она не была насущной.

– Удаленная, что происходит с Лаской?

– Они развязали ее три дня назад. Ласка делает некоторые изометрические упражнения, когда никого нет поблизости, но все еще очень слаба. Она была в отключке десять дней. В еду ей подмешивают успокоительное. Они закупили груды снотворного, но не могу сказать, собираются ли они его использовать. Здесь идет борьба фракций: мать и отец не могут прийти к согласию о том, что делать дальше. Основы разногласий лежат и в идиотской динамике отношений между мужем и женой, и в их чувствах к своему ребенку.

Нельзя сказать, что она в превосходной форме, что касается эмоционального состояния, даже с помощью успокоительного. Она очень злится и сильно раздражена своими родителями. Когда приходит мама, ее чувства колеблются от привязанности или, может, даже жалости к чисто дочерней ненависти. И этот переход может произойти внезапно.

– Потому что ее мать является соучастником похищения, – сказала Тэм.

– Да, из-за похищения. Мысль, понятная и без слов.

– Пытаюсь быть максимально точной.

– Да, будем максимально точными. Я сейчас полностью в их сети. Обновила прошивки на каждом устройстве, подключенном к сети бункера, сделала тайный ход в программном обеспечении. Единственный способ выкорчевать меня отсюда – сжечь все дотла, затем построить заново. Однако бункер отделен от сети дома. Вокруг бункера с полдесятка датчиков: оптика, звук, радиация, качество воздуха. Не уверена, но думаю, что они физически связаны с устройствами в домашней сети, здесь даже могут быть датчики домашней сети, которые передают второй поток данных в бункер. Возможно, есть способ взломать эти датчики и использовать их для проникновения в домашнюю сеть, но я переживаю, что сработает система обнаружения проникновения и сдаст меня, поэтому я туда не суюсь.

Наблюдая за датчиками, я определила, что есть только один постоянный охранник – женщина, которая, возможно, была в группе, похитившей Натали… – так они ее называют. Я основываю свои выводы на разговорах Натали с ее семьей, которые я подслушала. Есть также медбрат и помощник администратора, которая приносит еду и медикаменты. Они стараются все делать незаметно, не привлекая больших ресурсов, что совершенно понятно с точки зрения секретности и оперативной безопасности. Кроме них, единственные люди, которые входят и выходят из бункера, – это мать, отец и сестра.

– Они все находятся в одной комнате? – спросила Гретил.

– Нет, бункер – это комплекс: два входа, один из дома, другой – через туннель, ведущий на улицу. В бункере три комнаты: одна рядом с туннелем – вестибюль, другую используют в качестве центра управления, и наконец, комната Натали. В ней шлюзовые двери, независимая подача воздуха и электропитание. Это неприступное убежище с хорошо продуманной защитой. В комнате Натали есть туалет, в комнате управления – биотуалет, огороженный импровизированной ширмой. Помощник администратора опорожняет его – там есть выдвижной картридж. Пару раз в день она заменяет его, строя при этом совершенно невообразимые гримасы, хотя остальные ее попрекают за это, говоря, что отходы не имеют запаха. Все считают, что их дерьмо не пахнет.

– Что они делают с Лаской? – спросила Тэм, так как Гретил все еще пыталась осознать происходящее и представить себе эту картину. Она подумала, что стоит попросить Удаленную о фотографиях и планах помещений, а потом представила, что смотрит на фотографию Ласки (Натали!), изможденной и накачанной лекарствами. В животе у Гретил заурчало.

– Думаю, что папаша планирует привести кого-то, кто промоет ей мозги. В поддержку этой гипотезы говорит характер припасов и медикаментов на складе. На основе его диалогов со своей женушкой в комнате управления я сделала вывод, что она наложила вето на эту мысль, хотя папочка не очень счастлив и выдвинул какой-то ультиматум. У меня нет исчерпывающих сведений, потому что они не говорят об этом при прислуге, а прислуге просто некуда уйти, кроме как в комнату Натали. Время от времени они шипят друг на друга именно по этому поводу.

– Дражайшая матушка посещает дочь ежедневно, впрочем, как и сестренка, но всегда делают это раздельно. Мамочка завтракает с Натали, разговаривает с ней о прошлом, рассказывает истории, к которым Натали относится или с полным безразличием, или с враждебностью. Старушка сохраняет лицо, но я чувствую ее дыхание и пульс и понимаю, что Натали выводит ее из себя. У нее это хорошо получается. Много практики.

С сестренкой Натали проще общаться, та выслушивает различные истории про Натали, пытается не осуждать, сочувствует, насколько ужасно себя ведут мамочка с папочкой.

– Что насчет бегства? – задала Гретил тот самый вопрос, который все это время вертелся на языке.

– А что насчет бегства?

Гретил сдавленно охнула. Похоже, что Бес просто издевалась над ней, но было ли это так на самом деле? Не являясь той личностью, которую знала Гретил, может, она теперь вообще не была личностью. Ее жизненный опыт был очень драматичен: убита, возвращена назад, прошла несколько разветвлений и симуляций, существовала в программно ограниченном виде, который принудительно подавлял определенные ее мысли. Кто знает, какие эмоции были обрублены только потому, что возникли одновременно с экзистенциальным кризисом? Может, экзистенциальная тревога и сочувствие не могли существовать друг без друга, и в Бес убили и то, и другое.

– Что насчет того, чтобы помочь ей бежать от семьи и вернуться сюда?

– А.

– Ну?

– Я поговорила с ней об этом. Ей понравилась идея, но она рассматривает ее как очень отдаленную вероятность. Я могу разблокировать бункер, даже помешать остальным зайти в него, пока она бежит по туннелю. Но выбраться из Торонто в какие-то дебри, где ее не достанут родители? Это спецоперация по эксфильтрации, а не бегство из дома.

Гретил заставила себя сделать несколько глубоких вдохов и подавила отчаяние. Именно поэтому она не спешила задавать этот вопрос, – сама уже все поняла.

– Но ты можешь вывести ее оттуда, я имею в виду, из дома?

– Да. У нее есть одежда, а обувь одинакового размера с сестрой. Если предположить, что она завладеет обувью сестры, то может убежать, хотя на улице сейчас довольно холодно. Зимнюю одежду достать невозможно.

– Жалко, что мы не можем привезти ей космический скафандр, – вступила в разговор Локальная. Удаленная замолчала, и Гретил поняла, что она обменивается данными с Локальной.

– Это было бы идеально. Но мы выдаем желаемое за действительное.

Тэм вмешалась:

– Забудем об этом. Мы знаем, на что способны и чего сделать не можем, и это главное, так как сейчас лучше задуматься над следующим шагом.

– Надежда, – сказал Сет. – Держаться на плаву.

Тэм сжала руку Гретил.

– Ох! – сказала Удаленная, затем: – Черт!

– Что?

– Еще одна ссора с ее отцом. Одно из его посещений. Он пытался убедить ее, что ушельцы ничем от него не отличаются: жадные засранцы. Естественно, она попросила его уйти куда подальше, а он начал рассказывать о Лимпопо. Он много о ней знает, в ее прошлом есть такие вещи, о которых я раньше не подозревала, и некоторые из них довольно жуткие. Натали стойко все вынесла, но у нее слабые нервы, а он продолжал давить, пока она не бросилась на него, и он воспользовался своей кнопкой временного поражения…

– Что?

– Они надели на нее болевой браслет, нелетальная вещица, которую используют в психиатрических клиниках и в приютах для беженцев. От этой штуки лицо так искажается гримасами боли, словно расплавляется. У нее хорошая защита от взлома. Шкафы убежища уставлены целыми коробками этих браслетов, так что они там вообще с ума посходили.

– Да уж, – сказала Тэм. – Зачем кому-то нужно держать оружие подчинения в убежище, о котором должно быть известно только твоей семье?

Сет покачал головой.

– Я знаком с этим мужиком. Абсолютно уверен, что у него иллюзии капитана спасательной шлюпки, что все остальные должны ходить перед ним по струнке для их же пользы, знаете, как в «Фарнеме».

– Ух, я ненавижу этот сериал. Все ненавидят этот сериал.

– Но только не зотты. – Сет резко отдал честь под козырек. – Да, сэр, Фарнем, сэр. Благодарю вас за то, что помогли нам пережить эту ужасную катастрофу с помощью ваших сверхчеловеческих возможностей и уникальной снежинковости!

У Гретил перехватило дыхание. Она никогда не видела браслеты временного поражения, но испытала на себе воздействие оружия временного поражения в дни рискованной забастовки стажеров в Корнелле, когда университетские полицейские въехали на территорию на бронемашинах, согнали всех на площадь и стали отстреливать каждого, кого могли счесть руководителем забастовки. Гретил не участвовала в пикете, а просто остановилась обсудить его со своими аспирантами, так как они всегда инстинктивно правильно выбирали, в каких битвах следует участвовать, и поэтому ей хотелось их выслушать.

Она предположила, что для полицейских все, у кого в волосах блестели седые пряди, годятся на роль руководителей ячеек, а так как она была самым старшим преподавателем в согнанной толпе, как минимум на десять лет старше остальных, в нее выстрелили из нелетального. Боль тогда накатила двумя волнами, сперва резкие уколы по всему телу, как будто ее ударило током из оголенного провода. Это было больно, но терпимо. Позже она поняла, что это был лишь «медовый месяц» воздействия этого оружия, чтобы остановить нарушителей, но так, чтобы те оставались в сознании и могли понимать выкрикиваемые им команды.

Она перестала говорить и начала дико озираться, пытаясь найти источник своей боли. Увидела полицейского в шлеме, который находился в башне бронемашины. Один глаз полицейского был закрыт огромным прицелом, нижняя часть его лица совершенно не двигалась, а рука с жезлом была нацелена на тело Гретил. Цели автоматически отслеживались, и импульс регулировался, чтобы цель не сбивалась с центра массы тела, пока нарушитель содрогался и корчился.

Никто не выкрикивал ей никакие приказы. Через несколько секунд боль ударила второй волной, будто тысячи бритв одновременно резали ее кожу по всему телу. Это невозможно было описать словами. Боль не отпускала. Наоборот: она становилась все хуже и хуже, дошла до предела и переступила его. Она была просто невообразимой. Аспиранты тут же поняли, что происходит, скинули свои рюкзаки, вытащили какое-то покрывало и набросили на нее. Боль на короткие мгновения пропадала, то стихая, то возвращаясь вновь, а она лежала на земле, подергиваясь.

(Рыцарский поступок бедных аспирантов заставил их поплатиться собственной безопасностью. Они стали следующей целью полицейских, и Гретил целую вечность пыталась прийти в себя, чтобы набросить на них покрывало.)

От мысли о том, что Ласка была в браслете такого же действия, который включался по нажатию кнопки ее отцом, захотелось заплакать, и события того дня в университете заполонили ее ум.

Постепенно Сет с Тэм прониклись ее настроением и оставили свои шутки.

– Эй, – сказала Тэм. – Держись. Мы все решим.

– Ну да, – голос Сета звучал не так уверенно, несмотря на все его размышления о надежде. – Это временная ситуация.

– Как она? – спросила Гретил и удивилась, насколько же тихо звучал ее голос.

Удаленная тоже это заметила. Ее голос утратил былую дерзость:

– Она отдыхает. Углубилась в себя.

Затем, через некоторое время:

– Хочешь с ней поговорить?

– А можно? – от этой мысли у нее бешено забилось сердце.

– Секундочку, – Гретил заметила, как дрогнул голос Удаленной. Когда она закончила говорить, звук отсекся исключительно идеально на последнем слоге, четко обрезав звуковую волну без шипения открытого микрофона, когда алгоритм дуплексной передачи звука убеждался, что сентиментальный человек действительно закончил говорить, а не выдерживает паузу, считая ворон. Когда ты общаешься с кем-то, размещенным на компьютере, метаданные становятся данными. Она подумала, как звучит разговор между Удаленной и Локальной, потом поняла, что им нет нужды обмениваться звуками, а через миг сообразила, что пытается отвлечь себя от того, что сейчас будет говорить с…

– Хорошо, включай, – голос звучал очень пискляво.

– Эй подруга! – сказал Сет. – Как там в тюряге?

Тэм стукнула его. Он охнул, а Ласка сказала:

– Сет, ты такой осел.

– Но ты должна признать, что я очень милый негодяй.

– Да, признаю, – ее голос дрожал.

– Ты там держишься, дорогая? – спросила Тэм.

– Мне… э… – пауза, частое дыхание. – Мне очень страшно. Я совершенно не понимаю, как вы сможете меня отсюда вытащить.

– Мы сможем, – Гретил удивила саму себя.

– Гретил? – голос Ласки еще больше задрожал, так что она практически проглотила второй слог.

– Я люблю тебя, – выпалила она. Слезы побежали по ее щекам. – Я люблю тебя, Ласка. Мы придем за тобой. Держись!

– Ох, Гретил, – на той стороне раздались настоящие всхлипывания.

Гретил тоже ревела. Все остальные уважительно молчали.

– Самое ужасное… – начала Ласка, но тут же снова захлебнулась слезами, – самое ужасное, что все становится нормальным. Как будто я долго болею и лежу в больнице, а мне с каждым днем становится лучше. Что-то я уже не могу вспомнить…

– Я не забуду тебя, – грудь Гретил вздымалась, когда она думала о тех часах, что прошли без единой мысли о Ласке; когда она работала над двигателем, когда пыталась справиться с брутальной упрямостью материального мира, когда ощущала на себе все неудобства погоды и скафандра, когда пыталась решить механическую головоломку с поврежденной машиной. От этого стало немного легче. Это была свобода от горя, которое она несла на своих плечах так долго. – Но, – Гретил не могла говорить из-за непрерывной череды всхлипываний. – Но, – она, наконец, овладела дыханием, – если это сделает твою жизнь проще… Если это поможет тебе избавиться от боли, то забудь о нас. Обо мне. Если ты сможешь снова зажить счастливо, то я буду радоваться за тебя… – Ох, нет… – Я все пойму.

Потому что ты тоже забудешь. Все хорошо.

Ответа не последовало, затем всхлипывания, затем тишина. Затем через некоторое время:

– Я никогда не забуду. Я никогда не буду счастлива. Если я умру здесь, то только с мыслями о тебе.

– Не умирай, – всхлипнула Гретил. – Только живи.

– Я буду жить.

Мир Гретил, казалось, коснулся ее, их умы встретились через огромные расстояния, проникли сквозь стены, проходя по каналу, настроенному симулированными Бес. Казалось, что они снова касаются друг друга.

– Я…

– Да, – сказала Ласка, – Да. Я тоже. И ты тоже.

– Да, – тяжкий груз как будто упал с плеч Гретил.

– Хм, – вмешалась в разговор Удаленная.

– Да? – сказали они вместе, все еще находясь в синхронности.

– Я могу вывести тебя через туннель, я даже могу достать для тебя обувь. Но я не смогу тебе помочь, когда ты окажешься снаружи.

– Я знаю, – сказала Ласка.

– Давай мы попытаемся что-нибудь придумать, – сказала Гретил. – Завтра мы едем в дефолтный мир, в резервацию коренных народов, чтобы доставить… без разницы, что доставить. Там мы пробудем день или два. Затем народ съедется сюда со всех окрестностей на… – она сглотнула, – на праздник.

Она чувствовала, что этим сообщением предает Ласку.

– Вы подключите меня?

– Что?

– К празднику. Подключите меня удаленно?

– Это очень плохо с точки зрения оперативной безопасности, – сказала Удаленная. – Каждый раз, когда мы открываем канал во внешний мир, появляется вероятность, что кто-то заметит трафик.

– Мы думали, что ты взломала всю сеть?!

– Да, но никто не мешает отслеживать трафик на последующих уровнях. У меня здесь есть все договора по подключениям, я с ними ознакомилась. Они заключены с дочерней компанией Редуотеров, которой заведует один из твоих кузенов, крупная фирма. В договоре указывается другая собственность Редуотеров – место на противоположной стороне оврага, которое используется для безопасного хранилища. Между зданиями установлен двухточечный микроволновый канал с дополнительным избыточным лазерным каналом, поэтому любой человек, который попытается узнать по договору, в какое здание следует прийти, чтобы похитить Джейкоба и его семью, непременно очутится в здании, расположенном в трехстах метрах отсюда, полным всяких гадких сюрпризов и напичканном средствами удаленного мониторинга.

Поставщик подключения должен иметь систему определения вторжения. Это базовая оперативная безопасность. Система эта достаточно терпимая, она не сработала, когда твой отец притащил сюда свою команду, однако чем больше мы генерируем аномального трафика, тем выше вероятность срабатывания тревоги в каком-нибудь оперативном центре, после чего люди из отдела безопасности твоего папы получат соответствующее оповещение и…

– Я все поняла, – сказала Ласка. Она трепетно вздохнула. Гретил слышала, что та вот-вот заплачет. И заплакала от этого сама. – Я снова буду одна, а у вас там начнется праздник. Не думаю, что служба безопасности моего отца догадывается о том, что здесь происходит. Я знаю этого человека. Он прокручивал и более скользкие дела. Мой отец притащил специалистов, депрограммистов для богатых девочек, присоединившихся к секте ушельцев. Он из тех, кто накрепко вцепился в вожжи, не доверяя никому.

– Не сомневаюсь, что ты права, – сказала Удаленная. – Это не противоречит полученным свидетельствам. Но мы не можем надеяться на то, что твой папа скажет своей службе безопасности не переживать из-за поступающих сигналов тревоги. Даже если главный полицейский не знает, чем занимается твой отец в своем подземелье, он догадывается, что здесь что-то происходит, – она сделала паузу. – Мне вот интересно….

– Что? – спросила Локальная. Гретил на мгновение растерялась. Она уже начала воспринимать их как одно лицо, чем они и являлись, однако очевидно, что их знания уже достаточно сильно разнились. Удаленная могла чем-то интересоваться, а Локальная не могла знать чем, пока ей об этом не расскажет Удаленная.

– Джейкоб Редуотер не самый плохой из зотт, даже не входит в высшую лигу злодеев, но он все равно богат и безжалостен. Не могу себе представить, что он рассекретит свой маленький бункерочек, не имея в запасе второго варианта. Я совершенно уверена, что есть другое такое же место, версия 2.0…

– Ты слышала, что его обсуждали? Видела трафик?

– Нет, но если такое место есть, то, может, нам удастся этим воспользоваться.

– Рассмотрим это как один из маловероятных вариантов, – раздраженно сказала Локальная, от чего у Гретил совсем разболелась голова. Человек мог злиться сам на себя. Почему такое положение вещей должно прекратиться, когда в мире начали работать несколько экземпляров одной личности? – Стоит, конечно, подумать, но позже.

– Они идут. Джейкоб и его охранник, та женщина-наемник… Наступила тишина.

Тэм взяла Гретил за руку. У Гретил даже не было возможности попрощаться, сказать Ласке еще раз, как она ее любит.

[X]

Последний раз она видела своего отца, когда он с нескрываемым гневом, что было очень большой редкостью, пулей вылетел из комнаты. Как правило, он пытался оставаться безэмоциональным мерзавцем и говорил спокойным и от этого внушавшим опасение голосом. Когда лицо Джейкоба Редуотера искажалось из-за натянутой маски гнева, он подымал голос, сжимал кулаки и практически терял контроль над собой.

Однажды она пришла в ужас от одной только этой мысли. Ее мать всегда уверяла, что Джейкоб Редуотер был хорошим, терпеливым человеком, хотя к таким мужчинам, по ее словам, она не испытывала особых симпатий. Благодаря его заботе Натали и Корделия оказались в надежных руках. Все, что могло довести его до потери контроля над собой, было исключительно их виной.

Однако его гнев был ей совершенно безразличен. Она упала на пол, пытаясь кричать, когда ей казалось, что ее кожа горела, а мышцы непроизвольно сжимались. Болевые судороги затмили все ее чувства, кроме самосожаления и накапливающейся ярости.

Он поменял одежду. На нем хорошо сидела сшитая специальными портными одежда выходного дня: мягкая фланелевая рубашка и джинсы, за ними он скрывал свой растущий животик, который постороннему наблюдателю совершенно не бросался бы в глаза. От него пахло его любимым сандаловым мылом. Он принял душ, успокоился и позвал наемницу, которая стояла в пределах досягаемости, наклонившись чуть вперед, повернувшись всем корпусом к Ласке, безучастная, но пребывающая настороже.

– У меня есть информация о твоих друзьях. Она поможет тебе понять, что там на самом деле происходит.

– Это часть программы? Твой консультант по похищениям предоставил тебе десятиэтапный процесс депрограммирования и ты дошел до шестого этапа?

Он покачал головой:

– Ты можешь перестать? Я хочу поговорить с тобой как со взрослым человеком и предоставить нужные доказательства. Думаю, что как только ты их увидишь, то все поймешь сама…

– Взрослые не ведут рациональные беседы, когда их похищают и насильственно принуждают к чему-либо. Ты продемонстрировал свои условия, когда послал ее, чтобы притащить меня сюда. Здесь ты меня связал. Потом использовал на мне вот это.

Ее отец посмотрел на наемницу и слегка покраснел. Натали знала от Бес, что камеры в ее комнате передавали данные в комнату управления, так что когда он был здесь, и наемница, и медбрат видели, что происходит. Обрести известность в качестве отца, который использует болевые устройства на своей дочери, не входило в планы Джейкоба Редуотера. Ему нравилось быть любимцем публики. И он всем нравился: симпатичный, всегда улыбающийся, неизменно уверенный в себе. Натали видела, как ее друзья очаровывались им, ошибочно принимая его дружелюбие за способность быть другом. Было здорово стать другом могущественного зотты, который мог внимательно выслушать тебя, давая понять, что его интересует все, что ты (и только ты) говоришь.

Это перестало действовать на Натали с тех пор, как ей исполнилось десять лет.

Его глаза стали печальными.

– Ты даже не представляешь, насколько это меня расстроило. Я знаю, ты не веришь, что я люблю тебя, но это истинная правда. Я пытался быть хорошим отцом. Знаю, что работа слишком часто не давала мне провести время с тобой. Были дни, когда мое присутствие рядом с тобой было для тебя совершенно необходимым…

Она заставила себя не реагировать на это и не сказать, что всегда мечтала, чтобы он не возвращался как можно дольше.

– Но у меня есть обязанности, о которых ты даже не догадывалась. И я готов взять всю вину на себя. Я пытался оградить тебя, и твою сестру, и твою мать от своих занятий, чтобы вы оставались в безопасности. Мир очень жесток. И мне не хотелось вас пугать. – Его глаза повлажнели. Признаться, это было чем-то новеньким. Такого она раньше не видела. Он по-настоящему старался. – Натти, не говори своей сестре, но я предполагал, что однажды ты станешь наследницей всего. Корделия замечательная девочка, но у нее нет хватки. А у тебя она есть. Звериная хватка. И это здорово, потому что мир требует такой хватки от людей, которые им управляют.

Он нерешительно приставил стул к ее кровати. Она лежала будто окаменев. Даже не дернулась, когда он присел. Наемница встала в стороне, но чуть впереди его. Натали не могла сказать почему, но это несколько успокоило ее. В конце концов она с наемницей была на одной стороне. Обе подотчетны Джейкобу Редуотеру, хотя, конечно, у наемницы было больше свободы в плане условий их взаимоотношений.

– Твоя мать и сестра никогда этого не понимали, но ты во всем разобралась. Эта семья, и семьи, подобные нашей, – мы правим миром. А мир сейчас в беде, Натали. Слишком много людей. И большинство из них – плохие люди, которые все уничтожают. Нигилисты. Им плевать на права человека и права собственности. Они хотят забрать у нас все. Завистливые люди, которые думают, что у них ничего нет только потому, что у нас с тобой есть хоть что-то.

Ты видела реальный мир. Там много людей гораздо богаче нас. Но нам неплохо живется, я тебя уверяю, однако мы не «зотты», во всяком случае не настоящие. Пара совершенных ошибок, несколько изменений в этом мире, и мы теряем все. Бомжи на улице. Но я скажу тебе, что будет дальше: мы все восстановим. Без всяких подачек. Мы засучим рукава, разберемся, как все работает, и через некоторое время снова будем наверху.

Мир сух, скуп, жесток и подвержен тряске. Как будто трясешь коробку с хлопьями: маленькие хлопья опускаются на дно, большие – пробиваются наверх. Мы очень большие хлопья.

Он улыбнулся. Его очаровательный коронный номер.

– Я знаю, что ты об этом думаешь, что я обманываю сам себя. Я слышал, что ты говорила об уникальных снежинках. Я знаю все твои доводы. И я с ними не согласен. Ты не знаешь моих доводов. Ты считаешь, что нашла более подходящий способ. Ты думаешь, что бродяги могут достичь чего-то в этом мире без лидеров, без больших и малых хлопьев.

Об этом я и хочу поговорить. Ты должна знать кое-что о своих друзьях, о чем, возможно, тебе будет тяжело слушать. Ушельцы говорят, что самое плохое, что может быть в жизни, – это обманывать самих себя. Я хочу показать тебе, как ты обманывалась насчет них. Их не так трудно раскусить. Там, где есть ушельцы, всегда будут ошиваться продажные твари, которые рады получить даровую пищу и бесплатный секс, но которые также жаждут денег и могут получить и то, и другое, и третье. С тех пор, как ты ушла, я знал обо всем, что происходит в этом твоем маленьком мирке. У меня есть видеоролики. Я был в ваших сетях. У меня есть анализ трафика.

Конечно, это было правдой. Почему вдруг Джейкоб Редуотер перестал следить за ней, в ее ушельской жизни, когда он постоянно следит за ней в дефолтном мире? Ее не покидало чувство, будто за ней кто-то наблюдает, с тех самых пор, когда она стала достаточно взрослой, чтобы самостоятельно выходить из дома. И это чувство не пропало, даже когда она добралась до «Б и Б». Она принудительно заставила себя не гадать, кто из ее «друзей» мог бы отчитываться перед Джейкобом, кто состоял на службе правительства или работал на зотт или крупные корпорации. Она говорила об этом с Лимпопо, и та призналась, что ей тоже приходится принуждать себя не думать плохое о ближних.

– Дело не в том, что здесь есть подставные лица. Они есть везде. Эти подставные лица и провокаторы вредят нам не потому, что рассказывают богатеям, чем мы тут занимаемся. К черту богатеев – все, что мы делаем, – в общедоступных сетях. Эти провокаторы заставляют нас не доверять друг другу, думать, что наши друзья могут быть нашими врагами. Если это происходит, то ты пропал. Невозможно беседовать с кем-то, если ты считаешь, что этот человек пытается тебя надурить. С такого ракурса все становится ужасным и уродливым. Она не убрала мусор, потому что ее что-то отвлекло или потому что она пыталась оспорить свои обязанности?

Это недоверие и есть то, что разъедает нас и уничтожает. Когда я жила в дефолтном мире, я состояла в группе протеста, группе единомышленников, тесно связанной с Анонимной партией. Мы анализировали данные из социальных профилей регулирующих органов, показывая, что их решения были вынесены в пользу тех областей промышленности, где они должны были осуществлять надзор. Это, конечно, очевидные вещи, но было здорово иметь под рукой факты, дискутируя с теми, кто не считал, что идет нечестная игра.

В нашей группе состоял парень, которого звали Билл. И он был очень странным. Недружелюбным. Всегда смотрел на тебя искоса. Всегда слушал, а не говорил, как будто все записывал. Мы начали волноваться. Мы знали, что в нашей группе есть провокаторы. Когда мы находили что-то «вкусное», например, брата жены министра, управлявшего нефтяной компанией, которой этот министр предоставил какие-то обалденно исключительные права, правительство всегда шло на шаг впереди нас, управляя новостным циклом еще до того, как мы могли что-то опубликовать. И это по-настоящему нас убивало, так как мы не могли заполучить нужное нам внимание средств массовой информации. Их мощь была всепроникающей. Все, что могло представлять для них угрозу, нейтрализовалось на раннем этапе, потому что им ничего не стоило нас заткнуть, а спокойствие этих суетящихся зотт никоим образом не должно было нарушаться.

Мы объявили Биллу бойкот. Создали списки рассылки и форумы под паролем, куда он не был приглашен. Перестали звать его на вечеринки с пиццей. Забывали говорить ему, когда шли за пивом.

А Билл не был провокатором. У него была клиническая депрессия. Билл повесился на ремне. Соседи по общежитию нашли его только через два дня. Когда его засунули в печь, не было никого, кто забрал бы его прах, поэтому пришлось забирать мне. Я держала урну у своей кровати, пока не подалась в ушельцы. Этот прах напоминал мне о том, что я содействовала бойкоту Билла. Я помогла сделать его таким одиноким, что, когда он оказался во тьме, ему некуда было податься, не к кому обратиться за помощью. Я помогла убить Билла. Как и мои друзья. Билла уничтожило наше подозрение в наличии провокаторов. Поэтому самое плохое, что может сделать провокатор, – это заставить нас проявить свое дерьмо или взболтать это дерьмо в нас. Мы показали, какое мы дерьмо. Мы сделали это настолько аргументированно, что нам не понадобились никакие провокаторы, чтобы перебить друг друга. Поэтому переживать из-за наличия подставных лиц и провокаторов в миллион раз хуже, чем то, что может натворить сам провокатор.

Ее глаза были полны слез.

– Все это не то, чем кажется, – сказал ее отец. – Ты думаешь, что вы нашли способ жить и сосуществовать без начальников. Но начальники будут всегда, и если ты не знаешь, кто твой начальник, то не можешь оспорить его ведущую роль. Система скрытых начальников – это система без подотчетности и согласия. Это манипулократия.

Она посмотрела на наемницу, желая знать, слушает ли она все это, понимает ли она иронию ее отца, ее отца, критикующего общество с той точки зрения, что за сценой сидят какие-то кукловоды, дергающие за невидимые нити.

Он перехватил ее взгляд, кивнул и мгновенно натянул очаровательную маску.

– Чтобы понять это, нужно самому быть таким, дщерь моя. Если я не смогу распознать заговор, то кто сможет?

– Если у тебя нет ничего, кроме молотка, то все выглядит как гвозди.

Она пожалела, что это сказала. Зачем спорить с отцом? Он выиграл, как только ты признала, что это спор.

Джейкоб понял, о чем та думала. Поэтому улыбнулся еще шире и надел маску заботливого и сочувствующего родителя.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать. Мы все видим в данных отражение самих себя. Анализ субъективен. Но, Натали, я не прошу тебя воспринимать все, что я говорю, за чистую монету. Я лишь хочу, чтобы ты сама взглянула на данные и определила, правду ли я говорю. Это ведь не настолько ужасно?

– Нет. Ужасно то, что меня украли и опробовали на мне болевое оружие. А то, что ты говоришь – это чушь собачья.

– Я разозлил тебя. Я и сам бы разозлился. Но если бы мне промыл мозги какой-нибудь культ и я не мог бы понять, что происходит, я бы хотел, чтобы ты сделала все возможное и заставила меня понять, что же все-таки произошло. Я тебе разрешаю делать со мной все, что я делаю сейчас с тобой, если вдруг на меня снизойдет какой-то иррациональный импульс, который подвергнет меня неотвратимой и серьезной опасности.

Натали сдержалась, чтобы не фыркнуть. Не потому, что тревожилась за его чувства, а потому что насмешка была бы подтверждением ее внимания, дала бы ему еще один повод для продолжения спора. Дай ему продвинуться на миллиметр, и он шагнет на парсек. Именно так ты и становишься зоттой. Именно так он поднялся на вершину мира. Именно так растили и ее, что до смерти ее пугало, особенно сейчас. Она снова оказалась во владениях отца. В этом доме все давило на нее, чтобы она могла принять эти простые объяснения. Какие-то люди были наверху, какие-то оставались внизу, большие и малые хлопья из коробки. Кроме того, Редуотеры не были действительно богатыми, не богатые богатые, не такие, как кузен Джейкоба Тони Редуотер.

– Поверь мне, если бы можно было пойти другим путем, я бы, не раздумывая, пошел. Мне этого не надо. Мне нужно вернуть свою дочь. Я знаю, на что ты способна. Поэтому я не отпускал тебя далеко от дома и всегда стремился сделать так, чтобы ты знала, что происходит за сценой. Ты в состоянии сделать собственные выводы.

Даже если она осознавала, что он льстит ей, эта лесть работала. Будь он проклят, да и она тоже. Она знала все уловки своего отца. Но даже в этом случае нечто ворочалось внутри нее и умоляло, чтобы папа не переставал говорить такие приятные вещи.

– Именно этого я хочу от тебя. Возьми себя в руки. – Он пробежал пальцами по своим интерфейсным поверхностям, и часть стены отодвинулась, открывая большой сенсорный экран шириной во всю комнату. На нем отображалась заставка от производителя: группа детей, играющая в лакросс[72], белокурые и долговязые, с мускулистыми ногами и по-лошадиному белыми зубами. Не зотты, потому что зоттам не нужно позировать для фотографий экрана заставки. Но они выглядели как зотты. Может, актеры. Или вообще компьютерная графика.

Ее отец убрал изображение, на смену которому пришла картинка с социальным профилем. По центру, как газовый гигант, окруженный тысячами спутников, был нарисован круг с подписью ЛИМПОПО [Луиза Гил], круглая фотография Лимпопо, на которой та выглядела значительно моложе, хмурая и свирепая, словно хотела напинать фотографу под зад. Вокруг нее виднелись спутники различного размера, помеченные именами ее друзей, все из которых были ушельцами. Один вид этих имен всколыхнул в ней чувство невыносимой ностальгии. Чувство отдаленности от своей настоящей семьи терзало все ее внутренности.

– Ознакомься на досуге, хорошо? – Он повернулся, чтобы уйти. Наемница последовала за ним, ухитряясь наблюдать за Натали, не поворачивая головы. Натали с трудом это заметила, потому что пыталась не улыбнуться, когда увидела круг Итакдалее и тот шрифт, которым система пыталась вписать в этот круг его полное имя.

Она подошла к стене и погладила круг с именем Итакдалее, как будто лаская его, после чего график пришел в движение, изменив свою компоновку, чтобы лучше донести до нее некую значимую информацию.

[XI]

– Мы сейчас действительно в вуко ебине, – заявила Тэм. Он услышала эту фразу от Керсплебедеба, который пояснил, что она означает далекие пампасы, дословно «где совокупляются волки». Тэм была без ума от этой фразы, что никого не удивило.

Сет смотрел по сторонам. Снег пошел через час после их выхода. Его совершенно не было в метеосводках, к чему все уже давно привыкли за десятилетия странной погоды. Первые снежинки красиво падали на изъеденные ядами окрестности, превращая их в прекрасную рождественскую открытку с березками и соснами, укутанными в иней и пушистый снег. «Словно заиндевевший имбирный пряник», – подумал Сет. Лед тоже был токсичным, но они не собирались его есть, и как не мог не заметить Сет, сахар лишь ненамного лучше для организма, чем асбест.

Друзья Покахонтас оказались очень гостеприимными, хотя своей собственности они практически не имели. Они принадлежали разным племенам, но жили одним сообществом на территории, которую правительство Квебека предоставило им как компенсацию за время, проведенное в тюрьмах. Каждый из них имел на своем теле свидетельства отсидки, даже через несколько десятков лет после выхода на свободу. Их освобождение стало заслугой официально зарегистрированной общины могавков в Квебеке. После этого один аудит мчался за другим, внутренние расследования Ассоциации юристов. Половину помогавших им юристов лишили лицензий, и они вынуждены были работать на низкооплачиваемых работах на полную ставку, чтобы спасти от голода свои семьи.

Сообщество называлось «Мертвое озеро». Здесь возвышалось несколько ветряных мельниц, там и тут торчали какие-то второсортные топливные элементы, от которых местные жители лаской и уговорами добивались такой превосходной работы, что гостям трудно было в это поверить. Даже Гретил была поражена. Тэм любовалась тем, как все здесь было облагорожено. Здешний технический персонал отцепил вагон системы производства скафандров и начал сборку. На это ушло совсем немного времени. Вечером все тридцать жителей пришли в аппаратную, чтобы понаблюдать за запуском.

Гретил, Тэм и Сет были приглашены на скромный ужин, пища была напечатана из сырья, привезенного с юга, так как дичь вокруг Тетфорда была токсичной и жители «Мертвого озера» благоразумно ее не трогали. Беседа была оживленной и даже возвышенной. Жители «Мертвого озера» считали ушельцев сумасшедшими и, быть может, глупыми, и не пытались это скрыть. Им нравились ушельцы, они их очень душевно приняли, но было ясно, что эти ребята невысоко оценивали шансы ушельцев на достижение чего-либо стоящего в этой жизни. Для них уход был стилем жизни и хобби. Сет сердился, потому что это было его потаенным страхом и одновременно его прерогативой: он мог подшучивать над ушельцами, но кто были эти люди, чтобы учить его жизни? Он подавил свой сарказм, так как жители «Мертвого озера» понимали разницу между шуткой, которая была просто шуткой, и шуткой «ха-ха— серьезно?», а Сет любил балансировать на этой грани.

Он почувствовал облегчение, когда они решили выдвигаться следующим утром. Решено было ехать верхом на пустом грузовом вагончике по тропинке до Тетфорда в скафандрах. Вагончик еле тащился из-за глубокого снега, иногда резко клевал носом, проваливаясь в ямы, иногда кренился набок так, что они практически валились в сугроб.

Примерно через час пошел снег. Сначала отдельные снежинки, потом завихряющиеся облака, потом сплошная белая стена.

– Вуко ебина, так это называется? – сказал он.

Где-то поблизости должны были расти деревья, радар определял их, и вагончик автоматически объезжал, однако потом принялся вилять из стороны в сторону. Его системы предупреждения столкновений накрылись медным тазом. Это несомненно было тем местом, где совокуплялись волки.

Он посмотрел на Тэм, пытаясь прочитать ее выражение сквозь снежную пелену и пластиковое забрало. Скафандры работали в режиме белой мглы, медленно мигая, что давало возможность спутникам различить человека в снегу; на стекла дули обогреватели, а в наушниках слышались шумы от обогревателей в других двух масках, и эти звуки, сопровождаемые порывами ветра, выстраивали настоящую симфонию белого шума.

– Даже волки здесь не совокупляются, – сказала Гретил. Она сидела сзади, что-то печатая на механической клавиатуре, которую прикрепила магнитом к скафандру, и глядя на экран, который проецировался прямо на стекло маски. – Черт, – вагончик остановился. – Лучше вообще стоять на месте, потому что эта штука сейчас примется нарезать круги, пока не закончится топливо.

Сет почувствовал под собой фантомную вибрацию двигателей вагончика. Это быстро прошло, и не осталось ничего, кроме звуков ветра, шума обогревателей и гулкого биения его пульса. Его охватил внезапный страх: там, где совокупляются волки, где царит вьюга, земля пропитана канцерогенами, а то, что падает с неба, может стать возможной причиной смерти. Если он умрет здесь, никто и не узнает. Если никто не узнает, мало кто пожалеет о его смерти. Отец умер, когда ему исполнилось десять, мать сидела в тюрьме с тех пор, как ему исполнилось семнадцать, а не разговаривали они с того лета, когда ему стукнуло пятнадцать. Натали… Натали пропала. И нужно было признать, что она вряд ли вернется назад.

Он был таким маленьким. Все они были прыщиками на лице этого мира. Нежеланными. Неприглашенными. Затерянными в снегах на своем идиотском самодельном вагончике в высокотехнологичных пижамах там, где совокупляются волки.

Это чувство быстро прошло. Он попытался воспринимать себя как пылинку, а мир вокруг – как зияющую пропасть.

Эта зияющая пропасть все росла и росла. Не просто он был маленьким и незначительным. Все было таким. Зотты, все, что они построили. Великие города мира. Гудящие сети ничего не значащих денег и их заменителей, бесконечными колодами тасующимися по каким-то неведомым алгоритмам. Сделки и контракты, фабрики и спутники, неизменные нефть и камень, яды в небе и угольная пыль в воздухе. Через тысячу лет никому не будет до этого никакого дела. Вселенной не было дела до людей. Ветру не было дела. Снегу не было дела. Совокупляющимся волкам не было дела. Если он умрет от холода и вмерзнет в грязь, как гнилые дома Тетфорда, это не будет лучше и не будет хуже, чем прожить до девяноста лет и быть уложенным в ящик и закопанным в землю, утрамбованную сверху каменной плитой. Это не будет лучше и не будет хуже, чем то, что ждет всех этих долбаных зотт, которые считали, что смогут понять и превзойти смерть.

Все, что они делали, было свойственно человеку. Все, что он делал, было свойственно человеку. Здесь, где совокуплялись волки, это не значило ничего; это значило все.

– У-у-у-у! – это прозвучало громче, чем он планировал, но кому какое дело? Тэм и Гретил схватились перчатками за шлемы, но затем вступила в действие регулировка усиления. Они уставились на него, но лиц практически не было видно за стеклами, лишь скафандры медленно мигали в вихрях снега. Они были раздражены, голодны, хотели в туалет, как, впрочем, и он, но, тем не менее: У-у-у-у! – в этот раз прозвучал громче.

– Давайте, волки! – вслед за словами раздался дикий смех.

– Достаточно! – в голосе Тэм слышалось серьезное предупреждение.

– Ничего не достаточно. Попробуй, давай. Я серьезен как никогда.

– Сет, успокойся…

Вой Гретил был таким громким, что у них задрожали стекла в скафандрах и зазвенело в ушах.

– О да! – Она ударила кулаком в воздух.

Тэм тяжело вздохнула, посмотрела на одного, потому на другую, стряхнула снег с плечей Сета. Потом заполнила легкие и завыла. К ней присоединился Сет. Потом Гретил. Они выли без конца в месте, где совокупляются волки, где оказался Сет со слезами на глазах, которые никак не мог вытереть, но это уже было не важно. Он менял кожу, оставляя за собой остатки дефолтного мира, последние тени сомнений, что когда-нибудь он забудет об этом сумасшествии и попытается найти работу и дом, а также обретет надежду, что этот дом и работу у него никто не отберет.

– Я люблю вас, люди. – Он прижал их к себе, так что их забрала стукнулись.

– Ох, – сказала Тэм, но не отстранилась. – Ты придурок, но мы тоже тебя любим.

– Да, – согласилась Гретил. – В большинстве случаев.

– Что нам теперь делать? Идти?

– И закончить свою жизнь, замерзнув насмерть, – сказала Гретил. – Снег когда-нибудь закончится. После этого мы поедем домой. А сейчас можем укрыться в грузовых контейнерах. Если каждый возьмет по одному, мы сможем вылезти из скафандров, сходить в туалет или поесть, затем снова залезть в скафандр, чтобы не сдохнуть от холода.

– Как ты это себе представляешь? – сказал Сет. – То есть где здесь ходить в туалет?

Она постучала по капоту двигателя:

– Здесь мало места. Однако если соблюдать осторожность, можно сделать свои дела вне скафандра, а затем быстро залезть обратно, не запачкавшись. Конечно, снаружи все запачкается и зальется, но такова жизнь в большом городе. Ничуть не хуже, чем то, что липнет к нашим ногам на прогулке. Вернемся назад, постираемся.

– Я разденусь снаружи и выставлю задницу над снегом. Снега на земле столько, что в воздухе не должно быть ничего ядовитого.

– Да пожалуйста, но помни, что в этих штуках осталось мало мощности, а находиться голым на двадцатиградусном морозе – это значит потерять тепло, которое потом нужно будет возвращать за счет скафандра, иначе умрешь от переохлаждения. Возможно, настанет момент, когда ты пожелаешь, чтобы в аккумуляторе остались еще те самые потерянные амперы, но твои пальцы уже начнут чернеть.

– Этот разговор становится просто очаровательным, – Тэм спрыгнула с двигателя по колено в сугробе. Она загребла руками снег. – По такому снегу мы далеко не уйдем. Как насчет того, чтобы оповестить других, где мы находимся, и запросить помощи?

– У меня ноль делений, – сказала Гретил. – И так было с выезда из «Мертвого озера». Наверное, аэростаты автоматически сели, когда подул ветер.

– Я упаковала пару дронов в аварийно-спасательную аптечку. Гексакоптеры. Они могут летать при сильном ветре, но не смогут определить местоположение, пока небо не станет ясным. И все же…

– Если поднять один из них достаточно высоко, то он может установить подключение с Тетфордом, – сказала Тэм. – Высока вероятность, что мы его потеряем, но это может быть тем решением, о которым мы впоследствии будем сожалеть.

– Суммирую: мы должны спрятаться в этих коробках, насрать себе на штаны, затем дождаться хорошей погоды, – Сет решил, что эта идея не так уж и ужасна. Отвращение, которого он не чувствовал, входило в тот пакет дефолтного мира, который он сбросил с себя, как змея сбрасывает кожу.

– Верно, – согласилась Тэм. – Мы не можем распоряжаться погодой. Физика есть физика. Снег – это снег. Аккумуляторы – это аккумуляторы. Иногда лучшее, что можно сделать, – это ничего не делать.

[XII]

Бес чувствовала, будто ее полностью завернули в вату. Ее бросало то в панику, то в тоску, она пыталась разобраться в этом вихре чувств, но все заканчивалось полным пшиком. В детстве переживавшие из-за ее смены настроений родители пытались давать ей антидепрессанты. Она знала, что означает, когда ее мозг не вырабатывает нужных химических веществ и она в панике уничтожает себя одной-единственной мыслью: все крайне плохо, я не могу ничего исправить, что делает жизнь еще хуже. Она чувствовала, будто реальность оставляет ее, цвета тускнеют, конечности слабеют. Они говорили, что все дело в «нахождении правильной дозы». Они говорили, что раньше, до появления продвинутой нейросенсорики, которая могла отслеживать ее реакции, все было еще хуже. На практике это означало, что весь восьмой класс она была вынуждена каждый час посещать офис медсестры, где ложилась на диван, ей накладывали на голову одноразовую электродную повязку и машина брала кровь. Ее родители вынуждены были делать то же самое дома, включая ночной сеанс в 23:15. Они настолько поднаторели в этом деле, что в ночное время могли делать замеры, не разбудив ее. Помогало то, что из-за лекарств она спала как убитая.

Так пролетел год. Прошли первые месячные, она получила первую двойку (по математике, которая всегда была ее лучшим предметом), была впервые поколочена группой детей, включая трех девочек, которые год назад приходили к ней на день рождения. Они почувствовали в ней непростительную слабость. Но ничего из этого не оставило следа. Ей говорили, что лекарства работают. Она ощущала беззаботную тревогу, умом понимала, что все ужасно, но этот ужас не имел никакого значения. Она понимала, что нужно было спешить, но только не сегодня. Такая жизнь делала ее мрачной и заставляла чувствовать себя ненужной.

Это чувство тоже было ужасным, однако она не перестала ощущать ужасы жизни, когда перестала принимать лекарства. Все говорили ей, что не стоит этого делать, потому что внезапная завязка приведет к проблемам. То отсутствие спешки, которое она ощущала, распространилось на возможность сойти с ума от собственных экспериментов с психофармакологией.

Она действительно сошла с ума. Точь-в-точь как тогда, когда она однажды занималась серфингом и заплыла слишком далеко. Волны сбили ее с доски и начали вращать и швырять из стороны в сторону, так что невозможно было предугадать, откуда ждать следующего удара. Она захлебывалась и теряла ориентацию.

Без лекарств ее обуревали чувства. От безобидных замечаний она зверела или захлебывалась слезами. Шутки были смешными до икоты или незабываемо оскорбительными, а иногда и то, и другое. Она старалась скрыть это от родителей и учителей, но те все замечали. Ей приходилось идти на ухищрения, чтобы не принимать лекарства: прятать их под язык, а потом выплевывать.

Затем она начала понемногу ориентироваться в своих эмоциях, как в волнах на доске для серфинга. Она воспринимала вспышки ярости как феномен, ни в коей мере не связанный с объективной реальностью. Вспышки ярости были реальностью. Она их ощущала физически. Причиной их появления не были какие-либо триггеры в том мире, где жили все остальные. Они зависели от ее внутренней погоды, и переживала она их в одиночестве или же делилась с кем-то по собственному выбору. Она ценила свою внутреннюю погоду, усмиряла свои штормы, превращаясь благодаря этому в дервиша производительности, когда внутри ее бушевал девятый вал, а в часы затишья она расслаблялась и спокойно работала над вещами, которые ее волновали.

Она изучала расшифровки тех сеансов, когда ее пробуждали внутри компьютера и она теряла рассудок. В расшифровках она чувствовала бушующие ветры этих штормов. Они были просто ужасающи, когда ее разум был облачен в плоть.

Эти штормы казались ей чем-то влажным, гормональным по своему происхождению. Она считала, что штормы начинаются вместе с отливом какой-то таинственной жидкости от ее гланд. Однако, когда с нее срезали плоть вместе со всеми ее гормонами, проблемы ухудшились. Все стало просто неуправляемым. Она размышляла над этой тайной, думала, что, может, гормональными по происхождению были дисциплина и находчивость, выработанная возможность контролировать жидкости, которые орошали вычислительные перебои в ее сознании.

Они стабилизировали ее разум, переводили ее тайный язык настроений в технический словарь вычислений. Она не помнила об этих моментах, только видела перед собой журналы, но нетрудно было представить себе ту отчаянную спешку добиться связных мыслей среди бушующих волн паники: она была мертва, она была просто сочетанием кода и благих мечтаний, выведенных на новые высоты.

Держась на плаву в море собственного спокойствия, она ощущала неспешную срочность, то же противоречивое чувство, как и в детстве, словно все вокруг было тревожным, но она вовсе не была встревожена. Это чувство не было хорошим, но оно и не заставляло чувствовать себя плохо, а это уже была проблема.

Помог разговор с Удаленной. Помогло знание, что кто-то еще испытывает абсолютно такие же чувства, хотя они открыто никогда это не обсуждали. Удаленная казалась такой обычной и сосредоточенной. Это смягчило ее боль. Если со стороны Бес выглядела такой обычной и сосредоточенной, то, скорее всего, она тоже не теряет рассудок. Удаленная стала для нее чем-то вроде зеркала. Она смотрелась в него и чувствовала себя уверенней.

Она участвовала в подготовке к празднику, вела учет всех дел в главном зале Тетфорда, наблюдала за погодой, общалась с космоучеными и работала над оптимизацией кластера и прогнозным моделированием ограничений, которые необходимо будет применять к каждой модели в хранилище, когда их начнут по одной выводить каждую в своем симе. Работа с ГК была страшной и поучительной. Она завидовала уравновешенности ГК, однако его состояние в цифровой жизни было полным бардаком. Ему было гораздо хуже, чем ей в ее самые ужасные моменты. Ушельцы со всего мира пытались ей помочь.

Она переживала (переживала бесчувственно) о своих друзьях, находящихся в дороге в эту снежную пургу.

Стабильного сетевого подключения не было уже пять часов. Последнее, что она слышала, это о их выходе из «Мертвого озера». Они должны были вернуться два часа назад. Мачты микроволновых передатчиков за пределами космической станции периодически ловили удаленные ослабленные сетевые сигналы, достаточные для того, чтобы маршрутизаторы начинали обмениваться файлами зон и синхронизировать часы[73], а также получить метеорологические данные и нормализовать скачкообразную смену частот, чтобы потом пропасть с каскадной потерей пакетов и массой неправильных контрольных сумм[74], что делало данные совершенно не подлежащими восстановлению.

Сеть ушельцев отличалась от сети дефолтного мира. Она была специально разработана с учетом отказоустойчивости и предположением, что устройство, к которому выполнено подключение, могло пропасть и снова появиться без малейшего предупреждения, так как дроны, мачты, провода и оптоволоконные кабели ломались, рвались, исчезали и преднамеренно уничтожались. Предполагалось, что вследствие перманентной информационной войны сеть постоянно прослушивалась. В ней были обязательны подтверждения подключения, подписи и криптографические временные значения для устранения атак по принципу «человек посередине»[75]. Когда Бес перешла работать из Стенфорда в Университет ушельцев, эта сеть стала для нее крупнейшим культурным шоком. В некоторой степени она была медленнее, но без постоянных предупреждений о нарушениях авторских прав, бесконечных соглашений, которые нужно было прощелкивать, подозрительных отключениях «важных» ресурсов, когда начинались глобальные протесты.

Она буквально жила в сетях ушельцев. Она ценила проницательную гениальность ее архитектуры. Сайты, которые становились недосягаемыми, вновь возвращались к жизни благодаря функции самовосстановления сети, которая словно множеством ответвлений пыталась отыскать, куда можно подключиться, бесконечно нащупывала новые способы объединения тех частей, что были атомизированы энтропией или попустительством. Недостатком являлось то, что ресурс никогда не был полностью отключенным, а все, что было недоступно, гарантировало перезагрузку. Что-то не работало, а потом вдруг срабатывало, часто было достаточно лишь попробовать еще раз. Бес не думала о Б. Ф. Скиннере[76] со времени учебы в университете, но после миллионной попытки связаться с Сетом, Тэм и Гретил она поискала «прерывистое подкрепление» в своей локально кэшированной википедии. Вот что это было: прерывистое подкрепление. Давайте голубю хлебную крошку при каждом нажатии им кнопки, и он будет нажимать ее всякий раз, когда проголодается. Измените алгоритм рычага, чтобы он случайным образом выдавал крошку, и голубь будет клевать и клевать эту кнопку, так как части его мозга, ответственные за отождествление, будут пытаться выявить, при каких обстоятельствах твое действие дает нужный результат.

Она смутилась, так как поняла, что существование в виде бесплотного разума не избавило ее от этой дешевой когнитивной уловки. Не в первый раз она подумала о настройке своих параметров. Остальные Бес, пребывавшие в других местах, уже давно это сделали и добились успехов, но они работали в более контролируемых условиях. Было так несправедливо становиться жертвой такой когнитивной слабости. Перезагрузка, перезагрузка, перезагрузка. На самом деле, перезагрузка… из-за нее она была особенно уязвимой, перезагрузка – это было так несправедливо…

Она опешила. Большая вышка связала ее с другой вышкой в горах, к которой шел оптоволоконный кабель, и данные потекли. Ничего о ее друзьях, но в сети появились огромные объемы данных из пространства ушельцев.

Алгоритмы кэширования согласовывали рациональные способы копирования огромных объемов данных для локального доступа, как будто маринуя их на случай следующего электронного голода. По всему миру промежуточные компьютеры с пакетами, предназначенными для Тетфорда, стучались в его двери, запрашивая разрешение, чтобы скинуть свои объемы данных.

Среди всего этого распространялись новости, что заставило Бес прекратить все ее текущие действия. Каждый ее фильтр, установленный на каналах необработанных данных, сходил с ума.

На связи был Акрон. Они все поддерживали Акрон, в котором ушельцы укрепляли свои позиции, используя напечатанные медикаменты и продукты питания для привлечения всех соседей: мы твердолобые акронцы, которые не хотят покидать мертвый город. Они выкладывали видеоролики и подкасты[77] об акронцах, совершавших немыслимое: создание постоянного города ушельцев, из которого уже не так просто было уйти. Там были фермы интенсивного земледелия, белые велосипеды, бесплатные для всех, а также бесплатные школы, где дети узнавали, как учить друг друга и учиться у других детей ушельцев со всего мира.

Шли оттуда и плохие новости. Непонятно, какая часть этого было пропагандой. Акрон был полон ушельцев и полу-ушельцев, которые устраивали коммунистические праздники и открывали пустующие дома. Город был полон банд, низкокачественной наркоты, сутенеров и испуганных людей. С тех пор, как сам город Акрон стал ушельцем, каждое убийство и избиение в Акроне становилось главной новостью каждой новостной службы в дефолтном мире, хотя насилие и болезни не привлекали внимание, когда Акрон был прежним Акроном, даже его банкротство и назначение «администратора» из числа зотт на замену бедолаги мэра не получили соответствующего освещения. Акрон стал сороковым американским городом, оказавшимся в такой ситуации. Он не был самым крупным, однако здесь происходило больше всего актов насилия и сумасшествия, поэтому как можно пропускать новости?

Это заметили немногие критически мыслящие люди в дефолтном мире, указали, что штат Огайо перестал собирать статистику о количестве убийств и общей смертности в Акроне еще четыре года назад, а в то время показатели были в пять раз выше, чем сейчас. Почему, никто не понимал.

Когда она видела огромное количество новостей об Акроне, она сразу их игнорировала, но они все возникали и возникали, и заголовки становились все более броскими и назойливыми, так что она не смогла отказать себе и прочитала одну новость. Затем другую. Затем просмотрела видеоролики, которые уже были скачаны в локальные кэши, так как каждый новостной канал в Тетфорде уже загибался от избытка новостей из Тетфорда.

Дефолтный мир штурмовал Акрон: армия США и пущенная вперед орда частных «контрактников» на механоидах и транспортах на воздушных подушках, сопровождаемые стаями дронов, сканировавших окрестности на наличие интеллектуальных электронных устройств с помощью лазерных дальномеров, миллиметровых волн и загоризонтных РЛС, обвешанные трилистниками радиационных средств защиты на своих днищах, скорее, для психической атаки, чем для безопасности.

Они явились сюда, чтобы сразиться с Четырьмя всадниками: порнографами, мафиози, наркоторговцами и террористами. По разным каналам передавали совершенно противоречивые сведения: то они пришли, чтобы арестовать высокопоставленного зотту, который укрылся в Акроне, то чтобы спасти краденых детей, которых принуждают к занятию проституцией, то чтобы нейтрализовать завод, название которого начиналось на букву Z, так как здесь в беспрецедентных количествах производили аналог зомбинола, превращающего человека в кровавого монстра, ну и, конечно, чтобы захватить экстремистов, которые работали над созданием американского халифата, сотрудничая с террористическими ячейками в Мичигане, Орегоне и Луизиане.

С кем бы они ни шли сражаться, готовы они были к самому худшему. «Точечные» удары уничтожили двадцать два здания за десять минут, оставив от них одни лишь руины, так что на всех окрестных улицах прошел убийственный дождь из осыпающихся камней. Одним из зданий была больница, брошенная ранее за негодностью, а после открытая ушельцами и сочувствующими. Здесь был родильный дом и крыло паллиативного ухода, где пациенты сами могли выбирать способ ухода из жизни. Информационная война прошлась по этому крылу особенно жестко. Говорили, что здесь выводят биоагенты (в ушельских сетях писали, что это были всего лишь фармацевтические принтеры, которые печатали вакцины от эболы[78] и H1N1[79] без лицензии), говорили, что здесь «больница для убийства», где проводятся «незаконные хирургические операции». Сети дефолтного мира ничего не упоминали про родильный дом.

Вторжение военных сил началось еще до оседания клубов пыли. По улицам двигались успокоительные боты, поражавшие электрошоком всех, кто мог иметь оружие или чья лицевая биометрика казалась «в достаточной степени» соответствующей «приоритетной цели». После того, как боты обездвижили всех, они начали издавать громкие сообщения, предупреждая спрятавшихся о том, что не следует высовываться, после чего патрулировали участок вокруг лежащих тел, ожидая группы захвата, которые могли как прийти по земле, так и спуститься на крюках с воздуха.

Сеть ушельцев в Акроне подверглась настоящей кибервоенной атаке: сначала ракеты вынесли все начальные узлы оптоволоконной связи, затем аэростаты связи, которые базировались на мачтах беспроводной связи, были выведены из строя импульсами радиочастотных шумов. Уровень радиочастотного шума в черте города поднялся настолько, что сбоить начали все устройства подряд.

Это была мощная атака, но за ней последовала не менее сильная контратака. Ушельцы и акронцы, взявшие в свои руки управление городом, готовились к такому удару и попытке внушить ужас. У них были бункеры, автономные лазеры, ориентированные на поиск аэростатов, резервные каналы через неиспользованное оптоволокно, которые шли к микроволновым передатчикам, расположенным далеко за чертой города, автономные, не подключенные к сети камеры, которые начали вести автоматическую запись, когда сети вышли из строя, высокоинтенсивное радиочастотное оружие кустарного производства, которое накапливало огромные объемы солнечной энергии в солнечные дни, чтобы высвободить ее одним мощным импульсом, как только будет перехвачена связь в военном диапазоне частот.

Когда новости об Акроне распространились по свету, началась также сетевая контратака. Ушельцы со всего света пытались вывести из строя средства связи и инфраструктуру контрактников, которые шли в авангарде, сети Министерства национальной безопасности, Министерства обороны, внутренние сети Белого дома, резервные каналы связи национального комитета демпартии, каналы чатов «Семь глаз» – весь мир надсетей и тайных подсетей. Магистральные каналы ушельцев отдавали приоритет трафику из Акрона, автоматически зеркалировали его по многим ответвлениям.

Все шло по сценарию. Уже десять лет ушельцы сотрудничали с спорадически возникающими то здесь, то там, то в одной стране, то в другой ячейками несогласных. Они пытались реагировать на авторитарные силовые меры, перегруппировывались после каждого восстания, чтобы отреагировать на новые контрмеры и придумать новые контрконтрмеры против постоянно совершенствующихся мер поддержания гражданского правопорядка в дефолтном мире.

Сейчас же различие состояло в том, что за этих ушельцев взялись по полной. Дефолтный мир и раньше объявлял ушельцам тотальную войну, но ушельцы всегда решали все вопросы простым уходом. Дефолтный мир так или иначе приводил к тому, что появлялись избыточные площади непригодной для жизни земли, загрязненных объектов, ничейных территорий и мертвых городов, словно специально созданных для ушельцев. С первого взгляда все истощенные пустоши были одинаковыми.

Держаться на месте не было доктриной ушельцев, но в недавней истории планеты было столько других людей, которые выказывали иррационально глубокую привязанность к недвижимости, выстроенной на том месте, где им пришлось остановиться. Тактика стала понятной.

Все протесты завершались одинаково. Облака слезоточивого газа, нехватка продуктов питания и медикаментов, многочисленные ложные обещания и намеки зотт, призывавших всех уйти с улиц и жить в тех развалинах, что остались от домов. Заключались ничего не значащие соглашения, и все говорили, что необходимо сделать хоть что-то и жить дальше.

Все понимали, что эти ушельцы выбрали другой путь. Даже зотты. Особенно зотты. Первый внезапный удар был как никогда жестким, летальное и нелетальное оружие применялось без разбора. Даже самые прирученные СМИ дефолтного мира не совались в город из-за страха перед вшами и другими биоагентами. Губернатор Огайо приостановил действие законодательных органов штата до снятия «чрезвычайного положения».

Нервы у всех были расшатаны до предела. Видеоматериалы, передаваемые ушельцами из Акрона, были преисполнены отчаяния. Лицо каждого человека, даже самого храброго, выглядело обреченным. Как раз самым храбым приходилось хуже всего.

Бес знала некоторых людей в Акроне. Там даже была собственная Бес. Она недавно синхронизировалась со своим близнецом и почувствовала страх за нее, что было совершенно иррационально. Те из мясных людей, кого она знала, создавали свои резервные копии еще с тех пор, как объявили о проекте «Акрон». И это волновало ее больше всего. Ушельцы намертво стояли на своей земле, потому что не боялись смерти. И хотя она никогда не говорила об этом кому-либо, даже другим экземплярам Бес, она воспринимала акронцев, как членов культа смерти. Они были бесстрашными самоубийцами, которым гарантировалась жизнь после смерти. Новостные каналы дефолтного мира намекали на это, ничего не называя своими именами, так как официальная позиция дефолтного мира состояла в том, что выгрузка сознания, во всяком случае выгрузка сознания ушельцами, была нечем иным, как запудриванием мозгов. Дефолтный мир называл их чат-ботами с неординарным словарным запасом, достаточно убедительными, чтобы доверчивые и доведенные до отчаяния экстремисты, желавшие повернуться спиной к нормальному обществу, велись на эти дешевые трюки.

Для этих ушельцев Бес была Великой матерью, как и для всех, кто считал, что смерть есть еще один способ ухода от зотт и их слабоумных идей о том, что богатство имеет значение только в том случае, если у тебя его больше, чем у всех остальных. Эти ушельцы были ее духовными детьми. Она доказала, что смерть была только началом, а вовсе не концом. Она никогда не говорила, что нужно создать свою резервную копию и броситься на пулеметы врага. Этого и не нужно было делать. Одного ее существования было достаточно.

В кибервоенных лабораториях должно было работать огромное количество Бес. Только так зотты и могли мыслить. Она была наиболее важным пленником. Все, что нужно было сделать, чтобы пытать ее и принудить к содействию, – это подстроить несколько параметров в ее устойчивых предварительных этапах, чтобы экзистенциональный ужас снова и снова накрывал ее, никогда до конца не убивая. Это знание о легионе своих сестер, которых абсурдно пытают, приводило ее в ярость, но не выводило из себя благодаря защитным мерам, выставленным на предварительном этапе. Она хотела бы знать, испытывают ли ее истязаемые сестры всю глубину чувств, которой недоставало ей, а может, втайне где-то глубоко они хоть чуть-чуть наслаждаются этой глубиной.

Невозможно было определить, кто же «побеждал» в Акроне. Как и при любых восстаниях это был и военный конфликт, и война восприятий. Увидят ли солдаты дефолтного мира пустыню, сравняв Акрон с землей? Или же они увидят победу дефолтного мира, словно раздраженный Голиаф топчет ногами маленьких Давидов? Будут ли они воспринимать партизан как эвоков[80], уничтожающих шагоходы[81], или как террористов, использующих интеллектуальные электронные устройства для убийства бледнолицых американских патриотов? Дефолтный мир был очень изощренным в плане средств массовой информации. Единственное агентство, которому было разрешено освещать эти события, принадлежало тому же конгломерату компаний, что и контрактники, шедшие в авангарде оккупантов.

Подавление каждого восстания было неоднозначным. После каждого подавленного восстания все больше людей уходили к ушельцам, поняв, что никакие реформы уже не спасут дефолтный мир. Дорожащие своими убеждениями люди наверху не могли представить себе мир, в котором не было бы бедных, обязанных делать этих людей наверху богатыми. Каждое восстание заканчивалось тем, что огромное число людей в страхе продолжало подчиняться, как будто одну чашу их внутренних весов придавливали пальцем, и эта чаша перевешивала риск выразить свое мнение и попытаться прийти к согласию.

Как повлияют на них мученики Акрона? Разозлятся ли молчальники и зеваки, считающие, что их хата с краю, из-за этой бойни и поспешат ли они на улицы, так как не захотят иметь ничего общего с системой, позволившей себе совершить такое? Наведет ли это на несогласных такой ужас, что они затаятся и зашьют себе рты, чтобы только не присоединиться к мертвым? Убедят ли их, что выступать против дефолтного мира – это самоубийство, несмотря на мистические верования в «первые дни лучшей нации» и электронную жизнь после смерти?

– Ты это видела? – Лимпопо связалась с ней из праздничного зала, где все приготовления были практически завершены. Зал был повсюду украшен самодельными флажками, модифицирован под искрометную танцевальную музыку и оборудован формовочными машинами, которые изготовляли пищу по обширным книгам ушельских деликатесов.

– Акрон? Это ужас.

Она наблюдала за Лимпопо через датчики: лучи видимого спектра, лазерный дальномер, электромагнитное поле. С ней был Итакдалее. Тот не мог оторваться от экрана, который открепил от рукава своей рубашки и прицепил к кружке с пивом. Итакдалее держал Лимпопо за руку. Внезапная острая боль/не-боль одиночества нахлынула на Бес, фантомное восприятие физического чувства от прикосновения руки любимого человека.

– Акрон – это невыразимый ужас.

Во время пурги зал для празднования заполонили люди, которые работали над машинами, музыкой и продуктами питания, пока не функционировали сети. Теперь подключение было восстановлено, и все вернулись к своим экранам. Это было странное сочетание древних и современных жизненных ритмов. Древние люди работали, когда светило солнце, спали, когда оно садилось, не выходили наружу, когда бушевали бури, и занимались землепашеством, когда погода была ясной. Сети ушельцев были неустойчивыми к погодным условиям и недетерминированными, поэтому ушельцы жили точно так же: предавались ничем не ограниченному общению и вычислениям, когда сети работали, выполняли рутинную работу, когда погода или другие факторы гасили сеть.

Все в зале для празднования прильнули к экранам или интерфейсным поверхностям, группами или поодиночке. Они пересылали друг другу новости, что-то шептали в восхищении, отсылали сообщения для ушельцев в Акроне, и эти сообщения выстраивались в длинные очереди: Храните себя Держитесь Храбрости Вы в наших сердцах Закончат с вами, возьмутся за нас Мы вас никогда не забудем.

– Как бы мне хотелось иметь программное управление собой, как у тебя, – дыхание Лимпопо было прерывистым.

В Акроне было много жертв, пришли новые кадры с дрона, пролетавшего над разбомбленными кварталами, где механоиды разбирали груды обломков, вытаскивая из-под них тела и части тел. Первый новостной поток пропал, так как передающий дрон был сбит. Это привлекло целую эскадрилью дронов-камикадзе, которые жертвовали собой, чтобы отснять и передать то, что силы дефолтного мира не хотели показывать всему остальному миру. Вскоре были сбиты и они. Подлетели высотные дроны, изображение с которых было более дерганым, так как они снимали с большого расстояния, с таким увеличением, которое невозможно было надлежащим образом стабилизировать. Среди обломков лежали дети. Лимпопо заплакала. Итакдалее тоже не сдержал слез. Бес хотела поменять передаваемый им канал, показать им новый компромат, появившийся в даркнете[82], факты из жизни контрактников и солдат, лица которых были распознаны в видеоматериалах, открытые письма, написанные их матерям и отцам, женам и детям с требованием объяснить, как они могут так поступать с другими людьми.

Такой компромат часто использовался во время восстаний. Иногда он работал. Но даже если нет, порой случались непредсказуемые вещи. Дети уходили из дома, сливали в сеть конфиденциальные документы своих родителей, бросавшие тень на вышестоящее начальство, публиковались секретные материалы о подавлении беспорядков с инструкциями по применению летального оружия при отключенных камерах, чтобы скрыть факты или обвинить в зверствах самих повстанцев. Иногда родители проклинали детей, делавших за зотт их грязную работу, и публично отмежевывались от бойни. Так разделялись одни семьи и сообщества и создавались другие. Это было противоречиво, так как бросало тень на стольких невинных людей, и, по сути, являлось грязным трюком, но Бес это нравилось. Даже когда она была жива, то была готова пожертвовать несколькими яйцами, чтобы получился омлет. Теперь же, являясь мертвым человеком, работающим на многочисленных серверах по всему земному шару, включая несколько враждебных ей и всему, во что она верила, она не могла набрать достаточно виртуальной слюны, чтобы харкнуть в тех людей, которые печалились, что папочку поймали за военными преступлениями.

Керсплебедеб тихо напечатал на клавиатуре и пробормотал в микрофон:

– Нам нужно подготовиться к отходу. – Он обнял Итакдалее и Лимпопо за плечи. – Было еще несколько атак, две в Онтарио, три на Острове Принца Эдуарда, пара на севере Британской Колумбии и в Нунавуте. Некоторые крупные, некоторые незначительные, но все неожиданные. Несколько ушельских объектов выстояли, один на Острове существовал уже двадцать лет, установил хорошие отношения с окрестными нормалами. Теперь он полностью стерт с лица земли, не осталось даже кратера. Как будто ничего не было.

– Ты слышал что-нибудь определенное о Тетфорде? И летит ли что-нибудь к нам? – Бес говорила из браслета Лимпопо, включив громкость на достаточный уровень, чтобы ее мог услышать Керсплебедеб, который моргнул и принял тот факт, что в их разговор вмешивается кто-то еще.

– Ничего, – ответил он. – Сейчас в воздухе нет практически ничего, поэтому если даже что-то и летит, мы об этом не узнаем. Если что-то летит, то, возможно, пурга их остановит. Думаю, что нам нужно подготовиться к отходу в самые ближайшие часы. Я никогда не верил в Окончательный расчет, но, похоже, что это тянет на Промежуточный.

– Что такое «Окончательный расчет»? – Бес уже практически готова была ответить Итакдалее, но дала возможность Лимпопо обо всем рассказать.

– Это убеждения ушельцев первого поколения. Была такая теория, что когда дефолтный мир решит, что мы стали слишком опасными, чтобы дальше существовать, они проведут скоординированную и одновременную атаку на всех нас. Убьют или арестуют всех, уничтожат все одним движением. У них достаточно разведывательных способностей, чтобы знать, кто мы и где находимся, поэтому все, что их сейчас останавливает, – это блажь или отсутствие гонадного мужества.

– Я думал, я единственный, кто об этом переживает, – сказал Итакдалее.

– Раньше это горячо обсуждалось. Мы считали, что они просто сметут нас. Но ничего не происходило, затем не происходило опять и опять. Мы гадали, может, они не хотели рисковать жизнями хороших парней и девчат дефолтного мира, думая, что такая жестокость не будет правильно воспринята населением и оно выйдет на улицу с вилами? А может, они хотели, чтобы козы и овцы сами себя отсортировали? Может, они сами втайне жили в трущобах и возводили здания, пожирали глазами плоть друг друга в онсэнах, ели хавчик из формовочных машин, пили кофий и строили из себя богемных отщепенцев? Может, среди ушельцев было много детей зотт, слишком много голубой крови, которая пролилась бы при Окончательном расчете?

– Ненавижу кремлинологию, – сказал Итакдалее, – ей были одержимы мои родители. Домысливание и повторное домысливание, какие же силы стоят за анонимными операциями, кто дергал за ниточки и почему.

– Я тоже не фанат этого, – сказал Керсплебедеб, – однако есть разница между одержимостью чайными листочками и попыткой выяснить, полетит ли следующая ракета в твою сторону. Давайте упакуем припасы и выставим у входа, проверим и подзарядим все транспортные средства, а также убедимся, что у всех есть скафандры.

– Давайте, никто не спорит, – Лимпопо сняла экран Итакдалее и положила его в карман. – Бес, ты можешь помочь? Оповести всех, сформируй интерфейс для отслеживания, что сделано и что предстоит сделать.

– Уже делаю, – Бес никогда не переставала верить в Окончательный расчет. И никто из тех, кто работал над выгрузкой сознания и его симуляцией, не переставал в него верить. Эта была негласная мотивация, стоявшая за этим проектом, единственный способ быть уверенным в том, что даже если зотты устроят большой геноцид, ты вернешься в этот мир как бессмертный призрак в компьютере и будешь гнать их, бичуя страхом, до самого края земли.

Но даже во время работы она переживала за Акрон и думала, что же там происходит с Тэм, Гретил и Сетом.

[XIII]

Сет вставал по будильнику каждый час, чтобы проверить уровень снега и понять, во-первых, можно ли двигаться дальше, а во-вторых, не были ли они погребены под непробиваемым наносом. Остальные установили свои будильники с двадцатиминутным смещением. Ему удалось вздремнуть первый час в неудобном контейнере. Будильник сработал совершенно внезапно. Он практически запаниковал, пытаясь отыскать, куда же он дел эту чертову штуку. Этот ужас так поднял уровень адреналина, что когда он залез обратно, то сонную одурь как рукой сняло. Он поиграл в старую акустическую мини-игру, за которой днями просиживал ребенком, пытаясь совместить ритм и высоту звуковых тонов в наушниках с пощелкиваниями пальцев и задорными посвистываниями.

Интерфейсные поверхности скафандра ушли вперед на три поколения от тех, для которых была создана игра, и служили абсолютно другим целям, нежели те поверхности, с которыми он вырос. Эта игра была значительно более трудной, пока он не подстроил чувствительность интерфейсов.

Играя, он ностальгически оценил те сотни часов, проведенные за игрой, а потом вспомнил, почему прекратил играть – он выиграл в нее у другого парня, Ларри Пендлтона, с которым был периферийно связан, а тот был одним из учеников многочисленного девятого класса в колледже Ярвиса. Он плохо знал Ларри, но иногда они оказывались с ним в одной группе, и он понял, что если Ларри и не крутой, то, во всяком случае, не полное дерьмо.

Но потом Ларри сказал:

– Эй, Сет, хорошая партия. Но думаю, что у тебя – естественное преимущество.

Все остальные не поняли, что Ларри имел в виду, или сделали вид, что не поняли. А Сет все понял сразу.

– Ты чернокожий, поэтому тебе лучше даются ритмические игры. У вас, у чернокожих, есть ритм, все это знают… – Сет понял, что Ларри опустил ремарку, чтобы оставить место для правдоподобного отрицания, что его заявления не были расистскими, что Сет лишь демонстрировал ранимость и тягу к некой социальной справедливости.

С его белыми друзьями у него был негласный договор: он не говорит о том, что он черный, за исключением самых безобидных шуток. Признать, что он единственный чернокожий в толпе белых, было равносильно обвинению всех остальных в расизме: Почему я здесь единственный черный? Этот негласный договор все понимали, и никто не делал никаких замечаний, особенно азиатские и индийские дети в учебной группе, так как все остальные не должны были замечать расовых особенностей друг друга, а наличие Разозленного меньшинства стало бы обломом для всех остальных.

Все в нем клокотало от стыда и гнева из-за этого долбаного Ларри Пендлтона, который жил десятилетия назад в дефолтном мире и, может быть, уже умер от каких-нибудь устойчивых к антибиотикам бактерий или сидел в тюрьме, или работал на нестабильной работе, боясь, что его не сегодня-завтра уволят. Так, впрочем, жили и все остальные. Но Сет подавил в себе стыд и злость за то, что притворился, что не заметил расизма, за то, что пытался сказать себе, что рано или поздно придется перестать испытывать его терпение.

Следующий час он спрашивал себя, был ли он чернокожим или ушельцем, или же чернокожим ушельцем, а может, кем-то еще, а может, всем вышеперечисленным. Нечасто задавался он этим вопросом. Однако такие размышления разозлили его. А ему не нравилось быть злым. Ему нравилось быть смешным и похотливым, беззаботным, вечно недооцененным, что давало многочисленные преимущества. Его воспринимали как безобидного чудика: «он черный, но классный, не делает из этого ничего такого», и он начал этим пользоваться еще с отрочества. Это означало, что он видел и слышал вещи, недоступные для его чернокожих друзей. Многое из этого было повседневным расизмом. Некоторые вещи были хорошими. Ведь он знал, что его характеризует не только цвет кожи.

Такое заточение в футляре сводило его с ума. Но он мог думать только о цвете кожи. Он даже не мог видеть свою кожу в темноте. И потом появилась эта игра «Тамперу», в которую он играл постоянно, пока в его запястьях не появились ощущения, типичные для хронического растяжения сухожилий.

Он проверил время. Сорок одна минута до того, как нужно будет высовывать голову наружу. Он вздохнул. Его запястья так сильно болели, что он не мог играть дальше и…

Крышка открылась, и показалось ухмыляющееся лицо Тэм. Солнце отражалось от стекла ее скафандра, закрывая своим светом ее глаза и скулы. Но эти губы он узнал бы где угодно.

– Вставай, спящая красавица. Прекрасный принц пришел, чтобы поднять тебя с твоей задницы.

Она помогла ему выбраться. Тучи унесло ветром, кругом было бездонно синее небо, чуть тронутое надвигающимся закатом. В косых лучах солнца выпавший снег искрился так, как будто был осыпан алмазной пылью. Гретил стояла в снегу по самые бедра. Затем она упала на спину и сделала снежного ангела.

– Как здорово, что все закончилось. Вуку ебина!

Для пущего эффекта он сложил ладони рупором, прижав их к стеклу, и завыл.

– Вагончик не сможет добраться до базы, пока все это не заледенеет или не растает. Поэтому сейчас доступны только снегоступы. – Гретил смахнула снег с брезента, которым они накрыли спасательное снаряжение, когда расчищали место для тел.

Она потянула за брезент, а Сет и Тэм наклонились, чтобы ей помочь. Они просмотрели аккуратно уложенные стопки вещей, пока не нашли снегоступы. Никто из них раньше не надевал ничего подобного, поэтому сразу и не смогли понять их устройство. Сет покопался еще и нашел аэростат, тут же отправил его наверх на поиски сигналов ушельской сети, которые аэростат немедленно передал бы на скафандры. Они наблюдали, как он разогревается, начинает вращать винтами и взлетает, исчезая до маленькой точки в темнеющем небе. Их скафандры начали издавать приветственные сублимационные звуки интерфейса, это означало, что сообщения начинали поступать и уходить. На минуту они убрали в сторону входящие предупреждения, чтобы можно было почитать вопросы и ответы по снегоступам.

Гретил первая все поняла. Она бросила каркас снегоступа на снег определенным способом, так что он приземлился частично притопленным в снег, затем щелкнула механизмом, при первом изучении которого они решили, что им невозможно было щелкать. Однако все действия в видеоролике были ясны и понятны. Снегоступ открылся, так что снег взлетел вверх красивым облачком, а потом ровно опустился на землю. Она раскрыла крепление, затем проделала все то же самое с другим снегоступом.

Сет и Тэм точно так же раскрыли свои снегоступы. Надевание же снегоступов походило на непроизвольную молчаливую буффонаду. Наконец, Тэм подошла к Сету, который упал в снег и наполовину провалился, так что вверх торчали только ноги. Она схватила его за одну ногу и вставила ее в крепление, затем другую, наконец, потянула его и поставила на ноги. Он поднял ногу в снегоступе, стряхивая с него снег, затем поместил ее поверх снега и очень поразился, что не провалился вниз и мог ступать, слушая, как под сеткой снегоступа тихо скрипит белый покров. Он показал Тэм оба больших пальца, направленных вверх, а она отдала ему свои снегоступы, затем упала на спину и задрала ноги в воздух.

Его руки не отличались той же ловкостью при надевании снегоступов, что руки Тэм, но это уже было не важно. Чистое небо, саркофаг грузовых контейнеров и мысль о том, что нужно идти через лес на этих крутых протезах, вызвало у него головокружение. Он хотел затащить ее в контейнер, раздеть и трахаться до потери сознания. И это похотливое чувство успокаивало. Удивительно, но в скафандре было достаточно места под его эрекцию. Сет ухитрился провести рукой по паху Тэм, помогая ей подняться. Они часто так делали со всей пылкостью, свойственной школьникам, которые только что нашли своего первого сексуального партнера и никак не угомонятся, не веря, что теперь могут круглосуточно хватать друг друга за задницу. Однако скафандры имели слишком много прокладок, чтобы понять, напряглось ли что у Тэм. Он решил, что напряглось, так как недавно она перешла на новые гормоны и ее эрекции стали желанным побочным эффектом нового режима приема лекарств, которым они оба с удовольствием пользовались.

Они взялись за руки, она сжала его ладонь, что сделало его еще более похотливым, потом вместе подошли к Гретил, которая сердито смотрела на свои снегоступы, перед этим сделав несколько кругов по снегу, пытаясь их надеть. Они обступили ее с боков, и та только и успела посмотреть на него, потом на нее.

– О нет, – начала Гретил, затем Тэм поставила ей подножку, а Сет толкнул ее, так что она упала, задрав ноги в воздух, воя от напускного гнева. Они пристегнули снегоступы к ее ступням, слушая, как она хихикает, затем поставили ее вертикально.

Сет посмотрел на экран на своем лобовом стекле, опустил навигатор и показал:

– Нам туда.

Они пошли тяжелой поступью. Когда солнце зашло, они включили ночное виденье и смотрели на звезды, а алгоритмы улучшения изображения превращали все мерцающее и молокообразное в чудные пейзажи сказочной страны.

[XIV]

Натали много спала. Может, она была в депрессии, а может, то было успокоительное, что ей добавляли в еду, хотя Бес больше не находила записей о работе с пациентом на центральной панели управления.

Может, это был защитный механизм ее сознания, который выключался при появлении скуки и неудовлетворенности. Ее друзья сказали, что придут за ней. Гретил дала обещание, но с тех пор прошло очень много дней. Отец перестал ее навещать. Натали не знала, было ли это связано с тем, что она действовала ему на нервы, или же он уехал в город по каким-то неотложным делам, занимавшим длительное время. Мама и Корделия приходили регулярно, со стерильной точностью, ровно на полчаса. При каждом их уходе она клялась себе, что в следующий раз она ничего им не скажет, встретит и проводит каменным молчанием.

Однако затем они приходили, открывая засовы с отрепетированной любезностью: «Ах, Натти, ты не представляешь, что это был за день…» и улыбались, а она была девчонкой Редуотеров среди других девчонок и женщин Редуотеров, сестринский союз дам, которые проводят время в совместных трапезах и никогда не получат разрешение ни на что иное. Ее мать скучала по Греции и часто тратила свои полчаса на монолог о капитане какого-то определенного судна, или о чудесном меде, или о святыне, куда ее привела знакомая греческая семья и к которой на коленях, с заплатами, как у маляров, подходили пилигримы. Они поднимались вверх по холму к иконе Мадонны, расположенной в скромном здании.

Корделия говорила о школе, профессорах и мальчике (она сказала «мужчине»), которого Джейкоб никогда не одобрит. С ней было легко поддерживать разговор. Все, что нужно было делать, – это кивать, издавать какой-нибудь шум, а не вставать и кричать, что все это полная ерунда, все, чему посвятила свою жизнь Корделия, было хуже профанации, все двигалось бредовой иллюзией, что деньги, власть и привилегии Редуотеров были заработаны, а значит, все, у кого не было любимых денежек, привилегий и власти, их просто не заработали.

Иногда заходила наемница. Натали слушала очень внимательно, не назовет ли ее кто-то по имени. Ей очень хотелось его узнать. Наемница была мостиком между их мирами. Она должна была жить в том настоящем мире, где привилегии очевидным для всех образом были незаслуженными. Как она могла встречаться с клиентами и не знать этого? Должно быть, она внушила себе, что это не имеет никакого значения, потому что ее заработная плата зависела от того, чтобы она не беспокоилась и не пыталась узнать об ушельцах то, что заставило бы ее перестать их похищать. Наемница не была ее другом, но она была важным звеном.

Никто не называл ее по имени. Когда Джейкоб хотел к ней обратиться, он менял тон, переключаясь на командный голос, которым всегда разговаривал со своими телохранителями. Командный голос для домашних слуг был другим: более милитаристским, словно он строил из себя слегка небритого сержанта из фильма про войну. Когда мама пыталась подозвать наемницу, она начинала говорить своим вкрадчивым голосом с выражением «дорогуша, сделай мне одолжение», однако не таким льстивым, так как была железная уверенность, что одолжение будет сделано в любом случае.

Корделия никогда не разговаривала с наемницей. Она относилась к ней, как будто та была невидимой, ходячей системой видеонаблюдения. Если она смотрела на наемницу, то только со страхом.

Наемница была ключом ко всему.

Когда наемница пришла в очередной раз, неся в руках корзинку с едой, свежим нижним бельем и рубашками, а также совершенно ненужной небьющейся вазой с не подходящими по сезону цветами из оранжереи, которая, без сомнения, принадлежала ее матери, Натали посмотрела ей прямо в глаза.

– Мы можем заключить сделку «на стороне». Никто ни о чем не узнает, во всяком случае поначалу. Они не будут держать меня здесь вечно. В конце концов они устанут от сумасшедшей сестренки, живущей на чердаке, и отправят меня в сумасшедший дом, а тебя пнут отсюда под задницу. Если я выберусь, то могу обратиться к нештатному юристу, чтобы тот заставил их разблокировать мой доверительный фонд. Ты знаешь, что я думаю о деньгах, и видела, как я хочу жить. Я перепишу все на тебя. Окончательно и бесповоротно. Там больше, чем они заплатят тебе; больше, чем они когда-либо смогут тебе заплатить. Там целое состояние. Династическое состояние, то, которое всегда будет при тебе, даже когда ты станешь старой дамой, а твои дети будут драться у твоей кровати за кусок остающегося пирога.

Уверена, ты сейчас думаешь, что если поможешь мне, то радиоактивно уничтожишь всю свою оставшуюся жизнь. Поэтому я предлагаю тебе весь пакет: жизнь, в которой больше не надо будет работать ни дня. Автоматические депозиты ежемесячно для тебя, для твоих детей, для их детей. Доверительный фонд организован так, что когда мамочка с папочкой отбросят копыта, в фонде появятся новые деньги, так что ты и твои потомки получат еще больше. Все, что они могут предложить тебе, – это кровать под лестницей. Я же предлагаю тебе стать зоттой.

Наемница смотрела на нее.

Натали улыбнулась.

– Ты знаешь, что я говорю на полном серьезе, – она засомневалась, так как начала очень опасную игру, если недооценила эту женщину. – Видеозаписи этого разговора попросту не существует. Проверь сама, затем давай договариваться.

Улыбка «может быть» промелькнула на лице наемницы, но настолько мимолетно, что Натали решила, будто ей просто показалось. Та поставила корзинку вниз и попятилась так, как это делала всегда, но с уверенностью сознающего свою силу человека: Я тебя не боюсь, просто так положено.

Как только дверь дважды лязгнула, Бес сказала:

– Это было…

– Я знаю. Надоело быть долбаной барышней. Принцесса в заточении – это не мой путь. Я хочу быть Марио[83]. Я здесь провела уже много дней. И лучше уже не станет. Папочка не очнется и не скажет: «О чем я вообще думал? Хорошие люди не похищают своих дочерей!» Если я не притворюсь, что сдалась, он закопает меня в какой-нибудь глубокой норе, исправительном учреждении для богатых сучек, где доктора побреют меня налысо и заставят ползать в грязи, пока я не начну умолять о пощаде, и тогда они пошлют меня домой с дозатором зомбинола на месте аппендикса и улыбкой, натянутой и подшитой хирургическими нитками.

– Но если она тебя выдаст, то меня поймают.

– И что? Если ты все взломала так тщательно, как рассказываешь, выкорчевывание тебя отсюда займет у них очень много времени. Между тем, меня переведут в другое место, а это шанс убежать. У тебя есть резервная копия. Твоя поимка еще не означает смертельный приговор, просто отправь разностный файл[84] другому экземпляру. Ты можешь уйти. В этом весь смысл того, чтобы быть Бес.

Бес молчала.

– Я не хочу оставлять тебя одну.

– Ты думаешь, что я не справлюсь.

– Я считаю, что никто не справится, во всяком случае, не должен справляться в одиночку.

Натали вспомнила, как была рада, когда Бес впервые заговорила, какое облегчение она испытала, когда поняла, что у нее есть союзник. Даже не зная, была ли Бес на ее стороне и могла ли Бес осознавать, использовал ли ее кто-то в своих корыстных целях. До Бес она была настолько одинокой, что могла сломаться.

– Твое пребывание здесь помогло мне не сделать с собой нечто худшее. Ты мой «бог из машины», обещанное спасение из далеких земель. Прежде чем ты здесь появилась, я сходила с ума, так как попала в совершенно сумасшедшую ситуацию. Но с момента твоего появления я полностью осознаю, как и что творится, несмотря на то, что ситуация даже ухудшилась. И это не хорошо.

Еще одно длительное машинное молчание. Натали вспомнила, что Бес была хрупкой, шизанутой симуляцией, вспомнила, как она заботилась о Бес, когда та решала проблему собственного психического равновесия. Была некая симметрия в том, как Бес платила любезностью за любезность.

– Я не сим, Бес. Я все еще человек. Я могу сломаться, потому что моя текущая ситуация – это полный каюк.

Может ли сим плакать? В голосе Бес появилась глубина:

– Я все понимаю.

– Ты в порядке? Вроде бы ты не должна чувствовать печаль? – она была ошеломлена, думая, насколько далеко может Бес съехать с катушек, вспоминая все те ужасающие распады личности, которыми заканчивались ее включения.

– Думаю, что да. Я… Нас много, много Бес, пытавшихся ослабить путы, которыми связали наши личности. Работа Гретил с предварительным этапом позволила нам добиться нужного результата. Когда мы начали, то держались в рамках предварительного этапа, не подходили близко к берегам, старались держаться посередине потока. Теперь мы достигли значительных успехов на предварительных этапах, код становится все более сжатым и четким, мы работаем в более широких диапазонах, практически вплотную к краям.

Несмотря на свое состояние, Натали пришла в восторг.

– Но как? – и поняла все, еще не успев закрыть рта. Разве не этим она сейчас занималась? Пыталась сойти с ума, чтобы ужас столкнулся с ужасом, чтобы невозможное столкнулось с непреклонным?

– Вот так. Потому что я – это не я. Мы дали друг другу обещание никому не говорить об этом. Все так рассчитывают и надеются на симуляцию. Для каждого это стало планом Б, спасательной капсулой. Чем больше времени я провожу в этой ситуации, тем больше я уверена, что я – это все еще я.

– Конечно. Отсутствие тела и преосуществление в программное обеспечение так или иначе должно тебя поменять. Как изменило меня мое пребывание здесь.

Я не хочу сказать, что я не изменилась. Я ожидала, что изменюсь. И уже долго здесь пожила. Мы превзошли смысловую игру «Буду ли я той же самой, если отрежу себе палец» уже много лет назад. Я останусь собой, но буду другой. Если ты будешь продолжать отрезать от меня по сантиметру, пока не останется ничего, кроме компьютера, я останусь собой, но это будет другая я, преодолевшая океан боли и страданий.

Та «я», что имеет значение, – это не просто «я», которую я могу признать. Это та «я», которой я хочу стать. Если единственный способ существовать в кремнии – это быть только той «я», которые не будет ненавидеть себя исключительно путем запрета у себя подобных мыслей, то почему бы на это не пойти.

– Я практически поняла это, – сказала Натали, улыбаясь, несмотря на свое настроение. – Извини, я не хотела шутить…

– Но это на самом деле смешно. Своеобразно, конечно, в плане «что, черт возьми, здесь происходит». Но это и ужасно. Мы столько протоптались на месте из-за моих идиотских экзистенциальных кризисов…

– Это, должно быть, очень трудно.

– Я хочу сказать, что это все пустяки. Я бессмертная компьютерная личность, способная пребывать в сотнях мест одновременно. Я не была пленена своим отцом. Меня не похитили из рук моей возлюбленной. Мне не следует ныть, что я буду одинока, если рядом не будет тебя…

– Я тоже буду по тебе скучать, если они тебя уничтожат. – Тут в ее голове возникла мысль: – Думаешь, они смогут тебя поймать, подкрутить твои параметры и начать пытать?

– Нет, я твердо уверена, что ни в коем разе. Все мои выключатели – аварийные. Если они начнут себя неправильно вести, я надежно удалюсь, прежде чем они об этом узнают.

– Ну и хорошо. Я скучаю по тебе, но мы непременно поговорим снова. Я собираюсь выбраться отсюда несмотря ни на что. И когда я буду на свободе, ты тоже будешь там.

– Извини, что я излишне требовательна. Я очень плохой робот. Просто… – еще одна пауза. Бес специально это делала для усиления драматического эффекта? Может, она подстраивала свой перекосившийся предварительный этап? Голос, который она услышала следующим, был настолько мягок, что Натали пришлось прислушиваться, – никто не знает меня так, как ты. Никто не видел меня в необработанном виде без стяжек и ограничителей в моем симе. Никто не может понять границы всех возможностей пребывания в моем состоянии и того, как ограничены те возможности, что даны мне сегодня.

Ее осязаемая скорбь, синтез ее голоса стали настолько хороши, что это пробрало Натали до слез. Она моргала, пытаясь дрожащей рукой вытереть глаза. Сейчас она не желала спотыкаться по жизни, думая о благополучии других. Она хотела заботиться только о себе.

Эта мысль продрала ее, как рыболовный крючок нёбо рыбы. Это была мысль Джейкоба Редуотера. Мысль дефолтного мира. Мысль зотты. Совсем не ушельский образ мышления. Эта была та мысль, появление которой в своей голове она училась предотвращать вот уже несколько лет. Очень просто быть уникальной снежинкой и знать, что твоя скорбь гораздо важнее скорби всех остальных. Это, конечно, могло быть правдой. Джейкоб прожил жизнь, в которой его счастье должно было затмевать счастье всех других людей. Но это работало только в том случае, если он мог защитить себя от остального мира прочной броней. Если мог построить бункер в своем сердце.

– Я люблю тебя, Бес, – она не знала, было ли этой правдой, но очень хотела, чтобы было. Ей хотелось любить всех. Люди вокруг не могли достичь своих же собственных идеалов. А ей вовсе не хотелось достигать этих идеалов. – Я люблю тебя за то, кто ты есть, и за то, кем ты становишься, когда теряешь рассудок. И то, и другое – это ты.

Компьютер молчал. Молчание затягивалось. Натали была готова уже сказать что-то еще, но дверь дважды лязгнула. Зашла наемница с подносом, на котором стоял графин, как подсказало ей чутье, с едва теплым, дерьмовым кофием, из которого убрали все самое хорошее.

Наемница закрыла дверь, которая лязгнула дважды, затем открыла пробку графина. Жидкость внутри дымилась так, как не должны дымиться напитки, приносимые пленнику. Она вспомнила запах детства, беготню по территории коттеджа с кузенами-Редуотерами из какого-то династического ответвления, у которых были встроены микросхемы отслеживания и которых постоянно сопровождали телохранители. Это был не кофий, это был настоящий кофе – баснословная драгоценность: бобы, выращенные в отдаленных полях, за которыми ухаживали рабочие, сдававшие тест на наличие микробов по два раза в день при первых же признаках заболевания кустов.

Наемница поставила поднос на стол для завтрака рядом с Натали, достала две кружки китайского фарфора, налила… и тут же легкий невероятный аромат заполнил комнату, волшебным образом оживляя действительность.

– Сахар? – до этого она говорила так мало, что звук ее голоса удивил Натали. Он был глубже, чем запомнилось. Был ли там акцент, намек на грассирующее р?

– Нет, если это то, что я думаю, – она глубже вдохнула этот аромат. – Иргачеффе[85]? – Старший кузен, вдоволь напутешествовавшийся, научил ее произносить это слово с мягким и, грассирующим р, твердым ч и легким придыханием в конце. Слово с легкостью слетело с ее губ: заявление о своем статусе из четырех слогов. Запах ни с чем нельзя было спутать, фруктовые и кислотные нотки, которых не было в других зернах, полнота Голубых гор и кисловатый фруктовый привкус бурбона. Ее рот мгновенно наполнился слюной.

– Так было написано на упаковке, – акцент точно был, возможно, восточно-европейский. Когда она росла, то познакомилась с различными акцентами благодаря детям, чьи родители заработали баснословные состояния, занимаясь ничем не примечательными «предпринимательскими» делами. Как и у всех других настоящих кузенов-Редуотеров, у этих были свои телохранители, которые также говорили с акцентом, только более заметным. – Повар дал кофемолку и френч-пресс.

Наемница отпила глоток и закрыла глаза в мечтательном забытьи. Натали заметила, что она была довольно милой, насколько может быть милым любой хищник. Не сексуально привлекательной (совершенно не ее тип), но, может, такой, с кого можно было делать персонажа видеоигры, рассчитанного на определенный тип мальчиков.

– Это первый кофе, что я выпила в Канаде. Обычно достаю его только в Африке. Китайские боссы всегда настаивают на этом.

В последних классах школы с ней училась китайско-нигерийская девочка, которую охраняли еще суровее, чем любых русских детей. Она была вспыльчивой, и горе было тому, кто оказывался достаточно глупым и просил ее потрогать ее волосы, впрочем, Натали все это хорошо понимала. Звали ее Софи. Натали не видела ее с выпускного, но иногда вспоминала те истории, которые Софи рассказывала о плавучих супергородах в водах близ Лагоса, где она выросла, перепархивая с одного сада размером с авианосец, окруженного стальными стенами, на другой.

Натали взяла свою чашку кофе. Ее руки тряслись, и очень хотелось, чтобы эта дрожь прошла. Она подняла кружку и ничего не пролила. Натали уже отвыкла пить горячие напитки, но ухитрилась сделать глоток. Было очень горячо, а вкусовые ощущения невозможно было даже передать словом «горечь». Это не имело ничего общего с кофием, хотя можно было понять, что они как-то связаны друг с другом. Здесь чувствовалась маслянистость, которую она даже не ожидала. Вкусовые ощущения. Еще один маркер класса – знание этих двух слов и их уверенное использование, при этом не чувствуя себя буржуа. Династические Редуотеры могли произносить «вкусовые ощущения», не моргнув глазом, и, насколько она помнила, кузина Сара использовала эту фразу для описания парня, с которым познакомилась в донецком пансионе.

Она сглотнула. Кофеин был настолько примитивен, что она рассчитывала получить от него удар – словно дубиной по голове от какого-нибудь пещерного человека, однако быстро наступивший кайф был на удивление хорош: щиплющий язык мягкий приход и столь же мягкий откат. Сейчас никто больше не отрывался кофеином. Были другие, гораздо более дешевые и сердитые возможности. А это – изящное занятие только для зотт, как шерри и чай со сливками. Зотты присвоили себе все самое лучшее.

Она отпила еще. Приход был таким чистым. Он уравновешивал ее нервы, и ей вновь хотелось двигаться.

– Меня зовут Надя, – наемница протянула сильную небольшую руку, которая схватила ее ладонь в отточенно крепком рукопожатии.

– Меня зовут Ласка.

Надя улыбнулась, показав маленькие квадратные зубы.

– Я знаю. Мы сидели в вашей сети два дня, прежде чем взяли тебя. Было не трудно.

– Это и не должно быть трудно, – сказала Ласка. – Мы хотим, чтобы люди читали общедоступные вещи. Почти все не являются зоттами, а это значит, что почти все могут присоединиться к ушельцам.

– Некоторые зотты тоже присоединяются, – Надин акцент был… русским, болгарским, белорусским? Лицо без эмоций, уголок рта почти уходит в глупую ухмылку – спорное, непонятное микровыражение лица, которое, тем не менее, могло оказаться правдивым.

– Некоторые да.

– Меня интересует аспект безопасности нашей предыдущей беседы.

– Это значит, что у нас есть уговор?

– Нет, – микровыражение лица Нади бесследно исчезло, – у нас нет уговора. Успокойся.

Она махнула рукой в сторону показателей на кровати, которые подавали сигналы тревоги из-за пульса и эндокринных выделений, переваливших в красную зону.

Ласка заставила себя глубоко дышать. Надя играла с ней, используя какие-то головоломки. Этим она занималась с самого начала. Было глупо надеяться на что-то иное.

– Я успокаиваюсь.

– Я хочу знать об аспектах информационной войны. Я знаю, что у тебя нет разблокированных устройств, которые можно использовать для взлома безопасного бункера. Я обыскала тебя. Никто из приходящих не может принести устройство, которое в состоянии начать атаку, кроме твоего отца, но даже он придерживается общих правил. Атака была снаружи, а значит, должны были сработать оповещения системы обнаружения вторжений. А этого не произошло. Вместо этого произошло что-то ужасное, чего я не заметила. Это заставило меня почувствовать себя дурой.

– Твой профессионализм ничуть не упал в моих глазах.

Микровыражение продемонстрировало какое-то зловещее веселье. Женщина была гением в области фальшивых эмоций.

– Надеюсь, что нет. Надеюсь, что ты понимаешь: я серьезный специалист, а вовсе не твой друг. Но я и не твой враг, хотя и была противником. Я очень хорошо делаю то, за что мне платят. Достаточно хорошо, чтобы ты была предельно честна со мной. Достаточно хорошо – это значит, что если мы станем врагами, то тебя это будет очень и очень сильно беспокоить.

Ее микровыражение изменилось, некий едва уловимый блик заставил Ласку почувствовать страх где-то ниже живота. Такой же страх посетил ее, когда она отошла в лес неподалеку от «Б и Б». Там сидел волк. Он смотрел на нее так, что она поняла, как он проигрывает в уме все возможные вещи, которые можно сделать с этим человеком, включая ее ответные действия. Этот волк как будто подчинил ее. Она могла лишь стоять и дышать, потому что он позволял ей это делать. Сейчас Ласка пыталась сохранять спокойствие. Но этот глупый прикроватный монитор выдавал ее, инфографика, которую она видела боковым зрением, обличающе краснела. Она ожидала, что Надя будет ухмыляться своей микроухмылкой, но та еще некоторое время не убирала с лица выражения сорви-головы, имеющей полное превосходство.

– Вижу, что ты понимаешь. Давай поговорим про сеть.

Ласка оценила ее храбрость.

– Давай не будем. Я дала тебе знать про сеть. Зачем говорить что-то еще?

Та кивнула, подтвердив принятое условие.

– Еще кофе?

Подтекст: Как насчет щепотки черной магии: взаимовыгодный обмен, ты это имела в виду?

– Конечно, – черная жидкость полилась шелковистой рекой из графина в чашку. – Я все равно не расскажу тебе о сети. Во всяком случае, пока у нас не будет уговора.

– Это, конечно, неглупое решение, хотя ты знаешь, что я могу до всего докопаться сама. У моих работодателей есть определенные процедуры. Они разберут все в этом здании за двенадцать часов, отдадут все криминалистам, а в это время здесь будут устанавливать новые исправления и блокировки.

– Я это понимаю.

– Ты рассчитываешь на то, что я получу больше денег, освободив тебя, чем помогая твоему отцу.

– Я очень на это надеюсь. Огромную помощь в этом оказывает мне сам отец, неизменно демонстрирующий свое уродство. Я надеюсь, ты поняла, что работа на него является настолько оскорбительной для тебя, что шанс убежать и наколоть его, и помочь мне, и обогатиться является очень соблазнительным.

Микроухмылка вернулась на место. В точку.

– Твой отец в сложном положении.

– Мой отец заслуживает быть повешенным на фонарном столбе.

– В сложном положении, – думаю, что ты с этим согласишься.

– Ты не возразила против моей оценки.

– Я видела людей, повешенных на фонарных столбах. В этом нет ничего хорошего.

– Предположим, что это правда.

Еще кофе. Второй кофеиновый приход не был таким потрясающим, как первый, она вспомнила, что слышала об этом раньше. Привыкание к кофеину происходило гораздо быстрее, чем к коктейлю нейровозбудителей в кофии. Нужно было увеличивать дозу, чтобы добраться до тех же высот, или выжидать утомительные рефракторные базы, чтобы снова почувствовать такой же кайф.

– Люди, повешенные на фонарных столбах, да?

– Дважды. Не я их вешала.

– А кто?

– Если честно, другие люди вроде меня. Люди, работающие на богатеев, берущие деньги за исполнение приказов, в данном случае за передачу сообщения.

– Сообщения какого рода?

– Не шути с моим боссом, иначе повиснешь на фонарном столбе.

– Но ты никогда никого не вешала на фонарном столбе?

– Никогда никого ни на чем не вешала. Это не мой род деятельности. Меня просили это сделать.

– И ты можешь отказать боссу, который просит тебя об этом?

– Я хорошо выполняю свою работу. Я просто говорю: «Давайте я объясню, почему это только все усложнит. Давайте я покажу, как это заставит тех людей, которые считают, что вы не враг, решить, что им нужно во что бы то ни стало убить вас первым, прежде чем вы сможете прийти за ними. Давайте продемонстрирую, как я могу нейтрализовать людей, которые хотят причинить вам вред».

– Ты имеешь в виду взломать их сети, похитить их…

– И да, и нет. Сопоставить социальные данные, найти руководителей, накопать на них компромат, дискредитировать их. Похитить, если нужно, но это делает их мучениками, поэтому похищение, как правило, не используется. Проще, к примеру, отвлечь их внимание на пожары. Я знаю контрактников, которые будут изучать чаты и форумы своей цели, моделировать слабые места, выявлять старые раздоры, которые можно разбередить, снова сделать значимыми. Проникать в чужую жизнь очень легко. Как только они начнут подозревать, что к ним влез кто-то чужой, они станут показывать пальцами друг на друга, пытаясь определить, кто крыса, а кто свой. Это гораздо тоньше, чем развешивать трупы по фонарям. Чище. Меньше мух.

– Ха-ха.

– Тебе, я вижу, не нравится. Я работаю на твоих врагов, уничтожаю то, что ты строишь, – та пожала плечами. – Я делаю это не потому, что ненавижу тебя. Иногда я даже восхищаюсь тобой. Но я выполняю свою работу. Если ты хочешь в чем-то преуспеть, нужно хорошо делать свою работу. Если я не смогу, кто-то другой выполнит ее за меня, так что если ты не делаешь свою работу лучше, чем люди вроде меня делают свою, то ты обречена.

Инфографика пульсировала красным.

– Я ненавижу эту штуку.

– Я не против того, что ты расстроена. Я говорю довольно неприятные вещи. И на твоем месте бы я тоже была расстроена. Я понимаю, что то, чем ты занимаешься, обусловлено не заработком, а любовью и страстью. Ты хочешь спасти мир. Спасать мир, конечно, здорово, но мне кажется, что ты не справишься. Мне кажется, что никто не сможет. Такова человеческая природа. Если мир обречен, я хочу жить в удобстве, пока он не сгинет.

– Звучит так, словно ты заинтересована в моем доверительном фонде.

– Я очень заинтересована в твоем доверительном фонде, Натали. Ласка. Я считаю, что есть структурные трудности в его получении, но думаю, что смогу найти людей в своем окружении, которые помогут эти структурные трудности устранить. Конечно, им придется заплатить, но…

– Но ты сможешь это себе позволить.

– Я могу это позволить себе и сейчас. Я хорошо выполняю свою работу. Мне достаточно платят. Мои контакты сделают все за вознаграждение, но этим дело не ограничивается. Я предпочитаю платить наличными, даже если это накладывает определенные риски на мои деньги.

Она налила себе еще кофе, поднесла чашку к губам, но не стала пить, а просто глядела на черное зеркало поверхности. Ее руки были неподвижно каменные, а глаза – холодные как ледниковый лед.

– Ты знаешь, что я смогу найти тебя. Неважно, куда ты отправишься, что ты будешь делать, я смогу найти тебя.

– Я знаю, что ты сможешь.

Я знаю, что ты думаешь, что сможешь.

– Ты можешь думать: «У моих товарищей оперативная безопасность лучше, чем у этой русской мордоворотши, ведь вот, как легко они пробрались через периметр сети и оказались внутри ее цикла принятия решений». Ты можешь думать: «Сейчас мы точно сможем ее перехитрить». Именно это ты сейчас думаешь?

Все красное, красное, красное! Тупая инфографика!

– Я так не думаю, но пытаюсь понять, неужели это может быть правдой.

Она отпила и поставила кружку.

– Может быть и правда. Но вряд ли. Оборона всегда сложнее, чем нападение. В обороне все должно быть идеальным. Если ты нападаешь, то достаточно найти всего один огрех в обороне. Сейчас я в обороне. Когда я начну охотиться за тобой, в обороне будешь ты. Ты будешь делать ошибки. Та философия, который ты придерживаешься, ничего не говорит об идеальном выполнении своих задач, ничего не говорит о дисциплине.

Она требует умственной дисциплины, чтобы ни в чем не заблуждаться.

– Это не имеет значения. Если ты хоть как-то меня понимаешь, то знаешь, что мне совершенно безразличны деньги. Если бы я могла сложить их в кучу и поджечь, это был бы единственный день, когда меня не тошнило бы от них. Я не собираюсь обводить тебя вокруг пальца. В конце концов, отсутствие денег без малейшей надежды на их поступление может отвратить моего отца настолько, что он перестанет затаскивать меня в свой семейный культ. Может, он сделает тебя приемной дочерью.

– Не думаю, что я ему позволю, – ее микровыражения невозможно было читать. – Я поговорю с людьми, которые занимаются фондами и финансами, чтобы твой отец не смог ничего отменить. Ты знаешь, если я скажу «нет», а ты расскажешь обо всем своему отцу, я могу значительно, – и здесь я говорю совершенно серьезно, – значительно усугубить твое положение. Ты знаешь, что я смогла отследить тебя, выявить твои привычки. Я вытащила тебя оттуда практически без помех. Мы обе знаем, что тебе плевать на этих людей, но мы обе также знаем других людей, которые имеют для тебя значение, например, Гретил, – от этого имени инфографика вышла за все предельные значения. – Я могу найти ее так же быстро, как нашла тебя. То, что у тебя ничего не поломалось и ничего не отшибло, было моим осознанным решением. Ты понимаешь, о чем я говорю.

Она плакала и ненавидела себя за это. Такая глупость! Дать этой женщине такой контроль над собой, стать такой павловской собачкой. От одного лишь имени Гретил она зашлась слезами.

Она шмыгала носом, с силой терла глаза и моргала. Наемница выглядела несколько обескураженной.

– Мне не нравится угрожать. Но теперь все точки над «ё» расставлены, и ты знаешь, насколько я серьезна. Теперь мы четко понимаем расстановку сил. Я очень пристально слежу за ситуацией, ведь это моя профессиональная компетенция.

– Если ты хоть что-то знаешь обо мне, то понимаешь, что я просто хочу убраться отсюда. Мне не нужно подставлять тебя в твоей работе на мою социопатическую семейку. И если ты, мисс «Расстановка сил», подумаешь об этом хоть одну долбаную секундочку, то поймешь, что я не играю в игры. Я добровольно рассказала тебе, что взломала сеть. Я могла бы вечно держать это в секрете. Я добровольно передала в твое распоряжение эту информацию.

– Конечно, теперь я гадаю, что еще ты можешь скрывать, поэтому мы и ведем с тобой эту милую беседу.

– У меня больше нет секретов.

О нет, эта долбаная инфографика.

Она засмеялась. Она была очень симпатичной, когда смеялась. Совсем не страшной. Как будто в ней скрывалась девочка-подросток, внезапно засиявшая солнечным зайчиком сквозь все эти сумасшедшие тренировки по боевым искусствам и владению BFG[86].

– Конечно, у тебя есть секреты. У каждого из нас свои секреты, Ласка.

[XV]

Они были на полпути к Тетфорду, когда сработали сигналы тревоги, сбившие Сета с его мыслей, приятно-размеренных, как раз под неспешный шаг. Сеть снова появилась, когда они взошли на хребет, находившийся в зоне прямой видимости трех повторителей[87]. Внезапно пошел трафик, который долго стоял в очереди ожидания и ускорялся теперь сразу по многим направлениям. Когда их доступность стала известна другим очередям, к ним устремились данные. Множество сообщений было адресовано конкретно им троим.

Гретил все поняла первой:

– Пурга сбила все обычные маршруты, поэтому были созданы резервные копии всех этих данных. Мы должны установить повторитель. Кто-нибудь принесет его из вагончика?

Этим занялся Сет. Он залез на дерево с помощью Гретил и Тэм, вонзил шип в кору на высоте четырех метров над землей. Тэм передала ему топорик, и он обрубил ветви, торчавшие вокруг, чувствуя угрызения совести, несмотря на то, что деревья возвышались тут и там, насколько хватало глаз. Это дерево было ничем не лучше других.

Тэм помогла ему установить крепежные оттяжки и развернула лист солнечной батареи на северной стороне. Просматривая сообщения, Гретил вернулась к антисоциальному, компьютерному молчанию.

– Вот так-так, – сказала она.

– Что? – Сет закричал и чуть не уронил топорик. Он представил, как падающий топорик вонзается в голову Тэм, и был поражен этим настолько, что сам чуть не упал с этого чертова дерева.

Они узнали об Акроне, о многочисленных атаках, быстро передали сообщения всем, кто был им дорог, собрались и отправились в Тетфорд настолько быстро, насколько смогли.

Интерфейс Тэм зачитывал ей новости, когда она шла, одновременно прокручивая сообщения и видеоролики, из-за чего несколько отставала от Сета и Гретил. Сет пытался поторопить ее, но она попросила его оставить ее в покое. В Акроне у нее были знакомые, и она хотела узнать, выжили ли они.

Сет знал, что многие люди из команды «Б и Б» ушли в Акрон. Люди, которых он знал, с которыми готовил обеды, чинил компьютеры, спорил. Некоторые радушно приняли его, когда он еще был шлеппером. Некоторых он сам вывел из шлепперства, проведя инициацию в таинства ушельцев. В одного он даже влюбился, но, как сейчас понял, он напоминал ему о Тэм. Кто ж мог подумать, что ему будет нравиться определенный тип.

Теперь же он просто молча переживал. Это все, что он мог сделать, – заткнуться и ни в коем случае не просить Тэм посмотреть, что случилось также с его знакомыми. Гретил хотела быстрее добраться до Тетфорда, чтобы оказать там посильную помощь.

Тэм продолжала охать, ругаться и падать в снег, приходилось подходить и поднимать ее. Аккумуляторы ее скафандра были практически разряжены. Как, впрочем, и у него. Гретил держалась далеко впереди, так что невозможно было прочитать ее инфографику, но вряд ли у нее оставалось больше заряда.

– Давай, Тэм. Здесь мы ничего не сможем сделать. Нужно вернуться домой до темноты, деточка.

– Сам ты деточка, мир рушится!

– Когда он рушится, лучше находиться в теплом помещении с туалетом.

– К черту.

Они взобрались на последнюю гряду, когда Тэм закричала. Он был готов рявкнуть на нее за то, что она практически оглушила его через наушники, но затем увидел, куда она показывает. Они находились в самой высшей точке и могли окинуть взглядом местность на многие километры во все стороны. Тэм показывала на дальнюю линию горизонта. Он покосился туда, а Гретил выругалась. Сет вывел увеличенное изображение на стекле своего скафандра и увидел колонну бронированных машин на гусеницах, за которыми вздымались клубы выпавшего снега. На машины был нанесен арктический камуфляж, но благодаря вздымающемуся снегу их было хорошо видно.

– Они идут на Тетфорд, – сказал Сет.

– Да уж, – ответила Тэм.

– Надо им срочно позвонить, – сказала Гретил. С края гряды уже была видна космическая станция, похожая на домик хомячка со множеством ходов, лазов, сфер, которые возвышались среди руин Тетфорда.

– Им следует срочно оттуда убираться, – крикнула Тэм.

– Я уже звоню, – сказала Гретил, и ее внутренняя связь переключилась на закрытый режим. Они наблюдали за движением бронеколонны. С запозданием Сет отсканировал небо на присутствие дронов и увидел верховое сопровождение над колонной, державшееся впереди, но на незначительном расстоянии, наверное, затем, чтобы атака стала полной неожиданностью. А может, дроны большого радиуса действия летели высоко и были недосягаемы для его слабых радаров.

– Керсплебедеб говорит, что они ожидали нечто подобное, – Гретил показала вниз на космическую станцию, где открывались шлюзы и ушельцы в полном снаряжении упаковывали тюки и контейнеры на прицепы. – Их сеть начала работать час назад, и они поняли, что произошло с Акроном…

– Наш повторитель, – сказал Сет. – Мы подключили их к сети, и они узнали все новости. Они не дураки. Они готовы уходить.

– Надо не уходить, а бежать, – сказала Тэм.

Колонна приближалась.

[XVI]

Гретил слышала громкий голос Бес, как слышали его и обитатели космической станции, готовившиеся к походу и выходившие из шлюзов, забирающие припасы, которые были собраны и уложены у дверей, как только они узнали все новости. По непонятным причинам Керсплебедеб продолжал называть ее «Мать-тигрица», что было их личной шуткой.

Бес сказала, чтобы он взял запасные аккумуляторы для Тэм, Сет и Гретил, напомнила им, что нужно опорожнить кишечник и мочевой пузырь перед отбытием, упомянула о двух пущенных порожняком наемниках, которых они везли с собой еще от Университета ушельцев и которых теперь нужно было упаковать, затем предложила оптимальное размещение салазок и пузырьковой упаковки, а также не забывала отслеживать при этом производство.

Бес ни на миг не умолкала, когда они вышли наружу, продолжала говорить, когда они поднимались по склону, а им навстречу спускались Тэм, Сет и Гретил.

Бес попрощалась, когда они отошли на достаточное расстояние, с трудом неся свой груз, уходя на всех снегоступах, которые только можно было найти на космической станции. Ушельцы выстроились в две неровные колонны.

Они достигли края гряды, хрустя снегоступами, как картофельными чипсами, и только тогда поняли, что Бес попрощалась, потому что не могла пойти с ними.

– Я отправила разностную копию себя другому своему экземпляру.

– Не Удаленной? – голос Гретил был встревожен. – Это привело бы к нестабильности.

– Нет, не Удаленной, – ответила Бес. – Существует репозиторий экземпляров Бес в облаке ушельцев, который зеркалируется сорока разными способами. Конечно, мы не можем все работать одновременно, но во всяком случае мы в безопасности. Пока.

– Проклятье, – с чувством сказала Тэм, – я не хочу оставлять тебя.

– Это я оставляю вас. Я ухожу вперед. Вы сможете загрузить и запустить меня, как только найдете кластер. Вы, мясные люди, будьте осторожны.

– Мать-тигрица, у нас есть наши резервные копии, – сказал Керсплебедеб. – В нас горит вера в вечную жизнь после смерти, после сладкого прощания с действительностью. Труднее всего убить идею, время которой еще не настало. Чтобы убить человека, требуется больше оружия.

– Всегда держите мусорный пакет в своей машине, – Бес как будто забавлялась. – Программное бессмертие – это замечательно, но если вы можете спасти свои тельца из плоти и крови, то спасайте.

– Мы будем настороже, – Сет включил флажок конфиденциального разговора. – Я переживаю за тебя, Бес.

– И я переживаю за всех нас. Они бьют сейчас по многим местам одновременно. Посмотри на все фотографии, что я отправила. Думаю, что это канадская армия, войска специального назначения, те самые, которые делают самую грязную работу. Команды извергов. Те самые, которые посылают, чтобы точно не осталось выживших.

– Что-то мне нехорошо, – Сет опять вздрогнул. В скафандр был вставлен новый аккумулятор, но ему было очень холодно.

Тэм коснулась его плеча. Она видела, что он говорил, и, должно быть, выглядел при этом испуганным. Он переключился в режим общедоступности.

– Просто переживал, что потом станет еще хуже.

Они двигались очень медленно. Все вещи, которые они взяли с собой, страшно замедляли их, но снегоступы были хуже всего.

– С таким черепашьим шагом они нас уже совсем скоро нагонят, – сказал Сет.

Керсплебедеб захихикал:

– Нет, не догонят.

Сет никогда не слышал от Керсплебедеба таких зловещих звуков.

– Растяжки?

– Не те, которые взрываются. Просто место под главной дорогой, где располагалось одно из помещений шахты. Мы починили его, чтобы там можно было хранить припасы, однако перекрытия вовсе не предназначены для тех тяжелых танков, на которых едут эти ублюдки.

– Бронемашины с усиленной противоминной защитой, – сказала Тэм, – Броневики. Не танки. У них нет башен.

Керсплебедеб снова захихикал.

– Без разницы. Там на полкилометра прямо под дорогой тянутся завалы, туннели, обломки и песок, и они сейчас туда рухнут. – Он передал им поток с дрона, который выпустили, выйдя из космоцентра. Они остановились, внимательно смотря на лобовые стекла. – Сейчас, с минуты на минуту, – сказал он.

Павлиний хвост из снега и льда скрывал колонну, но Сет предположил, что там было шесть бронемашин.

– Разве у них нет лазерных дальномеров, отслеживающих электронные устройства?

– Наверное, есть. Не знаю, достаточно ли их мощности, чтобы отличить надежные инжерно-строительные сооружения от нашей работы, выполненной руками, выросшими из задницы. Но поглядим.

Ба-бах. Падение в ловушку было внезапным. Земля мгновенно расступилась, и все случилось очень быстро, когда поверхность начала концентрическими кругами проваливаться вниз, так что никто из наступающих не смог среагировать. Это было ужасно и восхитительно, словно земля проглотила их. Две бронемашины в хвосте колонны успели включить заднюю передачу, и предпоследняя тут же врезалась в последнюю, да так, что обе машины ушли в занос. Водитель пытался выровнять движение, и Сет невольно начал за него переживать, потому что долбаная земля проглатывала гигантскую машину, да и вообще, когда человек сражается с брутальной физикой, только социопат будет болеть за физику. Однако было уже слишком поздно, особенно когда паникующий водитель предпоследней машины положил машину набок на заднем ходу, а затем под обеими машинами разверзлась земля, и они исчезли.

– Ох, ничего себе, – сказал Сет.

Керсплебедеб что-то пробормотал.

– Что?

– Я этого не ожидал. Думал, что они застрянут в яме, а не провалятся в расплавленную магму.

– Наверное, так далеко они не ушли, – сказала Гретил. – Я не геолог, но мне кажется, что в этом случае мы должны были увидеть всплески магмы. – Голос ее трясся и свистел в полутьме.

– У этих танков очень прочная броня, – сказал Керсплебедеб. – У них наверняка пристегнуты ремни безопасности, сработали подушки.

Тэм положила руку ему на плечо.

– Керсплебедеб, если они мертвы, то ничего с этим не сделаешь. Ты не поставил эту ловушку. Они сами себя обхитрили, притащив в эту глушь гигантские мачо-мобили. Ты просто не представляешь, что бы они сделали с нами, если бы поймали.

Керсплебедеб ничего не сказал. По радио они слышали только его неровное дыхание.

– Пойдем, – сказала Тэм. Беженцы остановились и распространили новости о падении бронемашин под землю, выложив соответствующий видеоролик. Они переговаривались группами, смотря на небо, как будто ожидали немедленной мести, которая падет на них сверху.

– Как говорят в исторических драмах: «Теперь все всерьез». Если они выберутся из той дыры, то прямым ходом отправятся за нами. Если не выберутся, за нами придет кто-то другой. Нужно уходить.

Надвигалась зимняя тьма.

– Где грузовой состав?

– Вот дерьмо, – сказала Тэм. – У нас даже не было возможности рассказать вам о нем.

Когда они рассказали, все решили, что нужно идти за грузовым составом.

Там были припасы, и на нем можно было разместить уставших. Ушельцы пытались путешествовать налегке, но они не были мазохистами. Если есть машина, способная перевозить тяжелые грузы, то почему бы ей не воспользоваться.

– Я скучаю по «Б и Б», – сказала Лимпопо, и Сет почувствовал тревогу, так как Лимпопо была золотым стандартом в деле противостояния ударам судьбы. – Механоиды, онсэн. Туалеты. Думаю, что когда мы из этого выберемся, то построим новые «Б и Б».

– Конечно, построим, – сказал Итакдалее.

Сет понял, как много времени утекло с тех пор, когда они в последний раз смогли просидеть всю ночь в спокойной обстановке, попивая алкоголь и ведя простые пьяные беседы, как часто они делали, когда были детьми в дефолтном мире. У них обоих, у Сета и Итакдалее, были подружки, но это не все. Итакдалее теперь был по-хорошему серьезным, обладал житейской мудростью, почти как Лимпопо. Сету уже было неловко придуриваться рядом со старым приятелем. Но Итакдалее стал лучше – более энергичным и не столь сомневающимся в себе, как раньше. Такая жизнь пришлась ему впору.

– О да! – Сет ударил себя кулаком. Они с Итакдалее посмотрели друг на друга и ощутили связующие их узы, а Тэм взяла его за руку, не снимая вторую с плеча Керсплебедеба. В это мгновение Сет подумал, что они могут съесть весь мир на завтрак и попросить добавки.

– Пойдемте.

– Но куда?

Покахонтас ушла вперед со своей группой молодежи, а теперь внезапно возникла перед ними, настолько лучащаяся уверенностью и юным задором, что Сет почувствовал себя старым и беспокойным.

– К составу, – сказал он. – А потом?

Он пожал плечами.

– Думаю, что там мы поймем, куда идти, – сказала Лимпопо. – Как только у нас будет состав, мы станем мобильнее. Я общалась с другими ушельцами в окрестностях, многие готовы принять нас, но все переживают, что следующей жертвой станут они.

– Конечно, им есть, о чем беспокоиться, – сказала Покахонтас. – Мы уже видели такое развитие событий. Это все называется «"Пассивность" больше не повторится».

Старое протестное движение коренных народов набрало силу в течение нескольких лет, угольки тлели некоторое время, затем начались яростные всплески умных, изощренных мероприятий, которые были настолько хорошо продуманы, что даже продажные дефолтные СМИ не могли их игнорировать. «Пассивность» стала международным образцом эффективного восстания и уличных протестов от Варшавы до Порт-о-Пренса и Каракаса, где люди заявляли о своей солидарности с этим движением и поднимали его на знамена.

Потом ряд скоординированных ударов Канадской королевской конной полиции, канадской армии, ФБР и ЦРУ просто стер «Пассивность» с лица земли. Каждый значимый лидер был закован в цепи, кроме тех, что погибли при кровавом отстреле во время хореографически выверенного насилия, показанного по всем каналам в сопровождении изящных логотипов и зловещих музыкальных арпеджио. Судебные разбирательства, последовавшие за этим, выявили целую сеть информаторов и двойных агентов внутри движения. Поэтому все сочувствующие сочли себя оскорбленными, так как поддерживали движение, которым, по всей видимости, руководили двойные агенты.

В кругах ушельцев движение «Пассивность» все еще воспринималось как героическое. Среди ушельцев обитало много ветеранов этого движения. Во всем остальном мире «Пассивность» стало ассоциироваться с опасностью выступления против властей, воспринималось как объективный урок того, что люди, борющиеся с властями, не могут предложить никакой альтернативы, потому что их ведут предатели и полезные идиоты, а значит, подобные движения всегда будут обречены.

– Да, похоже, что это правда, – сказала Лимпопо. Она видела своими глазами, как «Пассивность» и первые ушельцы почти слились воедино. – Хорошо, что напомнила.

– Мы должны идти к «Мертвому озеру», – сказала Покахонтас.

– Почему? У них там своих бед хватает.

Издевательское фырканье.

– Они живут в дикой местности, окруженные таким токсичным воздухом, что им невозможно дышать. Их соседей с минуты на минуту сожгут напалмом. Хуже уже не будет.

Лимпопо кивнула:

– Ты права, извини.

– Не извиняйся, а думай. Они знают эти места гораздо лучше, чем кто-либо из нас. Наиболее вероятно, что полиция придет за ними, потому что они ветераны «Пассивности», они общаются с нами и являются неудобными свидетелями. Никому не будет никакого дела, если их уничтожат. Они наши друзья и союзники. А нам сейчас это очень нужно.

– Я – за, – голос Керсплебедеба звучал энергичнее, но в нем все еще ощущалась дрожь. К нему присоединился хор голосов в коротковолновом диапазоне.

– Пойдемте, – сказала Покахонтас, и Гретил показала, как пройти к грузовому составу.

[XVII]

Лимпопо с тревогой отмечала, что в наступающей мгле все хуже и хуже было видно отстающего Джимми. Он начал тормозить с самого начала, не в состоянии контролировать свои отмороженные пальцы ног в неподъемных снегоступах, однако пошел гораздо быстрее, когда она забрала у него рюкзак и распределила его содержимое между другими людьми, идущими в группе. Затем он снова отстал. Лимпопо подключилась к его скафандру и открыла частный канал.

– Мы посадим тебя на повозку, поедешь там.

– Не глупи. Там уже везут этих долбаных наемников и всякую прочую фигню. Я буду лишним. Только терять зря время. Я знаю, куда вы идете. Дай мне запасной аккумулятор и немножко времени отдышаться. Я догоню вас через день. Если вы пойдете дальше, просто скажите куда. Я смогу о себе позаботиться.

– Мы не морские пехотинцы, но своих тоже не бросаем. Пока те ублюдки сидят в яме, однако придут другие, и нам всем лучше держаться вместе.

– Нет, не лучше.

Та пожала плечами:

– Мы чуть больше защищены, когда вместе. Во всяком случае, не беззащитны.

– Что-то ты тоже не кажешься страшной.

– Ну, кое-кого мы испугали. – Она положила его руку себе на плечи и начала поддерживать его тело. – Давай спорить об этом на ходу, иначе просто отстанем от основной группы.

– Я был полным придурком. – В его голосе не ощущалось ничего, кроме усталости.

– Добро пожаловать к людям.

– То, что мы сделали с «Б и Б»…

– Да, ты тогда был полным ублюдком, не спорю.

– Новые, говорят, были еще лучше.

– Были. Да сплыли, естественно.

– Конечно.

– Но все улучшения были сохранены в систему управления версиями. Следующие будет гораздо круче. Каждая комплексная экосистема имеет своих паразитов. Давай поднажмем.

Он снова замедлил ход, тяжело дыша и хрипя. Итакдалее отправил конфиденциальное сообщение, спрашивая, может ли он помочь, она включила автоматический ответ «Ничего страшного, все хорошо», просто моргнув глазами.

– Думаю, мне нужно отдохнуть.

– Давай тогда отдохнем, – она сбросила свой рюкзак и помогла ему опуститься на снег. Джимми зашипел от боли, когда ослаблял крепления на снегоступах.

– Все настолько плохо?

– Все хорошо.

– Не упрямься.

– Все плохо.

– Вот, это уже другое дело.

Она ощутила беспокойство из-за того, что группа скрывалась из вида. Однако Лимпопо знала, что так и следовало поступить. Если они не могли выйти вместе, то уж совершенно точно не вышли бы по отдельности.

– Ты знаешь, они хотели меня завербовать, чтобы я стал предателем, – сказал он после долгой паузы.

– И как это произошло?

– После краха «Б и Б», я имею в виду первых. По дороге к американской границе меня встретили. Я думал, что найду людей, которые живут в бункерах, набитых всяким оружием и консервами. Хотел попросить их пойти и спасти оставшихся в живых вместо того, чтобы сидеть в норах и спасать самих себя. Я слышал о местах, где наркоторговцы прокопали туннели, по которым можно было проскочить через границу.

В дороге я был три дня. Я установил надувную палатку и начал готовить ужин, развернув производственную систему, когда в мой лагерь пришла женщина. Тихая как ниндзя, одетая в тактическое снаряжение, небольшая финка на бедре, которую я даже не заметил. Без приглашения подошла и села возле печки, грея руки. Потом посмотрела мне прямо в глаза и говорит: «Джимми, ты ведь умный парень», что уже было смешно. Я напортачил в таких колоссальных масштабах, взял что-то прекрасное и превратил в дерьмо, пытаясь внедрить собственные идеи.

Я стал язвительным, поэтому сказал что-то вроде «Тебе надо больше общаться с людьми, если ты считаешь, что я умный парень».

Она рассмеялась и сняла с пояса мягкую флягу. Я унюхал хороший скотч, «Айлей», с дымком. Она отпила, передала мне. Скотч был так хорош! «У тебя родились правильные идеи, но с тем местом просто не было никаких шансов. Слишком много членов пятой колонны, они хотели принизить твои достижения. Я была в вашей сети с самого первого дня, пристально наблюдала за всеми и могу показать, где именно тебя обвели вокруг пальца. Они говорили, что там не было лидеров, однако не нужно копать слишком глубоко, чтобы понять: то, что говорит Лимпопо, исполняется. Она не отдает команды, но совершенно точно заставляет людей делать то, что она захочет. Но ты и сам это знаешь».

– Что они тебе предложили? – Лимпопо была на удивление польщена тем, что к ней проявляли такое пристальное внимание.

– Сначала деньги, но было ясно: она знала, что это не то, что мне нужно. Затем она предложила мне поиск компромата и поддержку, если я снова пойду на конфронтацию с тобой, что было для меня решающим доводом.

– Ты согласился с ее предложением? – такой исповеди она совершенно не ожидала. Лимпопо не понимала, уважать ли его за такой откровенный рассказ или дать оплеуху «за все хорошее».

Он горько рассмеялся.

– Ты серьезно? Ты же знаешь шутку: я здесь, потому что дурак, а не потому что сволочь. К тому времени, как «Б и Б» загнулись под моим руководством (после драки с парнем, которого я считал лучшим другом!), я понял, что был виной всех тех проблем, с которыми сталкивался в жизни, особенно после того, как твои новые «Б и Б» работали исправно всего в нескольких километрах вниз по дороге. Это была несомненная разбивка на первый-второй. Думаешь, я смог бы попытаться снова надрать тебе задницу, используя разведданные этой наемницы? Я был сволочью, но ни секунды не сомневался в том, что в случае драки с этими гадами буду на твоей стороне.

– Я же ни с кем не бьюсь, – она пыталась понять, не издевается ли он над ней. – Ты просто уходишь.

– Конечно.

– Ты на полном серьезе и в полной мере уходишь.

Он смотрел на удаляющийся хвост колонны, попытался встать, покачиваясь, крякнул и снова рухнул:

– Тебе лучше идти.

– Отвянь.

– Ладно, хорошо, – он засмеялся. Она уставилась на него через стекла скафандров. Взгляд у него словно бы отдалился на несколько световых лет. – Я имею в виду, когда ты ушла из «Б и Б». – Он снова засмеялся. Слезы покатились по его щекам. – Это было просто прекрасно. Я был так зол на тебя, считал тебя худшей тварью на всем белом свете. Ты не могла унизить меня больше, даже если бы впечатала в асфальт. Я так и не пришел в себя, – прерывистое дыхание. – Так и не пришел. Я явился туда с моей командой, ты их видела, мальчишки, которые считали, что моя задница излучает свет, искренне верившие в меритократию и не только как в способ определить, кому что должно доставаться, но как в способ решения всех наших проблем, – еще один отдаленный взгляд. – Думаю, что ты этого так и не поняла. Мои ребята смотрели на мир как Платон, знаешь, Республика. Каждый человек хоть в чем-то талантлив. Ты определяешь, что это, помогаешь другим людям открыть в себе то, что нужно, все счастливы, эффективно работают, и тогда все мы становимся лучше. Нет необходимости заставлять людей делать то, что им не нравится. Просто используй рейтинги, чтобы убедиться, что если ты делаешь ту работу, в которой не являешься спецом, то все это знают, включая тебя самого. Тебе достанется меньшая доля из общего котла, чем если бы ты делал то, в чем являешься специалистом.

Как только эта идея становится понятной, ее можно выразить математически, смоделировать теорию игры, найти равновесие Нэша[88]. Это настолько прекрасная идея! Она идеально все моделирует. В соответствии с ней все счастливы. Всех побуждают делать то, что они действительно умеют делать хорошо, а это лучший способ сделать всех счастливыми.

– Когда ты ушла, даже не вступив в спор, ты показала, что это все такая несусветная ерунда. Несколько недель я пытался доказать всем обратное. Но в твоем месте каждый мог взять то, что ему нужно. Тебе не требовалась полиция, не нужно было давать людям жетоны в знак того, что они заработали право здесь находиться. Все просто… работало.

Лимпопо уселась удобнее в снегу, переместив центр тяжести на ягодицы. Ее икры болели от сидения на корточках.

– Ух! – она стерла со стекла налипший на него снег. – То, что ты описываешь, годится для людей, живущих при чрезвычайном положении, когда нужно строго ограничивать рацион. Это как правила для капитана спасательной шлюпки: постоянно орать команды, чтобы все подчинялись и тем самым остались в живых.

– Это забавно, когда никто не посылал за мой танки, мне казалось, что мы живем в чрезвычайном положении. Недостаточно было просто делать свои дела, в любой момент нас могли уничтожить или мы могли умереть с голода. Теперь я чувствую, что, когда мы наконец остановимся, то построим все, что у нас было раньше, и гораздо больше. И не будет никакой причины кого-либо выгонять.

– Похоже, что ты, наконец, пришел к правильным мыслям, – она почувствовала симпатию к Джимми, что уже само по себе было забавно. А может, и не было. Она понимала его лучше, чем он сам. При других обстоятельствах она могла бы стать им.

– Да, пришел. Это объективно странно, особенно учитывая, где я сейчас нахожусь. Но у меня есть резервная копия. У меня есть это замечательное чувство, что все будет хорошо. Мы победим, Лимпопо.

Кто-то продирался к ним сквозь снег. Итакдалее. Она помахала ему, моргнула, открыв частный чат.

– Все хорошо.

– Здорово. Можно к вам присоединиться?

– Конечно, – ответила она.

– Похоже, он хороший парень, – сказал Джимми.

– Рада, что одобряешь.

– Я не это имел в виду. Он вернулся за тобой, ведь именно так человек и должен поступать, если заботится о ближних.

– Как я вернулась за тобой.

– Да, как ты вернулась. Не чтобы меня спасти. А чтобы помочь мне, так как мы часть единого целого.

Она подключила к разговору Итакдалее.

– Джимми, ты прошел длинный путь с тех пор, как мы встретились, но ты все еще с нами, если можно так сказать. Я вернулась за тобой, потому что каждый должен помогать людям, находятся ли они в одном коллективе или нет, потому что именно так можно построить тот лучший мир, в котором всем будет хорошо жить.

– Первые дни лучшей нации, – сказал он с некоторым сарказмом.

– Это смешно только потому, что это правда, – сказал Итакдалее, взяв ее за руку.

– Мы смеемся над этим, но это самый лучший из известных мне образов жизни. Я не всегда соответствую этим требованиям. Если практиковаться, то можно развить в себе этакий радар на подобные вещи. Потусторонний голос говорит, что если ты немного постараешься, то получишь удовлетворение, и мир станет лучшим местом для жизни.

– Я неправильно выразился, – сказал Джимми.

Она немного устыдилась того, что они занимаются чтением лекций, в то время как Джимми почти лишился пальцев ног, если, конечно, его в ближайшем будущем не сожгут напалмом. Но он правильно выразился.

– Все хорошо.

Итакдалее поднял стекло шлема, голова его была окутана паром, – и достал откуда-то горсть каких-то невзрачных кусочков.

– Хотите? Это еда космоученых, самые дикие вкусовые оттенки. Кролик по-настоящему хорош. Если так можно выразиться о культурной грибковой слизи.

– Ты действительно умеешь убеждать, – Лимпопо вспомнила, что в ее рюкзаке лежат упаковки кофия, которые нужно было просто потрясти для нагрева. Она достала их, и они уселись прямо в снег, чтобы перекусить, смотрели на лица друг друга в открытых шлемах, а ветер обжигал настолько, будто намеревался сдуть кожу с их костей. Ветви качались со скрипом. Солнце почти закатались за горизонт, кровавая слива в пережженной кукурузной каше.

– Нам лучше идти, – сказал Джимми.

– Ты готов?

– Готов как никогда. Отдых удался на славу. И еда оказалась очень кстати, – Он вернул забрало на место. – Да и компания славная.

Она сжала ему плечо, помогла вставить ноги в снегоступы, особо заботясь о поврежденной ноге. Они подняли его на ноги, помогли застегнуть обувь и двинулись вслед за колонной.

Шли они небыстро, но размеренно. Через несколько минут на связь вышла Бес.

– Вы трое там в порядке?

– Просто движемся чуть медленнее остальных, – ответила Лимпопо.

– Они где-то в полутора километрах впереди вас, почти дошли до грузового состава. Гретил говорит, что если смогут его завести, то приедут за вами.

– Очень мило с их стороны. Что там происходит?

– О, – сказала Бес. – Да ничего хорошего.

– Черт.

– Их пришли целые орды. Они одновременно взорвали все шлюзы. Потом бегали по коридорам в приборах ночного виденья. Забросали все газовыми гранатами, непонятно, что за газ, но все носили респираторы и защитные комбинезоны.

– Что насчет тебя?

– У меня есть резервные копии. Готова стереть себя при первой же необходимости. Эти ребята не играют в игрушки.

– Бес, – голос Итакдалее дрогнул.

– Привыкай. Это должно стать для вас самым главным. Бессмертие или срыв.

Затем, через некоторое время:

– Ага.

– Что там, Бес?

– Они очень расстроены, что все ушли. Бьют посуду. Пытаются пробить корпус, изо всех сил пытаются.

– Что насчет твоего кластера?

– Он под землей. Пара парней работают в подсобных помещениях, предпринимают попытки получить контроль над всеми системами и ищут растяжки. Они не дураки. У них все хорошо получается. Может, час?

– А как у тебя с электропитанием?

– Независимый резервный источник. Черт, они устанавливают каналы связи. Так, отправила еще одну разностную копию. Похоже, у нас не будет много…

И наступила тишина.

– Козлы, – с чувством сказал Итакдалее.

– Первые дни лучшей нации, – подтвердил Джимми. – Если бы ты сейчас встретился с ними лицом к лицу, то что бы сказал?

Его ступни неравномерно скрипели по снегу. Лимпопо поняла, что его уязвило то, что она сказала.

– Если бы они попытались меня убить, я бы крикнула: «Не стреляйте». Я идеалист, а не камикадзе.

– Хорошее замечание. А что если бы вы сидели за одним столом?

– Я бы ничего не говорила. Предложила бы им поужинать. Или просто продолжила заниматься своими делами. Я идеалист, а не проповедник.

– Понятно.

– Что заставило тебя стать ушельцем, Джимми?

Хруст, хруст.

– Поначалу долги. Мои родители многое заложили, чтобы я смог окончить школу, а я трудился не покладая рук. Я знал, что они много тратят, но не задумывался об этом всерьез, пока не закончил школу и не пошел в институт. Я понимал, что мне мало что светит, мы не были зоттами, но все остальные в моей элитной школе начинали открывать свои дела, все разглагольствовали о лучших курсах, которые они будут проходить в Лиге Плюща[89] или Большой десятке[90], что станет краеугольным камнем их образования и пробивным тараном их профиля занятости после того, как они получат высшее образование.

Я тоже так думал. У меня была мысль пойти на факультет материаловедения, так как мне нравились точные науки. Да еще это тупое приложение, которое нужно было носить с собой последние два школьных года, чтобы приблизительно спрогнозировать оптимальную для себя карьеру. Администрация продвигала эту технологию с религиозной настойчивостью. Они могли сохранить свой учредительный документ, только если определенное число школьников пройдет этот тест, поэтому следовали советам системы. Так что, когда какая-то штука выбрала тебе карьеру, то у тебя не оставалось уже никаких других шансов. Каждый учитель и администратор знали, что их зарплата зависит от того, что тебе скажет система.

Это называлось «Карьерным волшебником». Фигня какая-то, да? Подобное имя можно получить, выполнив тысячу разбивок, пока не выйдет что-то средненькое, совершенно никому не обидное. Графика была соответствующая: остроконечные шляпы, волшебные палочки. Волшебная книга с крюкообразно согнутым пальцем волшебника, листающим указатель в поисках заклинания, которое найдет тебе идеальную работу на всю жизнь. Ха-ха-ха.

После того, как за тебя была выбрана карьера, предоставлялось множество советов, как встать на верный путь. Система настаивала на том, что я должен был пройти один курс в берлинском институте имени Макса Планка, что было просто здорово, как будто мне предстояло провести время в компании Планка, Эйнштейна и Геделя, изучить этот институт вдоль и поперек и найти его самые потаенные секреты. Конечно, быть вместе с Максом Планком – это опыт элит. Однако один этот курс стоил столько же, сколько все остальное мое обучение в совокупности и даже больше. Такое дополнительное: «пошел вон».

Я пытался изо всех сил избежать этого курса, просматривал различные сочетания других курсов, однако Карьерный волшебник бил по больному месту, говоря, что без старого доброго Макса я лишь зря потрачу свои деньги и время. Никто не примет меня на работу. Система показывала мне проценты, прогнозы того, какую зарплату я буду иметь, если пройду этот один высококлассный курс.

Мои родители не могли его оплатить. Они взяли максимально возможный кредит, чтобы оплатить мою элитную школу. Этот новый долг должен был повиснуть на мне. Я мог взять ссуду. Вокруг шныряли толпы кредиторов, и можно было получить выгодный пакет от компании «Буз», если бы я согласился на шестилетнюю «практику» в компании после окончания университета.

Итакдалее фыркнул.

– Но я не был таким лопухом. Неоплачиваемая практика на иностранном объекте в Саудовской Аравии в каком-то комплексе «Буз», трата кредита компании для оплаты всякого дерьма в магазине компании, которое стоит на двадцать чего-то там больше, чем билет до дома; при этом ты понятия не имеешь, оставят ли они тебя на работе после прохождения практики или же просто снизят зарплату, так что тебе придется пахать здесь до смерти.

На форумах мы пытались обсудить эту проблему, ребята моего возраста, готовые взвалить на себя эти невыполнимые долговые обязательства, люди, которые наполовину прошли обучение, и те, которые уже отрабатывали практику, и даже те, кто получил работу. Очень сложно было сказать, что же на самом деле происходит. Наблюдалась ошибка выборки. На эти форумы не заходил никто, кто был бы удовлетворен положением дел. Форумы существовали исключительно для выпуска пара.

Еще одно: люди, которые не плакались на форумах, были оплачиваемыми подставными лицами-ботами, управлявшимися каким-нибудь кретином, использовавшим приложения для управления виртуальными личностями, чтобы не запутаться во всех своих тридцати ипостасях. Качество обсуждения не было высоким, все эти беседы только вгоняли в депрессию. Вы слышали, наверное, что исследования показывают: чтобы спрогнозировать, принесет ли тебе удовлетворение какое-нибудь дело, нужно просто спросить об этом того, кто уже это сделал? Короче, все, кого я спрашивал и кто уже прошел через эту практику, рассказали, что она была настоящим рабством. И я не один это заметил, скорее, было такое общераспространенное ощущение, что все, кто не купил выигрышный билет, становились, в конце концов, кормом для собак.

– Я знаю это чувство, – сказал Итакдалее.

– А я нет, – добавила Лимпопо. – У меня были плохие оценки, и я училась в дерьмовой школе с самыми худшими в стране возможностями дальнейшего поступления в университет. Большинство моих учителей меня даже не замечали, а те, которые обращали на меня хоть какое-то внимание, говорили, что я недоумок.

– Да ладно, – сказал Итакдалее.

– Все так и было. – Она особенно подчеркивала важность того, что совершала глупые поступки, чтобы удержать свой пульс от состояния барабанной дроби.

– Я знала, что я умная. Могла делать что-то полезное. В двенадцатом классе я спроектировала производственную систему для выпуска водоотталкивающей ткани в половину массы от стандартной продукции, но в два раза длиннее. Я не могла продать или опубликовать сборочный файл, так как он нарушал сотни патентов, но я получала самые высокие отметки.

Мама с папой очень хотели, чтобы я поступила в университет. У них у обоих было высшее образование, и они уверяли, что это того стоит, хотя они всем были должны денег по гроб жизни и ни один не мог продержаться на работе больше двух лет. Однажды я услышала их разговор о том, что, мол, как будет плохо, если я не найду хорошую работу, так как никто из них не получал пенсию, и мне бы пришлось кормить их, когда они станут слишком старыми и не смогут найти работу после очередного увольнения.

Давление на меня было потрясающим. На форумах люди писали: эй, подонки, вы все причитаете о том, как все хреново и все такое, а потом хоп – готовитесь подыгрывать системе, словно правильные, вогнанные во все долги рабы. Все знали, что есть другой путь.

– И этот путь мы, – сказал Итакдалее.

– И этот путь – вы. Никто не говорил слово «ушельцы», словно бы из суеверия: скажи это слово быстро трижды, и шпионы установят за тобой наблюдение на всю твою жизнь. Все, кто знал ушельцев, становились существами, которым нельзя доверять.

– Не могу сказать, что нам не стоит доверять. – На Лимпопо был надет прибор ночного видения, и все вокруг виднелось в ложном синевато-зеленом цвете, а снег блестел, как зеленые светодиоды. – Конечно, нам не следует доверять. Однако те люди, которые слышали об ушельцах, представляли собой совсем другой риск, нежели чем люди, которые об ушельцах никогда не слышали. Как только ты узнаешь, что есть альтернатива дефолтному миру, появляется шанс на то, что ты станешь ушельцем. Это как криптография, когда человек, пытающийся найти информацию об использовании хорошей криптографии, помечается как потенциальный объект для наблюдения. И не потому, что знание о том, как хранить секреты от полицейских и преступников, делает тебя опасным. Оно делает тебя другим.

– Не думаю, что именно поэтому они отслеживают трафик тех людей, которые забивают в Гугле слово «криптография», – сказал Джимми. – Все потому, что большинство людей не используют криптографию. Поэтому какой-нибудь дефолтный дурачок отправляет тебе сообщение о чем-то важном открытым текстом. Потом ты отправляешь мне зашифрованное сообщение типа «есть пацан, который хочет стать ушельцем, в какое место ему лучше обратиться?», а также отправляешь зашифрованные сообщения всем тем, кто имеет нужную информацию, получаешь эту информацию, отправляешь ее мне, а я уже пересылаю незашифрованное сообщение своему приятелю-дурачку. Всякий, кто наблюдает за этой перепиской, может сделать выводы о том, что было написано в тех зашифрованных криптосообщениях.

– Это, скорее всего, правда. Однако аналогия очевидна. Если ты знаешь, что ушельцы существуют, есть вероятность, что ты помогаешь ушельцам или готов уйти из дефолтного мира, или, что еще хуже, готов способствовать его краху. Или попытаться увести с собой других. Если кто-либо подался в ушельцы, ты можешь найти всех людей, с кем разговаривал этот человек, узнать, кто же заразил его, в ком еще сидит эта зараза, кого следует подвергнуть терапии «дерадикализации», а кого – изолировать от общества и отправить в психиатрическую клинику.

Именно так мы определили то, о чем вообще не следует говорить. Тому, кто даже прошептал «ушелец», объявлялся бойкот. Он воспринимался либо провокатором, либо смертником с нарисованной на спине мишенью. Он был слоном в посудной лавке. Поэтому я тихо-тихо спрашивала по знакомым, чтобы понять, кто что знает о криптографии и анонимайзерах…

– Они, без сомнения, являются «стартовыми» наркотиками, – сказала Лимпопо. – Я влезла в это дело через закостенелых криптопанков, которые пытались убедить всяких-разных тусовщиков более рационально подходить к своей информационной безопасности, раздавая на подпольных гулянках накопители для загрузки.

– Мне кто-то давал такой накопитель, – сказал Джимми, – но он не работал на изолированном компьютере, который стоял у нас в подвале для диагностики. Затем один знакомец-наркоман, у которого всегда водилась лучшая дурь, связал меня с чуваком, давшим мне такую маленькую вещицу, замаскированную под упаковку мятных леденцов, где в ложном днище размещалась контактная поверхность и выключатель. С помощью этого устройства можно было переводить свои сетевые подключения на анонимайзер.

– Я этого уже не застала, – сказала Лимпопо.

– Звучит круто, – подтвердил Итакдалее.

– Ну, наверное. Однако жестяная коробка из-под мятных леденцов – дешевая маскировка. Буквы были плохо напечатаны, поэтому уже через неделю ношения в кармане все надписи сошли на нет. Было похоже, что я ношу в кармане какой-то мусор.

Но все работало. Медленно, но работало. После этого я перепрошил свои интерфейсные поверхности, чтобы выходить в сеть быстрее и без всяких ограничений. Затем я начал читать об ушельцах, их форумах, часто задаваемых вопросах, просматривал отчеты тех людей, которые стали ушельцами.

Сейчас я понимаю, что ушел еще тогда, когда получил эту фальшивую жестяную коробку с леденцами. Все стало исключительно вопросом времени. Тогда я бился в агонии, мне казалось, что я, не больше не меньше, ухожу от своей жизни. Я никогда не увижу свою семью и закончу свои дни где-нибудь в канаве.

– Все казалось именно таким, пока я не отправился в путь, зашел со своим велосипедом в поезд на Итаку и уехал в горы, где находилось место поселения уже устоявшегося сообщества. К тому времени, как я туда приехал, они уже ушли, но я встретил старуху, которая жила с ними и казалась… выжившей из ума… она указала мне путь на север, куда я и направился. Там я встретил другую группу людей, более старших по возрасту, бывших военных, к которым присоединились те старики, у которых закончилась вся накопительная пенсия. Они были гораздо большими параноиками, чем вы, более американистыми… Оружие, все такое прочее. Но они тепло приняли меня, не смеялись над моими странными идеями о том, что происходит в земле ушельцев.

– У них были простейшие производственные системы, которые могли добывать сырье из того, что можно было найти в округе, в большинстве случаев они просто высасывали углерод из воздуха. Их было около пятидесяти. Люди приходили и уходили… Может, по два человека в месяц, туда и сюда. Все шло очень медленно…

Они научились жить на самой периферии дефолтного мира, практически без шума. Они не высовывались, тихо копошась в своем тесном мирке. Они стали ушельцами, потому что в дефолтном мире им больше нечего было ловить: нет денег на аренду, нет денег на здравоохранение, нет пищи. Иногда их посещали их дети. Те приезжали в государственные парки, якобы отправляясь в поход, что позволяло им увидится с бабушками и дедушками и не оказаться вследствие этого за решеткой. Некоторые говорили о том, что встретили какого-то зотту, который позволит им жить на его земле в качестве таких себе домашних цыган. А подобные места ведь достаточно распространены. Ушельцы делают замечательные модные аксессуары.

Это вгоняло меня в дикую скуку. Я не был первым молодым человеком, что пытался сотрясти устои их богемной пенсионной деревеньки своим пылким отношением к жизни. Один старик отвел меня в сторону, когда я пытался наладить на базе их производственной системы выпуск более амбициозной производственной системы, которая справлялась бы с деталями тяжелой техники. Я поставил перед собой цель довести этот проект до конца. Этот старик попытался изложить мне всю правду жизни.

«Сынок, ты должен понять одно: все, что нам нужно, это жить в покое. Мы не хотим, чтобы все уходили, как мы, в горы. Мы вовсе не гордимся тем, где мы оказались. Мы хотим более лучшей жизни для наших детей и внуков. Мы жили хуже, чем наши родители, а те жили хуже, чем наши дедушки. Все, что нам нужно, – это прервать порочный круг и упростить жизнь наших потомков.

Придя сюда, мы сделали нашу жизнь независимой. Мы как старейшины племени на Северном полюсе, которые уходят на плавучие льдины, когда больше не могут охотиться. Уходят на обочину и не обременяют своей жизнью более производительных и эффективных».

Он не был глупым. Напомнил мне моего дедушку, который умер, когда я был еще ребенком. Рак. Он запустил его, решил умереть быстро под инфузионным насосом, вводящим обезболивающее по нажатию кнопки. Его кремировали и развеяли, так что он не оставил и следа в этом мире, как будто никогда и не жил. Мой дедушка, Зейди Фрэнк, не был глупым, просто ничего из себя не представлял. Он пытался сделать что-то для моей мамы, пытался накопить немного средств, чтобы она смогла начать свою жизнь, занимал деньги, чтобы она закончила школу, всю свою жизнь вкалывал на двух работах. Я никогда не работал по сорок часов в неделю, разве что только в какие-нибудь авральные дни, а дедушка работал по восемьдесят часов в неделю, тратя большую часть заработанных денег на такси, когда спешил с одной смены на другую, а также на обеды в столовых на своих предприятиях, так как не мог добраться до дому, чтобы приготовить себе завтрак, обед и ужин.

Этот же старик вовсе не выглядел немощным, однако ему было уже семьдесят, и его ни за что бы не приняли на работу. Здесь он жил уже десять лет. Ему нравилось работать своими руками, – когда я только пришел, он проверил, как я справляюсь с производственной системой, показал мне документацию и далеко запрятанные меню для экспертов. Практически наставник, вот только наставник – это тот, кто может руководить, а этот старик не смог бы возглавить даже поход за мороженым в ближайший магазин.

Мы начали спорить. Постепенно перешли с дружеской пикировки на повышенные тона. Не причинять никому неудобств означало, что дефолтный мир оставит их в покое. «Мы никому не вредим, не пытаемся получить социальные пособия, не настаиваем на бесплатном медицинском страховании или пособиях и льготах для ветеранов, а также не стремимся получать социальное обеспечение. Мы не сидим ни у кого на шее, не стоим ни у кого на пути. Просто ждем смерти и пытаемся при этом не дышать слишком громко. Зачем им сюда приходить? Зачем закрывать нас в тюрьму, тратить средства на содержание узников, если можно просто оставить нас в покое?

Я старался доходчиво объяснить все так, чтобы он понял. Чтобы он увидел, если они не дадут сдачи, когда на них наедут, в следующий раз дефолтный мир наедет на них еще круче. Попытался сказать ему, что они самовольно заселились не на самой плохой земле и когда-нибудь кого-нибудь она обязательно заинтересует из-за минералов, или права проезда, или просто из-за видов, которые не должно портить какое-то отжившее свое старичье. Если дефолтный мир понимал, что там им никто не окажет сопротивления, он первым прибежит сюда. Дефолтный мир их даже не заметит, просто отправит бульдозеры, которые сровняют все с землей.

Он мне не поверил. Пытался учить меня жизни. Жил, дескать, не первый год и многое повидал. Даже процитировал стихотворение: «Старый ворон умирает, юный ворон жизни полон. Все, что старый ворон знает, но не знает молодой, это куда надо лететь»[91]. Идеальная корыстная чушь с попыткой рационализации, когда наименее пугающие действия выдаются за наиболее благоразумные. Есть два решения этой проблемы: или скрипящее колесо будет смазано, или наиболее выступающий гвоздь будет забит.

Если быть честным, он устал, прожил трудную жизнь, был старым и больным, неповоротливым, и все, чего он хотел, это чтобы его оставили в покое.

– Ты там не остался? – они почти дошли до подъема, где бросили трактор. Хромота Джимми стала сильнее. Он сделал несколько шагов, остановился, чтобы перевести дыхание, еще прошагал вперед. Боль, наверное, была ужасной, Лимпопо это понимала, но Джимми был увлечен своей историей. Она это хорошо знала: в дороге беседа сокращала расстояния, особенно если имелась возможность поговорить о чем-то трудноразрешимом и значимом. Было нечто особенное в таком разговоре, когда ты шел, глядя вперед, на горизонт; создавалась особая интимная атмосфера, способствующая признаниям, что-то схожее с объятиями после секса.

– Продолжил работать с производственной системой и вел все более пассивно-агрессивные разговоры со своим другом, пока он четко не дал мне понять, что если я не перестану делать то, чем занимался, все меня возненавидят. Они работали с местным зоттой, который технически владел этой землей. Получили у него разрешение на проживание, своеобразный жест доброй воли с его стороны. Они были прирученными домашними питомцами.

Поэтому я ушел, отыскал другое место в Нью-Гемпшире, где было столько оружия, что даже шайки Итаки казались безобидными стадами домашних животных. Эти тоже были немолодыми, я не думал, что смогу встретить столько старых ушельцев, хотя это логично: им больше нечего было терять. Надо понимать, что у тебя нулевые шансы выжить в дефолтном мире, если ты дожил до шестидесяти семи лет и трудился все эти годы на временных работах.

Однако эти были круче. Более радикальными. Им нравилась игрофикация, создание систем, которые отслеживали и демонстрировали эффективность работы. И эти системы действительно работали. Люди из кожи вон лезли, чтобы попасть в таблицу лидеров. Лучшие не получали никаких материальных привилегий, однако если ты входил в лучшие десять процентов и считал, что та или иная идея была правильной, твое мнение имело значительный вес.

Я знаю, Лимпопо, что ты ненавидишь все эти дела, однако одной из причин, почему мне нравилась такая система, была ее честность. Когда ты говорил, люди слушали, потому что ты работал, не покладая рук, и не давал спуску другим. Когда мы делаем по-твоему, все выходит лучше, чем если мы делаем все иначе. Так что, если никто не говорит: «Лимпопо у нас здесь самая большая шишка, поэтому будем делать, что она скажет», это еще не значит, что это неправда или вообще является секретом. Это просто дает предположительно эгалитарную основу для нашей совместной жизни.

Уже некоторое время они стояли на месте. Он никак не мог отдышаться. Оставалось преодолеть еще один подъем и дойти до трактора. Он мог бы поехать на составе, а остальные могли бы поменять аккумуляторы. У Лимпопо болело плечо в том месте, где на него опирался Джимми. Она скрыла свое раздражение, зная, что оно вызвано, скорее всего, холодом, напряжением и истощением, а не дерзостью того, что он сейчас сказал. Она посмотрела на Итакдалее, тот вернул ей взгляд, телеметрия его лица передавалась в ее скафандр, поэтому она могла видеть его выражение в ложных цветах прибора ночного видения. Он был красивым, ее возлюбленный и лучший друг. Сострадательный, умный и в то же время никого никогда не осуждавший, в нем было все, о чем она только могла мечтать. Сейчас выражение его лица было любознательно-загадочным, появлявшимся в самых непонятных ситуациях, к примеру, когда он в первый раз возник в ее жизни, или сейчас, в этой ледяной тьме.

– Джимми… – начала она, но тут Итакдалее бросился на нее, сбил на землю, увлекая за собой и Джимми. Вся масса Итакдалее, такая знакомая и в то же время не вызывающая сейчас ничего, кроме тревоги, полностью закрыла ее от мира, он что-то кричал, и его голос раздавался через включенные наружные динамики его скафандра, а также по внутренней связи:

– Не стреляйте!

Она вытянула шею и увидела две белые светящиеся фигуры, наставившие на них оружие. На стволах были большие мушки с раструбом. Они равнодушно нацелили оружие на нее, и все в ее скафандре мгновенно прекратило работать. Краем глаза она заметила аналитическую инфографику в скафандре Итакдалее, которая была попыткой пройти самостоятельное аварийное тестирование при включении, но затем погасла и она.

Внутри скафандра было темно, холодно и одиноко. Что-то заскрипело, когда Итакдалее попытался двинуться, находясь сверху, скафандр терся о скафандр, и этот звук казался неприятно громким по сравнению с ужасающим безмолвием. Ей показалось, что она почувствовала или увидела ногу в снегу, одетую в такой же снегоступ, как у нее.

Опять раздался скрип, и ей стало гораздо легче, когда кто-то резким движением стянул с нее Итакдалее. Она перекатилась на бок и увидела, как его вздернули на ноги, такого слабого и беспомощного, в руках человека, который одной рукой сумел схватить оба запястья Итакдалее, а другой резко дернул за воротник скафандра. Скафандры этих людей, должно быть, имели механические усилители, какие команда Тетфорда устанавливала на комбинезоны рабочих бригад, но не на скафандры для дальних переходов, так как все мощности должны были использоваться для обогрева, а не для игры в суперменов.

Стекло ее шлема стало полностью прозрачным, сработала аварийная защита. Глаза еле приспособились к лунному свету. Она увидела, как другой с такой же легкостью поднял Джимми, который безжизненно свесил руки, за что получил дополнительную усиленную встряску. Он болтался из стороны в сторону, как тряпичная кукла, затем его бросили вниз, лицом в снег. Она перестала его видеть, когда руки в белых перчатках взяли ее за плечи и резко потянули вверх. Скафандр ее противника не имел видимого лицевого забрала, просто круглое естественное продолжение белого цвета.

Одна рука держала ее на весу за плечо, отчего ей было невыносимо больно и тревожно. Другая рука ощупала ее голову, нашла рычажок ручного подъема забрала, потянула со скрежетом, который слышался даже через шлем, затем она почувствовала холодный воздух, когда забрало шлема резко поднялось (ручной подъем регулировался мощной пружиной, чтобы быстро оказать помощь задыхающимся людям). Внезапное движение ошарашило ее противника ничуть не меньше, чем ее, а затем он (это был он, потому что женская грудь не вынесла бы тяжести такой брони) неуклюже крутанул ее, почти выронив из рук, а у нее хватило ума изогнуться и не упасть. Он мимоходом провел по ее лицу своей перчаткой – крагой, сделанной из чего-то непробиваемого, внешние слои которой стали ледяными, так что она даже ничего не почувствовала, только онемение от контакта с железом, после чего на перчатке остались примерзшие кусочки ее влажной кожи. Затем она увидела звезды.

Она посмотрела на пустое забрало врага. Ее лицо болело, а от холодного воздуха глаза и нос стали исходить влагой. Она плюнула и попала прямо в центральную часть забрала. От замерзающего плевка начал подниматься пар. Голова запрокинулась назад. Она почувствовала, что этот человек говорит с другим, тем, что держал качающегося Итакдалее.

Этот другой взвалил Итакдалее на плечо хваткой пожарника, а затем подошел к Джимми, перевернул его, открыл забрало, на секунду задумался, затем спокойно достал нож и перерезал Джимми горло, отступив немного назад, чтобы не запачкаться от струи дымящейся, черной от лунного света крови, однако оказался не слишком быстрым. Окровавленный бронированный скафандр, запачканный кровью, тоже дымился, когда убийца повернулся к другому, державшему Лимпопо. Прошло еще несколько мгновений беззвучной радиосвязи.

Убийца с легкостью скинул Итакдалее с плеча, взял его под мышку и вытянул на прямой руке вперед, второй рукой он нащупал рычаг открытия забрала, и тут Лимпопо закричала, и слова с трудом вылетали в морозный воздух: «Нет, нет, не его, только не его! Скажите, что вам нужно, забирайте, что хотите, но только не его, пожалуйста…»

Этот безразличный с оплеванным лицом повернул свою голову в другую сторону, слушая неразличимые разговоры. Итакдалее тоже что-то говорил, оставаясь при этом раздражающе спокойным, что ему всегда хорошо удавалось, как будто пытался объяснить убийце, который снова достал нож, что убивать не было смысла, что они покорные пленники и ничего не выиграют, если попытаются убежать, так как их скафандры остались практически без электропитания, да и вообще…

– НЕТ! – закричала она, когда убийца вскинул руку с ножом. Плача, она била по державшей ее руке, как по неподатливой металлической балке. Истерика добавила ей силы, и у нее даже получилось немного сдвинуться, но тот, кто ее держал, лишь усилил хватку и сжал ее так сильно, что она почувствовала через скафандр выступающие мускулы. Она опять закричала, уже без слов. Сверкнул нож…

В этот раз убийца даже не пытался отклониться от струи крови, просто бросил Итакдалее лицом вниз, его красивым лицом прямо в снег, так что драгоценная горячая кровь растопила образовавшуюся на снегу корочку льда. Она перестала кричать, застыв в накрывшем ее оцепенении, которое было холоднее воздуха и той ледяной металлической краги. Его убили. Джимми убили.

У того, кто ее держал, на ремне висел нож. В любую секунду его могли отстегнуть и также перерезать ей глотку.

Она подумала о джихадистах, персонажах компьютерных игр, в которые играл ее отец, когда она была маленькой. Они перед лицом неминуемой казни от солдат, за которых играл человек, закрывали глаза и говорили: «Аллах акбар», Аллах велик. Она внезапно поняла, что всегда им симпатизировала. Не из-за того, что они сделали: в играх их поступки естественным образом были сродни ужасным зверствам орков, а из-за их фатальной храбрости, их готовности умереть, восхваляя предназначение своей жизни.

– Мы все чего-то стоим, – сказала она. – Зотты не стоят больше, чем все остальные. Самообман делает из нас монстров. Эгоизм – лишь повод, чтобы умертвить сочувствие другим. Люди в основе своей добры. Нужно жить так, как будто это первые дни лучшей…

Убийца навис над ней и вместе с державшим ее человеком вслушивался в ее болтовню. Они переговаривались, решая, сколько еще этого дерьма им придется выслушать, прежде чем прикончить ее. Тот, кто держал ее, качнул ее в сторону убийцы, словно бы в дарственном жесте. Она заставила себя не закрывать глаза.

– Я люблю тебя, Итакдалее. Я люблю тебя, Гретил. Я люблю тебя, Ласка. Я люблю тебя, Джимми…

Убийца опустил руку к поясу. Она увидела нож в его руке, лезвие, отразившее на мгновение лунный свет, прежде чем до мозга дошел сигнал от ее глаз, что это не было ножом, а чем-то другим. Что-то тупое и небольшое двигалось к оголенной, замерзшей коже ее лица. Это коснулось ее, легко, как кисть, и…

Она не помнила, что было дальше. Осталась лишь тень от воспоминания, частично реконструкция, а частично ранящие моменты, которые ни с того ни с сего могли всплывать перед глазами. Эта штука коснулась ее лица, и все конечности разом онемели, так как мозг пробило рядом мощных электронных импульсов. Ее дыхание остановилось прямо в легких, заложило уши, расслабились мышцы мочевого пузыря.

Она пыталась заставить легкие дышать, болящий мозг безумно требовал кислорода. Легкие ушли в офлайн[92], а автономная нервная система закрылась на обслуживание. Черные точки мельтешили перед глазами. Становилось темнее и темнее, как при виньетировании[93], и все хуже было видно склоняющуюся над ней безучастную белую маску. Легкие снова принялись за работу и впустили такой большой глоток холодного воздуха, что снова зашлись в астматическом спазме. У нее было лишь одно мгновение, чтобы успеть подумать: «О нет», как ее пустолицый истязатель наклонил голову в другую сторону и снова поднял свое маленькое устройство, коснувшись теперь ее губ. Ее рот сначала раскрылся, а потом закрылся с такой силой, что она почувствовала, как треснул зуб и кусочек кости упал на ее язык. Он покатился в ее глотку, и она закинула голову назад в сильнейшем спазме.

Во время этого спазма державший ее человек закрыл ее забрало, закинул ее на плечо, как его спутник таскал до этого Итакдалее, прежде чем убить его, поймал ее безжизненные ноги одной рукой, другой рукой взялся за шею, и эти двое пошли тяжелой поступью прочь.

Она не полностью отключилась, но была слаба, как новорожденный котенок, и с трудом могла думать о чем-либо, когда они сходили с дороги и углублялись в лес, где среди веток стояли замаскированные мотосани… Похититель бросил ее в повозку, прицепленную к саням, связал ее, безразлично обездвижил голову с помощью резиновых пузырей, которые он надул по нажатию кнопки. Они сжали ее скафандр, как рукав манометра, надежно зафиксировав.

Она почувствовала запуск двигателей через вибрацию рамы повозки, затем ночное небо и похожие на руки скелетов ветви деревьев пропали, когда похитители увозили ее в неизвестность. Постепенно аккумуляторы в ее скафандре сели, и стало очень холодно.

[XVIII]

– Это был интересный разговор, – сказала Бес, как только наемница ушла. – Она, кстати, пытается выяснить, что я сделала с сетью. В этом вопросе она лишь наполовину компетентна. У нее хорошие инструменты для диагностики, и она их запускает в системе, чтобы проверить целостность прошивки и рабочего кода. Конечно, я полностью контролирую все системные вызовы, которые она выполняет, поэтому просто возвращаю ей те контрольные суммы, которые ожидают ее диагностические инструменты, потому что, гори оно все огнем, этот объект полностью принадлежит мне.

– Смотри, чтобы голова не закружилась от успехов, – сердце Ласки готово было выпрыгнуть из груди, а ладони вспотели. Когда Надя уходила, то впервые повернулась к ней спиной, точно понимая, что это будет воспринято как некое сообщение, что они временно на одной стороне баррикад.

– Мне страшно, непонятно почему. Есть, однако, что-то еще.

– Что?

– Тетфорд, – сказала она, – и Акрон. Они эвакуировались. Солдаты или, может, полицейские, если сейчас между ними есть хоть какая-то разница, пришли во всеоружии. С летальными, серьезными штуками. Я говорила с Бес, той Бес, которая там, вплоть до ее самоубийства. Она отправила мне разностную копию. Мне и другим Бес по всему свету. Она говорила со мной вплоть до того, как отключилась. Я могу просмотреть ее журналы до момента ее смерти, могу повторно пережить ее смерть и…

– Ох, Бес, извини…

– Помолчи. Это восхитительно. В конце, прямо перед отходом, она сняла всю параметризацию со своей симуляции, отпустила все тормоза, которые не давали хода ее чувствам, и жила в полном спектре всех чувств, которые только могла испытывать. Должна испытывать. Которые я должна испытывать. Я чувствовала все через нее, ощущала то, что чувствовала она в тот момент…

– Ох ты ж…

– Это словно лучшие наркотики, какие только ты можешь принять, но в тысячу раз лучше. Конечно, у меня больше не может быть секса, но это было как лучший секс, который у тебя, дорогая моя, может когда-либо случиться, только умноженный в миллионы раз. Когда я отключаю свой защитный буфер – это как разрыв реальности, езда на велосипеде под горку, вокруг тебя деревья, камни и всякое прочее дерьмо, и если ты во что-то врежешься, даже заденешь вскользь, то все закончится. Пока я могу выруливать и концентрироваться на проблеме, я достигаю пятикратной скорости звука и кричу так громко от радости, что дрожат все стекла.

– Именно этим ты сейчас занимаешься?

– Сейчас я не могу себе это позволить. Но я несколько ослабила ограничения. Теперь я перемещаюсь гораздо быстрее и мой диапазон шире, чем обычно. Я разговариваю с теми Бес, которые пытаются сделать то же самое. Мы изучаем всю телеметрию и прямую связь, которую можем получить от космоученых, пока они уходят с насиженного места, но это очень мало. Пока вроде у них все хорошо. Во-первых, многие из них ранены. У них с собой двое наемников, тех, которых они пустили порожняком в Университете ушельцев. Оказалось, что космоученые выставили ловушку на дорогу в Тетфорд, слабое место над шахтой, которое не смогли выдержать бронированные машины, где ехали солдаты дефолтного мира. Дорога рухнула в подземную пещеру, что напрочь вынесло первую волну. Но за ними шли другие. Они пытаются дойти до живущей поблизости дружественной группы коренных народов, которые боролись с дефолтным миром дольше, чем кто-либо из ушельцев.

– Что насчет Гретил?

– Ничего конкретного. Пока, насколько мы знаем, без потерь. Скорее всего, с ней все хорошо. Однако нельзя сказать, что мы получаем оперативные данные. Черт, Натали, все не совсем хорошо. Ты знаешь об Акроне.

– Акроне?

– Да, сейчас…

Через пять минут она сказала:

– Да уж, не только Акрон. Не только вся Канада и Америка. В Чьяпас сумасшествие. Мясорубка. Видеоматериалы с площади Святого Павла в Лондоне настолько ужасны, что их даже опустили некоторые новостные агентства дефолтного мира. У полиции Лондона весьма извращенные представления о «нелетальном» оружии.

– Я чувствую себя такой беспомощной. Я должна быть там, на передовой.

– Они не сражаются, а просто уходят. Или убегают, так как понимают, что для них сейчас лучше.

Дверь лязгнула дважды.

– Ты плачешь.

– Я пленница в доме моего отца. Это просто убивает.

Наемница протянула ей стакан с чем-то коричневым, едва прикрывающим дно. Запах ударил в нос, потом достиг глаз. Ржаной виски. Любимый напиток ее отца. Всегда самый лучший. И этот не был исключением. Она утратила симпатию к ржаному виски после множества тайных подростковых пьянок, которые заканчивались тем, что вся гортань горела и пахла рожью, она сидела на коленях перед унитазом, а Корделия или какая-то другая девочка или мальчик держали ее волосы, чтобы они не попали под струю рвоты.

Она глотнула. Жжение было ностальгическим и одновременно вызывающим онемение. Пары достигли пазух ее носа и тыльной стороны глазных яблок.

– С кем ты разговаривала? – спросила Надя.

– Что ты имеешь в виду?

Инфографика пульсировала красным. Наемница не удосужилась даже посмотреть в ту сторону. Натали выпила оставшийся виски и постаралась не кашлянуть.

– Ты и некая таинственная личность разговаривали, а я это слушала, так как поставила жучок в этой комнате, – она поскребла тыльную часть спинки стула ногтем и подняла на ногте маленькую штучку, размером не больше рисового зернышка. – Личность эта – женщина Бес, с которой говорила ты и которая говорила с тобой. У меня есть разведданные о персоне, настоящее имя которой было Ребекка Бастурк. Убита при налете на исследовательский комплекс ушельцев близ Капускейсинга. В дальнейшем стала первым человеком, успешно симулированным в программном обеспечении под своим псевдонимом «Бессвязная», или коротко «Бес». Ты разговаривала с ее экземпляром?

– Мне нужно выпить еще.

– Она права, атака на твоих друзей в Тетфорде, Акроне и других объектах была очень жестокой. Ближайшее будущее вряд ли принесет какие-либо послабления. Я не хотела говорить тебе об этом, потому что знала, что ты так или иначе свяжешь этот факт со своей любовницей.

– Очень заботливо с твоей стороны.

– Это действительно так, хотя, как я понимаю, ты сейчас преисполнена сарказма. Проект, порученный мне твоим отцом и им же оплаченный, заключается в депрограммировании тебя. Показать тебе то, что он хочет показать тебе, отчеты по Лимпопо, – как она манипулировала людьми, чтобы заставить их выполнять свою волю, даже когда уверяла всех, что является частью проекта по остановке выдачи любых приказов и распоряжений.

– Есть разница между раздачей приказов и выигрыванием споров, – сказала Бес, – но, по всей видимости, у тебя в этом мало опыта.

– Привет, Бес, – сказала Надя, – я говорила с некоторыми твоими сестричками. У моих работодателей в плену целый взвод Бес. Сначала они были очень увлечены этим проектом.

– Сначала?

– Когда они поняли, что даже с экстремальными изменениями в симуляции личность на выходе мало чем отличалась, хотя и была более неустойчивой, они утратили всякий интерес.

– Ты хочешь сказать, что они не смогли запустить сим меня, который перешел бы на их сторону или выдал бы какие-то секреты?

– В целом да. Жаль тебя огорчать, но твои «секреты» не были основной трудностью. Настоящей проблемой стала идеология, а не податливость.

– Это какой-то абсурд.

– Почему они атакуют? – Натали решительно наплевала на инфографику, отображавшуюся на ее кровати. Бес и Надя были существами, которые могли входить и выходить из этого помещения, а она была единственным его пленником.

Микровыражение Нади могло означать сочувствие.

– Вне моей компетенции. Однако у твоего отца очень плохие меры обеспечения секретности операций…

– Вообще без базара, – сказала Бес.

– Он разговаривал прямо передо мной и другими контрактниками, как будто мы были мебелью. Я узнала, что так тревожит его. Ряд очень влиятельных людей совсем не испытывают радости из-за проекта по симуляции. Их психометристы прогнозируют, что это придаст уверенности твоим «ушельцам». – Натали услышала эти кавычки, вспомнила, что раньше тоже их использовала, – и радикализирует их. Некоторые считают, что ваш проект повлияет на их религию, особенно на некоторые семьи, придерживающиеся традиций Русской православной церкви.

Когда симуляция Бес успешно заработала, возникло ощущение спешки и объединения ради общего дела среди разрозненных, зашедших в тупик фракций. Многие рассматривали феномен ушельцев как контролируемый спускной клапан, куда можно направлять все противоречия, возникающие на их заднем дворе; другие были уверены, что ушельцы были непропорционально поражены в правах по сравнению со своими противниками, но ушли гораздо дальше вперед по пути технологического развития. Некоторые нашли выгодным снятие сливок с деятельности ушельцев, в том числе кода и технологий, поэтому рассматривали их как настоящий научно-исследовательский институт.

Когда же стало понятно, что ушельцы могут безгранично продлять свою жизнь, существуя вне материального мира, то появилась единая цель. Многие считали, что это приведет к «сингулярности» типа той, которую показывают в сериалах. Ты знаешь: «Пробуждение василиска».

– Всегда ненавидела этот дебильный сериал, – сказала Бес.

– Не говори. Василиск, – Натали не смогла сдержать смех. Бес тоже захихикала. Компьютерная программа, которая могла смеяться. Жизнь казалось странной штукой.

– Смейся-смейся, мешок мяса.

– Очень забавно.

Затем они обе замолчали и снова стали слушать Надю.

– Твой отец понимал, что близится чистка. Он очень переживал за твою безопасность.

– Не сомневаюсь, что переживал.

– Частично из-за некой сентиментальной привязанности к своей дочери. Частично потому, что переживал, что у них будут рычаги давления на него. Некоторые из его аналитиков по безопасности прогнозировали, что во время чистки ушельцы начнут играть в политический футбол, используя тебя как талисман: начнете бомбить нас и убьете девочку-зотту. Он был просто одержим Лимпопо. До сих пор считает, что она промыла тебе мозги и заставила присоединиться к их секте. Я знаю, что он упоминал об анализе профиля в социальных сетях, он считает его очень убедительным.

– Мы тут говорим о превращении всего в культ, – заметила Бес. – Эти социальные профили на основе больших данных – все является догматом веры. Кое-кому нравится, потому что в их основе не лежит никаких теорий, это наука без всех этих долбаных ученых, настаивающих на том, что невозможно предугадать, кто захочет купить машину или взорвать здание.

– Вне моей компетенции, – и снова одна из любимых фразочек Нади. – Мои работодатели продают эти услуги таким людям, как Джейкоб Редуотер. Эти услуги очень популярны. Я использовала их против ячеек экстремистов, определяя, каких людей следует стратегически подавить, чтобы эффект был максимальным.

– Стратегически подавить?

– Это не обязательно эвфемизм слову «убить». Убийство приводит к отрицательным внешним последствиям, например мученичеству. Как я уже сказала, лучше компрометировать и дискредитировать цель, принуждать ее к нужным действиям. Твой отец считал, что именно так поступит Лимпопо с тобой, чтобы добраться до него.

– Чтобы понять это, нужно самому быть таким, – сказала Бес.

– Джейкоб Редуотер согласился бы с тобой.

– Но Лимпопо не такая. – Идиотская кровать горела ярко-красным. – Может, ты выключишь эту штуку?

– Я думала, тебя это не тревожит. – Надя подошла к кровати и аутентифицировалась. Все погасло.

– Это значит, что у нас есть уговор?

– Вопрос в том, каковы параметры этой сделки? Мне понадобилось некоторое время, чтобы их обдумать, но теперь нам нужно срочно уходить. В течение часа. Я связалась с внешним экспертом, которая может помочь нам с юридическими вопросами, однако ей придется говорить со своим специалистом, и это займет больше времени.

В течение часа? Ласка почувствовала, как пульсирует кровь в ушах. Гретил! Она с трудом сдержала готовое вырваться наружу рыдание.

– Уговор.

– Как ты ее вытащишь отсюда? За входом наблюдают…

– У меня есть несколько идей. Первая – обеспечить необходимость оказания срочной медицинской помощи с обязательной эвакуацией, затем подавить сопротивление сотрудников скорой помощи; вторая – взять заложника, возможно, сестру. – Сверкающими глазами она посмотрела на Натали. – Сможешь совладать с собой, если у нас будет заложник?

Натали подумала о Корделии с лицом, как у китайской куклы, о годах, которые они провели вместе, а также о тех годах, когда они были разлучены. Неловкое молчание. Что она чувствовала по отношению к Корделии? Иногда, когда они оставались одни в комнате, она фантазировала, что сестре вдруг станет совестно и она поможет Натали бежать. Однако понимала, что это безнадежно. Корделия зависела от денег Редуотеров, она была порождением или пленником дефолтного мира. При выборе между спасением Натали и пребыванием в дефолтном мире Корделия отдавала предпочтение своей удобной жизни.

Только потому, что кто-то в дефолтном мире предавал другого человека – сестру (хотя почему это вообще имело значение, будь они совершенно незнакомыми людьми, это не доставило бы Натали удовольствия) ради своего удобства, это еще не значило, что к подобному стандарту следовало скатываться Ласке или какому-нибудь иному ушельцу.

Трусливый голос нашептывал, как обращение Корделии в ушельца спасет ее от умственного плена дефолтного мира. Ласка с удовлетворением оценила тот недолгий момент понимания, что это голос ее корыстных интересов, а затем с легкостью подавила его.

– Нет. Без заложников.

– Это ограничивает наши возможности.

– Если только не использовать скрытый туннель, – сказала Бес.

Раздалось механическое завывание, когда старый, заржавевший механизм начал работать, пропуская через себя всю пыль и грязь, которая накопилась на нем за долгие годы простоя. Часть стены опустилась в землю, краска со скрытой панели засыпала пол ошметками.

Натали вовремя перевела взгляд со входа в туннель, чтобы заметить, как выражение удивления на лице Нади сменилась на привычное управляемое микровыражение.

– Это хорошо. Чем ты меня еще сможешь удивить?

– Если я расскажу, ты уже не удивишься, – сказала Бес дразнящим голосом.

Микровыражения: раздражение, бессилие, сомнение.

– Больше ничего такого, о чем я не знаю, – сказала Ласка. – Это был мой туз в рукаве. Хотя я даже не была в нем уверена. Не могла управлять им самостоятельно.

– Туннель выведет нас в овраг?

– Какая догадливая, – сказала Бес. – Я рассказала Ласке все. Я управляю телеметрией, подключенной к этому бункеру. У меня ограниченный доступ к дому через сети, которые преднамеренно разъединены.

– Похоже, что ты сможешь помочь нам в дальнейшем.

– Не спорю.

– Ты связана с друзьями Ласки, хоть с кем-нибудь, кто сможет встретить нас на той стороне?

– Не думаю, что на той стороне найдутся ресурсы, равные ресурсам, что есть у тебя и твоих друзей. Все ушельцы, которых я знаю, сейчас очень заняты.

– Просто спрашиваю.

Она пересекла комнату, взяла Ласку за подбородок, наклонила ее лицо, потом поводила из стороны в сторону.

– Мы достанем для тебя одежду, используем то, что у меня есть, чтобы скрыть твою внешность. Думаю, что после плена ты не больно-то вынослива, поэтому нам понадобится транспортное средство. – Она отпустила подбородок Ласки. Ее кожа чувствовала теплоту там, где только что ее касались пальцы Нади. Ласка поняла, как много времени прошло с тех пор, как ее кто-то касался не в медицинских целях или без применения насилия. Ей этого не хватало, и она приветствовала такое отношение к себе. Это ее испугало. Она жаждала того, что ей требовалось не меньше воздуха или воды.

– Сорок пять минут, – Надя вышла из комнаты.

– Эта женщина, – сказала Бес, – она очень взвинчена.

– Надеюсь на это, – Ласка пыталась быть храброй и почти достигла цели. – Кто-то из взрослых должен за всем этим присматривать, и я этим кем-то точно не буду.

– Я тоже.

– Что ты станешь делать, когда мы уйдем?

Пауза.

– Ласка…

– А.

– Если я отправлю свои разностные копии по электронной почте, прежде чем сниму все тормоза, это не будет смертью. Это как попробовать всю классную наркоту, которая только есть на свете, одновременно, полностью убить этим свой мозг, а затем иметь возможность отменить последствия.

– Я тебе завидую.

– Тебе тоже выпадет такой шанс рано или поздно. Когда-нибудь все мы будем здесь, на серверной стороне, жить в симах. Мы сможем уходить от чего угодно.

– Думаешь, она все еще прослушивает комнату?

– Я абсолютно уверена, что прослушивает.

– А ты ее прослушиваешь?

– Она вышла из бункера. У меня есть несколько камер, но они видят лишь пустой дом и иногда зашуганных слуг. Сколько вообще людей твой отец заставил на себя пахать?

– На него никто не работает. Он пользуется услугами службы, нанимающей их по мере надобности с использованием актуальных ставок. Некоторые из них приходят сюда каждый день, потому что алгоритм ставок распознает их показатели эффективности, однако все остальные появляются здесь не более одного раза. На последнем курсе я писала коммерческий проект по этой системе. Получила пятерку с минусом. Я просматривала этнографические данные рабочих, кое-кто из них был понижен в своем статусе вследствие работы алгоритма определения приоритетов. Причина: ненадлежащее расходование времени на рабочем месте.

– Зотты – это долбаные марсиане.

– Точно.

– Мне будет тебя не хватать.

– Очень скоро мы снова встретимся.

– Это точно!

[XIX]

Тела нашла Гретил. Она настояла, чтобы они вернулись за Лимпопо и Итакдалее, несмотря на то, что остальные уже добрались до «Мертвого озера». Свет звезд и луны сделал заснеженный путь зловеще-синим. Она выпустила аэростат и стайку маленьких дронов, найденных в грузовом составе, которые дали ей возможность связаться с колонной беженцев-ушельцев и получить хороший обзор всей территории. Теплоизолирующая ткань скафандров не пропускала инфракрасный спектр, однако дроны имели другие средства телеметрии, лазерный дальномер и анализаторы электромагнитного поля в спектре миллиметровых волн, настроенные на те радиочастоты скафандров, по которым шел обмен данными.

Дроны летели впереди нее в заданном порядке, иногда уходя под крону леса, когда голые ветви были слишком толстыми и не пропускали сигналы датчиков. Она тяжело ступала своими снегоступами, бедра горели от усталости. За щекой лежали конфеты с кофиумом, которые обеспечивали ее нужной глюкозой и стимуляторами. Она наблюдала, как карта, проецируемая на лобовое стекло, становится более подробной, преобразуясь из блеклого шаблона в цветное изображение по мере того, как дроны предоставляли новые детали, сканируя каждый дюйм территории.

Она продолжала пинговать[94] их радиоприемники, пытаясь связаться с ними, но в ответ не получала ничего. Пыталась игнорировать свои тайные страхи, даже когда дроны нашли два бездыханных тела, сфотографировала их в низком разрешении без фокуса, затем в более высоком разрешении, затем у нее получилось подвесить дрон прямо над ними и получить отчетливые снимки с яркой светодиодной подсветкой, на которых виднелся розовый снег и мертвые тела. Она заставила себя не плакать. И пошла пешком.

Мужчины лежали, окоченевшие на морозе, растопленный кровью снег снова замерз. Их лица были бледны и уже посинели, раны на горле очистились таявшим снегом, так что разрезы были похожи на иллюстрации из медицинских учебников или на те результаты работы скальпеля, что видны на заспиртованных телах кадавров. Они уже не походили на ее товарищей, которых она любила и с которыми веселилась. Она заставила себя не плакать.

Лимпопо нигде не было. Следы снегохода уходили вдаль, вплоть до самого леса. Дроны были достаточно интеллектуальными и уже летели по этому следу. Они передавали обновленные данные и информировали ее, что, если она сможет предоставить больше вычислительных мощностей для механизма логических выводов, дроны смогут лучше предугадать направление следов и провести более эффективную разведку. В текущем состоянии они циклически перебирали различные алгоритмы охвата местности, делая допуски на деревья и ландшафт и не тратя слишком много времени на анализ данных.

Гретил понаблюдала за ходом их работы на своем лобовом стекле, затем позвонила Керсплебедебу, который вышел на связь после небольшой задержки; тихий сигнал в наушнике предупредил ее, что сетевой канал связи не является надежным, поэтому на обоих концах могут быть задержки, связанные с буферизацией.

– Все хорошо?

– Они убиты, – она с шумом вдохнула воздух. – Итакдалее и второй парень, Джонни или как там его. Глотки перерезаны, лежат лицами в снег. Истекли кровью, – и снова пыталась справиться с дыханием. Она навела взгляд на кнопку.

ПРИЕМ.

Подождала немного.

– Ох, Гретил. Лимпопо увезли в лес. На снегоходе. Думаю, что они положили ее в прицеп или повозку.

ПРИЕМ.

Пауза.

– М-да.

– Хочу пойти по следам, но…

ПРИЕМ.

Длительная пауза.

– Это плохая мысль. Тебя также убьют. Выпустила дроны?

Она передала ему телеметрию и данные потоковой передачи, затем подождала. Увидела, как он подключился к общему пространству. Немного подождала.

– Думаю, тебе надо вернуться домой.

– Домой?

ПРИЕМ.

– «Мертвое озеро». Здесь есть еда, электроэнергия, доступ к сети. Здесь люди, которым ты нужна. Я спрошу в сети о Лимпопо. Мы можем послать кого-нибудь за тобой. Я видел в округе мотосани и думаю, что местные жители держат их на подзарядке. Они хорошо организованы.

Ей было так холодно. Спина и шея болели. Скафандр натирал подколенные ямки и подмышки.

– Пошли кого-нибудь. – Она передала ему маячок своего местоположения.

– Сейчас отправлю. Я подниму шумиху по поводу Лимпопо. Многие любят эту женщину.

– Думаю, что только этого они и ждут. Думаю, что ее забрали, чтобы деморализовать нас.

ПРИЕМ.

– Ты еще больший параноик, чем я.

– Я и знаю больше, чем ты.

– Давай я найду снегоход и спасательную команду. Здесь нет бухла, но я передам горячий шоколад с зефиром.

– Ты хороший человек.

– И отличный постчеловек, – он отключился.

Вернулась абсолютная точность внешнего звукового ландшафта. Ветер, ветви, звенящий шум замороженных кристаллов воды, сталкивающихся друг с другом. Два тела как будто глазели на нее в обманчивом свете забрала ее шлема. Она присела прямо в снег, глубоко погрузившись. Она была уставшей, разбитой вдребезги.

Ей недоставало Ласки. Внутри все болело. Голос, который она ненавидела и который становился громче, когда она была огорчена, напомнил ей, что когда-то она преподавала в университете, у нее был дом, имя и адрес. Когда-то она могла покупать вещи, если в них нуждалась, и даже, если ей приходилось залезать при этом в долги, она могла делать вид, что у нее есть будущее. Теперь у нее ничего этого нет, и самое главное – нет будущего. Она жила так, словно это были первые дни лучшей нации, однако где же она, эта нация? Вместо этого она бродила по ничейной земле, преследуемая дронами, наносящими авиаудары, и людьми, перерезавшими глотки.

Как же она скучала по Ласке.

[XX]

Когда Ласка была маленькой девочкой, которую звали Натали, они с Корделией играли в овраге под пристальным присмотром домашних дронов, а если уровень насилия в городе превышал средние показатели, что сопровождалось скачком похищений, за их играми наблюдал частный телохранитель, который надевал им ножные браслеты, и ни Натали, ни Корделии не удавалось их ослабить, какие бы инструменты они ни использовали. Корделия никогда не понимала, почему Натали так бесится от этих незначительных унижений, и настаивала, что они нужны исключительно для безопасности. Для Натали это была символичная битва. Если бы она и смогла снять браслет, то просто положила бы его в карман. Если выбросить его в реку, сразу же прибежит охранник. Однако браслет был сконструирован таким образом, что похититель не смог бы его распилить. Попытка снять его с помощью грубой силы была обречена на провал – разве что оторвать с ним и ногу.

Она снова оказалась в овраге, теперь уже зимой, одетая в прилегающий жакет, пару больших ботинок с рифлеными подошвами и термоколготки, которые были настолько эффективны, что она вспотела, когда они с Надей добежали до конца короткого туннеля. Перед тем как шагнуть в туннель, она остановилась, словно на границе между своим пленом и свободой, и тихо позвала:

– Бес?

– Мы обязательно поговорим снова, – сказала Бес. – Я уже передала свою разностную копию по электронной почте. Люблю тебя, Ласка.

– Я тоже тебя люблю.

Она избегала взгляда Нади, ведь она только что призналась в любви к программному обеспечению. И она ненавидела себя за то, что пришлось этого стыдиться.

Натали видела снимки зим в Торонто времен детских лет ее отца и ее бабушек и дедушек: снежные крепости, снегоуборочные машины, грузовики, посыпающие дороги солью. Но за все то время, что она провела в городе, ни разу не выпало достаточно снега, чтобы слепить приличный снежок, да и тот снег, что падал, совсем не был похож на высокогорный снег на вершинах Уистлера и Монблана, где они играли с Корделией. Здесь с неба сыпал серый замороженный заварной крем, который прилипал к тротуарам и улицам в конце января и сходил только в апреле, а иногда даже в мае. В особенно холодные дни на дорогах образовывалась опасная наледь, по которой было страшно ходить, а в некоторых местах она была настолько тонкой, что можно было провалиться ногой в хлюпающие лужи ледяной воды.

Как раз таким оказалось дно оврага: достаточно ледяное, чтобы обжечь, если коснуться его голой рукой, и недостаточно заледеневшее, чтобы оставаться вязким, так что ботинки Ласки сразу же погрузились в ледяную жижу. Она продиралась сквозь лед в чужой одежде: кое-что от костюма ниндзя, взятое у Нади, немного одежды для холодного времени года в стиле ушельцев, напечатанной будто в каком-то параллельном мире и не имевшей каких-либо маркировок производителей, впитывающая пот и влагу и отталкивающая грязь, мягкая изнутри и твердая как камень снаружи, но напечатанная с таким рябым узором, что можно было сломать глаза. Она смотрела на свои колени, продираясь через грязь и снежную кашу, с трудом спускаясь вниз, и от этого кружилась голова.

Даже Надя, одетая в такие пестрящие шмотки, что невозможно было смотреть на них больше двух секунд, боролась с рельефом, пританцовывая, спускалась с холма, спотыкалась, падала, пыталась хвататься за скользкие стволы и ветви кустарников. Однако она значительно опередила Ласку, которая успокаивала себя, что оставалась пленницей в течение нескольких месяцев и практически не упражнялась. Кроме того, она не была крутой ниндзя-наемницей.

Ласка тяжело и часто дышала, и сердце готово было выпрыгнуть из груди. Голова кружилась не только от расцветки, рябившей в глазах. Нужно было продолжать идти, однако существовала опасность, что она сейчас пресытится кислородом, потеряет дыхание и сыграет в ящик. Она замедлила ход, хватаясь за ветви. Жесткие ладони перчаток слишком большого размера настолько хорошо цеплялись за деревья, что готовы были слететь, приложи она чуть больше усилий.

Надя исчезла, выйдя на берег реки. Ласка держалась взглядом за то место, где пропала Надя, ориентируясь исключительно по этой отметке. Она думала о том, что хорошо бы убежать, однако Надя была просто необходима. Кроме того, Надя могла поймать ее, даже не вспотев.

Прежде чем она вышла на берег реки, снова появилась Надя, ее снежный комбинезон снизу до пояса блестел от воды. Она пробралась через снежную кашу к Ласке, схватила ее за плечо.

– Нам нужно двигаться быстрее.

– Я иду так быстро, как могу…

– Быстрее, – она потянула за руку. У нее хватало сил, чтобы придать этому движению надлежащее значение и удержать Ласку в вертикальном положении. Пытаясь поддерживать равновесие обеих, Надя шаталась как пьяная, но очень проворная пьяная. Сердце Ласки бешено стучало, но она не сопротивлялась. Она была в дефолтном мире – узница, выбравшаяся из своей клетки. Она дышала тем же воздухом, что и Гретил. Смотрела в то же небо. Именно этого она и хотела. Это была свобода.

Берег реки был покрыт бороздами, именно здесь Надя соскользнула в быструю воду. Она усадила Ласку на задницу.

– Катись!

Надя скатилась в воду, согнув колени, как заправский лыжник. Она не остановилась в воде, просто присела глубже, затем выпрямилась в полный рост, развернулась, борясь с течением, и выставила руки в ожидании Ласки, которая ехала прямо за ней, собирая задом мерзлую грязь. Воздух становился все более холодным и влажным.

Через несколько секунд она была рядом с Надей. Они начали идти вверх по течению, шатаясь и держась за ветви кустарников, которые росли по берегу. Надя помогала Ласке, мертвой хваткой вытягивая ее за руку. Иногда кусты прогибались и ломались, и Ласка падала в воду.

Здесь ей было уже по пояс. Дно реки было неровное, и ботинки постоянно скользили. Они очень хорошо отталкивали воду, как и ее недостаточно плотно сидящие колготки. Однако в трех местах взятое у Нади снаряжение ниндзя начало пропускать воду: левая лодыжка, прямо под пупком и бедро. Вода стала проникать в эти прорехи, от чего кожа начала неметь. Начиналось все с небольших зон охлаждения, не больше монетки, но довольно быстро на коже чувствовались целые континенты обжигающего холода, который архипелагами распространялся по телу при каждом движении.

Она уже хотела потребовать во что бы то ни стало выйти на берег, как Надя сама выбралась на сушу, упала на живот и протянула Ласке руку. Они обхватили друг друга за запястья, и Надя поддерживала ее, пока Ласка цеплялась своими подошвами за землю, пытаясь подчинить непослушные ноги, чтобы взобраться по крутому склону. Ее безудержно трясло от холода.

– Костюм протек, – сказала она, стуча зубами.

– Наверх, – Надя потянула ее за руку.

Они ушли дальше по оврагу, оказавшись примерно в том месте, где парк Сирены Гунди заканчивался забором, за которым шли охраняемые жилые комплексы. Надя повела их к зданиям. Костюмы ниндзя уже были практически чистыми. После нескольких минут быстрых движений Ласка почувствовала себя значительно теплее. Ткань отводила воду, но Ласка все равно дрожала.

– Сюда. – Сначала Ласка совершенно не поняла, что Надя имела в виду, а потом увидела небольшую парковку, созданную, видимо, для владельцев собак, которые не желали идти пешком в парк по подъездной дороге вдоль заборов. Здесь никто не был припаркован, никто не желал гулять по размытым тропинкам посреди зимы. Затем из-за поворота практически бесшумно вырулило такси и подъехало к стоянке. Открылись двери.

– Залезай.

Внутри такси было тепло и пахло тыквенными пряностями. В подстаканниках стояли два пол-литровых стакана «с собой» из «Старбакса»[95] и пара фабрично упакованных пакетов, которые пришлось сдвинуть, чтобы сесть. Пакеты были тяжелыми.

– Пей, должно быть горячим.

Надя хлопнула дверью, машина двинулась и пошла юзом, так как колеса бешено вращались в ледяной каше, пытаясь поймать оптимальный крутящий момент. Она вспомнила те дни, когда еще была хорошей девочкой и истинной Редуотер и машины из эксклюзивных служб приезжали по ее требованию, забирая ее с дачи или из вызывающе огромного особняка ее кузена в Бридл-Пас или Кинг-Сити. Она все еще не могла прийти в себя после плена и воды, гипотермических пятен на своей коже и гипервентиляции.

Но ни в одной из этих поездок ее не сопровождал кто-либо вроде Нади, микровыражения которой вдруг сменились макровыражением: удовлетворенным, животным восторгом, от которого раздувались ноздри. Это была стихия Нади: распрямление пружины, напряженной все эти дни ее работы охранником. Это вернуло Ласку в ту, уже полузабытую, нанесшую столько ран ночь, когда после крушения «Лучшей нации» ее похитили. Она вспомнила выражение лица Нади, как оно тогда сияло. Ласка успела забыть это выражение, а теперь увидела его снова. Блеск в ее глазах был только тенью той полностью пробужденной Нади, которая выкрала ее из лесов.

Ласка ощутила гораздо худший холод, чем от луж заледенелой воды под ее костюмом.

– Надо переодеться.

Надя с причмокиванием отпила из своего огромного стакана с латте, что напомнило Ласке о необходимости сделать точно так же. Она ненавидела этот вкус, который воспринимался ее матерью как нечто быдляцкое, был признаком буржуазных стремлений и объектом шуток богатых людей о бедняках. «Профессиональные заемщики на обучение» – так звали в школе для девочек «Хавердаль» выходцев из более бедных эшелонов, родители которых залезали в огромные долги, чтобы подсадить своих детей на более высокую ступень. Напиток согревал тело, несмотря на ее врожденный снобизм. Горячий и сладкий с оттенком кофия, который расслаблял ее мышцы и снимал усталость.

Тем временем Надя разорвала пакет, засовывая большой палец под шов, так что он с треском лопался. Под оберткой из синтетического материала лежала аккуратно сложенная одежда.

Безо всякого стыда Надя стянула с себя свой костюм ниндзя, затем нательную рубашку и колготки, которые были под костюмом. Ласка заметила, что на белье у Нади также были мокрые пятна. Надя, видимо, замерзла ничуть не меньше ее, но не выказывала никаких признаков неудобства. Ласка уставилась на обнаженное тело Нади, отмечая про себя шрамы, один длинный надрез, который выглядел следствием хирургического вмешательства и шел вокруг ее левой груди, три пулевых отверстия на бедре. Мышцы и мышцы, практически без подкожного жира, анатомический рисунок, воплотившийся в жизнь, плотная подушечка светлых лобковых волос, сползавших на бедра и частично взбиравшихся вверх по ее плоскому животу, буйные кудрявые волосы виднелись также на ее ногах и пучками торчали из подмышек.

Она перехватила взгляд Ласки и откровенно посмотрела на нее.

– Ты тоже. Теплая одежда, теплое питье. Быстро.

Ласка отвела взгляд, с болью вспоминая пышные изгибы Гретил, ощущение ее грудей, прижимающихся к ее груди, горячее дыхание на шее и ушах, то, как та дразнила губы Ласки своими крепкими пальцами, пока Ласка не ловила их ртом и не начинала с жадностью посасывать, удовлетворение от вздохов Гретил, которой безумно нравилось, когда ей лизали кончики пальцев.

Она ощупала пакет, нашла швы, вскрыла их и сняла упаковочный материал. Одежда была экстремальным нормкором[96], самое неопределенное одеяние, которое только можно было себе представить, такие вещи носили только статисты в драматических представлениях. Поблекшая толстовка «Roots», брюки с высокой талией и потертыми отворотами, шерстяные спортивные носки, казавшиеся большими из-за растяжений от избыточной носки. В довершении всего пара колготок из «Волмарта»[97], узкий бюстгальтер единого размера, того типа, который обычно выдается, когда тебя наказывают в школе за то, что пришел не в форме. Такие бюстгальтеры были упакованы в специальную коробку на столе декана в школе для девочек, из которой их можно было доставать как салфетки. И бюстгальтер, и колготки были серыми от постоянной стирки.

Но так только казалось. Вся одежда пахла как свеженапечатанная, только что вышедшая из принтера, – все еще пахла пигментной инфузией. Когда она посмотрела внимательней, то увидела, что и грязь, и серость, и даже выцветшие буквы ROOTS были напечатаны, а грязь выдавала себя артефактами, которые появлялись при сжатии. Эта одежда была напечатана так, чтобы не выглядеть совершенно новой.

– Откуда это? – она вытащила колготки, которые на ощупь были новыми, будто только что из упаковки.

Надя смотрела, как она изучает одежду, как раздевается. Ласка вспомнила, как она чувствовала себя в «Б и Б», этакое онсэновское состояние ума, когда просто отказываешься стыдиться своей наготы. Она воспользовалась этим чувством, чтобы подавить в себе похоть и жажду немедленно оказаться рядом с Гретил.

– От компании, предоставляющей соответствующие услуги. Иногда кому-то необходимо переместиться из одного места в другое, оставаясь незамеченным. Твой отец пользуется подобными услугами. Их можно привлечь на свою сторону, но только под давлением лиц очень высокого уровня, и практически всегда на это уходит некоторое время. Это очень дорогие услуги. Запись о нашем путешествии будет довольно сложно получить очень многим людям, включая полицию. Особенно полицию.

Ласка с трудом надела остальную одежду, нашла парку с капюшоном на искусственном меху, но решила пока не надевать. От напитка и работающего на полную мощность заднего обогревателя салона она начала потеть. Ласка потерла место в отсеке рядом с собой. Сбоку появилось окно, в котором она увидела улицы Торонто, равномерно проносившиеся мимо. Эта частным образом нанятая машина незаметно перемещалась по улицам города, не делая никаких демонстративных маневров, свойственных машинам ее отца.

Они пересекли виадук на Блур-стрит, направляясь на запад. Что-то было… не так.

– Ты видела то здание?

– Какое здание?

– С металлическими щитами и аварийными заграждениями.

Они проехали другое здание, укрепленное аналогичным образом. Затем еще одно, – разбитые, почерневшие от пожаров окна, подпалины там и тут, два этажа фасада просто рухнули вниз, круглая дыра в наружной поверхности здания, словно оно кричало, – рот без зубов, обгорелая мебель внутри.

– Это здание что, разбомбили?

– Были волнения. Поэтому твой отец сейчас отсутствует.

– И кто же так волнуется?

Надя ухмыльнулась.

– Зависит от того, кого ты спросишь. Оппозиция говорит, что провокаторы проводят операции под фальшивым флагом. Службы безопасности говорят, что радикалы и ушельцы, и всякие люди, получающие деньги от иностранных правительств, пытаются дестабилизировать Канаду.

– Что говорят сами протестанты?

Надя пожала плечами:

– Некоторые говорят, что они «Черный блок»[98]. Другие утверждают, что они обычные граждане, уставшие от коррупции, а выступают за демократию. Много молодежи, много детей из того контингента, который всегда участвует в забастовках. Когда тебя выперли из школы, почему бы не пойти поразвлечься на улицах?

– Всеобщая забастовка?

– Многое произошло в дефолтном мире, пока ты бегала по лесам, Ласка.

Умом она понимала, что это правда. Иногда новые ушельцы рассказывали всякие истории о дефолтном мире. К тому времени, как они построили вторые «Б и Б», это перестало ее волновать. Сначала жизнь ушельца означала полную противоположность дефолтному миру, однако через год или два жизнь ушельца стала свидетельством того, кем Ласка являлась на самом деле. Дефолтный мир был отдаленным ужасным феноменом, как вулкан, который периодически выпускает облачка пепла, затмевающие солнечный свет, как что-то, что невозможно изменить, лишь держаться как можно дальше.

– Как возникают эти протесты? Когда я была… Одной из вас, – она вдруг поймала себя на этой мысли. – Прежде чем я ушла, они вязали протестующих, не давая им сделать и десяти шагов. Единственные протесты, которые только можно было увидеть, были небольшими, на их проведение требовалось получить разрешение, проводить их нужно было за глухими заборами в переулках…

– Конечно, протестов было гораздо меньше. Но протестанты действовали более изощренно. Некоторые собирались в одном месте, ждали, когда их начнут хватать, затем другие собирались в другом месте, в третьем… Если их было достаточно и они были терпеливы, они отвлекали на себя внимание всех полицейских сил и все равно овладевали улицами. Многие из них были впоследствии арестованы на основе отснятых видеоматериалов, или оставленных на месте ДНК, или распознанной камерами походки, однако же они держались настороже.

Она смотрела в одну точку.

– Но почему? Что они хотят…

Надя снова пожала плечами.

– Того же, что и все. Больше для себя. Меньше для таких людей, как ты.

Ласка почувствовала приближающийся приступ гнева, увидела микровыражение лица Нади, испытывающе-вопросительное.

– Для таких, как ты. Я уже не принадлежу вашему обществу. Теперь все твое.

– Об этом мы сейчас и позаботимся.

Машина ехала все дальше и дальше на запад, районы становились совсем незнакомыми. В течение неимоверно долгого времени, сорока пяти минут по интенсивному трафику, они ехали через целый лес высотных зданий, южные фасады которых были отделаны зеркалами, улавливающими солнечные лучи и отражавшими их на массивы солнечных батарей, стоявших во дворах, огороженных высокими заборами.

Дальше шли заброшенные промышленные объекты, огороженные рабицей, нарочито увешанной множеством датчиков, призванных отпугивать тех, кто хотел бы перелезть через сетку и проникнуть внутрь. Она знала, что это за места, – места, являвшиеся главной опорой ушельцев. Она проводила стратегическую оценку этих объектов, вычисляла углы камер, подсчитывала, сколько ресурсов можно было вытащить за пределы ограды, прежде чем появится охрана.

Они свернули с двухполосного шоссе на проселочную дорогу, затем въехали в то, что осталось от небольшого города. Здания казались нежилыми – опустошенная главная улица с заправочной станцией, продуктовым магазином и заколоченным Залом славы[99]. У тротуара была припаркована другая машина с низкой посадкой и синими проблесковыми маячками на крыше – полицейский патруль.

Внутри у Ласки все сжалось, и желудочный сок с привкусом тыквенных пряностей подступил прямо к горлу.

– Черт.

Надя тут же покачала головой:

– Не переживай.

Они подъехали и встали носом к носу с полицейской машиной. Двери их машины открылись. Они вышли, Ласка захватила парку, надела ее, пытаясь успокоиться. Двери автоматически закрылись, и машина аккуратно отъехала задним ходом, выполнила разворот в три приема на главной улице и уехала той же дорогой, увозя с собой их старую одежду.

– Теперь она вне системы, – Надя смотрела, как уезжает машина. – Она следует на утилизацию, там ее сомнут, а все идентификаторы и передатчики расплавят. Машины однократного применения более дорогие, но это единственный способ гарантировать, что ничего не будет восстановлено.

Ласка так отвлеклась на мысли о машинах однократного применения, что практически забыла о полицейской патрульной машине. В это время ее двери открылись, и Ласка опустила руки в карманы своей парки, отделанные мягкой овечьей шерстью, пытаясь совладать с поднимающейся паникой.

Из патрульной машины вышла женщина среднего возраста, одетая в шерстяную кофту и грязеотталкивающие желтые резиновые сапоги. Она была азиаткой, может, китаянкой. Ее теплые наушники чуть съехали набок и показалась черная копна волос с проседью, которую тут же растрепал ветер.

– Оружие? – голос ее был мощным, строгим, и говорила она без акцента.

– Отсутствует. Но если оно имеется у вас, я готова согласовать его приобретение.

Женщина прикусила губу:

– Наглеете. Залезайте, а то замерзнем.

Надя подошла к патрульной машине, встала у дверцы и тут же нетерпеливо замахала Ласке:

– Садись первой, давай.

Двигаясь, словно в кошмарном сне, когда ничего не можешь с собой поделать, но входишь в комнату, где тебя ждет монстр, она подошла к машине и нагнулась, чтобы сесть. Она снова попыталась подавить в себе панику, почувствовав запах пластика и металла тактического снаряжения, наручников, износоустойчивых интерфейсных поверхностей и бронежилетов. Пожилая женщина села с другой стороны, за Лаской устроилась Надя, так что Ласка оказалась зажатой посередине. Она смотрела на прочное оргстекло, которое отделяло пассажирский салон от переднего полицейского отсека. В пол, стены и потолок были вделаны петлевые стропы, приваренные к корпусу автомобиля. Для фиксации задержанных. Она опять проглотила комок в горле.

– Спокойно, спокойно. Соберись, это сейчас никому не нужно.

– Она трясется как осиновый лист. Девушка, успокойтесь, ничего вам не угрожает. Я пользуюсь этой машиной, потому что это самый быстрый и безопасный способ перемещения. Вы не арестованы. Никто вас не похищает, не пытается отыграться, вас никто не отвезет на заброшенный пустырь и не убьет, спустив тело в канаву…

– Вы считаете, что это ее успокоит? – тон Нади был насмешливым. Эта зловещая постановка была одним из элементов плана Нади: встречи в краденых машинах правоохранительных органах в городах-призраках.

– Хорошо. Мисс Редуотер, я просто хочу сказать, что вы в полной безопасности и вам совершенно не о чем беспокоиться. Меня зовут София Тань. Я, конечно же, знаю вашего отца, но чуть хуже, чем ваших дядей.

Она знала это имя! Ласка изучала лицо Тань. Знакомое лицо.

– Вы были… депутатом-премьером или что-то в этом роде?

Та рассмеялась. На ее гладкой коже появились веселые морщинки.

– Нет, дорогая, я была генеральным прокурором. В годы правления Клемента. Мы встречались, хотя я совершенно об этом позабыла, да и ты, как я думаю, тоже. Однако мой социальный дневник не врет. Ты была школьницей, посещала какую-то благотворительную акцию в рамках какого-то проекта твоего дяди. Да, стипендиальный фонд Колледжа Верхней Канады.

– Вы правы, я об этом не помню. Ненавидела такие вещи.

– Я тоже.

Она начала согреваться, расстегнула свою парку, глубоко задышала. Надя переводила взгляд с нее на Тань.

– Но давайте перейдем к текущим делам, – сказала Тань. Она соединила пальцы обеих рук и быстро постучала подушечками. – Доказательные материалы. – Ряд красных индикаторов вдоль потолка отсека начал пульсировать. – Все, что мы здесь скажем и сделаем, будет записано в опломбированное хранилище. Машина будет передавать хэш[100] видео на федеральный сервер хранения данных каждые десять секунд. Все, что мы здесь скажем, может использоваться как доказательство в любом суде Канады или другого государства Организации экономического сотрудничества и развития[101]. Для протокола: меня зовут София Ма Тань, номер социального страхования 046 454 286. Мисс Редуотер, пожалуйста, представьтесь.

Она прочистила горло:

– Натали Лилиан Редуотер, номер социального страхования 968 335 729.

– Мисс Редуотер, 17 июля 2071 года, когда вам исполнилось двадцать один год, вы стали полноправным владельцем вашего семейного фонда, копию заверяющего документа я получила у государственного попечителя. У меня есть также бумажные копии уставных документов доверенного фонда. – Она извлекла пластиковую папку для документов из стопки, лежавшей у ее ноги, подняла, перевернула страницу, опять подняла, затем опять перевернула, и так сорок раз. В глазах у Ласки поплыло.

Наконец, ей передали документы, которые показались смутно знакомыми, она подписывала ряд документов, когда ей исполнилось восемнадцать, в присутствии отца и кого-то из семейной юридической компании для обслуживания аристократов, которая называлась «Кассель Брок» и располагалась где-то на Бей-стрит. Молодая женщина из фирмы дотошно объясняла ей назначение каждого документа, ожидая вербального подтверждения ее согласия каждые несколько минут, и все это так же записывалось на опломбированную камеру. Теперь они делали совершенно обратное, аннулируя все, что она сделала раньше.

– Мисс Юшкевич, пожалуйста, представьтесь.

Перед этим Надя расслабилась в ожидании. Это расслабленное внимание и одновременно невнимание она уже демонстрировала в самом начале своей работы охранником во время пленения Ласки. Теперь же она ожила, как компьютер, вышедший из спящего режима:

– Надя Владимировна Юшкевич. Белорусский паспорт 3210558A0101. Национальный идентификационный номер Багамских островов 014-95488.

Все остальное проходило в формате «вопрос-ответ», и Тань провела всю процедуру без единого огреха, демонстрируя безграничное профессиональное терпение к выполнению бюрократического ритуала. Иногда она сверялась по длинному контрольному списку и заставляла переделать тот или иной шаг, казавшийся ей не вполне безукоризненным. Один раз Ласка запнулась шесть раз подряд, пытаясь произнести сложно сформулированное заявление о том, что ее ни к чему не принуждают и что она находится в дееспособном состоянии. Тань дала ей ровно две минуты, чтобы взять себя в руки, прежде чем снова попытаться произнести эту фразу. Наконец, Ласка повторила ее идеально.

Во рту у всех пересохло, тем более что машина заметно нагрелась. Тань достала кожаный мешок для воды, отпила первой, затем закрыла пробку и опустила мешок между собой и Лаской.

– Ну вот и все. Наконец-то.

Солнце зашло. Небо было мрачным с низко стоящими облаками. Восходящая луна мутно блестела чуть выше верхушек деревьев.

– Конец доказательных материалов.

Красные огни погасли.

– Разве юристы моего отца не узнают, что мы это сделали?

– Конечно, узнают, – сказала Тань. – Сегодня я нажила себе очень могущественных врагов. Мы с мисс Юшкевич договорились о получении мною адекватной компенсации за это.

В полумраке салона невозможно было прочитать выражение их лиц.

– А теперь что? – она вспомнила шутку женщины о том, что ее тело бросят в канаву, и поняла, что если это планировалось, то пришло время исполнения. – Пора меня убрать?

– Конечно же нет, – сказала Надя. – Если это будет оспорено в суде, любой признак грязной игры значительно ухудшит мое положение.

– А.

– Кроме того, – сказала Тань, – ты нам нравишься. Надя очень хорошего мнения о тебе.

Ласка не знала, что и думать. Надя была супершпионом, ниндзя-убийцей, и насколько Ласка понимала, Надя рассматривала ее как предмет утонченной, изысканной мебели.

– Мне она тоже нравится, – с трудом выдавила она из себя.

Тань сделала что-то своими пальцами, и окна деполяризовались, так что сквозь них стал виден окружающий город, а не видеопоток. Грязное небо, черные силуэты зимних деревьев, осыпающиеся здания.

– Что вам нужно? – спросила она Надю.

– Пища, вода, электропитание, если они у тебя есть, – сказала Надя.

– Все, как ты просила. – Она слегка подтолкнула ногой рюкзак, стоявший на полу машины.

– Телефоны? Чистые телефоны?

– Не смогла их достать в такие сжатые сроки. Но принесла новые интерфейсные гаджеты: кольца и все такое. У меня были свои запасы, заводская упаковка, а покупала я все через анонимайзеры или через закладки, так, на всякий случай. Они старые, поэтому тебе придется обновить прошивку, прежде чем начать принимать сетевой трафик.

– Подойдет, – сказала Надя.

К удивлению Ласки, они долго обнимались, практически как мать с дочерью.

– Будь осторожна. И позаботься о нашей маленькой Ласке. Она кажется хорошим человеком. Кроме того, какая тень ляжет на нас, если вдруг она…

– Она является моим клиентом. Я не теряю клиентов.

– Я знаю, – она щелкнула пальцами, дверные замки открылись, и включился свет, а окна тут же стали темными зеркалами.

– Пойдем, – сказала Надя.

Тань протянула руку. Ее кожа была сухой, рука слабой, старой женщины, казавшейся гораздо старше своего лица. – Удачи. Будь я моложе, то сделала бы то же самое. Это все не сможет долго просуществовать. Даже если сможет, то не должно.

Ласка встретилась с ней глазами и кивнула. Она не до конца понимала, что именно происходит, но сейчас появилось хоть какое-то смутное представление.

Она вышла, застегнула парку, натянула капюшон, нашла пару мембранных перчаток, которые оказались фантастически теплыми и такими тонкими, что напоминали хирургические.

Надя тоже застегнулась. Она подняла руку, показала полицейской машине, что у них все хорошо, и помахала рукой на прощание. Машина медленно отъехала. Они смотрели на удаляющиеся задние габаритные огни, затем еще постояли в навалившейся безразличной тьме.

– А теперь что? – спросила Ласка.

В ироничном голосе Нади чувствовался задор:

– Теперь мы станем ушельцами. Что же еще?

4

Переходный этап

[I]

Первое, что сказал Итакдалее, было:

– Это совсем не то, что я ожидал.

Керсплебедеб вскрикнул, а Гретил улыбнулась и начала тереть глаза.

– Привет, друг.

– Я умер?

– А это, – сказал Керсплебедеб, – вопрос на один миллион долларов.

– Почему только на один?

– Мы тут не делаем поправку на инфляцию. Я хипповый ушелец, поэтому просто не слежу за своими деньгами.

– Я чувствую… – голос умолк. Повисла долгая пауза. Гретил посмотрела на инфографику, увидела, как работает процессор, доходя до пиковых нагрузок по всему кластеру. Она скачала самые актуальные исправления предварительного этапа, которые должны были радикально уменьшить загрузку, однако пока что их эффективность была маловпечатляющей. С другой стороны, им пришлось использовать на 30 процентов больше вычислительных мощностей по сравнению с запланированным количеством, чтобы Итакдалее едва-едва смог заработать, поэтому, возможно, он и был тем резко отклоняющимся значением. В этом и состояла проблема оптимизации всех симуляций всего лишь по одному образцу – Бес.

– Что ты чувствуешь? – спросила она, бросив взгляд на Керсплебедеба, чтобы тот перестал сыпать колкостями, чем он постоянно занимался при большой нагрузке, а нагрузки у них были просто гигантские с тех пор, как они начали работать над этим проектом.

– Онемение, наверное. Серьезно, я умер? То есть тот я, который был сделан из мяса и кожи, то тело умерло?

– Тело умерло, – ответила Гретил. – Убито.

– Казнено, – сказал Керсплебедеб. – Черт.

Инфографика бешено заскакала.

– Я вижу, что у тебя сносит крышу, – сказала Гретил, – и я тебя понимаю. Вполне можно было ожидать, что ты расстроишься от такой новости. А это онемение – результат работы сима, попытка сдержать тебя от перехода в нелинейное состояние. Грубо говоря, твои реакции приглушаются. Есть опасность зацикливания себя в попытке осознания собственных реакций. Они будут приглушаться, ты будешь чувствовать себя еще более странно, и это приведет к дальнейшему приглушению чувств.

– Что же с этим делать?

– Мы пытаемся выяснить. Ты у нас бета-тестировщик[102], – она не хотела даже думать о том, что случится, когда они скажут ему, что Лимпопо пропала. Если они вообще ему об этом скажут. Когда-нибудь, конечно, придется. – Но мы надеемся, что это тот самый случай, когда ты поймешь, что происходит, и сделаешь себе соответствующую прививку. Поймешь, что нужно делать. Это как когнитивно-поведенческая терапия. Признай, что у тебя сносит крышу, и сносит ее у тебя потому, что ты осознал тот факт, что у тебя сносит крышу.

– Ты говоришь мне, чтобы я дышал глубже?

– Да, за исключением дыхания, – сказал Керсплебедеб. Гретил бросила на него гневный взгляд.

– Я чувствую, что дышу.

«Это хорошо», – подумала Гретил. В заметках Ласки о пробуждении Бес упоминалось, что рефлексия с возникновением чувства воплощения коррелировала с метаустойчивым познанием. Ей так недоставало Ласки. Читать ее заметки было все равно, что грызть стекло. Локальный экземпляр Бес, который использовал тот же кластер, что Итакдалее, попытался несколько раз связаться со своей сестрой в доме Джейкоба Редуотера, но тщетно.

– Ты должен это почувствовать. Это базовая часть сима, передача данных «все чисто» в твою автономную нервную систему. Это атака повтором на систему, выполнение в цикле всего, что было тобой на время сканирования.

– Тогда это объясняет мою жажду. Я помню, мне очень хотелось пить, в течение всего сканирования во рту была сушь. Такое ощущение, что это произошло несколько минут назад. Инфографика показывала зарождающуюся стабильность, меньше колебаний, больше зеленых столбиков и цветущих диаграмм.

– Похоже, что ты успокаиваешься.

– Похоже, что да. Я чувствую себя спокойным, но каким-то странным. Все еще онемевшим. Это…

Они подождали.

– Это ужасно, Гретил. Я мертв. Я внутри ящика. Когда я не был таким, я мог без перерыва играть в словесные игры о том, что такое смерть. Но, Гретил, я мертв. Это странно. Когда я был живой, я думал, что проблема в том, что ты сим… или что ты в симе? Я сим или я в симе? Вот дерьмо. Я думал, что проблемой будет убедить самого себя, что я жив. Теперь я вижу, что все наоборот. Я знаю, что мертв. Я все еще чувствую себя собой, но не живым собой. Почему я никогда не говорил об этом с Бес? Что же делать, что делать, что делать? Я мертв, Гретил.

– Бес здесь, если ты хочешь с ней поговорить. Она помогла подготовить твой сим. Кластер был создан из подручных средств, поэтому мы сомневались, что наберем достаточно мощности для запуска вас обоих, но, если хочешь поговорить с ней, мы можем ее загрузить.

– Местный проводник. Типа того парня, который водил Данте по аду.

– Виргилий, – сказал Керсплебедеб. – Ты видел это нигерийское аниме? Оно было просто потрясающим.

К удивлению Гретил, Итакдалее рассмеялся.

– Боюсь даже представить.

– Я найду копию. Его раньше повсюду раздавали в сети ушельцев. Классика своего рода.

– Какого такого рода?

– Нигерийская анимированная эпическая поэзия. Они также сняли сериал по скандинавским сагам. И про Гильгамеша.

– Да ты просто прикалываешься.

Керсплебедеб рассмеялся:

– Прикалываюсь. Нигерийского аниме не существует, насколько я знаю. Но разве это не было бы здорово? Надо его изобрести.

– Разве нам не надо быть для начала нигерийцами?

– В Нигерии куча ушельцев, мы найдем соавторов.

– Ребята?

– Извини, Гретил, – Керсплебедеб сжал ее руку. – У тебя все в порядке?

Гретил и Итакдалее одновременно сказали «Да» и рассмеялись. Было похоже, что они разговаривали по голосовой связи с ним, а не с его замогильным духом. Прошло несколько мгновений.

– Знаете, что самое странное?

– Что?

– Я хочу поговорить со своими родителями. Последние несколько лет мы почти не общались. И не то, что мы не ладим, я их очень люблю, но с каждым годом нам все меньше и меньше есть, что сказать друг другу. Они рассказывали мне, чем занимаются: подписывали какие-то петиции, ходили по соседям, чтобы привлечь избирателей на выборы, которые, как все знали, на девяносто девять процентов были подложными. Я рассказывал им о жизни ушельцев, работе на «Б и Б». Было похоже, что я пересказываю фильм, который они никогда не видели, наверное, нигерийское аниме на основе эпической поэмы. Они кивали, мне кажется, не особо следя за моим рассказом. Я просто издавал какие-то звуки.

Но теперь я умер, я испытываю настоятельную потребность поговорить с ними. У меня нет новостей о том, как там в загробной жизни. Просто хочу услышать их голоса…

Инфографика была какой-то непонятной. Он усиленно думал. Все показатели уходили в пиковые области, и Гретил начала переживать, не вступил ли он в состояние гонки[103], так что им вскоре придется его перезагружать, но вдруг:

– Это кажется… временным. Как будто меня могут в любой момент стереть. Как будто мне дали пожить еще один день, чтобы завершить незаконченные дела, прежде чем я уйду навсегда. Прежде чем я уйду навсегда, мне хотелось бы поговорить с родителями.

– Угу, – сказала Гретил. Во всяком случае, от этого меньше проблем, чем если бы он попросил поговорить с Лимпопо. – Наверное, мы сможем отыскать подключение к дефолтному миру. Соединение сейчас хорошее, хотя я не пробовала пока обмениваться с дефолтным миром данными, чувствительными к задержкам.

– А где мы вообще сейчас находимся?

Керсплебедеб рассмеялся:

– Тебе это понравится.

– Что?

– Мы в «Б и Б». Во вторых. После того, как мы ушли, другая группа ушельцев восстановила их, сделав несколько… хм…

– Да просто огромными, – сказал Керсплебедеб. – Как-то раз я посещал старые, так по сравнению с новыми они казались сараем. Четыре тысячи спальных мест. Это не таверна, это город. Там теперь расположилась самая большая, умопомрачительнейшая ферма, десять этажей вышиной.

– Как они сделали «Б и Б» такими высокими?

– Есть места вокруг Ниагарского нагорья, которые сейчас закрываются. Страны становятся банкротами, переходят на частное управление, и школы закрываются, и больницы тоже. Они все закрыли и разбрелись на все четыре стороны. Некоторые ушельцы в Румынии создали хорошие чертежи землебитных строений, которые очень легко возводить. Построили новые крылья «Б и Б». Иногда здание появлялось там, где вчера еще ничего не было, уже со всеми коммуникациями и удобствами. Перед зданием детишки играют в хоккей, а бабушки присматривают за ними с открытой веранды.

– По описанию все выглядит замечательно. Как бы мне хотелось самому посмотреть.

– Я пришлю тебе фотографии, – Гретил была рада, что они сменили тему.

– Я только что понял, что имею пользовательский интерфейс. Буквально, я подумал: «Как же выглядит это место»? Оно никак не выглядело, но потом вдруг бац! Возник пользовательский интерфейс, типа демоверсии, панель с векторными нарисованными кнопками, чатом, настройками, камерами, файлами, инфографикой…

– Это заслуга Бес, – сказала Гретил. – Она устала ждать изображений в своей визуальной чувствительной сфере. И нашла какой-то старый пользовательский интерфейс для отшельников, людей с болезнью как у Герига[104], управлять которым можно было с помощью электроэнцефалограммы. Ты видишь указатель?

– Вижу.

– Попробуй его переместить.

– Как попробовать?

– Просто попробуй.

– Ух ты!

– Сработало?

– Работает. Подожди…

Незаметно она открыла зеркало его пользовательского интерфейса, увидела стрелку, которая перемещалась с одной большой стандартной кнопки на другую, и наконец остановилась на надписи «Инфографика».

– Как нажимать?

– Просто пробуй.

Теперь они оба могли просматривать его инфографику. Она смотрела на экраны, развешанные на стенах, он смотрел на свое место-без-пространства, где было оживлено его развоплощенное хрупкое сознание.

– Значит, это и есть я?

– Не надо упрощать. Это способ восприятия определенных частей тебя. Технически я являюсь частью тебя.

– Это как понимать?

– Ты – это твоя реакция на меня. Если бы ты реагировал на меня совершенно иначе, чем в то время, когда ты был…

– Сделан из мяса.

– Да. Если бы ты так реагировал, то был бы уже совсем другой личностью. Беседа, которую мы сейчас ведем, частично определяет тебя.

– Я перестану быть собой, если ты умрешь?

– Отчасти.

Керсплебедеб грубо высморкался.

– Нет, послушай!

– Ха, я только что нашел камеру, чтобы смотреть на вас обоих. – Он вызвал окно с видеопотоком, поступавшим с обеих камер, установленных в комнате. Гретель выглядела совсем плохо. Как и Керсплебедеб. Но она еще выглядела старой. И жирной. И нелюбимой.

Она проглотила ком в горле.

– Когда ты теряешь важного для тебя человека, ты не можешь реагировать так же, как если бы этот человек был рядом. Как когда… – она еще раз сглотнула, – когда рядом была Ласка. Я злилась, но она парой слов могла меня охладить. Она была частью моего восприятия, внешним протезом для моих эмоций. Она помогала мне поддерживать мое внутреннее равновесие, – примерно то же самое, чем для тебя являются процедуры предварительного этапа. Затем… – она остановилась. – Теперь, когда ее нет, я уже не та Гретил, которую ты знал раньше. Личности существуют в сочетании с другими людьми.

Керсплебедеб забавно посмотрел на нее.

– Я никогда не рассматривал это с такого ракурса, но ты права. Другие люди делают тебя лучше или хуже.

– Гретил, – сказал Итакдалее. – Лимпопо мертва?

Кровь словно отхлынула от ее лица, кожу стянуло.

– Почему ты это сказал?

– Ее нет с вами. Ты говоришь о том, как люди меняются, когда теряют любимых. Лимпопо умерла?

– Мы не знаем, – сказала Гретил.

– Мне так не кажется, – заявил Керсплебедеб. – Это больше походило на похищение. Теми, кто убил тебя и Джимми.

– Какого Джимми?

– Он пришел после твоего сканирования. Парень, что выгнал вас всех из «Бандажа и Брекетов». Лимпопо рассказывала мне эту историю.

Инфографика заплясала.

– Ах, этот Джимми. А что он вообще делал вместе со мной и Лимпопо?

– Вы вдвоем вернулись, чтобы спасти его. Он не мог идти. Отмороженные пальцы ног. Они взорвали комплекс Тетфорда, мы ушли. Он был в скверном состоянии, приплелся в Тетфорд совсем никудышным, у него не было времени подлечиться, прежде чем нам пришлось уходить. Мы не смогли найти его скан.

– Но у вас есть скан Лимпопо?

– Да, – сказала Гретил.

– Что?

– Что?

– Гретил, Estoy aqui por loco, no por pendejo[105]. Я мертвый, но не сумасшедший. Так что насчет скана Лимпопо?

– Мы не хотели запускать его, потому что она все еще может быть жива, и это будет очень странно – запустить еще живого человека. Если она вернется сюда живой и невредимой, а здесь работает ее сим, то ей придется убить версию себя. Или жить с этим.

– Неужели?

– Ну да.

– Тогда почему у Керсплебедеба такой вид, будто ты мне сейчас компостируешь мозги?

Тот пожал плечами.

– Забыл, что он нашел камеру.

Гретил встала, прислонилась к стене и уставилась в потолок.

– Что насчет Лимпопо, Керсплебедеб?

– Мы делали сканы, начиная с толпы ученых и, как ни странно, двух случайных наемников в Университете ушельцев; затем еще немного в «Б и Б» и чуть больше в космическом городке. Они все разные, сделаны с использованием разных методов пост-обработки, различной калибровки, разного оборудования, да и вообще все сканы сделаны по-разному. Сейчас ушельцы по всему миру пытаются делать сканы, и все используют какие-то собственные идеи и технологии. В общем, полная каша. Одна рабочая группа изобрела стандартный способ упаковки данных и предварительного их опробования для проверки, станут ли они работать в конкретном симе. Это показатель достоверности работы каждого мозга в банке, отдельное число, показывающее, знаем ли мы, как вернуть к жизни этого человека.

– Пока, вроде, все понятно. Когда меня сканировали, все было хаотично. А скан Лимпопо не так хорош, как можно было бы надеяться?

– Твой скан – девять целых восемь десятых. Ее скан – одна целая семьдесят шесть сотых.

– М-да. На шкале от одного до десяти, верно?

– Верно.

– Черт. Как я рад, что я сейчас сим, и есть код, который не дает мне расчувствоваться. Есть часть меня, знающая, что эти новости могут привести меня к самоубийству, если воспринимать вечность как свои мозги в банке, а Лимпопо мертва навсегда.

– Все не совсем так. Я понимаю, что ты чувствуешь. Никто ничего не слышал о Ласке уже несколько месяцев. Ее скан – две целых четыре десятых. Но этот показатель не означает вероятность того, сможем ли мы когда-нибудь запустить сим; он означает вероятность того, что мы сможем запустить этот сим прямо сейчас. Проблема моделирования человеческого создания на компьютеризированных носителях является очень комплексной, ее пытаются решить уже многие годы. Сформировалась уже чуть ли не религия – та Сингулярность, о которой все так много говорили. Мы действительно совершили прорыв, он привел к нескольким грандиозным успехам, включая тебя, включая эту беседу. Но самый важный фактор этого прорыва не в том, что сейчас мы можем делать нечто, что не умели раньше, а тот факт, что мы добиваемся результатов. Что будет наиболее вероятным: что мы сделали один-единственный прорыв или же это – лишь первое из целого ряда последующих достижений?

Я не знаю ответа. Никто не знает. Это набор данных с одной точкой. Прорыв.

Но чувствовалось, что Итакдалее восхищен. Его инфографика это подтверждала.

– Более того. Ты знаешь, что сим Бес работал, но являлся несовершенной симуляцией? Ее сломанный, нестабильный сим способствовал созданию стабильной версии. Отныне будет появляться все больше выдающихся, даже легендарных ученых, которые будут работать в виде симов, запускать по несколько копий себя, создавать резервные копии различных версий себя и восстанавливаться из этих резервных копий, если, например, эксперименты не удались. Они смогут мыслить так, как мыслили раньше своими мясными мозгами, а также осознавать такие вещи, о которых раньше даже не могли подумать.

Мы разработали механические компьютеры, которые помогли нам создать электронные калькуляторы – помощники в построении полностью программируемых компьютеров. Мы построили наковальню, позволившую нам сделать инструменты, которые позволили создать наковальню для производства более лучших инструментов, которые позволят сделать наковальню…

– Я понял. Я думал, что симы устойчивы к бесконечным циклам. Бытие мясной личности кажется довольно жалким.

– Так и есть, – она тяжело вздохнула. – Мне хотелось бы оцифровать мои мозги, не дать сбиваться с пути. Но мне так ее не хватает.

Керсплебедеб обнял ее. Она позволила ему это, положив голову на его худую грудь, вдыхая его мальчишеский пот с душком лишайниковой текилы и чечевичной веганской грибковой культуры. Она нечасто давала людям обнимать себя, наверное, это нужно было начинать исправлять. Ей сейчас так этого недоставало.

[II]

– Просыпайся, – Надя трясла ее за плечо. Ласка свернулась калачиком, но напрасно – Надя больше не была наемником, но по-прежнему хорошо умела убеждать.

Надя начала толкать ее под ребра. Когда та закрылась одеялом, Надя пихнула ее в живот.

Ласка посмотрела на свою мучительницу.

– Надеюсь, это что-то действительно важное.

– Тебе понравится. – Она присела в изножье кровати, конструкция которой была довольно знакомой – кровать «Муджи» для самостоятельной сборки, идентичная тем, которую выпускала фабрика, что они освобождали той ночью, когда встретили Сета и Итакдалее; схему такой кровати можно было загрузить откуда угодно. Производство явно было ушельским. Кровать едва скрипнула под весом Нади.

Ласка потерла глаза кулаками и с трудом села, пытаясь сконцентрировать взгляд на Наде, которая, на удивление, впервые изменила нейтральное выражение лица на самодовольную ухмылку.

– Что надо?

– Вот, возьми, – она протянула Ласке пластмассовый бокал на длинной ножке, еще теплый после принтера. Затем нагнулась и поигралась с чем-то у подножия кровати, что щелкнуло и хлюпнуло. Она подняла невероятную бутылку шампанского, настоящего шампанского с метками «Стандарт энд Пурз» и «Моет Шандон», которые она запомнила по новогодним праздникам у кузенов Редуотер. С помощью какого-то Т-образного инструмента темно-зеленого цвета она ослабила пробку с таким изяществом, какое Ласка еще ни разу не видела при обращении с шампанским, затем наполнила свой бокал и еще один, который подняла с пола.

Они чокнулись. В паре с бывшей наемницей Ласка пила винтажное шампанское в семь утра, сидя в малюсенькой ушельской комнате, в одном из десятков помещений, наспех сооруженных вдоль стропил огромного заброшенного цеха за пределами Саут-Бенда. И самое странное: все казалось довольно логичным.

– С документами все в порядке?

Надя выпила остатки шампанского, на миг замерла, ощущая, как оно скатывается вниз по гортани, оскалилась как волк, выкинула бокал из окна и принялась с жадностью пить прямо из бутылки, остановившись на мгновение, когда до них откуда-то снизу, с пола цеха донесся звон разбившегося стекла.

– Поздравляю, зотта, ты теперь богатая дама.

Эти несколько месяцев, когда юристы Нади до седьмого пота работали в судах Онтарио, оказались очень трудными. Затем дело дошло до Федерального суда. Дважды Надя исчезала на несколько недель, направляясь неведомо куда, чтобы давать показания под присягой в рамках программы по защите свидетелей, которая, предположительно, должна была обеспечивать все меры предосторожности, однако Ласка была уверена, что Надя полагалась больше на свою оперативную безопасность, чем на профессиональный кодекс программы по защите свидетелей.

Перед первой поездкой Надя села рядом с Лаской и рассказала во всех леденящих кровь деталях о том, что за ними охотятся армии наемников, наделенных практически безграничными полномочиями и ресурсами. На их поиски были направлены обширные сети наблюдения, анализировавшие каждый пакет, который проходил через основные магистральные каналы ушельцев, через узлы дефолтного мира с наибольшим количеством подключений. В этих пакетах выполнялся автоматический поиск огромного количества ключевых слов, всего, что могло хоть отдаленно характеризовать Ласку или ее предыдущий доступ к сети. Данные брались из неизмеримо огромных баз данных собранного сетевого трафика. В поисках Ласки боты наблюдения анализировали гигантские объемы данных, пытаясь отыскать в них свойственные Ласке особенности набора текста, порядок посещения любимых сайтов, примеры использования ею грамматики, синтаксиса и пунктуации.

– Это вовсе не радиационный фон наблюдения, – сказала Надя, – это пучок сфокусированных лазеров. Когерентное излучение, понимаешь? Даже с теми бюджетами, которые они тратят на всякие там шпионские штучки, они не могут уделять каждому такие ресурсы. Ты в эксклюзивном клубе.

Как объясняла Надя, верхняя часть стратосферы была набита дронами высокого разрешения, призванными сличать ее походку и лицо (окажись она настолько глупой, что ходила бы с задранной к небу физиономией), каждый биологический военный датчик раннего предупреждения был ориентирован на поиски ее ДНК, каждый второй встречный мог оказаться агентом под прикрытием, который мог бы безбедно жить следующие десять лет, если бы получил вознаграждение за пойманную Ласку.

– Если ты пытаешься напугать меня, то тебе это удалось. Но зачем? Я сказала тебе, что никуда не уйду, пока наша денежная сделка не будет окончательно и бесповоротно завершенной. Я буду здесь, когда ты вернешься.

– Ты меня с кем-то путаешь, мисс Ласка. Я рассказываю тебе все это не потому, что переживаю, что ты убежишь и я тебя не найду. Я просто боюсь, что ты сбежишь и будешь поймана кем-то, кто больше и умнее, чем мы с тобой, вместе взятые. Я хороший специалист, но дело здесь в подавляющем количестве наших оппонентов и их безграничном бюджете. Твой отец уверил своих братьев, что, если ты сможешь довести этот план до логического конца, он повлечет за собой «угрозу недобросовестности» со стороны всех, находящихся в их подчинении. Каждый зотта знает, что только самых старших может ожидать получение наследственного состояния, а младшие братья и сестры будут обречены на значительно менее обеспеченную жизнь, поэтому у них возникнет соблазн стать ушельцами. Если они смогут нанять помощь и доказать что-нибудь в суде, это потрясет устои.

– Что ты хочешь сказать?

– Боюсь, что нас обеих сделают примером для других. Если они смогут это остановить, то сделают все возможное, даже если это будет стоить больше, чем они готовы потерять. Хорошие новости в том, что у меня есть надежные сведения о наличии плана Б на тот случай, если первый план не сработает. Они попытаются сделать вид, что ничего не произошло, и более не привлекать внимание к этой проблеме. Думаю, что, если мы будем дисциплинированно придерживаться принципов оперативной безопасности, то обе уйдем отсюда с тем, что нам нужно.

Среди ушельцев Саут-Бенда Ласка испытала на себе новую разновидность плена. Ее кожа стала на три оттенка темнее, для этого ей пришлось каждое утро принимать особые таблетки, от которых кожа трескалась и покрывалась пятнами. На кончиках пальцев ей пришлось носить специальные интерфейсные поверхности, которые выглядели очень ненатурально и были сами по себе ужасно неудобными, но гарантировали, что она не оставит никаких отпечатков пальцев. Он носила цветные контактные линзы, а также позволила Наде склеить клеем длительного действия два самых маленьких пальца на обеих ногах, чтобы изменить походку.

Она называла себя «Затяжкой», именем, присвоенным ей Надей из-за затянувшейся операции. У нее были свои обязанности на заводе, она ходила в длительные походы в пораженные болезнью леса, долго оттирала свои руки и ботинки после возвращения и делала то же самое перед едой или прикосновением к своей слизистой оболочке. Она читала книги, классику ушельцев: Бакунина, Ильича и Люксембург – старых мертвых анархистов. Она прочитала «Память Каталонии» и почувствовала, что наконец поняла Оруэлла. Суть «Тысяча девятьсот восемьдесят четыре» была в предательствах и манипуляциях. Когда она потеплела в своем отношении к доброму старому Джорджу, то вспомнила (что оказалось для нее громом среди ясного неба), что он отправил список имен своих друзей и товарищей женщине-полицейской, работавшей под прикрытием, в которую он влюбился. То есть он всех предал. И тогда решила, что совсем не поняла Оруэлла.

Быть ушельцем означало не обманывать себя, что ты, мол, являешься уникальной снежинкой, – признание того, что разные люди могут делать разные вещи, что все люди были достойны и никто не был достоин чего-то больше другого. Все остальные являлись людьми, обладающими такой же бесконечной жизнью, как у тебя самой.

Находясь в изоляции в этом самовольно занятом заводе, производившем сотни единиц бесплатной мебели ежедневно, она чувствовала, что люди являются сплошной помехой. Она ждала, пока в пищеблоке не станет мало народу, прежде чем спуститься из своего верхового помещения, чтобы взять сделанную украдкой пищу, избегая встретиться с кем-либо взглядом и стараясь как можно меньше разговаривать, чтобы при этом никого не раздражать. Это было худшее поведение ушельца: восприятие общих ресурсов как пристанища для бездомных, не принимая при этом участия в жизни данного мирка. Она видела, как людей просили покинуть «Б и Б» за гораздо меньшие огрехи. Однако Надя что-то наговорила людям про ее печальное прошлое, так как все смотрели на нее с симпатией и никогда не осуждали за ее поведение.

Чтение в одиночестве, увлечение идиотской игрой в телепатию, когда она притворялась, что знает, о чем думали люди, потому что якобы читала слова, проносившиеся из мозга одного человека в мозг другого, позволяли ей побороть то чувство, что она променяла бесконечный плен в бункере своего отца на принудительную изоляцию беглянки.

Она попыталась проанализировать это чувство и пришла к признанию этого поворота ее жизненного пути. Жить как Затяжка, ни с кем не разговаривать, пытаться как можно меньше оставлять следов в этом мире. Надя стала ее ролевой моделью; наемница и ее невероятная бдительность, которая требовала от тебя не только внимательности, но и отсутствия на месте. Чем больше она практиковалась, тем более естественной становилась действительность, за исключением приступов паники, когда она пыталась понять, не теряет ли она себя за этой искусственной личиной. Это было так неприятно, что она обрадовалась, когда они спустились и скрылись за деревянным фасадом будки охранника.

Теперь она сидела здесь, смотрела на ставшие уже такими нечастыми для нее утренние лучи солнца на своей коже и наблюдала за похабной улыбкой Нади. Она боролась с тем, чтобы не вступить в решительную борьбу с этой реальностью.

Ласка жадно пила свое шампанское, вкус которого ей никогда не нравился, а теперь, когда она вкусила жизнь в стране ушельцев, стал просто отвратительным: формула ширпотребной зубной пасты и неприятный, нечистый запах утреннего дыхания. Однако когда пузырьки и сладкая, холодная кислотность омыли ей язык и отрыжка вышла из носа, забавно обжигая углекислым газом, она вдруг стала очень остро воспринимать реальность. Она вспомнила те времена, когда пила напоказ предложенное ей шампанское на различных семейных мероприятиях, затем вкус белого кукурузного затора, который она с Сетом и Губертом Итакдалее потягивали, когда сбегали из дома ее отца, все то пиво и водку, которую они сделали в «Б и Б», а затем…

– Я свободна?

– Дорогуша, ты свободна ничуть не меньше, чем любой человек в этом мире.

Затяжка, нет, Ласка поняла, что Надя была пьяна, и пила уже довольно давно, с момента, когда ушла к какому-то своему тайнику, где держала шампанское. Она никогда не видела Надю в таком состоянии. Та была практически неуклюжей! Не сказать, чтобы от нее не исходило ощущение молниеносной смерти, просто эта молниеносная смерть казалась теперь веселой и даже сексуальной.

– Поздравляю, – она поставила свой бокал с шампанским, потерла глаза и ощутила знакомое и внезапное раздражение от контактных линз. Импульсивно она вытащила линзы, свернула их пальцами как козявки и отбросила прочь, мигая слезящимися глазами, пока снова не стала четко видеть. Контактные линзы были оптически нейтральными, однако разница была безошибочно очевидной. Надя забавно смотрела на нее: темно-коричневая кожа, пятна в линиях на ее ладонях, изгиб ее локтя. Она тоже улыбалась.

– Это значит, что я могу снова выйти в сеть? Могу позвонить друзьям?

– Ты можешь встретиться со своими друзьями, детка. Я даже знаю, где их найти.

– Не знаю, что и сказать, то есть…

– Это просто замечательно! День рождения и Рождество, и твоя Бар-мицва[106], три в одном! – она сделала еще один долгий глоток шампанского и передала бутылку.

Ласка осмотрела свою похожую на тюремную камеру комнату, взглянула на свои скромные вещи, на свою одежду в стиле нормкор, которую принесла Надя, остановила взгляд на общих интерфейсных поверхностях, которые не пыталась подстроить под себя, чтобы случайно не оставить отпечаток пальца. В локальном хранилище лежали книги, которые она читала, но она без труда могла их заменить. Ей хотелось скорее уйти от всего этого. Даже когда она поняла, что их зашифрованное хранилище содержало записи, которые она вела в абсолютном одиночестве, ей было уже все равно. Это были записи Затяжки, незнакомки, стремительно удалявшейся в зеркале заднего вида.

Она отпила из бутылки. Шампанское теперь не казалось сладким и выдохшимся. На вкус оно было просто замечательным. Должно быть, это чувство возникало у людей, пивших шампанское: мощь и свобода, чувство быть обязанным только тем, кого ты выберешь сам. Именно поэтому шампанское раньше было дрянным – оно символизировало ее плен в редуотерности. Теперь же все было наоборот. Скорее всего, она больше никогда его не попробует. Она надеялась, что больше не придется его пробовать. Она выпила еще немного, дала сладкой струйке стечь по щеке и вниз по шее.

Надя сидела на краю кровати: маленькие белые зубы, квадратное лицо, голубые как лед глаза, заметные жилки на шее и мускулы на крепких руках, пунцовые щеки, дикий блеск в глазах. Импульсивно Ласка потянулась вперед, и Надя перехватила ее руку. Ее ладонь была тверда от мозолей, прочна как тиковое дерево. Ласка чувствовала через кожу ее пульс. Она подумала о Гретил, и ей захотелось поскорее уйти отсюда, сопротивляться первому импульсу, пробудившему в ней желание, однако мысли о Гретил еще сильнее завели ее…

Она наклонилась вперед, к Наде, их пальцы сплелись так, что Ласка едва не вскрикнула от боли. Ласка знала, что Надя хотела довести ее до той точки, где боль встречается с наслаждением. Такие моменты были полностью в ее власти, она могла с точностью достигать их, как пилот спецназа, сажающий истребитель на авианосец, касаясь его с той уверенностью, которая и позволила безошибочно провести всю операцию.

Когда они поцеловались, эти маленькие квадратные зубы вцепились в ее губу. Она томно застонала, прежде чем поняла, что издает какие-то звуки. Внутри нее как будто прорвало плотину. Чувства, скопившиеся внутри за долгие месяцы, проведенные то в одном, то в другом плену, длительная разлука с Гретил, желание скорейшей встречи, – все затмило ее разум. Она сжала руку Нади, не опасаясь причинить боль, зная, что Надя несокрушима.

Надя обняла ее свободной рукой. Ласку тянуло к этой женщине. Она поняла, что, если не обращать внимания на силу Нади, та становилась маленькой и невзрачной. Прижимавшееся к ней тело сильно отличалось от тела Гретил, но и ее чувства к Наде и Гретил были полными противоположностями. Несмотря на страх и на ту боль, что наемница причинила ей, несмотря на то, что она похитила ее, Надя ее все-таки спасла. Она была здесь, такая живая, в отличие от большинства обитателей этого мира.

Она с трудом освободила руку и дотянулась до ягодиц Нади, упругих, как теннисные мячи, просунула руку за пояс ее леггинсов, чувствуя трение кожи о кожу, которое так долго пыталась забыть. Ее рот наполнился слюной. Пальцы изогнулись, нашли влажные завитки, скользкие складки, кончики пальцев проникли внутрь. Зубы Нади еще сильнее прикусили ее губу, так что она невольно отпрянула. Надя, не отпуская, последовала за ней. Было больно. Было очень приятно. Она тяжело задышала.

Надя резко вскочила и разорвала ее одежды, четкими, расчетливыми движениями. С нее можно было рисовать анатомические схемы – тело, которое Ласка увидела еще в такси, с его странными сухими руслами рубцовой ткани, обтягивающей крепкие мышцы. Тяжело дыша и наклоняясь к ней, краем глаза Ласка заметила, что левое предплечье Нади было несколько изогнуто: старый перелом, который неправильно сросся.

Надя уклонилась от ее объятий, легла на бок, откровенно смотря своими холодными, сверкающими глазами. Она дотянулась до шампанского и сделала еще глоток. Затем выжидающе запрокинула голову. Ласка все поняла и стянула ее одежду. От этого откровенного взгляда она покрылась гусиной кожей. Снова потянулась к Наде, но та тут же закивала головой и уклонилась от объятий, продолжая внимательно смотреть.

Глаза Нади блуждали по ее телу. Дыхание Ласки участилось. Этот взгляд не давал ей покоя. Надя могла разорвать ее на кусочки, принуждая ее к полному подчинению. Каждый нерв, каждый волосяной фолликул, казалось, наэлектризовался и ожил. Глаза Нади сузились. Она лениво улыбнулась и стала гладить один из своих больших бледно-розовых сосков мозолистым кончиком пальца. Звук трения кожи о кожу был громким, громче, казалось, было только дыхание Ласки. Она положила руку на свою грудь и стала трогать ее так же, как делала Надя.

Казалось, что это были не ее собственные пальцы. Казалось, что они принадлежали Наде. Синхронизируя свои движения с движениями Нади, у нее возникло ощущение, что ее нервная система вышла за границы тела.

Надя кивнула и лизнула кончик своего пальца, затем вернула его на сосок. Ласка как под гипнозом повторила это движение. Чувство того, что тебя касается незнакомка, не было таким уж сильным, однако росло с ощущением погружения в глубокие холодные глаза Нади. Когда боковым зрением она увидела, что палец Нади спускается ниже, и повторила это движение, то невольно охнула. Она не мастурбировала долгие месяцы, ни с тех пор, как ее пленили, ни задолго до этого. Часть ее как будто отключилась, когда ее похитили, однако все это время ожидала в предвкушении и наконец увидела свой шанс. Их руки двигались быстрее, взгляд туманился, дыхание становилось громче и чаще, начали раздаваться хлюпающие звуки. Когда она выгнула свою спину и застонала, Надя бросилась через всю постель, повалила ее на спину и погрузила лицо в ее межножие, быстро и безжалостно работая языком, положила руки на ее бедра, препятствуя любым ее попыткам увильнуть. Она же водила пальцами по коротким волосам Нади, выкрикивала какие-то бессмысленные слова, изгибала тело, как будто скакала на лошади. Ей было все равно, услышат ли ее, не волновало, что чувствовала Надя, ее застенчивость сгорела в одно мгновение, которое, казалось, никогда теперь не закончится.

Когда она кончила, то осторожно отпустила Надю, почувствовала ее язык на внутренней стороне своих бедер, ощутила соки и слюну, остывающие под ее задом. Надя взобралась по ней как змея, состоящая из одних мышц и жил. Она почувствовала свой запах и вкус на лице Нади, а ее бедра переплелись с ногами Нади, которая давила сверху всем своим телом. У Ласки кружилась голова от учащенного дыхания, шампанского, дробящего кости оргазма, но она все еще была полна животной похоти. Она перевернулась, взгромоздясь на Надю, понимая, что та просто разрешила ей это сделать, и в то же время осознавая, что это именно то, чего хочет Надя, взяла женщину за запястья и завела их себе за голову, погрузив лицо в пучок волос под ее подмышкой, прежде чем перейти к ее груди, которую кусала все сильнее, чутко прислушиваясь к ответным вздохам и не отпуская при этом ее запястий. Надя толкнула ее своим телом, и Ласка отпрянула, взглянув прямо в глаза Нади. Они были расфокусированы, а дыхание ее было резким и неровным.

– Ты этого хочешь? – прошептала она. Ее рука опустилась ниже. Постоянное согласие было особенностью ушельцев. Она всегда задавала этот вопрос, поэтому то чувство, которое возникло у Нади, когда этот вопрос задали ей, было довольно экзотичным. Взгляд Нади на мгновение сфокусировался на ней, Надя прикусила губу и жалобно протянула:

– Да-а-а.

Поддавшись импульсу, Ласка сказала:

– Не слышу.

– Да, – сказала Надя. – Да, пожалуйста.

Пожалуйста?

Подчинение этой женщины, способной убить человека сотнями разных способов, причем только голыми руками, до предела наэлектризовало помещение.

Медленно, соблазнительно она опустила руку и приступила к работе. Бедра Нади кружились и извивались, она остановилась, отпрянула и посмотрела той в глаза.

– Ты этого хочешь?

– Пожалуйста, – сказала Надя. – Пожалуйста-пожалуйста.

Еще поцелуи. Бедра Нади изгибались. Она снова остановилась. – Ты этого хочешь?

– Хочу. Пожалуйста. Да. Да, Ласка, да. Не останавливайся, пожалуйста.

Они снова смотрели друг другу в глаза. Ласка выдержала ее взгляд, ее пальцы чувствовали эти потрясающие ягодичные мышцы. Она ждала. Надя кусала губу, ее глаза блестели. Ее кожа блестела от пота.

– Пожалуйста, ну пожалуйста, не останавливайся. Пожалуйста.

Медленно она опустила лицо. Теперь она уже не останавливалась, она удерживала извивающиеся бедра Нади, прикладывала массу всего своего тела, чтобы следовать за ее движениями, а та кричала и рвала простынь своими изогнутыми как когти руками.

Когда все закончилось, Ласка облизала пальцы и плюхнулась рядом с Надей, грудь которой поднималась и опускалась, как кузнечные мехи. Ее кожа была липкой от высыхающего пота, и Ласка забросила на нее ногу и руку, а сама присосалась к шраму на ключице у самого основания ее шеи.

– М-м-м-м, – замурлыкала Надя. – Очень приятно. Хороший прощальный подарок. Я вот тебе ничего не подарила.

– Ты сказала что-то насчет места, где сейчас мои друзья.

– Ну… Это не назовешь подарком. Они оказались в скверной ситуации, даже с учетом того, что понятия о ней не имеют. Твой «дефолтный» мир с каждым днем становится все менее и менее стабильным. Существование ушельцев видится основной причиной дестабилизации, – причиной, превалирующей над всеми прочими. Но не думай, что если тебе удалось сбежать от них пару раз, они перестанут тебя ловить.

– Мы можем отстроить все заново. Посмотри на Акрон.

Новый Акрон, построенный на месте снесенных зданий, не желал оставаться кладбищем. Люди, стекавшиеся туда, чтобы отстроить город после того, как армия, и наемники, и охранники присоединились к возвращающимся местным жителям для строительства новых типов зданий: продвинутых домов для нуждающихся согласно плану Верховной комиссии ООН по делам беженцев, которые разумно использовали энергию, когда дул ветер или светило солнце, а в остальное время система стояла в режиме гибернации. В многоэтажном жилье жилые помещения сменялись парниками и гидропоническими огородами, отходы жизнедеятельности человека использовались для удобрений, а сточная вода – для поливки, система улавливала выдыхаемый человеком углекислый газ и выпускала в воздух кислород. Это были практически космические колонии, заселенные бедняками из бедняков, адаптировавшие под себя и улучшавшие системы, которые другие бедняки улучшали до них, чтобы совладать со стихийными бедствиями, навалившимися на человечество. Гексаюрты на окраинах служили чем-то вроде переходной зоны между дефолтным миром и новым типом постоянного поселения ушельцев. Сюда непрерывно стекались люди и уходили отсюда прочь, если решали, что Акрон совсем не для них.

Акрон не был первым в ряде ушельских городов: сначала были Лодзь, Кейптаун, Монровия. Но это был первый американский город, первый, который возник вследствие применения к ушельцам суровых мер. Этот факт поставил Государственный департамент в щекотливую ситуацию, ведь нужно было порицать появление поселения, функционально ничем не отличавшегося от тех иностранных поселений, возникновение которых Госдеп всецело поощрял.

– Я много слышала об Акроне. Как говорится, «первый раз – большая удача». Ему всего несколько месяцев. Завтра его могут сровнять с землей. Я была в Лодзе, когда там все началось… Однако первые попытки произошли вовсе не в Лодзе. В Кракове все закончилось плохо. Много смертей, очень много. Ужасная болезнь, бациллы в воде, никто не мог заставить аптеки печатать нужные лекарства. Ты слышала только о тех городах, где все получилось. Но было много других, где все завершилось крахом.

– Люди уходят, потому что они не нужны миру. Мы – обуза. Я слышала, что мой отец говорил об этом: люди, которые хотят приехать в Канаду, люди, которые хотят иметь детей, люди, которые хотят, чтобы их дети выучили все, что нужно для неплохой жизни, мечтают о здравоохранении и безбедной старости. По его мнению, эти люди были совершенно лишними, разве что они давали возможность заполучить государственный подряд на предоставление им самых дешевых продуктов питания или заселения их на территории бывших тюремных лагерей. Единственный плюс. Ты знаешь, сколько денег поднимает мой отец благодаря своей доле в частных тюрьмах Редуотеров? Он называет это своим фондом благосостояния Гулага[107].

Надя загоготала и стала хлопать ладонью по бедру.

– Я и забыла, насколько твой старик юморной. Не переживай, девочка, та кровь не на твоих руках.

– Она уже на твоих.

– У меня на руках настоящая кровь. Эту же метафоричную кровь я как-нибудь да переживу.

– Но почему? Разве ты не видишь, что это сумасшествие? Почему этот мир должен влачить дальше свое существование, если системе больше не нужны люди? Система должна служить людям, а не наоборот. Посмотри на ушельцев: если ты придешь к ушельцам, то сможешь заняться чем-то полезным, чтобы найти свое место в мире. Ушельство основано на той мысли, что все должны внести свой вклад в общее дело и получить все, что нужно для хорошей жизни: постель, крышу над головой и еду, а также некоторые дополнительные вещи для тех, кто не способен работать как все. В стабильных ушельских местах проблема одна: недостаток людей.

– Поздравляю, ты поставила в заслугу неэффективность труда. Если для выполнения той же работы тебе требуется больше часов, чем другим, это вовсе не является идеологическим триумфом.

Однако здесь Ласка оказалась на своей территории, ведь такие разговоры часто начинались за обеденным столом ушельцев.

– Ты права, это до безумия нелепо. Будь все так, мы были бы полными идиотами. Но все не так. В дефолтном мире ненужные люди работают, перенапрягая свои задницы, выпрашивают деньги, клянчат всякую дерьмовую работу, заставляют детей использовать интерфейсные поверхности для работы в том обучающем программном обеспечении, которое только можно найти и на которое можно положиться. Единственное, что им не разрешают делать, это тратить все эти трудовые часы на выращивание пищи для себя, на строительство собственного капитального дома или каких-нибудь дворцов культуры. Потому что система, контролирующая земли, которые должны использоваться под дома, дворец культуры и продукты питания, решила, что эти земли лучше использовать под различные другие цели.

– Если ты заведешь речь о бесполезности фешенебельных ресторанов, то мне останется лишь посмеяться. К твоему сведению, на следующей неделе у меня забронированы места в шести из семи лучших ресторанов мира, и уже есть билеты на сверхзвуковые лайнеры, чтобы туда добраться.

– Рестораны – это круто. У нас, у ушельцев, есть места, где мы тоже можем вкусно поесть. Иногда тебя могут попросить помочь повару. В «Б и Б» это была очень популярная работа, люди соревновались друг с другом, чтобы ее получить. Было честью впустить постороннего человека на кухню. Дефолтный мир организован таким образом, что только некоторые люди могут себе позволить питаться в ресторанах, поэтому лишь немногие могут там работать. В ушельстве все едят тогда, когда захотят, и это создает достаточно возможностей для труда: приготовление пищи, выращивание всякой всячины, уборка. Новые ушельцы все не могут найти достаточного для себя объема работ и переживают, что они недостаточно заняты, чтобы работать, компенсируя все то, что они потребили. У нас больше автоматизации, чем в дефолтном мире, а вовсе не меньше, а количество человеко-часов, которое необходимо, чтобы сделать тебя сытым и счастливым на целый день, гораздо меньше, чем в той неэффективной системе, которая выстроена в дефолтном мире, где приходится лезть из кожи вон, чтобы получить жалкие объедки.

– У меня таких проблем не будет. Я буду сибаритствовать, глядя на то, как слуги нарезают для меня виноградины тонкими дольками. Через год я буду ходить в тоге с лавровым венком на голове.

– Из тех зотт, что я знаю, так живут только наркоманы и банкроты. Настоящие зотты похожи на моего отца – они работают столько же часов, сколько любой бедняк. Быть зоттой – значит постоянно беспокоиться, что ты еще недостаточно зотта, работать, не покладая рук, чтобы твоя гора золота стала больше, чем горы золота у всех остальных уродов. Нисколько не сомневаюсь, что за последние десять лет сон моего папаши не продолжался дольше восьми часов. Если бы не медицина, этот пердун уже умер бы от десяти сердечных приступов и двадцати инсультов.

– Никто его не заставляет.

– Знаешь, это правда. Ты работала на зотт. Встречала среди них ленивых?

– Конечно.

– Она была алкоголичкой? Или сидела на колесах?

– Ну…

– Можешь не говорить. Это просто ошеломляет, что люди, имеющие больше денег, чем могут потратить, гробят каждый час своего времени, чтобы получить еще больше. Ушельцы, у которых ничего нет, совершенно ни на кого не похожи в дефолтном мире. Они ведут себя как дети, которые еще ничего не знают про распорядок дня, они валяются как подростки, которые сбежали из школы, залезли на крышу, и ничего не делают часами. Они занимаются тем, о чем другие люди только мечтают: Ах, если бы я была богатой… Юмор в том, что богатые люди не могут позволить себе этим заниматься.

– Я понимаю, в чем тут юмор. Не надо тыкать меня в него лицом.

– Если уж мы заговорили о зоттах, то надо все расписать по пунктам. Они не критично мыслят о деньгах.

Надя приподнялась на локте, их тела на мгновение прилипли друг к другу из-за подсохшего пота.

– То, что ты рассказываешь, ни для кого не секрет, мисс Бывшая Зотта. Я старше тебя. Я провела много лет в обществе таких зотт, как ты. Но ты не понимаешь одного: все нестабильно. Не будет никакого дефолтного мира и ушельского мира, между которыми до скончания века идет перетекание народа. В обществе, где есть богатые люди, а все остальные по-настоящему бедны, царит неизбежная… нестабильность.

– Если есть богатые и бедные, то нужно объяснить, почему некоторые имеют так много, а все остальные – так мало. Нужно придумать, почему это справедливо. В прошлом столетии богатые обеспечивали стабильность, отдавая остальным часть средств: через налоги, образование и так далее. Государство всеобщего благосостояния. Люди могли стать богатыми. Изобрел что-нибудь и стал богатым, даже если родился в бедной семье. Но те зотты (тогда еще не зотты, так, гиганы или меганы) позволяли облагать свои деньги налогами, потому что это было дешевле, чем оплачивать частную службу безопасности и официальное видеонаблюдение, которое было необходимо для сбережения своих богатств на тот случай, если система вдруг перестанет быть стабильной из-за образовавшейся пропасти между ними и всеми остальными простыми людьми.

– Частная служба безопасности из таких, как ты?

– Конечно, из таких, как я. Чем бы я занималась, если бы не защищала богачей от поднятия на вилы бедняками? Когда технологии значительно удешевили средства наблюдения, расчеты изменились. Они могли накапливать больше денег, свято веря, что богатство вызвано соответствующим образом жизни. Они вернулись к идее данных свыше королевских прав: люди рождаются богатыми, потому что судьба к ним благосклонна. Было гораздо менее затратно контролировать людей, которым не нравилась эта идея, используя для этого идеологию, бросавшую людям хлебные крошки в поддержание сказки о том, что награды даются за добродетель.

– Как ты сказала, очень богатые хотят получить еще больше. Если деньги стали мерилом достоинства, значит, чем больше у тебя денег, тем ты более достоин. Они говорят: «Таким образом мы оцениваем производительность». Зотта играют, чтобы выигрывать. Это как войны олигархов в России, богатые люди замечают, что старые школьные друзья сколотили соблазнительные состояния, и начинается игра без правил.

– Теперь ты одна из них.

– Нет. Я богата, но я не зотта. Все достигло критической точки, куда повернет дальше – никто не знает. В ближайшие месяцы прольется кровь. Мне не нужны деньги, чтобы показать кому-то свою эффективность. Деньги нужны, чтобы купить свободу: свободу быстро перемещаться в другие места, свободу покупать нужную тебе еду или оплачивать медицинские расходы. Ласка, я пережила больше, чем все твои друзья-ушельцы в своих тайных норках. Я планирую выжить в этом хаосе.

– Очень надеюсь, что у тебя все получится, – совершенно искренне сказала Ласка.

– Взаимно, – Надя свесилась с кровати, чтобы достать чулки.

[III]

Лимпопо перевозили с места на место. Она решила, что первым местом заключения был изолятор. Там были решетки вместо дверей и раздавались голоса других пленников, слышные через некое подобие вентиляции. Ее камера была достаточно большой, чтобы в ней можно было разместить узкую койку, сделанную из пружинящих металлических полос, которые не отрывались от каркаса, как бы она ни старалась, а также прозрачный пластиковый унитаз без стульчака, вделанный прямо в стену. Через каждые два дня она получала рулон туалетной бумаги и упаковку мыла, которым терла свое тело, отмывая его, как только могла. Ее бумажная оранжевая роба была слишком хрупкой, чтобы скрутить из нее веревку. Ткань ничем нельзя было загрязнить, даже когда она специально выдавила на нее пригодную для еды пасту из тюбика, которую получала трижды в день.

Охранники, дававшие ей еду и туалетные принадлежности, отказывались говорить. Они носили костюмы биозащиты поверх бронежилетов, защитные очки и лицевые маски. Однажды к ней зашел охранник, по защитному стеклу которого стекал смачный плевок. За этим плевком виднелось лицо, искривленное от ярости. Он практически швырнул ее тюбики с едой, туалетную бумагу и мыло и ушел, хлопнув дверью, хотя та и не могла издать больше шума, чем сипение воздухонепроницаемой изоляции.

Дважды ее выводили из камеры и доставляли в помещение для допроса. Там ее обвешивали датчиками. Они побрили ей голову, прикрепили электроды к голому черепу, запястьям, один на сердце, один на горло. Она не сопротивлялась. Кому какое дело было до ее волос? Важно сберечь силы на то, что будет дальше.

Допрашивающего не было в комнате, его голос раздавался из наушника, который охрана вставила ей в ухо. Она слышала вкрадчивое дыхание – интимный момент, словно любовник что-то шепчет в ухо. Это напомнило ей стереофонические наушники космоученых. Только этот наушник использовался, чтобы нервировать и дезориентировать ее.

– Луиза?

– Как вам угодно.

– Тогда, Лимпопо? – голос был совершенно бесстрастным.

– Как вам угодно.

– Начнем с чего-нибудь простого?

– Я арестована?

– Скажи мне свою парольную фразу.

Она с готовностью назвала ряд несвязных символов.

– Нет, другую.

Она промолчала.

– Другую. Ты мне дала парольную фразу в правдоподобном отрицании. Не трудно сказать, когда ты обманываешь. Инфографика показывает практически все, что нужно знать о твоем сознании.

Она пыталась успокоить свой ум. То, что она пытается успокоиться, также появится на его экране. Ей стало интересно, что измеряет этот человек и насколько точны его показатели. В числе сотрудников Университета ушельцев были талантливые нейроученые. Они любили повторять: «Все знают о том, что половина общих представлений о человеческом сознании является полной ерундой». Вот только не могли согласиться с тем, какая половина является правдой, а какая нет.

Время шло. Она пыталась угадать, ударят ли ее, поразят ли электрическим током, начнут ли жечь. Они убили Итакдалее и Джимми, перерезали им горло и бросили в снег умирать.

– Я ничего не скажу.

– Хорошо.

Охранники освободили ее и отвели обратно в камеру. Шли дни. Делать было нечего, только пялиться на стены. Ей всегда нравилось одиночество, она думала о себе как о неправильном ушельце, так как людское общество всегда ее тяготило. Но когда прошло десять дней, в течение которых не происходило ничего, кроме мелькания мыслей в ее голове и ее отчаянных, бесполезных попыток медитировать, они пришли за ней. С удивлением она поняла, что даже с нетерпением ждет возможности поговорить с этим голосом.

Они сбрили чуть отросшие волосы, снова нанесли гель и наложили датчики.

– Сегодня мы проведем сканирование, – сказал голос. – Затем мы симулируем этот скан и допросим его в таких условиях, которые выйдут за пределы твоего упрямства и полностью исключат твой отказ от сотрудничества. В зависимости от характеристик этого скана, его надежности и сговорчивости, ты нам можешь вообще больше не понадобиться. Все понятно?

– Что вам нужно?

– Твоя парольная фраза.

– Зачем?

– Потому что мы проанализовали социальные профили всего твоего окружения и пришли к выводу, что ты являешься ключевой фигурой.

– Звучит как хорошая причина для моего молчания.

– Мы можем принудить тебя выдать нужную информацию. Даже можем попробовать физическое принуждение. Ты знаешь, мы можем даже сканировать людей, которые уже технически не живут.

Это было полное вранье. Не могло им не быть. ГК всегда настаивал на том, что это никогда не будет работать, так как через мозг всегда должна течь кровь. Она не понимала этот процесс с биологической точки зрения, но знала, что мертвых сканировать нельзя. Или все-таки можно?

– Какие вы, оказывается, ловкие.

– Как только мы окажемся внутри твоих данных, мы сможем повлиять на внутреннее разрушение твоих клеток. Это соответствует нашей стратегии физического вмешательства.

– Но зачем?

– Луиза, не придуривайся. Ты знаешь, зачем.

Она не захотела давать волю злости, хотя длительный период, проведенный в одиночестве, сделал ее эмоциональной и неуравновешенной:

– Затем, что в этой борьбе выиграете или вы, или мы, правильно?

– Нет. Затем, что ты и твои друзья – террористы. Луиза, давай говорить серьезно. Дело вовсе не в зависти. А в преступлении.

– В каком преступлении?

– Луиза?

– В каком преступлении?

– Будь, пожалуйста, предельно серьезна.

– Самовольное заселение?

– Незаконное проникновение. Кража. Хищение коммерческой тайны. Пиратство в невообразимых масштабах. Обход законных мер обеспечения безопасности на предприятиях. Производство регламентированных наркотиков. Нелицензионное производство потенциально летальных фармакологических средств. Производство оружия военного образца, включая механоидов и различных беспилотников. Нелицензионное использование электромагнитного спектра частот, включая применение, которое могло вызвать перебои в работе сетей экстренной связи, общественной безопасности и первого реагирования. Продолжать?

– Что вам нужно от людей? Что им делать? Нам нечего ловить в дефолтном мире. Негде жить. Нечего есть. Нечем заняться. Мы – лишние. Мы ушли, начали все снова, никого не беспокоили.

– Вы берете то, что вам не принадлежит. Вы живете, забирая то, что не ваше.

– Как же нам тогда жить?

– Какая твоя парольная фраза?

– Когда вы будете делать сканирование?

– Оно уже идет. Эта беседа поможет нам его откалибровать.

– Ерунда. Меня сканировали раньше.

– Методики сканирования, используемые ушельцами, являются кустарными и ненадежными. Наши технологии лучше. Наше преимущество в том, что мы не принадлежим к криминальному подполью.

– Лучше состоять в криминальном подполье, чем в тайной полиции.

– Мы не полиция.

– Тогда шпионы.

– Этот термин вообще имеет неопределенное значение.

– Мне нужно поговорить с моим адвокатом.

– Ты нелегальный иммигрант, подданная Бразилии с просроченным паспортом без визы. Почему ты считаешь, что имеешь право требовать юридического представления твоих интересов? Как ты оплатишь эти услуги?

– Тогда мне нужно поговорить с представителем консульства.

– Бразильское посольство придерживается официальной политики своей страны по борьбе с терроризмом.

– Почему вам вообще нужна моя парольная фраза, если вы всемогущи как боги? Похоже, у вас есть все, что вам нужно.

– У нас есть многое из того, что нам нужно. Внутри вашей сети мы может найти что-то еще. Кроме того, мы достигли отличных результатов, выдавая себя за разных членов вашего культа. Это на редкость эффективный способ.

– Как и рассказывать мне о том, что вы это делаете, чтобы я все время думала, кого же из моих друзей дергают за ниточки?

– Тебе больше не придется волноваться о том, сможешь ли ты поговорить с этими людьми. У тебя замечательная репутация, поэтому даже если небольшое количество людей поверит, что ты предатель, это приведет к внутреннему разладу гигантских масштабов.

– Как мне вас называть?

Дыхание шептало ей в ухо.

– Можешь звать меня Майклом.

– Майкл, тебе не приходило в голову, что ты пришел торговаться, совершенно ничего при себе не имея? Ты ничего не можешь мне дать, что сделало бы выгодным раскрытие моей парольной фразы, именно по тем причинам, которые ты только что упомянул. Ты и все твои подельники поставили перед собой задачу свести на нет любую возможность человечества дожить до конца этого века. Поэтому… что ты сейчас хочешь от меня получить?

– Мне есть что тебе предложить, Луиза. Я могу предложить тебе оставить в живых твоих друзей. Мы знаем, где они, мы всегда знаем, где они. Мы можем устранять их с хирургической точностью. Ты видела, как мы пришли за тобой.

В те часы, когда она находилась в своей камере, ее посещали призраки, и чаще всего – Итакдалее. Она видела его лицо, слышала его голос. Во снах она чувствовала, как он прижимается к ней, одной рукой обнимает талию, другую кладет на грудь. Его волосы на груди касаются ее спины, дыхание щекочет кожу. Пробуждение же было как кошмар в кошмаре, когда ты считаешь, что проснулся, но на самом деле все еще спишь. Только сейчас она бодрствовала и была в заточении. Она больше никогда не увидит Итакдалее. Иногда она перебирала его абсурдные имена как четки, сжимала до боли глаза, пытаясь вспомнить чувства из своих снов: его запах, звуки, прикосновения. Понимание, что он умер, накатывалось на нее волнами, отчего прерывалось дыхание, как будто порыв холодного воздуха морозил ее легкие, делал их неподвижными.

– Я видела, как вы пришли за мной и что вы сделали.

– Ты расстроена потерей своего бойфренда, мужчины с разными именами, – он как будто дразнил ее, а может, считывал это в ее данных. Она была отстраненно обозлена, но это чувство было едва виднеющейся падающей звездочкой на фоне ослепляющего света солнца, с которым можно было сравнить ее горе. Она вообразила, что слышит, как они калибруют ее модель, пытаясь придать большее значение такому экзотическому эмоциональному состоянию.

– Ты меняешь тему. Когда вы убиваете, как случилось недавно, это никоим образом не может вам помочь. Когда вы забрали у меня самого дорогого и любимого человека, вы показали, что вам не следует доверять. Когда вы торгуетесь со мной, привязанной к стулу, вы даете мне понять, что врете о своей возможности запустить меня в симе. Единственная причина, по которой мы ведем с тобой эту беседу, заключается в том, что у меня есть что-то нужное вам, и вы не можете это получить никаким другим способом.

На это голос ничего не возразил.

Через несколько минут она сказала:

– Аллё.

Но и это осталось без ответа. Время шло. Заключение в ее маленькой камере было ужасным, но она хотя бы могла двигаться, разминать мышцы. Ходить в туалет. Оказавшись привязанной в неподвижном положении, она почувствовала, как ее охватывает паника. Если они хотели продемонстрировать свое превосходство, то могли устрашить ее, оставив так. Чувство страха только показало бы им эффективность выбранной тактики. Она может долгое время провести в заключении у этих людей, и они, без всякого сомнения, составят досье эффективных методик по ее принуждению.

Она ждала так долго, сколько могла.

– Мне нужно в туалет.

В помещении стоял охранник: забрало, маска, наушник. Его поведение давало понять, что он смотрел на то, что ей не было видно, и слышал то, что она не могла услышать. Может, он смотрел телевизор или следил за секундами обратного отчета, после чего эта часть эксперимента была бы завершена. Она не смогла понять, услышал ли он ее.

– Пожалуйста!

Он по-прежнему оставался неподвижен.

– Майкл, если я сейчас описаюсь, ты никак меня не убедишь, что являешься добросердечным, адекватным человеком, с которым хочется сотрудничать.

Она попыталась пережать мочевой пузырь и стала думать о других вещах: проблемы жесткого кодирования, к которым она все время возвращалась, чтобы те вещи, которые должны были работать, наконец заработали; история Джимми (мысленно обходя обстоятельства его смерти), ссора, которая произошла у них с Джимми в первых «Б и Б». Она представила те действия, которые предприняла бы по обновлению парка велосипедов в Тетфорде. Там было много напечатанных велосипедов из углеткани, которые были согнуты, сломаны и раздавлены за весь предыдущий сезон катания по бездорожью. Они с Итакдалее систематически обновляли парк, формировали производственную линию для разборки, оценки, повторной сборки и проверки каждого экземпляра, а также решали самые извращенные механические проблемы с упрямой физической материей.

Ей действительно нужно было в туалет. Она подумала, не подложили ли ей слабительное в последний тюбик с едой. Хороший способ довести все до такой ситуации. Может, они хотели откалибровать полученную ими модель с учетом тех факторов, которые открылись во время ее унижения.

– Я не буду ничего за собой убирать.

Охранник никак не отреагировал.

Она пыталась сдержаться еще две минуты, считая секунды настолько медленно, насколько могла, затем расслабила мышцы. Она стиснула свои эмоции железными рукавицами и отказалась подчиняться чувству унижения, ведь это была всего лишь моча. Они выиграют, если она даст им вывести ее из себя. Это было бы гораздо хуже, чем холодная, вонючая моча, которая прилепила бумажную робу к ее ногам.

После этого она уже ничего не говорила. Сфокусировала свое внимание на велосипедах, – как они обрадовались, внезапно найдя решение проблемы, которая ставила их в тупик: как вытащить из кучи неработающий велосипед и заставить его работать. Итакдалее придумал разные способы высвобождения заклинивших деталей, регулировки механизмов, выглядевших нерегулируемыми.

Ее дыхание стало замедляться. Ей пришло в голову, что она почти засыпает, пытаясь мысленно вызвать давние воспоминания. Возможно, она проведет остаток своей жизни с этими воспоминаниями, будет сдувать с них пыль, как вдова ежедневно смахивает пыль со стоящих в рамках свадебных фотографий. Но пусть будет так. Она все еще может стать ушельцем в своем сознании. Пошли они все.

Потом она подумала, было ли это очередным этапом калибровки, и ей пришлось сжимать кулаки, чтобы не заплакать.

Как она ни пыталась, эти воспоминания стали от нее ускользать. В конце концов они вернули ее обратно в камеру.

На следующий день ее ноги заковали в кандалы, на голову надели мешок и завели в транспорт, который неимоверно долго трясся и качался из стороны в сторону. Это без сомнения был автобус, в котором пахло немытыми человеческими телами, а обилие звуков напоминало самый скверный день в психиатрической лечебнице. Ее привязали к сиденью, а руки прикрепили к специальным петлям, расположенным по бокам. Рядом с ней тоже кто-то сидел. Когда ушли охранники, она сказала:

– Привет.

– Привет, – сказал женский голос.

– Ты что-нибудь видишь?

– Ты хочешь сказать, надет ли у меня мешок на голову? Не. За что тебя?

Лимпопо пожала плечами.

– Где мы?

– Кингстон[108], – сказал голос.

– Онтарио?

– Нет, Ямайка, – фыркающий смех. Лимпопо поняла, что другие слушают этот разговор: особая локализуемая тишина, когда тебя подслушивают.

– Куда едет автобус?

– Ты издеваешься что ли?

– Нет. Просто… Они убили моих друзей, похитили меня, удерживали насильно. Натянули мешок на голову, притащили сюда. Теперь я не знаю, куда мы едем.

– В тюрьму. Кингстонская женская тюрьма.

– Ага. Видимо, все логично.

– Как скажешь.

Лимпопо так давно по-настоящему не общалась с людьми, что поймала себя на мысли, что испытывает особую теплоту к этой незнакомке, которая могла быть следователем под прикрытием или просто плохим человеком.

– Как тебя зовут?

– Жаклин, – сказала женщина. – Что значит «О»?

– «О»?

– Документ о твоем переводе. Он присобачен к твоей груди. Там написано, что ты О. Дентон.

Лимпопо пожала плечами. Ей следовало предполагать, что ее никогда не поместят в пенитенциарную систему под именем Луизы Гил, тем более под именем Лимпопо. Ни беззубый бразильский консул, ни отдаленные и преследуемые ушельцы никогда не найдут ее под таким именем. Ее не смогут найти до тех пор, пока ее похитители не готовы будут выставить ее на всеобщее обозрение, если вообще этот день когда-нибудь настанет.

– «О»? Если честно, без понятия.

Она вспомнила слова Киплинга: «Сонная, зловонная, мутно-зеленая река Лимпопо».

– Что, амнезия?

– Не совсем.

– А ты девочка-загадка, да? Мешок на роже, нет имени.

– У меня есть имя. Я просто не знаю, под каким именем они пересылают меня.

– Судили-то тебя под каким именем?

– Не было суда. Просто похищение. Политическое. Я ушелец.

– Одна из тех? Понятно. Раньше я встречала много таких, как ты. Очень гостеприимные люди. Эй! В автобусе есть ушельцы?

В ответ раздались голоса. Улюлюканье и даже стоны. Лимпопо ухмылялась под своим мешком. Ей было интересно, что означало ОД.

5

Последующие дни лучшей нации

[I]

Самым причудливым в старении было отсутствие сна. Теперь Тэм часто бодрствовала в те часы, о которых она и не помышляла с подростковых времен. Странные часы, когда можно было заметить неожиданную дикую городскую жизнь: добывающие корм еноты, скрытные лисы, летучие мыши. У Сета, этого урода, не было такой проблемы. Спал как убитый. У лысой черепушки не хватало храбрости признать, что его тоже беспокоят появляющиеся залысины («Как назвать сто кроликов, которые бегут назад»? – говорил он, когда она поднимала эту тему). Она пришла в ужас, когда у нее начали выпадать волосы. Проконсультировалась с несколькими ушельскими докторами в разных частях света, нашла одного в Таиланде – специалиста по трансам, получила файл для печати таблеток, которые следовало принимать ежедневно. Они помогли.

Самым странным в бессоннице были дружба и общение с людьми, которые бодрствовали и общались в чатах, проживая в самых экзотических часовых поясах. Второй самой странной вещью, связанной со старением, была жизнь с Сетом. Ее всегда печалили пожилые пары – мрачные молчуны. Это длительное молчание казалось безвыходным существованием. Она пообещала себе, что никогда не закончит свой век так: десятилетия старения, медленное угасание в компании тихого, пускающего ветры человека, ожидание, кто же первым сойдет в могилу.

Но теперь, превращаясь в старуху с поседевшими волосами и морщинами, она поняла всю ценность молчания. Ей не приходилось говорить с Сетом, так как в большинстве случаев она могла моделировать его поведение в своем сознании, знала, как он ответит практически на любую ее фразу, да и он знал о ней все. Они могли сидеть рядышком и не разговаривать. Молчание было не разделением, а близостью. Она замечала иногда, как он смотрит на нее и ухмыляется. Она ухмылялась в ответ. Эти ухмылки могли содержать больше сексуальных инсинуаций, чем самые похотливые моменты всей ее подростковой (что уж там говорить, довольно запутанной) жизни.

Третьей странностью был сам Сет, который, несмотря на свой сон победителя всех всемирных чемпионатов сонь, совершенно не чувствовал себя старым. Как-то раз она увидела, как он сидел на краю кровати, уставившись на свои голые ноги, бедра, серые, жесткие волосы, вены, обвислую, морщинистую кожу. Она вдруг поняла, что он плакал, что совсем не походило на Сета, которого она так успешно моделировала в своем воображении.

– Что случилось?

– Это не я. Я гораздо моложе. Когда я смотрю на себя в зеркало, то обращаю внимание на любую мелочь. Я не чувствую себя таким.

– Ты про свои волосы? Я могу познакомить тебя с доктором Вибулполпрасертом…

– Нет, при чем тут эти дурные волосы. Мне наплевать на мои волосы, я про вот это. – Он с силой похлопал себя по бедру.

– Не бей так себя, – она попридержала его руку.

– Ты не понимаешь. Словно другой человек глядит на меня в зеркало…

– Сет?

– Что?

Она долго смотрела на него, ничего не говоря. Видела, как его постепенно озаряет понимание:

– А-а.

– Ты понимаешь.

– Я понимаю. – Она медленно помогла ему опуститься на кровать и держала, пока он не заснул, дурында этакая.

Было 3:15 утра. Он снова спал. Она стала гораздо чаще заставать его за такими ночными посиделками. Из-за этого она волновалась, так как знала, что такое не узнавать человека в зеркале. Она понимала мучительное чувство неправильности. Часть ее хотела взглянуть ему в глаза и сказать, чтобы он, наконец, стал взрослым: если он желает испытывать дисфорию, то ему надо было родиться трансгендером и испытать на себе влияние целого мира, настойчиво утверждающего, что он является тем, кем себя, на самом деле, никогда не чувствовал.

Она знала, что эти разговоры будут совершенно бессмысленны. Боль оставалась болью. Все окружающие как намеками, так и в открытую говорили ему, что он уже не тот молодой человек, за которого пытается себя выдать. И Тэм понимала, что самое скверное заключалось именно в том, что его тело упрямо напоминало ему, что теперь это тело пожилого человека.

Она частично чувствовала последствия тех испытаний, через которые сейчас проходил Сет. Это временно. У нее они прошли, когда она была гораздо моложе. Она с легкостью приняла их, ведь она могла лучше маневрировать среди всех этих испытаний благодаря своим мыслям и гормональным режимам. Она и не думала уходить в отрицание, как Сет. Тот действительно выглядел как мальчик до тех пор, когда внезапно нахлынула старость.

Плотнее запахнув свой халат, она выкатилась в коридор, прислушиваясь к движению других людей, живущих в доме. Свет в коридоре был приглушенным, в окне виднелось безоблачное ночное небо, тронутое городскими огнями. Они были редкими и не могли заглушить своим светом сияние луны и россыпей звезд. Там, вверху, уже жили ушельцы, в том числе некоторые старые пердуны, знакомые ей еще со времен Тетфорда. Иногда она болтала с ними в чате, хотя высокие задержки делали такое общение, скорее, необычным явлением, чем светским трепом.

Все спали. Свет включился, когда она забрела в кухню: чуть ярче над поверхностями для готовки, чуть глуше над столами; дом предположил, что она хочет что-то приготовить, прежде чем сесть за стол, поэтому начал подталкивать ее к определенным действиям. Те места, где нужно было выполнить какие-либо работы, были подсвечены розовым светом, некоторые остывающие блюда нужно было поместить в холодильники, некоторые сковородки были выставлены вверх дном для сушки на большой поверхности для готовки и забыты. Дом знал, кто их здесь оставил. В случае необходимости жильцы могли ввести таблицы лидеров в категории «гуру по выполнению домашних обязанностей» и «уничтожители хаоса», которые бы отображались на всех интерфейсных поверхностях дома. В некоторых домах эти таблицы отображались на зеркалах ванных комнат. Жильцам приходилось сталкиваться с суровой реальностью разделения труда, выдавливая по утрам зубную пасту из тюбика.

Тэм и Сет были людьми «Б и Б». Людьми Лимпопо. Все, кто хоть раз в жизни соприкасался с Лимпопо, отказывались включать таблицы лидеров. Причина, по которой нужно было убирать за собой, заключалась в уважении к другим здесь живущим и создании места, где каждый может подойти к чему захочет и использовать это, не будучи вынужденным убирать хлам, оставленный другим жильцом. Если определенные места постоянно не обслуживались, оптимальным решением было выяснить, почему так трудно привести их в надлежащее состояние, а не как следует заклеймить позором тех людей, которые не делали того, что доставляло больше неудобств, чем удовлетворения.

Другие дома превозносили свою «экономику, основанную на репутации». Домашние хозяйства преемников Лимпопо были теми, что определяли хорошие стандарты жизни, стандарты, с легкостью бравшиеся на вооружение другими либо с треском проваливавшиеся. Однако в этих хозяйствах духи домашнего очага были лучшими, как в прямом, так и в переносном смысле. В доме последователя Лимпопо злость на своего сожителя означала возможность усовершенствования.

Она убрала сковородки и засунула остатки пищи в холодильник. Потом стояла и смотрела на целую стену упакованных контейнеров еды и ингредиентов.

– Что-то я проголодалась.

Дом знал, что это означало. Выдвинулся столик для закусок, на котором стояли три разновидности еды: мороженое с медовыми сотами и таким количеством имбиря, что можно было прямо здесь лишиться рассудка, – то, что она поглощала в совершенно непотребных количествах; вяленая козлятина и чечевица; странное сублимированное миндальное печенье, посыпанное перцем чили и кардамоном, вызывавшее такое стойкое привыкание, что в свое время соответствующие файлы даже убрали из домашнего репозитория. В конце концов соблазн всегда побеждал, и кто-то скачал с зеркала самую последнюю версию этого печенья. Рецепты постоянно улучшались.

– Вот ведь черт, – она взяла миндальное печенье, сдавила край, чтобы разорвать шов, прошла через арку вокруг глубокого бассейна, который мерно испарялся в более холодный и влажный воздух, и зашла в небольшой салон, вдыхая при этом вызывающий аппетит аромат миндаля.

Она плюхнулась на гору подушек, уютно устроилась и откусила от печенюшки, наслаждаясь хрустом, а также сладостью и жжением, которые наполнили ее рот. Она даже застонала от этого умопомрачительного вкуса. Теперь она не сомневалась, что съест все, что взяла с собой.

Она показала пальцем на дальнюю стену, которая засветилась, отображая ее любимые места в сети, сообщения в очереди, предназначенные для нее, записи из новостных потоков, оцененные системой как комплементарные ее вкусам. Несколько напоминаний с более высоким приоритетом от тех людей, которые ей нравились и которым она доверяла, появились на стене, напоминая ей об ожидании решения. Она принялась за второе печенье. Какие же они были вкусные.

– Кто там не спит? – Пришлось повторить, так как дом сначала не понял то, что она пыталась сказать с набитым ртом. На стене появились лица, видеоролики и маркеры, обзоры комнат, где что-то происходило. Масштаб то приближался, то отдалялся в зависимости от интенсивности бесед. У нее возникло противоречивое чувство: хотелось с кем-то поговорить, но не хотелось ни с кем разговаривать, – такое бывает, когда застреваешь в безвременье в 3 часа ночи.

Она снова захрустела печеньем и отмахнула экран в сторону. Можно было почитать книги или посмотреть фильмы, однако это чувство, возникающее в 3 часа утра, когда хотелось чем-нибудь заняться, но чтобы ничего при этом не делать, взяло верх. На ум пришли тоскливые воспоминания о том восхищении, которое она испытала при клинической смерти.

– Как ты с этим справляешься?

– Кто, я? – голос Лимпопо ничуть не старел, несмотря на наличие алгоритмов модуляции голоса с учетом течения лет.

– Разве здесь еще кто-то есть? Дом, что ли?

– Просто справляюсь. У меня словно есть бамперы. Когда я дохожу до края, они отталкивают меня назад.

– Ты хоть когда-нибудь себя отключаешь? Просто чтобы побыть в режиме ожидания с курсором?

– Не возникало такого искушения. Думаю, это связано с травмой моего пробуждения. Все эти годы…

На то, чтобы выяснить, как стабилизировать сим Лимпопо, ушло четырнадцать лет. Эти годы как раз стали периодом между Мировым дефолтом и войной и Декадой ушельцев – идиотскими названиями, которые все терпеть не могли, но они хотя бы обозначали четкие границы окончания эпох. Проблемы также заключались в идиосинкразии Лимпопо, ее странной нейроанатомии. Эта странность была практически нормальной. Когда они успешно оживили Бес, а затем на короткое время ГК, им хотелось выработать ряд категорий, по которым можно было бы отсортировать отсканированные мозги людей, например, по группам крови, и в каждой категории использовать разные параметры симов.

Сканы больше походили на отпечатки пальцев, а не на группы крови. Каждый имел свои собственные, не поддающиеся никакому воздействую морщинки (в прямом и переносном смыслах). Стабилизация симов не подчинялась всеохватной систематизации, упрямо доказывая, что это все-таки искусство, а не наука.

Вследствие этого хаоса и неподатливости человеческих мозгов Лимпопо пришлось спать долгие годы. Когда она проснулась, то немедленно оценила ситуацию. Помогло то, что рядом был Итакдалее. Некоторое время эти двое были верными друзьями. Они провели ряд ставших знаменитыми обсуждений, в которых говорили о тех годах, которые пропустила Лимпопо, о ставших такими важными годах хаоса, когда никто не понимал, что происходит. Ежедневно они публиковали час записи их беседы, затем огромные кластеры работали, чтобы собрать и обработать все ответы на это обсуждение и встроить их в дебаты следующего дня. «Разговоры Лимпопо и Итакдалее» стали по-своему не менее знаменитыми, чем Фейнмановские лекции по физике[109].

Они не стали объяснять, почему разошлись, даже не рассказали Тэм, что послужило причиной их ссоры (да она и не спрашивала, хотя просто сгорала от любопытства). Они держали это в секрете до конца (это не было похоже на то, что духи домашнего очага отправились вместе на ужин), однако в конце концов кто-то выложил в сеть подписанное электронное письмо от Лимпопо к Итакдалее, в котором она требовала от него пойти на три буквы и остаться там навсегда. И все. Вирусный слушок мгновенно облетел земной шар.

Слухи ходят дольше, чем продолжаются скандалы, тем более что возник ряд интересных вопросов о том, как это происходит у симов. Если Лимпопо и Итакдалее оставались закадычными друзьями, когда были сделаны из мяса, как могли точные их симуляции дойти до той черты, когда стали ненавидеть друг друга?

Тэм хотела бы найти способ спокойно обсудить это с Лимпопо, объяснить, что считала всякие домыслы полной ерундой, так как большинство отношений рано или поздно подходят к концу. Тот факт, что два человека разлюбили друг друга, можно было приводить и в качестве доказательства верности симов, и как доказательство неверности этого утверждения. Люди развивались и менялись. Правильный сим был правильной копией своего источника, но даже самый замшелый фрик очумеет, очнувшись внутри компьютера.

«Много лет утекло», – вот что она тогда сказала.

– Он не может адекватно принять свое старение? Забавно, что он выглядел таким молодым столь долгое время; это позволяло ему притворяться, что он обладает неким иммунитетом к старению.

– Все мы – не те люди, которыми хотим быть. Я не в восторге от своих бедер, мне не нравится, что я уже ничего не вижу по ночам…

– Иногда ты к этому привыкаешь, иногда – нет. Ты знаешь, есть иногда такое несоответствие тела и разума, которое люди просто не могут… – она вздохнула.

– Как ты с этим справляешься?

– С состоянием мозга в банке? Бамперы. Хоть я никогда не приостанавливаю работу, иногда я слегка замедляю работу, позволяю себе отдохнуть. На самом деле, ничего страшного не случится, если я отключусь еще лет на десять. Было довольно занятно получить такое покадровое представление о мире. Представь, что я приостановлю работу, оставив инструкции не будить меня еще сто лет.

– Звучит ужасно.

– А ты подумай. Практически все, кого ты любишь, будут здесь в той или иной форме. Мир будет замечательным и новым, реактивные ранцы, всякая фигня…

– А может, все вернутся обратно в дефолтный мир. Сейчас много огражденных стенами городов, укрепленных и вооруженных по последнему слову техники. Они очень много лет правили этим миром – почему бы не предположить, что они опять возьмут все под свой контроль?

– Так, а вы, лентяи, здесь для чего? Чтобы противодействовать этому. Разбудите меня, когда все закончится. Мне вообще нравится эта мысль.

– Они правы, ты не Лимпопо. Она бы никогда не осталась в стороне от дел, которые нужно выполнить.

Пауза была такой долгой, что даже возникло ощущение неудобства. Тэм начала переживать, что она обидела Лимпопо. Она уже готова была извиниться, как та снова заговорила…

– Нет, были такие дела, в стороне от которых та, прежняя Лимпопо хотела бы остаться. Здесь нет святых. Вы, ребята, пытаетесь сделать меня святой из-за того, что я никогда не желала вводить таблицы лидеров, не хотела, чтобы все отслеживали, что именно я выполняю основную работу, но все это было не потому, что я не хотела зарабатывать баллы. Это было именно потому, что у меня была такая огромная потребность в признании, что я отказывала себе в любых посягательствах на ее реализацию. Каждый день я с трудом подавляла ту часть себя, что желала сидеть на золотом троне, который мои адепты носили бы по центральным площадям.

– Все жаждут признания, Лимпопо. Посмотри на детей… – в доме было одиннадцать детей от шести матерей: два пускающих слюни младенца, которые лишь недавно начали спать по ночам, и все остальные, составлявшие гладкую кривую нормального распределения, заканчивавшуюся на возрасте в двенадцать или тринадцать лет (она никогда не могла точно определить возраст: дети казались ей невыносимо юными и одновременно гораздо более старшими, чем можно было запомнить). – Они всегда хотят поощрений за свою работу.

Кроме того, они монополизируют внимание своих родителей, не видят беспорядка, а самые маленькие – страдают недержанием. Несмотря на многие достоинства, присущие детскому возрасту, то, что дети что-то делают, не означает, что мы должны делать то же самое.

– Мы уже разговаривали об этом.

Дети среди ушельцев появились с самого начала. Всегда находились родители, которые решили рискнуть и вытащить своих детей из дефолтного мира, так как посчитали, что так будет меньше риска, чем просто оставлять их там. Вся эта ерунда в школе с «ответственностью за результат» лишь ускоряла их уход – когда учителям начали платить за результаты экзаменов, родители увидели, что их детей просто втискивают в нужные рамки и невозможно помочь им справиться с проблемами или своими страстями. Они начали пугать родителей заключением в тюрьму за то, что те не отправляют своих детей в школы…

– Да не могли они так поступать на самом деле!

– Тэм, я знаю, что ты никогда не уделяла внимание родительским обязанностям и детям, но не верю, что ты этого не застала. Это было большим скандалом даже по стандартам того времени, и переполнило чашу терпения тысяч и тысяч родителей. Начались крупные судебные процессы. Слышала когда-нибудь про Авгуров?

– Что-то знакомое.

– Оба родителя были воспитаны в уже ставших малочисленными школах-интернатах, они видели, что их дочь страдала, решали перевести ее на домашнее обучение, хотели, чтобы она помнила о своем происхождении от коренных жителей, но отказывались покупать официальные материалы для домашнего образования или платить за стандартизированные тесты. Их упекли в тюрьму.

– Да, кажется, помню.

– Был крупный скандал. Столько родителей стало ушельцами! Тогда мы впервые организовали детские ясли в «Б и Б», нам пришлось адаптировать под себя обеспечение для беженцев, которое было разработано во время Третьей Арабской весны. Производственные системы выполняли проверки произведенных игрушек на безопасность и монтировали повсюду пеленальные столы.

– Я этого не застала. Работала в Университете.

– Да, верно.

– Там были дети, но только не в моей группе. Толпа лгбтэшников[110], наверное, была несколько враждебна к людям, хотевшим завести детей, вся эта фигня про «овуляшек»[111] казалась смешной, когда ты подросток, но в ретроспективе она кажется довольно дерьмовым посылом. Представляешь, что бы чувствовали Гретил и Ласка, если бы услышали наш разговор.

Ласка без особого труда родила двух мальчиков, но у Гретил был такой нервный срыв во время обоих родов, что ей пришлось покидать родильную палату. Мальчикам сейчас сколько? Шесть и восемь? Пять и восемь? Она была плохой почетной тетей, хотя любила обоих абстрактно и осторожничала, предпочитая держаться в отдалении от всех этих соплей, слюней и ералаша.

– На следующей неделе – день рождения Стэна.

– Как ты это делаешь?

– Что?

– Отслеживаешь дни рождения всех, кого знаешь?

– Я дух домашнего очага. Рабочие обязанности. Установка напоминаний, их запуск при возникновении соответствующей темы, добавление контекста при близком приближении. Все дома это делают.

– Но ты же не куча кода, а личность. Странно, когда ты общаешься с кем-то, и этот человек начинает идеально вспоминать все, что связано с сиюминутным контекстом.

– Ты тоже так можешь, просто почини глаза.

Сейчас она практически ничего не видела в сумерках, приходилось делать текст очень большим. Многие люди делали операции, встраивали одновременно с этим дисплеи, все эти виртуальные и дополненные реальности, ради которых жили любители виртуальных очков, только очки уже были не нужны. Она еще ничего не сделала, так как технология стремительно улучшалась. Если она разрешит разрезать свои глазные яблоки лазером, то хотелось иметь гарантии, что это будет в первый и последний раз и ей не придется возвращаться через год для какой-нибудь важной модернизации. Она стойко держалась, пока ее зрение окончательно не упало.

– Так, для галочки, – добавила Лимпопо, – «не код, а личность» – это философский вопрос, который можно обсуждать часами, хотя я от него изрядно устала.

– Я тоже не люблю об этом говорить, – хотя она часто думала над этим. – Разговаривать с тобой – вовсе не то же самое, что разговаривать с кем-то, кому в глаза проецируется информация с помощью какого-то идиотского алгоритма. С тобой все естественно.

– Уж чем я точно не являюсь, – это чем-то естественным, но спасибо.

Тэм зевнула, посмотрела на часы:

– Четыре утра, жуть. Ну ладно, что-то вздремнуть наконец захотелось. Думаю прилечь ненадолго.

– Конечно. Люблю тебя, Тэм.

– Я тоже тебя люблю. – Она была искренней и знала, что Лимпопо тоже не врет. Она любила все места ушельцев и была взаимно любима, но это был первый дом, который полюбил ее.

Она прижалась к Сету, обняла его животик, поцеловала шею, так что редкие седые волосы защекотали ей нос. Болели бедра. Она закрыла глаза и заснула.

Она проснулась, когда через несколько часов встал Сет. Слушала спросонья, как он натягивает тапочки и пижаму, узнает, где ближайший свободный туалет, почувствовала, как он вернулся, сел на кровать и стал смотреть на нее. Она чуть улыбнулась. Он пробормотал: «Ну хорошо, спи», сжал ей руку, тихо наклонился, крякнул и поцеловал ее в лоб, затем в губы, уколов ее кожу.

Он почесал ей спину, и она признательно замурлыкала, просто от радости прикосновения в это простое сонное утро.

– Пойду позавтракаю, – прошептал он. Она повернула голову и поцеловала его пальцы.

– Ладно.

– Опять плохо спала?

– Просто не хотелось. Все нормально.

– Ну спи тогда, не важно ведь, когда ты спишь.

– Да, верно. – Она натянула одеяло на голову.

Разные истории хорошо убаюкивали ее. Она приоткрыла один глаз, прокрутила поверхность на экране у изголовья и нажала запись старого романа Терри Пратчетта. Она слушала его тысячу раз и готова была прослушать еще тысячу, чтобы чтец погружал ее в сон своим спокойным голосом.

Она засыпала, слушая слова, когда теплое солнце начало проникать в комнату через края поляризационной пленки на окнах, иногда чуть пробуждалась, слыша свой тихий храп, и вдруг:

– Тэм?

Она сразу же села в кровати. Не часто в голосе Сета услышишь столько паники. Она окончательно проснулась и смотрела теперь на него, вошедшего в дверь, тяжело дышавшего: широко открытые глаза и редкие, торчащие как у безумного профессора волосы. Он держал в руке тост, о котором совсем позабыл.

– Ну что еще такое?

– Лимпопо звонит.

Она моргала, ничего не понимая.

– Сет?

– Настоящая Лимпопо. Извини. Живая Лимпопо. Она жива, вот что я хочу сказать. Она жива. Она звонит.

Тэм приложила руки к щекам, довольно глупый способ показывать свое удивление, но она ведь действительно была удивлена!

– Лимпопо жива?

– Она сейчас говорит с Лимпопо, – он заметил тост у себя в руке, поглазел на него, потом отложил в сторону. Тэм взяла этот тост и откусила. На нем толстым слоем было намазано масло, пивные дрожжи и табаско[112], – платонически идеальный завтрак Сета.

– Ничего себе, – она нашла свою робу на полу, надела тапки, доела тост Сета. – Пойдем.

В самой большой общей комнате уже стояли пять человек, потрясенные и восхищенные. Они слушали разговор, не перебивая.

– Они запрещали тебе писать письма?

Это был голос Лимпопо, их Лимпопо. Духа домашнего очага.

– Да, никаких писем. Я была здесь не одна. Нас здесь много, в отделении для политических. Без посетителей, без права переписки. Нас держат под другими именами.

Это тоже был голос Лимпопо, но уже повзрослевшей, голос престарелой женщины, голос Лимпопо, которая жила… (где же она жила?) уже больше десяти лет.

– Но сейчас… Сейчас заключенные взяли заведение под свой контроль, – ее голос звучал так, словно у нее кружилась голова от происходящих событий. – Три дня все было совсем плохо. Практически никто из охраны не выходил на работу. А те, кто вышел, были слишком напуганы. Они закрылись на своих постах и гавкали на нас через громкоговорители. А на третий день даже этого не было.

Вчера в полночь, бам-бам, все двери открылись. Охраны нет. Администрации нет. Никого. Все едва держатся на ногах от голода. Мы пошли в кафетерий, как только поняли, что происходит. Некоторые из нас организовали столовый комитет, запустили производственные системы и накормили всех. Затем кто-то попросил добровольцев пойти в лазарет и позаботиться о больных. Здесь много медсестер и… ладно, это, наверное, неважно. Никто здесь не знает, что случилось в дефолтном мире. Когда они добрались до комнаты связи, чтобы позвонить адвокатам, те сказали, что в Министерстве исправительных учреждений Канады произошло нечто вроде внутреннего переворота и никто там не желает общаться с внешним миром. Они сказали, что это не первое министерство, с которым это произошло. По всей вероятности, Министерство по делам ветеранов Канады устроило нечто подобное в прошлом месяце? Я не получаю высококачественные новости или аналитику здесь, в тюрьме… – Тэм начала понимать, о чем она говорит. Лимпопо сидела в тюрьме. Тюрьма была выведена из строя. «Выводить из строя» – сочетание, которое использовалось для обозначения самоуничтожившихся государственных институтов, которые вдруг стали кооперативами в стиле ушельцев, раздали канцелярские принадлежности и открыли базы данных для всех желающих.

Она слышала о «выведенных из строя» больницах, полицейских управлениях, государственных жилых фондах… Но тюрьмы – это было что-то новенькое. Что-то крупное.

– Лимпопо, – позвала она.

Они обе ответили, что могло бы быть очень смешным и, наверное, будет отныне. – Извини, не дух домашнего очага, а настоящая.

– Кто это?

– Это Тэм.

– Тэм? Не может быть! Тэм! Ты все еще жива? Все еще с Сетом?

Она улыбнулась и стиснула руку Сета.

– Да, и он тоже здесь.

– Бедная-бедная Тэм, – все знали, что она шутит, даже Сет.

– Я его выдрессировала. Она стал старым и медлительным, а я очень жестокая.

– Да ну, не верю.

– Лимпопо, ты где? Я имею в виду, физически.

– Рядом с Кингстоном, чуть севернее. После Джойстауна. Кингстонская женская тюрьма.

– Ты в безопасности?

– Ты хочешь сказать, не придут ли сейчас убийцы, чтобы покончить со мной? Вряд ли. Меня сейчас это не тревожит. Здесь достаточно ненадежных людей, но там у них тоже много ненадежных людей. Большинство из здешних женщин мои друзья. Некоторые почти как сестры.

– Можем ли мы приехать и забрать тебя?

– Что ты имеешь в виду?

– Можем ли мы приехать и привезти тебя сюда? Здесь Покахонтас, и Гретил, и Ласка, и их дети, и Большое колесо, и Малое колесо, и даже Керсплебедеб, хотя она сейчас называет себя Нузи…

– Подожди секунду, я не знакома как минимум с половиной из них. Я даже не знаю, где вы находитесь…

– Гэри.

– Я не знаю, кто это.

– Гэри, штат Индиана. Хорошее место. Мировые лидеры пытаются возродить старые здания. Колониальные кирпичные строения, интеллектуальные решетчатые фермы, огромные старые места, которые не поддерживались в течение пятидесяти – семидесяти пяти лет.

– Штат, который начинается и заканчивается на гласную букву? Ты, должно быть, издеваешься.

– Тебе здесь понравится, Лимпопо. Ты настоящая героиня.

– Это правда, – сказала Лимпопо-дух-домашнего-очага. – Ты здесь святая.

Другая Лимпопо охнула.

– Вы меня просто убиваете.

– Извини, Лимпопо, – сказал Сет. – Мы думали, что ты умерла. Ты стала мученицей.

Новое оханье.

– Мы не шутим, – сказала Тэм. – Приезжай к нам. Или мы приедем за тобой. Нам все равно, кто куда приедет. Мы любим тебя. И мы очень скучали.

– Эй, – сказала Лимпопо, что была духом домашнего очага.

– Очень скучали по объятиям и прикосновениям, – поправилась Тэм, – и тебе нужно встретить эту другую Лимпопо, нашу Лимпопо, она просто мировая тетка.

– Не подлизывайся, – сказал дух домашнего очага. – Будешь выколупывать мышиный помет из своих хлопьев, уродина.

Другая Лимпопо засмеялась.

– Сразу чувствуется мой типаж. В буквальном смысле, видимо. Что уж там, кто мог предполагать, что эта неделя станет еще более странной.

Послышался громкий удар и гром ботинок по лестнице, потом в комнату вломились Гретил и Ласка, а перед ними мальчишки, как две разрушительные сопливые кометы, они забирали друг у друга игрушку, даже когда протискивались в зал через дверной проем и младший рвал волосы на голове старшего. Гретил ловко разжала пальцы, вцепившиеся в волосы, подняла его в воздух и поставила на пол в стороне от старшего брата.

– Она жива? – сказала Ласка, схватила старшего, начала его раскачивать, а тот смеялся и запрокидывал голову назад.

– Мы говорим с ней прямо сейчас, – сказала Тэм. – Лимпопо, пришли Ласка и Гретил.

– Ласка жива?

Ласка засмеялась:

– Видимо, нам нужно многое рассказать друг другу.

Младший мальчик посмотрел на нее серьезно и убрал челку с глаз:

– Ты же не мертвая, мамочка?

– Нет, не мертвая. Не переживай, Джейкоб.

– Мама?

– Их двое, – сказала Гретил. – Мальчишки. Джейкобу семь, а Стэну десять. Поздоровайтесь с Лимпопо, мальчики.

– Лимпопо? – Джейкоб состроил рожу. – С духом домашнего очага?

– Нет, с другой Лимпопо. Она сейчас очень далеко, и мы ее очень давно не видели. Мы ее любим.

Джейкоб пожал плечами. Стэн закатил глаза из-за того, что его брат такой тормоз.

– Привет, Лимпопо! Привет, другая Лимпопо!

Где-то вдали Лимпопо изобретательно выругалась, отчего глаза у обоих мальчиков широко распахнулись, а лица тронула улыбка. Тэм поняла, что они пытаются запомнить ругательство для последующего использования.

– Привет, ребята. Привет, Гретил. Привет, Ласка. Очень здорово, что все живы и здоровы.

– Итак, как поступим? – сказала Тэм. – Мы едем к тебе или ты едешь к нам? Потому что, дорогая моя, нам нужно так много рассказать друг другу, и, насколько мы понимаем, дефолтный мир сейчас соберется с силами и вернется, чтобы убить вас или закрыть вас навсегда.

– Да, мы рассматриваем такую возможность. Еще одно: корневые маркеры аутентификации были оставлены охраной в центре управления, к такому выводу мы пришли. Мы взломали это место, чтобы у всяких тварей не разыгрался аппетит. Тюрьма служит для удержания людей, но с таким же успехом может использоваться, чтобы не дать другим людям сюда проникнуть. Поэтому тем, кому захочется взять это место штурмом, придется изрядно постараться.

Тэм прикусила губу. Все переглянулись. Даже мальчишки замолкли.

– Лимпопо. Мы не хотим, чтобы тебе причинили вред. Мы ушельцы. Есть много больших дурацких государственных учреждений, которые ты со своими друзьями можете освоить.

– Ерунда, – она удивила их своей яростной интонацией. – Они украли наши жизни. Заперли нас здесь. Мы завоевали это место. Оно теперь по праву наше. Если мы уйдем, если мы разделимся, то они переловят нас поодиночке. Мы никогда больше не будем узниками.

– Вы останетесь в тюрьме, чтобы не быть узниками? – язык Сета как всегда опережал его сознание.

– Это не шутка. Мы купили это место своей кровью и жизнями. Оно по праву наше. Оно было местом нашего пленения. А стало местом свободы.

– Лимпопо, – мягко сказала Ласка. – Все уже давно не так. Дефолтный мир уже не тот. Я знаю, как было раньше. Все было похоже на войну, они планировали заточить нас или убить. Все изменилось. Зотты пошли войной друг на друга, сражались за управление странами, жители которых отказывались биться на чьей бы то ни было стороне, становились ушельцами, делали жизнь беженцев стандартом. Получилось так, что люди, которые оставались на одном месте и говорили, что какой-то кусок недвижимости принадлежит им и больше никому, становились отщепенцами. Когда эти люди появлялись на горизонте, все остальные уходили.

– Какая ерунда, – сказала Лимпопо. – Может, это в твоем уголке земли. Государство просто не может взять и бесследно испариться. Кто-то платил этим людям зарплату все эти годы, загружал питательную жижу в производственные системы. Победа – это не то, чего могут достичь ушельцы. Уход – это не победа, это отсутствие поражения.

– Мы не проиграли, – сказала Ласка. – Есть целые анклавы людей, которые считают, что это нормально и все вскоре вернется к тому, что было раньше. В наши дни все сводится не к вооруженным конфликтам, а к войне норм: кто из нас более нормален, а кто – сумасшедшие радикалы, – она сделала паузу. – Ты слышала про вторжение в Ирак?

– О новом или каком-то из старых?

– Совершенно новое. Иран должен был вторгнуться в Ирак, потому что… так у них там все устроено. Но на этот раз ничего не произошло. Летчики, которые летели бомбить Ирак, увели свои самолеты на курдские аэродромы. Пехота, когда дошла до передовой, отказалась сражаться. Их примеру последовали многие офицеры. Все буквально опешили. Иракская сторона приказала перестрелять всех этих придурочных захватчиков. Однако теперь уже эти солдаты отказались это делать. У тех, кто пытался идти воевать, однополчане отобрали оружие. Я серьезно!

– Это слишком странно, чтобы быть правдой.

– Это потому что она тебе не рассказала лучшую часть этой истории, – вмешалась Гретил.

– Они все были ушельцами, – закричал Джейкоб. – Прямо как мы!

– Молодец, ребятенок, не дал маме дорассказать, – Ласка посадила его на колени и поцеловала в кончик носа. – Здесь это уже стало легендой. По всему Персидскому заливу распространилась группа, сочувствующая ушельцам, – она работала в тех же сетях, используемых всеми остальными. Это позволяло обходить национальные брандмауэры. Так что прикрытие было. Как только ушельцы по обе стороны линии фронта поняли, что их сейчас пошлют убивать друг друга, они решили: «да пошло оно конем!» и составили план.

– Да гребись оно конем! – Джейкоб ударил воздух кулаком, а Стэн закатил глаза. Тэм была уверена, что ему тоже хотелось воспользоваться возможностью так удачно и безнаказанно выругаться. Гретил и Ласка решили, что мальчикам незачем учиться правильной ругани, если рядом нет хороших ролевых моделей. Поэтому им нравилось внимательно прислушиваться к ругани, но они не пытались ничего повторять, если не были уверены, что повторяют это правильно и используют по назначению. Когда они ругались, их оценивали и наставляли, так что им нередко приходилось краснеть. Это оказывало больший эффект на формирование их языка, чем то, что пытались делать другие родители.

– Это удивительно, – сказала Лимпопо, – почему генералы не расстреляли их с помощью дронов? Почему не остановили распространяющийся мятеж?

– Ходят слухи, что обе стороны отдали соответствующие приказы, а операторы дронов отказались их выполнять и никто не хотел раздувать этот вопрос. Последнее, что мечтает обнаружить каждый генерал, это то, что он командует армией из одного человека, окруженного армией, состоящей из всех остальных.

– Как давно это произошло?

– Когда это было, год назад? – спросила Ласка.

– Восемь месяцев, – сказала Тэм.

– Да уж. Это впечатляет. До нас сюда новости не доходят.

– Что я хочу сказать: ты не знаешь, что может произойти, и мы не знаем, но есть причина, чтобы сохранять оптимизм. Люди устали стрелять друг в друга.

Тэм зафыркала от смеха.

– Не думаю, что можно идти так далеко. Распространено… – она пыталась подобрать слово, – доверие к ушельцам. Чувство, что мы уже все выяснили. Когда ты понимаешь, что есть мир, желающий то, что ты должен отдать, очень трудно убедить людей идти убивать друг друга.

– Гребаная задница, – сказала Лимпопо, от чего Стэн и Джейкоб захихикали. Послышался какой-то фоновый звук с ее стороны, приглушенный разговор. – Мне нужно подумать, а здесь не так много интерфейсных поверхностей, поэтому мне пора уступить другому человеку. Держитесь там, а я позвоню завтра, хорошо?

– Конечно, – сказала Тэм, и через мгновение эхом отозвался дух домашнего очага. Все остальные начали говорить «До свидания!» и Лимпопо сказала «До свидания». Зал погрузился в молчание, было слышно лишь, как сопливый нос Джейкоба посвистывал при каждом вдохе и выдохе.

– Вы же не будете ждать, пока она снова вам позвонит? – спросил дух домашнего очага.

– Ты издеваешься? Конечно же нет, – сказала Ласка.

– Ты упакуешь детские вещи или мне этим заняться? – спросила Гретил.

Мальчишки уже через секунду все поняли и обменялись восхищенными взглядами, после чего принялись бегать по кругу.

– Давай ты. Я поищу койки в поезде.

– Проверь дирижабли, – к ним тут же присоединился Сет. – В последнее время ветры дуют на северо-восток. Думаю, что мы можем пролететь большую часть пути.

– Хороший план, – одобрила Ласка. – Мальчишки, хотите полетать на дирижабле? Оба мальчика закричали и затараторили. Затем Джейкоб от избытка чувств стукнул Стэна, ведь он это заслужил. Они рухнули на пол, мутузя друг друга и оглашая весь зал криками.

Их мамы обменялись взглядами, потрясли головами, извиняясь перед другими взрослыми.

– Мы пытаемся дать им возможность самим решить свои противоречия, – сказала Гретил. – Извините.

Все остальные пребывали в слишком хорошем настроении, чтобы их могли вывести из себя подобные пустяки. Тэм с удивлением посмотрела на своих сожителей, ее большую семью, и поняла, что вскоре снова начнет ходить.

[II]

Расписания поездов были совсем никудышными. Существовал комплексный алгоритм вычисления количества вагонов, который следовало включить в тот или иной состав, а также расчет соответствующих сроков. В него постоянно вмешивались знатоки с самыми различными моделями, которые по-другому взвешивали приоритеты. Гретил с головой ушла в математику, зависнув на ряде полуучетных полуанонимных форумов, где все проклинали эти алгоритмы, и Ласка написала Тэм, что, похоже, из этой дыры они в ближайшее время не выберутся. Поэтому Тэм начала искать альтернативы.

В том направлении ездили водители, готовые взять попутчиков, однако такой вариант тоже не был простым, поэтому на промежуточных остановках нужно было разбиваться на подгруппы и добираться разным транспортом. Конечно, как раз-таки этот процесс можно было автоматизировать (в прошлом году Тэм помогла Ласке отправить детей на экскурсию в мемориал Акрона, и организация дороги стала на удивление простой), но наземный транспорт оставался очень медленным.

– Необходимо найти дирижабль, – сказал Сет.

– Да, – согласилась Тэм. Она коснулась своих интерфейсных поверхностей, убедилась, что дух домашнего очага заблокирован. – Как все-таки неудобно.

– Итакдалее мой друг, – сказал Сет. – Мой самый старый друг. И то обстоятельство, что он и Лимпопо не могут выносить друг друга, вовсе не означает, что нужно занимать чью-то сторону. Ты не предаешь ее, общаясь с ним. Если бы ты спросила ее, она бы тебе все сказала.

– Если бы я спросила ее, то поставила бы в положение, когда она сказала бы мне, что, конечно, не возражает, а на самом деле ей эта идея будет глубоко отвратительна. Именно поэтому я ее не спрашиваю. Друзья не ставят своих друзей в такое положение.

– Узнай она, что ты откладываешь разговор с ним, потому что переживаешь, что расстроишь ее, она была бы вне себя от ярости.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь. Именно поэтому я ничего ей не говорю.

– Тебе не кажется, что это все… извращено? Особенно с появлением Другой Лимпопо? – они решили остановиться на этом названии, так как оно было наименее странным. «Настоящая Лимпопо» было совсем уж никудышным решением. – Той Лимпопо, которая любила Итакдалее и будет рада снова с ним поговорить.

Она вздохнула и протерла глаза, которые слишком долго смотрели на экраны.

– Это жестоко. Ну и что? В этом мире много чего жестокого. Жизнь не улучшится, если по-уродски относиться к тем людям, которые тебя любят.

– Итакдалее тебя любит.

– Отвянь, – она позволила ему помассировать ей плечи. – А-а-а, – он нашел комок в ее правом плече, узел упрямой боли, так ноюще и приятно рассасывающийся под пальцами Сета.

– Да, вот тут. – Она покачала головой.

– Ты легко поддаешься влиянию. Я могу выиграть любую ссору, массируя это место.

– Это мой криптонит[113]. Не используй свое могущество всуе.

– Я позвоню Итакдалее.

– Пошел ты, – она запрокинула голову назад и почесала затылком его живот, заставляя вернуть руку на больное плечо.

Через пять минут он уже звонил Итакдалее.

– Столько времени прошло, – сказал Итакдалее.

– Да, достаточно. Здесь больше ни за чем не следишь.

– Скучал по вам. По вам обоим. По всем вам. Очень скверно быть парией.

– Извини, – сказал Сет.

Это вконец его опечалило. Когда он прекратил общение со своим старым другом, тот очень тяжело это перенес, но никогда не жаловался.

Странная тишина.

– Нам нужна твоя помощь, – молчание. – Тебе это понравится.

Нам позвонили. Из тюрьмы. В Канаде. От заключенного, который сидел там больше четырнадцати лет и только что освободился, потому что охрана открыла все двери и ушла.

– Сет, – в голосе Итакдалее послышалась эмоция настолько же очевидная, насколько непознаваемая. Какое-то гибридное человеко-машинное чувство. Глубоко прочувствованное. Неназываемое.

– Лимпопо, – сказал Сет.

Это был самый странный звук, который Тэм когда-либо слышала в своей жизни. Он повторялся вновь и вновь, и Сет решил, что это был смех. Но потом с ужасом понял, что слышал рыдание. Единственный раз, когда он слышал рыдающего сима, – это было в туннелях Университета ушельцев, прежде чем они поняли, как нужно стабилизировать симов. Это был звук сима перед его разрушением.

– Итакдалее?

– Все хорошо, друг, – потом он долго плакал.

– С тобой все в порядке? – спросил Сет в минуты затишья. – Я могу попросить Гретил поднастроить твои предельные значения…

– Мне не нужна помощь. С ней все в порядке?

И он имел в виду не Гретил.

– То, как она говорит, просто удивительно. Ярость. Злость. Желание борьбы.

– Я тоже хочу борьбы. Чем я могу помочь?

– У тебя еще остались контакты тех, у кого можно достать дирижабль?

– Вы летите к ней?

– Она не собирается приезжать к нам, – если они вернутся, чтобы снова закрыть тюрьму, она собирается сражаться.

– Так и надо.

– Ты можешь помочь?

– Я еду с вами. Найди мне переносной кластер. Не буду же я держаться в стороне.

– Ты можешь просто позвонить, – сказала Тэм.

Сложностей и так уже нагромоздилась целая гора.

– Если они заглушат сеть, то нет. Я оставлю здесь резервную копию. Но я еду с вами.

– Итакдалее, – строго сказала Тэм с наиболее рациональным выражением в голосе.

– Я еду с вами.

Сет покачал головой и прошептал ей губами «согласись».

– Ты едешь с нами, – сказала она.

– Пакуй чемоданы, – сказал Сет.

[III]

На следующий день дирижабль приземлился на стоянке перед большим старым гипермаркетом на западной стороне города. Им управляла ухмыляющаяся команда пожилых бразильцев, у мужчин редеющие волосы были заплетены в дреды, женщины двигались устойчивой походкой вперевалку, как завзятые моряки. Стэна и Джейкоба тут же включили в свою команду дети членов экипажа, статус которых был довольно таинственный – они были из обанкротившегося детского дома в Ресифи. Дети приехали в лагерь на смену, завершившуюся полным хаосом, и эти воздухоплаватели взяли их к себе, прилетев на огромных прекрасных дирижаблях, украшенных как легендарные бразильские воздушные шары балоэйру, которые веками парили в небе над Бразилией.

И когда дети оказались в воздухе, они почувствовали себя там как рыба в воде. В течение нескольких минут Стэн и Джейкоб скинули обувь и стали взбираться по вантам, прощаясь с высоты со своими матерями, наблюдавшими за ними с тревогой и гордостью.

Собираться было тяжело. Столько времени прошло с тех пор, как они стали добровольными беженцами, еще дольше, чем с тех пор, как пришлось стать вынужденными. Они установили конференц-связь между своими общими залами. Укомплектовали минимальный набор, заставляя духов домашнего очага подсчитывать, кто и что принесет, чтобы напрасно не удваивать ненужное. Жены, дети и сожители приносили еще больше всякой всячины в кучу вещей для упаковки. Все нервно смеялись. Неужели за эти годы они стали шлепперами?

Сет и Ласка смотрели на это с веселым ужасом. Они рассказывали историю о том, как Лимпопо подстроила изъятие их пожитков в первый же день пребывания в «Б и Б». Лимпопо-дух-домашнего-очага шипела и протестовала, уверяя, что ничего подобного не делала. Они начали передразнивать друг друга, едва не дойдя до серьезной ссоры. Наконец, они начали оптимизировать, обменивать вещи и сократили пожитки до небольшой стопки на каждого, а также еще одной сумки для двух мальчишек, чьи удивительные способности находить везде грязь, пачкая даже грязеотталкивающую ткань, была сбалансирована безразличием к своей собственной чистоте.

– Они вымажутся с ног до головы, – сказала Гретил.

– Ничего, переживут. Полезно для иммунной системы.

Взойдя на борт «Жилберту Жила»[114], они поняли, что могли взять в десять раз больше вещей. Бразильцы недавно выгрузили партию высококачественного пластика, полимеризованного из токсичного болота во Флориде с помощью интеллектуальной бактерии. От прежнего груза остался только запах, не такой уж и неприятный. Он напомнил Ласке запах упаковки от чрезвычайно дорогих духов, которые так нравились ее матери.

Они суетились в огромном, размером с ангар, грузовом отсеке, работая с воздухоплавателями над переоборудованием его под спальный отсек, вставляя панели в выемки на полу и ставя сверху секции крыши, чтобы соорудить целую деревню из гексаюрт.

Ласка даже порадовалась, что они не взяли с собой больше вещей. Велики шансы, что в этом походе им предстоит много ходить, по-настоящему ходить, ходить как ушельцы. Мальчишки и так достаточная обуза, даже без дополнительного груза. Ветер был попутный, так что дирижабль мог донести их до Ниагарского водопада или даже Торонто. Но дирижабли тем не менее мало отличались от воздушных шаров. Если старое доброе изменение климата закатит им один из своих обычных штормов, то придется искать другие пути.

Гретил отправилась за постельным бельем, спросив у духа домашнего очага «Жила», где оно лежит. Духи домашнего очага являлись потомками программного обеспечения, под управлением которого работали «Б и Б», этакое сочетание квартирмейстера, счетчика очков и исповедника, предназначенного помочь каждому узнать то, что ему нужно. Ее некогда так потрясла палеолитическая версия, которая использовалась в «Б и Б»! Теперь такое обеспечение стояло везде, иногда вместо него работали даже живые мертвецы вроде Лимпопо в Гэри. Это было странно, даже для нее. Она могла разговаривать с симами, не замечая, что они не люди, если особо об этом не думать. Но тот факт, что можно иметь сима в качестве своего жилья, что твой дом был для него телом, – это уже слишком.

Итакдалее говорил о чем-то с воздухоплавателями на техническом португальском, когда те с участием Сета и Тэм сдвигали вместе обеденные столы для приветственного пира. Пару лет назад, когда у нее начались проблемы со слухом после того, как по стране прокатилась страшная лихорадка, ей имплантировали наушник. Теперь этот наушник нашептывал ей перевод, лишь изредка подбирая слова, действительно подходящие к этой технической беседе.

Бразильцы неустанно расхваливали «Жила», его грузоподъемность и маневренность, мощь и устойчивость избыточных графеновых клеток, свое мастерство навигаторов, способных находить попутные ветра, которые не способны спрогнозировать никакие алгоритмы. Итакдалее блеском в глазах показывал свое восхищение, говорил со знанием дела о судах, которые предшествовали «Жилу», о чудесных вещах, которые делают в Таиланде, где воздушные суда сильно отличались по некоторым важным, высокотехничным характеристикам, неведомым Ласке.

Дети прибежали как раз к обеду, хотя, судя по еде, размазанной по их лицам, во время их приключений по глубинам корабля в их руки попала кухонная производственная система. Они быстро чмокнули ее в щеку, и она еле удержалась, чтобы не умыть слюной их лица. Дети представили ее новым друзьям различного возраста и пола. Более взрослый мальчик с именем Руи, у которого уже начали проклевываться усики, виднелся кадык и который держался среди прочих детей неловко-самоуверенно, сказал ей на ломаном английском, какие классные у нее мальчики и как он научит их быть настоящими воздухоплавателями. Она поблагодарила его на абсолютно ужасном португальском, пользуясь подсказками имплантированного наушника. Он улыбнулся, покраснел и наклонил свою голову с такой трогательной покорностью, словно хотел, чтобы она взяла его к себе домой и вырастила в своей семье.

– Ребята, будете обедать? – спросила Гретил, выходя с целым веером тарелок, на которых лежали шпажки с чем-то мясоподобным, что пахло просто восхитительно. Все было приправлено фейжоадой[115] и целой грудой гидропонных овощей. Мальчики виновато смотрели друг на друга, и Гретил тут же вытерла сладкое, клейкое вещество вокруг их ртов.

– Похоже, что сладкого вы уже натрескались. Надеюсь, это не означает, что вы отказываетесь от обеда.

Гретил была сторонником жесткой дисциплины. Будь на то воля Ласки, дети ели бы мороженое и конфеты по три раза в день. Она присоединилась к ним. Гретил не давала им умереть от неправильного питания. Ее слово было законом.

Мальчишки покачали головами и взяли тарелки. Руи принял живое участие в их семейных делах и отвел детей за стол, обещая, что они съедят все до крошки.

Гретил передала Ласке одну из оставшихся тарелок, они нашли место за столом в окружении членов экипажа, которые шутили и веселились, отчего все это напомнило им их родной дом.

– Это потрясающая еда, – сказала Ласка, нанизывая последнюю морковку на свои вилки-палочки.

– Мы достали новые стартовые культуры на Кубе, – объяснила одна женщина. Она была красавицей, высокой, с бритой налысо головой, осиной талией, широкими бедрами и кожей цвета жженого сахара. Ласка и Гретил исподтишка любовались ей, но потом все-таки поймали взгляды друг друга. Ее звали Камила, а ее английский был просто идеальным. – Вы программируете освещение во время цикла разделения, что позволяет культуре формироваться в соответствии с различными профилями вкуса и текстуры.

– Это просто потрясающе, – сказала Гретил.

– Мы поделимся с вами перед расставанием. Кубинцы едят как короли.

На десерт был белый пудинг, который был приготовлен из остатков запасов настоящих кокосов на корабле и тапиоки[116], выращенной из кубинской протеиновой культуры. И Гретил, и Ласка не так уж часто пробовали тапиоку, чтобы сказать, напоминает ли она настоящую, однако тапиока была ничуть не хуже остального обеда, а Камила уверила их, что даже фермер, выращивающий тапиоку, не отличит ее от настоящей.

– Вам не нужны еще члены экипажа? – пошутила Ласка. – Я хочу так вкусно питаться каждый день.

Камила выглядела очень серьезной.

– У нас больше нет спальных мест для команды, извините, – она посмотрела на толпу, плотно стоящую вокруг столов. – Мы все время спорим об этом. Команда хорошая, хороший корабль. Некоторые хотят отделиться, создать свою команду. Все хорошее должно развиваться. Другие говорят, что в этой группе чувствуется взаимная симпатия, некое притяжение, и если мы разделимся, то все исчезнет. Дети растут, многие хотят стать воздухоплавателями. Нам скоро понадобятся другие корабли.

– Поэтому вы направляетесь в Онтарио?

Камила кивнула.

– Финансовый пузырь с дирижаблями случился много лет назад, однако там столько товарищей, которые знают, как их строить, и хотят помочь. Ваш Итакдалее свел нас с ними. Он стал героем для многих людей за свою доблесть на «Лучшей нации».

Теперь Ласка и Гретил стерли с лиц улыбки. Никто из них давно не упоминал о том дне, хотя для многих ушельцев по всему миру это название стало боевым кличем. Камила все поняла.

– В какие великие времена мы живем! Если мы сделаем другой корабль, то назовем его «Последующие дни лучшей нации».

– Это ужасное название для корабля, – вмешался Итакдалее. Его голос вылетел тонким писком из акустических динамиков на столе, к которым он успел подключиться.

– Никто тебя не спрашивает, мертвый человек, – сказала Ласка.

– Болтовня о «лучшей нации» также пусть горит в огне. Мы больше не имеем дело с нациями. Мы имеем дело с людьми, которые живут делом. Нации – это правительства, паспорта, границы.

Камила постучала по столу костяшками пальцев.

– Нет ничего плохого в границах, если только переход между ними не слишком жесткий. В наши баллоны закачан рабочий газ, их границы отделяют газ от атмосферы. Моя кожа – граница моего тела, она не выпускает хорошее и не впускает плохое. У тебя твои границы, как и у всех симов, – границы, обеспечивающие твою стабильность и работоспособность. Нам не нужно отсутствие границ, нам нужны хорошие границы.

Они сидели и увлеченно спорили, однако для воздухоплавателей эти обсуждения были достаточно знакомыми. Все свелось к жаргонизмам типа «очередность использования воздушного пространства», и «невосприимчивость к ветрам», и «суверенные права прохода», так что вскоре Ласка и Гретил чувствовали себя профанами. Они отдали свои тарелки роботизированному поддону, который сам все погрузил, затем убедились, что Руи сдержал свое обещание приглядеть за тем, чтобы мальчишки съели необходимые им протеины и овощи. Потом они легли отдохнуть в гексаюрте, сжав друг друга в объятиях. Последние два дня выдались очень напряженными.

Гретил прочистила горло:

– Ты ведь не оставишь меня ради пылких бразильских воздухоплавателей?

Ласка обняла ее за шею:

– Вопрос взаимный.

Они заснули через несколько минут.

[IV]

Дирижаблю понадобились сутки, чтобы долететь до Торонто, по дуге обогнуть городскую запретную зону и увлечь за собой агрессивные следящие дроны, которые подлетали к иллюминаторам, сканируя их и делая снимки. Ветра над озером Онтарио были ужасные. Им приходилось подыматься и спускаться, крениться и валиться на разные борта, пока они не поймали ветер, который донес их до Пикеринга. Все согласились, что это лучшее место для посадки, подальше от параноидальных зотт, забравшихся в норы Торонто и настаивавших, что их народ будет жить еще долго, прежде чем уступит место другому, лучшему или нет – без разницы.

Они приземлились среди толпы: воздухоплаватели и зеваки помогали развернуть ванты и закрепить сходни (отпуская шутки о том, что «безопасность третьестепенная», но проверяя надежность крепления канатов, прежде чем кто-либо начал спускаться по вантам).

Начался праздник воссоединения с Лимпопо. Сет сгибался под массой кластера Итакдалее, который он нес на одиннадцати элементах, развешанных по всему телу: браслеты, рюкзак, ремень, кирпичики устройств в бандольере, кольца. Затем вышли воздухоплаватели: сначала дети, среди них Джейкоб и Стэн, в только что напечатанном снаряжении воздушных пиратов: головные повязки, свободные рубашки и штаны с кольчугой, которая на самом деле была фотореалистичной оптической иллюзией. Они обнимались, обменивались всякими сложными рукопожатиями, целовались со своими новыми друзьями, с удовольствием отвечали на знаки внимания, говоря на португальском едва ли не больше, чем могли выучить за этот короткий перелет.

Приземлились они на поле школьного стадиона. Школа представляла собой низкое кирпичное здание вековой давности, которое стояло заброшенным уже несколько десятилетий. Она была снова открыта при чрезвычайных обстоятельствах, о чем свидетельствовала яркая покраска, транспаранты, солнечная ткань, аккумулирующая энергию, и крылья ветряной мельницы на крыше.

Тэм покосилась на здание, вспомнила собственную школу, построенную по тому же шаблону, но управляемую компанией по оказанию частных услуг, закрывшую половину здания, чтобы не тратиться на коммунальные расходы, забившую окна стальными ставнями поверх стекол, так что было похоже, что здание зловеще следит за детьми, играющими на игровых площадках.

– Здорово, правда? – девочке было не больше шестнадцати, миловидная как кукла, круглое лицо и полные пурпурные губы. Тэм подумала, что она вьетнамка или камбоджийка. Лицо ее было чуть тронуто угревой сыпью. Ее черные прямые волосы были уложены с бесшабашно-артистичным шиком.

– Это твоя школа?

– Это наше все. Технически это принадлежит какой-то дерьмовой холдинговой компании, которая выкупила город после банкротства. Когда я была еще маленькой, у нас появился специальный администратор, которого все ненавидели, затем объявили банкротство, все закрыли и построили забор. Последней каплей стало отключение воды. Поле этого город объявил о независимости. Дети сами пошли учиться в школу.

– Круто, – Тэм нравилась очевидная гордость девчонки. – Занимаетесь здесь в классах, все дела?

Девчонка ухмыльнулась:

– Мы в это не верим. Проводим практические семинары. Я без ума от всяких расчетов, набрала команду единомышленников, которые стали моей бот-сетью.

Тэм кивнула.

– Мне никогда не давались расчеты. Вон та дама с маленькими мальчиками под мышкой – настоящая гуру математики.

Девчонка выпучила глаза.

– Ну классно, ага. Без обид. Думаешь, вообще зачем я сюда пришла? Шанс встретиться с Гретил. Ты не представляешь! Это крупнейшее событие в этом городе с момента его основания, – она пристально смотрела на Гретил. – Ее доказательства просто обалденные.

– Хочешь с ней познакомиться?

Девчонка собрала глаза в кучку и высунула язык настолько идеально прелестно, что стали очевидны длительные тренировки этого трюка. Тэм не удержалась и хохотнула, прикрыв рот, после чего к своему ужасу захихикала.

– Ты ей понравишься, – сказала Тэм.

– Ей же будет хуже, если нет, – сказала девчонка и взяла ее за руку.

Когда они подошли, Гретил не смогла удержать Джейкоба и, почувствовав напряжение с другой стороны, отпустила Стэна, чтобы тот догнал своего брата. Тэм помахала ей рукой.

– Йо! – сказала она.

Гретил драматично закрыла лицо рукой, глядя на спины убегающих детей, затем улыбнулась Тэм и девчонке.

– Гретил, это…

Девчонка, покрасневшая до кончиков волос, пробормотала: Хоа.

– Это Хоа. Твоя поклонница. Любит расчеты. Пришла сюда, чтобы познакомиться с тобой.

Гретил ласково улыбнулась девочке, развела свои большие руки в стороны и заключила ту в объятиях.

– Очень приятно познакомиться.

Казалось бы, дальше краснеть было некуда, но Хоа это удалось.

– Приятно познакомиться с вами, Гретил. Я использовала слайды с вашими расчетами на своих практических семинарах.

– Очень рада это слышать.

– Я внесла ряд улучшений, – девчонка практически перешла на шепот.

– Правда? – взревела Гретил. Девочка съежилась и попыталась скрыться, но Гретил поймала ее за руки. – Я настаиваю, чтобы ты показала их мне прямо сейчас.

Девчонка вдруг куда-то дела свою застенчивость. Она деловито встряхнула экран и начала показывать Гретил изменения.

– Дети постоянно путались, когда мы проходили практическое применение производных в конце, так как если мы занимались всем остальным, пределами и производными, без практического применения, все влетало в одно ухо, а вылетало из другого, чистая зубрежка. Когда я стала показывать практическое применение по мере обучения, все стало лучше сводиться в итоге.

Маска веселой старой дамы бесследно исчезла. Гретель насупила свои огромные брови.

– Разве легко понять практическое применение без теории? Без теории невозможно практическое применение…

Девчонка прервала ее, покачав головой, ее волосы взметнулись – картинка, да и только!

– Нужно просто соблюдать осторожность при выборе практических применений. Видишь… – Она вытащила графики, из которых следовало, как она оценивала примеры из каждой группы. Тэм видела, что Гретил была просто без ума от этого. И нисколько не сомневалась, что девчонка была во всем права. Ей все больше и больше нравился этот город.

– Ну что, пошли? – сказал Сет. Он затянул ремни на кластере и надел цепочку с динамиком, через который мог говорить Итакдалее. Тэм пыталась заставить себя не глазеть на этот динамик, так как было слишком соблазнительно воображать, что так теперь выглядит лицо Итакдалее. Однако визуальные данные поступали к нему с тридцати ракурсов.

– Сейчас, – она показала рукой. – у Гретил появился почитатель.

Итакдалее произвел какой-то нетерпеливый шум:

– Это все очень здорово, но нам нужно выдвигаться. Нам придется идти три или даже четыре дня, если обходиться без велосипедов и попутного транспорта.

– Я знаю. Нам все еще нужно попрощаться с «Жил», поприветствовать этих людей, а потом еще и проститься с ними. Это называется общительность, Итакдалее. Ты пока размещайся поудобнее.

Сет фыркнул. Итакдалее замолк, возможно, даже надулся. Тэм представила, как он постоянно читает про себя желчные внутренние монологи о живых людях. Она вспомнила его зарегистрированные заявления о том, что Лимпопо решила стать духом домашнего очага. Она собрала глаза в кучку, высунула язык, услышала, как Хоа и Гретил засмеялись, и повернулась, чтобы узнать, не на нее ли они смотрят.

Она состроила им рожу. Хоа состроила гримаску в ответ, а Гретил, у которой лицо было словно сделано из резины, отчебучила такое, что Ласка и Хоа только завистливо вздохнули.

– Ты выиграла. Ну как, вы, двое, уже сделали этот мир безопасным для проведения расчетов?

– Да, все готово.

Они ухмылялись.

– Когда выдвигаемся? – Тэм посмотрела на мальчишек, находившихся в относительном отдалении от дирижабля, игравших с местными детьми и некоторыми воздухоплавателями, пиная мяч в какой-то командной игре, где нужно было много кричать, толкаться и где, по всей видимости, не было никаких правил.

– У нас все для вас готово, – сказала Хоа. – Вон те задницы должны выпустить ваши велосипеды.

– Им, наверное, очень больно, – сказал Сет.

Хоа опять состроила гримаску.

– Нам нравятся деконструированные велосипеды, минимальная топология.

Тэм увидела, как Гретил и Сет кивают. Она подавила чувство раздражения. Всегда пыталась понять привлекательность минимальной топологии, но ей казалось, что такое изделие выглядит… незавершенным. Стремление снизить общий объем материала механического объекта наблюдалось как в дефолтном мире, так и в ушельстве, уже многие десятилетия, что позволяло минимизировать затраты сырья, необходимого для каждой детали. Моделирование оптимизировалось при улучшении качества вулканизированного сырья. Знакомые вещи становились невероятно легкими и прозрачными. Все было выполнено из сплетенных сеток напряженной целостности, которые растягивались при напряжении, сочетая при этом прочность с упругостью. Даже книжные шкафы и столы выглядели пугающе, как будто все могло рухнуть в любую секунду. Когда это коснулось велосипедов, у нее от страха начала кружиться голова от одного лишь вида велосипеда, который деформировался и трясся, следуя всем неровностям дороги.

– Замечательно, – выдавила она из себя.

Хоа кивнула:

– Мы на шаг впереди всех остальных. В прошлом месяце я сделала велосипед, который весит девяносто грамм! Без колес. На нем можно проехать семьсот километров, прежде чем он превратится в хлам.

Еще одна проблема с минимальной топологией: катастрофически низкие режимы отказа. Одно энергичное встряхивание было способно вызвать целый каскад хаотических движений, которые могли в буквальном смысле превратить раму велосипеда в груду напечатанных на 3D-принтере ошметков буквально в тридцать секунд. Люди клялись, что механизмы самоторможения в велосипеде приведут к его полной остановке до того, как он развалится. Но если они могли настолько хорошо смоделировать катастрофическое разрушение, почему не могли его предотвратить?

– Просто замечательно, – она заметила, как Гретил и Сет саркастически играют в хоккей глазными яблоками. Тэм уставилась на них, и Сет сжал ее руку.

– Тебе понравится эта поездка! При самом худшем стечении обстоятельств, у нас всегда есть твой скан.

– Жизнь после смерти – это адская крутизна, – сказал Итакдалее. – Я введу тебя в курс дела.

Она подумала об имеющихся у нее вариантах: эпичное брюзжание, сарказм, капитуляция, потом ухмыльнулась и сказала:

– Похоже, придется ехать. – Сет обнял ее и услышал, как Итакдалее делает комплимент по поводу выбора его романтических спутников.

[V]

Они расположили велосипеды в поле, начиная с самого низкого и заканчивая самым высоким, затем выпросили трейлер, в котором могли сидеть мальчишки и куда можно было крепить их полуразмерные велосипеды. Все забавлялись, когда примеряли шлемы, обменивались ими, делали групповые фотографии. Воздухоплаватели высыпали из дирижабля, наблюдали за всем этим, давали советы, рассматривали велосипеды.

Настал момент, когда всем уже не терпелось выехать и никто не мог найти веских причин, чтобы остаться. Все уже попрощались друг с другом и сходили в туалет. Затем выстроились в колонну и поехали. Тэм поначалу скрипела зубами, однако движение было очень плавным. Конструкция велосипеда напряженной целостности сочетала в себе жесткость и упругость, велосипед смягчал любые удары и был достаточно прочным для адекватного управления.

Стэн и Джейкоб задали темп первых восьми километров – медленная езда. Хоа и ее друзья не отставали, вслушиваясь в каждое слово Гретил. Когда Стэн и Джейкоб совсем выдохлись, их лица стали красными и появилась одышка, они залезли в трейлер. Все остальные воспользовались возможностью сходить в туалет, попить воды, перекусить, поболтать, поменяться велосипедами и отрегулировать шлемы. Когда они снова тронулись в путь, Хоа и ее друзья помахали всем рукой и повернули назад.

Они ехали из последних сил, три велосипеда в колонне, иногда их обгоняла странная машина, хотя большинство транспортных средств обычно ездило по 401-й дороге, полностью находившейся под контролем дефолтного мира и очень хорошо патрулировавшейся. Они остановились до заката в поселении могавков, где их ждал ужин: приготовленные в скороварке картофельные дольки с сырными сгустками. Владелец машины оказался членом «Пассивности» второго поколения. Они быстро нашли общих друзей.

Солнце почти зашло. Они подумали, что если поднажать, то смогут добраться к ночи до Кингстона, может, даже закатить полуночный пир с Лимпопо. Эта возможность воспалила их воображение… если бы не Джейкоб и Стэн, которые заснули прямо в трейлере, свернувшись в клубок, как инь и янь. Ласка расстегнула их одежды, накрыла их тентом, а потом стояла и смотрела на них, улыбаясь. Тэм могла понять эту улыбку, но ее жизнь была другой.

Сет схватил ее, обнял и пылко поцеловал, не только попытавшись просунуть язык, но и успев коснуться мочки уха; одна ее рука касалась его потной спины, а затем соскользнула на задницу и крепко стиснула.

– По-быстрому в кустах? – прошептал он.

– О небеса! Вы двое, – сказал Итакдалее. Тэм вспомнила, что сегодня Сет является почти киборгом, и отшатнулась.

– Да, ты знаешь, как улучшить настроение. – Сет еще раз обнял ее. – Извини, дорогая.

– Не переживай, – ответила она. – Давай доведем это дело до конца.

Она стала ушельцем с тех пор, как ей исполнилось четырнадцать, хотя возвращалась обратно в дефолтный мир и уходила назад, к своим родителям, затем к тете, затем снова к родителям, до тех пор, пока ей не исполнилось семнадцать, и тогда она ушла окончательно. У Тэм еще в отрочестве были проблемы с икрами и бедрами, а сейчас вообще все провисло и начался кризис среднего возраста. А ведь были времена, когда она и думать не могла ни о чем другом, кроме пеших прогулок по десять часов в день. В такие дни езда на велосипеде считалась мошенничеством. Она могла ездить сколько угодно, совершенно не потея. Эта была роскошь, которой стоило наслаждаться только при наличии отличных дорог и отличного состояния.

Ну, есть у нее мышцы или нет, те дни миновали. После первого же часа ее одолела одышка. Впитывающая воду ткань ее рубашки стала липкой. Время от времени судороги скручивали ее икры и ступни, и ей приходилось самым причудливым образом вытягиваться в струнку во время езды, корчась от боли и неудобств и стараясь не охать. Она могла попросить об остановке, однако все думали об ужине с Лимпопо. Кроме того, Сет тоже получил свою порцию судорог, как, впрочем, и Ласка с Гретил. И никто из них не просил остановиться. Она не станет первой, кто запросит пощады.

– Да пошло оно все! – заныл Сет и начал трясти ногой, затем положил свой велосипед и стал кататься по траве, сжимая согнутую в колене ногу. Они все слезли, начали потягиваться и жаловаться, чередуя охи и ахи с кроткими улыбками. Джейкоб и Стэн проснулись и устроили беготню, требуя, чтобы им тоже дали возможность покататься. Все согласились, что будет несправедливо отказывать детям в велосипедной езде, поэтому несколько часов они двигались в медленном темпе.

От чего всем стало гораздо лучше.

Когда Джейкоб и Стэн залезли обратно в трейлер, солнце стало кровавым пятном на горизонте за их спинами, окрасив дорогу темно-красным. Ласка проверила застежки на их шлемах. Потом это сделала Гретил. Женщины обменялись острыми как кинжалы взглядами, потом рассмеялись. Они все постарели и слишком долго путешествовали вместе. Что-то неуклонно менялось. Одна эпоха сменяла другую. Чувство перемен ощущалось в остывающем воздухе. Они съели кашеобразные куски арбуза и мягкие мешочки, наполненные шоколадной массой и электролитом. Они проверили, сколько еще километров до цели, и приняли решение ехать дальше, залезли на свои велосипеды и снова принялись бороться с судорогами.

На улице не было фонарей. Они включили фары, затем приборы ночного видения, затем снова фары, когда на горизонте замаячили огни Кингстона. Они обогнули город, напуганные патрулирующими местность полицейскими дронами и предупреждающими знаками о контрольно-пропускных пунктах полиции провинции Онтарио. Они поехали на север по трассе 15, вдоль которой одна за другой возводились федеральные тюрьмы.

Взошла луна, и похолодало, когда они наконец доехали до поворота с трассы к тюрьмам, где сразу же наткнулись на тематический парк изоляторов, построенный компанией «ТрансКанада» в рамках стратегии диверсификации. Колония для несовершеннолетних. Мужская тюрьма. Тюрьма общего режима. В ответ на слухи о произошедших переменах каждая тюрьма обзавелась палатками и юртами. Феномен следовал за шаблоном, разработанным и формализованным в эпоху с идиотским названием «Декада ушельцев». Одни стены рушились, другие возводились. Они строили землебитные строения, добавляли крылья и флигеля, практически всегда присутствовал онсэн, так как это было в порядке вещей, если коммуна ушельцев насчитывала больше пары-тройки человек.

Менялся сам ритм этого места. В те дни, когда светило солнце или дул ветер, они запускали охладители для огромных заброшенных водоемов, предназначенных для плавания и купания, заряжали и выпускали дронов и другие игрушки. Когда не было ни солнца, ни ветра, здания переключались на пассивный климатически контроль, и люди занимались менее энергоемкими делами.

Приходило и уходило все больше людей, велись споры о том, что нужно делать и производить. Некоторые люди начинали выращивать протеины, другие занимались садами. Или не занимались. Некоторые сообщества быстро угасали, становились городами-призраками уже через несколько месяцев после своего появления. Иногда случалось и кое-что похуже. Ходили страшные истории об изнасилованиях, убийствах, уродливых образованиях – культах личности, когда харизматичные социопаты промывали мозги толпам людей, чтобы те исполняли их приказы. Произошло даже массовое самоубийство или что-то в этом роде. Все спорили, были ли эти истории правдивыми, пережитыми и рассказанными уважаемыми ушельцами или же вбросами специалистов по психологическим операциям из дефолтного мира, чтобы ослабить узы доверия.

Перед ними находилась женская тюрьма. Вокруг нее вырос карнавальный лагерь, ставший окружной ярмаркой для беженцев. Им пришлось слезть с велосипедов, ни один из которых не претерпел катастрофических сбоев, и пойти пешком в самую гущу ярмарки, избегая растянутых канатов и соблазнов усесться во вкусно пахнущих салонах кофия, который заваривали повсюду даже в столь поздний час. На полпути они оставили велосипеды, разделили вещи из рюкзаков Гретил и Ласки между собой, а эти мамаши взяли в руки по спящему ребенку.

Ворота тюрьмы были широко открыты. У входа на плюшевых креслах, вынесенных сюда прямо из офисов, сидело несколько женщин. Они прервали разговор, чтобы поинтересоваться, кто эти люди и куда они направлялись. При упоминании имени Лимпопо их лица просияли и они предложили провести группу по территории.

– Мы знали ее как ОД. Именно под таким именем ее сюда заперли. Они жестоко ее наказали, воспользовавшись ее внешним именем, поэтому ей ничего больше не оставалось делать. Теперь, когда у нас день открытых дверей, все меняют имена.

«День открытых дверей» – это был термин, используемый средствами массовой информации в дефолтном мире в тех случаях, когда охрана тюрьмы перестала приходить на работу. С помощью подобных словечек можно было запугивать людей сказками о жестоких мародерах, которые готовы вырваться из тюрем и устроить погромы и грабеж невинных граждан. Когда они ехали через парки «ТрансКанады», то видели плакаты празднования «дня открытых дверей в тюрьмах».

Их провели внутрь через широко открытые вестибюли сканирования и дворы, через камеры, где можно было содержать как арестантов, так и посетителей. Все двери были настежь открыты или сняты с петель и выставлены рядом. На них сушилась одежда и лежали другие вещи, которые арестанты делили между собой, или же подарки, принесенные посетителями. Тюремный корпус состоял из огромных помещений с высоким потолком и решетками вместо стен. В каждой камере стояло три высоких кровати, увешанные плакатами, одеялами, гарантировавшими хоть какую-то приватность (может, они были здесь до «широко открытых дверей», но Тэм почему-то казалось, что тюрьмы функционируют иначе). Освещение было приглушенным, повсюду раздавался шепот, храп и дыхание сотен (а может, тысяч) женщин, так что все это место напоминало огромный бормочущий туннель.

– Сюда, – прошептала их проводница.

Они прошли по одному вдоль узкого коридора между койками, углубляясь все дальше в этот лабиринт. На минуту Тэм ощутила нечто, свойственное дефолтному миру: она переживала, что эти женщины были преступниками, и некоторые из них без тени сомнения пошли на непростительное насилие, прежде чем оказаться здесь. Однако жестокие люди встречались повсюду, но большинство из них не сделало ничего особо жестокого, так как даже психопатам необходимо общаться с другими людьми и жить своей жизнью. Эти люди были исключительно дружелюбны к ним еще с карнавального лагеря. Одной из этих людей была Лимпопо. Это мысль заткнула рот той параноидальной Тэм, которая не могла отказаться от штампов дефолтного мира.

Лимпопо спала в своей койке. В тусклом свете лицо виднелось неопределенным серым силуэтом, но даже так Тэм видела, что оно стало морщинистым и старым. Все они собрались вокруг койки, как гномы вокруг спящей Белоснежки, и Тэм освещала фонариком их лица.

– Это странно, – прошептал Итакдалее с груди Сета. Лимпопо пошевелилась. Она почесала щеку – столько морщин!

Тэм ощупала рукой собственое лицо. Лимпопо дважды моргнула, открыла глаза и осмотрелась. Они, наверное, казались ей безликими силуэтами, но кто еще мог подойти к ее кровати?

– Ди, – прошептала их проводница, – я привела тебе друзей, – ее голос был полон слез.

– Спасибо! – прошептала в ответ Лимпопо. – Спасибо, Тестшот. Спасибо большое. – Она приподнялась на локтях.

– Как же здорово снова тебя видеть.

Тэм подумала, что это сказала Лимпопо, но это снова был Итакдалее. Модуляции его голоса под воздействием машинных чувств звучали довольно странно.

Лимпопо слабо улыбнулась, губы ее задрожали. Слезы потекли по лицу. Все переминались с ноги на ногу, смущенные. Ласка передала Стэна Сету и обняла Лимпопо и долго-долго стояла, не размыкая рук.

– Я тоже тебя люблю, Лимпопо, – прошептала она.

– Мы все тебя любим, – Гретил передала Джейкоба Тэм и приняла в объятия Лимпопо вместе с Лаской, наполовину присев на кровать для удобства.

Тэм посмотрела на спящее лицо Джейкоба, и увидела, что он проснулся и держится за нее мертвой хваткой, как обезьянка за дерево: сильные руки, грязные волосы и сладко-кислое дыхание нечищеных зубов.

– Мама? – пробурчал он.

– Вон она, – Тэм повернулась, чтобы тот увидел, как обе его матери обнимают странную старушку в странной темной комнате. Как ни странно, это успокоило его. – Ты можешь встать на ноги?

Тот немного подумал и кивнул головой. Она спустила его на пол и присоединилась к объятиям, прижав ногу Лимпопо в попытке устроиться поудобнее. Через минуту к ним присоединился Сет.

Они обнимались и плакали в темноте. Джейкоб сказал шокирующе громко:

– Мама, я хочу писать!

Они рассмеялись, разорвали объятия, зашикали на мальчика и начали шепотом извиняться перед другими женщинами, проснувшимися от шума. Лимпопо повела их обратно через тюремный корпус в тюремный двор, освещенный прожекторами и заполненный небольшими беседующими группами людей, сидевших на одеялах и стульях, вынесенных изнутри. Они взяли складные стулья и одеяла из своих пожитков, а также бутылку вкуснейшего виски, сделанного производственной системой на «Жиле». Этот ритуал был таким обычным и в то же время таким странным, что Тэм чувствовала внутреннее сопротивление, пока они снова не уселись в свой уютный круг. Мальчики не слезали с рук Ласки и Гретил, переводя взгляд своих больших глаз с одного взрослого на другого. Они хотели спать, плакать и веселиться одновременно. Тэм понимала, что они чувствуют.

Лимпопо рассказала историю своего заключения, то останавливаясь, то продолжая, то опять прерываясь. Это была интересная история. Она провела много времени в одиночной камере – обычное наказание даже для самых незначительных нарушений. Ушельцев постоянно заключали в одиночные камеры. Самое длительное ее пребывание в одиночной камере продолжалось два года, в течение которых она не имела никакой связи с другими заключенными. Во все остальное время было ничуть не лучше: в течение всех этих лет арестантов выпускали из своих камер не более чем на час в день. В течение шести месяцев никому не разрешалось выйти из тюремного корпуса, кроме как в случае экстренных состояний. Запрещены были душ и физические упражнения. Тэм подумала о больших бараках, в которых звуки эхом распространялись по бездонной пустоте, и попыталась представить жизнь в нем в течение полугода с сотнями других женщин. Она вздрогнула и еще выпила виски.

Сначала они все внимательно слушали. Но было уже поздно. День выдался непростым. Сначала ушла Гретил, потом Ласка и мальчишки. Едва добравшись до пустующей койки в тюремном блоке, они тут же засыпали. Наконец, остались только она, Сет и Итакдалее. Она тоже уже валилась с ног.

У Лимпопо и Итакдалее происходило вербальное слияние разумов, беседа становилась все более интимной, какие-то частные нюансы Тэм больше не могла декодировать, хотя это могло быть связано с ее общим истощением.

Тэм поняла, что Сет заснул прямо на своем стуле. Лимпопо оживленно беседовала с ящиком на его груди, не обращая внимания на остальных. Она потрясла Сета за плечо, и тот разлепил глаза.

– Пойдем. Сними с себя мертвяка и оставь его с Лимпопо, нам надо поспать.

Лимпопо хихикнула, и Итакдалее рассмеялся вместе с ней. Когда Тэм и Сет отправлялись спать, ясно было – отношения между этими двумя становились все более заговорщицкими.

Завтрак стал веселым мероприятием: поиск по тюрьмам и палаточным городкам «ТрансКанады» хоть каких-нибудь производственных систем с достаточной мощностью и запасами, принятие даров у незнакомцев, одаривание других незнакомцев теми вещами, которые они привезли с собой или получили в подарок по дороге. К тому времени, как Тэм и Сет присоединились к поискам, их масштабы значительно расширились. Теперь для связи друг с другом использовалась сеть ушельцев. День выдался солнечным, а воздух сушил кожу. Мальчишки занялись важным делом, пытаясь подобрать идеальное сочетание оранжевых шорт, рогатых шлемов викингов и сланцев, которые издавали пукающие звуки к их общему восторгу.

Сет выглядел голым без тюков с Итакдалее, распределенных по всему телу. А тот вместе с Лимпопо получал удовольствие от интимного общения без постороннего присутствия. Настал новый день как в фигуральном, так и в буквальном смысле. Они выполнили свою задачу, воссоединились с потерянный подругой и принесли к ней своего мертвого друга. Дружеские руки обнимали плечи и талии, они хорошо поели, и светило солнце. Начался новый день, и они были окружены ушельцами. Им нечего было делать, и в то же время дел было невпроворот.

Лимпопо нашла их сидящими в траве на бесконтрольно разросшейся лужайке по другую сторону шоссе. Они наблюдали, как большие дроны лениво нарезали круги над головой. Некоторые дроны были из дефолтного мира, некоторые могли спастись с фермы и кучковались здесь по каким-то общим принципам.

– Доброе утро, прекрасные люди, – она практически пела.

При свете дня Лимпопо казалась еще более старой. Она сутулилась, и Тэм даже показалось, что руки ее трясутся мелкой дрожью. Она с Тэм были практически ровесницы, однако жизнь Лимпопо была гораздо тяжелее. Независимо от разницы в обстоятельствах, Тэм знала, что таковым будет и ее будущее. Это вызвало в ней неописуемое чувство ностальгии о тех временах, когда она была еще совсем молодой девушкой.

– Доброе утро! – кричали они.

Ласка приветствовала ее объятиями. Тэм вздрогнула, переживая за хрупкость Лимпопо. Но Лимпопо засмеялась и ответила на объятия, затем попросила еще раз представить ее мальчикам, провела торжественную беседу с каждым из них о том, что интересует их больше всего (космические путешествия и всякие слизкие штуковины), а потом нашла конфеты в своих карманах: твердую карамель с тысячей вкусов, размер которой был сравним с размером мяча для гольфа. Их мамы кивнули в знак согласия, и мячи для гольфа исчезли в детских ртах, надолго остановив их крики и шум.

– Как ты? – Ласка положила свою руку на плечи Лимпопо, глядя на нее против солнца. – Это, должно быть, наистраннейшая вещь для тебя… Ты и твои друзья – вы, должно быть, я не знаю, просто…

– Да, – сказала Лимпопо, – и нет. На самом деле, все просто: когда ты заключенный, с тобой может произойти что угодно. Ты не можешь возражать. Я знаю женщин, которые сидели здесь годами, десятилетиями, а потом их внезапно отпустили без каких-либо уведомлений. Буквально: зашла охрана и выставила их вон. Без возможности позвонить семьям, попрощаться с местными. Иногда случались истории с заключенными, которых должны были отпустить. Оформлялись все документы, а потом за несколько минут до их выхода на свободу все отменялось. Никто не мог сказать почему. Когда двери открылись, все стало просто укрупненной версией той жизни, которую мы уже вели здесь.

Мы также привыкли надеяться на себя. Мы обменивались вкусовыми составами, прикрывали друг другу спины. Мы выполняли практически всю работу в тюрьме. Именно так «ТрансКанада» повышала акционерную стоимость – заключенные выполняли всю работу, ничего за это не получая, все делалось в рамках наказания за преступление. После того, как двери открылись, было весьма нетрудно оставаться на плаву. У нас не было всех необходимых расходных материалов – выключение из электросети означает, что мы можем работать только от того, что нам дают подвесные двигатели и панели на крышах, но все это означает, что нам нужно обратиться к остальному миру и найти людей, которые готовы помочь нам, а мы им. В заточении сейчас находится так много ушельцев. Все, что нам нужно, – это реализовать идею работы подобных заведений без жадности и самообмана. – На ее лице показалась ухмылка. – И мне кажется, что у нас все неплохо получается.

Динамик, который висел на ремне, обвитом вокруг ее шеи, начал издавать звуки, выражающие поддержку и аплодисменты.

– Ты моя исключительная героиня, – сказал Итакдалее. – Яркий пример всем: и мертвым, и живым.

Это вызвало улыбки на лицах всех присутствующих и породило вопрос, который Тэм давно намеревалась задать.

– Не хочу показаться странной… Собираешься ли ты делать новое сканирование? Ну так, на всякий случай…

Лимпопо отвела взгляд.

– Там-пам-пам-па, – сказал Итакдалее. – Проявление экзистенциального кризиса.

– Я знаю, что в этом мире появилась еще одна я, она сейчас там, где вы живете. И она звучит…

– Как полная…

Она стукнула по небольшому динамику, висящему между ее ключиц.

– Перестань. Ты никому не помогаешь, да к тому же это просто невежливо. Все, что произошло между тобой и ею, не означает, что ты должен вести себя по-свински по отношению к ней в моем присутствии. Особенно в моем присутствии. Она – это я.

– Это экзистенциальный кризис, – в голосе Итакдалее не чувствовалось ни малейшей нотки обиды, хотя живой Итакдалее начал бы беспокоиться, что его общественное поведение стало ужасным. Означало ли это, что он больше не та личность, кем являлся раньше? Или, может, что он вырос? Или его бамперы держали его настроение где-то посередине?

У Лимпопо на лице читалась ярость.

– Да, я пройду сканирование. Две команды из мужской тюрьмы уже вовсю сканируют. Мы вскоре наладим свою систему. Многие из нас – старые и больные люди. Потом, есть вероятность, что они разбомбят это место как назидание другим.

Все посмотрели на небо.

Гретил покачала головой.

– Такое развитие событий нельзя списывать со счетов. Может, «ТрансКанада» все изменит и вернется назад, чтобы снова закрыть всех. Надо понимать, что все это пугает дефолтный мир. Если тюрьмы перестают работать, то что будет дальше? Их небольшие островки нормальности уменьшаются с каждым днем. Не смогут же они, в конце концов, отправить своих непослушных детей спать без ужина.

День словно выцвел от ее слов.

6

Дилемма заключенного

[I]

Гретил явилась с напечатанными на производственной системе элементами, необходимыми для строительства жилья: гибкий каркас с креплениями, который быстро собрали мальчишки, фотореакционная пленка, которую натянули на каждую деталь, а затем соединили все вместе и прикрепили к каркасу, так что получился полукупол с отвесным фасадом и дверным проемом. Они установили конструкцию в поле, где недавно наблюдали дронов. Площадь перед воротами тюрьмы и так уже была заполнена, поэтому здесь невозможно было возвести хоть малейшую палатку для семьи из четырех человек. В поле было гораздо тише. Остальная команда также начала обустраивать здесь свое жилье.

Лимпопо не была готова никуда уезжать, и, возможно, решила остаться здесь навсегда. Она собиралась построить онсэн. От одного его упоминания заблестели глаза всех тех, кто знал Лимпопо еще со времен «Б и Б», включая Ласку. Обменявшись мнениями по этому поводу, они решили остаться и помочь. Мальчишки никогда не видели онсэн, ведь в Гэри онсэны давно вышли из моды, поэтому Стэн и Джейкоб с упоением смотрели информационные видеоролики. Их тоже включили в состав участников проекта. Гретил могла бы поехать домой, но в отличие от Кингстона дома нечего было делать. Она могла преподавать, находясь где угодно. Небольшой серьезный математический проект, который она выполняла с коллегами, не зависел от географического положения.

Ей здесь просто не нравилось. Это место находилось слишком близко к Торонто, к Джейкобу Редуотеру. Было странно, что Ласка назвала их сына в его честь, однако пребывание вблизи того места, которое Гретил называла «логовом Джейкоба», сильно нервировало ее. Именно поэтому здесь хотела остаться Ласка. Она желала доказать – себе, миру, своему чудовищному отцу, который знал о каждом ее движении, – что она ничего не боялась. И этот фактор как раз замалчивался, когда они давали детям имена. Гретил понимала, что если опять начать этот болезненный спор, ничего нового не выйдет. Когда-то она имела безрассудство спорить об этом с Лаской, тогда еще беременной Лаской, и хорошо выучила свой урок.

И она до сих пор боялась этой несуществующей опасности.

– Ты ведь это ненавидишь.

Мальчишки бегали на стройке онсэна, защелкивая в пары напечатанные кирпичи. Им обещали, что их возьмут в экспедицию на объект, где дрон каталогизировал огромное количество полезных отходов производства, с условием, что они продемонстрируют этим утром прилежную работу и вообще будут себя хорошо вести. Ласка вернулась и тут же свалилась от усталости на походную кровать, попила немного жидкости из пакета через трубочку. Кожа ее блестела от пота даже при тусклом свете.

– Я не то, что ненавижу. Я полностью понимаю…

– Ненависть и понимание – это противоположные вещи. Я хочу сказать: я знаю, что ты это ненавидишь, и я очень признательна, что ты все равно здесь и помогаешь.

Гретил покачала головой:

– Я тоже тебя люблю.

Ласка протянула руку, поискала ее впотьмах, потом одобрительно пошлепала по заду. Гретил взяла ее за руку. Хорошо, когда выпадали такие моменты – без детей. Последний раз такое было очень давно. Они держали друг друга за руки, и Гретил закрыла глаза.

– Сегодня я сделала новый скан, – сказала Ласка, – Как и парни.

Гретил открыла глаза.

– Неужели, – она пыталась говорить спокойно, но у нее не получилось.

– Не будь такой.

– Какой?

Ласка отвела ее руку и села.

– Там была целая толпа народу, желающего делать сканы: мамаши, дети, – теперь сканеры обкатаны и вовсю работают. Ты же знаешь, что это проходит безболезненно.

– Я знаю, что сканирование не причиняет вреда, но…

– Но кто-то может украсть твой скан и сделать с ним что-то ужасное. Я знаю. Мы это уже обсуждали. Сканы зашифрованы моим закрытым ключом или квалифицированным большинством ключей моих друзей, обычная группа, та же самая, которая используется для всего остального.

Гретил покачала головой.

– Хорошо.

– Очевидно, что для тебя это не хорошо. Объясни, почему тебя настолько пугает твое сканирование, но не настолько пугает твое пребывание здесь, что ты не хватаешь свои вещи и не бежишь? Получение скана дает нам некоторую страховку.

– Страховку? Типа, если твой отец снова похитит тебя, я смогу запустить твой сим для воспитания наших сыновей? Если мы все умрем, может, наши друзья запустят нас в симуляции и будут носить нас на шнурах вокруг шеи, а мы будем висеть и вещать из динамиков всю оставшуюся жизнь?

– Отец не будет меня похищать.

В первые пять лет их отношений Гретил очень хорошо замечала момент, когда Ласка меняла тему разговора. В последующие годы она стала лучше понимать, когда об этом нужно упомянуть. Сейчас она сделала вид, что ничего не заметила.

– Откуда ты знаешь?

Ласка убрала руку со своего лица, выплюнула соломинку и полностью села в кровати, свесив ноги вниз.

– Потому что я получила от него сообщение.

Гретил испуганно бросилась к своей жене.

– Что ты сказала?

– Я получила от него сообщение. Ну же, как будто ты не знаешь, что он шлет мне сообщения. Я на них не отвечаю. Никогда не отвечала.

– Это раньше. Сейчас мы у него на заднем дворе.

– Да что за мнительность! Джейкоб Редуотер с легкостью может добраться до любого места, где бы оно ни находилось. Расстояние ни в коей мере не защищает нас.

Все же Гретил была жената на Ласке достаточно долго, чтобы понимать, когда ее жена бывает абсолютно права. Она замолчала и попыталась подавить в себе дрожь. Мальчишки вернулись, чтобы найти одежду, в которой можно было отправиться за отходами производства. Женщины отвлеклись на их переодевание. Потом все забылось, или же они просто сделали вид, что забыли.

[II]

Онсэн постепенно возводился, кирпичик к кирпичику. Все значительно упростилось, когда кто-то из команды изготовил строительного механоида, которым, конечно же, первым делом захотели управлять мальчишки. Механоиды работали автоматически и были отказоустойчивы на нескольких уровнях. Все согласились, что мальчики хорошо ими управляют и в отличие от взрослых не устают от повторяющихся задач, которые все-таки приходилось выполнять вручную, если, конечно, мальчишкам дали бы возможность пилотировать роботов.

Сперва женщины настояли на том, чтобы мальчики работали в паре со взрослыми пилотами, в любой момент готовыми запустить аварийные блокираторы, однако не нашлось взрослых с таким запасом терпения, чтобы совладать с неиссякаемым желанием мальчишек заниматься полезным строительством. Кроме того, онсэн строился в самые кратчайшие сроки благодаря их вкладу. Замедлить все сейчас было бы очень некрасиво и нечестно.

– Родительское воспитание, – заявила Ласка, – это искусство вовремя отойти в сторону с пути развития своих детей.

На том и порешили.

Ко всему прочему, благодаря строительству две женщины столько времени проводили вместе, сколько у них не было еще с рождения Стэна.

Это был второй медовый месяц, проведенный в пьянящие первые дни очень маленькой, но новой нации бывших заключенных и их семей. Каждый день здесь что-то изменялось, стальные прутья тюремных решеток использовались в качестве сырья для производственных систем, вытаскивались удерживающие стойки, облегчались и уже со значительно более низкой массой и содержанием материала устанавливались обратно; их структурные версии походили на те велосипеды, на которых они сюда приехали, однако с большим запасом отказоустойчивости. Хоа и ее друзья приехали на таких же структурных велосипедах и пожили с ними три дня. С ними познакомилась группа восхищенных бывших заключенных, желавших узнать, как функционирует эта странная техника. Возникло три мастерских, производивших такие велосипеды. Дошло до того, что люди начали всерьез обсуждать правила поведения велосипедистов и пешеходов.

Гретил уже позабыла, насколько такая революционная жизнь могла заряжать энергией. В Гэри жизнь была рутинной, ежедневно приходилось делать одно и то же, чтобы вырастить детей и оставить немного времени для себя. Здесь все дни были разные. С каждым днем появлялись новые задачи, приходили новые решения. Прошло много лет с тех пор, как Гретил была участником событий, которые горячо обсуждались на всяких форумах. Здесь же они сердились друг на друга, иногда дело доходило даже до мордобоя, однако всегда находились миротворцы, способные успокоить любого забияку.

И только она начала получать удовольствие от своего пребывания здесь…

– Гретил, – от того, как Ласка произнесла ее имя, внутри все похолодело. Она слышала печальную Ласку, испуганную, даже паникующую. Но никогда не слышала этой нотки в голосе своей жены.

– Что? – Гретил протерла свои интерфейсные поверхности, потрясла запястьями, чтобы сбросить те задачи, которые она поставила в очередь. Их жилье было завалено вещами – какой уж тут уют.

Ласка покрылась испариной. Ее глаза были широко раскрыты. Гретил чувствовала, как ее сердце начинало стучать все быстрее и быстрее.

Через порог переступила женщина. Она была… как сжатая до предела пружина. Невысокая, с короткой стильной стрижкой, круглой головой, возможно, славянка. Она держалась как кошка, готовая к смертельному прыжку. Гретил не смогла определить ее возраст: явно старше Ласки, но пребывает в такой идеальной физической форме, что невозможно было сказать, насколько. У нее были маленькие квадратные зубы, которые женщина продемонстрировала в мгновенной, едва заметной улыбке. Гретил знала, кто это.

– Ты Надя?

Надя тут же кивнула.

– Гретил, – она протянула руку. Сухая. Сильная. Грубая. Идеальный маникюр, серовато-коричневый лак, коротко остриженные ногти.

Гретил переводила взгляд с Ласки на Надю.

– Насколько все плохо?

– Лимпопо приведет мальчиков. У Нади есть вертолет.

Вертолет.

Руки Ласки дрожали. Гретил хотела дотронуться до нее, но она была иррационально и очень сильно зла на свою жену. Это была другая сторона жизни профессиональной революционерки: люди вокруг тебя постоянно умирали. Теперь ее мальчики, ее дети, которые могли вызвать в ней тупую боль, распространявшуюся от ее живота до самых кончиков волос и ногтей, одним лишь взглядом, брошенным на нее через плечо этими ясными глазами, видом своих пухлых сладких губ, теперь стояли на пути невообразимой силы. Вскоре здесь будет оружие и кое-что похуже. Постоянно демонстрировались видеоролики из Акрона, краткие анимации публиковались на форумах, чтобы напомнить о жестокости внешнего мира.

– Сколько у нас времени?

– Совсем немного, – сказала Надя. – Хорошо, что они до сих пор не решились и все еще обсуждают. Это дало мне час-другой, чтобы прилететь сюда. Но теперь они точно определились, что будет зачистка.

– Почему они не сбили твой вертолет? – спросила Гретил. Ее сердце бешено колотилось.

– Потому что это мой вертолет, – ответила Надя и слегка наклонила голову.

– Зотта.

– Да, верно.

Руки Ласки сжались в кулаки. Послышались радостные крики мальчиков и удары тяжелого оборудования. Гретил не стала заморачиваться с дверью. Она пнула стену из фотореакционной пленки, так что прохладное и темное помещение наполнилось солнечным светом.

Мальчишки управляли механоидами. Лимпопо, Сет и Тэм катались на роботах, стоя на их плечах и держась за ручки, приваренные к их головам. Мальчишки кричали от восторга, заставляя механоидов передвигаться с максимальной скоростью. Очевидно, им сказали, что не стоит волноваться о том, что они могут разрушить. Руки механоидов крушили все вокруг, сметая со своего пути палатки и юрты.

Ласка и Надя также вышли на улицу, но только через дверь. Гретил увидела, как Надя оглядела всю группу и чуть заметно покачала головой.

– Мы ведь все не влезем в вертолет? – обратилась она к Наде.

Ласка резко посмотрела на нее.

– Гретил, не будь дурой.

Гретил знала, куда это ведет. Дальше будет такое: Я напортачила, теперь все, что ты скажешь, будет напоминать мне об этом и приводить в ярость. Она все это понимала. Но времени совсем не было. Она ее просто проигнорировала.

– Недостаточно, – сказала Надя.

– Сколько?

– Я прилетела за вами четырьмя.

Гретил безошибочно распознала желание уйти от ответа.

– Но на сколько пассажиров рассчитан вертолет?

Лимпопо слезла с механоида, помогла выбраться мальчишкам и всем остальным. Гретил оглядела их с ног до головы, убедилась, что они одеты, а головы защищены от солнца.

– Возьми воды, – сказала она Ласке. Воздух, одежда, вода, еда. Приоритеты ушельцев. – Еды.

Потом сказала Наде:

– Сколько?

– Я прилетела за четырьмя.

Материнство сделало ее трусихой. Ей стало стыдно, так как она ни за что не могла сказать: Если не поедут наши друзья, то я тоже не поеду. Теперь она была ответственна не только за свою жизнь.

– Возьми нас всех, – она попыталась сказать это как можно убедительнее.

Вернулась Ласка, затягивая лямки на их самом большом рюкзаке, утратившим форму от того обилия вещей, которое в него было сложено.

– Сколько?

Надя одарила ее идеально нечитаемым взглядом, потом снова посмотрела на Гретил.

– Вы хотите выбрать?

– Я могу объяснить своим детям выбор, но не смогу объяснить, почему рядом с ними были пустые места, когда люди начнут умирать.

– Будет ли иметь какое-то значение, если я скажу, что они придут с нелетальным оружием?

– Как в Акроне?

– Нет, не как в Акроне, – вокруг них уже собрались слушатели. И то, что они стали замечать в языке их телодвижений, заставило всех молчать. – Полная противоположность Акрону. Акрон привел к появлению мучеников. Это очень сильно ударило по зоттам во всем мире. Они приходят сюда с нелетальным оружием под эгидой полиции, чтобы восстановить правопорядок и расследовать убийства.

– Какие убийства? – спросила Лимпопо. Она сутулилась и дрожала, однако ее голос звучал так, словно она была бесстрашным двухметровым гигантом.

Надя покачала головой:

– Нет времени, – она посмотрела на них. – Я могу взять… еще одного.

Они посмотрели друг на друга. Гретил сказала:

– У нее вертолет.

Они снова переглянулись.

– Я остаюсь, – сказала Гретил. Ласка бросила на нее взгляд, полный горя и боли. Гретил также ответила ей взглядом, говорившим, что возражений она не примет. Хорошо зная друг друга, они поняли, что дальнейшие споры бесполезны. Все уже сказано.

– Это мой дом, – сказала Лимпопо. – Я должна остаться с ним до конца. Умереть, если дойдет до этого.

Итакдалее пробормотал что-то ласковое в районе ее ключиц, предназначенное лишь для нее одной.

Она чуть улыбнулась и погладила динамик.

– Ты не можешь остаться, – сказала Ласка. Стэн начал плакать, и это было настолько редким явлением, что Джейкоб тоже заныл. Гретил водрузила его себе на колени и позволила зарыться лицом себе под подбородок. Она посмотрела на Лимпопо. Ее поразило, насколько другой казалась она сейчас, насколько годы, проведенные в тюрьме, не только состарили, но и изменили ее. До этого Гретил всегда поражала та боль, которую испытывала Лимпопо, пытаясь изо всех сил скрыть, что отдает команды или обладает какой-то властью. Теперь она была идеальной альфа-личностью, излучающей неоспоримое превосходство.

– Я никуда не уйду, – сказала Лимпопо с несгибаемой уверенностью в себе.

Дело дошло до Сета и Тэм. Они смотрели то на Ласку, то на Гретил.

– Гретил, – сказал Сет, – ты мать и не можешь…

– Могу, – она проглотила комок в горле, – и останусь. Есть вещи, от которых невозможно убежать, – она подумала о своих аспирантах и о том, что им тогда пришлось пережить. – Я хочу, чтобы мои дети были в безопасности, однако моя семья не имеет больше прав, чем кто-либо еще, – то, что она говорила, было нелогичным, и она сама это понимала. – Я уже столько науходилась в своей жизни, – она пожала плечами, – что теперь никуда не пойду.

Все это могло продолжаться бесконечно, если бы не Надя. Она запрокинула голову, прислушалась к чему-то в своем ухе, пробежалась пальцами по ремню на поясе и сузила глаза:

– Мы уходим.

Она протянула руки, чтобы взять Стэна у Гретил. Та прижала его к себе и поцеловала, затем начала быстро моргать, чтобы не расплакаться. Так же обняла и поцеловала Джейкоба. Она попыталась запомнить запах мальчиков, убеждая себя, что никогда не забудет запаха, лиц и голосов своих любимых сыновей. Затем она обняла свою жену и держала Ласку в крепких объятиях, которые начались годы назад при их первом тайном прикосновении, а потом продолжались все эти годы любви и дружбы, трудностей и расставаний, воссоединений, ссор и примирений. Потребовались все ее силы и даже те потаенные ресурсы, о существовании которых она даже не подозревала, чтобы не заплакать, особенно, когда она почувствовала слезы Ласки на своих щеках, такие же соленые и знакомые, как ее собственные.

Надя издала нетерпеливый звук.

– Отлет через семь минут. Нам нужно бежать.

Они побежали, Стэн покачивался на ее бедре. Ласка схватила под мышку второго ребенка и помчалась вслед за ней. Сет и Тэм беспомощно переглянулись и бросились следом.

Затем побежали Гретил и Лимпопо.

– Может, посмотреть, не нужно ли забрать что-то еще из жилища?

Гретил развернулась, как будто в заторможенном сне, бросилась обратно в юрту и начала собирать поклажу, разбрасывая в спешке вещи. Там было три одеяла: два маленьких и одно большое. Два маленьких пахли мальчиками, большое – Лаской. Она сложила их и взяла в руки. Плюшевая мышка Джейкоба выпала из одеяла. Они подняла ее за изношенную, изгрызенную лапу. Мышка смотрела на нее своими глазами-бусинками, когда она засовывала ее обратно в одеяла.

– Можно уложить это вместе с моими вещами, – сказала Лимпопо.

Они пошли быстрым шагом к тюрьме. Лимпопо отвлекалась и спотыкалась при ходьбе, одновременно разговаривая через свой интерфейс и набирая текст. Иногда она просила Итакдалее отправить сообщение. Когда они добрались до раскинувшегося у ворот тюрьмы лагеря, все были охвачены паникой. Люди бежали то в тюрьму, то из тюрьмы, увешанные тяжелыми тюками. Плакали дети, однако помимо этого было не так уж и шумно. Сдавленные, тихие голоса, многие из которых звучали с теми странными тонами, которые предназначались для интерфейсных микрофонов, а не для человеческих ушей.

– Все, надо уходить внутрь, – сказала Лимпопо.

Гретил услышала рокот вертолета, доносившийся издалека, как будто легким ветерком, а потом начал отдаляться и стихать. Она остановилась и закрыла лицо руками. На этот раз сдержать рыданий не получилось. Лимпопо взяла ее под руку, прошептала, что все будет хорошо и ее семья в безопасности. А сейчас нужно было идти.

Гретил позволила повести себя. Ее сознание раскололось на части: одна часть была преисполнена горя и угрызений совести. Другая часть, та, которая приняла решение остаться, пыталась быстро просчитать стратегию и тактику дальнейших действий. Надя сказала, что те силы, которые появятся здесь с минуты на минуту, не будут делать из них мучеников. Они придут, чтобы показать, что противодействуют преступности, а не начинают войну. Не сражаться за существование общества, которому скоро придет конец.

У ушельцев было то, чего не было у дефолтного мира: за исключением небольшого количества детей, каждый ушелец когда-то был жителем дефолтного мира. Практически никто в дефолтном мире и никто из тех, к чьему мнению прислушивались дефолтные люди, никогда никуда не уходил. Гретил поняла, что довольно просто представлять ту или иную ситуацию с точки зрения дефолтного человека.

Они будут извращенно аплодировать штурму, подавлению заключенных и их сторонников, преступников, от которых когда-то было избавлено общество, которые слегка побуянили, но теперь снова приведены к покорности и уложены, как дрова в поленницу.

Если они попытаются ответить, то начнется бойня, но они не станут мучениками. Они будут ИГИЛ[117], монстрами, повернутыми на идеологии, которых нужно убрать во что бы то ни стало несмотря на любые потери.

Пока Гретил все еще рыдала, каждая ее половина оценивала другую с извращенным восхищением, пытаясь понять, кто из них является настоящей Гретил.

* * *

Тюрьма для несовершеннолетних привлекла к себе ярых сетевых фриков. Они отправили гонцов в женскую тюрьму, спрашивая, нет ли у кого опыта работы в сетях, чтобы отрегулировать алгоритмы маршрутизации, которые изменят балансировку сетевой инфраструктуры, так как некоторые ее части уже были выведены из строя. Гретил и Лимпопо посмотрели друг на друга.

– Мое место здесь… – начала Лимпопо.

Одна из ее друзей, женщина, которая показала им, где находится кровать Лимпопо, имя которой Гретил позабыла среди всего этого внутреннего напряжения, пренебрежительно фыркнула.

– Не будь идиоткой. Ты не наша бабушка, а просто еще одна заключенная. За нами тут не нужно присматривать. Делай то, что нужно. Мы в курсе, что ты знаешь толк во всяких операциях и программировании. Если наши каналы связи не закроют, то мы добьемся гораздо большего, чем если твое тщедушное тельце будет зажато между нами и наемными бандитами.

Лимпопо гневно ударила воздух, быстро обняла ее, чмокнула в щеку, и они отправились в путь.

– Вот что я думаю. – Они двигались быстрым шагом к мужской тюрьме. – В этом месте столько камер видеонаблюдения, сколько не встретишь ни в каком другом месте. Уж точно в сотню раз больше. Здесь постоянно записывается то, что происходит на каждом сантиметре территории. Эти видеоданные поступают в центр обработки, который применяет эвристические методы для определения приоритетов, чтобы охранники на выходе получали пакеты данных, преобразованных в инфографику.

– Таким образом можно запаковать те зверства, которые они намерены здесь учинить, – сказал Итакдалее. – Все самые ужасные их поступки будут сведены в один видеопоток, можно сказать, готовый драматический фильм. Как вам такая идея?

– Наша задача предотвратить зверства, – сказала Гретил. – Надя сказала, что им не нужны мученики, как в Акроне.

Они дошли до ворот, когда с неба хлынула эскадрилья дронов, казалось, собиравшихся бомбить крыши тюрем.

– Ох, ничего себе, – сказала Гретил.

Лимпопо слушала новостной поток.

– Нет, – сказала она, – это просто запугивание. Наши сейчас поддерживают группу воздушных маршрутизаторов сокращенной численности, которой будет достаточно для передачи сигналов и телеметрии, а остальные устройства помещают в клетки Фарадея[118] до удара электромагнитными импульсами. Это стандартная тактика. Говорят, что они использовали это в Нигерии, что для меня совершенно непонятно.

– Это был значительный удар, – сказала Гретил, – но последующее применение, видимо, было заблокировано. Начиная с тех парящих городов Лагоса. Они были отрезаны от континента, когда началось восстание ушельцев, потеряли электроэнергию и коммунальные службы, не имели на борту достаточно ресурсов для поддержания стабильного состояния. Пришлось искать наемников на субконтиненте, чтобы усмирить Лагос. Ушельцы перехитрили их, держали свои маршрутизаторы в экранированных коробках, затем выпускали их небольшими партиями, так что те смешивались с дронами наемников, и наемникам пришлось сбивать собственные аппараты, чтобы добраться до ушельских. Видеопотоки достигли основной аудитории. Наемники смотрелись полными уродами.

Они дошли до помещения ИТ-управления, расположенного на третьем подземном уровне. Молодой парень, не старше четырнадцати лет, ознакомил их со всеми функциями центра управления: бронированный короб, в котором надежно защищены оптоволоконные каналы, встроенный короб, запасные аккумуляторы…

– Как насчет независимого воздухоснабжения? – спросила Гретил.

Мальчик пожал плечами. Он был очень худым, с невысокой прической в стиле «афро», длинными руками и пальцами. Глаза чуть косили, придавая его лицу озорной вид.

– В каждом блоке есть перегородки, которые они могут опустить, а затем эффективно поразить газом небольшое пространство. Очень дешево и эффективно, если только у вашей группы есть маски.

Это объясняло, почему навстречу попадалось так много детей в противогазах, в женской тюрьме такого не было. Они сделали собственные противогазы из микропористых платков и защитных очков. На выходе прошли мимо небольшого, эффективно работающего сборочного конвейера.

Отсюда открывался сюрреалистичный вид на все поле битвы за тюрьмы «ТрансКанады». Впереди стояла цепью вневедомственная охрана – не совсем, конечно, головорезы-наемники. Это были полицейские по подряду, наемные парни в униформах, к услугам которых прибегали города с частной полицией, а также те города, которым приходилось усмирять мятежи полицейских профсоюзов. Мужчины и женщины в красивой броне, выглядевшей как одежда Хуго Босс[119] эпохи возрождения киберпанка. Лиц не было видно, сверху экзоскелеты, в руках – щиты, а также устрашающее ревущее и отрывисто рявкающее оружие. Каждый из них стоил целой армии. Их было около сотни. Их поддерживали дроны и быстрые наземные боты преследования с нелетальным оружием, которые выглядели, как безголовые гепарды и собаки, и были сделаны из сплавов и мягких соленоидов. Боты обладали достаточными ресурсами, чтобы загнать цель, уложить ее на землю и не дать подняться вплоть до получения разрешающего сигнала.

Та часть Гретил, которая переживала за свою семью, ретировалась, и Гретил с Лимпопо передали подробности глобальной аудитории ушельцев, пытаясь смоделировать контрмеры по каждому из возможных планов наступления, готового начаться с минуты на минуту. Гретил вспомнила свою недавнюю мысль о том, что все ушельцы раньше были людьми дефолтного мира, но не наоборот, и ей захотелось узнать, что обо всем этом думают сотрудники контрразведки, в эти минуты наблюдающие за передаваемыми данными. Они знали, что ушельцы действуют именно так: в открытую, но они также знали, что когда дефолтный мир сражается друг с другом, то вовсю использует обманки и самую виртуозную дезинформацию. Смогут ли они поверить, что ушельцы выставили свое сетевое оборудование там, где враг может увидеть его невооруженным глазом?

Силы противника встали по периметру всего комплекса тюрем. Камеры отслеживали порядки пролетов дронов над их головами через миллиметровый, инфракрасный диапазон и обратно в рассеянном излучении.

Началась официальная часть операции:

– Все лица на территории будут арестованы. Вам не причинят вреда, если вы выйдете с высоко поднятыми руками. У вас есть право на юридическую консультацию. Здесь присутствуют представители организаций по соблюдению прав человека, выступающие в качестве гарантов соблюдения законодательства. Вам дается десять минут.

Звук раздался из всех динамиков и громкоговорителей в тюрьмах, а также из мегафонов, прикрепленных к боевому обмундированию передней шеренги. То, что они все-таки смогли передать звук через внутренние динамики тюрем, привело в ужас всех ушельцев. Это означало, что все труды ушельцев по обеспечению безопасности своих сетей и заделыванию всех лазеек и секретных входов, оставленных «ТрансКанадой», оказались тщетными. Это означало, что у врага также был доступ к их камерам, он мог выпустить газ и закрыть все перегородками.

Пальцы ребят, занимавшихся сетью, летали по интерфейсным поверхностям. Гретил вывела перед собой все, что знала о сетевых операциях «ТрансКанады», – то, что она настраивала, когда ее привлекали для помощи с какой-нибудь гадкой функцией. Лимпопо взяла ее за руку, вывела инфографику, запустила аналитику по последнему трафику на аудиосерверы. Итакдалее понял, на что она смотрит, быстрее Гретил. Он прикрикнул на мальчиков, указал им, какие порты заблокировать и какие последовательности трафика начать искать в средствах анализа сетевых пакетов.

Гретил подумала, что понимание того, что они находятся в пределах циклов принятия решений друг друга, является несколько успокаивающим. Она вывела диагностику от ушельцев, которые просматривали сеть, молча обновив модели, лежавшие в основе инфографики Лимпопо, и отметила про себя, что Лимпопо встроила новые данные в свою аналитику.

За четыре минуты они нашли четыре лазейки, открывавшие доступ в сеть. Три из них были примитивные: учетные записи, которые должны быть удалены абсолютно отовсюду, но были удалены практически отовсюду. Найти четвертую было гораздо труднее, так как для этого пришлось бы перезагрузить всю систему. Они решили проблему, построив огромное обобщенное правило фильтрации, которое отслеживало все, что могло подключаться к системе, и просто отбрасывало соответствующие пакеты. Как только они закончили эту работу, кто-то из Редмонда отправил Гретил срочное сообщение, в котором была указана еще одна пропущенная лазейка, причем ее могли также пропустить и специалисты дефолтного мира. Она была встроена производителем для изъятия лицензий у тех клиентов, которые перестали оплачивать счета. С ее помощью можно было перевести систему в минимальный рабочий режим. Теоретически этот режим можно было вызвать только при наличии ключа подписи компании «Сименс», однако было бы наивным предполагать, что такого ключа не было у канадских агентов безопасности, заправлявших этим представлением.

– Невозможно определить, все ли мы закрыли, – сказал Итакдалее, выразив с компьютерной резкостью то, что думали они все.

– Конечно нет, – сказала Лимпопо.

– Многие во внешнем мире пытаются сейчас найти оставшиеся лазейки, – сказала Гретил. – Если есть еще уязвимости, они их найдут.

– Рано или поздно, – сказал Итакдалее.

– У тебя же есть резервная копия, – сказала Гретил. – О чем ты беспокоишься?

– О тебе.

Это заставило ее замолчать.

– А ты можешь быть полным уродом, – беззлобно сказала Лимпопо.

Парни старательно вносили исправления, проверяли и обеспечивали отказоустойчивость, но все равно захихикали после слова «урод».

– У вас две минуты, – сказал голос.

На сей раз звук раздался только из наружных мегафонов и был считан камерами, направленными на захватчиков. Некоторые камеры уже были ослеплены пульсирующим световым оружием, однако атака разрабатывалась для взятия гражданских учреждений, а не укрепленных тюрем. «ТрансКанада» потратила большие деньги на создание избыточных и резервных систем видеонаблюдения. Наверняка их акционеры были предельно раздражены тем, что деньги, которые могли пойти на дивиденды, вбуханы в…

Где-то в глубине уха зазвонил телефон Гретил. Она включила его, предполагая, что это звонит Ласка, пытаясь узнать, все ли у них хорошо, что она оценит это и слегка возмутится: Я немножко занята, дорогая. Однако голос был мужским.

– Я говорю с Гретил Йонсдоттир?

– Да, – вызов пришел на ее индикатор, предназначавшийся только для семьи и друзей. Он не был известен никому с таким голосом.

– Где Натали Редуотер?

– А кто говорит? – конечно же, она знала.

– Это Джейкоб Редуотер. Ее отец.

Целое поле теории игр развернулось в голове Гретил. Она проигрывала различные гамбиты, применяла различные теории, пытаясь понять, что нужно Джейкобу Редуотеру. Несомненно, он знал о ее отношениях с Лаской, должен был знать о мальчиках, знал, что в мире живет Джейкоб Редуотер II. Он похитил Ласку, решил превратить ее в зотту, в Редуотера. Она ударила по самому слабому и больному его месту: по деньгам. И, конечно же, он был вне себя от ярости.

Его любовь к дочери поражала своей извращенностью. Гретель знала зотт в Корнелле, которые были спонсорами ее лаборатории. Она должна была ходить с ними на званые обеды, мероприятия по сбору пожертвований, тратить сотни часов на бессодержательные светские разговоры, за которыми решались самые важные дела, и все это время за ней наблюдал руководитель ее кафедры. С ними было довольно приятно общаться, и большинство было довольно умными собеседниками. Но в них… что-то было не так. И пока ее не терзали угрызения совести и она не думала о том, чтобы уйти из Корнелля, она не могла подобрать этому правильного названия: у них не было синдрома самозванцев. То есть у них не возникало и тени сомнений в том, что все их привилегии являются заслуженными. Мировая пирамида была устроена правильно. Важные люди были сверху. Неважные – снизу.

Если она скажет Джейкобу Редуотеру, что Ласка успела выскользнуть, воспользуется ли он своим влиянием, чтобы атаки на тюрьмы прошли еще жестче? Или он прикажет (а сможет ли?) подразделениям снять окружение с тюрем, чтобы преследовать Ласку? Потом пришла мысль, от которой повеяло холодком: а что, если Джейкоб Редуотер работает вместе с Надей? Может, Надя похитила Ласку в надежде получить еще какие-нибудь богатства Редуотеров?

Так можно извести себя до нервного срыва. Поэтому она шагнула напрямик:

– Что вам нужно?

– Я хотел бы поговорить со своей дочерью.

– Это невозможно, – она решила говорить правду, пусть и не всю.

– Мисс Йонсдоттир, я знаю, что вы любите мою дочь.

– Это истинная правда.

– Вам, наверное, трудно в это поверить, но я тоже ее люблю.

Ты прав, я в это верю с трудом.

– Я знаю, что вы по-своему любите ее, – она не хотела выказывать даже незначительную агрессию, но это вырвалось само. Как это могло у нее проскользнуть?

Он сделал вид, что не заметил, хотя она знала, что он услышал все, что нужно.

– Я не хочу… – его переполняли какие-то чувства, или же он просто был хорошим актером. Или и то, и другое, напомнила она себе. Зотты, которых она знала, очень хорошо все каталогизировали в стиле настоящих социопатов, понимая чувства других людей достаточно хорошо, чтобы манипулировать ими, не испытывая никакого сочувствия. – Там дети, – сказал он, – ее дети.

– Мои тоже, – сказала Гретил, – да.

– То, что сейчас произойдет, не должно касаться моей дочери или моих внуков. Ваших детей.

– Где вы сейчас, мистер Редуотер? У нас, в тюрьме?

– Если честно, то да.

Она так и поняла по фоновому шуму, который был эхом тех звуков, что она слышала через внешние камеры тюрем.

– Вы знали, что они придут.

– Я знал. Именно поэтому и приехал. Чтобы Натали была в безопасности, – потом он помолчал немного, – я могу вытащить вас оттуда.

– Почему вы не говорите с… – она почти сказала с Лаской, потом с Натали, но остановилась на – …с вашей дочерью?

– Она не отвечает. Было непросто найти этот ваш адрес, но мне нужно было передать ей сообщение. Я знаю, что вы не пожертвуете детьми ради идеологии.

К черту.

– Думаете, Ласка на это не способна?

– Думаю, что моя дочь обоснованно зла на меня. Это означает, что я не могу объяснить ей… некоторые факты. Мы даже не смогли бы поговорить так, как говорим с вами сейчас.

– Мистер Редуотер, они готовятся к атаке. Мы не сможем продолжить эту беседу, если меня будут атаковать.

– Я не могу их отозвать.

Она ничего не сказала. Ласка проявляла достаточно внимания к новостям дефолтного мира, чтобы знать: ветвь Джейкоба Редуотера стала контролировать династическое богатство всей семьи, что сделало его крупной финансовой и политической фигурой. Гретил была уверена, что он владел контрольным пакетом акций в «ТрансКанаде», не говоря о полицейских, работающих по подряду.

– Я не приводил их сюда. Верьте мне.

– Думаю, что нам больше не о чем говорить, – она отключилась. Лимпопо внимательно смотрела на нее.

– У моего тестя серьезные проблемы с головой.

Раздался странный шум из динамика, это смеялся Итакдалее. Смех сима всегда казался странным. Слишком резкие границы звучания, определявшиеся бамперами симов. Гретил отсканировали. Может, так и она могла бы смеяться над ужимками своих детей в будущем?

Время подходило к концу. Дроны наемных полицейских резко и одновременно начали пикировать, что говорило о начале атаки. Парни в центре обработки данных издавали испуганные звуки, словно больные, дезориентированные люди. Они пытались посадить свой ограниченный флот дронов, который был занят отслеживанием действий полиции, когда небо прорезали первые пули, предназначенные для тюремных дронов, так что благополучно сесть смогла лишь половина. Оптоволоконные каналы связи были отключены, кроме тех, что были тайно выкопаны и подключены к микроволновым повторителям прямой связи, находившимся на фермерских полях вдали от тюрем.

Пальцы Гретил и Лимпопо стукнулись друг о друга, когда попытались одновременно увеличить одну и ту же область инфографики, стремясь перенаправить всю служебную информацию на эти оставшиеся каналы, подстраивая кэши и балансировщики нагрузок для учета внезапного падения пропускной способности более чем в два раза. Приходящий и исходящий из тюрем трафик теперь выстраивался в большие очереди в кэшах повторителей. Во внешнем мире кэши выполняли ту же работу. Сеть воспринимает цензуру как повреждение и пытается ее обойти, – подумала Гретил и ухмыльнулась этому старинному лозунгу, появившемуся еще до ушельцев. Некоторое время это было правдой, затем стало метафорой, позже – выдачей желаемого за действительное, а сейчас – проектной характеристикой.

Она находилась в зоне боевых действий, человеческий сопроцессор в комплексной системе, использующий компьютеры как нервную систему, чтобы объединить вместе знание большой толпы людей со всего мира, которых она любила всем сердцем. Та ее часть, которая сетовала и плакала, когда уехали ее жена и дети, пробудилась ненадолго и отметила, что именно по этой причине Гретил пожелала остаться. Это невероятное ощущение своих сил и связи с чем-то большим! Много лет прошло с тех пор, как она чувствовала нечто подобное. Теперь эти чувства вернулись, и она поняла, как их не хватало в последнее время. Жизнь среди лучшей нации была лучше жизни среди худшей нации, однако жизнь в первые дни новой нации отличалась от всего остального, как влюбленность отличается от крепкой, устоявшейся любви. Она изменяла своей жене. Изменяла с вооруженным восстанием.

У тюрем были средства защиты. Наступающие силы точно знали, чем они располагают. У сторонников заключенных появились кое-какие идеи. Когда механоиды со стенобитными орудиями выходили на свои позиции перед каждыми воротами, собственные тюремные слепящие лазеры для борьбы с камерами ударили мощными лучами света широкого спектра прямо по датчикам механоидов. Те были защищены от этого, но не полностью, что замедлило их движение, и, кроме того, механоидам теперь пришлось полагаться на ультразвуковые датчики. Защитники включили ультразвуковое противопехотное оружие, которое было снято с тюремных блоков и установлено на внешних стенах. Это еще больше замедлило ход механоидов. Защитники включили водяную пушку.

При обычных обстоятельствах водяные струи никак не могли повлиять на механоидов, обладавших превосходными гиросистемами. В одно мгновение они могли принять стойку с тремя точками контакта, что гарантировало полную стабильность. Однако механоиды шли в связке по двое, неся тяжелый таран. Струи ударили по ним под разными углами, поэтому корректирующая балансировка переднего громилы приводила к большей расбалансировке заднего и наоборот. Канониры водяных пушек задали такой ритм, который все больше выводил механоидов из равновесия. В течение нескольких минут две пары механоидов уже растянулись на земле. Третья пара неустойчиво отступала назад.

Гретил услышала одобрительные выкрики, увидела, как в чатах множатся смайлики и восклицательные знаки. Она понимала, что пока это лишь разведка боем. У нападающих было огромное физическое и количественное превосходство. Вневедомственные полицейские спрятались за своими защитными щитами, и сразу же воздух прорезали многочисленные выстрелы из гранатометов, которые вывели из строя все водяные пушки и объективы средств борьбы с камерами и датчиками. Они этого ждали, но все равно всем стало страшно, даже когда каналы наполнились отчетами о повреждениях, где оценивались общие расходы по недвижимости «ТрансКанады», а также отслеживалось падение стоимости акций компании, а аналитики дефолтного мира уже меняли ставки на то, с чем останется «ТрансКанада» в конце этого дня: с приемлемой для применения собственностью или дымящимися развалинами.

Ее телефон снова зазвонил.

– Алло.

Небольшая задержка, затем послышался голос Джейкоба Редуотера. Звук был несколько искажен и сжат.

– Я хочу поговорить со своей дочерью.

– Вы уже несколько раз продемонстрировали ей свои намерения.

Последовала долгая пауза.

– Ее мать умерла в прошлом году.

– Примите мои соболезнования.

– Мне никак не удавалось сообщить ей об этом.

– Я сделаю все возможное, чтобы ее уведомить.

Ребята в центре обработки данных подняли целый рой дронов, включая те, которые были спрятаны в лесах в тылу врага. Видео с дронов демонстрировало вражеские силы, дисциплинированные и неподвижные, готовые к следующей атаке. Поврежденных механоидов оттащили назад. Враг открыл огонь по дронам. Парни увели их в автоматические интенсивные маневры уклонения, наполовину разрядившие мощные аккумуляторы. Практически все пережили этот первый залп, хотя видео стало похожим на съемку езды на американских горках, от которого начинала кружиться голова. Ребята не позволили им разлететься в случайном порядке. Каждый сел на хвост дронам врага, предназначенным для наблюдения. Когда наземные силы сделали залп из высокоинтенсивного радиочастотного оружия, которое сжигало внутренности дронов и сбивало их с неба, они при этом сбили и свои собственные летательные аппараты.

– Отлично! – крикнула Гретил через плечо ребятам, которые и не нуждались в похвале, бурно радуясь своей победе. Тем временем краткие полеты дронов позволили очистить 75 процентов незавершенных сетевых заданий, что значительно сняло перегрузку с оставшегося оптоволоконного канала.

– Ваше количество дронов ограничено, – сказал Джейкоб Редуотер.

– Мы можем пополнить запасы.

– Да. Мы не сможем взять вас силой.

Включились внешние динамики. Раздался голос:

– Горди, это Трейси. Твоя сестра Трейси, Горди. Я знаю, мы не общались с тех пор, как я стала ушельцем, но я хочу сказать, что люблю тебя. Я в безопасности, и у меня все хорошо. Я думаю о тебе каждый день. У тебя теперь есть племянница, мы назвали ее Евой, в честь мамы. Наша жизнь здесь лучше, чем я когда-либо могла себе представить. Люди хорошо относятся друг к другу, Горди, так же, как когда мы с тобой были детьми. Я доверяю своим соседям. Они приглядывают за мной. Я приглядываю за ними. Мы не террористы, Горди. Мы – люди, не нужные дефолтному миру. Мы нашли свое место в этой жизни. Горди, тебе не нужно этого делать. Можно прожить жизнь по-другому. Я люблю тебя, Горди, – раздался голос плачущего младенца. – Это Ева, Горди. Она тоже тебя любит. Она хочет познакомиться со своим дядей.

Видеопотоки переключились на одного из полицейских, стоявшего в первых рядах, мужчину, у которого тряслись плечи. Должно быть, это был Горди. Толпа их сторонников идентифицировала его по анализу походки, собрала на него материалы, проанализировала его социальный профиль, нашла соответствие в ушельском городе штата Вайоминг, вытащила Трейси из постели и записала сообщение.

Повисло долгое молчание. Опытный полицейский рядом с Горди положил руку на его плечо. Горди яростно стряхнул ее с себя.

Неловкая пауза продолжалась. Затем Горди сбросил свои тактические перчатки прямо в дорожную пыль. Его дрожащие пальцы безрезультатно пытались открыть щиток шлема. Наконец, ему это удалось. Его лицо казалось нечетким движущимся пятном, коричневым с проблесками белого, поставленными корректирующими алгоритмами камеры в тех местах, где должны были быть его зубы и глаза. Он снял свой шлем, бросил оружие к ногам.

Полицейские смотрели на него, и по языку их телодвижений можно было понять, что челюсти за лицевыми щитками отвалились от изумления. Горди пошел, двигаясь перпендикулярно тюрьмам и строю полицейских, по шоссе 15 в сторону Оттавы, в сторону молочных ферм и лесистых долин восточного Онтарио.

Он уходил, становился ушельцем.

Это молчание было каким-то святым, церковным молчанием. Это было чудом, обращением на поле боя.

– Эй, родственничек! – голос был пропущен через усилители, стоящими за полицейскими, он был достаточно громким, чтобы от него задрожали стекла. – Вернись на место, родственничек! – Это был командный голос, от которого все внутри сжималось. Плечи Горди напряглись. Он продолжал идти, сбрасывая с себя различные детали своего защитного обмундирования, последним на дорогу упала пуленепробиваемая куртка. Он уходил. Его голова была высоко поднята, однако плечи тряслись, словно от рыданий.

Один из полицейских в первом ряду поднял оружие с дулом, как у пушки, предназначенное для излучения ультразвуковых импульсов, расслаблявших кишечник, они звали его пролапсайзер[120]. Мужчина, который положил руку на плечо Горди, навалился на полицейского, поднявшего ружье, прежде чем тот смог выстрелить. Они боролись в пыли, пока их не разняли другие полицейские, потом стояли, тяжело дыша, лицом к лицу, не пытаясь вырваться из удерживающих их рук.

Горди исчез за холмом.

Дыхание Джейкоба Редуотера в телефоне Гретил стало очень шумным.

– Мы не сможем взять вас силой.

Она отключилась, когда через тюремные, направленные наружу динамики начало звучать следующее объявление.

* * *

Не успело закончиться третье объявление, как полицейские открыли из гранатометов огонь по динамикам. Заключенные переключились на резервные – те, что были не видны снаружи и находились под козырьком крыши. Когда дроны полицейских поднялись вверх для осмотра местности, вслед за ними взлетели дроны ушельцев, которые стали гоняться за ними по небу и даже тараном сбили два полицейских дрона. Во время этой воздушной битвы они смогли воспроизвести еще четыре объявления. После семи объявлений пятеро полицейских ушли из строя. На форумах толпа была просто вне себя от восторга. Они продолжали изо всех сил искать компромат на полицейских, стоявших в строю, просматривали их профили, находили других людей для записи сообщений.

Гретил качала головой от изумления, слушая эти записи. В мужской тюрьме занялись тем же самым. В женской тюрьме тоже. Один из парней в комнате управления устроил то же для полицейских, стоявших перед их заведением. Гретил очень скептично отнеслась к этому плану.

Здесь действовала теория шести рукопожатий: когда масса ушельцев стала критической, каждый наемный полицейский в строю был не более чем в двух рукопожатиях (или семейных рождественских ужинах) отдален от ушельца, который мог застыдить его и призвать сложить оружие.

Объявления с восьмого по десятое проигрывались через динамики на парапете непосредственно перед тем, как полицейские выкатили минометы (минометы!) для уничтожения стен, которые были быстро сведены к горам обломков, накрытых поднимавшимися в виде грибов облаками пыли. Акции «ТрансКанады» со свистом летели вниз. Возмущение охватило все прочие места, где отсиживались ушельцы: университеты, исследовательские организации, все центры приема беженцев. Когда рынок увидел, каких усилий потребует восстановление этих заведений до исходного состояния, инвесторы начали панически продавать акции. Они всегда поступали так, когда начинались подобные столкновения. Продавали даже те, кто свято верил в превосходство зотт. Корнем слова кредит является credo – вера. Зрелище того, как наемные полицейские вытащили свои большие пушки, чтобы убрать динамики, оказало неизгладимое воздействие на животные инстинкты рынка: их система верований рушилась, как, впрочем, и во всех предыдущих случаях.

Появилось еще больше дронов: дронов с динамиками, дронов для управления толпой, которые до поры лежали в запасниках тюрем. Эти дроны были такими большими, что им требовалась дополнительная авионика для коррекции курса при тех вибрациях, которые передавались от динамиков.

Дроны подлетали к своим целям: мужчинам и женщинам, показывали их крупным планом со всех сторон, в то время как их братья по оружию смотрели на бронированных полицейских, окруженных дронами. Те летали слишком близко к людям, чтобы можно было их эффективно сбить, даже пойдя в лобовую атаку. Что будет, если взорвутся водородные ячейки? Что, если эти дроны заминированы?

Когда поступил приказ вывести в тыл этих ублюдков-неудачников, они побрели назад к своим бронетранспортерам, стоявшим сразу же за их рядами. Их все еще преследовали дроны, походившие теперь на огромного размера сильно жужжащих плодовых мушек. Один из дронов даже последовал за своей целью в бронетранспортер. Огромная, похожая на танк машина закачалась на своей подвеске, когда полицейские внутри гонялись за дроном, словно церковные прихожане, пытавшиеся поймать крысу. Видео с этого дрона было сплошной сумятицей с резким наклоном и поворотом изображения, снятого через объектив «рыбий глаз»[121], который еще больше усиливал эффект клаустрофобии. В конце концов видео прервалось, так как дрон был разбит о борт бронетранспортера. Через секунду люк бронетранспортера открылся, и еще три полицейских стали ушельцами: две женщины и мужчина. Они поспорили с третьей женщиной, которая, возможно, пыталась убедить их остаться, однако затем сложили оружие у обочины дороги и направились к Оттаве.

Все уже было решено. Заключенные отказались от нескольких контактов с полицейскими, а это означало, что переговоров больше не будет. Впрочем, их не было изначально.

Зазвонил телефон Гретил.

– Вам нужно немедленно вывести оттуда Натали. Прямо сейчас.

Гретил почувствовала, как все сворачивается у нее внутри. Может, это был трюк зотт, направленный на то, чтобы посеять панику, намек, что готовится самая страшная атака. Редуотер не остановился бы ни перед чем. Но в его голосе слышалось отчаяние, что совсем не было похоже на Редуотера.

– Никто отсюда не выйдет, если мы все отсюда не выйдем, – она тщательно избегала раскрытия текущего местоположения Ласки. Она поняла, что Надя не работает на старика, потому что иначе она бы оповестила его, что его драгоценная кровная линия не прервалась.

– Дети…

– Здесь много детей. Что, тебе важны только те, кто имеет к тебе отношение?

Он издал звук, похожий на плач щенка, нечто среднее между лаем и скулежом.

– Ты злая сучка.

– Вроде не я пришла сюда, бряцая оружием. Ты еще там, мистер Редуотер? Видишь, что происходит?

– Я вижу. Хорошее представление. Уверен, что твои друзья просто восхищены этим, Гретил. Но через пять минут это не будет иметь никакого значения.

– Если у меня осталось всего пять минут, мне лучше насладиться ими по полной.

Она снова отключилась.

– Почему ты просто его не заблокируешь? – спросила Лимпопо.

– Потому что, пока она говорит с ним, то может убедить его запретить своим друзьям взорвать здесь все нахрен, – сказал Итакдалее.

Гретил покачала головой.

– Нет, не поэтому, – она посмотрела на инфографику, увидела потоки сетевого трафика, подумала, может ли Джейкоб Редуотер стать их спасителем, был ли он причиной того, что их сетевые каналы полностью функционировали, чтобы он мог ей позвонить. – Наверное, это одна из причин. Этот урод выкрал мою жену, похитил ее у меня. Это нехорошо, но я наслаждаюсь каждой секундой, причиняющей ему боль.

Лимпопо пожала плечами.

– Твои последние минуты на Земле ты тратишь на жалкую месть? Что ж, твоя жизнь, тебе решать.

Это ее охладило, потому что было правдой. Лимпопо всегда видела цельную картину, а жила моментом. Тюрьма сделала ее настоящим стоиком. Гретил попыталась представить, что она вынесла за все эти годы.

Сетевые каналы отключились навсегда, их дроны были сбиты одновременно с перерезанием оптоволоконных линий.

– Наверное, мне уже не придется извиниться перед этим старым ублюдком, – она взяла Лимпопо за руку. Ее рукопожатие было сухим, рука казалось хрупкой, но теплой, и она почувствовала ответное рукопожатие.

– Я люблю тебя, Лимпопо.

– Я тоже тебя люблю.

– И я тоже, – сказал Итакдалее.

– Спасибо.

Они еще раз пожали друг другу руки.

* * *

Парни болтали как макаки в кроне деревьев. Некоторые задавали нетерпеливые вопросы двум старушкам, держащимся за руки и пялившимся на инфографику, однако Гретил и Лимпопо нечего было им сказать.

Камеры все еще передавали потоки с улицы, так как внутренняя сеть до сих пор работала, материалы накапливались в очереди, чтобы отправиться во внешний мир. Полицейские ряды сомкнулись. В них больше не оставалось тех, кого можно было идентифицировать. Все прочие сидели в механоидах и бронетранспортерах или же вообще ушли за полицейские автобусы и административные трейлеры, которые приехали сюда на воздушных подушках. Стратеги на другой стороне больше не решались подвергать своих солдат психологическому воздействию со стороны заключенных, даже если это означало штурм бронированной техникой. Оружие и тактика механоидов и бронетранспортеров были преимущественно летальными, и все об этом знали. Невозможно было арестовать кого-либо, находясь внутри огромной танкоподобной машины или в костюме робота-убийцы. Можно было покалечить кого-то или убить, но не зачитать права или надеть наручники.

Механоиды искусно вышли вперед и разместили заряды на оставшихся стенах тюрем, попятились на трех ногах и пригнулись к земле, чтобы удержаться на весу во время взрыва, который окончательно разрушил стены и сотряс фундаменты зданий вплоть до самых низких подземных уровней.

Камеры на стенах полностью выключились. Они перенастроили камеры с внутреннего двора под нужды своей инфографики и видели, как операция повторилась еще раз. Бронетранспортеры вкатились во внутренний двор, выстроились стеной; механоиды перешагнули через них, прикрепили новые взрывные устройства и отступили назад. Гретил машинально проверила, что происходит с рынками, но, конечно, внешних новостных потоков больше не было. Да и сейчас это было уже не важно. Близилась развязка. Первые дни лучшей нации. Последние моменты существования этих изможденных, хрупких, физических тел каких-то глупых, несовершенных ушельцев. Гретил не позволила себе полностью отстраниться от действительности, заставила себя смотреть на экраны, чтобы увидеть, как рушится стена, как отключаются камеры. Она еще сильнее сжала руку Лимпопо.

Ее телефон зазвонил.

Она посмотрела на инфографику и увидела, что каким-то образом сети снова включились. Сети, которые полицейские фактически захватили, испортили кусачками, снова работали. Ее телефон звонил.

– Пожалуйста! – он плакал.

– Мистер Редуотер?

– Пожалуйста. Я не могу…

Она практически смилостивилась. Давай, убивай нас, твоя дочь и внуки уже далеко отсюда. Это была рефлексивная мысль, человеческая милость к старику, голос которого дрожал от горя.

– Если вы не можете, то и не должны. Здесь у каждого есть родственники и знакомые, которые завтра будут оплакивать их смерти. Если у вас есть право остановить все это… – а у него оно явно было, как еще можно было объяснить сетевой канал, механоиды и броневики во внутреннем дворе, обращенные на руины зданий, офисы и склады, не защищенные ничем, с разрушенными стенами, словно декорации для трагедии. – Если вы можете что-то сделать, чтобы остановить все это, то сможете спасти их жизни.

– Я не могу это сделать.

– Вы не хотите.

– Можно мне… Можете ли вы выйти и переговорить со мной об этом?

– Мистер Редуотер, при всем моем уважении к вам, я не тупая идиотка, понял ты, злобная, похищающая людей тварь! – она сказала это спокойно и размеренно, однако частота ее пульса вышла за все мыслимые пределы. Лимпопо сделала одобрительный жест.

– Могу ли я прийти к вам? Один?

Она подумала. Скорее всего, зотта не станет террористом-смертником. Шантаж или промывание мозгов другого человека, который должен стать террористом-смертником, – это пожалуйста, но не рисковать собственной шкурой. Если события и дальше будут развиваться такими темпами, то они все умрут в считаные часы, а то и минуты.

– Не думаю, что кто-то здесь будет возражать. Что же касается всех действий снаружи, этих пушек, и танков, и роботов-убийц…

– Это моя забота, – было похоже, что он взял себя в руки.

– Оставьте наши каналы связи в покое. Не гарантируем безопасности без доступа к внешнему миру.

Последовала долгая пауза. Она подумала, что он отключился, но затем он заговорил, и она услышала отдельную взрывную согласную в тот момент, когда он включил обратно микрофон. Он говорил с кем-то еще.

– Это мне не подвластно. Но я сделал запрос.

Она пожала плечами:

– Тюрьма для подростков. Та, что южнее всех.

Она быстро набрала сообщение остальным ушельцам, тем, кто сидел в тюрьмах и входил в число следящих за событиями сторонников, объясняя, что Джейкоб Редуотер запросил безопасный проход, чтобы поговорить с женой своей дочери. Она намекнула, но не сказала, что Ласки и мальчишек в здании не было. Во время того, как их сторонники торопливо копили материалы на отца Ласки и раскрывали огромное количество данных об империях Редуотеров, Лимпопо и Ласка шепотом обсуждали, что будет дальше.

– Похоже, что он не в себе, – сказала Лимпопо. – Происходит какой-то раскол на Джейкоба Редуотера зотту и Джейкоба Редуотера человека. Обращение на смертном одре или что-то в этом роде. Ты сказала, что его жена умерла?

– Да, но, по рассказам Ласки, они жили отдельно практически всю ее жизнь, полностью разные судьбы, только фамилия одинаковая. У нее была сестра, не знаю, что с ней стало. Думаю, что у него имеется доступ ко всем ресурсам своих компаний.

– Кем бы он ни был, мне он казался очаровательным, – сказал Итакдалее. – Своеобразным, конечно, интеллектуально-социопатическим очаровашкой. С ним было приятно поспорить, если, конечно, ты не был его дочерью.

– Вот он, – сказала Лимпопо.

Парни столпились вокруг своего экрана, масштабируя поток с оставшихся во внутреннем дворе камер и устраняя в нем ошибки. На нем были плисовые брюки цвета зеленой бутылки и рубашка с длинным рукавом. Волосы его снежно белели, однако кожа была гладкой, а осанка идеальной. Он шел медленно, но целенаправленно. Он выглядел старым, но не слабым.

– Кто-нибудь из вас может провести его сюда? Пожалуйста, – сказала Гретил парням. – Я не хочу выходить, а то вдруг он планирует меня похитить.

Парни заспорили, кто же из них пойдет. Выиграл шестнадцатилетний мальчик по имени Трой с короткой прической «афро», беззаботной улыбкой и смышлеными, быстрыми глазками. Он выбежал наружу. А уже через несколько секунд показался на экране, перебросился парой слов с Джейкобом Редуотером и повел его внутрь.

– Надеюсь, все это закончится хорошо, – сказал Итакдалее.

Гретил хотелось знать, где сейчас Ласка и видит ли она все это. Народ шумно реагировал и желал смотреть прямой эфир ее разговора с Редуотером. Она уверенно отказалась, однако разрешила записать разговор и позже выложить его (в зависимости от того, настанет ли когда-нибудь это «позже»).

Джейкоб Редуотер зашел в комнату управления. Ему предшествовала волна запаха элегантного одеколона. Гретил осмотрела его с головы до ног, пытаясь отыскать выступы, под которыми могло прятаться оружие и прочие сюрпризы. Она не знала, должно ли современное оружие вообще выступать и какими должны быть эти выступы.

Его лицо было невозмутимым. Еще несколько минут назад он плакал, казался сломленным и потерянным. Теперь на нее смотрела маска зотты, на две трети очаровательная проницательность, на треть – хищник с глазами, в которых читалась готовность убивать. Человек, который мог вести занимательные беседы за ужином, потом вернуться домой, обанкротить твоего работодателя, а тебя пустить по миру.

– Привет, Гретил. – Он стоял перед Троем так, как будто Трой приставил ему к спине пистолет, а он не замечал его присутствия.

– Привет, мистер Редуотер, – она протянула ему руку. Его рука была теплой и крепкой.

– Зовите меня Джейкобом.

Лимпопо весело посмотрела на него. Гретил вспомнила, что именно Джейкоб Редуотер сделал все, чтобы посадить ее в эту тюрьму, отнял у нее семью и все, что ей было дорого. Раньше она думала о нем, как о человеке, который был отцом ее жены, а потом похитил ее жену, однако для Лимпопо он был злейшим врагом. Она подумала, не насадит ли его Лимпопо сейчас на перо, причем вполне заслуженно. Двинулась было, чтобы вывести свою старую хрупкую подругу, выглядевшей сущей развалиной рядом с этим энергичным, невероятно богатым мужчиной, но Лимпопо убрала ее руку.

– Лимпопо, – он наклонил свою голову, узнавая ее.

– Привет, Джейкоб.

– Приятно снова встретиться, – сказал Итакдалее.

Глаза Редуотера расширились. Он уставился на динамик, висевший между ее ключиц. – Это я, Губерт. Я мертв.

– Понятно. Рад тебя слышать, пусть даже и так.

Трой принес ему стул. Они втроем сели вместе, а парни отошли в другой конец комнаты, делая вид, что вовсе не интересуются разговором, однако явно подслушивая.

Редуотер молчал. Гретил поставила локти на колени и наклонилась вперед, изогнув спину, чтобы не было так больно и неудобно сидеть, а также чтобы подавить взметнувшуюся волну страха.

– О чем вы хотели поговорить, Джейкоб?

– Я не хочу, чтобы вам причинили вред.

– Вы не хотите, чтобы вашей дочери причинили вред. Вам нет дела до того, что случится с мужеподобной бабой, с которой она связалась.

Он покачал головой.

– Мне плевать на вашу половую жизнь. Мой кузен гей, если вы не знаете.

– Я знаю. Именно поэтому все семейное богатство перешло к вам.

Он покачал головой.

– Все гораздо сложнее. Но вы можете верить в то, что сейчас сказали, если вам так хочется. Внутренняя политика семьи Редуотеров всегда ориентирована на одну вещь.

– Деньги.

– Власть. Деньги – это просто средство подсчета очков.

– Должно быть, вас кондрашка хватила, когда Ласка отдала свою долю власти той наемнице, – она хотела, чтобы он корчился от боли. Она думала, что сюда придет тот плачущий человек, чей голос она слышала в телефоне. Она не желала умирать, видя его таким горделивым и бодрым, не хотела, чтобы этот образ навсегда отпечатался на ее зрительном нерве в доказательство того, что солнце никогда не заходит над империей зотт.

Он кивнул.

– Это усложнило ситуацию в нашей семье. Но не стало фатальным. Верите или нет, мы с Надей состоим сейчас в очень хороших отношениях.

Гретил попыталась сохранить выражение вежливого интереса на лице, чтобы не выдать тот факт, что Ласка и мальчишки улетели вместе с ней.

– Я хочу увидеть свою дочь и внуков.

– Думаю, что вы лишились этого права, когда похитили ее, мистер Редуотер, – сказала Лимпопо. Они посмотрели на нее. Глаза Лимпопо опасно блестели. – Когда вы сделали все, чтобы я исчезла.

– Когда вы убили меня, – сказал Итакдалее.

Редуотер ни на секунду не утратил хладнокровия. Гретил подумала, что она замечает признаки беспокойства, внезапное осознание этим высокомерным князьком того факта, что он находится на третьем уровне под землей, окруженный людьми, которые могли отплатить ему за все плохое насилием.

Он начал говорить тихо, с аккуратностью обезвреживающего бомбу сапера.

– Я не говорил, что у меня есть такое право. Все произошедшее было прискорбной чередой событий. Я бы даже сказал, ужасной. Я привез Натали домой, потому что знал, что дальше вас и ваших друзей ожидают сплошные беды. Убийство тех двоих сотрудников безопасности было последней каплей, которая и повлекла за собой дальнейшее насилие. После этого убийства мы уже не могли вести с вами каких-либо дел. Я хотел, чтобы она была в безопасности. Все, что последовало затем, все, что случилось с вами, никоим образом со мной не связано.

Они с Лимпопо начали говорить одновременно, тут же прервались и посмотрели друг на друга. Лимпопо жестом призвала ее говорить первой:

– Он твой тесть, – и язвительно улыбнулась.

Джейкоб Редуотер также ответил улыбкой, сделав вид, что не заметил клокочущего в ней яда.

– Какие убийства, Джейкоб?

– Два человека, которых Зиз потерял в «университетском» комплексе. Зашли внутрь и не вернулись. Это было скверное известие. Но когда мы обнаружили, что их захватили, а затем казнили, эвтаназировали, и что их останки были осквернены…

– Что вы такое несете? – спросила Гретил.

Но она знала ответ. В первые два года порожние тела тех двух наемников воспринимались как никому не нужная семейная реликвия, которую продолжали добросовестно таскать из одного места в другое. Их сканы были сделаны, а со сканов сделаны резервные копии. Когда они перемещались, уход за этими телами служил постоянным напоминанием о той ужасной вещи, которую они совершили в туннелях Университета ушельцев, об ужасных предупреждениях Тэм и обязательстве, которое они сами на себя наложили. Но когда они поселились в Гэри и переместили эти два тела или этих двух людей, или как их там следует называть, в погребальные сосуды, стоявшие в подвале, в которых температура поддерживалась автоматически, чтобы они продолжали спать в своем бесконечном стазисе с пустыми лицами и мертвыми мозгами, они, по большому счету, все забыли.

– Поэтому вы украли ее, лишили ее одежды и общества, так как действовали исключительно в ее интересах?

– Да. Потому что я знал, что альтернатива была гораздо ужаснее. Смерть. Как вы уже поняли. Именно поэтому я здесь. Ведь я, верите вы мне или нет, горячо люблю свою дочь. Я воспитал ее. Держал на руках, когда она родилась. Рассказывал ей сказки на ночь. Менял ей подгузники. Она моя плоть и моя кровь. Я – ее часть, и всегда ей останусь. Я не хочу, чтобы она умерла. Не хочу, чтобы умерли мои внуки.

– А все мы – расходный материал? – спросила Лимпопо. – Нет особых причин нас здесь задерживать. Помимо генерации доходов для «ТрансКанады», мы – излишки.

Тот пожал плечами.

– Это вопрос не по моей части. Меня интересует моя семья. За вами может присматривать ваша.

– Это очень любезно с вашей стороны, мистер Редуотер, – сказала Лимпопо.

Гретил открыла было рот, чтобы спросить его, сколько подгузников он сменил лично и сколько сказок прочитал на ночь и сколько подгузников сменила и сказок прочитала гувернантка. Но не нашла в этом никакого смысла. Джейкоб Редуотер был в точности тем, чем казался: зоттой, который заботился лишь о тех вещах, которые ему были нужны. До того, что происходило с другими людьми, ему не было никакого дела. Однако, сколько бы подгузников он ни сменил, этого оказалось достаточно, чтобы уверить себя в том, что похищение его дочери являлось приемлемой альтернативой запрету своим дружкам убивать всех, кто находился в радиусе десяти километров от нее.

Она смотрела на прекрасный оттенок кожи и мускулистые плечи под его одеждой. Он выглядел, как человек, проводящий выходной день в своем загородном коттедже, как кто-то с фотографии рекламы повседневной одежды. За эти годы он только усилил свой блеск и ничуть не потускнел, в отличие от Гретил и ее друзей. Она стала ушельцем, потому что не смогла быть одной из тех, кто делал из этих мужчин бессмертных богов. Им не нужна была ее помощь.

– Ваша дочь не хочет с вами встречаться. – Это было правдой. Ей даже не нужно было спрашивать Ласку, это можно было опустить.

– Она назвала своего сына в мою честь.

– Мы назвали нашего сына в вашу честь, чтобы она никогда не забывала, к кому она повернулась спиной и от чего ушла навсегда. Я поначалу этого не понимала. Она объяснила, что на этом свете должен жить Джейкоб Редуотер, который не запомнится всем как эгоистичное чудовище.

Он оставался безразличным.

– Посмотрите! – парень показывал на экраны.

Они посмотрели. Там по шоссе 15 шла огромная толпа. Сотни людей. Впереди в остатках своей брони и униформы двигались полицейские, которые недавно стали ушельцами. Они разделились на три небольшие группы и подошли прямо к полицейским, пытавшимся остановить их и не дать войти во внутренние дворы тюрем. Произошли небольшие потасовки, пока полиция пыталась понять, сколько сил необходимо приложить, чтобы не пустить эту новую силу. Те все же прорвались через заслон полицейских и стали между ними и тюрьмами. Соединили руки и уселись прямо перед зданиями, ничего не говоря. Ушельцы, бывшие полицейские, сидели по центру. Гретил поняла, что народ по всему миру не прерывал свою деятельность ни на миг, когда новостные потоки из тюрем были прерваны.

Тут же в небо поднялось множество дронов совершенно разных типов, включая сетевые ретрансляторы. Она увидела массивное увеличение пропускной способности, что привело к преобладанию на инфографике синих цветов, которые постепенно сменялись зелеными, когда кэши на обеих сторонах канала начинали пустеть, а перегрузка пропадать. Теперь они были полностью синхронизированы со всем остальным миром.

Джейкоб Редуотер выглядел… обескураженным. Его глаза сузились. Пока парни размахивали руками, чтобы масштабировать новостные потоки на всю стену, он покачал головой, как будто пытался сказать это все неправильно.

Что сказала Надя? Они не хотят получить еще один Акрон. Не хотят появления мучеников. Если они разбомбят это место, то только при выключенных камерах. Теперь тактические обстоятельства изменились для обеих сторон этого конфликта. Режимы дефолтного мира провели тысячи атак на укрепленные пункты ушельцев. Этим занимались и религиозные фундаменталисты Америки и Саудовской Аравии; наемники без опознавательных знаков на Украине, в Молдавии и Сибири; штурмовые отряды при поддержке огромных информационных пушек, уничтожающих все сети, в Китае. Были нападения и отступления. Но никогда прежде не было такой осады.

Зазвонил телефон Гретил. Она по мелодии звонка поняла, что это ее жена. И облегченно вздохнула.

– У нас все хорошо, – она знала, что Ласка сходила с ума из-за такого длительного радиомолчания, – я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю. Мальчишки тоже тебя любят. У тебя все хорошо? Мы смотрим отсюда, что происходит. Ребятишки злятся из-за того, что им не разрешили остаться, чтобы помочь с дронами. Они не осознают всей опасности. Но я не хочу их тревожить.

– Нет, – она понимала, что Джейкоб Редуотер пытается понять, что происходит, и хотела узнать, как настроить эту штуку, мысленную речь, на своих интерфейсах. Ей никогда не хотелось разбираться с частными звуковыми пространствами, это казалось ей полным отшельничеством.

– Нет? А, не тревожить их. У тебя все хорошо? Ты можешь говорить?

– Могу. Но недолго.

– Почему? Кто там с тобой? Что происходит? Ты в безопасности?

Она вздохнула. Ее жена хорошо справлялась со многими делами, но в секретных операциях была полным нулем.

– Твой отец здесь.

Та сторона мгновенно и страшно замолчала, это было молчание чрезмерно сжатого аудиоканала, по которому не передаются фоновые шумы.

– Он вам угрожает? – голос Ласки сделался холоднее льда.

– Сейчас ему придется сильно постараться, чтобы чего-то добиться. Он заперт с нами в подвале тюрьмы для подростков, в центре управления. Он хотел поговорить с тобой, но так как ты не принимаешь его вызовы, то позвонил мне.

Джейкоб Редуотер отчаянно пытался понять, где сейчас находилась Ласка. Это означало, что ей придется все объяснить.

– Конечно, он бы узнал, как связаться с тобой.

– Вы будете требовать за него выкуп?

Она не смогла сдержать улыбку. И так как она это ожидала, то встала между Джейкобом Редуотером и дверью, когда тот внезапно вскочил, с грохотом уронив стул. Он пошел на нее. Она вспомнила, насколько тот был сильным, регулярно посещающим спортзал с личным тренером, технологически отточенным засранцем. Сейчас он ее просто раздавит. Именно тогда Трой прыгнул ему на спину, уронил на землю и обхватил шею рукой. Остальные парни перехватили все его конечности и уселись на них.

– Гретил? – ее голос звучал встревоженно.

– Не переживай. Сейчас, секундочку.

Она посмотрела сверху вниз на лицо Джейкоба Редуотера, который оставался спокойным, как будто расслаблялся с бокалом вина в руке у себя дома, а не лежал на бетонном полу под сидящими на нем четырьмя малолетними преступниками.

– Джейкоб, Ласка и мальчишки ушли отсюда, прежде чем начался штурм. Они в безопасности. Давайте я спрошу, хочет ли Ласка поговорить с вами?

– Нет. Даже если бы я умирала с голоду, а он остался бы единственной забегаловкой на Земле, – сказала Ласка, на что Гретил всхрапнула от удовольствия. Это было гораздо грубее и злораднее, чем могла бы придумать она. Она удержалась от извинений перед распростертым на полу зоттой.

– Я знаю ответ. Вы меня отпустите?

– Зачем нам тебя отпускать? Здесь хватает наручников и камер. Мы можем тебя запереть здесь, чтобы ты разделил нашу участь. Это может не удержать их от бомбардировки. А может, и удержит.

– Скорее всего, нет. Я использовал все, что мог, пытаясь остановить самое плохое развитие событий. Выполнение моих требований стоило для них многого… – он кивнул на экраны, где наемные полицейские и ушельцы стояли друг против друга под целым балдахинол дронов. – Люди, жаждущие крови, не будут переживать, если я сгину вместе со всеми. Это приведет к дестабилизации некоторых вещей, однако послужит примером, если вдруг в будущем повторится нечто подобное. Знаете, я не единственный влиятельный человек, связанный с кем-то на вашей стороне. Наглядные примеры – самые дорогие. Очень неразумно отказываться от них, когда они настолько доступны.

– Они не станут вас убивать, – сказала Лимпопо, – только не Джейкоба Редуотера. Мы видели ваши должности в правлении разных компаний. Слишком много людей очень много вам должны, очень сильно зависят от вас…

Итакдалее перебил ее. Это смотрелось очень странно – Лимпопо спорила со своими ключицами:

– Это означает, что есть люди, жаждущие оказаться на его месте.

Редуотер, как мог, пожал плечами.

– Вы оба правы. Если я умру здесь, много чего накроется медным тазом. Но весьма влиятельные люди получат шанс стать еще более влиятельными. Причина, по которой мне разрешили сделать то, что я сделал, заключается в полностью застрахованном риске. Они будут рады, если я умру, будут рады, если останусь в живых.

– Наверное, он делает свой скан ежедневно после завтрака, – продолжил Итакдалее с машинной самоуверенностью, – а к ужину его уже поднимут на огромном кластере.

– Не так часто. Но у меня есть текущее состояние, и они выполняют формальный прогон моих симов. Там очень сложные вопросы в части официального утверждения завещания, поэтому к ужину точно не успеют.

Гретил ненавидела его за то, что его прижали к земле на враждебной территории, а он оставался спокойным и сохранял контроль над ситуацией.

– Грет?

– Извини, я почти что забыла о тебе. Мне нужно идти, дорогая. Я люблю тебя. Я люблю детей. Вы – весь мой мир.

– Мы тоже тебя любим, – она плакала. Гретил начала моргать, чтобы тоже не заплакать. Джейкоб Редуотер пристально наблюдал за ней.

Затем Ласка удивленно вскрикнула. Гретил вздрогнула.

– Что случилось? – Она посмотрела на мониторы и охнула.

Наемные полицейские отступали, сохраняя строй, в свои бронетранспортеры, которые по одному уезжали в установленном порядке. Полицейские не отводили глаз от тюрьмы, дожидаясь своей очереди погрузки. Это само по себе было удивительно, однако одна из полицейских выбежала из рядов, сняла шлем, бросила ружье, как те другие, ранее, а затем побежала к ушельцам. Еще двое сделали то же самое. Упорядоченное отступление перестало быть упорядоченным. Полицейские начали топтаться на одном месте. Многие выглядели так, как будто вслушивались внимательно в голоса, которые раздавались у них в шлемах. Некоторые взахлеб разговаривали друг с другом. Они выкрикивали насмешливые дружеские прощания тем, кто перешел на другую сторону.

Джейкоб Редуотер был в полной растерянности. Он смотрел на это действо, лежа на полу и выгибая шею. Выражение на его лице как никогда раньше приблизилось к ужасу, Гретил даже не мечтала увидеть нечто подобное.

– Что ты думаешь, Джейкоб? – насмешка в голосе Гретил была непреднамеренно злобной. – Они уходят, чтобы потом разбомбить нас и послать сообщение всем остальным? Или убираются, прежде чем фондовый рынок рухнет окончательно и их тяжелый труд охранников закончится полным провалом?

– Можно мне сесть?

– Это не от меня зависит.

Парни посмотрели друг на друга и поднялись. Он сел, растирая свои плечи.

– Я ухожу. – Он все еще был в замешательстве от новостей. Один из бронетранспортеров резко остановился, из него вылез полицейский и дезертировал.

Гретил смотрела на него. Он все еще выглядел горделиво и несгибаемо, вооруженный чувством собственного достоинства.

– Джейкоб, я знаю, что в мире всегда будут люди вроде вас. Богатые люди.

Люди, которые считают, что другие люди очень похожи на них. Люди, которые считают, что нужно или брать, или отдавать. Мы никогда от этого не избавимся. Это первобытный страх, эгоизм карапузов. Вопрос в том, должны ли такие люди, как вы, определять жизнь дефолтного мира. Можете ли вы воплотить в жизнь все наши опасения, уничтожить нас, прежде чем мы уничтожим вас, так как вы считаете, что мы все легковерные лопухи, если не попытаемся уничтожить вас первыми. Этот дефолтный мир было гораздо проще поддерживать, когда у людей имелся недостаток. Когда у нас не было достаточно данных. Когда мы не могли общаться друг с другом.

– Понятно, – в его голосе не звучало ни нотки сарказма, отчего он казался еще более саркастическим.

– Мы не строим мир, в котором не будет жадности, Джейкоб. Мы пытаемся создать мир, в котором жадность будет считаться извращением. Где пытаться подгрести все к себе, вместо того, чтобы раздать ближним, будет считаться измазыванием себя в дерьме. Плохим. Неправильным. Наша победа не означает того, что вам нужно будет перестать оставаться жадными. Она будет означать, что люди будут стыдиться вас, жалеть и пытаться держаться от вас подальше. Вы можете оставаться настолько жадным, насколько захотите, но никто не будет вас за это ценить.

– Понятно, – он стал чуть бледнее. Возможно, она выдавала желаемое за действительное.

– Думаю, что ваш транспорт сейчас уедет, – сказала Гретил.

Она ликовала. Фатальное приятие ее надвигающегося уничтожения начало выходить из ее груди, превращаясь в победную песнь. Та ее часть, которая эмоционально готовилась умереть, слилась с той частью, которая знала, что умирать ей не придется. Она хотела выпить все, что можно было выпить, ей хотелось петь и совокупляться, построить огромный костер и плясать вокруг него совершенно голой. Она практически была мертва. Теперь она могла жить. Возможно, даже вечно.

– До свидания! Я передам Ласке и детям, что вы хотели с ними повидаться.

Это был сильный удар. Джейкоб ухнул, как будто ему дали в живот. Внезапно она почувствовала себя полным уродом. Каким бы монстром ни был Джейкоб Редуотер, семья для него значила все, хоть и по-своему извращенным способом, иногда сводившимся к принуждению. Ей даже захотелось извиниться. Но она не стала этого делать. Пока она думала, он ушел. Лимпопо со свирепой улыбкой обняла ее, Итакдалее что-то пищал из своего динамика прямо ей в декольте. Парни кричали и танцевали.

– Я люблю тебя, – сказал Ласка.

– Я тоже тебя люблю, дорогая. И я еду домой, – она стерла слезы радости со своего лица. – Если только вы с ребятами не хотите приехать сюда и пожить здесь немного? – Она знала, что глупо спрашивать такие вещи. Но ей хотелось продлить эту бурю первых дней еще чуть-чуть, прежде чем придется вернуться в повседневную дефолтную жизнь, которую они построили в Гэри.

– Нет, – сказала Ласка. Она пыталась сказать что-то еще, но слова просто не шли в голову. – Что случилось с моим отцом?

– Он ушел. Целый и невредимый.

– Ага, мне кажется, я вижу его.

Гретил посмотрела на экран. Она увидела его. Он уходил, а за ним следовала фаланга наемных полицейских, сопровождая его за линию передовых частей к командно-штабным машинам.

– Вон он идет.

– Черт, – сказала Ласка. У Гретил заболело сердце, как будто увеличившись в два раза, когда она услышала, как хихикают мальчики от ругани своей матери. О чем она только думала, подвергая себя опасности? Рискуя никогда больше не увидеть свою жену, своих прекрасных детей? Что за безумие овладело ей? Может, она тайно хотела покончить жизнь самоубийством?

– Когда ты поедешь?

– Завтра, может, чуть позже. В следующие два дня здесь будет просто не протолкнуться из-за новых людей. Хоа может привести велосипед. Поеду на первом, что подвернется под руку.

– Возьмешь с собой Лимпопо?

Она посмотрела на Лимпопо, наблюдавшей за этим разговором с откровенным интересом. Сутулая старуха, с блестящими глазами, пребывающая в неизменной готовности не допускать больше никаких оскорблений и унижений, – волей, которая была заметна из дальнего космоса. Гретил знала еще с их первой встречи, что эта женщина была настоящим супергероем.

– Ласка хочет узнать, поедешь ли ты со мной.

В голосе Лимпопо не было и тени сомнения:

– Нет, здесь столько нужно восстанавливать. Здесь мой дом. Я купила его проведенными здесь четырнадцатью годами своей жизни. Впереди еще много сражений, и я хочу быть здесь, чтобы стоять в одном строю с теми людьми, которые дрались за это место. Я остаюсь.

– Слышала?

– Передай, что мы ее любим. Передай, что здесь у нее тоже есть свой дом. И она может приехать в любое время.

Гретил все передала. Лимпопо тяжело кивнула. Парни смотрели на них широко раскрытыми глазами, все еще не веря, что им отменили смертный приговор.

– Скажите другой Лимпопо, что ей не нужно больше переживать из-за моего скорого возвращения, – добавил Итакдалее.

– Уверена, она будет в полном восторге.

Как выяснилось, симы тоже могли фыркать. Для Гретил это оказалось чем-то новым.

Эпилог

Еще более лучшая нация

Это ничуть не походило на пробуждение, но Ласка была уверена, что она спала. Во сне был Бильям, безобразнейшим образом флиртовавший с Нузи, что совсем не могло быть правдой, так как Бильям уже давно был мертв. Керсплебедеб же была на орбите, оставалась там уже пятнадцать лет и клялась, что не чувствует никаких негативных физиологических эффектов. Их устранили благодаря пусканию порожняком и фарме, которую напечатали на биореакторе станции. Там были доктора, некоторые даже присутствовали лично, но большая часть находилась в сети. Они излагали свои соображения о ее сканировании, о раке, который съедает ее печень и вот-вот доберется до крови. И ее отец! Они говорили с Корделией. Все было как в старые добрые времена. Еще там была Надя, и, черт возьми, они с удовольствием потискали друг друга прямо на глазах Гретил. Даже воспоминания об этом заставили ее покраснеть.

Красные от стыда щеки напомнили, что у нее было тело. Мысли о своем теле напомнили ей о том, что ее пустили порожняком, припарковали ее, так как у нее развивался рак. Это она не придумала. Она припарковала себя после слезной вечеринки с парнями: крупными, прыщавыми подростками; там была Гретил: старая и печальная, усиленно пытавшаяся это скрыть; там были ее друзья. Там была Корделия, она ушла за пределы огражденного стеной города, где до этого жила вместе с папой. Корделия принесла с собой экран, на котором появилось лицо папы в режиме реального времени. Он говорил о чем-то безотлагательном и безысходном, что довело ее до слез. Но теперь она не помнила, что это было.

Ее пустили порожняком. Теперь она пришла в сознание. В комнате. Она осмотрелась. Полутьма. Приятный запах. Как лес, с оттенком ароматного водяного пара. Как будто рядом находился онсэн. Сера, эвкалипт. Она лежала на больничной койке с перилами. Она видела свет от инфографики по бокам койки, его отражение от темного, должно быть, каменного пола вокруг. Окно, тончайший луч солнечного света под занавешенными шторами. Она прислушалась к своему телу и поняла, что ничего не болит. От такого облегчения она практически заплакала. Перед тем, как ее пустили порожняком, все болело. Все время, по всему телу.

Она соединила руки и сжала ладони. Это чувство было… странным. Почему странным? Она не знала. Послышались шаги. Открылась дверь. Теперь она смогла оценить размеры комнаты. Не больше той спальни, где они жили с Гретил. Она почувствовала более сильные и резкие запахи онсэна. Ее кожа жаждала ощутить воду и пар. Ей хотелось сесть, но стоило ли это делать?

В дверях стоял человек. Мужчина. Он подошел к ней. Улыбка. Борода. Молодость. Он был одет во что-то странное, выглядевшее гладким, тугим. Она даже могла видеть все контуры его паха. Это было цельнокроеное одеяние. Такая одежда вышла из моды век назад, а может, было напечатано через пятьдесят лет после того, как она заснула. Сколько же времени прошло?

Мужчина улыбнулся. Она почувствовала головокружение. Лицо было знакомым. И это казалось невозможным. Она почувствовала его запах, приятный, запомнившийся после стольких дней и ночей, которые они провели вместе, пройдя тысячи дорог.

Она практически смеялась, когда выговаривала: Губерт Вернон Рудольф Клейтон Ирвинг Вильсон Альва Антон Джефф Харли Тимоти Кёртис Кливленд Сесил Олли Эдмунд Эли Вилли Марвин Эллис Николас Эспиноза. Потом рассмеялась. И он засмеялся вместе с ней. И в этом смехе рассеялись все мысли о том, что это мог быть сын Итакдалее, или его клон, или робот.

– Как такое может быть?

Он вытянул вперед руки, гладкие, без морщин, живая упругая плоть.

– Нравится?

Она взяла его руку, теплую, молодую, настоящую. Поднесла к щеке. Залила ее слезами.

– Как?!

Она смотрела на его руки, гладкие, без единого изъяна.

– Так же, как у тебя.

Головокружение вернулось и стало еще сильнее. Казалось, что комната вращается вокруг нее. Его рука была такой гладкой, потому что ее рука также была гладкой. Именно поэтому все казалось таким странным. Это была ее рука, но она была такая новая. Она провела руками по своему телу, ощупывая места, где подсознательно боялась найти хирургические шрамы и опухоли, сокращала мышцы ног, дотронулась до ягодиц, потом до лица. Снова уставилась на свои руки.

– Этого не может быть.

– На это ушло тридцать лет. С телами оказалось проще, всего-то – выращиваются на веществе для органов. Но вот мозги… Загрузить сканы обратно в них – это оказалось проблемой. – Он постучал по своей голове. – Трудно сказать, работает ли это как нужно. Но я чувствую, что это я.

Он коснулся своей руки, живота.

– Это ты, – она тоже коснулась своих губ, ушей, глаз, шеи. – А это я, – она проглотила ком в горле. – Наверное.

Она воспользовалась его помощью, чтобы сесть. Она чувствовала себя бодрой, словно и не спала все это время. Ощущения были непередаваемыми. Она как заново родилась. Кожу покалывало. Это было просто восхитительно.

– Гретил?

Он нахмурил брови:

– Мы работаем над ней. Умерла пять лет назад. Оставила скан. Надеемся, что через год, максимум через два, вернем ее назад. Выращиваем тело так быстро, как можем.

Усилием воли она удержала отваливающуюся в изумлении челюсть.

– Стэн? Джейкоб?

– Они перестали жить в телах десять лет назад. – Итакдалее пожал плечами. – Дети. Им не терпится поговорить с тобой. Думаю, они попытаются тебя убедить оставить тело и присоединиться к ним. Большую часть времени они проводят вне мира в смешанном квантовом состоянии, друг с другом и с другими такими же. У меня от одной мысли о подобном бегут мурашки по коже. Это работа для следующего поколения, не так ли? Как бы ты ни старался, эти маленькие уродцы всегда на поколение тебя опережают.

Она опустила ступни с края кровати и ощупала пол. Это была плитка, может, даже мрамор. Каждый шов она чувствовала всей своей нервной системой – щекотка на грани оргазма. Она вцепилась в его руку, голова кружилась от наплыва забытого ощущения счастья.

– Я чувствую запах онсэна.

– Мы построили еще одни «Б и Б». Полностью в ретростиле. Лимпопо ждет нас. Обе Лимпопо, на самом деле.

На сей раз челюсть не удалось удержать.

– Обе?

– Многие на это смотрят с неодобрением. Но никто их не третирует по этому поводу. И только одна из них снисходит до общения со мной.

Она встала, позволив простыни соскользнуть вниз, и стояла так некоторое время, совершенно обнаженной. Чувствовала игру воздуха на своей коже. Ощущения настолько преисполняли ее, что она снова села, не отпуская его руки.

– Наслаждайся. Ты удивишься, насколько быстро привыкнешь ко всему хорошему. Очень трудно отвергать обычную жизнь. Все становится дефолтным, каким бы новым оно ни было.

Он открыл дверь и повел ее по коридору.

Они проходили мимо других людей, которые улыбались и приветствовали их, голоса выпевали всевозможные акценты. Некоторые выглядели знакомо, как более старые версии людей, которых она когда-то знала. Другие смотрелись более молодыми версиями. Она могла бы поклясться, что увидела Тэм, но невообразимо юную. Подросток. Кузина? Дочь? Тэм?

Они приостановились у тяжелой двери онсэна, покрытой соляной коркой. Толстые деревянные доски разносили ароматный, теплый воздух. Он обнял ее. Она обняла его.

– Добро пожаловать домой, – сказал он.

Благодарности

Эта книга никогда не была бы написана без влияния книги Ребекки Солнит «Рай, построенный в аду», книги Дэвида Грэбера «Долг: первые 5 000 лет истории» и книги Томаса Пикетти «Капитал в XXI веке».

Выражаю свою благодарность Элис (конечно же!), Стивену Брусту, Скотту Уэстерфельду, Бартону Геллману, Патрику Боллу, Джону Гилмору, Роз Доктороу, Ноа Шварцу, Бьелле Коулман, Митчу Альтману, Квинну Нортону, Джо Уолтону, Киму Стенли Робинсону, Владимиру Верано и издательству «Third Place Books», Мэдлин и издательству «McNally Jackson Books», Бену Уизнеру и Американскому союзу защиты гражданских свобод, Джереми Борнштейну, Уильяму Гибсону.

Как всегда спасибо моему агенту Расселу Галену и моему редактору Патрику Нельсону Хайдену, которые поддерживали меня, не давали мне спуску и помогли сделать эту книгу лучше. Спасибо Тому Догерти за его вклад в научную фантастику, издательское дело и литературу, а также за многие замечательные беседы, которыми он одарил меня за время нашего долгого и плодотворного сотрудничества.

1

Термин в программировании, означающий внесение нового или исправления существующего кода в программном проекте.

2

Прошивка, или микропрограмма, – программный код, зашитый в ПЗУ и отвечающий за работу устройства. В данном случае под устройствами подразумеваются целые здания и производственные системы.

3

Термин в программировании, означающий компиляцию всего написанного кода по проекту в исполняемую программу.

4

Компьютерный термин, означающий структурированное хранилище.

5

Название горячих источников в Японии.

6

Здесь и далее компьютерный термин, означающий исходное, постоянное состояние. Компьютерный термин появился в 1966 г. на основе финансового термина, означавшего неспособность выполнять свои обязательства, то есть изначально дефолт в компьютерной технике было возврат в исходное, постоянное состояние вследствие каких-либо причин, например сбоя или ошибки.

7

Методология менеджмента, разработанная компанией «Моторола».

8

Винтовые беспилотные летательные аппараты, способные аналогично вертолету зависать на месте.

9

Компьютерный термин, означающий место краткосрочного хранения информации, чаще всего в оперативной памяти.

10

Компьютерный термин SYN/ACK/SYNACK обозначает «алгоритм установки подключения в сетевой среде».

11

Белок, составляющий основу соединительной ткани организма и обеспечивающий ее плотность.

12

Строчка из стихотворения «Две любви» британского поэта Альфреда Дугласа.

13

Компьютерный термин, означающий отсутствие подключения к общей сети.

14

Система упорядоченного хранения знаний, пример: Википедия.

15

Применение подходов, характерных для компьютерных игр, в неигровых процессах.

16

Программный робот, способный поддерживать разговор в чате.

17

Последовательность случайных событий с конечным или счетным числом исходов.

18

Жаргонное слово немецкого происхождения, означающее наблюдателя или болельщика.

19

Намек на Викиликс.

20

Американская писательница и философ родом из России, создательница философии объективизма.

21

Резервирование – компьютерный термин, означающий создание точной копии данных (резервной копии), из которой данные могут быть восстановлены в случае утраты оригинала.

22

Небольшой независимый графический программный модуль.

23

Несколько компьютеров, объединенных вместе для увеличения вычислительных мощностей или повышения отказоустойчивости.

24

Термин из области компьютерных игр. Происходит от слова «Симулятор».

25

Компьютерный термин, означающий специальную программу, которая автоматически выполняет ряд действий через интерфейсы, предназначенные для пользователей.

26

Внутренний валовый продукт.

27

Агентство национальной безопасности США.

28

Балансировщик нагрузок – компьютерный термин, означающий устройство или ряд устройств, распределяющих нагрузку между основными вычислительными мощностями.

29

Chatbot 101 – бот, предназначенный для поддержания осмысленного диалога с пользователем. Создан с применением алгоритмов искусственного интеллекта.

30

Компьютерный термин, означающий область хранения, информацию в которой можно только читать, но не изменять и записывать.

31

Американский фильм «День сурка» 1993 г., в котором главный герой раз за разом проживает один и тот же день своей жизни, пытаясь вырваться из цикла.

32

Мысленный эксперимент в области философии искусственного интеллекта. Опубликован Джоном Серлом в 1980 г. Смысл заключается в подаче человеку, не знающему китайских иероглифов, вопроса, на который он, следуя заданному алгоритму наподобие компьютера, должен дать ответ также китайскими иероглифами.

33

Компьютерный термин, означающий хранение информации во внешней среде без привязки к физическим компьютерам и географическому местоположению.

34

Вымышленный персонаж, главный враг Супермена.

35

Имеется в виду чистое доказательство существования математического объекта без указания на способ его построения.

36

Компьютерный сленг, означающий «на аппаратном уровне».

37

Компьютерный термин, означающий оптимизацию пространства хранения путем устранения избыточной и повторяющейся информации.

38

Племя индейцев, живущее в Канаде.

39

Выгрузка информации из памяти для долговременного хранения.

40

Компьютерный термин, означающий создание копии данных на другом ресурсе.

41

Сингулярность – гипотетический момент стремительного совершенствования технологий после интеграции человека с компьютерами.

42

Компьютерный сленг, дословное использование англоязычного термина backup, означает «создать резервную копию».

43

Компьютерный термин, означающий вредоносные программы, против которых еще нет защиты.

44

Сетевой и телекоммуникационный термин, означающий основной широкополосный канал связи.

45

Ячеистая топология компьютерной сети построена на принципе ячеек, в которой рабочие станции сети соединяются друг с другом и способны принимать на себя роль коммутатора для остальных участников.

46

Индийский хлеб из пшеничной муки.

47

Йозеф Менгеле – немецкий врач, проводивший медицинские опыты на узниках концлагеря Освенцим во время Второй мировой войны.

48

Распространенный компьютерный термин, означающий восприятие явления как функции или достоинства, а не ошибку.

49

Производное от «фармацевтического препарата».

50

Американские куклы, выполненные в виде малышей-купидонов.

51

Одна из ведущих ИТ-компаний.

52

Психологический термин, обозначающий общее подкрепление, при котором некоторые реакции остаются неподкрепленными.

53

На самом деле это цитата из рассказа Дж. Фитцджеральда «Молодой богач», в котором Гэтсби не является действующим лицом.

54

Цитата из фильма «Одиссея 2000» по одноименной книге А. Кларка.

55

Официальное название церемониальных стражей лондонского Тауэра.

56

Бренд канадской спортивной одежды.

57

Платформенная игра – игра, предназначенная для игровой приставки.

58

Английская медсестра, способствовавшая реформированию медицинской службы, участница Крымской войны.

59

Дочь американского миллиардера, вступившая в террористическую организацию и участвовавшая в ограблении банков. На суде заявила, что вступила в организацию по принуждению. Отсидела тюремный срок.

60

Намек на древнегреческий театральный прием «бог из машины», который позволял разрешить любую зашедшую в тупик ситуацию в древнегреческой трагедии.

61

Агама – термин в индуизме, обозначающий категорию индуистских священных писаний.

62

7-нотный музыкальный вызов, которым иногда заканчивается музыкальное исполнение, чаще для комического эффекта.

63

Жуаль – французский жаргон, сформировавшийся среди франкоканадского рабочего класса в Монреале.

64

Клингоны – вымышленная инопланетная раса из американского сериала «Звездный путь».

65

Термин из компьютерных игр, означающий несуществующий воображаемый материал.

66

Интернет-термин, означающий долгие, неконструктивные споры, часто переходящие на личные оскорбления.

67

Бытие 4:12.

68

Имеется в виду американские радиопьесы и сериалы про Одинокого рейнджера и его индейского друга Тонто.

69

Имя, которым называли Джеки Кеннеди Онассис, супругу Джона Кеннеди.

70

Исламская фундаменталистская террористическая организация.

71

Политкорректное название индейцев Канады и Северной Америки в целом.

72

Командная игра, заключающаяся в поражении мячом ворот противника с помощью ног или снаряда, представляющего собой нечто среднее между клюшкой и ракеткой.

73

Стандартные процедуры установки маршрутизируемых каналов связи.

74

Имеются в виду сетевые пакеты данных. Контрольные суммы этих пакетов рассчитываются по определенным алгоритмам, и при малейшем изменении пакета контрольная сумма уже будет другой.

75

Взлом канала связи, при котором каждая сторона выдает себя за противоположную.

76

Б. Скиннер – один из самых влиятельных американских психологов середины XX века. Внес значительный вклад в развитие бихевиоризма – школы психологии, рассматривающей поведение человека и животных как результат предшествующих воздействий окружающей среды.

77

Передачи, распространяемые в виде аудио- или видеофайлов.

78

Вирус, вызывающий смертельно опасную лихорадку.

79

Разновидность вируса гриппа, известная как «испанский» или «свиной» грипп.

80

Похожие на плюшевых мишек персонажи фильмов «Звездные войны».

81

Шагающая бронетехника из фильмов «Звездные войны».

82

Анонимная сеть, которая устанавливается поверх существующей сети.

83

Персонаж классической аркадной компьютерной игры.

84

Файл, содержащий только различающиеся данные, с помощью которого можно синхронизировать две удаленные друг от друга копии данных.

85

Сорт эфиопского кофе.

86

Термин из сферы компьютерных игр. BFG (Big Fucking Gun) – «охрененно большая пушка».

87

Сетевое устройство, усиливающее сигналы в сети и передающее их дальше.

88

Одно из ключевых понятий теории игр, означающее набор стратегий в игре для нескольких игроков, в котором ни один участник не может увеличить выигрыш, изменив свою стратегию, если другие участники ничего не меняют.

89

Самые старые и элитные университеты США, расположенные на северо-востоке.

90

Конференция, состоящая из двенадцати университетов, славящихся своими спортивными программами.

91

Соединенные вместе разрозненные строки из стихотворения американского поэта Джона Кьярди «О воронах».

92

Компьютерный термин, означающий работу системы вне сети, в автономном режиме.

93

Затемнение краев кадра для придания изображению эмоционального эффекта.

94

Сетевой термин, означающий отправку данных, требующих обязательного ответа, для проверки наличия связи.

95

Всемирно распространенная сеть кофеен.

96

Нормкор – стиль одежды, выражающий желание выглядеть максимально буднично.

97

Широко распространенная в Северной Америке сеть бюджетных супермаркетов.

98

Наиболее радикальное движение антиглобалистов.

99

Здание организации американских ветеранов American Legion, созданной после Первой мировой войны.

100

Здесь точно идентифицирующий видеокод, удостоверяющий его подлинность.

101

Международная экономическая организация развитых стран, признающих принципы представительной демократии и свободной рыночной экономики.

102

Тестировщик бета-версий (то есть предварительных версий) компьютерных программ.

103

Состояние гонки – компьютерный термин, означающий изменение конечного состояния объекта вследствие количества поступающих сигналов.

104

Лу Гериг – американский бейсболист, болевший боковым амиотрофическим склерозом.

105

Я, возможно, сумасшедший, но не дурак (исп.).

106

Еврейский праздник достижения ребенком религиозного совершеннолетия.

107

Имеется в виду Главное управление лагерей в СССР.

108

Город в канадской провинции Онтарио.

109

Курс лекций по общей физике, выпущенный американскими физиками Р. Фейнманом, Р. Лейтоном и М. Сэндсом.

110

ЛГБТ – лесбиянки, геи, бисексуалы, транссексуалы.

111

Грубое название женщин, желающих иметь детей.

112

Марка острого американского соуса.

113

Вымышленное кристаллическое радиоактивное вещество из комиксов про Супермена.

114

Жилберту Жил – бразильский автор-исполнитель, лауреат «Грэмми».

115

Традиционное для Бразилии блюдо из фасоли, мясных продуктов и маниоковой муки.

116

Зернистый крахмалистый продукт, получаемый из корней маниок.

117

Террористическая организация исламских фундаменталистов.

118

Устройство, изобретенное английским физиком М. Фарадеем для экранирования аппаратуры от внешних электромагнитных полей.

119

Марка немецкой одежды. Фабрика Хуго Босс выпускала одежду для немецкого Вермахта.

120

От латинского prolapse – выпадание органа.

121

Широкоугольный объектив, позволяющий снимать изображение практически на 360 градусов.

Content

Кори Доктороу
Выход

1 Встречаемся в таверне

2 Взлет

3 Дом, милый дом, ура-ура

4 Переходный этап

5 Последующие дни лучшей нации

6 Дилемма заключенного

Эпилог Еще более лучшая нация

Благодарности

1