Фердинанд Грегоровиус

История города Афин в Средние века

(от эпохи Юстиниана до турецкого завоевания)

Глава I

Культ к Афинам у образованных народов. — Отношения Афин к Риму со времени Суллы. — Римские императоры являются филэллинами. — Апостол Павел в Афинах. — Язычество и христианство. — Нападение варваров на Элладу. — Основание Константинополя. — Афинский университет. — Юлиан и язычество. — Вторжение Алариха в Грецию и Афины

1. Афины, община свободных граждан, весьма ограниченная в пространственном отношении и ничтожная по государственной силе, оказали на мировую жизнь огромное влияние. Выразилось это не в форме великих исторических деяний и международных отношений, а равно и не в непрерывном ряде тех политических и социальных явлений, какие произвел Рим. Наоборот, отразившиеся на всем человечестве творческие силы Афин принадлежали к идейной области, не ограниченной временем. Законы мышления, всестороннее познание мира, науки, язык, литература и искусство, учение о нравственности, способствовавшие облагорожению человечества, — таковы бессмертные деяния Афин.

Отношение человечества к городу Паллады — а ведь в смысле лишь метрополии эллинского язычества и являлся он источником красоты и мудрости, по каковой причине по преданию к нему почтительно относились даже невежественные Средние века, — это почтительное отношение выработалось в единственный в своем Роде культ, идеальный по природе. Культ этот предполагал сознание непреходящей ценности аттической образованности. Можно Даже сказать, единственно тот, кто приобщался к мудрости, оказывался способным уразуметь гений Афин; только умственная аристократия питала почтение к Афинам. Правда, даже варвары могли удивляться властвовавшим над миром мощи и величию Рима, но какое же значение мог иметь для Алариха или Аттилы город Платона и Фидия?

Когда Афины достигли вершины гражданственной своей жизни, Перикл назвал их школой всей Греции. Исократ определяет значение Афин такими словами: они мудростью и красноречием превзошли прочие народы; их ученики сделались наставниками для других народов; коренным свойством греков вообще является ум, и их делает эллинами не столько общность происхождения, сколько афинское образование[1].

Истинно творческая эпоха Афин обнимала лишь короткий срок времени, но и его оказалось достаточно для создания такой необозримой полноты непреходящих образцовых творений культуры, какой во многих отношениях не могла достигнуть ни единая из последующих эпох.

Вслед за великими освободительными подвигами при Марафоне и Саламине расцвет Эллады в Афинах достиг чудного развития. В аттических литературе и искусстве вылилась вся сумма умственной мощи Греции. Мыслители, поэты, художники этой республики принимаются за воплощение высочайших духовных задач в области фантазии и познания и либо сами разрешают их в совершенных художественных формах, либо неразрешимые вековечные задачи завещают человечеству.

Совершеннейшая красота, чистая идеальность и общечеловечность произведений афинского гения были причиной того, что этот город еще в древности выбился из узконациональных рамок и стал средоточием умственного мира, а равно и образовательным центром для чужестранцев, которые в Афинах все одинаково чувствовали себя словно на родине.

Вполне справедливо замечание Вильгельма фон Гумбольдта, что мы привыкли видеть греков в чудном свете идеалистического преображения. Впрочем, замашка эта повелась не только со времен Винкельманна, Вольфа, Кораиса, Кановы и Шаллера; в таком же преображенном виде рисовались Афины людям и эпох отдаленных. Любовь к блестящим, воспетым в песнях Афинам — этому столпу Греции — охватила весь эллинский образованный мир со времени еще Александра Великого[2].

Когда же достославный город на веки утратил политическое могущество, он, как истая драгоценность древности, оказался под охраной благороднейших чувствований и потребностей человечества. Когда самое богатое гражданство Афин захудало, иноземные государи стали почитать за славу доброжелательствовать и благодетельствовать этой республике и принимали за особенную честь, если их избирали там в сановники. Чудные постройки Афин приумножались благодаря иноземным государям, начиная с Антигона и Деметрия. Птолемей Филаделъф воздвиг превосходную гимназию неподалеку от Тесеева храма. Пергамский царь Аттал I разукрасил акрополь знаменитыми приношениями, Эвмен соорудил галерею, возбуждавшую удивление; а Антиох Эпифан 360 лет спустя после тирана Пизистрата принялся за продолжение сооружения храма Зевсу Олимпийскому. Целый ряд восторженных поклонников Афин насчитывается и среди властителей Рима с той самой поры, как в эпоху Сципионов греческая литературная и художественная образованность проникла в тибрскую столицу.

После продолжительной осады и сильных утеснений Афины, находившиеся в союзе с Митридатом, были завоеваны Суллой 1 марта 86 г. То был черный день в истории города, и с него пошли все дальнейшие для города бедствия. Страшный победитель в первом порыве гнева собирался даже разрушить город; уступив, однако же, мольбам благородных людей, Сулла сознал, что древняя слава Афин обеспечивает им право на почтение и от современников. Плутарх влагает в великого римлянина мышление эллина, когда рассказывает, будто Сулла решил простить «многих ради немногих, живых ради мертвых»[3]. Но и впоследствии Сулла в числе своих величайших удач почитал именно то, что пощадил Афины.

С другой стороны, тот же Сулла цветущую Аттику превратил в пустыню, приказал разрушить и снести долой длинные стены, плотины, укрепления, корабельные верфи и величественный Пирейский арсенал, и с той уже поры знаменитый афинский порт пал до совершенного ничтожества. Разрушение части Фемисток-ловой стены, которая охватывала город, словно кольцом, а одновременно с этим, конечно, и укреплений акрополя, превратило Афины в открытый пункт, не способный к сопротивлению. Город обезлюдел, обеднел, его морское могущество и политическая жизнь угасли так же, как жизнь и во всей вообще Элладе. Единственно блеск идеалов, которые словно светлыми лучами пронизывали страны всех трех частей света, долгое еще время покоился на Афинах: они очаровывали даже римлян, которые сами же внесли в город разрушение.

Еще в эпоху Суллы жил в Афинах и прожил целых двадцать лет богач Помпоний Аттик, признанный за благодетеля афинского народа. Уже в 51 г. Аппий Клавдий Пулъхер с помощью награбленных в Сицилии богатств приступил к сооружению роскошных Пропилеев при храме Деметры в Элевсисе, и даже Цицерон мечтал о том, как было бы лестно и ему, в подражание этому величественному деянию, возвести какое-нибудь сооружение в Афинах.

Из бурных гражданских римских войн против нарождавшегося единовластия город Афины-Паллады вышел целым и невредимым, хотя его граждане обделены были политическим чутьем и вечно высказывались за партии, которые впоследствии оказывались побежденными. Так, афиняне примкнули не к Цезарю, а к Помпею, который в Афинах водил знакомство с философами и принес общине в дар 50 талантов для общественных сооружений. Победитель при Фарсале простил, однако же, афинян; он уважал эту страну, как усыпальницу великих умерших героев, но осведомился у афинских послов, долго ли еще их, виновных с собственном современном падении, будет выводить из бед слава, добытая предками[4].

Парфенон. Вид с запада

Цезарь предоставил городу значительные средства для возведения Пропилеев в честь Афины-Архегетис, а за десять еще лет перед тем чужестранец-филэллин, царь Ариобарзан II, филопатор Каппадокийский, восстановил Одеум Перикла, сожженный во время борьбы с Суллой[5] Вскоре после этого богатый сириец Андроник из Кирра на площади близ агоры соорудил красивую мраморную постройку с солнечными часами; существует она поныне и известна под названием «башни ветров».

Когда пал Цезарь, опьяненные свободою афиняне приняли у себя Брута с ликованиями и воздвигли ему и Кассию бронзовые статуи рядом с прославившимися убийством тиранов Гармодием и Аристтитоном. Когда впоследствии Брут и Кассий нашли кончину при Филиппи, Афины опять подпали мести победителей. Но Антоний, который после названной битвы вступил в Грецию со своим войском, помиловал город. Афины, впрочем, потопили гнев победителя в потоках лести, а красоты города, образованность и ласкательства опьянили победителя вконец. Здесь-тο Антоний и превратился в грека. Дважды наезжал он опять в Афины, сначала с Октавией, а затем с Клеопатрой; афинянам он подарил Эгину и другие острова. Раболепный народ обвенчал этого фантазера, достойного предтечу Нерона, словно возродившегося бога Диониса, с богиней — покровительницей города Афиной-Полиас, а в Акрополе воздвиг статуи новым божествам, ему и Клеопатре. Не удивительно, что Антоний был очарован этим городом, точно сиреной. Когда после разгрома при Акциуме он бежал в Египет и отправил к Октавиану послов, то умолял победителя, если ему не разрешат остаться на жительстве в Нильской долине, дозволить поселиться хоть в Афинах, чтобы покончить там жизнь частным человеком[6].

Равным образом и Октавиан пощадил этот город, хотя тот и провинился почетом, оказанным убийцам Цезаря. Поначалу, впрочем, Октавиан отнесся к Афинам холодно, отнял у них Эрет-рию и Эгину и запретил плодившую злоупотребления продажу городом гражданских прав, что некогда порицал еще Демосфен. Тем не менее он позволил посвятить себя в элевсинские таинства и продолжал постройку новой агоры. Его друг Агриппа возвел театр в Керамике и украсил Афины еще другими сооружениями. Афиняне на левой стороне входа в Пропилеи воздвигли Октавиану конную статую, огромный, безобразный фундамент которой с посвятительной ему надписью сохранился поныне. Августу и Риму посвятили они также и круглый храм к востоку от Парфенона, близ большого жертвенника Афины-Полиас; от него по сей еще час сохранились развалины архитрава[7] Преклонению перед Афинами подпал даже иудейский царь Ирод, который в качестве филэллина или, вернее, поклонника Рима удостоил город подарками и, вероятно, кое-какими сооружениями[8].

2. При новом управлении, которое Август даровал Греции, Афины остались по-прежнему вольным союзным Риму городом с самостоятельными городскими установлениями. Но город постепенно падал все ниже, наравне с прочими греческими городами, тогда как новые поселения, заводимые римлянами, процветали, как, например, торговый город Коринф, колония Цезаря, служивший местопребыванием римского проконсула в Элладе или в провинции Ахее, или как, например, Патра и Никополь — колонии Августа. Вся Греция находилась уже в упадке ко времени Страбона. Хотя Афины продолжали пользоваться славой превосходнейшего музея древностей и школой эллинской науки, тем не менее еще Овидий и Гораций называют Афины пустым городом, от которого сохранилось одно имя. Это замечание, допуская даже, что оно преувеличено, указывает на чуждую истории тишину, в какую начинали впадать Афины[9].

Так как торговля города пала, военное значение сгибло и сам город ограничен небольшой областью, то значение за Афинами удерживали лишь их прежняя слава и школы; благодаря этому, как и во времена Цицерона и Марка Антония, Брута, Горация и Виргилия, Афины продолжали оставаться целью паломничества для образованного мира. Если народившаяся империя и оказалась бессильной вполне прекратить в Греции фискальные хищения, тем не менее система тех разбоев, какие пускались в ход Верресом и Пизоном, отныне прекратилась. Все почти императоры вплоть до прекращения династии Антонинов относились к Афинам с почтением, и лишь немногие осмеливались посягать на художественные сокровища города.

Зато Калигула и Нерон безо всякого уже стыда опустошали Грецию. Первый приказал доставить в Рим из Теспии знаменитого Праксителева Эроса, и единственно чудо спасло от подобной же участи Фидиева Олимпийского Зевса и Поликлетову Геру. Нерон, который распорядился из одних Дельф вывести до 500 бронзовых статуй, едва ли вполне пощадил Афины, но для города оказалось истым счастьем, что он, не постеснявшийся даже и матереубийством, не побывал там из страха перед мстительными Эвменидами[10].

После Нерона прекратился вывоз из Афин художественных произведений в Рим; по крайней мере, точные сведения об этом отсутствуют[11] Но несмотря на не прекращавшиеся со времен Муммия разграбления, Греция настолько изобиловала художественными сокровищами, что, по замечанию Плиния, на одном Родосе было до 3000 статуй; не меньшее число их находилось в Афинах, Олимпии и Дельфах[12].

Хищничество проконсулов в эпоху римской республики, а потом и некоторых цезарей могло лишать афинян статуй богов, но несравненно труднее оказалось для христианства, которое развивалось одновременно с монархией, лишить афинян самой веры в древних олимпийских богов. Едва ли появление в Афинах какого-либо иного смертного, воплощавшего в себе мировую идею, было столь удивительно, как посещение этого города апостолом Павлом. Тут против великой системы мышления и яркой культуры античного мира выступила в неприметной личности апостола вся будущность человечества. В летописях христианского подвижничества едва ли найдется более отважное деяние, чем проповедничество Павла в Афинах, этой твердыне язычества, в то время еще увенчанной ослепительным сиянием искусства и литературы.

Апостольский вестник, поклонник Иисуса, вознегодовал, узрев изображение языческих богов в виде образцовых творений греческого искусства, переполнявших город, а равно блистательные храмы, к мраморным колоннадам коих притекали процессии жрецов и народа. Он призывал языческий город к поклонению Христу, но сознавал, что Афины всеми помыслами чуждаются евангельского благовестия. Любознательные стоики и эпикурейцы посмеивались над чужестранцем из Тарса, который проповедовал о пришествии Мессии, о воскресении из мертвых и о Страшном суде и остроумно указывал на эпиграфическую надпись на известном жертвеннике, гласившую о неведомом грекам божестве. Из скудных сведений, сообщаемых нам апостольской историей, мы можем лишь догадываться, что именно восторженный проповедник вещал афинским философам: он утверждал, что чудный греческий мир неключимо обречен на смерть, ибо слишком узок и бездушен, опираясь на преимущества национальной исключительности, на рабство и на горделивое презрение к варварам; поэтому грекам не возвыситься до высшего идеала человечества и его Творца, перед лицом которого нет ни греков, ни евреев, ни варваров, ни скифов, ни рабов, ни вольных людей, ибо все объединены в единое тело, проникнутое единым духом». Да и кто мог бы в те времена провидеть, что по прошествии ряда веков именно новая религия, которую провозвещал апостол Павел афинянам, окажется единственным палладиумом, которому эллины будут обязаны сохранением в неприкосновенности своей народности, литературы и языка?

Павел из Афин направился в космополитический торговый город Коринф, где и проповедовал в течение последующего года. Легенда об афинском сановнике Дионисии и о Дамарисе, правда, свидетельствует, что апостолу удалось насадить зародыш христианской церкви на скалах, где возносился Ареопаг, но долгое еще время потребовалось для того, чтобы зерно это развилось до полной жизненной силы.

Ни единый из народов древности не держался столь упорно за поклонение олимпийским богам, как афинский. Памятники, эта гордость и краса города, искусства, науки, вся совокупная сущность бытия и все направление жизни в Афинах обусловлены были древней религией, и даже в эпоху римских императоров город Сократа оставался истой школой язычества. Ученые школы расцветают в Афинах заново со времени падения Нерона. Последний отблеск аттического ума, сказавшийся в эпоху Адриана и Антонинов, этих философов на престоле цезарей, общеизвестен. Равным образом переживали Афины теперь в последний раз возрождение чудных и величественных своих памятников, напоминавших эпоху Перикла и Ликурга, сына Ликофрона, так как Адриан довершил гигантскую постройку Олимпеума, основал у Илисса новый город Афины, возвел многие храмы и красивые постройки и подарил городской общине доходы, взимавшиеся с острова Кефалонии. Постепенное соревнование с императором проявлял богатый афинский софист Ирод Аттик[13]. Позднее Антонины вознесли ораторские и философские школы в Афинах на такую блестящую высоту, что во II веке по Р. Хр. Афины превратились в знаменитейшую греческую академию для всей империи. Флавий Филострат воздвиг этой эпохе непреходящий памятник в написанных им биографиях афинских софистов.

С прекращением Адриановой династии Афины вообще достигли конечного предела своей способности к развитию в смысле города. Они соединяли теперь в себе идеальную красоту классической древности с величием монументальных форм, свойственных эпохе римских цезарей. Архитектоническая внешность Афин была окончательно завершена при Антонинах. Такими их видел и описал Павсаний, и его повествование удостоверяет нам, что все издревле прославленные постройки в Афинах сохранились к концу II века в полной еще целости, а в Акрополе, как и в городе, в храмах, театрах, одеонах, на улицах и на площадях красовались еще и бесчисленные произведения пластического искусства. Софист Элий Аристид около этого времени в своей хвалебной панафинейской речи впадает в льстивые преувеличения, восхваляя красоты современных Афин превыше лучшей их поры в древности: но, впрочем, и Лукиан восхищался великолепием и даже населенностью города[14].

Правда, эта светлая картина во II веке особенно выделяется на мрачном фоне всеобщего упадка Греции с ее опустевшими селениями и развалинами знаменитых городов, как их описывает Павсаний или оплакивает Плутарх. Золотой век того мира, какой человечество переживало при Антонинах, прекратился с Марком Аврелием. Властители из варваров, либо честолюбивые солдаты, чуждые музам, захватывают теперь трон цезарей, гражданские войны опустошают государство, а переселение народов с севера и востока уже скатывает первые волны на населенные места Греции, постепенно все более пустеющие. Миновало уж то время, когда благороднейший город подавлял своими чарами и победителей римлян, и азиатских царей. Императоры расширяли и изукрашали тибрскую свою столицу, возводя там все новые дворцы и термы, но могущественное стремление римского мира к единению с эллинским духом уже замерло; охлаждение к филэллинизму являлось провозвестником разрыва Запада и Востока или, другими словами, обособления греческого Востока от римского Запада.

Еще ранее Запада Восток явился ареной для разрушительных инстинктов переселявшихся племен. Первым от них нападениям эллинский Восток подвергся во второй половине III века. Со своих обиталищ на Балтийском море готские племена перебрались в скифскую землю, раскинувшись по северному побережью Понта Эвксинского, где готов видели в эпоху Каракаллы. Отсюда разбойничьи их набеги распространились на область Иллирии, Дуная и Балканов, на Фракию и Македонию, на острова побережья Греции. В 253 году они осадили даже Фессалоники. Печальное положение, в каком очутился этот укрепленный и большой город, столица Македонии, навело на Грецию глубочайший ужас, так что император Валериан принужден был даже обратиться с воззванием к городам, утратившим за мирное время воинственность, приглашая горожан заводить милиции и строить укрепления. Таким образом была возведена стена на перешейке и возобновлены стены в Афинах, со времен Суллы превращенные в развалины и запущенные[15]. Так как при сооружении новой Адриановой части города старая восточная стена была снесена совсем, то можно усомниться в том, чтобы укрепления Валериана охватили всю тогдашнюю площадь города[16].

После гибели этого императора во время персидской войны новые полчища готов и славян с 256 года неоднократно вторгаются в Малую Азию и разгромляют там эллинскую культуру. Тамошние города были тогда же окончательно опустошены либо погребены под пеплом. Трапезунд, Никея, Пруза, Апамея, Илион, Никомедия пали, и факел нового Герострата — гота — навсегда уничтожил чудное творение искусства в греческой Азии — храм Артемиды в Эфесе.

Но пока ни единое из вторжений варваров не захватывало собственно Греции. Случилось это лишь после третьего из морских их набегов. В 267 году готы и герулы вознамерились на 500 босфорских судах открыть себе доступ через Черное море к Геллеспонту. Блестящая морская победа, одержанная над варварами римским адмиралом Венерианом, оказалась бесплодной, ибо варвары набросились на Византию и Хризополис, разграбили Кизик, остальное побережье Азии и островов Архипелага (Ионических). Затем они поплыли дальше и высадились в Древней Греции[17] Города Аргос и Коринф подверглись нападению и грабежу. С Пирея эти орды набросились и на Афины; случилось это в 267 году, когда Галлиен, преисполненный ума, друг философа Плотина, стал императором и явился последним среди императоров защитником города Афин, где сам он некогда приобрел права гражданства, удостоился возведения в сан архонта и посвящен был в элевсинские таинства[18].

Немногие историки, которые сообщают известия об этом событии, касаются его вскользь, и мы не узнали даже, завоевали ли готы один нижний город или также и Акрополь[19].

Безоружные граждане, софисты и их ученики спаслись поспешно бегством и предоставили Афины во власть врагов-варваров. Город подвергся весьма основательно разграблению движимости, но памятники, по счастью, были пощажены. Позднейшие указания на разрушение храмов, оливковых рощ и колоннад Олимпеума надо почитать не более как баснями[20].

Из эпохи первого нападения варваров на Афины греческие историки рассказывают происшествие, которое если и выдумано, то, во всяком случае, прекрасно характеризует отношение готов к аттической культуре. Грабители только что собирались, стащив в одно место какую-то библиотеку, предать ее пламени, как старик-военачальник крикнул им, чтобы они подобные бесполезные вещи лучше оставили афинянам, ибо книжные-де занятия и делают их невоинственными и для готов безопасными[21]. Монтень приводил этот анекдот в виде решающего доказательства пагубности ученого педантства[22]; Гиббон осмеял его, как грубую выдумку позднейшего софиста, а Финлей из него извлек вывод, будто отвлеченное знание изнеживает, раз не обращается на практические приложения и облагораживающую деятельность. А между тем эта же Греция, которую осмеивали как нацию книжных ученых и мудрствующих мечтателей, была ведь родственным готам народом, изумлявшим недавно еще мир великими своими воинскими подвигами, да и сами подвиги эти оказывались возможными потому только, что греки ведение войны превратили в науку.

В общем же приведенный выше анекдот может служить доказательством, что и тогда еще процветали в Афинах ученые занятия. Действительно, в то время здесь преподавали такие отменные ученые, как софисты Генетлий и Светорий Каллиник, риторы Павел и Андромах и многие другие эллины[23]. Впрочем, и воинская честь Афин была с блеском восстановлена одним из образованнейших ее граждан. То был Публий Геренний Дексипп из Гермоновой филы, сын Птолемея, прославившийся в качестве оратора в своем отечестве, где занимал важные должности. Если софистическое красноречие когда-либо являлось патриотической добродетелью, так именно в те страшные дни. От пламенной речи Дексиппа, обращенной с увещаниями к согражданам, в коей он призывал собратий к сопротивлению с оружием в руках, до нас дошел отрывок. Да не смущает афинян падение города, внушал Дексипп, ибо нередко завоевывались города, но теперь приближается императорский флот, и им предстоит показать, что у афинян дух сильнее, нежели самое бедствие, их постигшее[24] С отрядом в 2000 граждан расположился Дексипп лагерем близ города и производил неоднократно на варваров нападения весьма искусно, пока те не ушли из Аттики, удивленные внезапным появлением в Пирее греческого флота под начальством Клеодама[25].

Истинной меры заслуг благородного афинянина для освобождения отечественного города мы себе ныне и представить не можем[26]. Если он и впрямь был последним героем, какой народился в отчизне Фемистокла, то он оказался и последним ее Ксенофонтом, ибо если исключить младшего его же современника Праксагора, который написал историю Александра и Константина, то другого известного потомству историографа, помимо Дексиппа, Афины и не производили вовсе вплоть до времен Лаоника Хажокондила (в XV в.)[27] Дексипп написал историю эпохи, последовавшей за кончиной Александра, всеобщую историю до времени Клавдия Готика и сочинение Skuthika, где описаны войны с готами от Деция до Аврелиана[28].

Все произведения Дексиппа, за исключением немногих отрывков, погибли. Славу об историке-герое сохранили лишь несколько слов, о нем брошенных Требеллием Поллионом в похвальном слове Суиде, Фотием и немногими другими писателями, а равно эпиграфические надписи на статуе, воздвигнутой в честь Дексиппа. Подножие ее с надписями в прозе и стихах сохранилось, и из них явствует, что статую воздвигли, согласно приговору афинских ареопага, совета и народа, собственные сыновья Дексиппа, и что, вследствие его заслуг, он на великих Панафинеях удостоился величайших почестей архонта-базилевса, эпонима и агонотета. В шести элегических дистихах Дексипп прославляется лишь как историк и ученый-исследователь, но о деяниях его по освобождению Афин не упоминается вовсе[29].

Насмешливое воззрение грубого предводителя готов на ценность учености для практической жизни получило бы подтверждение и со стороны афинян, если бы можно было доказать, что надпись эта сочинена уже после вторжения готов. В таком случае эта надпись оказалась бы в резком противоречии с могильною надписью Эсхила, которую себе сам сочинил великий трагический писатель, и где ни единым словом не упоминается о писательской его славе, но просто отмечается, что Эсхил, афинянин, сын Эвфориона, при Марафоне доблестно сражался против темнокудрых мидийцев. Во всяком случае, честь афинян III века по Р Хр. может быть спасена, если допустить, что они заслуженному своему гражданину воздвигли статую еще до вторжения готов[30].

3. Вскоре после описанного нападения готов в при дунайские области прилила новая волна варваров того же племени, спустившихся вниз по течению Днестра на 2000 судах. Мужественный император Клавдий уничтожил эти орды в битве при Наиссе, в Мизии, в 269 г. и тем обеспечил спокойствие римлянам и грекам более чем на целое столетие. Сильные и мудрые императоры приостановили дальнейший напор со стороны врагов империи. Аврелиан, restitutor orbis, заключил с готами мир и поселил их колониями в Дакии. А затем Диоклециан дал новое устройство государству и перенес центр тяжести последнего на греческий Восток.

Когда Эвнапий, продолжатель истории того времени, начатой Дексиппом, во второй половине IV века отзывается о сильно заселенных готами Фракии, Фессалии и Македонии как о странах, по населенности и благосостоянию счастливых, то тем более могли оправиться от бедствий Эллада и Пелопоннес, так как они пострадали сравнительно мало[31]. Города Фессалоники, Коринф и Афины и тогда еще пользовались немалым значением, по крайней мере римский сенат обратился к общинным их советам с грамотами, в которых извещал о состоявшемся 25 сентября 275 года избрании Тацита в императоры.

А между тем за эту эпоху в летописях Афин нельзя отметить ни единого сколько-нибудь примечательного исторического события. Даже общие гонения против христиан, свершившиеся в царствования Деция и Диоклециана, Азию и Африку затронули гораздо более чувствительно, чем Древнюю Грецию, где противоречия между обеими религиями еще не обострились чрезмерным изуверством партий. Греческие церкви, в том числе и самые значительные в Патре и Коринфе, в III и IV веке были общинами слабосильными. В Афинах по-прежнему процветали школы Платона, Аристотеля и Хризиппа, и они-то с христианскими идеями далеко не имели того сродства, какое оказалось между христианами и язычниками в Александрии, Антиохии, Карфагене и иных рассадниках богословия, но, быть может, именно вследствие нападок и декламаций языческих философов Платоновой школы и случилось, что именно в Афинах народились первые апологеты христианства. В эпоху Адриана писал такие сочинения в защиту христианства обратившийся к новому верованию философ Аристид, а равно и Квадрат, бывший впоследствии в Афинах епископом. В том же II веке сочинил апологию и Афинагор, афинянин, живший в Александрии. Можно было бы утверждать, что ряд афинских борцов за христианство еще более бы усилился, сплотившись около воистину знаменитого мужа, если бы доказано было, что Климент Александрийский, ученик Пантена и учитель Оригена, действительно родился в Афинах. Во всяком случае примечательно то, что афиняне-христиане прославились именно в первые века по Р. X., когда школы языческой философии еще процветали и боролись против нового вероучения. Даже в древнейших списках римских епископов находим мы двух афинян, а именно Анаклета, второго преемника св. Петра, и Игина, VIII по счету папу. Равным образом и Ксист II, современник Дексиппа, бывший в Риме епископом около 258 г., а при Валериане принявший мученичество, описывается как «сын философа», родом из Афин. Справедливо ли выводится происхождение легендарных пап из Афин, либо нет, но одно уж наименование их афинянами доказывает, что римская церковь особое значение придавала сопричислению к сонму древнейших своих епископов, именно тех личностей, которые якобы происходили из враждебного лагеря афинских философов.

Лишь со времени издания Константином эдикта о терпимости могли миссионеры христианства приступить в столице эллинства к более деятельной пропаганде. В разгаре борьбы из-за преобразования римского мира, решавшейся между этим великим человеком и Лицинием, афиняне, по счастью, сумели уберечься от того, чтобы принять на сей раз сторону слабейшего. В 322 году в Пирее даже сосредоточены были суда, которые грекам предстояло выставить для императора. Это доказывает, что городская гавань в то время представляла собой излюбленную стоянку для морских судов. При Адрианополе, а затем в Геллеспонте и, наконец, в Византии второй император Лициний был побежден, и Константин сделался единым властителем всего государства. Он явился как бы воплощением Януса на пограничной меже в существовании человечества.

Он построил Константинополь. Со времени основания Рима не созидалось еще на земле города, который бы имел более важное значение. Погребя в Византии под порфировой колонной своего форума палладиум Рима, Константин перенес центр мировых судеб на Босфор, и доселе судьбы этого рокового города продолжают непрестанно оказывать влияние на будущность человечества. Византия оказалась порубежным столбом, у которого остановилась языческая древность; в то же время Византия обозначила собой и культурно-исторический разрыв между латинским Западом и греческим Востоком. Папы придали этому событию такое освещение, словно Константин по мановению Провидения покинул Рим ради Босфора и предоставил им и римской церкви Запад. В существе дела папы весьма основательно рассчитали огромные последствия этого факта. Обоснованное самой природой вещей разделение orbis terrarum на две половины окончательно запечатлелось основанием новой христианской столицы для империи.

Латино-германский Запад приобрел теперь центр в Риме, греческий же Восток — в Византии. Собственно же для Греции творение Константина имело особенное значение, не понятое ни тогдашними эллинами, ни их потомками в течение долгих столетий, а именно благодаря Византии для человечества и были спасены как дальнейшее существование греческой нации, так и сокровища греческой культуры. Не существуй Константинополь, и Эллада, и Пелопоннес подверглись бы завоеванию со стороны чужеземцев-варваров, которые бы там и осели; без этого великого и укрепленного города византийское царство так же немыслимо, как немыслимы бы были ни греческая церковь, ни дальнейшее существование гуманистической науки, попавшей под ее охрану.

Через заложение Византии, правда, создалась не только соперница и повелительница для Афин, но возникло начало, прямо-таки враждебное языческому эллинизму. Блеск древней праматери мудрости потускнел перед новым созвездием, ибо это последнее возвестило человечеству умственное преобразование, в процессе которого городу Платона не суждено было отмежевать себе никакого положения. Значение Афин в мировой жизни покоилось исключительно на образовательном влиянии классической древности, а одновременно с последним пал и сам «город мудрости». Вскоре византийцы стали уже на Древнюю Грецию взирать презрительно, сверху вниз, а афиняне, в свою очередь, с ревностью и ненавистью посматривали на то местечко, которое некогда целиком снабжало Афины зерном; теперь же и всей Азии с Сирией и Финикией оказывалось уже недостаточно, чтобы напитать голодную чернь, которую Константин согнал в Византию из осиротелых городов империи[32].

Император грабил города эллинов, чтобы их художественными сокровищами разукрасить новую столицу[33]. Таким образом, Византия на эллинском Востоке продолжала систему римских хищений. Творения Алкамена, Фидия, Праксителя, Мирона и Лисиппа не были покинуты на разрушение христианам, но оказались предназначенными на украшение нового Рима. Столица на Босфоре превратилась в богатейший художественный музей, а литературные творения древних греков наполнили ее библиотеки. Обе эти сокровищницы в смысле эллинского духа оказывали воздействие, хотя и слабое, как на живопись и технические искусства, так и на науку византийцев, хотя последние и не могли достигнуть самобытности в творчестве.

В древней церкви Св. Софии были собраны, словно в светской художественной галерее, 427 статуй; среди них можно было видеть изображения богов: Зевса, Афродиты, Артемиды и жрицы богини Афины[34] Геликонских муз, пощаженных Суллой, Калигулой, Нероном и готами, Константин установил в своем дворце; статуя пифий-ского Аполлона и золотой дельфийский треножник послужили ему для украшения гипподрома. Это, впрочем, единственные примечательные художественные произведения Древней Греции, какие в списках византийских авторов значатся в качестве добычи, награбленной Константином в Греции. Среди художественных произведений, вывезенных императором из Афин, не оказывается тех, коими восхищался Павсаний. Объясняется это тем, что Константин пощадил афинские храмы и не только в силу свободы, предоставленной языческим верованиям, а потому, что питал особенное почтение к Афинам. Он почитал за личное отличие то, что был облечен в сан афинского стратега, а когда афиняне воздвигли в честь его статую, то в благодарность император установил в Афинах ежегодную раздачу зерна[35].

Наряду с Коринфом, столицею Ахаии, Афины были тогда значительнейшим в Греции городом и сохраняли еще за собой обладание городской автономией и независимыми учреждениями. Там проживали многие богатые семейства вельмож, а многие пришельцы из разных провинций империи изучали здесь науки. Полнейшая свобода преподавания поддерживала деятельность языческих софистов и философов на кафедрах, к тому же хорошо и оплачиваемых. Таким образом, афинская академия, подвергшаяся со времени Севера благодаря войнам с готами умалению, а порой и упразднению, теперь возродилась почти с таким же блеском, каким обладала только при Антонинах. Ей покровительствовал и сам император Константин. Связь императора с христианством, ставшим теперь в государстве значительной силой, отнюдь не повлияла на него как на образованного человека и язычника. Он остался истинным другом неоплатоника Conameра, и ему-то, совместно с гиерофантом Претекстатом и астрологом Валенсом, было поручено при основании Константинополя совершить торжественно освящение города по языческим обрядам. Афинянину, неоплатонику Никагору, который при элевсинских таинствах отправлял должность да духа, Константин же предоставил средства предпринять поездку для изучения Египта. В царских склепах в Фивах этот философ увековечил себя надписью, в которой выражает благодарность богам и императору за то, что они даровали ему возможность совершить это путешествие[36].

Повествуется, что Константин и в своей столице возвел длинную галерею, где фиванские, афинские и иные греческие философы вступили в спор с константинопольскими учеными. Когда по этому поводу повествуется, будто греческие философы в этих состязаниях всегда оставались победителями, пока в Царствование Юстина не подверглись поражению, а затем совсем перестали приезжать в Византию, то предание этим лишь намекает на то, что языческая наука Афин продержалась до Юстиниановой эпохи[37].

Равным образом и сыновья Константина неоднократно оказывали Афинам и высшей их школе благоволение. Знаменитого софиста Проэресия, которому, впрочем, даже Рим в общественном месте воздвиг статую, император Констанций настолько уважал, что из расположения к нему предоставил афинянам доходы с нескольких островов[38]. Около этого же времени проконсул Карбоний и Ампелий восстановили пострадавшие постройки Афин. Этот город еще и около половины IV в. сохранил все архитектоническое свое великолепие и вполне языческий характер, хотя духовные его интересы от устаревшего культа богам переместились в аудитории философов. Последнее, правда, только искусственное процветание афинской академии проникает глубоко в V даже век. Это процветание связывается с деятельностью софистов и философов Юлиана, Проэресия, Мусония, Гимерия, Эдесия, Приска, Плутарха и Прокла и в современнике их Эвнапии Сардийском нашло себе, к сожалению, весьма неудачного историка[39].

Так как наука превращала Афины в международный и нейтральный пункт, то поборники древних и новых верований сходились здесь в профессорских аудиториях, чуждые всякой религиозной ненависти. Христианское ораторское искусство проходило через школу языческой логики и риторики и возжгло свой светильник от огня, заимствованного у Демосфена и Платона. Около 355 года в Афинах слушали лекции три личности, впоследствии прославившиеся на весь мир, — Григорий Назианзин (Богослов), Василий Великий и царевич Юлиан, т. е. два будущих Отца Церкви и царственный вероотступник.

Достопримечательности Рима и императорская хроника повествуют, будто бы статуя какого-то божества в храме Фавна, или же статуя, воздвигнутая Меркурию близ Тибра, послужила причиной к совращению в язычество принца Юлиана, воспитывавшегося в христианском духе[40]. Эти показания имеют долю истины, но только сцену действия следовало бы перенести из Рима в Афины, ибо именно чудные творения Фидия, Праксителя и Алкамена, красноречивые декламации языческих софистов, сияющее небо и памятники Афин пленили мечтательного юношу.

Вероотступничество императора Юлиана, конечно, можно осмеивать как романтическое заблуждение, но не окажись подобного факта в наличности, ощущался бы существенный пробел в истории человечества при переходе его от одной культуры к другой. Во всяком случае отпадение Юлиана от христианства является знаменательным свидетельством мощи древних олимпийцев даже по их ниспровержении и представляет собой последнее восторженное преклонение перед красотами эллинского язычества и как бы прощание с ними. Падение язычества в смысле общепризнанного государственного культа началось уже в царствование императора Констанция II, настроенного на строго христианский лад. Эдиктами от 1 декабря 353 года и 18 февраля 356 г. повелел он закрыть все языческие храмы, а принесение жертв воспретил под страхом смертной казни[41] Хотя запретительные эти меры находили применение лишь отчасти, тем не менее даже и в Греции не могли они пройти бесследно; напротив того, даже в Афинах ими глубоко поколеблено было язычество. Впоследствии Юлиан сделал попытку задержать падение язычества внесением в него нравственных начал, заимствованных из христианства.

Когда Юлиан в 361 г. поднял знамя восстания против Констанция, он обратился, независимо от исконных эллинских городов Коринфа и Спарты, и к сенату, и к афинскому народу с воззванием, которое по счастливой случайности дошло до нас. В течение двух лет, что процарствовал Юлиан, эллинизм хотя и мог возгордиться скоропреходящим освобождением из-под гнета императорских законов, тем не менее явил доказательство полной своей несостоятельности в смысле правильного возрождения. Искусственно раздутое пламя верования в многобожие снова погасло, как только пал великий его охранитель. Преемники Юлиана императоры Иовиан, Валенций и Валентиниан вернули христианству прежнее узаконенное уже значение и все его привилегии, отнюдь, впрочем, не нарушая установленного еще Константином начала терпимости в отношении язычества. К этому началу относился с почтением даже Грациан, хотя он первый отказался принять сан первосвященника языческой религии, каковой сан римские папы впоследствии не преминули позаимствовать для себя из сокровищницы древнеримских преданий.

Несмотря на воспрещение императорским правительством языческих обрядов, Несторий, престарелый служитель Деметры в Элевсисе, еще в 375 году намеревался возложить чудодейственную флейту Ахилла к подножию парфенонского колосса, полагая через это вымолить у полубога покровительство Афинам, но тут произошло страшное землетрясение, которое разрушило многие города в Греции. Зосима, который все это повествует, замечает, правда, что хотя власти и объявили Нестория безумцем, тем не менее Афины и Аттика были спасены именно Ахиллом, тогда как многие города в Элладе, Пелопоннесе и на Крите подверглись разрушению[42].

Полная реакция против язычества выступила наружу, лишь когда в 379 году на императорский престол вступил Феодосий I, изувер-испанец, который с одинаковым рвением преследовал и неправоверных христиан, и верных исконным греческим верованиям язычников. Ни единый из императоров, предшествовавших Феодосию, не выступал еще с такой решительностью поборником христианства. В Риме он сломил последнее сопротивление язычников. Древняя императорская тибрская столица в IV веке наряду с Афинами служила твердыней культу богам и лишь медленно была завоевана христианами. Борьба из-за алтаря в здании римского сената во время императора Грациана и св. Амвросия, возмущение поклонников старинных верований, происшедшее по умерщвлении Валентиниана в 392 г., и восстановление язычества Флавианом в качестве государственной религии — все это показывает, насколько еще сильны были старинные верования среди римлян. Опорой им являлась аристократия сената, и борьба последней против христианства носила характер политический. В Афинах же языческие верования поддерживала аристократия ума, а противоборство ее христианству имело философский оттенок.

Император Юстиниан I

Эдикты Феодосия I подавили последние общественные отправления служения богам на Западе и на Востоке. Бесчисленные святыни подверглись разрушению, в том числе и знаменитый Александрийский Серапеум. Тщетно писал Либаний сочинение в защиту храмов. Император тем не менее распорядился перевести в Константинополь многие из произведений эллинского искусства, как, напр., Самосскую Геру Лисиппа, Минерву Линда, Книдскую Афродиту Праксителя и Олимпийского Зевса Фидия.

Наименее пострадала от вандализма Древняя Греция, а в особенности Афины. Ни единый из больших прославленных языческих афинских храмов в то время не подвергся разрушению. Хотя с этого времени окончательно прекращаются принесения языческих жертв и языческие процессии, тем не менее ни Феодосий и никто из императоров вплоть до Юстиниана не дерзал ни насильственно искоренять древние верования афинян, ни касаться тамошних школ и свободы преподавания в них.

То же счастье, которое спасло Рим в эпоху переселения народов, уничтожившего античный мир, сохранило в целости и город Афины. Подобно тому, как этот город пощажен был землетрясением 375 г., так и возобновившиеся набеги готов, опустошавшие Элладу и Ахайю, пощадили Афины, миновав их.

Великое переселение народов начиная с 375 г. вызвало среди готских племен новую сумятицу; император Валенций пал в кровопролитной битве при Адрианополе в 378 году, и готы опустошили Фессалию и Эпир, но собственно Эллада избегла и на сей раз разгрома. Спасение ее, по-видимому, должно быть поставлено в заслугу деятельному префекту Феодору Ахайскому, которому афиняне воздвигли за это в 380 г. почетную статую[43] Императором тогда был Феодосий; он водворил готов в качестве союзников империи на жительство в Мизии и Фракии.

4. После его смерти, происшедшей 17 января 395 г., и по вступлении на престол его сыновей Гонория в Риме и Аркадия в Византии готы своим королем провозгласили Алариха. Юный этот военный вождь вскоре повел мятежный народ на Константинополь. Раздоры, происходившие между восточным и западным правительствами, так как империя тогда уже распалась на две половины, а равно и интриги обоих руководящих государственных людей той эпохи, Руфина и Стилихона, возымели своим последствием то, что Аларих поддался убеждениям византийского министра и, не наступая на Босфор, повел свой воинственный народ сначала в Иллирию, а затем в Фессалию. Стилихон с императорским войском выступил из Милана и последовал за готами через Пинд, но тут подозрительный император Аркадий повелел Стилихону покинуть восточно-римскую область.

Не последуй Стилихон этому приказанию, он, по мнению Клавдиана, не замедлил бы уничтожить полчища готов при Пенее и спас бы через это Грецию. Ужасная катастрофа, которая теперь обрушилась на Элладу, едва ли может быть рассматриваема как последствие измены со стороны Руфина; она скорее явилась результатом бездарности византийской политики и безоружности самих греков. Руфин 27 ноября 395 г. пал от меча Гайнаса в Константинополе, что временно парализовало правительственную власть, а Аларих тем временем вторгся через Фермопильский проход, укрепления которого Геронций защитил так же слабо, как Ахайю — проконсул Антиох, сын Мусония.

В Элладе и Пелопоннесе тогда обитал в общем, большей частью, тот же самый греческий народ, безо всякой посторонней примеси, каким его некогда застали и Павсаний, и Плутарх. Язык, религия, нравы и законы предков продолжали царить в городах и селах, и хотя в обществе христианство достигло уже преобладания и осужденное государством служение богам постепенно исчезало, тем не менее Древняя Греция носила еще и на своих умах, и на своих памятниках печать язычества.

В этот-то чудный, хотя и выветрелый эллинский мир вторгся теперь Аларих с разбойничьими ордами. Беотия и Аттика подверглись грабежу и опустошению, а жители их были либо избиты, либо обращены в рабство. Противостоять завоевателю могли единственно отдельные города, которые, впрочем, защищены были не столько патриотизмом сограждан, сколько крепостью своих стен. Разочаровавшись в возможности взять штурмом сильные укрепления Фив и Кадмеи или, как говорит Зосима, сгорая от нетерпения завоевать Афины, отряды Алариха направились дальше по направлению к Элевсису. Этот знаменитый по своим таинствам город являлся оплотом в последней борьбе философской школы против учения апостола Павла, так как служение богиням Деметре и Коре являлось не только ядром самых идеальных представлений античной религии, но вместе с тем теснейшим образом связывалось с местными, городскими верованиями Афин. Но элевсинские таинства разделили общую участь с отправлением обрядов и во всех прочих греческих храмах. Восстановленный заново императором Юлианом древний культ элевсинских таинств был по его смерти уничтожен Иовианом, а затем по просьбе проконсула Ахаии Претекстата, пользовавшегося большим влиянием, в царствование Валентиниана оказался опять терпимым, в конце же концов позднейшими императорскими законами был совершенно упразднен.

Последний верховный жрец богини Деметры, принадлежавший к мнимому роду Эвмолпидов, вследствие мятежа, вызванного христианами, сложил с себя сан, но верующие в древние предания элевсинцы и афиняне воспользовались благоприятным моментом, — вернее всего смертью Феодосия, — чтобы восстановить опять служение в храме. Они возвели в гиерофанты чужестранца, жреца Митры из Теспии, и этот-то самозванец восседал на престоле первосвященника, когда Аларих явился в Элевсисе[44].

Ни единый из историков, современных упоминаемым событиям, не повествует о том, чтобы король варваров распорядился поджечь святыню Деметры[45], но несомненно одно: вторжение готов положило конец элевсинским таинствам. Чудный храм и ранее подвергался опустошению по смерти императора Юлиана, а особенно во время гонения, воздвигнутого против язычников Феодосием, и если позднейшие опустошения действительно были учинены готами, то окончательное разрушение великой элевсинской святыни предоставлено было изуверству христиан, землетрясениям и вообще силам природы.

Из Элевсиса Аларих направился через Коридалльские теснины в Афины. Роковая судьба привела отважного готского короля в качестве завоевателя в оба священнейшие для тогдашнего человечества города — сначала в Афины, а затем в Рим, но там, как и здесь, доброму гению удалось обезоружить ярость варвара. Если обветшалые от старости Фемистокловы стены не могли послужить нижнему городу достаточной охраной, то Акрополь, во всяком случае, был еще пригоден для сопротивления. Восторженные сторонники язычества сложили красивую сказку о том, как король варваров, наступая на Афины, увидел перед городскими стенами героя Ахилла, закованного в латы, и как вдоль этих же стен расхаживала дозором Афина-Промахос, вооруженная с ног до головы. Устрашенный этим-то видением Аларих будто бы и заключил с державным городом договор и вступил в Афины уже с мирными целями[46]. Параллелью к этому преданию, записанному Зосимой, служит известная легенда о св. Петре и Павле, явившихся страшному Аттиле, когда тот собирался вторгнуться в Рим. Для обеих столиц Древнего мира весьма знаменательным представляется тот факт, что в Афинах заступниками за город, продолжавший по-прежнему тяготеть к язычеству, являются древние герои и божества, христианский же Рим, над которым духовно властвовали папы, своим спасением обязан чудодейственному вмешательству апостолов.

Зосима явившуюся Алариху Афину именует «Иромахос». Король узрел ее, повествует летописец, расхаживающею вдоль стен и вооруженной так, как можно видеть на ее статуях[47]. Это навело на мысль о колоссальной статуе из меди, созданной еще Фидием, которую называли «Промахос», и из слов летописца, писавшего в первой половине V столетия, заключили, будто эта именно статуя во время Зосимы благополучно еще сохранялась в Акрополе. Но если бы Зосима имел в виду творение Фидия, то он сказал бы не «как то можно видеть на ее статуях», но «как то можно видеть на ее статуе»[48]. Впрочем, не подлежит сомнению, что колосс Фидия в эпоху Алариха пребывал еще невредимо на месте.

Лицезрение божественной покровительницы города едва ли повлияло на воображение страшного вождя, бывшего христианином-арианином, столь глубоко, как утверждает Зосима[49]; но во всяком случае в основании как этой, так и выдуманной Эвнапием сказки лежит один и тот же факт, а именно, что Афины были пощажены Аларихом, который, по другим свидетельствам, будто бы занял город на самом деле[50]. Во всяком случае достоверно, что Афины сдались готскому королю после того, как он через герольдов заявил об этом городу требование и обе стороны клятвенно пообещались соблюдать условия договора. Как и ранее во времена Суллы, Цезаря и Октавиана, сохранившееся в Аттике и в V еще веке искусство красноречия оказалось достаточно сильным, чтобы смягчить сердце вождя-северяни-на; афиняне, впрочем, за то, что пощажены были их жизнь и имущество, откупились значительными деньгами. Во всяком случае они оказались счастливее римлян, обиталища которых пятнадцать лет спустя подверглись со стороны того же завоевателя разграблению. Аларих помирился на том, что в Афины въехал только со свитой, и Зосима повествует, с каким почетом он был принят, как в самом городе побывал в бане и пировал с знатнейшими гражданами[51].

Можно допустить, что король готов был достаточно хорошо настроен, чтобы восхищаться достопримечательностями Афин. Проводнику того времени нашлось бы вдосталь дела, если бы он задался целью добросовестно показать путешественнику хотя бы достопримечательности в одном Акрополе, ибо со времени посещения Афин Павсанием едва ли уменьшилось их количество. Чудные храмы, хотя запертые и опустелые, стояли невредимо; театр Дионисия на южном склоне Акрополя, пожалуй, служил еще даже для драматических представлений, а святыни Асклепия не подвергались разрушению. Многие дары, принесенные издревле как жертвы, и иные памятники древнего культа хранились неприкосновенно в крепости, ибо даже и позднее Гимерий видел там и священное оливковое дерево богини, и соляной источник Посейдона, а более наглые проводники указывали легковерным путешественникам в нижнем городе и дом Демосфена, и жилище Сократа[52].

Подобно тому, как сохранился Фидиев бронзовый колосс, также невредимо должны были в Акрополе тогда стоять наряду с бесчисленными мраморными статуями и другие художественные произведения из меди — те самые, которыми восхищался Павсаний: колесница, запряженная четверкой коней, львица, троянский конь, Персей Мирона, Артемида Лейкофрина, подарок сыновей Фемистокла, Эрехтей и Эвмоли у храма Афины Полиас, Килон, медные статуи трех великих трагиков, которые были сооружены для театра Ликургом, сыном Ликофрона, и многое другое. Аларих не напал на преступную мысль похитить эти художественные сокровища.

Очевидно, при вестготском завоевании Афины пострадали гораздо менее, чем во время Дексиппа. Те же историки, которые сообщают о происшедшем якобы взятии города, умалчивают совсем о его разграблении. Если Клавдиан упоминает о толпах скованных афинянок, то это не более как поэтическая выдумка; или же тут намекается на женщин из селений Аттики, которые попали в плен к готам[53], ибо утверждения Зосимы, будто Аттика целиком избегла опустошения, невероятны. При осаде Афин, конечно, разыгралось немало ужасов, и не один афинянин погиб от варваров. Эвнапий повествует, что знаменитый тогда живописец вифиниец Гиларий, долго живший в Афинах, был умерщвлен готами близ Коринфа со всеми своими домашними, да и Протерий Кефалейский поплатился жизнью, тогда как свыше 90-летний старец философ Приск впал в такую скорбь, предвидя погибель греческой святыни, что его сердце разорвалось[54].

Таким образом, в действительности страшная катастрофа прошла, почти миновав Древнюю Грецию. Аларих удалился из Афин, не оставив там гарнизона, но был признан городом за повелителя[55]. При первом же нападении он взял штурмом Мегару, а так как Геронтий сдал ему укрепления на перешейке, то готы и вступили в Пелопоннес, в городах которого укреплявшие их стены были разрушены землетрясением. Коринф, Немея, Аргос подверглись разграблению и опустошению; Спарту не защитило оружие выродившихся потомков ее героев. Почти все поселения на полуострове — и города, и села — подверглись невыразимым ужасам грабежа, умерщвления и обращения в неволю жителей[56]: несомненно, некоторые из городов были разрушены огнем, а через это уменьшилось в них и количество памятников старины. Но во всяком случае было бы злостным преувеличением приписывать готам, словно единомышленникам изуверов-христиан, преднамеренное разрушение храмов, святынь и даже укрепленных акрополей Древней Греции и приурочивать к вторжению Алариха ниспровержение народных божеств эллинов[57].

Если бы после опустошения Греции готами Древнюю Грецию объехал второй Павсаний, ему, конечно, пришлось бы отметить новые развалины, но он с удовлетворением записал бы и то, что в Пелопоннесе невредимо сохранилась не одна из прославленных древностей. Это может быть утверждаемо даже относительно Олимпии, ибо едва ли там нашли готы Фидиева Зевса в его храме; более вероятно, что еще в 394 г., когда Феодосий навсегда упразднил Олимпийские игры, эта статуя вместе с другими эллинскими художественными произведениями была отвезена в Константинополь, где впоследствии и сгорела во дворце Лауза[58]; олимпийский же храм простоял невредимо до времен Феодосия II (408–450), а в его царствование был истреблен пожаром[59].

Целый год хозяйничали готы в Пелопоннесе, и Аларих мог даже подумывать о том, чтобы основать себе в Греции государство[60] Тем временем Стилихон поспешал с Адриатического моря, в виде мстителя, высадился в Коринфском заливе, преградил готам отступление через перешеек и запер их в аркадийских горах Фолоэ. Каким затем способом удалось отступить доведенному до крайности готскому королю, благодаря ли собственной распорядительности, или благодаря заключению договора, остается невыясненным[61] Аларих оказался, однако же, в состоянии удалиться в Эпир с добычей, награбленною в Греции, и император Аркадий не устыдился назначить этого губителя цветущих провинций военачальником и наместником Иллирии. А ведь к этой обширной западной префектуре империи принадлежали Эллада и Пелопоннес, в качестве македонской диоцезии, со столицей в Фессалониках, где и пребывал префект, тогда как резиденцией для ахайского проконсула служил Коринф[62].

Глава II

Последствия готского вторжения для Афин. — Синезий Киренейский. — Продолжение язычества. — Афинаида — греческая императрица. — Преобразование Афин под влиянием христианства. — Пресвятая Дева Мария вытесняет Афину-Палладу. — Христианская церковь в Афинах. — Исчезновение древних гражданских установлений. — Упразднение языческой академии в царствование Юстиниана. — Древние памятники. — Превращение храмов в церкви. — Христианство завладевает Афинами. — Укрепление города, предпринятое Юстинианом. — Акрополь

1. Последствия готского вторжения должны были сказаться на Афинах достаточно чувствительно. Хотя после отступления Алариха в Иллирию софисты, обратившиеся было в бегство, вернулись обратно в свои аудитории, а учащаяся молодежь продолжала, собираясь из всех провинций империи, посещать высшую школу в Афинах, тем не менее покойное течение жизни в городе было глубоко потрясено.

Через несколько лет после пережитой катастрофы Афины посетил знаменитый Синезий Киренейский; он застал в городе такие плохие распорядки, что, по описанию его, положение города невольно напоминает выражение Горация: «vacuae Athenae». Синезий сравнивает Афины с сохранившейся шкурой животного, которое умерщвлено было для жертвоприношения. Ничего в Афинах будто бы нельзя и найти примечательного, кроме достославных прозвищ известных издревле местностей. Славу же за современным городом обеспечивают не столько мудрецы, сколько торговцы медом[63]. Впрочем, в мрачных чертах, коими обрисовывает Афины высокоумный ученик Гипатии, бывший сначала язычником, а затем превратившийся в правоверного епископа в Птолемаиде, нельзя не видеть преувеличения. Синезий в письмах из Афин ни единым словом не поминает о знаменитых городских памятниках, но самое молчание это может служить по меньшей мере доказательством, что Синезий и основания не имел оплакивать разрушений, учиненных готами. Сам упадок Афин после 396 года не мог быть таким быстрым и общим, как можно бы было заключить из насмешек Синезия, ибо найденная в 1881 г. близ древнего Акрополя надпись свидетельствует, что Север Анций, проконсул Эллады, возвел в честь императоров Аркадия и Гонория какую-то постройку, а она едва ли могла быть ничтожной[64].

Не Аларих разрушил погибавшее величие Афин, это было делом всесокрушающего времени. Если в городе и продолжалось еще течение ученой жизни, то последняя уже утратила то значение, какое ей принадлежало в первой половине IV столетия. С другой стороны, огромное большинство горожан сохранило верование в олимпийских богов с прежним упорством, вопреки готам и византийским священникам. Исконная религия могла продолжать борьбу против христианства именно в Афинах дольше, чем целое столетие после Алариха потому, что столь же долго существовала еще и Платонова академия.

Несколько лет спустя после вторжения готов Геркулий, состоявший префектом в Иллирии между 402 и 412 гг., оказал, вероятно, немало услуг этой академии, если стоявшие во главе ее Плутарх и софист Апрониан воздвигли в разных общественных местах статуи в честь Геркулия; из них одна установлена была близ статуи «Промахос», а это ясно доказывает, что прославленная эта бронзовая статуя стояла на месте невредимо[65]. Когда Синезий прибыл в Афины, он на кафедре, занимаемой прежде Приском, застал помянутого выше Плутарха, сына Нестория; в то же время в городе славились своим красноречием софисты Сириан и Архиад. Из ученых кружков Афин могла даже выйти та красивая и преисполненная ума язычница, которая сначала приняла христианство, а позднее достигла престола в Византии, пролив неожиданно сияние над погибавшей родиной.

Мы говорим об Афинаиде, дочери философа Леонтия, который пережил вторжение готов и остался невредим. 7 июня 421 г. Феодосий II, сын Аркадия, возвел ее в свои супруги, и она приняла имя Евдокии. Судьба этой женщины представляет удивительный эпизод для эпохи падения язычества и преобразования его в христианство. Дочь философа, родом из Платонова города, Афинаида на своей личности пережила ту же метаморфозу, и, пожалуй, не только очаровательная миловидность и аттическая образованность афинянки, но и намерение сломить на родине Платона сопротивление язычников побудили Пульхерию обвенчать царственного своего брата с Афинаидой. Достигнув всемогущества, афинянка могла подвигнуть слабохарактерного своего супруга на облегчение бедствий в Афинах и Греции через освобождение их от налогов, но и она даже оказалась бессильной задержать падение античного мира тем более, что сама Афинаида окончательно порвала с истинным духом греческой старины. Немного лет спустя после заключения этого брака Феодосий II, под влиянием своей благочестивой сестры, издал строгие эдикты против языческих культов и повелел разрушить все языческие храмы, какие сохранились еще в государстве. Если эдикты и не выполнялись во всей строгости, особенно в Афинах, то все же не могли они не повлиять на Афины.

Сам Феодосий нисколько не стеснялся отбирать сохранившиеся еще в Афинах произведения искусства и перевозить их в Византию. Через патриция Прокла император распорядился доставить из Афин монолит, который был установлен в гипподроме; из афинского храма Ареса была изъята статуя слона и водружена у византийской Porta Aurea, хотя, впрочем, это и представляется весьма сомнительным[66]. Вскоре после вторжения готов, как повествует Синезий, из разрисованной галереи, по приказанию ахайского проконсула, были насильственно забраны картины Полигнота[67] Эти знаменитые произведения искусства, несмотря на их древность, еще в середине IV столетия причислялись к величайшим достопримечательностям города, и софист Гимерий, занимавший до 362 г. кафедру красноречия в Афинах, обращал на них особенное внимание ионинских пришельцев[68].

Если эти картины в частности подверглись печальной участи, то, вероятно, не избегли ее и другие. Иные и само время наполовину разрушило, ибо еще Павсаний относительно некоторых картин, виденных в Пинакотеке, заметил, что они сделались уже неузнаваемы. Чудные картины, которыми Полигнот, Микон и Эвфранор изукрасили Афины, картины в Стоа-базилейос, в храме Тесея, в святилище Диоскуров, в Анакейоне, в храмах Дионисия и Асклепия и еще кое-где пропали бесследно. Единственно стенная живопись в некрополях, фрески в Помпее, византийские мозаики и недавно найденные портреты времен египетских Птолемеев дают нам слабое представление о греческом искусстве.

После 429 г. Фидиева статуя парфенонской Афины, сделанная частью из золота, частью из слоновой кости, была удалена христианами из храма этой богини[69]. Какая судьба впоследствии постигла эту статую, никто никогда в точности сказать не сумел[70].

Пресвятая Дева Мария уже начинала победоносную борьбу с Древней Палладой из-за обладания Афинами. Едва ли может быть что-нибудь знаменательнее оттеснения городской богини от тысячелетнего властвования над Афинами — ее соперницей, христианской Владычицей небес. Прелестнейший образ христианской мифологии и искусства, Богоматерь с Младенцем на руках явилась как бы символом объединения божественного и человеческого начал и в то же время вечного трагизма земной жизни, в которой человек, «рождаясь от жены», претерпевает страдания и смерть, но через любовь возносится до божественного величия. Перед Богоматерью, сиявшей приветливой любовью, Афина-Паллада, — эта богиня, молчаливо и строго взиравшая на человечество и носившая на своей груди изображение Медузы, эта наставительница в холодной мудрости, не согревающей сердца, должна была сложить свой щит и копье и признать себя побежденной.

Предание повествует, что евангелист Лука, умерший в Фивах, оставил по себе нарисованный им собственноручно образ Богоматери и что этот последний был принесен в Афины христианином Ананией; афиняне построили красивую церковь и водрузили в ней этот образ, который и нарекли — Атенайа. Образ Богородицы там и оставался до времен Феодосия Великого, но тут Пресвятая Дева Мария явилась афинским священникам Василию и Сотериху и открыла им, что избрала их для построения во имя ее монастыря на горе Мелас, близ Понта, куда сама и укажет им путь. Предносимый ангелами образ привел благочестивых мужей через всю Грецию и море в Анатолию, и там заложили они знаменитый монастырь Панагии Сумельской, близ города Трапезунта.

По этому преданию, надо допустить существование христианской церкви в Афинах в первом еще столетии; это же предание образу Богоматери придает наименование «Атенайи»; позднее это же название придается образу «Панагии Атениотиссе», который в Средние века был высокочтим в парфенонском храме, когда этот последний уже превратился в христианскую церковь. Предание, впрочем, ничего не знает о парфенонском храме, но говорит только, что афиняне образ Богородицы поместили в красивой церкви, выстроенной близ города.

По какой причине чудотворный образ в царствование Феодосия вознамерился, покинув Афины, явиться в Трапезуйте, о том предание умалчивает, и выходит так, словно Божья Матерь к афинским язычникам явила немилость. Христианская церковь тем временем делала в Греции успехи, но в Афинах они достигались наиболее медленно. Борьба церкви сначала за собственное существование, а потом за властвование над метрополией греческого мира, где язычество ей противостало, представляя собой как бы власть разума, вероятно, заключала более интересные даже картины, чем история постепенного развития церкви в другой императорской столице — в Риме. Беда только в том, что история происхождения и распространения христианства в Афинах повита глубокой тьмой. Список тамошних епископов представляет значительные пробелы[71]. Если на Никейском соборе в царствование Константина мы в числе наличных членов собора видим епископа афинского, то это является делом простой случайности, что на Халкидонском соборе в 451 г. мы ничего не узнаем о присутствии ни афинского, ни спартанского епископа, хотя там появляются епископы от разных незначительных общин, каковы: Трецена, Гермиона и Мегара, Тегея, Аргос и Амфисса, Мессена, Элида и Платея; этот же факт достаточно доказывает, что некоторые из городов Древней Греции благополучно пережили готское нападение. Правда, возможно допустить, что некоторые из епископов носили лишь титул, фактически не обладая епископским престолом в данном городе.

2. По мере того как Евангелие в Афинах все более ослабляло противоборство школы, державшейся Платоновой философии и Древненародных обычаев, исчезали постепенно и политические формы древности, уступая место однообразному римскому муниципальному устройству. Отец церкви Феодорит, умерший епископом в Сире, в первой еще половине V столетия замечает, что города греков управляются по римским законам: у афинян упразднены Ареопаг, Гелиэа, старинное судилище Дельфиниона, Совет пятисот, Суд одиннадцати и тэсмотеты; полемарх и эпоним-архонт превратились в понятия, вразумительные лишь для немногих, изощрившихся в изучении древних памятников. Упразднение городских должностей в Афинах вероятно относится к царствованию Феодосия II, когда был завершен обширный свод законов, носящий его имя[72].

Коллегия архонтов, пожалуй, при этом императоре была вытеснена новыми муниципальными учреждениями, но еще и во второй половине V столетия два знатных афинянина, принадлежавших к ученому кругу: Никагор-младший и Феаген — носили звание эпонимов-архонтов, а это, во всяком случае, доказывает, что прежний древний сан в Афинах употреблялся около указанного времени в смысле почетного титула[73].

На Афины и Элладу теперь спускались все более глубокие сумерки. По счастью, однако, же Древняя Греция избежала нападения со стороны гуннов и вандалов, если не считать нескольких грабежей по побережью Греции. Само даже подпадение Западноримской империи под власть германцев поначалу оказало на древнеэллинские страны лишь благотворное влияние. Остготы, которые под начальством короля Теодориха опустошили Фессалию и Македонию и грозили повторением набега Алариха, по приглашению императора Зенона вторглись в Италию, чтобы отнять ее у узурпатора Одоакра. Таким образом волны германских варваров направились от Дуная к западу. В качестве восточноримской провинции, удаленной от проезжих дорог, по которым шло переселение народов, Эллада долгое время оставалась свободной от появления чужестранных орд и могла постепенно наверстать свои утраты. Но политическая жизнь здесь погасла, торговля и промышленность почти не оживляли греческих городов, за исключением бойкого рынка Фессалоник; единственно Коринф славился как торговый город и столица епархии Эллады-Ахайи, тогда как Афины остались главным городом лишь для Аттики, как Фивы — для Беотии[74].

Хотя и отодвинутые на задний план академиями в Константинополе, Фессалониках, Антиохии и Александрии, школы афинские славились еще преподавателями-философами, верными, по-старозаветному, «златой цепи» Платона. Даже чужестранцы приезжали еще в Афины заканчивать образование. Так, армянский историк Моисей Хоренский слушал лекции в Афинах и в Александрии. Известие о том, что Боэций, последний философ из римлян, юношей прожил долгие годы в Афинах и слушал лекции у прославленного платоника Прокла, разумеется, не более как басня[75]. Лучшими преподавателями в Афинской академии теперь, однако же, были не туземцы, но пришлые из чужбины эллины, как, напр., Сириан-Александриец или его ученик Прокл-Ликиец из Константинополя. Но, во всяком случае, в то еще время в Афинах удержались высокообразованные и богатые представители родов эвпатридов. Последнее ученое меценатство, какое сказалось на родине Перикла, связывается с именами Никагора, Архиада и Феагена.

До какой жалкой сущности ни извратилась школа элевсинских мечтателей и духовидцев, все же для афинян является несравненно более почетным, что их городская жизнь уходила на борьбу партий из-за замещения кафедр и на платонические мечтания, особенно если сравнить эти интересы с ожесточенной борьбой, какой предавались тогдашние римляне, византийцы и александрийцы, поддерживая разные партии в цирке. В то время как императорские законы уже подавили поклонение языческим божествам, классический эллинизм все еще продолжал в отражении пифагорейской и платонической философии влачить шаткое существование, пока не погас уж окончательно вследствие насильственных мероприятий императора Юстиниана.

Законодатель христианской Римской империи отказался от основного принципа, руководившего его предшественниками, которые относились с терпимостью к остаткам язычества на ученых кафедрах и в старинных наименованиях государственных должностей; против них-то Юстиниан и выступил с гонениями с помощью беспощадных эдиктов[76]. Наконец, ему же приписывается закрытие Афинской академии, поскольку это явилось необходимым последствием изданного в 629 году воспрещения преподавать на будущее время в Афинской академии философию и право. За всем тем малозаслуживающий доверия византийский летописец Малала, повествуя об этом воспрещении, по-видимому, сам себе противоречит, когда отмечает, что император в 529 году послал новый свод законов в Афины и в Берит. Правда, ничего не известно о какой-либо школе правоведения в Афинах. Прокопий об этом воспрещении совсем умалчивает; из его же замечания, что Юстиниан лишил общественных преподавателей содержания, а завещанные частными лицами для ученых целей капиталы конфисковал, выведено было заключение, что мера эта прежде всего распространена была на Афинскую академию и что пожертвованные в нее издревле значительные капиталы были захвачены императором[77].

Закрытие Афинской академии Юстинианом в смысле гласного исторического деяния ничем не может быть доказано, хотя вполне вероподобно, что именно этот император сделал невозможным дальнейшее существование академии. Рассказывается, будто последние афинские философы совместно со своим схолархом Да-масцием переселились ко двору персидского царя Хозроя, но, горько разочаровавшись в надежде найти и там убежище для своих идеалов, вернулись назад в Грецию, где и исчезли уже бесследно[78]. Знаменитейшее установление эллинства, утратив последнюю умственную мощь со смертью Прокла, последовавшею 17 апреля 485 г., сгибло от истощения и неприметно погасло, просуществовав со времени Платона более восьми столетий. Если в Афинах продолжали еще существовать частные школы — риторические и грамматические, то их деятельность не была ученая. Греческая словесность отныне находила себе покровительство и разработку в византийских ученых школах, преимущественно в Константинополе и Фессалониках. Эвнапий высказал преувеличенное мнение, будто Афины с самой смерти Сократа не производили ничего великого и наравне со всей Элладой тогда уже пришли в упадок. Со времени Юстиниана последние источники афинской умственной жизни иссякают действительно. Оставляя в стороне все преимущества, какие академия доставляла городу в течение ряда столетий, это высшее учебное заведение оказывалось той именно цепью, которая связывала Афины и с достославным прошлым, и с Грецией, и с образованным миром вообще. Именно международный характер академии придал Афинам в первые века христианства значение столицы язычества. Когда Афины утратили это значение, когда живые предания древности пали вместе с языческими храмами, с произведениями искусства и гимназиями философов, то и сам город мудрецов утратил цель своего бытия. Вечной мечтой Рима даже в эпоху глубочайшего средневекового упадка было восстановить imperium romanum, т. е. вернуться к прежнему закономерному властвованию Вечного города над миром; римляне и осуществили свою мечту не столько через возрождение императорской власти, сколько через возвеличение папства, объявшее весь мир. Напротив того, в века мрака ни единый афинянин, взирая на разбитые в осколки статуи Фидия и на развалины академий Платона и Аристотеля, не покушался и помыслить о восстановлении владычества Афин над миром хотя бы в области искусств и наук. Благороднейший изо всех человеческих городов безнадежно погрузился в мрачнейшую для него византийскую эпоху; в течение ее город являлся как бы перегорелым шлаком идеальной жизни своего прошлого, ибо никогда не возвращалось к нему соединение таких физических и умственных сил, которое бы вернуло Афинам способность возродиться заново, облекшись в форму христианского величия.

Время эллинизма вообще миновало, он теперь преобразился в византинизм. Достигнув мирового владычества, новый Рим на Босфоре начинал взирать все с более возраставшим презрением на павшую руководительницу Греции, на маленький провинциальный городок Афины, хотя последний и не прочь был ссылаться на изветшавшие свои права на классическое умственное благородство. Византийская эпиграмма неизвестной эпохи сравнивает оба города друг с другом. Край Эрехтея вознес на высоту Афины, новый же Рим спустился непосредственно с самых небес, а потому красоты его затмевают все земное своим сиянием. У вас, афинян, гласит другая эпиграмма, вечно на устах древние философы: Платон, Сократ, Ксенократ, Эпикур, Пиррон и Аристотель, но от всего этого у вас остались разве Гимет и его мед, гробницы умерших и их тени, тогда как у нас можно найти и возвышенные верования, и самую мудрость.

Эрехтейон

За всем тем самое понятие «Эллады» в силу неразрывно с ним связанных понятий о демократической свободе могло действовать устрашающим образом на деспотизм византийских цезарей, хотя греческая церковь унизила и сделала ненавистным это понятие в самом его существе. Однако же эллинские божества отнюдь не являлись измышлением пустой фантазии, лишенными существенности, но воистину были злыми демонами и дьявольскими супротивниками христианства; а так как сами эллины были творцами и носителями служения языческим богам, то церковь не нашла более удачного выражения для язычества вообще, как окрестив его эллинизмом. И еще долгое время даже после Юстиниана оба понятия слыли у византийцев за синонимы. Таким образом, Зонара в XII в., как и Прокопий, употребляет слово «эллин» вместо «язычник», когда отзывается об императоре-иконоборце Константине Копрониме, что тот не был ни христианином, ни евреем, ни эллином, но помесью всевозможного неверия. Вместо ненавистного слова «эллинов» вошло в обычай христиан, уроженцев Древней Греции, именовать «элладиками». Подобно тому, как в римскую эпоху Греция должна была свое достославное имя заменить наименованием «Ахайи», так теперь, попав под власть византийцев, ей пришлось принести свое имя в жертву христианству либо же Удерживать его как клеймо безбожия.

Итак, исконная религия окончательно исчезла из городов, но втайне держалась еще в новоплатонических сектах. В течение нескольких последующих столетий греческие идолы находили себе приверженцев в непроезжих гористых местностях, а именно на Тайгете. Пантеистический языческий дух проникал целый ряд поколений, исповедовавших христианство, и даже по сей еще час воображение новогреческого народа питается бесчисленными представлениями, позаимствованными из античной мифологии.

3. Все тот же император Юстиниан учинил и последнее разграбление остававшихся в Афинах далеко не незначительных городских древностей. Если он для роскошного сооружения Св. Софии не постеснялся ограбить памятники греческих городов и в Азии, и в Европе, то само собой понятно, что и Афинам также пришлось поставлять в Константинополь колонны и мраморные плиты. Впрочем, в Византии сложилось предание, которое, по-видимому, превозносит афинян той эпохи, когда между ними более не зарождались новые Мнесиклы и Иктины. Юстиниан пришел в недоумение, не следует ли мраморные стены и полы в церкви Св. Софии сплошь покрыть золотом; за советом он обратился к двум афинским философам и астрономам — Максимиану и Гиеротею, а эти два мужа весьма благоразумно рассудили так: в отдаленные времена появятся такие обедневшие государи, которые разрушат собор Св. Софии, если он будет облицован золотом; если же собор будет только из камня, то простоит невредимо до самой кончины мира. Этому совету император и внял. Таким-то образом дальновидные афинские философы прорицали о времени, когда латинским крестоносцам, а позднее и туркам предстояло разграбить и изуродовать Гагию Софию.

Что касается судеб афинских памятников, то они, в общем, остались в неизвестности. Римлянин СРеа мог пытаться изобразить историю развалин Рима, но предпринять нечто подобное относительно Афин было делом невозможным. Церковь, дворянство и гражданство обставляли Рим все далее и далее новыми памятниками, в Афинах же не замечалось ничего подобного.

Скромная жизнь этого города не могла ни воспринять в себя, ни переработать заново памятников древности всей их полностью. Тогда как римляне после падения античного мира памятники древности неоднократно обращали в крепости, монастыри, церкви и даже частные жилища и непрестанно подновляли свой город с помощью древнего наличного материала, греки просидели сотни лет, безвестные в истории, под сенью развалин седой своей древности. Именно то обстоятельство, что в ничтожных Афинах отсутствовали деятельные силы, которые время от времени преображали Рим, говорит в пользу того, что город Тесея и Адриана надолго удержал первоначальный свой вид в полной неприкосновенности. Здесь, пожалуй, даже и христианство проявило большую снисходительность, нежели в других городах Римской империи. Если исключить несколько случаев разрушения художественных произведений и религиозных святынь, с которыми наиболее тесно сплачивались языческие верования, то, по-видимому, новая религия, преодолевшая язычество, овладела Афинами довольно мирно. Христианская община там никогда не подвергалась особенно тягостным преследованиям; равным образом в Афинах церковный культ, слагаясь, отнюдь не был вынуждаем скрываться в подземные катакомбы под прикрытие гробниц мучеников. Наконец, потребность в церквях и монастырях в Афинах далеко не сказывалась столь часто и обширно, как в Риме, служившем средоточием для всего западного христианства. Древние храмы Афин, превращенные в церкви, а в том числе самые красивые, по сей еще час показывают, насколько бережно их щадили при переделке в церкви. Если исключить Пантеон Агриппы и од-ну-другую из второстепенных древних святынь, во всем Риме едва ли найдется древнее сооружение, к которому бы отнеслись с таким почтением, как к пропилеям, к храмам, находившимся в афинской городской крепости или к так называемому храму Тесея. Можно даже подумать, что греки общественные украшения родного города оберегали с более живым художественным чутьем и более долгое время, чем римляне охраняли свои художественные богатства; по крайней мере, уже в V столетии в Риме беспощадному вандальству жителей принуждены были противоборствовать и благородный император Майориан своими законами, и готский король Теодорих своими рескриптами, вышедшими из-под пера Кассиодора.

Некоторые из красивейших древних построек соблазнили афинских христиан переделать их на церкви. Когда именно совершилось это впервые и когда впервые античный храм превратился там в христианский, о том мы ничего не знаем. История афинских церквей вообще очень смутна, тогда как Liber pontificalis сохранил весьма тщательные данные о храмах римских. Еще Константин в последний год своего царствования распорядился разрушить многие высоко почитаемые у язычников храмы и возвести на место их церкви. Летописцы, однако же, умалчивают, насколько это мероприятие распространилось на Афины. Во время Феодосия Великого подобное преобразование едва ли могло уж встречать и препятствия. Дочери философа императрице Афинаиде приписывается сооружение в Афинах двенадцати церквей; из них чуть ли не красивейшей в городе была церковь Св. Никодима, в ограде древнего лицея, слывшая даже за его пристройку и после 1853 года обновленная русскими. Впрочем, доказательств этому не имеется.

Не один из храмов классической древности обязан своим сохранением именно тому, что был обращен на пользование для христианских церковных целей. Афины в этом отношении были счастливее Рима, ибо христианская религия обратила на свои потребности великую святыню античной городской богини на Акрополе, совсем почти не повредив храма, тогда как капитолийский храм Юпитера пропал бесследно, потому что не был обращен в церковь.

Во всей истории преобразования понятий античных верований и святынь в христианские не найдется ни единого примера такой легкой и полной подстановки, какая постигла Афину-Палладу замещением ее Пресвятой Девой Марией. Если язычники в Аравии, Сирии и Месопотамии склонялись к обращению в христианство главным образом потому, что им казалось, будто в Богородице они узнают матерь богов Кибелу, то афинскому народу не потребовалось даже менять прозвища для своей божественной девственной покровительницы, ибо и Пресвятая Дева Мария ими теперь именовалась Parthenos.

Что один из последних философов платоновской академии действительно оказался свидетелем вступления христианской Богоматери в обладание древней святыней Паллады и повержен был этим в отчаяние, не может быть доказано. Для этого великого переворота в городской жизни Афин несомненно благоприятной порой явилось именно V столетие, когда осуждена была несторианская ересь, и Пресвятая Дева Мария, как Богородица, заняла первенствующее место в сонме святых. Было бы, пожалуй, не особенной даже смелостью утверждать, что Юстиниан именно тем и закрепил окончательно упразднение афинской академии, что Парфенон обратил в церковь. Прокопий прямо утверждает, будто бы император Юстиниан в римском государстве соорудил такие многочисленные и превосходные церкви в честь Богородицы, что можно было бы подумать, будто он ничем иным и не занимался.

Афинским христианам могло быть особенно приятно завладеть именно старинной крепостью богов. Прежде чем превратить в церкви опечатанные храмы Парфенон и Эрехтеум, христиане могли озаботиться удалением оттуда алтарей и статуй богов, напр., богини Афины. Окончательные судьбы, какие постигли бронзовую колоссальную только что названную статую работы Фидия и прочие творения того же художника (вроде, напр., статуи Паллады в том же Парфеноне), нам совершенно неизвестны; та же, впрочем, тьма сокрыла от глаз потомства и Поликлетову Геру в Аргосе, и Адрианова Зевса в афинском Олимпиуме.

Впрочем, и из римского Капитолия незаметно исчезла статуя Юпитера, и только предание повествует, будто великий папа Лев в благодарность за то, что город спасся от вторжения Атиллы, языческого бога превратил в св. Петра. В том же Риме и колоссальная статуя императора Нерона погибла неприметно. Единственное, что достоверно, — это судьба, постигшая бога солнца в Родосе, т. е. произведение линдского ваятеля Хареса, на целую сотню лишь позднейшее, чем статуя Афины-Промахос. Шестьдесят лет спустя после ее сооружения эта статуя была низвержена землетрясением и, разбившись на части, пролежала на прежнем месте до 653 года, когда Моавия, завоеватель Родоса, продал осколки статуи еврейскому торговцу. Из всех древних колоссальных статуй, как известно, сохранился единственно фарнесский Геркулес.

Так как божество Асклепий в эпоху упадка язычества пользовалось почтением, равным Христу, то его-то именно знаменитое святилище, находившееся на склоне Акрополя, и подверглось разрушению со стороны христиан. Вероятно, еще и ранее того времени, как Парфенон был обращен в церковь, таковая же была возведена на развалинах храма Асклепия. В апреле 1876 г. в этой местности были обнаружены фундаменты целой группы церквей, а абсиды трех из них оказались обращенными к востоку. В виде материалов для этой постройки употреблены были разбитые части статуй, а на этих последних оказались признаки первоначального посвящения статуи Асклепию. В то же время были обнаружены и весьма древние христианские могилы. Если, согласно приведенному выше, можно допустить, что святыни Асклепия, а пожалуй, и храм Дионисия у театра вследствие эдиктов Феодосия II сделались жертвой изуверства христиан, то едва ли имеется основание приписывать истребление храма Зевса олимпийского вандализму византийского проконсула или набожной ревнительности епископа; афинские христиане слишком были культурны, чтобы истребить одно из лучших украшений города или храмы на Акрополе; величественное же сооружение Олимпиума, относящееся ко времени Адриана, с перистилем из 132 мраморных колонн, вышиной в 60 ф., могло быть разрушено разве только силами природы. Другие храмы погибли, но позднее, от землетрясений, как, напр., кизикский храм, завалившийся во второй половине одиннадцатого столетия.

Но допуская даже подобное объяснение, почти бесследное исчезновение развалин Олимпиума все-таки представляется совершенно загадочным. Гигантский храм в силу обширности своих размеров не мог быть с удобством обращен в церковь, и только в части колоннады Олимпиума — неизвестно в какое именно время — была выстроена часовня во имя св. Иоанна, причем материалом для нее послужили подножия колонн.

В Средние века на одной из колонн Олимпиума ютились пустынники, на манер журавлей, которые на востоке особенно охотно гнездятся на древних развалинах. Так как столпники вообще принадлежат к V уже столетию, то и в Афинах мог проявиться подобный подвижник среди зубцов Зевсова храма вскоре после окончательной победы, одержанной христианством над язычеством; пребывая в своем воздушном обиталище, он на насмешки афинских язычников и мог отвечать, что в данном случае бочка Диогена только переместилась.

Равным образом и хорегические памятники на улице Треножников вызывали к устроению в них христианских часовен. Имеются указания, что такой именно характер носит часовня Panagia Kandeli близ памятника Аисикрата.

Точно так же церковь во имя Иоанна Предтечи у входа в улицу Треножников и церковь Панагия Горгопико (древняя митрополия) создались из языческого храма. Даже маленький храм в честь Никэ на южном бруствере Пропилеев превратился в церковь. В восточной галерее Пропилеев на самом их главном входе заложена была христианская святыня. Предполагая, что последняя создалась в раннее время, возможно, что афинское духовенство в данном случае стремилось завладеть тем именно местом, через которое в Парфенон вступали торжественные языческие процессии. Из образов архангелов Михаила и Гавриила, открытых в Парфеноне в 1836 г., вывели заключение, что часовня была заложена во имя этих таксиархов, как новых покровителей городской крепости[79].

Точно так же в пещере над театром Дионисия, где долгое время сохранялся хорегический памятник Фразилла, устроена была часовня Панагии Хрисоспелиотиссы, и, весьма вероятно, даже пещеры Аполлона и Пана на северной стороне крепости очистились от скверны через сооружение в них церковных святынь[80].

4. В Афинах сказались те же побуждения, которые заставили римлян, по обращении в христианство, стереть следы язычества с главных его городских твердынь — Капитолия и Палатина, соорудив церкви не только в этих местностях, но даже и вокруг их. С течением времени Акрополь во всех направлениях оказался окруженным часовнями. Воспоминание о Дионисии, легендарном ученике св. Павла и основателе афинской христианской общины, сделало священным расположенный у крепостного холма ареопаг, ибо на северной его стороне, у Тесеева храма, во имя Дионисия была сооружена церковь. Вероятно, у того места, где, по преданиям, стоял некогда дом этого святого, устроено было древнейшее обиталище архиепископу[81]. Что христианство рано завладело агорой, этим оживленнейшим местом сборищ афинских граждан, то подтверждают тамошние церкви, особенно Панагия у Адрианова портика.

Если счесть все большие и малые языческие святыни, какие переполняли город, когда еще Павсаний посетил Афины — а он, конечно, не заботился о полноте их списка, — то едва ли есть основание удивляться их количеству, ибо это вполне отвечало населенности города и политеистическим верованиям; зато численность христианских святынь в Афинах в эпоху упадка города оказывается в разительном противоречии с потребностями населения, если даже время основания святынь и разнести на многие столетия. Страсть к сооружению церквей у афинян, впрочем, сказывалась почти так же сильно, как и у римлян; объясняется она частью стремлением к строительству, вошедшим у афинян чуть ли не в прирожденную привычку, частью же и тем фактом, что многие языческие храмы и часовни меньших размеров могли быть переделываемы в церкви с ничтожными затратами.

Таким образом возникли церкви и монастыри у Метроона, Лицея, Киносарга, а равно и повсюду перед стенами и воротами, вдоль кладбищенской улицы перед Дипилом, у Колона, в Оливковой роще. Старинные храмы демов за пределами города были тоже обращены в церкви. В Оливковой роще в церкви Св. Димитрия, на постройку которой пошли остатки каких-то античных сооружений, распознавали храм Деметры, упоминаемый Павсанием[82]. Таким же образом храм Аполлона в Коридалльском проходе превратился в монастырскую церковь Дафнион; святыня Афродиты на Гимете — в церковь Theotokos Kaisariani, а марафонский Гераклион — в церковь Св. Георгия[83]. Точно также на развалинах Триптолемова храма была возведена церковь Св. Захария.

Подобно тому как в Риме апостолы и святые изгнали или прикрыли своими ликами старинные божества, так в Афинах обиталища древних божеств заняли Спаситель и Панагия, апостолы, анаргиры, асоматы, таксиарх, Дионисий, Илия, Никодим, Николай, Леонид, Ирина и др. Анаргиры могли с некоторым основанием заменить Асклепия и Диоскуров; христианский владыка над землею и морем — Посейдона, св. Димитрий, — по сходству имени, — Деметру, а рыцарственный Георгий — Иракла, Тесея и Марса; но если справедливо, что алтарь Зевса Анхесмия на Ликабетте заменен был часовней Св. Георгия, то соотношение между св. Георгием и Зевсом столь же непонятно, как соотношение меж-ДУ Церковью Св. Иоанна и храмом брауронской Артемиды, или Церковью бесплотных сил и храмом киносаргского Иракла. Равным образом, если пророк Илия, которому, как вознесенному на небеса, посвящались храмы на горных вершинах, сменил Гелиоса, то на Эгине он вытеснил не это божество, но панэллинского Зевса, на Геликоне — Муз, а на Менелайоне у Спарты — гомеровского царя героев.

Лишь в немногих случаях может быть прослежено происхождение афинских церквей из языческих храмов путем замены древних божеств святыми, так как самые наименования церквей неоднократно подвергались изменениям[84]. Впрочем, едва ли надо и упоминать о том, что церкви в Афинах созидались постепенно, и явление это продолжалось из столетия в столетие, но до нас не дошли сведения о точном времени основания ни единой из этих церквей. Другую важную для города перемену пережили Афины благодаря Юстиниану, когда он повелел возвести новые укрепления, в виде оплота против угрожавшего со стороны славян вторжения на Балканский полуостров. Северные придунайские славяне и славяне приднепровские, славины и анты, а равно ту-ранский народ булгаре, которые, по-видимому, свое прозвище заимствовали от р. Волги, вторглись во Фракию еще в 493 г.[85] Уже с этого времени волны славян угрожали разлиться по Балканскому полуострову и по Греции с такой же силой, как германская раса наводнила Запад. Чтобы обеспечить вечно угрожаемому Константинополю лучшую охрану, император Анастасий I возвел великую стену, называемую его именем, которая протянулась от Селимбрии у Пропонтиды до Деркона на Черном море, на протяжении двадцати стадии[86].

Еще в царствование Юстиниана в 639 и 340 г. болгаре и славяне, вытесненные аварами из их оседлости, вторглись в Иллирию, Мизию, Фракию и Македонию. Не встретив там сколько-нибудь значительного сопротивления, болгаре и славяне пустились дальше через Фермопильский проход и проникли даже до перешейка. Никто не может сказать, посетили ли при этом случае завоеватели Аттику и Афины[87]. Это могучее вторжение славян, вероятно, и побудило Юстиниана дополнить Анастасиеву стену еще тремя поясами укреплений как по Дунаю, так в Эпире, Македонии и Фракии. Затем Юстиниан же прикрыл Элладу возведением новых укреплений при Фермопилах, а в Пелопоннесе соорудил заново на перешейке стену, которая со времени Валериана предоставлена была разрушению.

Подобно тому, как это было устроено во многих северогреческих городах, император распорядился укрепить и известнейшие из южных городов, как, напр., Коринф, Платею и другие города в Беотии, а равно Афины, стены которых подверглись разрушению или от землетрясения, или от времени и небрежности. Таким образом Юстиниан восстановил афинские городские стены, а Акрополь снабдил более сильными укреплениями[88]. Новейшие исследователи придерживаются мнения, что издревле рушившиеся стены нижнего города в царствование Юстиниана были либо совсем заброшены, либо восстановлены на протяжении ограниченного полукружия. Стена эта на расстоянии 300 шагов от входа в Акрополь тянулась к северу по направлению к Агоре и Керамику, оттуда заворачивалась к востоку у Панагии Пиргиотиссы, шла на 600 шагов по прямому направлению и затем у часовни Димитрия Катифора, ныне не существующей, круто поворачивалась и направлялась обратно к крепости. Эта стена была сложена из крупных плит, а на кладку ее обращено было немало материала от древних памятников, какие повстречались на ее коротком, разрушительном пути. Осколки колонн, архитравов, алтарей, плит с высеченными на них надписями и статуи пошли тут в дело, более же прочные сооружения вроде галереи Аттала были целиком забраны в стену, как это произошло в Риме с пирамидой Кая Цестия[89].

Там, где стена опять смыкалась с Акрополем, она прошла мимо Дионисиева театра и, по-видимому, захватив Одеум Региллы, соединялась с крепостью у западного ее входа. Незначительное протяжение описанной выше стены предполагает такое сокращение нижнего города в Афинах, какое для эпохи Юстиниана едва ли даже мыслимо. Равным образом и самое почтение, какое афиняне питали к своим древностям, не могло в эту эпоху упасть настолько, чтобы дозволить массовое истребление памятников только ради сооружения стены[90].

Раскопки, произведенные французами в 1852 г., обнаружили на расстоянии 36 метров от Пропилеев нижнюю крепостную стену и в ней, прикрытые двумя четырехугольными башнями, ворота, расположенные по оси среднего входа в Пропилеи. Материалом для этого укрепления послужили беспорядочно и наскоро сваленные обломки древних памятников и в том числе даже мраморные плиты, свезенные с улицы Треножников. В этих воротах крепости исследователи признали укрепление, относящееся к византийской эпохе, когда языческий культ с его пануфинейскими торжественными процессиями окончательно рушился и Акрополь превратился в святыню Пресвятой Девы Марии[91] Во всяком случае, возможно допустить, что именно Юстиниан распорядился соорудить это укрепление. Акрополь ведь начиная с III еще столетия служил крепостью. Так как в глазах византийцев он слыл только крепостью, то с течением времени само понятие о прежнем назначении Акрополя исчезло из людской памяти, и теперь вперед выступило уже название Афин крепостью или Athenisborg, как позднее именовали Акрополь скандинавские мореходы, или castele Setines, как его прозвали франки[92].

Глава III

Юстиниан и римское государство. — Появление славян и поселение их в пределах империи. — Авары. — Падение Афин в историческую безвестность. — Император Констанций II приезжает в Афины. — Тогдашнее состояние города. — Враждебное отношение церкви к греческой науке. — Парфенон — христианская митрополия Афин. — Церковные дела. — Святой Гислен. — Гражданское и политическое управление фемами Элладой и Пелопоннесом

1. Эпоха славянина Управды из Бедеряны в Иллирии, который в истории приобрел бессмертие под именем императора Юстиниана, сопровождалась бесчисленными переселениями народов и человекоубийственными войнами, чреватыми дальнейшими событиями для всей империи и, в частности, для страны эллинов. Неоднократные землетрясения и повальные болезни опустошали греческие города еще ужаснее, чем готы и славяне, в то время как народ изнемог под гнетом службы на судах, походов и невыносимых налогов и сильно поредел от мечей варваров.

Величествен был план императора Юстиниана разрушить слагавшийся на Западе мир германства, отнять обратно у остготов Италию, у вандалов — Африку, у вестготов Испанию, подчинить франков в Галлии и саксонских государей — в Англии, а затем править с босфорского престола объединенным заново римским государством, распространив на весь orbis terrarum однообразное законодательство. План этот, несомненно, может быть рассматриваем как последнее возрождение мысли о римской всемирной монархии. Безграничные бедствия, воспоследовавшие за войсками Юстиниана, вовлекли Прокопия в искушение взглянуть на события не столько в качестве историка, сколько в качестве памфлетиста; поэтому-то он и приписывает эти отважные предприятия единственно кровожадности императора, который-де намеревался погубить и Италию, и Африку.

Правда, гигантский план Юстиниана оказалось возможным выполнить лишь в ничтожной его части, да и то с чрезвычайным напряжением всех экономических и военных сил. Византийское государство — единственно культурное и, согласно преданиям старины, продолжавшее развиваться в формах цезаризма — было Юстинианом сильно ослаблено. Только из-за этого видеть в этом плане чуть ли не погибель для народов едва ли основательно, хотя мало разгаданный, в свою очередь, конечно, император слишком уж расточительно разукрашал свои предначертания яркими красками. Во всяком случае, в воле этого человека сказалась мощь, если он на сотни лет влиял на самосознание всех последующих императоров. Наконец, наряду с церковным и императорским деспотизмом Юстиниан увековечил свое имя, завершив великое здание римского законодательства, а ведь это последнее послужило прочной основой для всего дальнейшего развития гражданственности. Да и сам город Константинополь сделался и остался несравненным властителем над миром, прилежащим к Средиземному морю, даже когда арабские калифы отчудили от романского государства Сирию, Египет и Африку, а папы и франки — Западноримскую империю.

Хотя Восточноримское государство благодаря тягостным территориальным потерям несколько и утратило космополитический свой характер, но зато выиграло в усилении национальной своей основы, в существе эллинской. Латинизм, который шаг за шагом вытеснялся греческой церковью и местным обществом, через три столетия после Константина Великого не мог даже и претендовать На то, чтобы служить истинным отражением восточноримского общества. Тот же Юстиниан, который словно хотел лишний раз облатинить государство с помощью свода законов, составленного На языке Рима, строит, однако же, константинопольский собор в восточногреческом духе и освящает это чудо искусства во имя греческой святой, в соответствии с греческим же понятием божественной мудрости.

Из объединения греческого духа с христианством и римскими государственными формами возникает с VII века византинизм с его восточным своеобразным побытом. Восточноримская империя, ее церковь, полуазиатская, неограниченная власть императора, законы, искусства и науки и ее достойный удивления правительственный механизм все далее и далее отходят от латино-германского Запада, принимающего феодальные формы. Наконец, эта империя благодаря беспрестанно набегавшим на Босфор волнам славянских и туранских племен обрекается на героическую борьбу за самое свое существование — борьбу, которая затянулась на целых девять столетий.

Двадцатилетние войны Юстиниана с готами из-за обладания Италией, т. е. той страной, где сосредоточивались все святыни Римской империи, обрекли на погибель древности и в тамошних городах. Подобно тому, как для Греции и преимущественно для Афин царствование Юстиниана открывает собой переход в средневековую эпоху, то же самое и в то же время наблюдается на Риме и на Италии. Последствием обезлюдения Рима и Италии через войны с готами явилось переселение и колонизация лангобардов, которые основали в Италии германские государства и, смешавшись с латинской нацией, создали новую итальянскую народность. Вторжение названного германского племени и распространение его от цветущих равнин По вплоть до Региума в Калабрии падает на то самое время, когда славяне проникали с Дуная в северную Грецию и дальше.

Счастье для римского Запада было то, что его заняла одна из благороднейших отраслей арийской расы; обновив кровь латинян, она оказалась вполне способной на дальнейшее развитие культурных задач Рима. По уничтожении римского гражданства и права германцы насадили в Европе аристократический общественный принцип феодализма; основан же принцип этот был на сознании мужественной силы и на понятиях личной чести, свободы и верности долгу, т. е. на дохристианских доблестях, коим удивлялся еще Тацит и которых, по счастью, не упразднило и христианское крещение. Образование германских государств в соединении с началом единения, выставленным христианскою церковью, могло вскоре положить конец дальнейшим переселениям народов на Запад, и таким образом уже при Карле Великом оказалась восстановленной вторая Западноримская империя.

Напротив того, на несчастье византийского Востока, он подвергся колонизации славянских, гуннских и тюркских кочевых племен, и передвижение там народных волн не только не улеглось, но продолжалось в течение всех Средних веков, причиняя на всем Востоке опустошительные бури. Такое же долгое время Восточноримская империя, сузившаяся до пределов западной части Малой Азии, островов Архипелага и южного греческо-иллирийского полуострова, служила для всей Европы предохранительной стеной, оберегавшей ее от вторжения сарматских и азиатских орд.

Если в течение веков невежества Константинополь сохранился в целости, несмотря на все передряги, то это, как и сохранение Рима, представляется словно каким-то предустановленным историческим законом. Завоевать великую столицу на Босфоре славянам не удалось ни разу. Несравненное положение Константинополя при трех морях в связи с унаследованным от римлян искусством возведения стен обратили его на многие столетия в неприступнейшую крепость, какую когда-либо знавала история. За тройным поясом своих достойных удивления стен, отодвигающих в тень Даже пресловутые стены Иерусалима и Рима, горделивая Восточная империя могла, казалось, рассчитывать на полную несокрушимость. Изобретение греческого огня, искусство эллинских механиков и инженеров, тактические усовершенствования хорошо обученных войск, сила воли и ум, выказанные государственными лшдьми и императорами, наконец, консервативная сила сопротивления, сказывавшаяся в восточноримском государственном строе, Все это спасало Византию от сотни бед, тогда как Юстиниановы укрепления и в Фермопилах, и на перешейке оказывались бессильными предохранить Грецию от буйно набегавших на нее воли варварских племен.

Постепенное переселение славянских племен в балканские земли относится, впрочем, еще к доюстиниановой эпохе, ибо началось с конца III века, когда римляне утратили Дакию. Но переселение это развилось до громадных размеров, когда в Паннонии уничтожилось остготское королевство, и этот народ под предводительством Теодориха перебрался в Италию, ибо через это исчезла та придунайская твердыня, которая сдерживала нападения славян с Дона.

С 493 года славяне начали вторгаться в южные придунайские земли. Анты перешли через Гемус в 327 году и первое вторжение в Элладу учинили в 340 г. Единственно еще укрепления на перешейке сколько-нибудь сдерживали разбойничьи их набеги. В течение VI века из Скифии, расположенной по Днепру и Мэотису, и из внутренней Сарматии на Иллирию излились целые потоки народов. Славины, анты и болгары распространились по провинциям Мизии, Фракии и Эпиру. В 551 г. они обложили Фессалонику. Этот обширный богатый город, служивший для северной Греции вторым Константинополем, оборонялся с успехом, подобно гражданским общинам других укрепленных поселений вроде Эпидамния, Адрианополя, Софии, Коринфа и Патраса. В то же время линии Дуная и Савы оказывались все менее и менее способными к сопротивлению, после того как авары, преемники гуннов, на развалинах владычества Гепидского царства в Паннонии основали новое варварское королевство в конце царствования Юстиниана. Стало же это осуществимым для аваров, потому что лангобарды — племя, шедшее в хвосте переселявшихся германских народов, — из Паннонии уже перешли в Италию и таким образом освободили место для славянских и тюркских племен. Из Паннонии авары под предводительством своего вождя Баяна предпринимали беспрестанные набеги на нижнюю Мизию.

Церковь Панагия Хризостгелиотисса

В 578 году, по-видимому, когда доблестный грек Тиберий сделался на четвертом году царствования Юстиниана II его соправителем и цезарем, огромные полчища славянских народов двинулись из Фракии и овладели Фермопильскими проходами, от которых греческие милиции еще в 588 г. успешно отразили нападение гуннских орд. Тиберий, не имея вследствие войны с персами возможности защищать Грецию, обратился за помощью к могущественному аварскому хану Баяну, тот напал на поселения славян, а это, по-видимому, побудило полчища их выступить обратно из опустошенной Греции. Сохранились ли с того времени в Элладе отбившиеся от выселявшихся единоплеменников славянские колонии, совершенно неизвестно и маловероятно[93].

Аварский хан вступал в дружественные отношения к Византийской империи лишь временами, когда приходилось укрощать славянские племена, дерзавшие и самому Баяну отказывать в послушании и дани. Вообще Баян сам стремился к завоеванию Константинополя и неоднократно доводил столицу почти до погибели. Когда аварский хан затеял с императором Маврикием борьбу (582–602) из-за обладания римской береговой линией Савы и Дуная, Фракией и побережьем Пропонтиды, славянские племена целою массой, весьма вероятно, смешавшись с аварскими, вторглись по наущению Баяна в Грецию. Византийские историки ошибочно отнесли к аварам славянские племена, блуждавшие в странах, лежащих к югу от Дуная. Баян склонил славян, населявших отдаленнейшие области позднейшей России, к нападению на греческую империю, и таким-то образом между 588 и 591 г., в то время как Маврикий воевал с персами, на Македонию, Фессалию и эллинские земли нахлынула новая волна аваро-славянских народов и произвела в крае ужасные опустошения.

Евагрий из Епифании в Колесирии, современник этих страшных событий, отмечает в своей «Церковной истории», что авары тогда же завоевали Сингидон, Анхиалос, всю Элладу и многие иные города и опустошили их[94]. Это сопоставление «всей Эллады» с отдельными городами по справедливости возбуждало сомнения либо в правдивости названного историка, либо в географической распространенности самого понятия Эллады, как его употребляет Евагрий. По этим соображениям, пресловутые завоевания Баяна некоторыми учеными сводятся на захват Дардании, Мизии, Фессалии и Фракии[95].

Сторонники мнения о вторжении славян в Элладу в 588 или 589 г. — а оно, во всяком случае, имеет немаловажное значение для истории Афин — пытались свои суждения опереть на веский письменный документ, относящийся, впрочем, к XI столетию. А именно в 1081 г. византийский патриарх Николай II обратился с синодальным посланием к Алексею Комнину; здесь он утверждает, будто патрасская епископия была от императора Никифора I (802–811) облечена митрополичьими правами по отношению к прочим епископиям, ибо Патрас благодаря чудодейственному вмешательству своего святого заступника Андрея победоносно отразил нападение аваров, последние же будто бы над Пелопоннесом уже властвовали 218 лет и настолько его отторгли от византийского царства, что никакой ромеец туда и ногой ступить не осмеливался[96].

Так как осада Патраса славянами или аварами происходила в 807 г., то 218-летний период владычества славян над Пелопоннесом должен бы был открыться с 589 года; на этот-то год, значит, и следует относить великое вторжение варваров. Послание патриарха, написанное лишь в конце XI столетия, содержит в себе, однако же, неверности, ибо самое утверждение Николаем, будто в течение свыше 200 лет никакой византиец не показывался в Пелопоннес, опровергается фактами. Варвары никогда не владели Коринфом и Патрасом, Навплионом и Аргосом, Халкисом, Фивами и Афинами; в этих местностях неизменно удерживались Византийское управление и греческая народность[97]

Что касается собственно города Афин, то его судьбы за эту эпоху покрыты таким непроницаемым мраком, что было даже выставлено чудовищнейшее мнение, которому можно было бы и поверить, а именно, будто Афины с VI по X век превратились в необитаемую лесную поросль, а под конец и совсем были выжжены варварами[98]. Доказательства существования Афин в мрачнейшую эпоху добыты вполне неоспоримые, но едва ли может служить что-нибудь более разительным подтверждением полнейшего исчезновения Афин с исторического горизонта, как тот факт, что потребовалось приискивать особые доказательства ради выяснения того только, что достославнейший город по преимуществу исторической страны вообще влачил еще тогда существование. Поток исторических мнений об Афинах иссякает надолго или струится столь же скудно, как воды Илисса в его скалистом ложе. Со времени Дексиппа не нашлось ни единого афинянина, ни грека, который счел бы за достойное труда оставить потомству известия о тогдашнем состоянии отчизны Солона и Перикла, или же, надо допустить, что летописные их повествования до нас не дошли. Впрочем, в те столетия вообще летописи у византийцев велись в высшей степени скудно и неудовлетворительно. Сами Афины пали до значения ничтожного, укромного уголка Греции, удаленного от шумной сцены, где разыгрывались придунайские побоища между народами, и от Босфора. Единственное, что могло бы сколько-нибудь сохранить значение за Афинами в сознании образованных людей, это — прославленное имя города, его великие воспоминания и чудные памятники, если бы в эпохи варварства самое разумение истинного значения памятников прошлого порой не угасало, порой же не затемнялось глубоко.

Город Афины давал византийским летописцам лишь редкие поводы хотя бы вскользь касаться его дел. То же, впрочем, можно заметить относительно всей страны эллинов вообще. Греческие императоры были непрестанно озабочены тем, как бы отражать от константинопольских стен аваров и болгар, славинов, гуннов и сарацин. В то время когда не только Македония превратилась в славянскую страну, но и Элладу и Пелопоннес нередко пересекали полчища варваров, которые отчасти их и заселили, порубежные провинции, конечно, могли рассматриваться за как бы уже почти отсеченные от государственного организма части. Начиная с VII столетия Греция настолько становится безразличной для истории, что имена итальянских городов вроде Равенны, Беневента, Капуи, Тарента, Бари или Сиракуз гораздо чаще упоминаются византийскими летописцами, нежели Коринф, Фивы, Спарта или Афины. Но и за всем тем ни единый из летописцев ни словом не намекает на покорение или на опустошение Афин пришлыми народами, а подобное событие, конечно, хоть кем-нибудь, да оказалось бы записанным. Поэтому самое большее, что можно допустить, это скоропреходящий набег аваров и славян на Аттику, но отнюдь не порабощение, ни прочное завладение городом Афинами.

2. В VII веке отдельные документы проливают слабый свет на жизнь Афин и свидетельствуют о существовании города и его исконного населения[99]. Мало того, Афины были даже удостоены честью посещения византийского императора.

Констанций II, внук Ираклия, запечатленный Каиновым клеймом за братоубийство в 653 г., утративший в борьбе с арабами Кипр и Родос, был вызван на поход против Запада не столько народной ненавистью и собственными угрызениями совести, сколько политическими планами. Он собрал в Константинополе целую флотилию, чтобы пуститься с ней в Сицилию и прогнать лангобардов из Южной Италии. Пирейского порта Констанций II достиг зимой 662 г. и пробыл в Афинах по весне[100]. За исключением исавриянина Зенона, который в 486 г. посетил Элладу и Пелопоннес и побывал, вероятно, также и в Афинах, ни один из императоров уже не посещал заброшенную Грецию. Поэтому пребывание Констанция II в Афинах было историческим событием. Причины, побудившей императора надолго остановиться именно в Афинах, можно искать лишь в том, что этот пункт представлялся наиболее Удобной, лежавшею на его пути, зимней стоянкой. Пирей же, уместивший в себе императорскую флотилию, вероятно, и в то еще время мог служить безопасным военным портом.

Появление императора Констанция в Афинах раздражает наше воображение не менее, чем позднейшее посещение им же Рима. Что именно сохранилось в Афинах к приезду Констанция II из тех памятников и художественных произведений, которыми некогда восхищались Гимерий и Синезий? Какой вид имел Акрополь, укрепленный заново Юстинианом, когда туда вступил греческий император в сопровождении царедворцев и телохранителей и, встреченный афинским епископом и духовенством с рабьим почтением, направился в Парфенон Панагии Атениотиссы для принесения молитвы? Какой дворец избрал он для своего местопребывания? Служил ли ему резиденцией сам Акрополь, или жилище крепостного коменданта, или епископа? Про то нам ничего не ведомо, ибо по этому случаю летописцы не называют ни единого имени какого-либо афинянина, ни местных должностных лиц, ни городских памятников, словом сказать, отмечают лишь голый факт пребывания императора в Афинах. Мы узнаем несравненно более подробностей о посещении Рима тем же Констанцием через полгода благодаря известиям, какие о нем представляют папский дневник и Павел Дьякон.

Но в общем тогдашние Афины должны еще были сохранить свой античный характер. Среди прославленных городов древности Афины, пожалуй, наиболее были пощажены переворотами истории и сил природы. Время протекало мимо города без крупных смен счастья и бедствий, и если иссякшие источники бытия уменьшили население города, то крепкие каменные сооружения его могли благополучно пережить не одно столетие. Храмы, гимназии, колоннады стояли по-прежнему в целости, хотя заброшенные и несколько пострадавшие от времени, а статуи и надписи напоминали каждому афинянину, когда он проходил по бесценному музею родной старины, — имена и деяния великих предков, которые он также забывал, как и римляне — имена своих предков.

Если Констанций II впоследствии мог похитить в Риме останки древних бронзовых произведений искусства и даже кровельные листы с Пантеона, то можно допустить, что и в Афинах награблены были подобные же сокровища, тем более что здесь таковых оказывалось несравненно более, чем в западной столице, которую непрестанно опустошали и сами римляне, и варвары. Древние афиняне в изобилии разукрасили свой город бронзовыми статуями, которые принадлежали к драгоценнейшим произведениям искусства, но хищность византийцев, вражда христианских священников и нужды самих граждан должны были в течение двух веков, предшествовавших Констанцию, сильно поуменьшить эти сокровища. Можно поэтому даже усомниться, нашли ли императорские агенты достопримечательности, сколько-нибудь достойные хищения? Подобно тому, как колоссальная статуя Паллады исчезла из крепости, так же точно погибли там и многие иные бронзовые фигуры; равным образом едва ли сохранились в целости на монументах художественные треножники, что стояли в улице Треножников; едва ли также сохранились бронзовый Зевс в ограде Олимпиума, статуи Гармодия и Аристогитона, Гермеса, Солона, Пиндара, Птолемея, трагиков и многие иные бронзовые произведения искусства в нижнем городе.

В 662 году, т. е. спустя более столетия после Юстиниана, в Афинах едва ли были открытые приверженцы язычества. Тем не менее можно допустить там запоздалое существование тайных последователей новоплатоновской мистики, которые изучали еще свитки Прокла, вопрошая древних олимпийских богов. Прокл — последний примечательный философ Платоновой академии, который сблизил с христианской религией язычество путем аллегорического истолкования мифов и аскетического учения о добродетели, не подвергся забвению и не переставал плодить опасности для правоверной церкви. Большая часть ересей, с какими боролась Церковь, проистекали из двух источников, никогда не иссякавших, — из неоплатонизма и из манихейства. Было бы чрезвычайно любопытно изучить за века невежества сокровенное возрождение среди афинян язычества в неоплатоническом учении, но это составило бы одну из наитруднейших задач и едва ли даже вообще разрешимую для исследователя религии и философии.

Византийская церковь хотя и в эпоху Юстиниана вышла полной победительницей из горячей борьбы с эллинством, тем не менее не могла искоренить повсюду тысячелетних корней веры в языческих богов и ополчилась с решительной враждебностью против древнегреческих поэтов и мыслителей. Церковь во всей империи обозначала язычников национальным понятием «эллинов», а философов-язычников в частности именовали «афинянами». На эту враждебность несколько указывает знаменитое песнопение в честь Пресвятой Девы Марии, известное под названием «акафиста Богородице». Сочинил его патриарх Сергий после того, как в царствование Ираклия страшная волна аваров и персов была победоносно отбита летом 626 года от стен Константинополя. В этом греческом Ave Maria патриарх взывает к Царице Небесной, между прочим, с следующими стихами:

Будь благословенна ты, знаменующая, что философы неразумны.

Будь благословенна ты, поучающая, что ораторы не следуют

внушениям логики.

Будь благословенна ты, разрушающая хитросплетения афинян.

Будь благословенна ты, наполняющая сети рыбарей.[101].

Так как эта песнь, посвященная Пресвятой Деве Марии, — одно из лучших произведений византийского духовного творчества и нашла восторженный прием повсеместно в греческой церкви, то можно допустить, что в эпоху императора Констанция II афинская община в парфенонской церкви восхваляла преемницу Паллады за то, что она гениальные божественные творения их же предков ниспровергла как лживые сплетения дьявола — искусителя.

Должны были пройти целые столетия, пока греческая церковь не признала заслуг за великими философами и поэтами древности и не отмежевала им служебного ранга в ряду придворной свиты Царицы Небесной. Так, напр., на куполе афонского монастыря Ивирона Богородица изображена восседающей на престоле, и наряду с ангелами, пророками и апостолами ее окружают Солон-афинянин, Хирон, Платон, Аристотель, Софокл, Фукидид и Плутарх[102]. Это как бы служит признанием непреходящей ценности за эллинской наукой и, несомненно, составляет значительный шаг вперед к возрождению науки в образовательном процессе христианского мира.

Христианство придало античной физиономии Афин несколько новых черт, когда языческие храмы превратило в церкви и среди памятников язычества воздвигло изящные базилики с византийскими куполами. Только христианский характер в Афинах выступил далеко не так заметно, как в Риме. В последнем сооружались частью вполне заново величественные творения христианского зодчества (наприм., собор Св. Петра и Павла, Иоанна Латеранского, Пресвятой Девы Марии и т. д.), митрополичья же церковь в Афинах была не что иное, как уже просуществовавший целое тысячелетие храм языческой городской богини.

Констанций II уже застал Парфенон, несомненно, превратившимся в христианскую церковь, которая и была посвящена новой покровительнице афинского народа — Богородице. Чтобы афинский собор первоначально был посвящен св. Софии или «неведомому божеству», далеко не доказано. Известия об этом распространились лишь в XVI веке, но опирались главным образом на воспоминании об алтаре неведомому богу, о котором говорил апостол Павел[103].

О времени первой переделки Парфенона в церковь не существует достоверных документов[104].

Зодчие, которых афинские христиане призвали продолжать постройку Иктина, нам неизвестны. Позднейшее предание дает им имена Аполлоса и Евлогия[105]. Во всяком случае, они не столь уж достойны зависти, как Анфимий Тральский и Исидор Милетский, строители собора Св. Софии. Эти последние и впрямь создали новое чудо искусства, которое вполне в себе воплотило животворящий дух и величие греческой церкви и ромейской империи; афинские же строители попросту изуродовали красивейший храм в Афинах или, пожалуй, во всем мире. Св. София окончательно закрепляет замысел Константина, подтверждая, что Константинополь является митрополией новой христианской культуры в греческом мире; парфенонская же церковь доказывает, что значение, удерживаемое еще страной эллинов или элладиков, коренится в соприкосновенности ее преданиям языческой древности.

Афинские строители, впрочем, и не задавались сложным планом, все их дело сводилось к тому, чтобы как-нибудь приспособить древнюю сень парфенонской Афины под церковь Пресвятой Девы Марии. Тем не менее это предприятие вызвало значительные внутренние переделки в храме. Прежде всего расположение храма было совершенно изменено и вход в него был перенесен на западную сторону.

Таким образом, опистодом превратился в nartex церкви, а его портал — во входные церковные двери. В стене между опистодомом и сенью была пробита новая большая дверь в том месте, где находилась ниша для статуи богини, сделанной из золота и слоновой кости. Самая же сень была переделана на katholikon или средний корабль, и через это на восточной стороне образовались возвышенные хоры или hagion beraa с абсидой. Ниша, вероятно, уже в VII столетии изукрасилась мозаическим изображением Пресвятой Девы или «Панагии Атениотиссы» (Панагия Афинская); хоры отделялись византийской переборкой с образами или иконостасом и составляли святая святых, позади иконостаса же помещался жертвенник под балдахином, опиравшимся на четыре порфировые колонны с коринфскими беломраморными капителями. В полукружии помещены были мраморные седалища для соборных священников, а в среднем корабле — амвон, архиерейское место, для которого послужило древнее мраморное седалище, по-видимому, позаимствованное из Дионисиева театра[106]. Чтобы осветить церковь, над абсидой было пробито окно, а через это пострадала средина восточного фриза[107].

Таковы существенные черты христианских переделок Парфенона на церковь Св. Марии, которая в течение последних времен подвергалась дальнейшим усовершенствованиям. Эта переделка, несомненно, была одной из наикрупнейших художественных работ, какие предпринимались афинянами в эпоху Юстиниана. Так как гражданство города и государственная независимость Афин погибли, то единственно церковь могла доставлять еще работу художникам. Лишь на службе церкви находила себе занятия целая школа живописцев, ваятелей и мозаистов, в творчестве которых продолжали жить предания древних. Последний известный живописец в Афинах, о котором дошли до нас известия, был вифиниец Гиларий, который погиб во время вторжения готов под предводительством Алариха. С того времени документы не упоминают о дальнейших преемниках Зевксиса и Полигнота. Из древнейших картин и мозаик афинских церквей ничего, к сожалению, для потомства не сохранилось, да и из церковных ваяний за эту эпоху перехода от античного стиля к византийскому мы не встречаем никаких важных памятников в Афинах[108].

Так как изо всех афинских церквей единственно парфенонская церковь Девы Марии только и могла быть в этом городе, то епископы должны были для своего местопребывания избрать Акрополь, и епископия была там либо выстроена заново, либо для нее приспособили одно из древних жреческих обиталищ. Для этого могли, пожалуй, быть употреблены покои Эрехтеума, но ничего достоверного об этом мы не знаем. В чудном храме Эрехтеуме в неизвестную нам эпоху была устроена христианская часовня; ради этой цели в древнем храме углубили пол и, как в Парфеноне, вход устроили с западной стороны[109].

3. Кто в царствование Констанция состоял в Афинах епископом, неизвестно. В 680 году на Византийском вселенском соборе мы видим представителей от Афин Иоанна[110] Вообще же в начале Средних веков духовная деятельность афинской церкви ускользает от нашего суждения. Наравне со всей Элладой Афины — как истая родина языческой науки — представляли далеко не плодородную почву для догматического богословского творчества. Но, во всяком случае, Пресвятая Дева Мария разрушила «хитросплетения афинян», и новая премудрость ткала теперь уже хитросплетения на новый лад в школах Константинополя, Малой Азии и Александрии, этих очагов древней софистики и новой догматики. Отсюда ведут свое начало Ориген, Евсевий, оба Григория, Василий Великий, Иоанн Златоуст, Арий и Афанасий Великий. Ни единый из семи вселенских соборов не собирался в древнегреческих городах. На этих собраниях были прочно установлены основы христианского учения и выкованы те цепи, которыми на веки вечные предстояло спутать свободу пытливого мышления, это величайшее сокровище эллинского духа. На эти соборы и афинская церковь отряжала своих епископов, но ни единый из них не приобрел там славы первостепенного богослова.

Вся церковная история города Афин представляется нам столь же бессодержательной и тупой, как гражданская история этого города. Всего только раз и упоминается, что секта «тритеитов», выродившаяся в VI в. из монофизического учения, нашла в царствование Юстина II (565–578) доступ в Афины. Так как ересь эта из догмата троичности выработала с полной последовательностью форменное политеистическое учение о трех отличных по существу божествах, то по этому самому, пожалуй, она и могла найти себе горячих поборников в Афинах[111].

В течение веков невежества не замечаем мы в Афинах ни единой сколько-нибудь известной школы, ни духовной, ни светской. После того как Афинская академия одновременно с язычеством бесшумно подверглась гибели, память об этой матери мудрости продолжала еще жить в виде предания и сохранялась у западных народов в течение всех Средних веков. На это предание впервые мы наталкиваемся в житии святого Гислена. Это житие повествует о том, будто Гислен (происходил он из Аттики, был греком знатного происхождения и в 640 году закинут был судьбой в качестве миссионера в далекое Геннегау, где основал знаменитый монастырь) изучал философию в Афинах, «благороднейшем городе Греции, который предоставил народам всех языков расцвет красноречия». Святой Гислен сам писал франкскому королю Дагоберу: «Я изгнанник и чужестранец и прибыл в этот отдаленный край из Афин, благороднейшего греческого города».

Если и позволительно думать, что прирожденное и привитое обычаями стремление афинян к науке не исчезло одновременно с падением Платоновой академии, — что среди них непрестанно продолжали свою деятельность преподаватели древних языка и словесности, — что жаждавшие знания миряне и клирики по-прежнему изучали Аристотеля и Платона, Гомера и Демосфена и переписывали рукописи древних писателей, то все же из изучения Гисленом наук в Афинах нельзя с уверенностью заключить о непрерывности существования в Афинах классических школ в форме признанной самим правительством. По крайней мере, мы не имеем фактических доказательств в пользу существования в Афинах ни школ, ни общественных библиотек[112]. Тот же мрак покрывает гражданское устройство города Афин в данную эпоху. Мы не знаем даже, управлялась ли городская община советом, или старинный сенат уступил уже место византийской системе управления. Быть может, эта перемена и не совершалась еще в VII столетии, ибо если городские курии в Греции и утратили при бюрократическом деспотизме византийских императоров исконные свои автономию и форму, то все же от последних должны были сохраниться сильные еще следы. Эти останки прежнего городского самоуправления продержались многие еще столетия даже после того, как император Лев VI (886–912) окончательно упразднил в греческих общинах право городских советов назначать из своей среды должностных лиц, ибо с этой эпохи все уже должно было зависеть от усмотрения и распоряжения императора. Слабость, однако же, воздействия императорского управления на провинции, удаленные от правительственного центра, должна была по необходимости иметь то последствие, что общины фактически далеко не вполне утратили прежние свои права; впрочем, политическое управление Грецией в VII столетии далеко уж было не тем, как при Юстиниане. Вследствие переворотов, совершенных славянами в балканских землях, и учреждения многочисленных военных стоянок и оборонительных линий, предпринятого Юстинианом ради вящей охраны провинций, бывшая провинция Ахайя при преемниках Юстиниана и в особенности со времени Ираклия распалась на отдельные фемы. Эллинство теперь и в провинциальном управлении взяло верх над формами, пущенными в оборот Римом. Место проконсула, префекта и презеса теперь заступают стратеги, которые в своем лице объединяют высшую военную и гражданскую власть. В Европе было образовано 12, в Азии 17 подобных фем. Учреждение фем совершалось постепенно, а географическое их разграничение с течением времени подвергалось таким многочисленным изменениям, что их в точности и определить нельзя.

Собственно Древняя Греция распадалась на две фемы — Пелопоннес, 6-ю западную фему, и Элладу, 7-ю западную фему. Эллада обнимала собою весь полуостров до перешейка, и Коринф стал для нее столицей. Оживляемый торговлей, этот город затмил все прочие в Греции. Коринф именовался метрополией всей Эллады или Ахайи, тогда как прочие города служили метрополиями лишь для отдельных округов: Афины — для Аттики, Фивы — для Беотии, Спарта — для Лаконии, Элида — для Аркадии, Эгий — для Этолии.

Фема Эллада заключала в себе материковую часть Греции от перешейка вверх до Пенея в Фессалии; к ней принадлежали Аттика, Беотия, острова Эгина и Эвбея, Фокида, Локрида и часть Фессалии, которая не включена была в состав фессалоникской фемы[113]. К существованию Афин византийцы относились настолько равнодушно, что даже ученый император Константин Багрянородный в своем известном сочинении среди семи перечисленных им поименно городов фемы Эллады об Афинах умалчивает, а вместо них называет Элевсис[114]. Впрочем, Константин не упоминает и о Фивах, а между тем почти несомненно, город этот служил резиденцией стратегу Эллады. Город Фивы обладал всеми преимуществами, свойственными плодородной Беотии, а равно выгодным географическим положением, обеспечивавшим его от непосредственных набегов пиратов; в то же время он находился в недальнем расстоянии и от хорошо укрепленной Халкиды на Эвбее. Помимо всего этого Кадмея была укреплена отнюдь не менее афинского Акрополя. Город Кадма начинал даже затемнять славу города Кекропса и, пожалуй, за первым тогда уже обеспечивало особенное значение шелководство, которое насаждено было в Греции еще Юстинианом.

Все дальнейшие гражданские установления в эллинских землях в царствование императора Констанция остаются нам неизвестными. В Афинах император пробыл до весны 663 года. В 637 году он с немалым успехом воевал в придунайской области с славянскими племенами. Поэтому напрашивается сам собою вопрос: неужели же Констанций не предпринял бы похода против славян в Древней Греции, если бы эти племена и впрямь тогда уже глубоко там засели и действительно властвовали в самой Греции? Раз же об этом летописцы ничего не говорят, следует допустить, что переселение славян в греческие провинции далеко еще не принимало в царствование Констанция опасных размеров.

Не подлежит сомнению, что император ввиду предстоявшего ему похода в Южную Италию против лангобардов обложил Грецию налогами и произвел там значительный набор рекрутов, главным образом для службы во флоте. Наконец, Констанций отплыл из Пирея в Тарент, бесплодно вел против лангобардов осаду у Беневента, оттуда прошел в Рим, вернулся назад в Сиракузы, а здесь императора постигла плачевная кончина от руки раба, зарезавшего его в ванне.

Глава IV

Эллада и иконоборство. — Эллины поднимают мятеж против императора Льва III. — Их поражение под Константинополем. — Ославянение Греции. — Славянские имена в Пелопоннесе. — Славянский вопрос. — В Древней Греции не возникает ни единого славянского государства. — Отсутствие славянских колоний в Аттике. — Афинянка Ирина — греческая императрица. — Подчинение славянских племен в Греции. — Афинский Акрополь превращается в государственную тюрьму. — Поражение славян при Патрасе. — Афинянка Феофано — греческая императрица

1. После кратковременного пребывания императора Констанция в Афинах этот город опять от нас скрывается в тьму, не имеющую истории. Долгое время на забытый город не падает ни единого проблеска света. Только вследствие знаменитой распри из-за поклонения иконам при Льве III, основателе Исаврийской династии, Греция временно пробуждается опять к жизни и проявляет пред нами деятельность.

Во всей истории Восточной Римской империи со времени введения христианства ни разу не сказывалось умственного движения, которое по своей силе можно было бы сравнить с тем, что вызвало иконоборство; оно более столетия волновало и государство, и церковь, и общество. Отчаянная борьба между просвещенной деспотией и церковным суеверием привела, однако же, совсем не к тем результатам, на какие рассчитывали исаврияне, — потому что именно с иконоборством стали в причинную связь величайшие перевороты в Европе: отпадение от Византии Запада, основание светской власти папы и создание новой империи франкским королем Карлом.

Если бы смелая попытка исаврийских императоров и их сторонников, принадлежавших к высшему клиру и воинству, удалась, т. е. если бы из церкви изгнано было почитание икон, народ был бы поднят на высшую ступень нравственности и мышления, а государство высвободилось бы из цепких объятий монашества, то христианские государства еще в VIII столетии прошли бы через реформацию, а влияние ее, конечно, придало бы всем европейским народам иной совсем вид. Борьба преобразовательной мысли против идолопоклонства вышла из Малой Азии и Сирии, откуда происходили исаврияне. Поддержало же эту борьбу умственно деятельное восточное эллинство, тогда как Древняя Греция, утратив истинно философское разумение, явилась сторонницей правоверных противников реформы.

Почитание икон явило собой христианскую метаморфозу пластического и живописного поклонения языческим богам; поэтому вполне понятно, что именно эллины с особенным упорством цеплялись за церковные обряды, в которых прирожденное грекам преклонение перед художественными формами наиболее удовлетворялось. Церковь заменяла эллинам то, что некогда придавало блеск языческому обществу, а именно: празднества, театр, музыку, искусства и таинства. Если византийский стиль, в коем были изображаемы Спаситель, Пресвятая Дева, ангелы и св. угодники, и свидетельствует об упадке искусства до варварства, то ведь и вкусы греков пали столь же низко. Афиняне VIII столетия взирали на мозаический образ Атениотиссы в Парфеноне, наверное, не с меньшим благоговением, чем с каким предки их там же восторгались Палладой, художественным творением Фидия. Афинская церковь, подобно другим общинам Древней Греции, придерживалась строгого правоверия. Она выступила решительной противницей императорских эдиктов. Тогда как прочие провинции беспрекословно подчинились императорской воле, воспрещение поклонения св. иконам уже в 727 г. подвигло греков на мятеж против императора Льва. Возможно, что и помимо этой причины народ был возбужден против правительства тягостными злоупотреблениями, какие довелось выносить греческим городам, покинутым в пренебрежении на произвол алчных сатрапов.

Со времени Юстиниана вообще между эллинами и византийцами рознь обострилась. Византийцы до VIII еще века совлекли с себя римлянство и латинство, и все церковное и политическое их общество прониклось греческой самобытностью, но за всем тем византийцы хотели слыть скорее за римлян, чем за греков. Ничто, пожалуй, нагляднее не обнаруживает, сколь глубоко повлиял Древний Рим своими законами и государственными идеями на весь мир, чем фикция, за которую византийцы упорно держались целые столетия; византийцы утверждали, будто они истые римляне! Это всемирно-историческое понятие могло для византийцев иметь единственно политическое, но никак уж не национальное значение. Это понятие выражало собой законное перенесение Римской империи в Константинополь, в новый Рим, куда из древней столицы цезарей Константин перенес свою резиденцию. После падения остготского королевства Византия управляла Италией и Римом, как провинциями нераздельной Римской империи, да и позднее по восстановлении Западной империи Карлом Великим византийские государи продолжали взирать на себя как на единственно законных римских императоров. Таким образом Восточная империя оставалась империей Римской, Романией, и подданные ее вполне законно именовали себя римлянами[115]. У всех византийских летописцев греки вообще оказываются «римлянами». И только в XV столетии Лаоник Халкокондил, родом афинянин, усвояет опять за своими земляками наименование «эллинов». Этот историк в весьма примечательном месте своего сочинения выражается нижеследующим образом о перенесении имени римлян на Грецию: «Достигнув всемирного господства, римляне предоставили управление Рима первосвященнику; самих же римлян император (Константин) вывел во Фракию; там в непосредственном соседстве с Азией они учредили себе столицу, создав ее из эллинского города Византии, и предприняли борьбу с сильно теснившими их персами. Греки смешались с римлянами, но, преобладая над последними численно, сохраняли свой язык и народные обычаи; изменили же они единственно национальное свое наименование, ибо византийские императоры почета ради пожелали именоваться императорами римлян, но не греков».

Когда со времени конца VII века, а еще решительнее с эпохи Исаврийской династии разыгрался тот церковный государственный и социальный процесс, в коем окончательно выработался ромейский византинизм с средоточием в Константинополе, поглотившим все иные автономии, противоречие Греции с началом византинизма должно было сказаться еще глубже.

Весьма достопримечательно, что в то самое время, как осторожный папа Григорий II убедил византийские провинции Италии, возмущенные гонением против св. икон, воздержаться от низвержения Льва III и от избрания нового императора, более правоверного, этот именно мятежный замысел попытались осуществить на деле презираемые эллины. Греки в Византийской империи разыгрывали роль легитимистов; преисполненные сознанием древнего благородства своего происхождения, они ненавидели византийцев как племя ублюдков, как выскочек, имеющих в своей главе императора, бывшего не более как исаврийским варваром. Несомненно, греки в этом случае поддерживали таинственные сношения с Римом, ибо едва ли могло что-нибудь являться более желанным для папы, как низвержение царственного его врага с помощью самих греков. Папская юрисдикция по-прежнему охватывала как Македонскую и Иллирийскую епископии с метрополией в Фессалониках, так и собственно Грецию с главным ее городом Коринфом. Единственно только вследствие резкого сопротивления пап императорам-иконоборам верховная духовная власть Рима и утратила свою власть над греческими провинциями империи[116].

Ворота Адриана

О событиях возмущения эллинов против Льва III мы осведомлены далеко не в точности. Известно нам только то, что элладики (как именовали византийцы греков, обитавших на материке) соединились с жителями Цикладских островов и с оружием в руках открыто восстали[117] Они снарядили целую флотилию, поставили во главе ее Стефана и турмарха Агеллиана и пустились в Константинополь, прихватив с собой некоего честолюбца Коему, несомненно грека по национальности, которого намеревались возвести в правоверные императоры. Но в морской битве под стенами столицы 18 апреля 727 года флотилия мятежников была истреблена греческим огнем. Агеллиан в отчаянии бросился в море, а головы Космы и Стефана пали от секиры палача.

Византийские историки не приметили, какие последствия возымело подавление народного мятежа для Древней Греции. Так как одной из причин мятежа было запрещение императором поклонения иконам, а после подавления мятежа Лев III, а потом и необузданный его сын Константин во всей империи повсеместно порешили ввести в действие изданные ими эдикты, строго преследуя ослушание клира, то несомненно Греция должна была покрыться развалинами христианских святынь. Поэтому высказано было предположение, что в распрях из-за иконоборства погибли в Элладе и последние остатки произведений древнего искусства. Но вандализм иконоборов едва ли мог обрушиваться на художественные языческие произведения, давно ставшие совершенно безвредными, служившие общественным украшением для Константинополя и иных городов империи и сохранившиеся даже там в целости. Когда Кодин повествует, что Лев Исаврянин распорядился уничтожить многие древние статуи (θεάματα άρχατα), то под ними разумеются христианские, ибо тот же Кодин между прочим рассказывает, как император приказал истребить в Хадке статую Иисуса Христа, которую императрица впоследствии заменила мозаичным образом[118]. Где в церквях либо в монастырях ни находили пластические изображения святых, высеченные из дерева, камня или металлов, они подвергались разрушению, но число их, вероятно, было незначительно по сравнению с живописными изображениями святых, которые рисовались самими монахами и жертвовались в храмы. Ярости иконоборов поэтому преимущественно приходилось обрушиваться именно на живописные образа, а благодаря этому в церквях даже мозаика и фрески замазывались поверх слоем штукатурки.

А так как библиотеки и школы стояли в теснейшей связи с монастырями, то, вероятно, и многие из них подверглись истреблению за время иконоборства. Тем не менее ошибочно было бы ставить иконоборам в вину, будто они-то именно и были причиной упадка наук и искусств в Византии. Исаврияне вовсе не были грубыми невеждами. Искусство в Византии никогда не погибало, а из умственного движения, порожденного иконоборством, уже в IX столетии произошло возрождение науки в Константинополе, когда покровитель муз и меценат император Бардас завел во дворце Магнаура новую академию и во главе ее поставил архиепископа фессалоникийского Льва, из этой-то академии вышел впоследствии ученый Фотий.

В какой мере принимал город Афины участие в греческом мятеже, нам неизвестно. Но весьма достопримечательное восстание 727 г., во всяком случае, рисуется нам как внезапное пробуждение древнегреческого самосознания в народе. Возмущение это вместе с тем доказывает, что греки как на материке, так и на островах, группирующихся около Самоса, достигли в эту эпоху сравнительно значительного могущества, ибо, значит же, в первое 30-летие VIII века существовали в Греции города, достаточно богатые и населенные, если могли на собственный счет снарядить целую флотилию и на собственный страх предпринять политический переворот. По этой же причине едва ли мыслимо, чтобы славяне в эту эпоху могли обессилить греческую нацию или поглотить ее.

2. Процесса ославянения значительных пространств в Элладе и Геллеспонте исторически вообще нельзя в точности наметить, но, по-видимому, совершался он преимущественно в VIII веке, в царствование Константина Копронима (от 741 по 775 г.). В X столетии один из потомков названного императора-иконоборца написал сочинение о фемах империи, и здесь Константин Багрянородный замечает о Пелопоннесе, будто весь этот край превратился в славянский и варварский благодаря повальной чуме, постигшей страну. Эта же чума начиная с 746 г. ужаснейшим образом опустошила Константинополь и Грецию.

В соответствии с этим византийские этнографы утверждали, будто убыль в населении греческого материка, вызванная чумой, была пополнена особенно многочисленным переселением туда славян. Возможно даже, что византийское правительство само перевело из Фессалии славянские племена в опустелые области, где таким образом славяне и осели — не в городах, конечно, но на ненаселенных землях в качестве пастухов и землепашцев[119]. Равным образов ни сербы, ни кроаты в VII веке не оседали на нижнем течении Савы в Иллирии путем завоевания, а селились в качестве поселенцев с разрешения императора Ираклия и никогда не захватывали старинных укрепленных приморских городов по Адриатике вроде Рагузы, Спалатро, Травы и Зары.

Впрочем, тот же император Константин Копроним мог пополнить обезлюдевший от чумы Константинополь, переселив туда жителей из эллинских стран и островов[120]. Поэтому едва ли есть основание думать, чтобы Греция вполне была опустошена, но, с другой стороны, можно почти за верное полагать, что в Греции отчасти осели и славянские племена. Если в силу недостаточных географических познаний на Западе нельзя приписывать особенного значения повествованию некой монахини о путешествии Вилибальда, где рассказывается, будто между 722 и 725 гг. Арголидское побережье там, где находилась Монембазия, превратилось тогда вполне в terra slavinica, то нельзя на это показание смотреть как на совсем неосновательное. Частичное заселение греческих земель славянами, вероятно, произошло задолго еще перед помянутой выше чумой, хотя и неприметным для истории образом; определительное же показание ученого византийского императора приводит к тому выводу, что славянская колонизация кульминационного пункта достигла не ранее второй половины VIII столетия[121]. В X столетии опять происходили перекочевания славянских племен через Древнюю Грецию, и византийский схоластик, делая выписки из Страбона, мог заметить: «И теперь также почти весь Эпир и Эллада, Пелопоннес и Македония населены скифо-славянами»[122]. Говоря об Элиде, тот же автор замечает: «Теперь не существует даже и имени пизатов, кавконов и пилийцев, потому что землями их завладели скифы»[123].

Ввиду подобных свидетельств со стороны византийцев, а равно и тех имен местностей, какие славянские поселяне в греческих округах оставили в память своего там пребывания, ославянение древнегреческих земель следует принять за исторический факт. Влияние славян на греческую нацию настолько преувеличивается, что противники ошибочных воззрений Фалльмерайера о совершенном истреблении эллинов славянами были этим побуждены к столь же резким опровержениям. Знаменитый исследователь Греции в конце концов высказался в том смысле, что с исторической точки зрения славянского вопроса в Греции и не возникало, ибо никогда настоящие славяне в Пелопоннес не вторгались; скорее же переселялись туда византийские племена и, ненавидимые эллинами, прослыли за славян, но должны быть принимаемы за албанцев.

Албанцы, которых знал еще Птолемей, в истории выступают, как независимая народность, не ранее XI столетия. В Эпире и Албании они пережили напор переселения народов и оказались единственным древнеиллирийским племенем, сохранившим самобытность, несмотря на то что неоднократно приходили в соприкосновение с славянскими элементами. Кроме албанцев удержались там и влахи, волохи — потомки римских насельников, пастушеский народ, который перешел из нагорных долин Родопа и Пинда в нижнюю Фессалию, после чего она и стала именоваться Великой Валахией. Позднее в XIV столетии албанцы массой переселились сначала в Фессалию, а затем и в Древнюю Грецию.

Современные греки взирают на валахов как на родственное племя не только вследствие героического участия валахов в войне за освобождение, но и из-за иллирийского их происхождения[124]. Чтобы видеть сородичей в этих насельниках-варварах, говоривших на языке, по-видимому, чуждом грекам, эти последние уже в Средние века должны бы были освоиться с лингвистическими тонкостями, которые бы их научили, что Геродотовы феспроты и молоссы и Платоновы эпиротские атаманы — те же эллины. В глазах Страбона эпироты, конечно, не представлялись греками. Равным образом и за все время, предшествовавшее войне за освобождение, между скипетарийскими насельниками и жителями Древней Греции существовали совершенно враждебные отношения. Когда пелопоннесские албанцы в XV в. возмутились против греческих деспотов, историк Францес обозвал их безбожным племенем, а язык варварским.

Византийцы, впрочем, разумели этнологическое понятие славян и славинов в очень широком смысле и соединяли его с понятием о гуннах (аварах) и скифах. Скифами же у византийцев слыли все северные народности, обитавшие по ту сторону Танаиса (Дона). По византийскому воззрению, из этой неисчерпаемой сокровищницы народов в течение целого ряда столетий одни переселявшиеся племена изливались в восточном направлении вплоть до Каспийского моря, другие же в западном направлении — вплоть до океана, и первоначальные скифы получали различные наименования, как то: сарматов, массагетов, кельтов и даже германцев.

Так как переселение народов с севера привело в VI веке к Дунаю туранских, финских и гуннских кочевников, то возможно, что в Древней Греции славянское население и было смешанным с чуждыми ему составными элементами. Нам известны племенные прозвища македонских и фессалийских славян, как, напр., дрогу — бицы, сагудеты, белегицы или велигосты, ваюнеты и берциты, но мы не знаем вовсе наименований варваров, вторгшихся в Элладу и Пелопоннес, за исключением двух племен мелингов и черитов, обитавших на склонах Пентелактиля или Тайгета, благодаря чему нагорная часть Лаконии и получила наименование «славянской земли»[125]. Один из основательнейших знатоков славянства придерживается того воззрения, что варвары, вторгшиеся в Пелопоннес, — словенцы, которые поселились в Македонии и Фракии, и будто из смешения их с тамошним населением возникли болгары[126].

Эти догадки не могут, однако же, приводить ни к какому этнографическому результату. Важен для сущности славянской колонизации Греции, исторически не выясненной вовсе, тот факт, что в течение долгого ее там существования не возникло славянского государства, как в Кроации, Сербии или Болгарии, почему страны эти благодаря массовому заселению их варварами навсегда утратили и древние свои названия. Возникло ли бы в Элладе и Пелопоннесе славянское государство, если бы какой-нибудь героический вождь ввел туда с завоевательными целями свой народ, а последний был бы крепок сознанием своего племенного единства? Документы, однако же, совсем умалчивают о насильственных завоеваниях, об опустошительных войнах, которые бы переселившиеся славяне вели из-за овладения Грецией. Ни о едином городе не повествуется, чтобы он подвергся осаде или уничтожению со стороны толпищ славян, как прежде готов. Никакой предводитель вроде Аспаруха, Баяна или Цаберхана в Греции известности не приобретает и не становится там основателем и главой славянского государства.

Великий жупан где-нибудь в Патрасе, Халкиде или Фивах легко мог бы превратиться в властного династа, а таковой же в Коринфе оказался бы повелителем не только над всеми славянскими округами, но и над эллинами всей Древней Греции. И тем не менее в течение долговременного владения греческими землями у варварского племени славян едва ли даже сказалась сколько-нибудь серьезная политическая мысль. Так как славяне оставались верны прежним кочевым привычкам и неохотно жили в городах, то они и в чудной даже стране не сумели сложиться в государство, как готы и лангобарды в Италии, франки в Галлии, вестготы в Испании и вандалы в Африке. Греческие славяне остались неведомы в истории не столько по причине грубости их нравов, сколько потому, что сопротивление греков помешало славянам перейти из пастушеского и земледельческого состояния к высшей степени культуры; достигнуть этого они оказались бы в состоянии, если бы завладели укрепленными городами и портами Греции. Но именно города и обеспечили эллинству дальнейшее существование, и само свидетельство Константина Багрянородного является преувеличенным, и он правильнее бы выразился, если бы сказал, что Пелопоннес стал славянским и варварским, за исключением многих и самых значительных городов.

Бедствия и опустошение Греции, борьба ее народа с вторгавшимися варварами, истребление греческого элемента в некоторых округах, отступление и бегство его в укрепленные города и горы или на острова — все это измышлено фантазией современных уже нам историков, тогда как ни единый из греческих и византийских летописцев об этом не свидетельствует и ни о чем подобном не говорит. Славяне завладели сельскими угодьями и мелкими городками и постепенно основали новые поселения. Наименования местностей, рек и гор показывают, что Элида, Аркадия, Мессения и Лакония подверглись наиболее массовому заселению со стороны славян. Некоторые греческие местечки были переименованы на славянский лад; точно так же благодаря варварам-насельникам могли создаться новые селения, но за всем тем история не знает ни единого большого города, который бы был основан славянами в Элладе заново. Напротив, даже в VII еще столетии в Пелопоннесе были основаны два, населенных исключительно греками, весьма значительных города — Монембазия и Аркадия.

Если славянское население собственно в Элладе к северу от перешейка и было менее многочисленно, то свидетельства на счет пребывания их и здесь далеко не отсутствуют. Как лаконская горная цепь Парной получила славянское наименование Малево, так беотийский Геликон был перекрещен в Загору. Склоны горы, посвященной богам, где некогда высились святыни Аполлона и муз, впоследствии покрылись избушками славянских пастухов, и эти последние водили скот на водопой к источникам Аганиппы и Ипокрены! Память о старинном значении Олимпа была утрачена, и само святилище муз, пожалуй, уступило место византийской церкви. Располагавшийся рядом с знаменитым языческим храмом театр муз, несомненно, давно уж обратился в развалины; в наши дни этот театр был открыт, а стариннейшая четырехугольная башня на вершине одного из холмов и посейчас обозначает место, где некогда стоял город Аскра, родина Гесиода.

Никакой памятник не свидетельствует о том, чтобы беотийские города вроде Лебадеи, Орхомена, Херонеи или Фив когда-либо завоевывались славянами. Кадмея, которую некогда благоразумно миновали даже воинственные дружины Алариха, во время славянского вторжения, вероятно, служила резиденцией византийскому стратегу в Элладе. Фивы также сумели остаться вполне греческим городом, как Коринф, столица пелопоннесской фемы, или как Халкида на Эвбее, или как Патрас в Ахайе. С другой стороны, что славяне завели поселения около Копаидского озера, тому служит доказательством новое наименование его — «Топольем», которое следует производить от дерева «тополь». Платея старинное свое наименование обменила на новое — Кохла, Микены — на Хравати и Олимпия — на Мирака.

Мегара, по-видимому, осталась свободной от наплыва славянских насельников. Что касается Аттики, то даже Фальмерайер заявляет, что там следы северных заселений попадаются далеко не в той мере, как в Беотии и Аркадии, и совсем даже отсутствуют, за исключением местностей, прилегающих к Беотии. В Аттике вовсе не возникло славянских наименований местностей вроде пелопоннесских Волгаста, Горицы, Границы, Кривицы, Глоговы, Подаго-ры, Барсовы, Склабицы, Каменицы, Краковы, Хлемицы, Незе-ро, Раховы, Лукавицы, Хломо и т. д.[127]

Рассказывают, будто в развалинах древнего, прославившегося своими таинствами города Элесзиса тоже открыта славянская будто бы надпись, но эти грубые письмена, скорее похожие на руны и высеченные в мраморе, если бы и могли быть признаны за славянские, остались бы единственной параллелью к другой такой же надписи, найденной на границе Аркадии[128].

Ни относительно воинственно враждебного, ни относительно мирного вселения славянских племен в сам город Афины не может быть приведено доказательств. Можно было бы предположить, что афиняне преградили варварам доступ в свою долину, заперев проходы в Беотию, но отсутствие варварских поселений в пределах афинских владений объясняется еще проще — скудостью почвы, которая в глубокой даже древности заставляла иноземных переселенцев чуждаться этой местности[129]. В аттическом Педионе не оказывается вовсе славянских наименований местностей, но оттуда никогда не исчезал Дем Кефизия с древним своим именем; даже современное наименование Марузи удерживает в составе слова намек на храм Артемиды Амарузии, а в Геракли сказывается такой же намек на святыню Иракла. В Диакрии, местности, лежащей по ту сторону Гимета у Эвбейского моря, удержались лишь старогреческие и новогреческие извращенные наименования.

Дем Арафен и по сей еще час удержался в Рафине, Торик — в Торяко, Анафлист — в Анабизо. Дем Пентеле и поныне живет в наименовании монастырского местечка Мендели, как Аполлония — в Палой, Празиай — в Празас, Гаргетт в Гариттос и Алопеке в Ампелокипэ. Хотя и неизвестно, сохранил ли у греков старинное свое название мыс Сунион, который итальянские мореплаватели по развалинам храма Афины окрестили по-итальянски Capo delle colonne, но едва ли мыслимо, чтобы было такое время, когда бы греки могли позабыть о Марафоне и значении тамошнего кургана. Как прославленное это древнее название поныне еще оживает в наименовании деревушки Маратонас, так же точно название Иной напоминает исчезнувшее Ойноэ ионийского Тетраполя. Правда, утверждали, будто своеобразные наименования местностей на Марафонской равнине вроде Враны, Цастуни, Варнабэ, Мази, Тзюры — славянского происхождения[130], но, допуская справедливость этого (что, впрочем, далеко не доказано), все же остается фактом одно: если славяне вообще и вселялись в Аттику, никогда они там массами не оседали, как албанцы в XIV и XVII веках, овладевшие тогдашними демами (фемами) Аттики — вплоть до самых Афин без всякого сопротивления. Как албанцы в свое время охотно были допускаемы в Элладу и Пелононнес в качестве колонистов, гречесними и франкскими государями, а позднее турецкими властителями для заселения заново местностей, лежавших впусте, так во многих случаях можно себе представить и заселение Греции славянами вполне мирным путем[131]. Во всяком же случае афиняне не допустили славянских гостей до поселения в городской своей области, т. е. от Коридалла до Гимета и от Пентеликона до Пирея. Что дело обстояло именно так и что Афины собственно никогда не подвергались вторжению со стороны славянских варваров, но пребывали городом по существу греческим, причем коренное его население лишь в незначительной степени смешивалось с чуждыми составными элементами (как дело происходило в Фессалониках, Патрасе и Коринфе), это ныне принимается за неопровержимый факт. Впоследствии мы будем иметь случай заметить, что в росписи монастырских, принадлежавших к афинскому архиепископству недвижимостей, найденной в 1205 г. латинянами в митрополичьей канцелярии, но, конечно, относящейся к значительно более раннему времени, встречаются лишь древнегреческие и новогреческие имена, но отнюдь не славянского происхождения.

3. Именно в то время, когда славянские племена распространялись по греческому полуострову, в 752 г. родилась Ирина — вторая афинянка, которой суждено было возложить на себя византийский жемчужный венец. Нежданно выпавшая на ее долю блестящая судьба и вся коловратность ее жизни несколько напоминают историю знаменитой дочери философа Афинаиды-Евдокии. Обе эти афинянки отличались редкостной красотой, а что ум Ирины выходил за обычные пределы, это доказала она в достаточной мере своими честолюбием, силой воли и властностью. Только образованность этих двух женщин была не одинакова, ибо жившая триста лет спустя после Афинаиды Ирина могла по образованности стоять в таком же отношении к своей предшественнице, в каком монастырская школа Афин, впавших в варварство, находилась к академии последних платоников.

Ирине было всего семнадцать лет и жила она в Афинах, когда Константин (Копроним) избрал ее в жены своему сыну. Если только не простая случайность остановила выбор государя на уроженке той именно страны, которая особенно решительно выступала в защиту святых икон, то легко возможно, что императором здесь руководило намерение путем этого выбора примирить эллинов с Византией. Через это одновременно почтены были и исконная греческая народность, долгое время оттеснявшаяся византийцами, и в частности достославная ее столица Афины.

Отсюда можно заключить, что родина Ирины в половине XIII в. еще не находилась в таком забвении и пренебрежении, чтобы разорваны были уже все связи с босфорской столицей; равным образом не впадали еще Афины и в такое обеднение, чтобы там совсем исчезли знатные фамилии. Мы, впрочем, не знаем, к какому роду принадлежала Ирина; фамилия Сарантапехи состояла с ней в близком родстве, но возможно, что названный род возвысился лишь тогда, когда Ирина уже сделалась императрицей[132]. Ирина могла быть даже низкого происхождения потому уже, что предрассудки относительно неравных браков при византийском дворе были неизвестны. И до нее женщины из ничтожества возвышались до императорского престола, и после нее в X уже веке спартанка Феофано единственно своей красоте оказалась обязанной за царский венец. Нередко случалось и так, что императоры для себя или для своих сыновей собирали со всей империи невест на настоящий смотр, и возможно, что именно при подобных обстоятельствах была открыта Ирина и вытянула на смотринах счастливый жребий.

Подобно Афинаиде, Ирина была круглой сиротой, когда негаданное счастье сделало ее невестой будущего императора[133]. В сопровождении многочисленной, красиво разукрашенной флотилии афинянка была доставлена сначала в дворец Гиерон, на азиатский берег Босфора, а затем в Византию, куда имела великолепный въезд. 3 сентября 770 года было отпраздновано ее бракосочетание с сыном императора Львом, а 17 декабря Ирина венчана государыней (Augusta) в Augusteum’e.

В Константинополе Ирина нашла у кормила правления партию иконоборов, ибо просвещенный император Константин, которому раздраженные монахи придали оскорбительное прозвище Копронима (навозный), тогда как Феофан прямо-таки называет его предтечей антихриста, продолжал гонения против икон, начатые его отцом, Львом III, еще с большей страстностью; он без всякого снисхождения преследовал монашество и клир, противодействовавшие правительственным видам. Ирина, однако же, вывезла с собой из родных ей Афин иные стремления, так как город философов охранял тогда изображения и статуи христианских святых против эдиктов исаврийских императоров с гораздо большей настойчивостью, чем за два столетия перед тем защищал языческие национальные божества против сторонников Феодосия.

Если бы можно было проникнуть во тьму истории Афин и других греческих городов в VIII веке, то, конечно, мы бы там открыли могущественную, поддерживающую сношения с Римом партию иконодулов, которой заправляли ревнительные епископы и монахи. Эта партия рассчитывала за испытанные преследования отомстить путем восстания под предводительством Космы и Агеллиана, и весьма вероятно в глазах византийцев, которые долгое время афинян почитали за язычников, эти последние теперь слыли за иконодулов. Поэтому и Ирина перед въездом в столицу должна была торжественно отречься от поклонения иконам, как некогда Афинаида перед бракосочетанием с Феодосием II через христианское крещение должна была порвать связи с древними языческими верованиями. Впрочем, Ирина, вступив впоследствии в союз с папством, нарушила принятый на себя обет.

По смерти Константина Копронима в 775 г. императором сделался супруг Ирины Лев IV, государь благожелательный, мягкий и слабый, вроде Феодосия II, тогда как императрица Ирина проявила энергичное властолюбие, на манер Пульхерии, хотя далеко не обладала ее добродетелями. Под влиянием жены Лев IV смягчил суровые повеления, опубликованные пылким его отцом. Лев IV умер уже в 780 г., и тут Ирина, поддерживаемая усилившейся партией иконодулов (сторонников почитания икон), приняла опеку над своим сыном Константином и явилась его соправительницей, но на самом деле одна всецело властвовала над империей.

В качестве афинянки Ирина могла иметь такое же сердечное побуждение благодетельствовать родине, повергнутой в пренебрежение, как некогда и Афинаида после вторжения в Аттику готов Алариха.

Несомненным свидетельством расположения императрицы к родине было то, что она затеяла привести славянские племена в Греции в подчинение, и само это предприятие заставляет думать, что славяне в Греции достигли некоторой силы. Державный тесть Ирины, доблестный победитель арабов и болгар, ходил в 758 г. войной на македонских славян, но отсутствуют всякие сведения о том, чтобы он вел борьбу и против сородичей, осевших далее на юге, в самой Греции. Правда, за время Константина Копронима греческие славяне могли византийской государственной власти еще не казаться ни значительными, ни опасными. Напротив того, 28 лет спустя после смерти императора Константина Древняя Греция, благодаря, по-видимому, неоднократным массовым вторжениям славинов, настолько уж очутилась в руках варваров, что византийцам сам край пришлось завоевывать как бы заново, обращаясь с Грецией, словно с вражеской страной.

Славянские поселения распространились по всему полуострову; греческие местности ими занимались все более, и славяне теперь начинали угрожать завоеванием даже приморским городам. Весьма возможно, что между греками и варварами шла ожесточенная борьба: ведь последние из мирных поселенцев стали превращаться в повелителей и могли со временем создать в стране новое славянское государство. Возраставшая в этом направлении опасность могла серьезно озабочивать и императорское правительство, так что мольбы эллинов о помощи, конечно, могли встретить только благосклонную поддержку у афинянки Ирины. В 783 г. императрица послала многочисленные войска в Грецию под начальством своего канцлера и любимца патриция Ставракия. Этот военачальник разбил славинов сначала в Фессалии и Элладе и обложил их данью, а затем перешел через перешеек в Пелопоннес. С богатой добычей и многочисленными пленными вернулся Ставракий оттуда, словно из завоеванной земли, а в январе 784 г. удостоен был триумфа на константинопольском гипподроме. Более точные известия об этом походе отсутствуют. Ни Коринф, ни Фивы, ни Афины при этом случае даже и не упоминаются.

Город Афины неоднократно удостаивался милостей от императрицы. Если построение церквей являлось для города благодеянием, то афиняне могли себя почитать счастливыми, ибо Ирине приписывается церковностроительство так же, как и Афинаиде[134]. Что императрица постоянно поддерживала связи с родиной и полагалась на преданность ей города Афин, это сказалось при трагических событиях, какие разыгрались в семье ее тестя. Сын Ирины, Константин VI, с жестокостью, поистине азиатской, ослепил и изувечил своих пятерых дядей, сыновей Константина Копронима, заподозрив их в том, будто они злоумышляют на его престол и жизнь. Спустя пять лет сам Константин VI 19 августа 797 г. подвергся не менее варварскому ослеплению по приказанию собственной властолюбивой матери. Вслед затем императрица в ноябре 797 г. сослала несчастных принцев в Афины. Политических преступников в те времена обыкновенно ссылали в разные пункты империи, как, например, в Фессалоники, Херсон, Эпидами и на отдаленные острова. Если Ирина местом ссылки для своих деверей избрала Афины, то сделала это потому, вероятно, что полагалась на верность родного ей города. По-видимому, тогда же родственник ее, патриций Константин Сарантапех, начальствовал над городом Афинами[135]. Все пять братьев Льва IV, последние законные наследники Исаврийской династии, томились в Акрополе. За всем тем они нашли случай завязать сношения со славянскими князьями; эти же последние согласились с какой-то партией в Греции и вознамерились, освободив сосланных принцев, одного из них провозгласить императором. Во главе этого заговора встал Акамир, один из немногих славянских жупанов в Греции, какие нам известны по имени[136].

Судя по этому, надо допустить, что поход Ставракия далеко не сломил могущества славян. Акамир княжил в Бельцетии, в южной Фессалии; здесь еще в 676 г. при нападении славян на Фессалоники среди разных их племен упоминаются бельцыги. Они выстроили город Велестино близ древней перэ у Пагасейского залива, который ими именовался Воло. Это славянское племя едва ли могло раскинуть свои поселения до Беотии и Аттики, предполагая даже, что власть его и простиралась на эти страны[137]. Замысел заговорщиков был открыт, так как византийские власти об этом, вероятно, дознались через афинских сторонников Ирины. Вслед затем для расследования дела императрица в Афины послала Спатара Феофилакта, сына Сарантапеха; следствие показало, что либо принцы создали себе целую партию, либо самое место ссылки теперь не представлялось уж достаточно надежным, почему несчастные и были водворены в Панорме[138]. Но так как они впоследствии возбудили подозрительность императора Михаила, то печальное свое существование покончили в темнице в Афузии.

Сама Ирина свои преступления искупила позорной кончиной. 31 октября 802 г. революция вознесла на престол Логофета Никифора, и он сослал императрицу сначала на Принцевы острова, а затем на Лесбос, где она умерла 9 августа 803 года. Страстность и злодеяния, властолюбие, коварство и коловратность фортуны сделали из афинянки Ирины, этой поистине варварской эпохи, одну из наикрупнейших женских личностей во всей Византийской империи, так что величайший государь Запада некоторое время подумывал, не взять ли ее в замужество, чтобы таким образом объединить опять обе половины Римской империи.

Эту умертвительницу собственного сына благодарная церковь причла к сонму своих святых в оплату за восстановление поклонения иконам; Ирина этот принцип провела на седьмом вселенском соборе в Никее в 787 г. и помешала реформации церковных верований в VIII столетии, так как доставила победу прежним формам в богослужении. Для греческого государства прекращение Исаврийской династии с кончиной Константина VI оказалось в высшей степени пагубным, ибо дворцовые перевороты и частые смены правительств начали потрясать империю как раз в ту пору, когда Италия благодаря Карлу Великому объединилась с франкским государством и Западноримская империя навсегда отделилась от Византии, болгары достигли владычества на Балканском полуострове, а африканские и испанские сарацины отняли у Византии Крит.

Слабостью византийского правительства воспользовались и славяне в Греции не только для того, чтобы распространиться по стране еще шире, но и добиться там независимости. Славянские племена заняли теперь значительные пространства земель в Элиде и Мессении и отчасти даже вытеснили оттуда греков. Тамошние славянские округа, самое географическое и политическое устройство коих для нас осталось неизвестным, вероятно, были управляемы жупанами; эти народные вожди утверждение в своем звании получали от пелопоннесского стратега и обязывались выплачивать в императорскую казну ежегодную дань, отбывая и воинскую повинность натурой. Частые попытки славян выходить из повиновения императорским законам, вероятно, и побудили императрицу Ирину послать на них походом Ставракия.

Вскоре по вступлении на престол Никифора славяне затеяли опять мятеж. Повествуя об этом, Константин Багрянородный говорит лишь о славянах в пелопоннесской феме; он рассказывает, что славяне, возмутившись, прежде всего опустошили владения греческих своих соседей. Мятеж этот постепенно разливался все дальше, так как целью его было завоевать важный Патрасский порт. Славяне осадили этот город со стороны суши в 805 или 807 году, а со стороны моря их поддержал флот сарацинов, с которыми, судя по этому факту, бунтовщики вступили в союз. Патрасцы, однако же, защищались храбро, поджидая от коринфского стратега подкреплений для отбития от города осады. Одна из предпринятых патрасцами отчаянных вылазок внесла расстройство в войско осаждавших, а внезапное появление коринфского претора завершило победу греков. Таким образом сокрушена была последняя и наиболее грозная попытка славянских поселенцев добиться в Древней Греции независимости.

Освобождение Патрасского порта от осады спасло не только Пелопоннес, но и всю Элладу от опасности превращения в славянскую страну. Император Никифор в награду патрасцам возвысил их епископию в митрополию. Побежденных же мятежников он закрепостил за церковью Св. Андрея, покровителя и предполагаемого заступника за осажденный город, обязав их уплатой в пользу этой церкви десятины; отсюда можно заключить, что вблизи церкви находились славянские поселения.

Хотя мы не имеем сведений о том, чтобы победа у Патраса повлекла за собой дальнейший поход против славинов в Древней Греции, но он весьма вероятен. Так как ареной борьбы между греками и славинами в начале IX столетия в сущности был Пелопоннес и Патрас, то мы не знаем, насколько война коснулась Эллады; во всяком случае, поражение славян у Патраса должно было отразиться благотворно и на Элладе.

Город Афины, как мы видели, был исторгнут из забвения через возвеличение одной из своих дщерей; то же счастье вторично выпало городу в удел через несколько лет по низвержении императрицы Ирины. В Афинах оставалась родня Ирины, и благодаря последней семьи эти достигли большого значения. В Афинах же жила племянница Ирины Феофано, находившаяся в замужестве за каким-то знатным человеком. Обстоятельства опять сложились так, что Никифор стал подыскивать жену для своего сына и соправителя Ставракия. Император распорядился назначить смотрины невестам во всей империи, и его посланцы обратили державный выбор на Феофано[139]. Она без дальнейших околичностей была разведена с первым своим супругом и 20 декабря 807 г. обвенчана с цезарем. Грубые оскорбления, коим старый сластолюбец Никифор подверг двух красивых фрейлин, которых с собой привезла невеста из Афин, нисколько не помешали брачным торжествам, и это злодеяние послужило царедворцам скорее только лишней потехой.

Так как Феофано была близкой родственницей Ирины, то возможно допустить, что император именно на ней остановил свой выбор, чтобы через этот брак обеспечить себе поддержку со стороны павшей партии исавриян. Впрочем, афинянке Феофано не суждено было, по примеру ее тетки Ирины, долго пользоваться блеском и властью: несколько лет спустя после заключения ею второго брака тесть ее Никифор пал в войне с болгарами. Крумн, свирепый хан болгарский, сделавший в 809 году Софию своей столицей, хотя и был разбит Никифором, сделал отчаянное усилие и победил императора 25 июля 811 года, напав на него ночью; при схватке этой были изрублены и сам император, и его войско, и цвет византийской знати. Ставракий, израненный, избежал, правда, смерти, но пережил кончину отца лишь на несколько месяцев: супруг его сестры Прокопии куропалат Михаил Рангабе сверг его с престола и умертвил, а императрица Феофано окончила свою жизнь в монастыре.

Таким образом, греческий императорский венец носили три афинянки — Афинаида, Ирина и Феофано и через это напоминали о существовании родного своего города даже в эпоху все более сгущавшегося варварства и невежества. Это тем более примечательно, что никогда ни единый афинянин, ни вообще уроженец Древней Греции не только не вступал на византийский престол, но за время существования Восточноримской империи даже и не блистал заведомо для истории на сколько-нибудь видном поприще.

Глава V

Подавление славянства в Греции. — Процветание этой страны. — Богатая вдова архонта Даниела. — Обращение славян в христианство. — Миссия церкви. — Основание монастырей заново. — Св. Никон в Афинах и Спарте. — Смешение греческой нации со славянским элементом. — Болгарское царство. — Афинская епископия. — Убиение Хаза в парфенонской церкви. — Св. Лука. — Василий II уничтожает болгарское царство. — Его посещение Афин. — Парфенонская церковь

1. После падения императрицы Феофано Афины, как и прочая Эллада, настолько сходят со сцены истории, что затруднительно даже отыскать где-либо самое упоминание этого города в сопоставлении с современными событиями. Единственно Пелопоннес, где славяне всего прочнее утвердились, давал повод византийцам по этой именно причине вмешиваться в греческие дела.

В Пелопоннесе благодаря победе при Патрасе славянские племена были подавлены далеко не вполне, ибо они и впоследствии не раз пытались вернуть себе независимость с помощью оружия. Славяне опять подняли возмущение в царствование последнего императора-иконоборца Феофила (829–842) и его супруги Феодоры, которая в качестве опекунши своего сына Михаила III правила с 842 по 867 г. империей и окончательно восстановила поклонение иконам. Военачальнику Феодоры пелопоннесскому стратегу Феоктисту Бриеннию пришлось даже, составив значительное войско из фракийцев, македонцев и иных народов, предпринять опять поход против Древней Греции. Феоктист окончательно привел в повиновение славянские округа, за исключением поселений черитов и мелингов у Тайгета; эти последние, хотя обязались платить дань, продолжали и далее оказывать сопротивление в своих горных твердынях и неоднократно еще возмущались[140].

Коринф

В других древнегреческих провинциях славянство зато было подавлено, восстановлен авторитет императорского управления и заведен закономерный порядок. Некоторые, оживляемые торговлей города, особенно Патрас, начали расцветать опять. До нас дошли известия о богатстве некоей знатной матроны Даниелы, жительницы только что упомянутого приморского города, они напоминают сказки из 1001 ночи, хотя далеко не выдуманы. Обширность недвижимостей, принадлежавших вдове архонта Даниеле, может убедительно доказывать, что и в Греции могущественные семейства превращались в крупных поземельных собственников, владевших многочисленными крепостными поселянами и рабами, из коих немалая часть могла принадлежать к славянскому племени. На фабриках этой Даниелы изготовлялись драгоценнейшие одежды и, быть может, даже роскошные сосуды из серебра и золота.

Эта богатая вдова положила начало благоденствию Василия I, родоначальника Македонской династии; прибыл он в царствование императора Феофила в Патру в качестве конюшего при византийском вельможе, заболел и нашел в доме Даниелы заботливый уход. Умертвив Михаила III, Василий, красавец и силач, словно Геркулес, вступил на императорский престол. Тогда призвал он к себе прежнюю свою благодетельницу, и Даниела предприняла далекое путешествие на Босфор, на манер Зиновии, покоясь в носилках, сопровождаемая пышной свитой, в то время как на бесчисленных вьючных животных везлись подарки для императора, всевозможные чудные сосуды, ковры и одеяния, а иные из этих последних настолько были тонки, что могли быть спрятаны в тростинку. Даниела подарила императору сотни рабов и евнухов, а также сотни мастериц, искусных в вышивании[141]. Василий принял матрону по-царски в магнаурском дворце. Она посетила Византию вторично для свидания с сыном Василия — Львом VI, унаследовавшим престол по отце в 887 г., и назначила Льва наследником всего своего имущества. Инвентарь этого наследия свидетельствует о таком удивительном богатстве деньгами, драгоценностями и землями, что император мог без особого для себя ущерба отпустить на волю 3000 рабов Даниелы, поселив их колонистами в Апулии. История этой богатой женщины поучает, что поместное сословие в Греции уже в IX веке достигло значительного благосостояния, и подобное довольство, конечно, не ограничивалось единственно Патрасом.

Подобно тому как в Патрасе, этом, пожалуй, наиболее оживленном торговом городе в Пелопоннесе, эллинство опять вошло в силу, то же самое происходило и во всех прочих местностях Древней Греции. Туземный народ отнюдь не был искоренен славянами; он благополучно удержался в укрепленных городах, а в IX веке стал повсеместно усиливаться в то время, как чужестранный элемент начал падать. Разложению славянского элемента могло способствовать настолько же заведение византийских военных поселений, как заимствованная империей из Азии мера переселения целых народностей огулом из одной страны в другую. Феофан проклинает подобные мероприятия как чистое варварство, по поводу заселения Склабинии греческими колонистами, предпринятого по распоряжению императора Никифора. Если в данном случае под Склабинией в сущности и разумеются Македония и Фракия, то подобные же меры могли коснуться и Греции, и таким образом масса славян могла быть оттуда выселена в другие провинции.

Византийский военный строй и греческий свод законов расшатали хилый организм славянских племен, а еще более сильное воздействие в этом направлении оказали христианские миссионеры. Правоверная церковь и в эту позднюю эпоху ознаменовала себя великой заслугой, открыв обширному славянскому миру новые пути к культурному развитию. Скифы обязаны Византии первым ознакомлением с роскошью и теми потребностями, которые возвышают народы над грубым естественным их состоянием; в то же время позаимствовались скифы из сокровищницы эллинской образованности зародышами знания и даже алфавитом для национального своего языка. Равным образом само политическое устроение государств вроде Сербии, Кроации и Болгарии было бы немыслимо помимо Византии. Россия, куда зародыш государственности был заброшен еще во второй половине IX века норманскими варягами, тоже отчасти явилась созданием культурной мысли, развивавшейся в греческой церкви. После того как русскими с 864 г. по X век неоднократно были делаемы попытки производить с помощью флотилии неповоротливых лодок нападения на босфорскую столицу со стороны Черного моря, они наконец сами отказались от этих бесплодных предприятий. Престарелая княгиня Ольга в 966 г. приняла святое крещение в Константинополе; ее внук Владимир последовал ее примеру в 988 г. и вступил в брак с принцессой Анной, дочерью императора Романа II. Древнейшие сведения об этнографии и истории русских, как и прочих южных славян, исходят отчасти от византийцев; само нарождение славянских народностей осталось бы для нас темным, не существуй сочинения De administrando imperio, написанного ученым греческим императором.

Все славяне, обитавшие к югу от Дуная вплоть до мыса Тенарона, были язычниками. Даже и в культурной колыбели античных богов Греции славяне преклонялись перед мрачными идолами своей первобытной религии. Лишь в ту эпоху, когда по преодолении раздоров, вызванных иконоборством, восточная церковь опять окрепла, могла она подумать об обращении славян в христианство. Апостольскую миссию эту приняли на себя два брата, уроженцы Фессалоник — Кирилл и Мефодий; эти два великих подвижника и обратили в христианство болгар. Хан Богорис навязал Евангелие своей знати и народу с помощью оружия, после того как принял сам святое крещение в 861 году.

Славянские народности в области Гемуса и Истра вплоть до границ нынешней Нижней Австрии, т. е. сербы, болгары, моравы и кроаты, были приняты в общение с греческой или римской церковью и примкнули к европейской культуре. Христианская религия уж конечно не могла хищнические наклонности вождей-варваров превратить в человеколюбие, но церковные узы все же заставляли их склоняться перед тем же духовным авторитетом, какой признавался народностями культурными, а эти последние научили варваров мирному общению с соседями. Славянские племена, косневшие еще в язычестве, должны были опасаться утратить ту опору, какую находили со стороны более могущественных народов своей же расы. Обращение дикого болгарского народа, который прежде являлся естественным союзником всех врагов византийской государственной власти и церкви, должно было произвести впечатление на греческих славинов и убедить их последовать его примеру. Византийский сборщик податей, стратег, турмарх и дикаст в обеих фемах Древней Греции вскорости начали находить себе поддержку уже со стороны миссионеров, пустынников и священников. Целая сеть новосозданных монастырей и церквей распространилась по греческим провинциям, сплотившись около митрополий и епископий, деятельность которых начиная с IX века значительно усилилась[142].

Та же мистическая и аскетическая струя, которая охватила тогда западное общество, породила Клюнийский орден и приуготовила эпоху крестовых походов и мирового владычества пап, сказывается на византийском Востоке, но здесь это веяние является плодом реакции, какую оказала на общество восточная церковь, после всех испытанных ею преследований при иконоборстве. Восточная церковь, однако же, не могла извлечь из возрождения монастырей той выгоды, какую в этом явлении нашла церковь римская; восточная церковь не сумела организовать надлежащим образом монашества, претворив его в живую служилую свою силу, которая бы способствовала преобразованию общества. Византийские монастырские учреждения не покоились на основе преобразования нравственности и не имели центрального объединения с церковной иерархией. К тому же восточные монастыри умножались с такой ужасающей силой, что Греция, как и все прочие провинции империи, покрылась полчищами чернецов, которые явились величайшим для нее и неискоренимым бедствием. Монастыри путем дарений и происков завладели лучшими земельными имуществами, развратили народ, задушили любовь к отчизне и отняли у государства значительную рабочую силу. В X веке просвещенный император Никифор Фока, правда, пытался положить предел этим бесчинствам, воспретив дальнейшее приумножение Церковных имуществ и монастырей, но это ни к чему не повело.

Кое-где сохранились документы относительно учреждения монастырей в Элладе великими подвижниками. Так, например, в 864 г. в развалинах Орхомена в Беотии выстроена монастырская церковь Св. Петра и Павла протоспатаром Львом. В Аттике в это же, вероятно, время основаны или возобновлены не одна из киновий, ютившихся на Гимете и Пентеликоне; около середины X века в Фокиде возник знаменитый монастырь Св. Луки-младшего.

Этот чудотворец родом был из Эгины. Сарацинские морские разбойники с Крита напали на остров, и население последнего бежало в Афины и Фивы, Пелопоннес и другие места. Семья деда Луки переселилась в Касторию, в Македонии; там и родился будущий святой в конце IX века. Повинуясь наклонности к мистицизму, он покинул родительский дом и направился тайком в Афины вместе с монахами, которые, возвращаясь с паломничества в Рим, останавливались у его матери. В Афинах помолился он со своими случайными спутниками в парфенонской церкви, и монахи, отправляясь далее, поручили игумену какого-то афинского монастыря юношу, который и вступил в орден Василия Великого. Вытребованный матерью Евфросинией обратно, Лука должен был покинуть Афины и вернулся домой. Евфросиния наконец умерла, и юный мечтатель избрал уединенную гору Иоанницу у морского побережья Фокиды для пустынножительства. Семь лет провел Лука здесь, пока страшный разбойничий набег со стороны болгар, которыми тогда правил могущественный царь Симеон, не понудил его опять к бегству. Лука направился в Коринф и дальше в Патрасскую область, где в течение десяти лет прислуживал какому-то столпнику. По смерти болгарского царя Симеона, последовавшей в 927 г., когда на престол вступил его миролюбивый сын Петр, Лука вернулся назад в свое пустынножительство Иоанницу. Разбойничий набег на Элладу сарацинов заставил пустынника вторично искать спасения на острове Ампеле[143]. Это вторжение неверных было столь ужасно, что греческие беглецы отчаялись когда-либо видеть освобождение от них отечества и задумали переселиться в Пелопоннес, но святой угодник успокоил греков и удержал их от выполнения прежнего намерения. Через некоторое время св. Лука отправился в Сотирион (в Фокиде); тут он и разбил себе сень, да и прочие переселенцы, его товарищи, основались тут на жительство. В Сотирионе Лука и скончался в 946 г., почитаемый за величайшего святого и чудотворца своего времени, этот «отпрыск Эллады, ее украшение и слава», как его называет современный биограф. Ученики св. Луки соорудили над его могилой церковь Св. Варвары, которая была заложена еще в 942 г. по просьбе самого пустынника Кринитесом, стратегом Эллады. При церкви Св. Варвары был основан монастырь, и таким образом возник знаменитый монастырь Св. Луки Сотирионского, или Стирисского, который в XI столетии преобразился в одну из красивейших византийских обителей в Греции и изукрасился блестящими мозаиками[144].

Церковное подвижничество в Греции развилось особенно ревностно с той поры, как Македонская династия при Василии II, сыне простого поселянина-славянина, в 867 г. достигла императорского престола. За исключением нескольких перерывов, Македонская династия властвовала над Византией почти целых два века. К этой династии принадлежали государи, ознаменовавшие себя в такой степени государственной мудростью, воинственной энергией, покровительством наукам, что Восточноримская империя даже залечила потери, причиненные ей арабами и славянами и вступила в новую эру блеска и могущества. Эллинство теперь достигло в прежде утраченных было провинциях преобладания и возродилось даже на островах Крите и Кипре, а отчасти и в Малой Азии.

В Элладе и Пелопоннесе мы во второй половине X века опять встречаем святого подвижника, напоминающего Луку Сотирионского, но превосходившего его по энергии. Великий апостол-проповедник Никон, армянин, нашел для себя в Греции широкое поле деятельности. Жизнь подвижника протекала сначала на Крите, отнятом у арабов, а затем в Аттике и Пелопоннесе; здесь проповедь Никона обращалась не только к язычникам, но и к не-раскаявшимся греческим христианам. Биограф Никона, писавший о нем, правда, лишь в XII веке и кое-где передающий сведения о древности, добытые научным путем, рассказывает, что Никон из Дамалы, т. е. из древнего Эпидавра, приплыл в Сала-мин, который нашел совершенно безлюдным, оттуда он переехал в Афины, город Кекропса, где высится чудный храм Богоматери. Здесь-το Никон и очаровывал афинян проповедями, словно сирена песнями[145].

Потом Никон отправился в Эвбею, оттуда в «семивратые Кадмеевы Фивы», в Коринф, Аргос, Навплию, Амиклы и Лакедемон или Спарту. Тут он основался на жительство и, что особенно достопримечательно, нашел в Спарте афинянина Феопемпта в сане тамошнего епископа. Спарта, согласно «Житию», рисуется значительным городом, с могущественной знатью архонтов и трудолюбивой еврейской колонией, тогда как торговлю в городе вели итальянские купцы из Аквилеи, т. е. из Венеции. Святой угодник основал здесь монастырь с такой чудной церковью, что, по уверениям биографа, ее украшения, мраморные и живописные, могли сравняться с лучшими произведениями Фидия, Зевксиса и Полигнота.

Для Никона нашлось в Спарте достаточно дела, ибо ему предстояло изгнать не только особенно ему ненавистных евреев и обратить в христианство обитавшие у Тайгета славянские племена мелингов и черитов, которыми правил Антиох, но искоренить еще и последние следы древнего язычества, удерживавшиеся в Майне, нагорной области южной Лаконии. Майноты, как замечает Константин Багрянородный, были не славянами, а потомками древних греков: должно быть, они сильно смешались со славянскими элементами[146]. Во время Никона болгары угрожали Греции, поэтому стратег Апокавк озабочен был усиленной охраной перешейка, наблюдая за этим из Коринфа, но святой угодник уверил его, что страшиться ему варваров незачем.

2. Подавление славян, а еще более обращение их в христианство составляет в истории Греции особый отдел, поскольку с ними связуется возрождение эллинской народности и частичное ее смешение со славянской кровью. Эллинство, правда, в Средние века уж не обладало той всепоглощающей силой, как в эпоху Александра и его преемников, когда обширные страны и чуждые мало-азийские народности вплоть до самого Египта подверглись эллинизации. Славяне Иллирийского материка, сербы и болгары, несмотря на влияние византийской церкви, не позаимствовали ни греческого языка, ни греческой образованности. В тех провинциях Древней Греции, где славянские племена поселились массами, они, даже по обращении в христианство, продолжали жить самобытной жизнью, и прошло долгое время, прежде чем они были поглощены эллинством. Легко понятно, что в середине X века Эллада и Пелопоннес могли представляться императору Константину Багрянородному странами, впавшими в варварство, да и в XIII даже веке франкские завоеватели застали в Морее славянское население. И даже в значительно позднейшую эпоху в Чаконии различали славинов от греков, пелопоннесцев и византийцев[147]. Хотя славяне в Греции приняли для церковного обихода язык церкви, тем не менее народный их говор исчез далеко не так скоро и полно, как погибло лангобардское наречие в Италии. Этот факт доказывает не только, что греческие славяне в занятых ими округах осели более сплоченной массой, но что и само культурное влияние эллинов далеко не было таким преобладающим, как влияние Италии с ее многолюдными городами и римским папством. То же явление наблюдалось впоследствии на албанцах, поселившихся в Элладе, народный говор коих и доселе не исчез в стране, скудно населенной. Но если лангобарды свое германское наречие сменили на итальянский язык, то они до XII века сохранили свой национальный свод законов. Равным образом по XII век все гражданские и церковные документы в Италии переполняются лангобардскими фамилиями. Лангобардская родовитая знать, бывшая тем рассадником, откуда пошли исторические фамилии Италии, и по наши еще дни оказывается там остовом феодализма или аристократизма. Ничего подобного не замечается в Греции, и ныне, напр., там и не найдешь ни единого славянского фамильного имени[148].

Не существует вовсе указаний на то, чтобы знатные славянские роды послужили ядром для образования новогреческого дворянства; это, впрочем, легко объясняется тем, что в среде греческих славян не могло и сложиться сколько-нибудь могущественной знати, которая бы опиралась на наследственное владение землей, принадлежность к государевой дружине или на должностную иерархию. В течение того долгого времени, что славяне заселяли Грецию, никакой примечательный город не приобретает известности в качестве столицы кого-либо из их князей или жупанов. Но за всем тем, разумеется, не могли не народиться огречившиеся знатные славянские фамилии. Так, Константин Багрянородный рассказывает о некоем вельможе Никите Рента-киосе из Пелопоннеса, который, породнившись с домом императора Романа Лекапена, очень возгордился греческим якобы своим происхождением, хотя славянский его облик и возбуждал насмешки со стороны византийского грамматика Евфимия; этот Никита, разумеется, является лишь одним из многочисленных примеров смешения обеих народностей.

Если и можно извинить у современных греков решительное отрицание смешения крови их предков с славянскими элементами тем соображением, что горделивые притязания или суетные вожделения новогреков прослыть за законных нисходящих потомков величайшей аристократии человечества вполне понятны, то все же и грекам следует примириться с обычной судьбой исторических рас, которые все подвергались скрещиванию и потому только сохранились, что обновлялись. Смешение со славянской кровью, было ли оно сильно или слабо — безразлично, столь же мало превратило греков в сарматов, как примесь германской крови превратила итальянцев и французов в немцев, или сами немцы через примесь вендской крови сделались вендами. Нам неизвестно численное соотношение между греками и славянами в эпоху наисильнейшего распространения последних. В эпохи упадка государств и нации достаточно ничтожной вооруженной силы одних для массового порабощения других. Греция испытала это и в XIII веке благодаря франкскому завоеванию. Пытались, правда, из количества славянских наименований местностей сделать вывод о размерах заселения Греции славянами и вычислили, будто в Пелопоннесе на десять греческих имен приходится одно славянское[149].

Этнологическое превращение должно было там сказаться резче, нежели в Элладе, и сильнее в селениях, чем в городах, а особенно в городах значительных, где греки удерживались постоянно. Во всяком случае, было бы столь же бесплодно в X веке отыскивать чисто эллинское население без подмеси в Аргосе и Патрасе, Коринфе, Лакедемоне и Афинах, Монембазии и Фивах, как искать в ту же эпоху чистых латинцев в Риме, Флоренции, Равенне и Анконе. Предполагая даже, что наиболее укрепленные города Греции могли на первое время сохраниться свободными от примеси славянского элемента, с течением времени в каждую и из этих даже твердынь должны были проникнуть волны того смешения народов, которое было присуще космополитическому византийству. Ведь афинский народ еще в римскую эпоху слыл за смесь разных народностей; потому-то К. Пизон и порицал человеколюбивого Германика, когда тот слишком мягко отнесся к афинянам[150].

Сила, которую проявила Романская империя в осуществлении гигантской задачи ассимиляции составных своих элементов негреческого происхождения, поистине изумительна, и в этом отношении Константинополь отнюдь не уступает Древнему Риму. В центр великого космополитического государственного организма приливали соки изо всех провинций, обновляя его и оживляя своей молодостью. Славянские, персидские, сарацинские элементы, начиная с Юстиниана, вводились в войско, управление, церковь, аристократию и даже в самый императорский дворец, где и самый трон занимали армяне, исаврияне, пафлагонцы, иллирийцы и славяне. Словно из огромного плавильного тигля вся смесь народов выходила, словно сплав, объединенной в византийцев. Единственно постоянному переплавлению грубых, чужестранных элементов и было государство Константина обязано своим непреходящим существованием. Но это непрестанное воспринятие чуждых элементов в государственный организм и постоянное его соприкосновение с варварами привило к самому государственному организму варварские черты. Дикая жестокость уголовного правосудия, ослепления и изуродования, хозяйничание евнухов, ужасные придворные интриги и т. п. — все это является единичными показателями одичания византийства и обусловливается притоком славянских и азиатских элементов.

Процесс претворения отдельных народностей в ромейское царство, однако же, не удавался столь полно, как это наблюдается на романцах на Западе. Славянские народы целыми группами сопротивлялись влиянию византинизма. Сербы и болгары отстояли свою самобытность, создав национальные государства, но эти последние подвергались внутреннему брожению, оставались всегда враждебными империи и в стремлении к Византии, как естественному центру тяготения, вечно служили угрозой самому существованию империи. Единственно в Греции подверглись славянские племена эллинизации.

Религия, право, нравы и, наконец, культурный язык перешли от греков к варварам, которые в силу физических влияний греческой природы подверглись облагорожению и ослаблению. Варвары за частичными исключениями претворены были эллинством в новогреков. Славянские наречия, однако же, так мало повлияли на сложение новогреческого языка, что позаимствования из первых в последний едва видимы, тогда как романское, турецкое и албанское влияния оставили по себе ясные следы в новогреческом языке. Действительно в новогреческом языке можно отметить ничтожное число позаимствований славянских слов[151]. В знаменитой Морейской летописи, представляющей подлинный памятник народного языка новогреков конца XIV в., можно найти кое-какие французские и итальянские слова, но ни единого славянского[152].

Весь тот грамматический переворот, которому должен был подвергнуться древнегреческий язык ради превращения в новогреческий, настолько же чужд славянских влияний, как образование новолатинского языка чуждо германских влияний. Вообще же в новогреческом наречии сила античного культурного языка сказалась столь блестяще, что, несмотря на грамматические утраты позволила народному диалекту отклониться от Гомера, Платона и Демосфена едва ли не более того, чем отклонился итальянский язык от Виргилия и Цицерона. Тот факт, что вообще греческий народ победоносно вышел из многократной и тяжелой борьбы с варварскими элементами в течение веков невежества и удержал свой национальный язык и самобытность, может по справедливости служить доказательством несравненной его жизненности.

Достославный труд национального возрождения Греции для Македонской династии был затруднен непрестанными войнами с арабами и болгарами. Эти хищники смогли даже в 904 г. напасть на богатый, никогда еще до сего времени не подвергавшийся осаде со стороны славян торговый город Фессалоники и опустошили его. Арабские и болгарские морские разбойники делали моря ненадежными и предпринимали набеги на острова и побережье вплоть до Аттики.

Еще страшнее были болгары. При хане Симеоне, сыне Бориса и первом болгарском императоре или царе, народ этот, который по природе был скорее наклонен к мирным пастушеским и земледельческим занятиям, впал в силу политических обстоятельств в воинственность и начиная с 893 г. проявил такую могучую деятельность, что византийским императорам потребовалось целое столетие, чтобы сломить этого страшного соперника. Болгары целыми массами неоднократно вторгались в страны, лежащие к югу от Фермопил. Симеон опустошил все провинции Эллады, а в том числе, несомненно, и Аттику, повстречав отпор разве со стороны укрепленных городов[153].

Если бы в ту пору на слабые Афины обрушилось бедствие вражеского завоевания, несомненно, несмотря на варварское состояние летописания в данную эпоху, о подобном событии сохранилось бы свидетельство у кого-нибудь из летописцев. Но ни история, ни предание не нарушают для нас безмолвия, окутывающего судьбы достославного города. Это безмолвие настолько непроницаемо, что тот, кто исследует следы жизни знаменитого города в описываемые столетия, радуется, словно открытию, когда натыкается хотя бы на ничтожнейшие данные вроде приводимых в «Житии» св. Луки о том, как чудотворец посетил Афины, молился в парфенонской церкви и нашел пристанище в одном из тамошних монастырей.

Кое-где попадаются нам имена афинских епископов, особенно в чреватом событиями споре из-за патриархата между Фотием и Игнатием, приведшем к отделению восточной церкви от римской. На VIII вселенском соборе епископ афинский Никита выступил в защиту дела Игнатия; сторонниками же этого последнего явились епископы Савва и Анастасий[154]. Во время же этой церковной распри в 887 г. случилось и то, что император Лев VI сослал в Афины двоих из своих противников — манихейского епископа Феодора Сантабарена и Василия Эпикта, родственника императрицы Зои[155].

Победоносная партия сторонников Игнатия, по-видимому, отплатила за приверженность афинской епископии ее интересам возведением этой последней в архиепископию, а перед 869 г. и в митрополию. Среди епископий империи Афины занимали 28-е место. Афинский же митрополит получил титул экзарха всей Эллады, подобно тому, как коринфский митрополит именовался экзархом всего Пелопоннеса. Этому последнему были подчинены целых десять викарных епископий — Эйрипос, Орэос, Каристос, Портмос, на Эвбее, Диаулия, Коронея, Авлона и о. Скирос, Андрос и Сира. В Аттике же не упоминается ни об единой епископии, сверх афинской; марафонская епископия, существовавшая в VI веке, была упразднена, вероятно, вследствие опустошений, произведенных на побережье варварами и морскими разбойниками[156].

Подобно тому, как это замечается в Риме в рассматриваемые века, и для афинян единственно церковные дела могли служить предметом живого сочувствия. Наиважнейшими событиями, влиявшими на благосостояние Афин, являлись совершавшиеся в Константинополе выборы в сан афинского архиепископа и стратега фемы Эллады. Митрополит ведь оказывался влиятельнейшей личностью в Афинах не только потому, что он был духовным владыкою народа, но и потому, что был богатейшим в стране землевладельцем, так как церковь уж, конечно, владела более многочисленными угодьями, чем те немногие земли, какие были удержаны старинными семьями эвпатридов. Авторитет митрополита был достаточно силен, чтобы заступаться за общину и охранять ее от произвола стратега или императорского претора, который правил всей Элладой из Фив, назначал городских сановников, надзирал за ними, раскладывал подати, набирал войска для боевой службы и являлся высшей инстанцией по гражданским спорам. Гнет, какой на местное население оказывали стратеги и государственные чиновники, военачальники, судьи, писцы, откупщики и сборщики податей, бывал временами настолько тягостен, что повергал жителей в отчаяние.

Ведь вообще все ужасающее и злодейское, именно потому что более поражает, и наблюдается тщательнее и сильнее запечатлевается в памяти, чем бесшумные деяния добродетели, как бы возвышенны и блестящи они ни были. Это вполне верно, и вот потребовались смертоубийственные избиения камнями, затеянные ожесточенными до бешенства афинянами, чтобы задвигались перья византийских летописцев и внезапно открылось миру, что и в 915 г. существовал еще афинский народ, который умел и сознавать наносимые ему оскорбления, и мстить за них. Сценой этого происшествия — а напоминает оно килоновскую расправу алкмеонидов — была теперь, как и прежде, величайшая святыня для афинян, т. е. Акрополь, роль же трагического героя пришлось тут разыграть высокопоставленному византийскому сановнику по имени Хазу, сыну Юбы[157]. Этот вельможа своей развратной порочностью и тираническими насилиями восстановил против себя не только город, но и всю Элладу, ибо исполнителями свершенной над ним народной расправы прямо называются обитатели и Афин, и Эллады. Поэтому надо предположить, что Хаз либо сам был стратегом фемы, либо состоял одним из высших императорских чиновников при стратеге. Быть может, Хаз от стратега получил назначение на должность префекта Афин и епархии Аттики, с титулом архонта Афин, и в этом случае имел даже пребывание в афинской крепости, ибо в Акрополе именно и в парфенонской церкви, куда несчастный мог скрыться под прикрытие алтаря, и произошло избиение Хаза каменьями. Нам, однако же, ничего не известно о том ужасном эпилоге, который уж конечно византийское правительство разыграло над афинянами в ото-мщение за буйную расправу с Хазом.

Местопребыванием стратега Эллады служили Фивы, но не Афины. Это вытекает из жития св. Луки, где повествуется, как прославленный чудотворец посетил в Фивах эллинского стратега Кринитеса. В том же «Житии», но в другом месте стратег именуется иначе — Пофосом. Стратег же пелопоннесской фемы пребывал в Коринфе. Этот город за время св. Луки был, по-видимому, весьма значительным городом, где не только существовала богословская школа, но велось преподавание и светских наук; по крайней мере, биограф чудотворца восхваляет, говоря о Коринфе, некоего Феофилакта как по причине личных его добродетелей, так и из-за его светской учености.

Житие св. Луки свидетельствует между прочим и об ужасных бедствиях, каким в конце IX и в X веках подвергались Эллада и Пелопоннес от набегов сарацин с Крита и болгар, из-за чего немало страдала и Аттика. С болгарами вступали в союз мятежные славянские племена милингов и черитов, так что стратегу Кринитесу Аротрасу в 941 г. пришлось их усмирять заново[158].

Героическое завоевание Крита Никифором Фокой в 961 г. имело своим последствием уменьшение притеснений Византии от магометан, но зато в высшей степени усилились насилия со стороны Болгарии, когда могущественнейший из государей этого царства Самуил из тырновской боярской семьи Шисманов вступил на престол в 976 г.; впрочем, к счастью угрожаемой империи, в этом же году византийский престол занял и великий противник царя Самуила — Василий II. Самуил распространил свои владения, столицей для которых служила Ахрида, по всей Македонии вплоть до побережья Албании и до Фессалии. Никогда еще не переживала Греция такой опасности, как теперь, когда могущественный царь болгарский вознамерился присоединить и эти провинции к своим владениям. Уже в 978 г. вторгся Самуил в Элладу и неоднократно производил там опустошения. В 995 г. ограбил он Беотию и Аттику, не осаждая, впрочем, укрепленных городов, и проник через перешеек даже в Пелопоннес. От нападения на Коринф, однако же, болгар удержала весть о том, что греческий император с многочисленным войском выступил уже в поход. Нагруженный добычей и влача за собой тысячи пленных, предпринял Самуил отступление в Фессалию и был здесь разбит наголову при Сперхиосе византийским военачальником Никифором Ураном. С трудом избежав пленения, продолжал болгарский царь с постепенно все более ослабевавшими силами борьбу против византийских войск, превосходивших его численностью.

3. Начатое основателем Македонской династии Василием I завоевание заново славянских балканских земель завершил победоносно Василий II, превосходный полководец и государь, сумевший исцелить греческую империю от давнишней слабости и поднявший ее опять на давнишнюю высоту. Зрелище 15 000 военнопленных болгар, которых захватил император Василий II и вслед за победой, одержанной при Неумице, приказав ослепить их более чем с азиатской жестокостью, отправил к царю, сразило даже огрубелое ко всяким ужасам сердце варвара Самуила: он упал в обморок, а два дня спустя, 15 сентября 1014 года, скончался. Среди борьбы из-за ожесточенной самообороны по смерти Самуила рушилось и само царство Аспаруха и Крума. Василий II завоевал все укрепленные города в Болгарской земле до Ионического моря и торжественно вступил в болгарскую столицу Ахриду, переполненную сказочными богатствами.

Император Василий II

Таким образом, Болгария одновременно с Сербией была присоединена к Византийской империи как особая провинция. Впервые с эпохи Юстиниана властвовал теперь император Восточного Рима безраздельно от Дуная до южной оконечности Пелопоннеса. Из Ахриды Василий II выступил обратно и прошел вдоль всего греческого материка, отныне освобожденного от набегов варваров. Василий II побывал в Цитонионе или Зейтуне, т. е. в древней Ламии, расположенной в Фессалийской Фтиотиде, где афиняне некогда сражались с македонским царем Антипатром; равным образом повидал он на полях Сперхиоса белевшие еще кости избитых там когда-то болгар; осмотрел в Фермопилах укрепление Скелос, возведенное у горы Рупенас для охраны Эллады, а затем через Беотию прошел в 1018 г. в Афины, ибо Василий намерен был отпраздновать свой триумф в посеревшем от древности Акрополе.

Посещение императора-героя было великим почетом для забытого города. Едва ли привела сюда ужасного «Болгаробойцу» любознательность к древности, ибо Василий II в качестве сурового солдата презирал и ученость, и науку. Но за всем тем император сознавал, что уничтожением Болгарского царства обеспечил решительную победу эллинству над славянами; воспоминание о древней славе Афин должно было даже и Василия преисполнить уважения к отчизне бойцов при Марафоне и победителей при Саламине. Да и помимо этого Афины оставались по-прежнему одним из значительнейших городов Греции.

Те немногие византийские летописцы, которые соизволили отметить это важное для Афин событие, коротко повествуют, что император отслужил в церкви Богоматери благодарственное молебствие за ниспосланную ему победу над болгарами и украсил храм многочисленными чудными дарами, а затем держал дальнейший путь в Константинополь[159]. Летописцы ни единым словом не обмолвились ни о продолжительности пребывания императора в Афинах, ни о том, что его там занимало, что он там устраивал и чем распоряжался. А между тем почтенный Акрополь в последний раз осветился блеском византийского императорского двора, и здесь вокруг увенчанного победой властителя Востока собрались стратеги, епископы, судьи, архонты и депутации от всех греческих городов. Не было, конечно, недостатка и в искусственных, напыщенных панегириках, коими императора приветствовали при встрече сообразно духу эпохи. Если бы мы могли прочесть какую-нибудь рукопись, которая по счастливой случайности сохранилась бы от той поры, мы, конечно, нашли бы в ней немало поучительных сведений о тогдашнем состоянии Афин. Мы, пожалуй, тут повстречались бы и с полуневежественным афинским схоластиком в монашеском одеянии, который истолковывал императору развалины отчизны Фемистокла, превратившиеся чуть ли не в предание. Ведь для византийцев, как и для эллинов той эпохи, истинное разумение памятников древности было как бы совсем утрачено, и для афинян, точно для тогдашних римлян, все великолепие их города сводилось к многочисленности и благолепию храмов.

Из всех афинских памятников, какие могли привлечь внимание императора при посещении Афин, летописцы оказали честь единственно Парфенону или, скорее, церкви Пресвятой Девы Марии, упомянув о ней. Приспособление Парфенона к христианским целям в эту эпоху, вероятно, было уже в существенных чертах совсем закончено. Древняя сень Парфенона образовала три корабля с 22 новыми колоннами, независимо от опоры в виде пилястров; колонны стояли по десять штук в ряд по обеим сторонам среднего корабля, а на остальных двух колоннах опирался пролом, сделанный для нового входа. Верхняя галерея, опирающаяся на 23 колонны, служила местопребыванием для набожных молельщиц.

Плоский, раскрашенный потолок сени в виде кессонов был уже выломан, как и древняя крыша храма, а над церковью выведен был купол[160].

Внешний ряд колонн на Парфеноне, по-видимому, был связан низенькой стенкой, за которой были устроены молельни. Как ни прискорбны были эти варварские переделки для архитектурной цельности древнего чудного сооружения, тем не менее в общем оно сохранилось. В то время как император Василий молился пред алтарем Пресвятой Девы Марии, с фронтонов сияли еще изображения олимпийских богов и героев, а с фризов вырисовывались панафинейские торжественные шествия. Единственно ведь монументальная красота языческой архитектуры прославила афинскую церковь Девы Марии, и в этом отношении пальму первенства у нее не могли отнять ни константинопольская Св. София, ни базилика Свв. Петра и Павла в Риме, ни собор Св. Марка в Венеции.

Император, по-видимому, отдал приказ разукрасить церковь заново живописью; но не представляется возможным доказать, что новые фрески посвящены были изображению различных сцен последней войны с болгарами[161]. Сохранившиеся и по сей час остатки прекрасной живописи на стенах опистодома показывают, что стены церквей вообще убирались изображениями святых. Мозаичный образ Атениотиссы и тогда уже украшал абсиду. Афинская Приснодева с божественным младенцем вырезывалась на печатях епископов и византийских чиновников с воззванием: «Theotokos! помоги твоему рабу». Вообще же в ту эпоху греческая живопись не процветала ни в Афинах, ни в Коринфе, но укрылась в Константинополь и в знаменитую школу Фессалоникского монастыря; эта школа породила великого художника Мануила Панселлина, известные произведения коего украшают афинские монастыри.

Василий приумножил афинскую церковную ризницу драгоценной церковной утварью византийской работы, выделив ее из неисчислимой добычи, захваченной у болгар в Ахриде; весьма вероятно, большая часть драгоценностей, коими и поныне славится собор Св. Марии, ведет свое начало от приношений императора Василия. Между этими дарами находились золотой голубь с распростертыми крыльями, витавший над алтарем и изображавший символически Святого Духа, и золотая неугасимая лампада, слывшая за чудо искусства.

Афины в то время были переполнены церквями и часовнями, из коих иные угрожали от ветхости падением. Так, тридцать один год спустя после посещения Афин императором Василием Болгаробойцей, благочестивый кандидат в спатары Николай Каломалас возобновил даже базилику Св. Феодора. Об этом свидетельствует одна из редких эпиграфических надписей, дошедших до нас из средневековых Афин и отмечающих исторические факты. По одному этому ошибочно было бы рисовать себе тогдашний город Афины в виде груды развалин, от которых отлетела жизнь. Ревностный церковностроитель, гвардейский полковник (спатар), вероятно, был знатным афинянином вроде другого такого же ревнителя, заслуженного офицера, как то и обозначено на самой надписи, который в 1031 г. был даже посылаем с дипломатическими поручениями к Алеппскому султану.

Глава VI

Перемена к лучшему обстоятельств в Элладе. — Восстание и походы болгар. — Опровержение заблуждения, будто Пирей был завоеван героем Гаральдом. — Руническая надпись на пирейском льве. — Паломники в своих путешествиях минуют Афины. — Возрождение эллинизма в Константинополе. — Михаил Пселл. — Его отношение к Элладе и Афинам. — Византийское управление этой фемы и города. — Св. Мелетий и его монастыри. — Опасности, коим подвергается империя. — Сельджуки. — Норманны. — Запад и Восток. — Робер Гискар. — Венеция и Византия. — Европа, папство и греческая империя. — Комнены. — Сицилийские норманны грабят Фивы и Коринф. — Веньямин Тудела в Греции. — Положение Афин

1. В начале XI в. благодаря великим победам Василия II древнегреческие земли оказались сравнительно в более благоприятном положении. Славянская и византийская колонизация принесла свои плоды, и Эллада, как Пелопоннес, могла развиваться на пути к дальнейшему благосостоянию под охраной усилившейся государственной власти. Земли сельские стали опять приносить жатвы в виде зернового хлеба и оливок для выжимки масла; флоты фем Самоса, кибиррэотов в Карии, Лидии и Памфилии и на Эгейском море охраняли побережье или, во всяком случае, ограничивали набеги морских разбойников. Корабельная и военная подать, разумеется, ложилась на население тяжелым гнетом, но за всем тем жители Греции могли собирать денежные суммы, какие требовались, чтобы откупаться от несения воинской повинности в натуре. Платежную свою способность, впрочем, они проявили и ранее, а именно в 985 г., когда император Роман Лекапен подготовлялся к походу против Ломбардии. И тогда Пелопоннес мог выставить 1000 оседланных лошадей и выплатить 7200 золотых монет[162]. Равным образом во время смут, охвативших византийское царство, когда Василий II умер в 1025 г., оставив по себе преемником престола слабого своего брата Константина VIII, Эллада благодаря удаленности не сделалась ареной международных побоищ, а если и подвергалась бурям, то лишь скоропроходящим. Скифский народ печенегов, обитавший по Днепру и Днестру, который в 970 г. уже однажды нападал в союзе с русскими на Константинополь, а затем вторгался в Фессалию, распространил теперь свои набеги вплоть до Фермопил. Равным образом узени неоднократно переправлялись через Дунай, а однажды учинили набег даже на Элладу. Еще ужаснее было восстание сербов и новое возвышение болгар, которые свергли с себя византийское ярмо, под предводительством Делеаноса восстановили свою независимость, разбили императора Михаила IV, обратили его в бегство и наполнили весь Балканский полуостров невыразимыми ужасами.

Болгарское войско, предводимое Анфимом, могло в 1040 г. даже вторгнуться через Фермопильские теснины в Беотию, где Аллакассей, стратег фемы Эллады, преградил было болгарам дальнейшее движение у Фив, но пал в кровопролитной битве. Крепкие стены Кадмеи, по-видимому, предохранили этот торговый город от разгрома, да и о нападении болгар на соседнюю Аттику ничего не известно. Было, однако же, выставлено предположение, будто в эту именно эпоху Афины, доведенные стратегом Эллады безжалостным сбором податей до отчаяния, возмутились против правления императрицы Зои, и будто Пирей либо занят был болгарским вождем Анфимом, либо послужил самим афинянам опорным пунктом для мятежа. Затем будто бы городской порт Пирей был завоеван знаменитым норвежским богатырем Гаральдом, который между 1033 и 1043 гг. начальствовал над варяжскими наемниками в Византии и после великих подвигов, совершенных на Средиземном море, вернулся назад в Северное свое отечество, где в 1047 г. вступил на королевский норвежский престол. Об этом событии, однако же, не упоминает никто из летописцев, и все эти догадки опираются на ошибочное истолкование рунической надписи.

Перед арсеналом в Венеции красуется рядом с двумя другими статуями, похищенными венецианцами в Афинах, знаменитая колоссальная мраморная статуя сидячего льва, которую Франческо Морозини вывез в 1688 г. из Пирея на правах военной добычи. На груди и на боку у льва высечены резцом варварские письмена, в которых признали руническую надпись. Истолкователь этих письмен с великой смелостью вычитал из них, будто Гаральд Длинный повелел Асмунду иссечь эти руны, завоевав Пирейский порт с помощью норманнской дружины и покарав мятежный греческий народ. Однако же настоящий знаток по части разбора рун признал прежнее истолкование не более как игрой воображения. Бугге утверждает за верное лишь одно, что письмена на пирейском льве действительно руны, но сильно пострадавшие от времени, так что едва ли в них можно разобрать хотя бы единое слово. По самой манере, с какой змеевидные письмена нанесены и искусно переплетаются друг с другом в полосы, Бугге заключает, что они высечены около половины XI в. каким-нибудь шведом из Упландии.

Ребяческая замашка путешественников изображать на памятниках свои имена и изречения столь же стара, как человеческая суетность. Проезжие греки, напр., и римляне усеяли Мемнонов колосс близ Фив (в Египте) надписями, которые сослужили науке даже некоторую службу; точно также норманнские искатели приключений увековечили сведения о кратковременном своем пребывании в Пирее на античном мраморном льве в виде загадочных письмен, которые превратили эту статую в сфинкс для исследователей. Иссечь письмена, разумеется, не могли бы заурядные путешественники, судовщики или купцы, так как едва ли бы портовая стража допустила их до этого. Руны вырезаны с тщательной художественностью, а следовательно, выполнялись на досуге; норманнские же дружинники имели для этого время, пока Василий «Болгароборец» пребывал в Афинах. Императорская стража из варягов была в Константинополе заведена уже с X века; поэтому, несомненно, император Василий норманнов брал с собой в Афины, а отплыл он в Константинополь, как известно, из Пирея. Поэтому едва ли мог представиться более подходящий случай для вырезки рунических письмен на пирейской статуе, чем именно в 1018 году.

Таким образом отпадают все выводы, какие в отношении Афин делались на основании ложного истолкования рун. Сама сага о Гаральде ничего не ведает о доблестных деяниях богатырского сына Сигурда и Олафова брата, якобы им совершенных в городском афинском порте; она описывает лишь приключения Гаральда в Миклагарде или Константинополе, где герой в царствование императрицы Зои и ее последнего супруга, Константина IX Мономаха, начальствовал над варяжской дружиной и изъездил все греческие моря[163]. Ошибочно и другое мнение, пристегнутое к саге о Гаральде, — будто падшее величие Афин нашло себе отклик даже в песнях Севера и будто даже в Исландии воспевался «священный град Афины, праматерь всяческого знания, покровительница всех философов и великолепнейший, знаменитейший из всех греческих городов»[164] В сущности же город Афины не упоминается в скандинавских песнях, хотя древнесеверные предания и знают о нем кое-что. Древние легенды упоминают об Атенисборге, а это доказывает, что на скандинавских мореплавателей впечатление в Афинах произвел именно вздымающийся над ними укрепленный Акрополь, точно так же, как впоследствии и франки там главным образом заприметили кастель (замок) Сетинес. Сказание о Дионисии повествует о посещении Атениса из Атенисборга апостолом Павлом; сказание о Марии Магдалине рассказывает о посещении Афин св. Марфой, а в Vita patram описывается посещение Афин неким юношей, который был послан в этот город для посещения школы, приобщенный же к повествованию латинский текст доказывает, что сама сага заключает только пересказ подлинника. То же самое пришлось бы сказать и относительно прочих преданий. В позднейшей Эдде там, где повествуется о грамматике Доната, попутно замечается, что искусство красноречия, которое римские мудрецы постигли в Атенисборге, в Греции, и впоследствии пересадили на латинскую почву, было то же самое, что и поэтическое творчество, заимствованное Одином и принесенное им на север[165].

При этом случае кстати коснуться и путешествий известных западных паломников, предпринимавшихся в Сирию, дабы убедиться, что и эти источники не дают нам сведений о тогдашнем положении Афин. Действительно, ни в паломничестве галльского епископа Аркульфа от 700 г., ни в путешествии Вилибальда (722–728) Афины не поминаются. Паломники туда не заглядывали, ибо из Сиракуз направлялись на Монембазию морем, а оттуда дальше через Кос и Самос на Эфес. Точно так же и Лиудпранд Кремонский, едучи послом в Константинополь, в 968 г. миновал Афины. Вообще же паломники держали путь морем из Апулии через Корфу на Лепант, а оттуда уже по суше в Фессалию или же плыли из Мессины через Архипелаг и далее в Сирию, Другие избирали дорогу, указанную в Itinerarium старинных иерусалимских паломников, т. е. через Венгрию на Константинополь. По этому направлению ехали граф Гильом Ангулемский и аббат Ришар Верденский в 1026 и 1027 гг., а равно совершился и великий поход паломников под предводительством епископа Зигфрида Майнцского и Ингульфа Кройландского.

Скандинавские паломники пользовались тремя путями — восточным через Россию, западным вдоль берегов Испании и Африки и южным через Италию, который назывался обыкновенно Sudrvegr или Romavegr. Маршрут, коему последовал аббат Николай Семундарсон при своем путешествии в 1151 г., такой: из Аальсборга через Германию и Швейцарию в Аосту, через Тоскану в Рим, через Беневент, Бари и Монополи в Дураццо, вдоль побережья Пелопоннеса в Кос и так далее через Цикладские острова в Сирию. Николай Семундарсон при этой поездке так же мало думал о посещении Афин, как и многие другие северные путешественники, когда даже они из Венеции ехали на Грецию. О Севульфе тоже достоверно неизвестно, посетил ли он Афины. Этот путешественник ехал на Патрас, Коринф, Ливадостро и Фивы, а оттуда пробрался в Негропонт, где и зафрахтовал судно. В отчете о своем путешествии Севульф упоминает об Афинах вскользь, как о местности, отстоящей от Коринфа в двух днях пути. Объясняется же пренебрежение Афинами тем, что город этот ведь не обладал христианскими святынями, которые бы пользовались мировой славой, да и в силу географического положения вовсе не являлся стоянкой, подходящей для паломников и путешественников, при следовании их с запада на восток. Поэтому мы бессильны пополнить наши скудные сведения о состоянии Афин позаимствованием каких-либо данных от западных путешественников[166].

2. Начиная с середины XI века происходит умственное сближение византийцев с Грецией, что, по-видимому, и приводит к возрождению эллинизма. В это время свершилось отделение Восточной церкви от Западной. Восточная церковь, проверив свои силы, могла убедиться, что располагает значительным запасом умственных дарований. Достойные и ученые мужи последовательно занимали в столице патриарший престол; они встретили себе поддержку в расцвете ученых занятий при императорах, которые были весьма образованы и постигли, что единственно школы и образованность могут доставить империи силу и блеск и сравнять Константинополь с древними Афинами, слава коих возносится до небес. Так рассуждала императрица Евдокия, супруга сначала Константина Дука, а затем несчастного Романа Диогена, в посвящении этому последнему, приобщенному к сочинению самой Евдокии «Цветы фиалок». Сочинение это — ученый словарь, в котором рассматриваются античные боги, герои и мудрецы Греции, но отнюдь не св. угодники и не Отцы Церкви. Правда, подлинность «Цветов фиалок» остается спорной.

Уже в эпоху Македонской династии под влиянием внушений, исходивших от Фотия, ученые занятия в Константинополе получают широкое развитие, как то доказывает, между прочим, и литературная деятельность Льва VI Философа, а особенно его сына, Константина Багрянородного. Затем начиная с XI века в Константинополе, или, вернее, при императорском дворе, снова наблюдается подъем научного духа. Хотя, как государь, Константин Мономах и не представлял особенного значения, к образованности он относился чутко и приобрел великую заслугу тем, что насадил в византийской академии опять правоведение, философию и филологию. Душой этого движения был Михаил Пселл. Родившийся в 1018 г. и выросший в Византии, Михаил Пселл приобрел разительные для своего времени энциклопедические познания, при пяти императорах пользовался, будучи весьма ловким царедворцем, громадным уважением в государственном совете и воплощал в себе всю греческую ученость XI века. Он написал весьма ценное историческое сочинение, которое обнимает царствование греческих императоров с 976 по 1077 год. Прославленные биографии итальянцев первой поры Возрождения, не исключая даже Павла Иовия, представляются ничтожными по сравнению с аттической образованностью, красноречием, дальновидностью, наблюдательностью и государственною мудростью византийца Пселла. Никто из западных гуманистов не сумел бы создать столь тонких по психологии и обставленных такими глубокими философскими познаниями творений, каковы речи Пселла, посвященные воспоминаниям о его матери, о грамматике Никите и о трех выдающихся патриархах того времени — Михаиле Керулариа, Константине Лихуде и Иоанне Ксифилине.

Пселл стоял во главе византийской академии; император Константин Мономах предоставил ему пышный титул hypertimos’a и князя философов. Восторженное поклонение Платону, учение которого об идеях Пселлом в сущности и было опять пущено в обращение, и глубокие познания в древней литературе преисполняли «князя философов» глубочайшим почтением к Греции, хотя она давно уж была в пренебрежении. Из-за Кимона, Перикла, древних мудрецов и ораторов питал Пселл расположение и к современным афинянам и пелопоннесцам, ибо ради отцов следует почет воздавать и сыновьям, хотя бы последние и не обладали дарованиями первых.

Он оплакивал глубокую тьму, которая окутала некогда славившуюся своими знаниями Элладу, которая теперь — увы! — загромождалась лишь низверженными колоннами и обломками от древних ее храмов. Пселл искренне принял под свою защиту отчизну греков от предвзятых нападок византийцев и вызвал в их сознании истинное значение имени «эллинов».

Действительно, Эллада для византийских богословов, софистов и аристократов стала чем-то совершенно чуждым, ибо она не могла уже являться ареной деятельности ни для ученых, ни для государственных людей. В самом историческом труде Пселла имя Афин поминается всего однажды, без всякого касательства к современности. Он отмечает лишь вообще, что в его время Афины, Никомедия, Александрия, Финикия, Рим и даже Константинополь ни в какой научной области выдающегося значения не имеют[167]. Наоборот, в письмах своих Пселл неоднократно поминает Афины. Так, однажды он пишет верховному судье Эллады и Пелопоннеса: «Сборщик податей в Афинах, едва ли подарив взглядом прославленную Грецию, уже клянет судьбу, словно попал к скифам. Правда, его более уже не тешат ни пестрая галерея, ни новая академия, ни даже Пирей, но зато перед ним открываются пестрые свойства афинян, причиняющие ему немало забот. Так как этот человек не поклоняется музам, подобно нам, то едва ли сумеет он уговорить Элладу вносить в казну подати. Убеди ты его с помощью слов, поступков или даже угроз, чтобы он не совсем уж презирал Грецию, а постарался бы лучше открыть кое-что и в ее пользу».

Эллада и Пелопоннес в то время состояли под властью верховного судьи (крита или дикаста), как это практиковалось во Фракии и Македонии. Обе фемы в XII в. объединены были даже и под властью одного стратега (претора или пропретора), ибо Пселл пишет как-то к Никифорицу, именуя его претором Эллады и Πeлопоннеса[168].

Что диойкеты Афин в качестве главных сборщиков, а порой, конечно, и откупщиков податей, являлись людьми в высшей степени влиятельными, понятно само собой. От них, по счастью, до нас дошло несколько должностных печатей[169]. Иные свинцовые печати свидетельствуют о существовании других государственных чиновников в Афинах, которые носили употребительный в византийской чиновничьей иерархии титул вестарха или проноэта (провизора), а этим титулом характеризуется фискальное значение чиновников. Открыта была даже печать афинского архонта. Так как здесь и речи быть не может о муниципальной должности архонта, в древнем значении слова, то следует в архонте Афин видеть подведомственного стратегу фемы Эллады префекта города и всей епархии Аттики.

Эллада вообще в ту эпоху, по-видимому, немало страдала от произвола стратегов и финансовых чиновников. Эти чиновники, порой даже славянского происхождения, родом из Фракии или Македонии, были чужды стране, а потому не могли соболезновать страданиям Греции. Единственным стремлением их было вымогать в провинциях как можно более денег и поскорее обогащаться. Если Пселл как-то и сравнивает Аттику с местностью, подпавшею зимней буре, то именно по тому поводу, что византийские сборщики податей оказывали стране всяческие утеснения. Пселл взывает к милосердию претора и клеймит хищничество сборщиков податей. Итак, даже и в XI веке нашелся человек, который доказывал законность для афинян права оставаться под охраной великих их предков, что некогда признавали и Цезарь, и Август. Когда читаешь у Пселла укоризны, кидаемые византийским хулителям Греции за их надменность, невольно вспоминается Петрарка, выговаривающий кардиналу авиньонскому за то, что тот тяготится житьем в опустевшем Риме, и удивляющийся, как 20–30 прелатов не могут устроиться в Риме, где многие императоры, государи, бесчисленные граждане и чужестранцы жили в изобилии[170]. Так, Пселл пишет неизвестному: «Если преисполненная славы и неоднократно воспевавшаяся Эллада, где народились марафонские бойцы, Филиппы и Александры, недостаточно для тебя занимательна, то что же тебя может удовлетворить в сем мире? Неужели же та суетная ложь, которую взвели на Аттику и Пирей ораторы и мудрецы? Все великое погибло, говорит Пселл. Блистал ведь некогда Милет. И для меня даже блаженство в отношении приумножения знания умалилось немало и со мною случилось то же, что с Афинами. Там ночь сокрыла все до самых названий академии, разрисованной хризипповой галереи и лицея. Точно так же и во мне живут голые наименования наук и преклонение перед славой философии, живую же их сущность исторгли обстоятельства».

Эта тирада достаточно доказывает, что если в эпоху Пселла Афины и не коснели в невежестве, то не обладали никакой известной школой. Когда же этот ученейший византиец поставляет в Упрек архиепискому коринфскому, что тот и сам не приезжает в Константинополь и не переписывается с ним, а поглощен всецело музою Афин, то Пселл, вероятно, тут подразумевал занятия аттической литературой вообще.

Тогдашнему главе византийских философов и приверженцу Платона может быть поставлено в заслугу, что, несмотря на все педантство школьной мудрости эпохи, он не только открывает свое сердце терпевшим обиды грекам, но взирает на Грецию с живейшим интересом из-за ее забытой древности. Пселл просит как-то императорских чиновников в Элладе о высылке ему оттуда скульптурных произведений. Если в самом деле под «agalmata» должно разуметь статуи, то, значит же, были в Элладе и такие, которые еще не были погребены под обломками. То же наблюдалось в других местностях Греции. Современник Пселла тауматург Христодул нашел на Патмосе «художественную» статую богини Артемиды, которую затем сам же и низверг. Пселл самолично занимался исследованием наименований древних афинских судилищ и пытался разъяснять греческую топографию своим ученикам и сожителям. Свое описание Аттики он, правда, основывал единственно на Страбоне и Павсании; поэтому им приводятся лишь древние наименования местностей вроде Суниона, Марафона, Трикорита, Рамна, Кефиссии, Сфетта, Декелей или же гор вроде Гимета, Ликабетта, Парнаса и Коридавла, но нигде не отмечаются вновь образовавшиеся употребительные местные прозвища. Относительно Афин Пселл ограничивается кратким перечислением старинных построек и однажды замечает: здесь находятся следы старой академии, а там — новой: «Все дышит дуновением муз и граций, ибо даже развалины города представляют большую ценность, нежели иные (цельные) неразрушенные города». Не может быть сомнения в том, что Пселл собственными глазами видел Афины.

Живая симпатия Пселла к Афинам легко объясняется аттическим его образованием, ибо догадка, будто сам он был уроженцем Аттики, на фактические доказательства не опирается. Он пишет сам неизвестному вельможе, что его родина находится близ Нарзесского монастыря, где он и получил воспитание; он просит своего друга поддержать его предстательства за благосостояние монастыря, дабы ладья обители удержалась на атлантических волнах и благополучно причалила в Пирее; эту фразу, однако же, следует разуметь иносказательно, отнюдь не истолковывая ее в таком смысле, будто монастырь и впрямь был расположен близ Пирея.

3. Аттика именно в эпоху Пселла была полна славой великого чудотворца, который дал толчок к дальнейшему развитию и без того уж достаточно пагубного монастырского быта. Мелетий был родом из местечка Муталаски в Каппадокии; он переселился в Фивы и основался здесь в монастыре при церкви Св. Георгия. Совершив целый ряд паломничеств в Рим, в Галицию на поклонение мощам св. Иакова и в Иерусалим, он избрал себе для пустынножительства недоступную гору Миополис на границе Беотии и Аттики. Тут Мелетий поселился в монастыре Симбулон и заложил одновременно несколько скитов. Вокруг него собралась группа монахов, которая постепенно заполонила гору и всю прилежащую к ней местность. Византийский патриарх Николай покровительствовал подвижнику, а император Алексей, яростный преследователь манихейцев, даровал ему вольную грамоту и предоставил в его пользу даже доход с податей, собираемых с Аттики[171].

До нас дошло житие этого в высшей степени влиятельного чудотворца в целых трех редакциях[172]. Это житие, затрагивая вопрос об отношениях чудотворца к Фивам и Афинам, попутно сообщает кое-какие скудные сведения об обоих знаменитых городах. В Фивах тогда пребывал стратег Эллады и Пелопоннеса, которому «житие» дает титул претора, анфипата и даже dux’a Фиванского. В житии называются по именам несколько стратегов — Епифаний Каматер, Константин Херосфакт, Гиканат Бардас, который отправлял эту должность три раза, и Иоанн Ксерос. В Афинах значится еще и атенарх. Этот военачальник и был тем императорским чиновником, о титуле которого, «архонте», мы упоминали, говоря о сохранившихся свинцовых печатях.

На атенархе лежало управление городом Афинами и епархией Аттикой, и он совмещал, вероятно, должность префекта с правами полицейской и судебной власти. Явствует это из следующего. Однажды римские паломники на пути в Иерусалим были застигнуты бурей в Эгинской бухте и высадились в Пирее[173]. Они отправились в Афины; тут атенарх к путешественникам отнесся подозрительно, ибо следовали они из Рима, т. е. из страны, враждебной императору; поэтому атенарх паломников задержал и, вероятно, заключил в темницу. Апокрифическое житие Мелетия повествует, будто озлобленные афиняне угрожали римским путешественникам даже умерщвлением. Странники, однако же, нашли способы обратиться за помощью к прославленному угоднику; тот спустился с горы, и его влияние оказалось достаточно сильным, чтобы уговорить афинского архонта отпустить странников на волю. Правда, они со своей стороны предъявили паспорта, выданные по указу императора. Мелетий радушно дал чужестранным паломникам пристанище в своем монастыре, а они отблагодарили Мелетия тем, что впоследствии нередко посылали своих земляков в Афины на поклонение к чудотворцу.

Продром замечает об афинянах, что они в былые времена страстно были привержены идолопоклонству, а теперь, напротив, сделались еще более пылкими поклонниками пресвятой Богородицы; тем не менее, однако же, он, как и Мелетий, едва ли почитал афинян за вполне правоверных, ибо тут же прибавляет: «Но если их бессознательное преклонение перед Богородицей столь уж велико, то каково же оно будет, когда они станут молиться ей сознательно!»[174]

Возможно, впрочем, что Мелетий, пожалуй, в Афинах и изобличил еретиков вроде тайных поклонников Манеса или поборников неоплатонического учения. Таинственная наука магия, с которой соединилась медицина, по-видимому, гнездилась между прочим и в Афинах; по крайней мере, о некоем астрологе Катанангисе повествуется, будто он в царствование Алексея I прибыл из Афин в Константинополь, но здесь все его пророчества оказались ложными[175]. Изуверский аскетизм Мелетия и его страстное стремление внести преобразования в тогдашний монастырский быт, конечно, возбудили против него зависть и противодействие сторонников устава Василия Великого, как это вытекает из намека на отношения Мелетия к Дафнийскому монастырю, лежавшему на пути в Элевсис в Коридалльском проходе. Мелетий продолжал устраивать монастырские поселения на горе Миополисе и основал на Геликоне, в Мегариде, Арголиде и даже в Элиде целый ряд монастырей, которые впоследствии превратились в настоящие горные твердыни, из коих монахи стали угрожать всему краю, словно клефты[176]. Создания этого мечтателя по его смерти не только не погибли, но даже приумножились. Сторонники Мелетия отстроили великолепно монастырь Симбулон, и он славился в конце даже XII века.

Через несколько лет по смерти чудотворца известный Феодор Продром составил в его честь акафист. По крайней мере, житие Мелетия изложено именно в такой форме. Феодор Продром, византиец, по прозванию Нищий — писания его, кстати сказать, вполне оправдывают данное ему прозвище — был, пожалуй, и сам монахом в Мелетиевом монастыре. Он говорит о низком происхождении чудотворца из каппадокийского селения и делает следующее обращение к слушателям или читателям: «Ты, эвпатрид, смеешься, я знаю это, над Муталаской; еще бы ты, который гордишься постройками из тесаного камня и обожженной глины, огромными стенами, башнями, величественными гробницами, твоими героями и оттуда выводишь своих предков, а самое благородство ставишь в зависимость от величественности размеров, широты улиц, высоты колоннад, изящества театров, ипподромов и гимназий! Я же смеюсь над твоей Троей, сооруженной богами, и над Фивами, воздвигшимися через волшебную игру лиры, но дивлюсь Муталаске». Подобная картина могущественного города с гордой знатью, тяготеющей к зрелищам бегов, а в театрах любующейся мимическими представлениями басен древности, может относиться только к Константинополю, но никак уж не к Афинам.

Мелетий придал новую жизненную силу греческому монашеству, которое вообще издавна своим развитием было обязано реакции против реформы императоров-иконоборов, тогда как эти последние тщетно пытались спасти клонившееся к упадку государство путем насильственного искоренения монашества.

Первые Комнены, напротив того, заключили с монашеством союз, чтобы удержаться на престоле, наделили монастыри имениями и привилегиями и с легким сердцем обратили светскую свою власть на служение инквизиции против еретиков. В XII веке монашество уже господствовало над всем в Византии — над обществом, церковью и государством. Монашеством же и была задушена гражданская жизнь греков. Целые толпы хищных монахов верхом, вооруженные дубинами и луками, в сопутствии дикой челяди, искрещивали весь край, собирая с него поборы. Они обращали еретиков в правоверие, изгоняли бесов из простонародья, а у исконных владельцев отнимали имения и поля. Так, по крайней мере, живописует монашество архиепископ Евстафий Фессалоникийский в исследовании о монашеском состоянии, написанном хотя и с осторожной воздержанностью, но прямодушно.

4. Тем временем и на Западе, и на Востоке совершались великие события, которые оказали решающее влияние на судьбы Византийской империи, а следовательно, и Греции. Тогда как древнегреческие провинции лишь косвенно затрагивались современными треволнениями, Ромейская империя подвергалась новым утеснениям и утратам. Тюркский кочевой народ сельджуков пробрался через все страны Азии от границ Китая до Евфрата и рассыпался вокруг Каспийского моря вплоть до Самарканда. Тогрул-бег, его племянник Альпарслан и третий из великих этих повелителей Малек-шах начиная с 1040 года основали огромное турецкое государство, которое один из султанских своих престолов водрузило в старом Мерве, в Хорассане, этом «владыке мира»[177]. В Армении сельджуки пришли в столкновение с византийцами; Альпарслан завоевал и эту страну, и Грузию, а в 1071 г. победил мужественного императора Романа Диогена, пленил его, а затем великодушно отпустил на волю. С этой уже поры турки проникли в греческую Малую Азию и здесь в царствование Солимана основали государство Рум (Романию) со столицей Икониум.

Никифор Ботониат и императрица Мария

В то же время норманны под предводительством Роберта Гискара завоевали византийские провинции Апулию и Калабрию, а в 1072 г. отняли у арабов остров Сицилию. Норманнское государство в Южной Италии, преисполненное юношеских сил, и по самому расположению побережья тяготевшее к Леванту, вскорости вмешалось в судьбы Греции и Востока. Таким образом, для Европы вновь предстала великая задача о властвовании над греческим Средиземным морем и Западной Азией, столь же старая, как войны персов с греками, и разрешение которой даже в наши дни угрожает мировой войной.

Македонец Александр разрешил было эту задачу, завоевав и подчинив греческому влиянию Восток и совершив величайший из своих подвигов, т. е. создав Александрию. В свою очередь римляне захватили это наследие Александра и овладели всеми побережными странами на Средиземном море, колонизировав их. Затем благодаря основанию Константинополя эта всемирно-историческая задача выпала на долю византийскому государству. Но как только это последнее утратило Сирию и Тавр, перешедшие под власть мусульманских народов, восточный вопрос опять встревожил Запад и усиливавшиеся его государства. Прежде всего подняли восточный вопрос норманны, а затем папы, как вдохновители крестовых походов, возвели его на степень величайшей миссии для всей Европы.

Отважные планы Роберта Гискара прежде всего были направлены на овладение Эпиром и Ионическими островами, так как отсюда он надеялся проложить себе путь в Фессалоники, а пожалуй, и дальше — в Константинополь. Когда Гискар в мае 1081 г. отплыл из Бриндизи в чаянии утвердиться в Албании и завоевать Дураццо, являвшееся ключом Иллирии на Адриатике, он в лице императора Алексея I Комнена наткнулся на противника, далеко не заслуживавшего презрения.

Знаменитый род Комненов проложил себе путь к греческому императорскому престолу еще в 1057 г. в лице Алексеева дяди Исаака Комнена, но два года спустя должен был уступить власть династии Дука. К счастью для дряхлевшей империи, Алексей восстановил династию Комненов опять на престоле. Едва только он 1 апреля 1081 г. занял Константинополь и, принудив императора Никифора Ботониата к отречению, успел наконец захватить корону, как ему пришлось уже считаться с нападением норманнов. Собранные из разных фем полки и пестрые полчища варваров-наем-ников превосходили норманнов численностью, но не боевой способностью; греческий же флот, во всяком случае, значительно уступал вражескому. Каким образом византийское государство, несмотря на развитое побережье, острова и чудные порты и обладая населением, с малолетства привычным к морскому делу, не могло добиться преобладающего военного и торгового властвования над Средиземным морем — это представляется поразительным фактом.

В X веке в царствования Никифора Фоки и Цимисхия флот императорский был настолько еще силен, что не имел соперников, и Константин Багрянородный мог с полным основанием говорить о «фессалократии» греческого императора, простирающейся вплоть до Геркулесовых столпов. Упадок, которому впоследствии подвергся флот, существенно обусловливался ослаблением самой империи. Изнемогая от сухопутных войн, правительство запустило сопряженное с значительными расходами сооружение новых судов; оно поэтому оказывалось бессильным очистить моря от морских разбойников, а равно и запереть вражеским эскадрам доступ в Ионический канал, Геллеспонт и Босфор. Эта слабость Византии дала развивавшимся приморским западным городам возможность усилиться, завести свои колонии в Константинополе и иных важных приморских пунктах и отнять у греков всю торговлю с Левантом.

Среди приморских городов Италии Венеция тогда уже начинала опережать своих соперниц — Амальфи, Пизу и Геную. Удивительный город, расположенный на лагунах с своим янусовым видом, обращенным и на запад, и на восток, по отношению к Восточноримской империи занимал положение вассала перед сюзереном. Так стояло дело, по крайней мере принципиально, если не фактически, с той самой поры, когда Карл Великий согласно мирному договору, заключенному с греческим императором Никифором, признал Венецию принадлежащей к Восточноримской империи. Венеция сделалась вольным, богатым и могущественным торговым городом, и под ее державное покровительство в конце X века перешли даже приморские далматские города. Теперь же наступило время, когда Венеция поднялась до негаданного величия и на сотни лет превратилась в неограниченную властительницу над Средиземным морем.

Так как Алексей I не мог выставить против норманнов достаточное количество судов, то он небезуспешно обратился за помощью к сильной своим флотом республике св. Марка. Венеция поняла, что и собственное ее благополучие ставится в данном случае на карту. Ей по-настоящему следовало немедленно пустить в ход все силы, до последней галеры, лишь бы воспрепятствовать образованию норманнской морской державы, которая, конечно, оттеснила бы ее от торговли с Левантом. Тем не менее и тут Венеция сумела свои услуги Византии продать, и притом за самую кую цену. В вознаграждение за помощь Венеции в войне против норманнов Алексей предоставил республике привилегию неизмеримо важную, и можно даже, пожалуй, усомниться, что было больше — слепота и слабость греческого правительства или мудрость и счастье ничтожного островного государства.

Император в мае 1082 г. предоставил венецианцам монопольную торговлю в греческих водах Средиземного моря, т. е. в сущности предоставил им во власть все жизненные соки империи[178]. В этой золотой булле Алексей обеспечивал республике св. Марка вообще беспошлинные сношения со всеми византийскими странами. Наизначительнейшие города и порты в Азии и Европе, с которыми венецианцам предоставлялось сноситься, перечислены поименно[179]. В Греции таковыми были Патра, Коринф, Аргос, Навплия, Эврип, Фивы, Афины и иные. Тут впервые история свидетельствует об отношениях Венецианской республики к Афинам. Последние наравне с Фивами были одним из значительнейших городов в Элладе, а Пирей, судя по этому, по-прежнему посещался торговыми судами.

Венецианский флот под начальством дожа Доменико Сельво, несмотря на колебания военного счастья и несколько неудач, сослужил греческому императору службу, на которую тот рассчитывал. Багряноносная дочь Алексея описала эти борьбы и поименовала даже состав весьма скудного византийского войска; она перечисляет турок, поселившихся в Болгарии вокруг Ахриды, манихеев, т. е. павликианских еретиков, которых Константин Копроним некогда из Азии выселил во Фракию, франкских наемников, к которым следует причислить варангов и немицов (немцев), и, наконец, македонское и фессалийское ополчения[180]. Поразительно, что никогда и нигде не упоминаются войска из Эллады и Пелопоннеса; на этих фемах, по-видимому, главным образом лежала повинность службы во флоте[181].

Норманны, которые в первом же богатырском набеге завладели Апулией и Сицилией, потерпели неудачу в своих планах против Греции; они здесь натолкнулись на крупное национальное государство, случайно оказавшееся под властью энергичного императора. Впрочем, отважные предприятия норманнов в данном случае парализовала главным образом Венеция.

Разыгравшиеся в Италии события, где папе Григорию VII, сюзерену норманнов, в борьбе с императором Генрихом IV угрожало всеконечное поражение, побудили Роберта Гискара, несмотря на одержанные победы, покинуть Эпир. Равным образом и сын его Боэмунд, выбитый из Фессалии, утратил свое войско и все свои завоевания и вернулся назад к отцу. Гискар еще раз предпринял было борьбу с греческим императором, но смерть похитила его 17 июня 1085 г. в Кефалонии, и Алексей I, таким образом, освободился от величайшего своего врага.

Десять лет спустя этот же император склонил папу Урбана II и западные державы на крестовый поход против сельджуков, которые в 1078 г. завоевали Иерусалим и из Икониума все далее распространялись в глубь Малой Азии. Таким образом, началось первое воинственное движение Европы на Восток ради освобождения Иерусалима. Византия из религиозного фанатизма Запада, хотя в сущности он и оказался для нее чреват опасностями, могла поначалу извлечь действительную выгоду, ибо крестоносцы фактически положили конец дальнейшим успехам турок. Завоеванная турками Никея была заново присоединена к греческой империи. Рыцарские ленные государства латинцев в Иерусалиме, Триполисе, Антиохии и Эдессе на время образовали, так сказать, ряд передовых укреплений, которые прикрыли Константинополь со стороны Азии. Восточноримский император получил теперь возможность отнять у турок опять Лидию и Памфилию и такие драгоценные средиземноморские жемчужины, как Хиос и Родос. Примирение существовавшей между Византией и Западом розни ради преследования великой цели — оградить общую им обоим христианскую культуру от распространения ислама — могло бы породить в мировой жизни новую эпоху; к сожалению, однако же, между греческим Востоком и римско-германским Западом рознь залегла слишком глубоко, чтобы совместное предприятие могло оказаться плодотворным.

Образование империи Карла Великого с центром в Риме разъединило Запад с Византией в политическом отношении. Спор из-за взаимных отношений между римской и греческой церковью обусловил окончательно церковный разрыв, особенно с той поры, как легаты папы Льва IX в 1054 г. дерзнули возложить на алтарь в Св. Софии грамоту о предании анафеме патриарха Михаила Керулария. Правда, немало делалось попыток заполнить эту пропасть через новое объединение обеих церквей. Ради этого время от времени папам протягивали руку даже и греческие императоры, когда, утесняемые турками, искали заручиться поддержкой Запада. К сожалению, все подобные попытки должны были разбиться о непримиримые противоречия культуры, народного духа и иерархических систем обеих половин христианского мира. С папской же точки зрения единение могло заключаться лишь в подчинении греческой церкви верховной власти пап.

Благодаря искусному государственному механизму, в котором продолжали еще жить политические и правовые предания Рима, а равно и благодаря греческой образованности старинное государство Константина имело значительные преимущества над Западом. Но, с другой стороны, Запад независимо от могущественной папской власти мог противопоставить Византии юношескую геройскую доблесть своего воинственного дворянства и рыцарства и стремление гражданства торговых республик к поступательному развитию. Крестовые походы вскоре сложились в выражение исторического стремления Европы раздвинуть тесные рамки Запада и включить опять в сферу западноевропейских держав и утраченную Грецию, и Восток. Если Восток притягивал к себе с неотразимой силой религиозно-настроенные умы Запада, потому что на Востоке находилась колыбель христианского верования, то туда же все могущественнее увлекались западные народы возраставшими их торговыми потребностями; западные народы стремились завладеть теми путями и сокровищницами на средиземноморском побережье, куда притекали произведения Индии и Китая. Восток, как и в эпоху древнеримской империи, по-прежнему оставался обширным товарным складом драгоценнейших произведений природы и искусной промышленности, но рынком по этой торговле для европейцев, главным образом, служила Византийская империя как западная оконечность всего Востока.

Идея восстановления римской всемирной монархии появлялась в Византии как нечто скоропреходящее и исходила единственно от императора; наоборот, эта же идея нашла себе постоянное и религиозное воплощение в папстве, которое под влиянием реформ Гильдебранда превратилось в силу, руководившую всей Европой. Вышедший из догматического истолкования всех божественных и земных отношений принцип светской власти папы настолько усилился, что ни византийский цезаризм, ни греческая церковь не могли уже явиться достаточным ему противовесом. Уже Григорий VII с помощью крестового похода преследовал ту цель, чтобы добиться объединения Восточной церкви с Римом, а раз папство, возросшее до значения всеобъемлющей силы, вступало в союз с воинственными страстями Запада и стремлением западных приморских городов к колонизации Востока, то, конечно, в волнах нового течения греческая империя, все более и более дряхлевшая, должна была погибнуть.

Падение империи временно задерживала лишь необычайная мощь Комненов. Алексей I сумел счастливо отразить норманнов, печенегов, куманов и сельджуков, предотвратил опасность Первого крестового похода и обратил его себе даже на пользу, а Боэмунда, государя Антиохии, подчинил своей державной верховной власти. Мудрость этого императора, умершего в августе 1118 г., унаследована была и его сыном, благородным и мужественным Калоиоанном. Преемником этого последнего в апреле 1143 г. сделался еще более блестящий Мануил I, последний великий государь из династии Комненов. Среди беспрестанных войн правил он империей до 1180 г., сумел по отношению к Гогенштауфенам в Италии занять угрожающее положение и превратил Константинополь снова в политический центр всего Востока[182].

Мануилу-то именно и пришлось выдержать одно из жесточайших нападений со стороны норманнов, когда за осуществление их завоевательных предприятий взялся племянник Гискара Рожер и, сделавшийся королем Сицилии, объединенной с Апулией. Он воспользовался Вторым крестовым походом, предпринятым Конрадом III германским и Людовиком VII Французским для того, чтобы учинить военный набег на Грецию, откуда подозрительный император Мануил оттянул войска к Константинополю. Сицилийский адмирал Георгий Антиохийский, по происхождению грек, в 1146 г. напал во главе сильного флота сначала на остров Корфу, затем, объехав вокруг Пелопоннеса, предпринял бесплодную попытку осадить хорошо укрепленную Монембазию, ограбил побережье Ахайи и Этолии и наконец проник в Коринфскую бухту, где и высадился в порте Салоне. Норманнское войско отсюда двинулось в Фивы, покинутые без всякой защиты стратегом Эллады. Этот зажиточный город наравне с Коринфом и даже Константинополем славился шелковыми фабриками; здесь целые уж сотни лет изготовлялись, по большей части, те одежды из пунцового бархата, на которые оказывался постоянный спрос благодаря роскоши, господствовавшей при дворах и в церковных обрядах[183]. Византийское правительство покровительствовало этой значительной, хотя и искусственной, промышленности с такой великой заботливостью, что освобождало даже от воинской повинности рыбаков, выезжавших из Коринфа, Навплиона, Халкиды, Кариста и Афин за ловлей пурпурных раковин, и ревниво оберегало тайны шелкового производства от иностранцев[184]. Производство шелка велось Грецией настолько деятельно, что она оказывалась в состоянии выдерживать весьма, конечно, опасное соперничество Персии и Сирии с ее арабскими изделиями.

Норманны с чисто варварской грубостью опустошили Фивы. Золото и серебро, шелковые ткани, камчатные льняные изделия, сокровища, похищенные из торговых складов и церквей города, — все это они увезли с собой, захватив с собой многих знатных людей, женщин, шелковых ткачей и пурпурных красильщиков. Король Рожер поселил этих выходцев в Палермо, чтобы насадить искусство шелковой промышленности в Сицилии. Участь Фив постигла и Коринф, являвшийся в тогдашней Греции наравне с Фессалониками величайшей сокровищницей левантинской торговли. Норманнские воины и сами удивились, когда трусливый византийский военачальник без сопротивления сдал им неприступные твердыни коринфской крепости; и здесь в руки грабителей попали неисчислимые драгоценности.

В то время как норманны грабили Беотию и учиняли на скорую руку набег даже на Эвбею или Негропонт, близость Афин могла поощрить их к хищническому нападению и на этот город. Действительно, норманны, по-видимому, вторглись в пределы аттической области, но только один-единственно немецкий летописец утверждает, будто норманны добрались до Афин и опустошили их. А между тем и греческие, и латинские летописцы о вторжении норманнов в Афины так же мало умолчали бы, как и о разграблении Фив и Коринфа. Когда впоследствии император Мануил заключил мир с королем Рожером, причем последний обязался выдать плененных греков, то в договоре нарочито оговорено было, что король волен удержать у себя коринфян и фиванцев низших сословий, — главным образом, шелковых ткачей; о пленных же афинянах не говорится вовсе[185]. Поэтому можно принять за верное, что и на сей раз добрый гений Афин охранил город от напасти.

Не прошло и двух десятилетий после этого, как Грецию посетил путешественник Веньямин де Тудела; его в высшей степени ценный отчет о путешествии свидетельствует, что норманнский набег не оставил о себе в Греции никаких заметных следов. Названный испанский раввин между 1160 и 1173 гг. через Южную Францию, Испанию и Грецию пробирался в глубь Азии. Целью его было обследовать положение европейских единоверцев, поэтому Тудела в своем путешествии перечисляет от Испании вплоть до самой Персии города, где обитали израэлиты. С давнего времени трудолюбивые их общины осели и на греческом материке, и на островах.

Веньямин встречал евреев в Патрасе, в Лепанто, в Криссе, даже на посвященной некогда языческим богам горе Парнасе, где евреи мирно занимались хлебопашеством, и в Коринфе. Далее Тудела отмечает Фивы как «большой город», где он насчитал до 2000 евреев, т. е. почти столько же, как в константинопольской Пере; между ними Тудела открыл почти столько же ученых талмудистов, сколько во всей Греции водилось искусных шелковых ткачей и пурпурных красильщиков. Отсюда можно заключить, что Фивы оправились от норманнского погрома и восстановили у себя опять шелковую промышленность.

Раввин отправился дальше через Негропонт (Egripus) и древнюю Халкиду и Эвбею, не одарив Афины ни взглядом, ни словом, что весьма поразительно. Так как мы тому же путешественнику обязаны весьма примечательными сведениями о достопримечательностях города Рима, то весьма вероятно в его путешествии мы нечто подобное прочли бы и об Афинах, посети он только этот знаменитейший город Греции. Впрочем, Веньямин де Тудела потому, вероятно, и миновал город Афины, что там не проживало вовсе евреев.

Апостол Павел, правда, застал в Афинах еврейскую общину, но дальнейшая ее судьба нам неизвестна. И в средневековую эпоху и вплоть до наших дней город Афины отдалял от себя евреев. Еще Гилле в XVII в. замечал: «Евреев в Афинах никогда не хотели терпеть, хотя таковых имеется достаточно в соседних Фивах и в Негропонте. Во всем турецком царстве единственно Афины и Трапезунт заручились привилегией неизменно исключать из своего состава евреев[186]. Итак, если в Афинах вовсе не было евреев или жили они там в весьма ограниченном числе, то, следовательно, и тканье шелка, и пурпуровые красильни имели в этом городе лишь незначительное развитие. За всем тем, однако же, имеются доказательства, что и в Афинах эта промышленность не совсем отсутствовала. В Одеоне Ирода нашли толстый слой пурпурных раковин[187]. Афинская надпись от 1061 г. упоминает о ловце этих же раковин. Даже о присутствии евреев в Афинах можно заключить из одной надписи, хотя и не с полной достоверностью[188].

Некоторые утверждали, будто в средине XII столетия город Афины, подобно Фивам, Коринфу и вообще всей Греции, пришел опять в процветающее состояние, и по этому поводу ссылались на знаменитого современника Веньямина де Тудела, араба Эдризи, родившегося в Цеуте и получившего образование в Кордове. В своем сочинении, оконченном в 1154 г. и предназначенном для Рожера II Сицилийского, этот знаменитый географ перечисляет многие внутренние города и порты в Греции и отмечает, что Афины — многолюдный, окруженный садами и полями город. Впрочем, данные, сообщаемые Эдризи, далеко не всегда исходят от него самого как от очевидца, ибо по приказу короля Рожера он поручал образованным людям объезжать разные страны и затем воспользовался собранными ими сведениями для своего труда.

Молчание Веньямина де Тудела во всяком случае поучительно, ибо из него можно заключить, что Афины в его время в Элладе далеко не занимали такого выдающегося положения, чтобы образованный еврейский путешественник обязательно должен был говорить об этом городе. В эту эпоху Афины в отношении благосостояния не выдерживали сравнения с Негропонтом, Патрасом, Монембазией, Фивами и Коринфом; напротив того, о полном упадке города Афин именно к концу XII в. свидетельствуют подлинные показания грека, бывшего к тому же даже архиепископом в самих Афинах.

Глава VII

Михаил Акоминат. — Византийский клир. — Михаил становится афинским архиепископом. — Афинские митрополиты. — Хронологические графитовые надписи. — Въезд Акомината в Афины. — Парфенонская церковь. — Вступительная речь архиепископа. — Его разочарование в Афинах. — Его описание состояния города и местного населения. — Упадок культурной жизни и аттического языка. — Предания об ученых занятиях иностранцев в Афинах. — Грузинский царь Давид. — Стихотворец Шота Руставели. — Сведения об ученых занятиях англичан в Афинах. — Ученая слава Афин продолжает жить среди арабов. — Акоминат и городские памятники. — Его «Плач» о погибели Афин

1. На мрачное положение Афин внезапно проливается свет, когда там на многие годы поселяется превосходная личность — правда, не природный афинянин, а малоазиатский грек, но оказавшийся волей судеб последним великим гражданином и последней славой «города мудрецов». Судьба Михаила Акомината, его переписка и его сочинения, из коих многие дошли до нас, сообщают истории Афин черты крупной индивидуальности, а они тем ценнее, что древний город, некогда изобиловавший крупными историческими личностями, в эпоху, последовавшую за классической, таковых вовсе не насчитывает.

Михаил Акоминат, старший брат известного византийского летописца и государственного деятеля Никиты, родился в 1140 г. в Хонах или Колоссах, в Фригии[189]. В юности отправился он в Константинополь, чтобы образовать себя по части наук. Великая мировая столица находилась тогда под правлением Мануила I, блистала державным великолепием и жизнью, и в ней заново расцветали школы красноречия, философии и богословия. Многие ученые приобрели себе здесь славу истинных классиков, как, напр., Иоанн Ксифилин, Константин Манасс, Феодор Продром, оба Цеца, а более всех гениальный Евстафий, сделавшийся наставником и другом юного Михаила Акомината. Дом Евстафия был сборным пунктом для всех константинопольских остроумцев и ученых, и Евфимий, высокообразованный митрополит неопатрасский, решился дом Евстафия сравнить даже с древнеафинскими академиями[190].

Династия Комненов вообще покровительствовала ученым и поощряла науки. Самые прославленные из государей этой династии, а именно Алексей I, Калоиоанн, а особенно Мануил были и сами весьма сведущими людьми. Принцесса Анна, супруга не менее высокообразованного кесаря Никифора Бриенния, летописи которого она явилась продолжательницей, возвела своему отцу биографический памятник в «Алексиаде», значение коей превосходит иные творения византийских историографов. Образованность греков той эпохи, обделенных творческим даром, правда, сводилась лишь к пышному смешению древнего классицизма с богословской ученостью; риторическими же тонкостями греки настолько злоупотребляли, что лучшие даже византийские творения, как, напр., Евстафия и обоих братьев Акоминатов, утомляют избытком высокопарностей и показной цветистостью метафор, а это всегда является верным признаком литературного упадка. Тогда как Никита Акоминат посвятил себя государственной службе и через брак на византийке из рода Белиссариотов завязал связи с высшей знатью империи, а его брат Михаил облекся в монашеское одеяние. Сначала Михаил состоял секретарем при патриархе Феодосии Бора-Диокте, а затем велениями судьбы он сделался — что, впрочем, едва ли достойно зависти — последним греческим архиепископом в Афинах, перед тем как этот город насильственно и навсегда был отторгнут от Византии.

Высшее греческое духовенство именно в эту эпоху насчитывало в своей среде выдающихся людей, которые завершили свое образование в константинопольской школе. Некоторые из епископов Эллады и Пелопоннеса, по большей части друзья и сотоварищи по школе Михаила Акомината, приобрели известность своей классической ученостью. Таковы, напр., Евфимий Неопатрасский и Григорий Коринфский, автор нескольких грамматических и богословских сочинений, Николай Мефонский, который в эту позднюю эпоху написал в опровержение платонического учения сочинение против последнего афинского философа Прокла, а это во всяком случае доказывает, что учение неоплатонизма в Греции далеко еще не совсем угасло[191]. С 1160 г. архиепископский престол в Фессалониках занимал прославленный Евстафий, самая яркая звезда византийской учености со времени Михаила Пселла. Он давно уже действовал в этом большом городе, когда талантливый его ученик Акоминат, пожалуй, благодаря его же влиянию, был призван занять сан митрополита афинского.

Год, на который пало это событие, нельзя определить с полной достоверностью, ибо список афинских архиепископов даже и за время XII века дошел до нас с значительными пробелами, и мы, напр., не можем назвать непосредственного предшественника Михаила. В сане афинского митрополита под 1150 г. значится какой-то Георгий, а под 1166 г. Николай Гагиофеодорит, — по крайней мере, этого архиепископа восхваляет византийский патриарх Лука Крисоберг по случаю воспрещения браков в близких степенях родства в синодальном послании от 1166 г., отзываясь о Николае как о пастыре, который озабочен освятить законными браками не только ныне живущих в «счастливой» стране Аттике и в Афинах, но и их потомство. Блистательное это свидетельство о счастливом положении, в коем будто бы обретается Аттика, могло бы исследователя былых обстоятельств Афин вовлечь в заблуждение, если бы восхваление это не было громкой фразой, брошенной с высоты кафедры.

Данные об архиепископах в городе Афинах настолько туманны, что в 1182 г. Георгий Ксерос показывается архиепископом, хотя тогда Михаил Акоминат уж, конечно, должен был занимать этот пост[192]. Указание на Ксероса находится на одной из средневековых эпиграфических надписей, открытых в Парфеноне; подобно другим надписям, обнаруженным на памятниках и церквях в Афинах, парфенонские надписи сделались любопытнейшим предметом ученых изысканий, совершенно так же, как и графитовые надписи на стенах помпеянских домов. Еще ранее русский архимандрит Антоний открыл подобные надписи — бесспорно подлинные — на стене церкви Св. Никодима, а Питтакис нашел ряд других надписей на стенах и колоннах Тесеева храма и Парфенона[193]. Надписи эти нацарапаны афинскими священниками крупными и мелкими литерами. Надписи эти большей частью встречаются у главного и боковых входов церквей — преимущественно же тех, которые переделаны из старинных храмов. Как общее правило, можно отметить, что надписи носят религиозный либо церковный характер, заключая в себе молитвы, обращенные к Богу и св. угодникам, или некрологические даты; редкими из открытых надписей сообщаются данные о сооружении церквей[194].

Современные исследователи Афин доказали, что подобные христианские надписи идут с VII века, но по преимуществу принадлежат к XII веку, и что этот род эпиграфики продолжался до новейших времен. Так, на южной стороне Тесеева храма нашли надпись, свидетельствующую о бывшей в Афинах в 1555 г. чуме, которая унесла многие тысячи народа и кастриотов, т. е. турецких обитателей Акрополя. За исключением немногих сомнительных надписей VIII и IX вв., где летосчисление ведется от Р. X., на надписях этих, сообразно византийским обычаям, летосчисление обозначается от сотворения мира, и, лишь начиная с 1600 года хронологические даты показываются в христианской эре и притом арабскими цифрами. Таким образом, афинский народ, особенно любивший надписи, придерживался этого старинного обычая и в Средние века, правда в весьма варварских формах.

Влияния времени и погоды весьма сильно затруднили разбор этих скудных надписей, и в общем они не проливают даже света на историю города Афинны в века христианства. Но немыслимо, конечно, предположить, чтобы средневековые афиняне ограничивались только этой жалкой эпиграфией, и несомненно разрушение городских церквей при разных катастрофах во время турецкого владычества объясняет гибель прочих многочисленных эпиграфических памятников. Исследователь средневекового прошлого города Рима в этом отношении оказывается в несравненно выгоднейшем положении, ибо, несмотря на многочисленные утраты, перед ним открывается значительный эпиграфический материал в церквях, монастырях, катакомбах, общественных и частных зданиях, а длинный ряд христианских могильных памятников доставляет любопытные данные по истории и культуре Вечного города. Эта высеченная на камне летопись мертвецов в Афинах совершенно отсутствует, как и катакомбы, являющиеся весьма важной сокровищницей христианства в первые его века. Эта летопись Афин прерывается на античных памятниках и надписях, которые теперь, впрочем, вышли на свет Божий, открытые при Hagia Triada по дороге к академии, и путешественники ныне могут любоваться прекрасными изваяниями, посвященными памяти Дексилея, Лизания, Гегезо и иных афинян и афинянок. Подобно тому как исследователь истории древнехристианского искусства мало находит в Афинах документов в красках и изваяниях, так же слабо представлено там и византийское искусство[195]. То же можно сказать о произведениях искусства средневековой эпохи. В Афинах мы не встречаем, как в Риме, мраморных изваяний усопших епископов и настоятелей монастырей, сенаторов, судей и граждан; немногие надгробные камни, один-другой саркофаг без всякой статуи да несколько надписей — вот и все, что в Афинах сохранилось от прошлого[196].

2. Весьма веские доводы говорят за то, что Михаил Акоминат занял в Афинах архипастырскую кафедру еще до 1175 г. В «Монодии» на смерть брата Никиты он сам указывает, что нес сан архипастыря свыше 30 лет, пока не покинул парфенонскую церковь, что, как мы увидим, совершилось в 1205 году[197]. Что в 1179 г. Акоминат был уже архиепископом, явствует из письма Георгия из Корфу к Нектарию, настоятелю знаменитого греческого монастыря в Казули, близ Огрантов Апулии. Нектарий на происходившем в марте того года Латеранском соборе настойчиво защищал догматы Восточной церкви. В помянутом письме Георгий касается прежних своих отношений к епископу афинскому, «светильнику мира», а эта преувеличенная похвала может относиться только к преисполненному ума Михаилу Акоминату[198].

Питомца Евстафия и восторженного поклонника эллинской древности едва ли самый епископский пост мог привлекать более, нежели предстоявшее ему постоянное пребывание в афинском Акрополе, но только идеальные его представления о древнем городе вскоре пришли в резкое противоречие с печальной действительностью. Афиняне приняли Акомината, по прибытии его в Пирей, восторженно; они ликовали и отпраздновали приезд нового архиепископа торжественными играми и плясками[199]. Но самый уже вид пришедшего в упадок народа разочаровал Михаила. Вступая во главе процессии в классические Афины, епископ увидал вокруг себя разрушенные стены и во всех городских кварталах — бедных, покрытых развалинами, — дома, скорее похожие на хижины. Он сам впоследствии описывал Афины, как груду развалин, населенную обнищавшими людьми. С упадком города гармонировали и опустошенные аттические селения, древние наименования коих исчезли из народного употребления.

Жилищем для себя новый епископ избрал Акрополь, где в течение долгих уже столетий помещалась епископия[200]. При первом же взгляде, брошенном на парфенонскую церковь, Михаил Акоминат, конечно, должен был признать, что во всем христианском мире немногие епископы имели в своем распоряжении собор, который бы по своему великолепию сравнялся с Парфеноном, хотя, разумеется, нужно было бы художественное чутье, чуждое эпохи, чтобы Парфенону отдать предпочтение перед константинопольской Св. Софией, которую византийцы называли «небом, перенесенным на землю». По подлинному выражению Михаила, парфенонская церковь была «чудно красивый, светозарный храм, приветливый царский чертог, святая обитель истинного света, называемого Богородицей»[201].

Парфенон. Вид с востока

Акоминат нашел собор разукрашенным живописью и драгоценными пожертвованиями, относящимися ко времени Василия Болгаробойца. Некогда в той же крепости и в том же храме афиняне посвятили богине Афине-Полиас золотую лампаду, которую лишь раз в году приходилось наполнять маслом, ибо светильня в ней была из асбеста. Это искусное произведение Каллимаха описано еще у Павсания. На место ее в соборе Девы Марии теперь водружена была другая неугасимая золотая лампада. Этот неиссякаемый источник света в христианском Парфеноне напоминает масляный источник в церкви Св. Марии в Трастевере, в Риме, и легко возможно, что нечто же подобное изобрели греческие священники в Парфеноне в подражание древнему соляному источнику Посейдона в Эрехтеуме. Парфенонская лампада славилась даже на Западе. Исландец Севульф, который предпринял между 1102 и 1103 гг. паломничество в Иерусалим, замечает в описании своего путешествия: «Афины, где проповедовал апостол Павел, находятся в двух днях езды от Коринфа. Там находится церковь Пресвятой Девы Марии с лампадой, в которой неугасимо теплится масло». Ко времени же Севульфа относится Liber Guidonis, компиляция равенца, по всем вероятиям. Твидов, между прочим, пишет: «Афины были некогда матерью философов и ораторов; здесь находится во храме божественная и неугасимая лампада, именуемая Propilia; она издревле сооружена с удивительным великолепием из чудного находимого там камня царем Ясоном и посвящена Богородице Приснодеве Марии»[202].

«В этой церкви все величественно, — так писал и сам Акоминат к византийскому адмиралу Стрифносу, — как в древних мистериях, ничто в ней не ничтожно. Ты увидишь здесь священный свет, не нуждающийся ни в дереве, ни в солнце; увидишь ты здесь и духовную чистоту, воплощенную в виде золотого голубя. Над священным алтарем реет этот голубь, медленно описывая золотые круги около креста, которому все поклоняются».

Торжественное слово, с которым архиепископ по приезде обратился к афинянам, собравшимся в Парфеноне, является исторической жемчужиной незаурядной ценности и совершеннейшей, хотя и запоздалой параллелью проповеди, произнесенной Григорием Великим перед римлянами в соборе Св. Петра. Все, впрочем, документы, касающиеся Афин, запаздывают; так и в данном случае обоих патриотов, епископов римского и афинского, разделяет промежуток времени в шесть столетий, хотя положение их, деятельность и одинаково безутешное состояние паствы делает из них словно близнецов. Классически образованный малоазийский грек к своим слушателям отнесся с большим тактом, обращаясь к ним как к преемникам по крови и духу именитых предков[203]. Он не выразил никаких сомнений в генеалогической непрерывности афинского народа; если чудное древо древности, покрытое цветами и плодами, зачахло, тем не менее оратор в современных потомках усматривал прямых отпрысков от его корней. Михаил прославлял город как матерь ораторского искусства и мудрости и напомнил гражданам о наикрасивейшем из празднеств древности — о беге с факелами. Эти состязания продолжают жить в церкви, а судьею их является сам Иисус Христос, ибо ведь каждый из верующих призван к соревнованию, восприяв из рук славных предшественников светоч истины. Даже и сам оратор дотоле не будет почитать себя счастливым от призвания на кафедру в «неоднократно воспетых, златых Афинах», пока не заслужит на христианском состязании венец атлета. Я здесь внове, говорил Акоминат, и не знаю, сохранилось ли от древнего города что-либо, кроме прославленного его имени. Вздумай периэгет мне показывать явственные следы древностей и объяснять: это — περίπατος, а то — στοά, а вот Акрополь, а вот фонарь Демосфена, внушая мне этими указаниями, будто бы я перед собой имею все еще древних афинян, я ответствовал бы: «Не памятникам, но доблести и мудрости обязаны Афины искони своей славой».

Утешая потомков Перикла тем соображением, будто время бессильно стереть печать, которую предки наложили на самую их природу, Акоминат в сущности выставляет чисто физиологическое учение о постоянстве видов и об унаследовании видовых свойств в одинаковой мере и скифами, и египтянами, и кельтами, и вечно лживыми критянами, наравне с животными и растениями[204]. Поэтому он убеждал афинян сохранить и впредь благородство предков, которые были самыми великодушными и благожелательными из греков и ничего так сильно не любили, как красивые речи и музыку. Так, даже во время чумы Перикл успокоил народный ропот речью, а гнев Александра смягчала игра на флейте Тимофея. Происходят ли современные афиняне от золотого семени древних, это для него, Михаила, вскоре выяснят самые их взгляды. В качестве христиан им надлежит превосходить добродетелями Аристида, Аякса, Диогена, Перикла, Фемистокла и марафонских бойцов. Они являются благородными оливковыми черенками, привитыми к языческим дичкам, и напояются в доме Господнем апостольской росой. Некогда в Акрополе тешилась неугасимая лампада безверия, но этот ложный свет, словно мерцание светляка, померк, когда солнце истины, осеняемое Приснодевой, взошло над городом и избавило Акрополь от тирании ложной парфенонской богини. Словно с самих небес воссияла теперь из Акрополя вечная лампада, озаряя собой не только Афины и Аттику, но и весь мир. Увлеченный красноречием, оратор сравнил себя тут даже с Моисеем, вообразив себя не в афинской крепости, а на горе Хореве или даже на тверди небесной.

Среди величественных колоннад Парфенона напоминания о славной старине могли общину потомков прежних афинян скорее принизить, чем вознести на высоту гордого самосознания. Миновали те времена, когда Перикл или Демосфен на ораторской трибуне могли свободно отдаваться полету мыслей и, воплощая их в тончайшие аттические выражения, оставались понятными народу. Теперь перед афинянами стоял оратор, изощривший свои дарования в последней риторской константинопольской школе, но классически образованный епископ предлагал вниманию своей паствы превышавшую их разумение, хотя и тщательно составленную, академическую речь, написанную блистательным слогом, переполненную цитатами из классиков и Библии и сверкавшую метафорами и тропами. Слушателям же Акомината доступно было лишь греческое народное наречие. Как некогда антиохийцам оставался непонятен чистый греческий язык Иоанна Златоуста, так теперь для афинян был невразумителен язык Акомината. Достойный митрополит, правда, уверял себя, будто вступительное его слово может сойти за образец простоты, но и он должен был сознаться перед собой, что занесся слишком высоко. В одной из последующих речей он с болью в сердце восклицал: «Град Афины! Матерь мудрости! До какой невежественности ты пала! Когда я недавно произносил перед тобой вступительное слово, которое было просто, безыскусственно и беспритязательно, я сам себе показался чужестранцем, вещающим нечто непонятное на персидском или скифском языке»[205].

3. Забота о благосостоянии угнетенного афинского народа низвела благородного иерарха из области идеалов в тягостную действительность. Город, как и вся Аттика, был наполовину обезлюден, а епархия Акомината оказалась одной из беднейших в Греции. Незадолго до прибытия архиепископа Афины посещены были голодом, что вызвано было продолжительными засухами. Михаил жаловался архиепископу неопатрасскому Евфимию (Малакису), что доставшаяся ему кафедра есть истая долина скорби, не сохранившая в себе ничего величавого, помимо славного имени. Аттическая почва, иссушенная солнечным зноем и затвердевшая, словно камень, отказывается приносить плоды; в оливковых рощах пересохли ручьи, а в садах ключи. Каллироэ более не журчит, Гимет покинут даже пчелами, а бараны не выходят даже на пастьбу. Марафон наравне с древними трофеями утратил даже хлебопашество, а в Элевсине жители посвящаются в таинства смерти морскими разбойниками. Единственным для него утешением, говорит Михаил, может служить милость, ожидаемая от Пресвятой Богородицы, — она для него, осиротелого, станет огненной путеводной купиной, покровом от напастей, небесными твердыней и Акрополем.

Бедствия Афин Акоминат живописует в своих письмах с красноречием отчаяния; эти письма вместе с тем дают единственное в своем роде подлинное изображение состояния города в течение Средних веков. В первом же письме к Авториану, впоследствии патриарху никейскому, Михаил замечает: «Мое письмо исходит из Афин, но от того оно не станет ни лучше, ни мудрее, но тем скорее будет тебе желанным, хотя и сильно отзывается деревней». Здесь слышится намек на те письма, которые Синезий Киренский писал из Афин своим друзьям. «Нет здесь вовсе мужей, — так пишет Акоминат, — которые бы занимались философией; едва ли найдутся здесь даже и такие, которые бы предавались банаузическому искусству». Епископ может даже вообразить, что находится в Иерусалиме, осажденном вавилонянами; его, словно второго Иеремию, угнетает вид завалившихся стен, пустынных улиц и слез народа, прикрытого рубищем и с трудом питающегося ячменным хлебом. Все, конечно, преходяще; являются и исчезают целые роды, но земля остается. Так и по сей еще час живы изящество аттической страны, богатый медом Гимет, не знающий ветра Пиреи, богатый мистериями Элевсис, обильная кормами для лошадей Марафонская долина и Акрополь, — только вот древнее красноречивое и философское поколение сгибло, а на смену ему народилось поколение, чуждое музыке и столь же жалкое умственно, как и телесно. Некогда великий, знаменитый город стал пустыней, и лишь кое-где можно приметить, прибавляет Акоминат, очевидно, вспоминая опять пророка Иеремию, разве кузню да слесарню.

Упадок промышленности в Афинах Акоминат оплакивает в первом же письме. Он как-то просит гардикийского епископа о присылке экипажных мастеров, так как афинские изделия, в том числе даже сельскохозяйственные орудия, весьма неудовлетворительны[206]. В то время как в Фивах и Коринфе шелковая промышленность по-прежнему процветала, в Афинах нельзя было даже найти ткача шелковых материй[207]. Когда он писал как-то к одному из своих друзей, что вышлет ему бархатные материи, как только они выйдут из окраски, то здесь велась речь скорее о фиванской окраске, чем об афинской[208], хотя, по-видимому, афинские судовщики принимали участие в ловле пурпурных раковин[209].

Если делаемый Акоминатом очерк Афин и Аттики и не чужд, пожалуй, риторических прикрас, то, оставляя их в стороне, все же несомненен исторический факт глубокого упадка города и страны. Истинными причинами этому были недостаточность свободных землепашцев, стеснение свободы в ремесленной деятельности, гнет податей, отсутствие общественной безопасности и морские разбои — ужаснейшая язва для Аттики, как и для всех побережных стран Греции. Итальянские, греческие, турецкие корсары угрожали поселениям, где отсутствовали императорские вахтенные суда, а равно и гаваням, имевшим слабые гарнизоны, так как самооборона граждан с помощью милиций вышла из обычая. Во многих письмах и речах Акоминат жалуется на неистовства корсаров; даже собственный его племянник был ранен стрелой морского разбойника[210]. В особенности Эгина, лежащая по соседству от Афин, служила тогда морским пиратам сборным пунктом[211]. Так как византийскому патриарху причитались некоторые доходы с этого острова, то он поручил сбор их афинскому архиепископу, но тот по прошествии года отклонил от себя это трудное поручение на том основании, что никого даже и не решается посылать на Эгину, ибо большая часть жителей покинула остров из-за пиратов, а оставшиеся там — единомышленники разбойников[212]. Равным образом и лежавший близ аттического берега островок Макронизи, на котором стоял монастырь Св. Георгия, был сущим разбойничьим гнездом. По-видимому, менее в то время страдала Эвбея, — по крайней мере, Акоминат в проповеди, произнесенной в главной церкви Халкиды, восхваляет этот город, — тогда уже носивший название Еврипа, — по причине его богатства, многолюдства и обеспеченности положения при проливе, который его отделяет от материка.

Наравне с материальным упадком поражала ученого архиепископа и умственная запущенность афинян. Сам он преисполнен воспоминаний о той классической народности, которая превосходила все прочие умом и нравами, а теперь все, что ему ни представлялось, оказывалось павшим и извратившимся. Акоминат не прочь был и город, и жителей окидывать взором современника Платона, и его поэтому просто-таки устрашило ужасное превращение всего быта Греции, исторический ход которого Михаил в качестве идеалиста не принимал в соображение. Перенесенный из мировой столицы — из Константинополя — в провинциальный городок, он, как теперь оказывалось, очутился между варварами и опасался, как бы и самому не одичать. Очевидно, Акоминату припоминался насмешливый отзыв Аполлония Тианского, дошедший до нас через Филострата, когда он впоследствии писал Георгию Тессараконтапехису. «Так как я давно уже живу в Афинах, то и превратился в варвара»[213]. Эта часто употребляемая Акоминатом фраза была издавна в ходу. Эпиграмма неизвестной эпохи, сочиненная горделивым византийцем, гласит следующее:

Не варварскую ты зрел страну, но Элладу,

И стал варваром по языку и нравам[214]

Акоминат нашел здесь божественный огонь настолько угасшим на алтаре муз, что от него в Афинах, на взгляд епископа, не сохранилось ни единой даже искорки[215].

Современный исследователь умственного состояния Афин в ту эпоху не в состоянии проверить, насколько жалобы епископа соответствовали истине. Мы не имеем никаких документальных свидетельств о тогдашнем отношении афинян к сокровищнице собственных их древностей. Мы не знаем, какие у них выработались предания, и не нашли ли себе наука, поэзия и философия их предков выражение в новых грамматических школах.

Предположить, чтобы таковые совершенно исчезли и чтобы в Афинах никого не было, кто бы занимался Гомером, Софоклом и Платоном, разумеется, нельзя. В то самое время, как в Афинах жил Акоминат, в Фессалониках на театре еще представлялись сказания о гомеровских героях. Это явствует из сочинения Евстафия; он отмечает ту критическую оценку, какую об этих представлениях мог бы дать древний грек, если бы воскрес, пояснив зрителям, что лицедеи, изображающие Приама, Одиссея, Аякса и Атридов, не более как фигляры. Правда, Фессалоники были крупным городом, а Афины сильно упали. В Афинах занятиям епископа не могли споспешествовать ни общественные библиотеки, ни ученые школы. По счастью, он с собой из Византии привез собственное собрание рукописей, и между ними находились Гомер, Аристотель, Гален, Евклид, Фукидид, Никандр и иные произведения древних. Но даже и в Афинах приобрел Михаил и переписал не одно сочинение; нашел он там целую коллекцию книг, принадлежавшую епископии и хранившуюся, по-видимому, в святая святых парфенонской церкви. Но если афинская митрополичья библиотека умещалась за алтарем в двух шкафах, то едва ли могла быть особенно содержательной.

«Как должен я страдать, — писал Михаил к патриарху Феодосию, — я, который удален от всяческой мудрости и осужден жить среди толпы варваров, обделенных философией». Он жаловался на то, что аттический язык превратился в грубое наречие, которого ему, Михаилу, никогда не постичь; касаясь упадка языка, он неоднократно, в виде остроумной притчи, приводит басню о том, как Терей варварски изуродовал Филомелу. Даже древние наименования местностей извратились в устах афинян, ибо, как замечает Акоминат, лишь немногие старинные имена сохранились без всяких изменений, как, например, Пирей, Гимет, Ареопаг, Калирроэ, Элевсис, Марафон[216]. С тем же упорством, с каким романцы удерживали употребление латинского языка в школе, в церкви и во всех правовых обрядах, цеплялись и греки за классический свой литературный язык, хотя он давно уж застыл в безжизненности. Он видоизменился, подчиняясь тем же законам, и в то же почти время, как и язык латинский. Уже император Юлиан жаловался на это. В греческий язык проникли необычайные формы слов. Тонкое понимание языка в Акоминате возмущалось против признания законности за греческим народным наречием, тогда как Михаил Пселл не брезгал и сам им заниматься[217]. Феодор Продром, старейший современник афинского архиепископа, известен как один из первых византийских ученых, введших в употребление народное наречие: два из стихотворений, посвященных Феодором Продромом императору Мануилу, написаны на вульгарном греческом языке[218]. Еще старее дидактическое стихотворение Spanes, которое некоторые приписывали императору Алексею I. На смену классическому гекзаметру благодаря утрате различения долгих и коротких слогов явился отвратительный, похожий на прозу пятнадцатистопный стих, который получил в словесности странное наименование «политического» или «гражданского»[219].

Подобно тому, как Акоминат жаловался на варварство аттического народного наречия в современную ему эпоху, так в глазах византийских ученых, даже и четыре века спустя после него, язык афинян слыл — основательно или неосновательно — за один из наиболее нечистых диалектов Греции; странно, что подобное же презрительное суждение высказывал и Данте о современном ему языке римлян. Даже Данте — этот величайший поэт — относился вначале весьма отрицательно к итальянскому народному наречию, хотя это последнее по счастливой случайности благодаря творческому гению Данте, Петрарки и Боккаччо вскоре и превратилось в благородный письменный язык, тогда как греческому народному наречию, несмотря на попытку Кораиса поднять его до высоты языка письменного, это счастье на долю не выпало[220].

Свидетельство афинского митрополита о конечном иссякновении в Афинах научной деятельности настолько веско, что существовавшее ранее мнение о том, будто этот город в XII и даже XIII столетии являлся высшей школою мудрости, падает само собой. Если имеются доказательства в пользу того, что в Афинах удержались переписчики рукописей вроде, например, Константина, изготовившего в 1129 г. кодекс Василия, хранящийся ныне в Вене, то в лучшем случае отсюда возможно вывести, что в Афинах не прекращалась деятельность копиистов[221]. Из тьмы той эпохи перед нами не вырисовывается ни самобытных талантов, ни просто образованных греков, которые бы своим научным развитием были обязаны афинским школам. Уроженец Эгины Косьма в 1146 г. занял патриарший стол в Византии, и прозвище «Аттика», ему данное, принесло бы и ему и его родине немалую честь, если бы он таковое и впрямь заслужил изучением древности в самих Афинах. Историк Никита ославил Косьму Эгинета не только человеком добродетельным, но даже мужем отменной мудрости. Но точно так же и Евстафий отзывается об одном из своих друзей, что тот ведет свое начало от аттических муз и из страны мудрости. Один из ближайших преемников того же Евстафия по фессалоникской архиепископии был афинянин Иоанн, но гораздо более вероятно, что он образование получил в Константинополе, куда стекалась жаждавшая познаний молодежь из всех провинций империи.

4. Тем не менее, однако, утверждали же, будто Афины в XII в. даже для грузинского царства в Закавказье служили рассадником наук. В этом удивительном Карталийском крае, древней Иверии, которая от времен глубокой древности и вплоть до присоединения к России в 1783 г. управлялась туземными государями, в 1089–1125 гг. царствовал Багратид, Давид II «Возобновитель». О нем, бывшем супругом византийской принцессы Ирины, повествуется, будто он ежегодно посылал в Афины по двадцать грузин с той целью, чтобы они в тамошних школах изучали науки.

Содержание из года в год на общественный счет стольких стипендиатов, разумеется, послужило бы на славу и ученым нуждам, и правительственным целям маленькой Грузии, и она бы, конечно, и ныне повергала в удивление любого министра народного просвещения, если бы только самый этот факт был достоверен. Государственные грузинские летописи, которые были составлены по распоряжению царя Вахтанга в начале прошлого столетия, ославили царя Давида II в широковещательных фразах чуть ли не вторым Соломоном. Летописи восхваляют его любознательность, шедшую так далеко, что он даже на охоте не расставался с книгами; хроники восхваляют его как великодушнейшего мецената, который будто бы даже чужестранные монастыри в Греции украшал и одарял по-царски. Они рассказывают, что Давид и в собственном отечестве соорудил великолепный монастырь, посвятив его Пресвятой Деве Марии, одарил его драгоценнейшими святынями и приношениями, в числе коих находился золотой престол Хозроидов, и поселил в обители отборнейших монахов. Из этого монастыря Давид будто бы создал второй на Востоке Иерусалим, истое чудо совершенств, средоточие учености, новые Афины, которые значительно превосходили даже древние[222]. Этот-то монастырь скорее и мог быть Афинами для ученых занятий молодых грузин. Знаменитый армянский историк Вардан, живший в XIII в., сообщает, впрочем, о пресловутом Давиде II нижеследующее: «Желая образовать невежественный грузинский народ, он избрал сорок молодых людей, которых и послал в Грецию, чтобы они там научились греческому языку, перевели с него разные сочинения на грузинский язык и эти переводы привезли на родину, что они действительно и сделали. Трое из молодых людей оказались весьма даровитыми и послужили украшением невежественному своему народу». Таким образом, посылавшиеся в Афины царем Давидом якобы ежегодно стипендиаты превращаются попросту в переводчиков греческих сочинений. Грузины, как и армяне, ревностно старались переводить богословские и философские сочинения с греческого языка на свой туземный; так и царь Георгий, предшественник Давида, поручал так называемому «философу» Янну Петрици изготовить переводы творений Платона и Аристотеля. Такие же грузины занимались науками и «в Греции», т. е., вернее сказать, в Фессалониках, в Афонском монастыре, а прежде всего в Константинополе. Если бы они действительно занимались в Афинах, то Вардан, хорошо осведомленный о грузинских делах, едва ли бы умолчал об Афинах — городе, академию коего некогда, а именно в V столетии, посещал знаменитый земляк Вардана Моисей Хоренский.

Такое же рвение к образованию и еще большая заботливость о словесности приписываются прославленной царице Тамаре, которая от 1184 до 1211 г. правила Грузией в духе второй Семирамиды. При ее дворе жил превосходнейший грузинский поэт Шота Руставели; родился он, как предполагают, в 1172 г. в маленьком местечке Руставо на берегу Куры. Он прославил преисполненную ума и красоты государыню в Тамариаде и сочинил многие стихотворения, а в том числе позаимствованный из персидского языка эпос «Витязь в тигровой шкуре». О Руставели же рассказывается, будто в 1192 г. он вместе с другими молодыми грузинами приезжал в Афины и там ознакомился с знаменитыми умами древности, перечел творения аттических философов и историков и изучил даже музыку. После многолетнего будто бы пребывания в Афинах Руставели вернулся к царице Тамаре и занял при ней должность библиотекаря. Если бы на самом деле грузинский поэт предавался с блеском многообъемлющим занятиям в Афинах, то совпало бы это как раз по времени с пребыванием Акомината в Афинах в качестве архиепископа и с его жалобами на судьбу, которая обрекла его жить в городе среди людей, превратившихся в варваров и у которых, по его оценке, нельзя было и найти лучшего образования. Рассказ об афинских занятиях Руставели поэтому должен быть отнесен к области таких же восточных сказок, как и предание о двадцати стипендиях царя Давида. Если бы относительно этого предмета и впрямь оказались свидетельства в сочинениях грузинских и армянских авторов, — что, однако же, вовсе не доказано, — то можно было бы допустить, что Афины они спутали с Афоном либо с Константинополем; в Византии же действительно с конца XI века, особенно в царствования Комненов, опять расцвела академия, а она несомненно могла привлекать христианскую молодежь как из Грузии, так и из Армении[223].

Равным образом и англичане заявляют притязания на то, будто бы около этой эпохи на одной из конечных окраин Афин учредилась школа, в которой и почерпнули свои знания несколько британских ученых, и в том числе известный врач Иоанн Эгидий[224]. Весьма примечательно то, что сообщает английский летописец Матвей Парис о тогдашних якобы ученых обстоятельствах Афин. Он рассказывает, что в 1202 году, в третий либо четвертый год царствования короля Иоанна, несколько греческих философов, по внешности мужи серьезные и почтенные, прибыли из Афин к английскому двору, вступили там в церковные диспуты и делали попытки к обращению, пока король не призвал их к молчанию и не изгнал из страны. Эти греки, конечно, были монахи либо вообще духовные. Английский летописец придал им традиционный титул философов и по этой же, вероятно, причине назвал их афинянами. Но тот же Матвей сообщает и другие данные, которые как бы свидетельствуют о том, что Афины были тогда центром научной жизни.

Его старейший современник лейчестерский архидиакон Иоанн Безингстокс возвестил, как повествует летописец, ученому епископу линкольнскому, что за время его ученых занятий в Афинах он узнал от сведущих греческих докторов многое такое, что осталось неведомым для латинян. Между прочим, Безингстокс нашел будто бы в Афинах духовные завещания 12 патриархов, которые были сокрыты евреями из зависти. Епископ Роберт распорядился привезти эти писания из Греции и перевести их на язык латинский[225] Безингстокс привез из Афин в Англию греческие обозначения цифр и некоторые книги, которые перевел на латинский язык, а в том числе и грамматику, которой его снабдили афиняне.

Еще удивительнее уверение того же архидиакона, что он будто бы, несмотря на свои ученые занятия в Париже, лучшим своим знанием обязан девушке, которой не было и 20 лет от роду, Константине, дочери афинского архиепископа; она усвоила себе в полном объеме и trivium и quadrivium и, предсказывая слушателям безошибочно чуму, грозы, солнечные затмения и даже землетрясения, через это спасала их от всяких бедствий[226]. Так как Матвей Парис утверждает, будто эти удивительные сообщения он самолично неоднократно почерпнул от Безингстокса, то это заставляет нас допустить, по меньшей мере, что английский магистр действительно побывал в Афинах и изучил там греческий язык. Равным образом возможно, что существовала тогда и афинянка, которая, подобно рожденной в пурпуре Анне Комнен, могла похваляться тем, что изучила аттический язык, ораторское искусство и мудрость Платона и Аристотеля наряду со всеми науками, входившими в состав quadrivium’a[227] Задолго еще до того времени, когда в эпоху Возрождения женщины Италии прославились умом и познаниями, блистали гречанки своим классическим образованием. В начале XIV в. некая красавица в Фессалониках, дочь канцлера, возбуждала не меньшее удивление, чем Феано или Гипатия[228]. Юная наставница англичанина, однако же, несколько напоминает женщину-папу Иоанну, басня о которой, как известно, пущена в оборот одним из летописцев XIII в. Так как Безингстокс, по показанию Матвея Париса, умер в 1252 г., то в Афинах он лекции должен был слушать в то именно время, когда там имел пребывание греческий архиепископ. Быть же таковым не мог никто другой, как последний православный митрополит перед франкским вторжением 1205 г., т. е. Михаил Акоминат. Нельзя себе и представить, чтобы английский схоластик, будучи в Афинах, не завязал сношений с великим эллинистом, а потому очень странно, что он о нем не упоминает вовсе. С другой стороны, предполагаемая наставница Безингстокса в качестве дочери афинского архиепископа могла бы иметь отцом лишь Михаила Акомината; действительно, подобное мнение и выставлялось[229]. Но Акоминат был бездетен; он сам о себе заметил: «Хотя я и не сделался отцом, но знаю, что значит любовь к детям»[230].

Поэтому показания Матвея Париса преувеличены, а отчасти и баснословны. Или он поверил басне автора, на которого ссылался, или же слышанное от него в юности изукрасил сам фантастическими добавлениями. Какие басни обращались именно в Англии в то легковерное время, показывает известный рассказ того же летописца о вечном жиде, так как это предание им же впервые и записано. Матвей Парис совершенно серьезно утверждает, что в 1228 г. в сент-альбанское аббатство прибыл армянский архиепископ и уверил тамошних монахов, что лично знаком с Иосифом Картафилом, Иродовым привратником, который некогда вытолкал Иисуса Христа из судилища; Картафил будто бы нередко посещает Армению и незадолго еще перед отъездом оттуда архиепископа обедал у него[231]. Армянский архиепископ уверял также англичан, будто Ноев ковчег по-прежнему еще стоит на Арарате.

Тогда как изучение наук в Афинах на самом деле почти совсем упало, на Западе, по преданию, продолжали ходить слухи о славе города мудрости. Чужестранцы воображали, что и в эпоху глубочайшего невежества Афины по-прежнему являются высшею школой для выдающихся эллинистов. Там будто бы изучали науки не только баснословная паписса Иоанна в IX веке, но даже Скот Эригена, хотя этот величайший знаток греческого языка своей эпохи на самом деле почерпнул свои знания на Западе, в ирландских монастырских школах. Из Ирландии еще Карл Великий выписывал наставников для своей schola palatina. Слабые следы эллинических школ и воспоминаний об Афинах находятся и в Италии. Иоанн Диакон, который в IX веке написал «Житие» Григория Великого, признает за этим папой единственный недостаток — незнакомство с греческим языком, к которому он прилагает напыщенное выражение «facundissima virgo Cecropia»[232]. Равным образом и ломбардский панигирист императора Беренгара, который между 916 и 924 гг. написал хвалебное стихотворение этому государю, вспоминает об Афинах в варварских стихах.

Поэтому нечего удивляться, когда саксонская летопись повествует о римском императоре Клавдии, будто он послал своих сыновей в Афины, «где находилась лучшая школа»[233]; равным образом в Флоризеле Никейском — эпизоде знаменитого романа Амадиса де Гаула — рассказывается, будто рыцарственный Агесилай Колхосский изучал науки в Афинах. В середине XI века один из братии монастыря Св. Эммерана близ Регенсбурга защищал оспаривавшееся бенедиктинцами в Сен-Дени мнение, что мощи Дионисия Ареопагита, по ошибке прослывшего апостолом Галлии, были оттуда перевезены в Регенсбург. В письме к аббату Рагинварду делает он обращение к Афинам — «кормилице красноречия, матери философов, которая прославлена Дионисием».

Едва ли кто из западных ученых знаком был по Фукидиду с похвальным словом, которое Перикл произнес в честь павших афинян, и где этот знаменитый государственный человек свою родину именует «школой Греции». Но христианский мир знал через Цицерона и других латинских авторов и Отцов Церкви о том, что Афины прославились как город всяческой учености.

Эта слава за Афинами удерживалась в XII и в XIII веках. В своем «speculum rerum», генеалогии всех королей и императоров, Готфрид Витербский утверждал, что римляне и германцы являются лишь ветвями троянцев, а последние происходят от Юпитера, царя афинян. Юпитер будто бы родился в Афинах царским сыном; от него позаимствовали философы свои учения и от него же ведут начало trivium и quadrivium. Город Афины будто бы выстроен им и посвящен Минерве, т. е. является как бы твердыней мудрости. Ниобея, первая супруга Юпитера, царствовала будто бы в Афинах и даровала им древнейший судебник. Юнона же, вторая супруга Юпитера, была матерью Даная, от которого произошли данайцы или греки. А затем будто бы писанное афинское право перенесено в Рим. Словом сказать, все искусства и науки должны быть возводимы к Юпитеру и Афинам[234].

В романах, посвященных Александру, Аристотель потому только и превращается в прирожденного афинянина, что был великим философом, а ведь «мир не обладает иною мудростью, чем какую можно найти в Афинах». Вильгельм Мальмсбьюрийский не сумел придумать лучшей похвалы ученому епископу рочестерско-му Ральфу, как отметить, что он всосал в себя все Афины[235]. В этом городе, по замечанию Матвея Париса, предавались занятиям греческие мудрецы, а так как мудрость бессмертна, то отсюда и Афины заимствовали свое имя, ибо оно состоит из частицы отрицательной А и слова thanatos[236]. Достойной параллелью к этому истолкованию имени является то, которое Гервасий Тильбьюрийский в XIII веке придает афинской академии. Это слово, по объяснению Гервасия, означает печалование народа, ибо ученики Платона избрали место, подверженное землетрясениям, затем, чтобы постоянное опасение обуздывало чувственные их вожделения. Тот же Гервасий истолковывал название «перипатетиков» в том смысле, будто бы ученики Аристотеля известным образом ступали по почве истины. Если только в каком-нибудь западном городе начинали процветать науки, то являлось сейчас же и сравнение его с Афинами. Альфан Монтекасинский, современник Григория VII, в стихотворении, обращенном к епископу Готфриду, словословит Аверси за то, что она свои философские школы сумела сделать похожими на школы превосходнейших Афин.

Как среди западных ученых, так продолжала жить слава Афин и у любознательных арабов, ревностных переводчиков греческих философских и медицинских сочинений. Истари, который составил около половины X века географическое сочинение, упоминает об Афинах, описывая окружность Средиземного моря, которое, по его мнению, омывает Галицию, Францию и Рим, а побережье его тянется от Константинополя до Athinas и Рима. Он утверждает, что Рим и Афины являются местом средоточия румов, т. е. итальянцев и византийцев, а Афины, в частности, служат местопребыванием для мудрости древних греков, где они и оберегают свою науку и философию[237].

5. Прекращение долголетнего общения с константинопольскими ораторами и учеными, его высокоумными друзьями, для афинского архиепископа не вознаграждалось даже и сознанием, что он пребывает в культурной святая святых классической древности, ибо одно уже зрелище афинских развалин способно было навести уныние. Акоминат жаловался, что от гелиэи, перипатос и лицея не осталось и следа; единственно лишь еще ареопаг вздымает вверх свою обнаженную каменную поверхность. Показывают также ничтожные остатки изгрызенных зубами времени камней пестрой галереи, где пасутся бараны совершенно так же, как в Риме блуждали по форуму рогатый скот и козы[238].

Единственное преимущество, какое афиняне удержали перед римлянами, было то, что хотя знаменитейшие местности, где разыгрывались в древности исторические события, и превратились в Афинах в развалины, впали в неизвестность и стали чем-то сказочным, но все же они не подвергались такому глубокому унижению, чтобы прославленные классические наименования обменять на клички «Коровье поле» или «Козья гора». Михаил Акоминат мог поставить в заслугу афинянам — правда, не без стыда для них — уж то, что они источник Каллироэ, ареопаг и несколько других местностей хоть именовали по-старому[239]. Когда Акоминат взбирался на Гимет, где и по сей еще час уцелел древний красивый монастырь Кайзариани, очаровательное местоположение которого архиепископ описал, словно заправский поэт, он мог утешиться тем, что перед ним вырисовывались вся Аттика, Цикладские и Спорадские острова, «словно на ландкарте», и все селения, пристани и гавани, куда хватал взгляд. С некоторой удовлетворенностью замечает Михаил, что острова Пситталея, Саламин и Эгина носили свои старинные прозвища. Судя по этому, остров Саламин тогда не окончательно еще утратил древнее наименование, хотя уже издавна, быть может, по причине очертания, напоминавшего крендель, он прозывался в народе Кулурис. Удержалось старинное название даже за ничтожным островком Пситталеей, которая прославилась еще со времен Ксеркса и живет поныне в извращенном имени Leipso-Kutuli; находящаяся неподалеку оттуда подводная скала Аталант и поныне называется Таланто[240].

Монумент Лизикрата

К сожалению, Акоминат поименно перечисляет только немногие из древних памятников, которые в его время более или менее сохранились, или не вполне покрылись растительной порослью и мусором; в таком положении находились Дионисиев театр, Адриановы ворота, Олимпиум, Ветряная башня, Одеон Ирода, Стадиум, Пникс, Музей с памятником Филопаппа, храмы, гимназии, колоннады новой Агоры, водопроводы Адриана и Антонина и иные остатки древности, которыми мы восхищаемся поныне. О таких постройках, следы которых не найдены даже и поныне, как, например, Метроон, Пританей, здание Совета пятисот, Помпейон, Элевсинион, академия, вольный и царский портики и древние ворота, Акоминат совсем умалчивает. Ко многим афинским памятникам, как и к римским, народное воображение приплетало предания и сказки. Когда ученый архиепископ в вступительном слове, обращенном к афинянам, называет памятник Лизикрата фонарем Демосфена (о Δημοσθένους λύχνος), то это похоже на то, будто сам он верит в баснословное значение хорегического почетного памятника[241]. Пожалуй, это и есть то знаменитое сооружение, которое сказания об Александре превратили в столб вышиной в 100 футов, водруженный посреди Афин, на котором будто бы горел фонарь, освещая весь город, что и составляло блистательное изобретение Платона. Здесь бессмертный философ рисуется каким-то волшебным охранителем Афин, подобно тому, как эту же роль Виргилий разыгрывает в Риме, а мудрый Аполлоний Тианский в Константинополе.

Издревле же сложились многие и другие предания о сооружении великолепных афинских памятников. Когда Liber Guidonis описывает Пропилеи как храм, основанный древним героем Ясоном, то это заставляет предполагать целый круг греческих преданий, который для нас погиб.

Зрелище афинских развалин подвигло творческое воображение Акомината, ученика Евстафия, даже на ямбическую элегию. Она является первым и единственным дошедшим до нас «плачем» о погибели древнего державного города. «Любовь к Афинам, чья слава некогда далеко гремела, начертала сие, но играет лишь с облаками, и знойный пыл своих порывов охлаждает в тени. Ибо никогда, увы, никогда более мой глаз не узрит здесь города, некогда столь прославлявшегося в песнях. Неисчислимое в беге эонов время погребло город под катящимися камнями и мусором».

«И таким образом муки безнадежных пожеланий испытываю я, кому отказано взглядом современности проникнуть на самом деле в то, что не любимо. Но все же тот может измерить пыл любви прелестною видимостью, кто встречается хотя бы с дружественным ликом. Я же, несчастный, уподобляюсь Иксиону. Я столь же люблю Афины, как он Геру, но он впоследствии обнимал, по крайней мере, хоть блестящую ее тень. Увы мне! Что я выношу, что я высказываю и что здесь описываю! Я обитаю Афины, а между тем Афин не вижу, а лишь опустелые прелести, засыпанные ужасным мусором. О, град бедственности! Куда исчезли твои храмы? Каким образом все здесь сгибло и обратилось в одно предание, и суд, и судьи, и кафедры ораторов, и подача голосов, и законы, и народные собрания, и мощь ораторов, и совещания, и великолепие священных празднеств, и доблесть стратегов в борьбе на суше и на морях, и богатые формами музы, и сила мышления. Погибель поглотила всю славу Афин полностью, она не оживает ни в едином биении сердца, и не сохранилось от нее ни малейшего следа»[242].

В параллель с этим «плачем» могут быть поставлены элегии, которые латинцы посвятили падению великого Рима. Из них наиболее разительное впечатление производит стихотворение галльского епископа, Гильдеберта Турского, и вообще оно является одним из лучших поэтических средневековых произведений. Гильдеберт увидел и оплакал разрушенную столицу после разгрома, произведенного норманнами Гискара в 1106 году. Его стихотворение начинается так:

«Ничего не имеется, Рим, тебе подобного даже ныне, когда ты тлеешь в развалинах. Чем ты был в пору блеска, тому поучают пыльные развалины. Твое блистательное величие разрушило время, и ныне в трясину низвержены императорские дворцы и божественные храмы».

Элегии обоих иерархов латинской и греческой церкви, разделенных религиозной рознью, посвящены обеим столицам античной мировой культуры. Стихотворения эти относятся одно к началу, а другое к концу того же столетия, и обеим элегиям одинаковая меланхоличность их содержания придает разительное единогласие.

Скорбные излияния по поводу погибели Рима продолжались через все времена; развалины же Афин со времени Акомината ни единого грека не воодушевили на элегию, или же последние до нас не дошли. И только у отдельных поэтов эпохи Возрождения, как, например, в оде Марка Музура, посвященной Платону, или в плаче корфиота Антония Эпарха о Греции, или, наконец, в стихотворении «Эллада» хиосца Леона Аллатиоса поминаются, наконец, Афины в эпоху папы Урбана VIII по поводу конечной и всеобщей погибели эллинской страны.

Глава VIII

Кончина императора Мануила. — Тираническое правление Андроника. — Норманны завоевывают Фессалонику. — Злоупотребление властью со стороны стратегов Эллады. — Акоминат в роли заступника за Афины. — Падение Андроника. — Похвальное слово Исааку Ангелу, произнесенное Акоминатом. — Восстание сербов и болгар. — Свержение с престола Исаака Ангела — Памятная записка Акомината, врученная Алексею III. — Угнетение Афин императорскими преторами. — Отчаянное положение Акомината в Афинах

1. Тем временем Константинополь сделался театром ужаснейших событий, которые могли напомнить эпоху римского Тиберия. Жизненные силы, которые влили в одряхлевшую империю три великих Комнена, иссякли со смертью императора Мануила, последовавшей 24 сентября 1180 года. При кончине этого достойного удивления государя его восхвалитель Евстафий мог воскликнуть, что великое царственное солнце закатилось и земля лишь освещается померкшей луной; так ему представлялась красавица вдовствующая императрица Мария Антиохийская, накинувшая на себя монашеское покрывало. Тем не менее Мария правила государством за несовершеннолетнего своего сына Алексея, совместно со своим любимцем протосебастом того же имени, и опиралась на переселившихся в Константинополь латинцев из Пизы, Генуи и Венеции, численность которых тогда уже достигала, пожалуй, 60 000 человек[243]. Противная партия вызвала в столицу из Малой Азии прославившегося своими приключениями и дикими страстями Андроника Комнена, внука Алексея I. Он овладел властью весной 1182 г. При этом перевороте пафлагонские его войска и столичные греки, разгоряченные национальною ненавистью против чужеземных переселенцев, совершили над ними ужасную кровавую расправу. Ненависть эта, впрочем, понятна. Еще Мануил I принужден был изгнать венецианцев из столицы и из империи, и Киннам, сообщающий это известие, по этому поводу описывает невыносимую заносчивость этих «бродяг и нищих, которые свили гнездо в Ромейском царстве». Франки в Константинополе целыми тысячами были зарублены или обращены в рабство, а обиталища их и церкви сожжены, имущество же их разграблено. Впрочем, в свою очередь, и латинцы отомстили не менее жестоко, и, как справедливо заметил Евстафий, от константинопольского избиения латинцев и пошли все дальнейшие беды для Византии[244]. В сентябре 1184 г. Андроник вступил на престол единодержавным государем, изведя царственную свою невестку и ее сына. Преисполненный злодеяний, купающийся в крови тиран Андроник, однако же, оказался способен на великие политические замыслы и был истым Цезарем Борджия Византийской империи.

Год спустя отомстили норманны за постигшее их избиение, когда король Вильгельм II Сицилийский, поощряемый ко вмешательству в дела Византии партией, враждебной Андронику, принялся опять за осуществление замыслов своих предков на Востоке. Сицилийцы с двумястами кораблей и значительным сухопутным войском осадили богатый торговый город Фессалоники, 24 августа 1185 г. взяли его штурмом и более чем с турецкой жестокостью ограбили и вырезали население. Свидетелем этих ужасов, а затем и их уврачевателем явился благородный архиепископ Евстафий[245]. Но что же могло ожидать несчастный Константинополь в тот день, когда бы на самую столицу обрушилась вся мстительность латинян?

Греция на сей раз, правда, избегла норманнской ярости, но тем не менее сильно была истощена вербовкой войск, сбором корабельной подати и вымогательствами императорских правителей. При все более усиливавшихся притеснениях, падении государственной власти и возраставшем произволе провинциальных правителей Михаил Акоминат пытался облегчить по возможности бедственность Афин. Уже и при Мануиле страдания населения во всех частях империи стали тягостными, когда император для покрытия издержек, вызванных войнами против сербов, венгров и турок, обложил провинции не только налогами, но затеял пагубное нововведение — содержание войск, которые дотоле довольствовались от казны, возложить на города и селения в виде натуральной повинности. Войска, уполномочиваемые на то особыми императорскими грамотами, вторгались в города и села, отымали у граждан и поселян плоды их трудов и даже всю их собственность, так что местные жители обращались чуть ли не в их рабов или же спасались бегством, либо сами наконец вступали в ряды воинов[246].

Стратеги, преторы и пропреторы Эллады и Пелопоннеса (в ту эпоху обе фемы были объединены в административном отношении в одну область) заняли там такое влиятельное положение, какое прежде принадлежало разве равеннским экзархам. Они содержали целый двор военных и гражданских чинов, которые все содержались за счет провинции[247]. Немногие из этих властителей завоевали себе любовь у эллинов, как, напр., милосердый и справедливый Алексей Бриенний Комнен, сын цезаря Никифора и принцессы Анны, который правил греческими городами после 1156 г.; большая же часть правителей, по выражению архиепископа Михаила Акомината, рассеивала над Грецией яд сущей погибели, как некогда над Фессалией спасавшаяся бегством Медея[248].

Этих-то императорских наместников местные епископы приветствовали при первоначальном прибытии их в провинции или при поездках их по краю обычными тогда широковещательными хвалебными речами. Тут до небес превозносились доблести наместников, и каждый из них описывался чуть ли не желанным всей Грецией мессией. В своем Encomium'e, обращенном к Никифору Прозуху, претору Эллады и Пелопоннеса, прибывшему в Афины, когда Андроник I был еще только соправителем юного Алексея, Акоминат взывал к нему со льстивыми словами: «Моя Аттика и некогда золотой град Афины принимают тебя за дар, вымоленный у богов». Тут оратор заставляет уже Афины самолично обратиться с речью к претору, пуская в ход ту же риторическую фигуру, какую Симмах и другие римские ораторы последней императорской эпохи употребляли относительно «престарелой Roma» или с какой еще позднее народный трибун Кола ди Риенцо и Петрарка обращались от имени «печальной вдовицы» к римским властителям.

«Ты видишь, — так вещали в 1183 г. несчастные Афины, — как меня, некогда прославленный изо всех городов, истребило время. К тому немногому, что безжалостное время от меня оставило, присоединились многие бедствия. Я превратилась в ничтожное опустелое местечко, которое пользуется известностью лишь по своему имени да по древним почтенным развалинам. Я, несчастная, некогда была матерью всяческой мудрости, наставительницей во всех добродетелях. Я во многих боях, и сухопутных и морских, побеждала персов, а теперь надо мной берут верх и немногие разбойничьи барки, и все мои приморские поселения подвергаются разграблению. Я испила до дна чашу из рук Господних и изнемогаю от голода, жажды и нищеты. Бедствия внутренние и внешние терзают меня; меч морских разбойников и страх перед сборщиками податей соделывают меня бездетной. Протяни же мне, поверженной во прах, руку, влей в меня, умирающую, новую жизнь, дабы я сопричислила тебя к сонму Фемистоклов, Мильтиадов и праведных Аристидов».

Остроумный епископ возымел счастливую мысль напомнить стратегу и о том, что в древних Афинах был воздвигнут алтарь милосердию (Ελέου βωμός), и вот он усовещивает его восстановить таковой ныне вновь. Акоминат заключил речь вознесением молитвы к Богоматери Деве, которую наименовал спасительницею Афин (σώτείρα Αθηνων); а таковой у афинян была Присно-дева Мария, или Атениотисса, подобно тому, как средневековые римляне своим заступником почитали апостола Петра.

Как и в эпоху Юстиниана, греческие епископы занимали по отношению к государству столь влиятельное по самому установлению законов положение, что являлись естественными заступниками и ходатаями за свои городские общины. Если бы сохранились послания епископов коринфского, фиванского и новопатрейского, то весьма вероятно, и в них отмечены были бы те же жалобы. По смерти благородного Евстафия Акоминат влагает в уста несчастного города Фессалоники скорбь о том, что так как великий пастырь уже перестал его охранять, то отныне осиротелые Фессалоники обречены сделаться добычей для сборщиков податей, этих зверей, пожирающих человечество.

С подобными же жалобами обратился и архиепископ Михаил к новому претору Дримису, когда тот посетил Афины[249]. Он сравнил его с основателем города Тесеем, ибо население, благодаря отсутствию средств к пропитанию и выселениям, настолько поредело, что Афины требуют как бы основания заново через привлечение новых поселенцев. Уже в первом своем письме из Афин Михаил сравнивал голодающее население города с птенцами, странствующими с места на место в поисках корма. Время, так говорил архиепископ претору, похитило у Афин все, даже язык. Увы! Лишилась ныне языка матерь мудрости, которая некогда весь мир пополняла славой своей стоической и перипатетической школы. Онемел тот град, где Перикл носил прозвище Олимпийского, где Демосфен, Лисий, Ксенофонт и Исократ побеждали самих граций и сирен! И сам он, архиепископ, чувствует себя несчастным в пустоте афинской. Сидя на скалистой твердыне, он внимает эхо, которое приносит ему только пустой отзвук собственных его слов. Не говоря уже о погибшем великолепии давнишней старины, Афины утратили самую даже внешность города. «Стены низвержены, дома распались, поселянин пашет там, где были некогда жилища; как некогда Фивы терпели обиды от македонцев, так Афины страждут от опустошителей. С большим еще варварством, чем персы, время и его союзник, зависть, разрушили счастье Афин». Архиепископ повторяет слова пророка о Вавилоне: «Не стада в нем пасутся, но лишь дикие звери; привидения живут в нем, а в его чертогах обитают скорпионы и ежи».

Затем речь Акомината переходит в напыщенное восхваление императора Андроника. Страшный властолюбец, Протей, принимавший бесчисленные формы, по выражению Евстафия, Андроник, однако же, в некоторых отношениях заслужил от народа признательность. Он щадил народ и обуздывал его угнетателей — коварных стяжательных вельмож; он кровавой рукой, словно ангел смерти, косил дворянские роды, чтобы создать простор мещанскому и сельскому сословию, и в его время, по признанию историка Никиты Акомината, действительно расцвели города, а поля стали приносить урожаи. Андроник мог бы сделаться преобразователем империи, если бы только разлагающийся ее организм вообще доступен был исцелению[250].

А между тем вследствие опустошения Фессалоник норманнами, которые затем стали угрожать и Константинополю, Андроник Комнен 12 сентября 1185 г. подвергся ужасной кончине во время дворцового переворота. С ним в Византии угасла покрывшая себя славой династия Комненов, а вскоре последовали совершенно нежданно события, повергшие империю в беззащитность и сделавшие ее добычей франков.

Как некогда папа Григорий Великий в силу дипломатических расчетов введен был собственными выгодами в искушение подольститься к убийце императора Маврикия, порочному Фоке, так теперь горькая необходимость заставила и архиепископа Михаила Акомината превознести до небес убийцу и преемника Андроника, недостойного Исаака Ангела, которого он и именует ангелом-избавителем и освободителем мира. Архиепископ сравнивал Исаака Ангела даже с Гармодием и Аристогитоном. Впечатление деяния этих давних избавителей родины от гнета тирании было настолько могущественно и непреходяще, что еще в XII в. праведный афинский архиепископ находил уместным торжественно превозносить их доблесть; впрочем, Акоминат теперь выискивал и в мифологии, и в Библии всевозможные ужасные образы, чтобы заклеймить сравнениями с этими чудовищами того самого Андроника, которого некогда приравнивал царю Соломону. Со стыдом взираешь на эти византийские пятна, грязящие вообще чистый облик благородного иерарха.

В начале 1187 г. Акоминат самолично отправился в Константинополь в качестве представителя Афин, чтобы принести новому государю поздравления по случаю победы, одержанной над норманнами в Фессалии, хотя, впрочем, Исаак Ангел тут был ни при чем, ибо честь этого подвига всецело принадлежала храброму военачальнику Бранасу. Таким образом, страшный разгром Фессалоник был отомщен истреблением сицилийского сухопутного войска, Константинополь, угрожаемый и этим войском, и норманнским флотом, был освобожден, а Исаак Ангел по случайному счастью увенчан незаслуженно лаврами.

Обычай обращаться к императорам с похвальным словом перешел от императорского Рима в Византию, как особый отдел античного ораторского искусства, но выродился здесь в широковещательность, свойственную литературе, приходящей в упадок. Если ныне подобные трубные гласы придворной лести и кажутся нам отвратительными, то они нимало не возмущали греков той эпохи, ибо являлись формальностью, вполне отвечавшей требованиям тогдашнего слога.

Прославление деспотизма в официальном обращении к сенату со стороны придворных поэтов и ораторов удержалось в течение всего существования греческого царства, как ораторская прикраса рабьего и пышного восточного церемониала, каким окружила себя императорская власть. Бесстыдная хвалебная речь, с которой Никифор Грегорас еще в XIV в. обращался к императору Андронику II Палеологу, не может теперь нам не казаться смешной, а между тем названный и в свое время славившийся философ эту речь с горделивым сознанием включил, как образец ораторского искусства, в свой исторический труд[251]. Точно так же бесстыдны были и речи Михаила Пселла в прославление императора Константина Мономаха, к которому он с самого начала взывает «О, император солнце!», а равно и другие «энкомии» того же прославленного философа, написанные в честь Романа-Диогена[252]. Ведь и такой почтенный правдолюбец, каким был Евстафий, и он даже впадал в тот же византийский тон, как это доказывает его речь к Михаилу I, сочиненная, когда Евстафий был избран в митрополиты мирские. Не обезображивайся надгробная речь, произнесенная знаменитым фессалоникийским епископом в честь того же императора, набором широковещательных слов, она и в наших глазах могла бы служить образцом ораторского искусства, а в сущности она нисколько по напыщенности не отличается от речей его же ученика, Михаила Акомина-та. Впрочем, и Михаил имел храбрость в речи, обращенной к Исааку Ангелу, повторить жалобы о бедственности города Афин, который дошел до полной нищеты и не мог даже поднести императору обычный приветственный дар, т. е. золотой венец[253].

2. Десять лет процарствовал гуляка Исаак Ангел на беду греческого царства, которое впало в прежние бессилие и испорченность. Враждебные народы на Востоке и с Дунайской области, которых Комнены сдерживали своей мощной рукой, теперь выродились в грозную силу. В то время как сельджукские турки проникали в Малой Азии все дальше на запад и пытались достигнуть Геллеспонта, на Балканском полуострове опять возникли два воинственных славянских государства. Сербов еще в 1160 г. краль Стефан Неманья объединил в особое царство, которое от своей столицы Расса (Новый Базар) получило наименование Расции. В 1186 г. возмутились между Дунаем и Балканами болгары, доведенные до отчаяния невыносимым гнетом налогов. Они соединились с дако-романскими племенами валахов в Фессалии и восстановили царство Самуила под главенством царя Асана. Столицей их сделалось Тырново.

На предпринятом против этого народа военном походе и утратил Исаак Ангел в апреле 1195 г. владычество. Собственный брат изменил ему, пленил его, ослепил и заточил совместно с сыном в Константинополе, а сам вступил на престол под именем Алексея III.

К новому императору обратился Михаил Акоминат с памятной запиской, в которой предстательствовал за Афины[254]. Он изобличал постыдные вымогательства преторов, которые вместе со своей свитой, словно завоеватели, грабили город и страну; жаловался на жадность сборщиков податей, которые ради составления индикционных описей или нового кадастра вымеривали поля с кропотливой точностью и пересчитывали чуть ли не все листья на деревьях и волосы на головах афинян. Последствием же фискальных угнетений, как указывал Михаил, явится массовое выселение. Это опасение было не преувеличено, ибо не один город и селение в греческом царстве обезлюдели благодаря бегству их населения, доведенного до отчаяния. Целые греческие общины, по утверждению Никиты Акомината, выселились к варварам, чтобы там и основать селения.

В то же время греческие провинции более чем когда-либо терпели муки от корабельного налога, раскладку коего производили императорские чиновники, хотя собирание налогов по закону входило в круг ведомства логофета дрома или генерал-почтмейстера империи. Граждане и поселяне должны были вносить произвольно налагаемые на них суммы на предмет снаряжения военных судов, которые даже не строились вовсе. Так, напр., Афины принуждены были выплатить штраф, когда состоялось распоряжение о постройке флота, причем, однако же, нигде галер построено не было по той причине, что чиновники утаили собранные деньги у себя[255]. Греческое правительство, очевидно, видело в корабельной подати лишь удобное средство для поправления финансов, рассудив, как впоследствии Монтескье, что обширные флоты лишь истощают государство и, подобно многочисленным сухопутным войскам, по общему правилу, пользы не приносят[256]. Предлогами же для вымогательства корабельной подати служили разбойничьи набеги корсаров, особенно пресловутого генуэзца Гаффоре, против которого византийское правительство подрядило для борьбы с ним бывшего морского же разбойника, калабрийца Джиованни Стирионе, а этот, в свою очередь, насилием добывал сборы в свою пользу с Афин и других приморских городов[257].

Позднее явился тут еще и Сгур, архонт, возвысившийся в Навплии до значения тирана, в сопровождении претора Эллады, и они с бедных Афин выжали большие поборы, чем какими были обложены несравненно более богатые Фивы и Навплия[258]. Незаконное эксплуатирование страны византийскими магнатами, пожалуй, было даже невыносимее, чем вообще упорядоченный гнет налогов. Но если в самом деле ежегодный взнос корабельной подати не превышал для Афин 8000 франков, а уплата этих денег повергала народ в отчаяние, то, конечно, приходится допустить, что Афины, являвшиеся в древности величайшей финансовой силой Греции, и впрямь теперь дошли до полной нищеты[259].

Императорское правительство порой оказывалось даже вынужденным уменьшать гнет налогов для городов. Так, по-видимому, и Афины по прибытии претора Прозуха добились этой льготы, хотя потом на самом деле мера эта не была приведена в действие. Прозух был по происхождению турок (персиянин), но ребенком был обращен в христианство и огречился, а затем в царствование Мануила отличился на Востоке как военачальник. По-видимому, человек он был благожелательный, но за всем тем, однако же, архиепископ при его приезде стал ссылаться на старинное писаное право, заключавшееся в хризобуллах, которые будто бы возбраняли претору само вступление в город. Так как это изъятие Афин из-под власти стратега стоит в противоречии с известными фактами, то, вероятно, Михаил Акоминат в своем заявлении хотел сказать только, что претор не вправе в Афины вступать с войском, ставить солдат на постой к гражданам, производить произвольно сборы податей и вмешиваться в установленную законами юрисдикцию судьи Эллады. Несмотря на это, претор явился со свитой, подобной войску, которая и высасывала все соки из края, в то время как преторские сановники вроде логаривстов, протовестиариев, протокентархов и пр. там же хозяйничали с своей стороны; начальники же воинских отрядов требовали выполнения натуральных повинностей, заключали под стражу ослушников, угоняли у земледельцев скот и заставляли потом его у себя же выкупать[260].

Акоминат писал логофету Дмитрию Торникису, что в Афинах, кроме претора, проявился еще и антипретор, и выражал желание, чтобы из них лишь первый, если уж настоит в том надобность, наезжал в город, но только по временам, как то делали Дримис и Прозух. Архиепископ не уставал клеймить императорских чиновников названием губителей, так как они-де с большим еще варварством, чем некогда Ксеркс, хозяйничают в Афинах, в этом древнем, некогда счастливом городе, враждебном тирании, в этой общей всем образованным людям родине, находящейся под покровительством самой Богородицы, царящей в акрополийском Парфеноне. Константинополь же насылает повсюду, а особенно в Грецию, откупщиков и сборщиков податей, преторов, межевщиков и сборщиков корабельной подати в большем числе, чем Иегова наслал на Египет жаб, как казнь[261]. Архиепископ писал настоятельнейшие просьбы к своим могущественным придворным друзьям и пересылал непосредственно исходившие от афинян жалобы к правительству через верного своего секретаря Фому.

Отчаяние архиепископа еще более возросло, когда податью обложены были и церковные имущества. Колонисты и крепостные обрабатывали церковные земли в вечном страхе перед высадкой морских разбойников, а далеко не плодородные от природы земли Аттики давали весьма скудные урожаи винограда и масла[262]. Архиепископия платила в пользу государства лишь акростихон, а особый придворный чиновник в Константинополе, носивший титул мистика, являлся там представителем прав афинской церкви. И вот Акоминат однажды ходатайствует пред императором, чтобы тот приказал мистику противозаконно собранные с церковных земель деньги в государственную казну не вносить[263].

При бессильном, находившемся под влиянием своих любимцев Алексее III византийское правительство достигло крайней степени расстройства. Все должности продавались; самые опороченные люди приобретали значительнейшие места; даже скифы и сирийцы, некогда бывшие невольниками, за деньги добивались титула себаста. Родственники императора и другие вельможи благодаря частым сменам правителей привыкли к всевозможным злодействам и хищению государственной казны и скопляли себе богатства, налагая произвольно контрибуции на провинции. Когда Василий Каматерос, человек могущественный, потому что доводился свойственником императору и был логофетом дрома, прибыл в Афины, архиепископ и его приветствовал с торжественной почестью. Акоминат призывал также великих афинян, чтобы они окружили Каматероса, как хор, умоляющий о заступничестве за Афины, и тут же выражал надежду, что гордый византиец, муж образованный, не побрезгает назвать Афины, матерь всяческой мудрости, своей отчизной. После Фемистокла и Конона пусть он, Каматерос, станет третьим основателем города, мертвого в настоящее время в такой степени, что само его имя сгибло бы, если бы только славные воспоминания древности, берущие верх даже над завистью, не поддерживали «здесь Акрополь, а там ареопаг, а дальше еще Гимет и Пирей и то, что вообще можно еще назвать из незыблемых произведений природы».

Отсюда видно, что по государственным делам иногда в Афины еще наезжали крупные государственные сановники. Так являлся туда и другой еще родственник императора Алексея III, склонный к грабежу, генерал-адмирал Михаил Стрифнос, нисколько не стеснявшийся тем, что доводил флот окончательно до разрушения, продавая оснастку в свою пользу. Стрифнос был тот самый вельможа, который своею несправедливостью довел в Константинополе генуэзского купца Гаффоре до такого ожесточения, что он превратился в страшнейшего морского разбойника своего времени. Когда Стрифнос вступил в парфенонскую церковь в сопровождении своей жены, сестры порочной императрицы Ефросинии, чтобы принести Богоматери от себя дар, архиепископ и к нему обратился с напыщенной речью. Об Афинах следует всегда вспоминать, внушал Акоминат, как о блестящем и преисполненном славе городе, который некогда еще Пиндар назвал столпом Греции. Ныне же единственное богатство Афин сводится к таинственной святыне церкви Пресвятой Девы Марии, ибо все прочее обратилось в кучу развалин.

Стрифнос видел, однако же, в Пирее даже купеческие суда, ибо Пирей никогда не оставался без торговых сношений, почему в императорских хризобуллах, обращенных к Венеции, Афины прямо именуются портовым городом, хотя тамошняя торговля не могла быть значительной и ограничивалась каботажными сношениями лишь с греческими же городами[264]. Вообще же византийские авторы единственно Пирей называют гаванью, Мунихийская же и Фалеронская гавани никогда более и не вспоминаются. Быть может, Стрифнос не без злостной насмешливости сравнил Афины с Константинополем, именно по поводу примеченных им в городской гавани судов, потому что архиепископ впоследствии отписал адмиралу письмо, преисполненное негодования за насмешливое сравнение. Акоминат заверяет Стрифноса, что ни Афины, ни прилежащая к ним область не знает ни земледелия, ни скотоводства; что там отсутствуют и шелковые фабрики; что Афины богаты лишь морскими разбойниками, которые опустошают край вплоть до самых гор, и таким образом то самое море, которое некогда способствовало благосостоянию города, теперь приносит ему погибель. Он умоляет Стрифноса не давать веры завистникам, которые клевещут и на него, архиепископа, и на афинян. Впрочем, под неблагосклонными соседями-завистниками Акоминат разумел, пожалуй, не столько императорских правителей, сколько соседние города, ибо в византийскую эпоху города сохраняют тот же характер муниципальной розни и ревности, которым отличалась эллинская государственная жизнь в древности. Каждая греческая община обладала своеобразными обычаями и привилегиями и подтверждения их всемерно добивалась от императоров. Таким образом, в эту еще эпоху между Афинами, или вернее, их церковью, и Фивами велись споры из-за обладания Оропосом.

Дож Энрико Дандоло

К сожалению, из писаний архиепископа мы не узнаем ничего определенного о внутреннем состоянии и устройстве города. Нигде не поименовывает Акоминат ни выдающихся среди граждан фамилий, ни того, какие в общине были должностные лица, мы Даже не узнаем через него, существовал ли в Афинах в конце XII века городской сенат, как в Фессалониках. Многократные Жалобы и ходатайства Михаила перед министрами и вельможами Византийской империи не возымели желанного действия, хотя и не всегда оставались не услышанными. По крайней мере, Михаил Акоминат мог восхвалять своего брата Никиту за то, что он, как влиятельный при дворе человек, оказал и ему, епископу, и городу Афинам не одно благодеяние[265]. В общем же благородные старания архиепископа разбивались о безнадежные обстоятельства империи и Греции, и даже сам он подвергался зависти и клевете со стороны разных негодяев.

В 1195 г. смерть похитила у Акомината великого его друга Евстафия, с которым он долгое время из Афин поддерживал письменные сношения. Он оплакал Евстафия, «как последний остаток золотой эпохи», и в восторженной надгробной речи воздвигал ему истинный памятник почтительной и нежной дружбы[266]. Уединение Акомината в Афинах становилось все тягостнее, а отчаяние его все росло. Он жаловался, что его там позабыли, словно мертвеца. Подобно всем прочим византийцам, Михаил называет Афины «самым крайним уголком мира», чистым Тартаром, где он, Михаил, с товарищами имеет лишь тени и искупает свое отважное безумие за то, что отправился в Афины архиепископом[267]. Акоминат умолял влиятельных константинопольских друзей протянуть ему руку помощи и вывести его наконец из этого ада опять на свет Божий.

Желание Акомината покинуть Афины наконец осуществилось после 30-летнего управления им архиепископским столом в Акрополе; остаток жизни, однако же, ему пришлось провести среди больших еще бедствий — в ссылке. В то же время ужасная беда, пришедшая с Запада, постигла царство Комненов и, разгромив его, подчинило Грецию мечу латинских завоевателей.

Глава IX

Крестовый поход латинцев. — Дандоло направляет его через Византию. — Договор крестоносцев с юным Алексеем. — Восстановление Алексея и его отца на греческом престоле. — Взятие Константинополя латинцами после штурма. — Отношение папы к этому событию. — Раздел греческого царства между латинцами. — Бонифаций, король фессалоникийский. — Создание латинской империи Балдуином Фландрским. — Запад и греческая культура. — Поход Бонифация на Элладу. — Леон Cгyp, тиран навплийский, аргосский и коринфский. — Акоминат заставляет его отступить от Афин. — Бонифаций в Греции. — Лены Бодоница и Салона. — Предоставление Фив в ленное владение Оттону де ла Рош. — Вступление франков в Афины. — Бонифаций отдает Афины в ленное владение Оттону де ла Рош. — Сгур подвергается осаде в Верхнем Коринфе

1. Бегство византийского принца на Запад, крестовый поход и отважные намерения венецианцев завладеть Средиземным морем — все это, вместе взятое, породило одно из величайших событий в XIII в. — насильственное ниспровержение греческого царства латинскими завоевателями.

Факт этот мог показаться на первый взгляд поразительной случайностью, но на самом деле тут сказалось политическое и церковное стремление, которое опиралось на резкое противоречие между Западом и греческим Востоком и проникло в историческое самосознание Запада сначала через норманнских властителей Сицилии, а затем через крестовые походы. Еще когда крестоносцы впервые явились в Константинополь под предводительством Готфрида Бульонского и Боэмунда, подозрительные греки приписали им тайное намерение овладеть государством под предлогом освобождения Иерусалима[268]. Национальная и религиозная ненависть против Византии у латинцев разгорелась настолько, что в 1147 г. французские бароны и епископы пытались склонить короля Франции Людовика VII, отправлявшегося в крестовый поход, на то, чтобы он в союзе с Рожером Сицилийским завоевал Константинополь и положил конец Ромейскому царству. Та же мысль в эпоху третьего Крестового похода — в 1190 г. — занимала и императора Фридриха I и его сына Генриха VI, наследника Норманнской династии. Да и на самом деле Иерусалим в ту пору служил лишь пустым предлогом, истинной же целью завоевания являлись греческие провинции, а завладеть ими был не прочь любой из могущественных государей Европы.

Злодеяние Алексея III, свергшего с престола своего брата и ослепившего его, послужило поводом к целой буре трагических происшествий, обрушившихся на Восток. Алексей, юный сын низверженного императора Исаака Ангела, в 1201 г. бежал в Анкону. Он обратился за помощью сначала к папе, затем к Филиппу Гогенштауфену, супругу его сестры Ирины. Германский император задался целью восстановить на престоле своего тестя; с этой целью он предполагал воспользоваться предстоявшим крестовым походом, в котором должно было участвовать рыцарство Франции, Фландрии и Ломбардии. Филипп направил беглеца к маркграфу Бонифацию Монферратскому, одному из наиболее блестящих государей того времени. Этот храбрец был один из пяти сыновей маркграфа Монферратского Вильгельма Старого в Северной Италии и пережил всех прочих братьев. Братья Бонифация ознаменовали себя подвигами на Востоке: старший, Гульельмо Лунгаспада, в 1175 г. отправился в Иерусалим, вступил здесь в брак с Сибиллой, сестрой и наследницей короля Балдуина IV, и был близок к тому, чтобы занять престол, но умер в 1177 г.; его-то сын и сделался впоследствии королем Балдуином IV Второй брат Бонифация, Райнер Монферрат, уже в 1179 г. достиг в Константинополе блестящего положения; в качестве супруга принцессы Марии, дочери императора Мануила, он был сделан цезарем и даже королем фессалоникийским; однако же и сам он, и его жена пали жертвами кровавой революции, которая возвела Андроника на императорский престол. Третий Монферрат, Конрад, тоже немало прославился, сначала в Константинополе, а затем в Сирии; он женился на Изабелле, сестре Сибиллы, через это приобрел права на королевский иерусалимский венец, но был умерщвлен. Таким образом, Бонифаций, последний из сыновей Вильгельма Старого, оставшийся в живых, через свою родню был поставлен в тесное соприкосновение с Византией и Востоком. Состоя в дружбе и даже родстве с Гогенштауфенами, Бонифаций в 1194 г. сражался в Сицилии за императора Генриха VI. Слава о нем гремела в Италии настолько же, как и во Франции. По внезапной кончине Теобальда III, графа Шампанского, Бонифаций был избран на его место предводителем крестоносцев, собравшихся в Венеции.

Папа Иннокентий III вызвал к жизни этот поход, который по преимуществу и получил наименование Латинского. В нем приняли участие могущественные вассалы и рыцари, по происхождению французы, бельгийцы, было между ними и несколько немцев; в числе их мы находим молодого графа Балдуина Фландрского, маршала Шампаньи Готфрида де Вилльгардуена, графа Гуго де Сен-Поль, Людовика де Блоа, Пьера де Брашёйль, Коно де Бетюн, обоих братьев де Шамплитт, не говоря о прочей знати. Крестоносцы должны были направиться, согласно предначертаниям военачальников и папы, в Египет, представлявшийся ключом для дальнейшего завоевания Сирии, но венецианцы под предводительством своего великого дожа, присоединившись к крестоносцам, всеми мерами постарались отклонить войско паломников от похода в принильские страны, с которыми сами венецианцы поддерживали выгодные торговые сношения благодаря покровительству тамошнего султана Малек-Аделя.

Тут соединился целый ряд обстоятельств, которые и отняли у крестового похода христианский характер. На глазах удивленного папы этот поход из священного предприятия превратился едва ли Не в самое суетное из когда-либо происходивших на миру. Девяностолетний старец Энрико Дандоло, сделавшийся с 1192 года дожем Венеции, оказался главным заводчиком этой удивительной драмы. Если Дандоло могло побуждать коварное слепое стремление к тому, чтобы отомстить за унижение, которому сам он некогда подвергся в качестве венецианского посла при дворе Мануила, то еще более могучим рычагом для коварных действий венецианцев послужило убеждение в том, что низложение Алексея III, решительно враждебного венецианцам и благоволившего к пизанцам, и восстановление династии, ниспровергнутой Алексеем III, повлекут за собой неисчислимые для республики выгоды[269]. Могущественный город, раскинувшийся на лагунах, не только совлек с себя прежние узы подданства, но расторг даже дружеские связи с Византией и всецело предался интересам Запада; впрочем, в союзе с этим последним Венеция преследовала собственную государственную идею.

Дандоло склонил и маркграфа Бонифация на свой сокровенный замысел, который сводился к тому, чтобы направить крестовый поход вместо Египта и Сирии на Константинополь. Согласно новому договору с крестоносцами, которые не смогли собрать полностью суммы для уплаты Венеции за подряженные для перевозки войска суда, дож направил могущественную флотилию в октябре 1202 г. прежде всего против состоявшего тогда под венгерским владычеством города Цары с той целью, чтобы завоевать город для республики. Совершилось это вопреки нарочитому воспрещению папы чинить нападения на христианские страны. Войско паломников зазимовало в Царе, и сюда-то явились послы от германского императора и принца Алексея. Они имели совершенно определенное поручение хлопотать о том, чтобы крестоносцы со своим флотом отправились в Константинополь, свергли там похитителя престола и восстановили правомерного императора; за это императором сулились значительные компенсации и даже подчинение греческой церкви папской власти. Таким образом, несмотря на протест со стороны некоторых более совестливых и влиятельных крестоносцев, порешено было идти походом на Константинополь. Принц Алексей, прибыв самолично в Цару, подтвердил договор, и это-то соглашение, возлагавшее на императора невыполнимые обязательства, обусловило самое падение Византийского царства.

Флотилия паломников 24 мая 1208 г. пустилась из Корфу в открытое море, обогнула Пелопоннес и после стоянки в Эвбее появилась в виду Константинополя, у Св. Стефана, 23 июня. Столица подверглась штурму, Алексей III бежал оттуда, а греки сами восстановили 18 июля на престоле опять слепого Исаака. Затем франки привели императору-отцу его сына, и 1 августа этот последний был венчан соправителем отца под именем Алексея VI. Таким образом, низложенная династия была окончательно восстановлена, и условия договора с крестоносцами, подтвержденные Исааком Ангелом, подлежали теперь выполнению, что в действительности оказывалось совершенно невозможным.

Разлад между крестоносцами и обоими императорами, возобновление борьбы из-за обладания Константинополем, ожесточенные народные восстания, дворцовый переворот, благодаря которому Мурцуфлос в январе 1204 г. завладел престолом и принял имя Алексея V, тогда как император Исаак умер, а сын его был брошен в заточение и умерщвлен — все эти события быстро следовали одно за другим и вызвали у разъяренных до бешенства франков решение завоевать ненавистную Византию в свою пользу. Заключенный между ними и законными императорами — ими же посаженными на престол — договор упразднялся за невыполнением условий, принятых на себя императорами; в том случае, если бы Константинополь был предоставлен на волю судеб, войску крестоносцев, численно умалившемуся, предстояло либо продолжать дальнейший путь в Сирию без средств и безо всякой поддержки со стороны греков, либо вернуться вспять со срамом и позором. Железная логика фактов налегла на крестоносцев; дож воспользовался благоприятной минутой и в марте вступил с предводителями крестоносцев в соглашение относительно дележа империи, подлежавшей завоеванию, и относительно провозглашения нового императора из среды латинцев. Затем 9 апреля приступлено было к осаде города; вслед за побегом Мурцуфлоса, никогда доселе не видевшая еще в своих стенах иноземных победителей, властительница морей и трех частей света была 12 и 18 апреля 1204 г. взята штурмом несколькими тысячами венецианцев, французов, ломбардцев и немцев и подверглась сожжению, грабежу и иным не имеющим названия ужасам.

Завоевание Константинополя было одним из отважнейших воинских подвигов, когда-либо занесенных на страницы истории. Это событие огромной важности, и все, что отсюда последовало, являлось в глазах удивленного Запада высшею степенью рыцарской славы «с той самой поры, как создан был мир». Люди данной эпохи совершенно были правы в подобной оценке свершившихся событий. Они руководствовались и иным нравственным законом, и иными правовыми воззрениями на международные отношения, нежели мы. Ныне же властвующая над нами философия заставляет нас взирать на доблестный подвиг франков как на одно из грубейших нарушений, каким когда-либо подвергалось международное право. Денежная сила Венеции соединилась вместе с воинской жестокостью и жаждой приключений, присущими странствующим рыцарям Европы, чтобы нанести гибельный удар старейшему из христианских государств. За спиной жаждавшего славы героя притаился купец, падкий до барышей, и он-то и извлек из завоевания наибольшие выгоды. Единственная разумная мысль, какая может обосновать латинский поход, сводится к величественному замыслу Венеции оплести греческое Средиземное море целой сетью своих факторий и прибрать к своим рукам монополию мировой торговли. А там уж и папа, которого дож, однако же, перехитрил своей государственной мудростью, в свою очередь поспешил воспользоваться свершившимся фактом и воспринять Византию в систему своего духовного владычества, обнимавшего вселенную. Иннокентий III нарочито воспретил крестоносцам нападать на христианские земли и в особенности на страны, входившие в состав греческого царства, и даже отлучил от церкви ослушников, завоевавших Цару. Но совестливые религиозные сомнения, которые поначалу беспокоили этого великого папу, оказались, однако же, недостаточно сильными; впрочем, едва ли они могли и иметь какое-либо решающее значение в ту пору, когда в полной мере действовал героический принцип, гласивший, что мир по праву принадлежит тем, кто может его завоевать мечом. Даже разбойничьи набеги пиратов, вторгавшихся в чужеземные пределы, казались в ту пору столь же мало зазорными, как во времена гомеровского Одиссея, а насильственное завладение, учиняемое правомерными государями или рыцарями, в глазах общества возводилось на степень героического деяния, если при этом проявлялись доблести.

Благодаря чисто политической цели, оказавшейся в задании латинского Крестового похода, он стал в резкое противоречие с мистическими идеалами воинственных паломничеств. Непредвиденная развязка похода, правда, испугала папу, но его вскоре должно было успокоить то соображение, что удивительное стечение обстоятельств обусловило для него возможность объединить Восток и Запад заново в одно великое христианское государство. Таким образом, Иннокентий сделался сначала негодующим попустителем, а затем могущественным союзником и соучастником константинопольских завоевателей, а эти последние явились как бы орудием возвышенной отвлеченной идеи, ибо для папства во всем этом деле на первый план выступило подавление греческого раскола, или, вернее, единственной великой национальной церкви, которая сколько-нибудь обуздывала духовное властвование Рима. Теперь, раз греческая церковь была бы подавлена, то — так казалось тогда — и сами вековые мечтания пап должны были сделаться действительностью[270].

Приведя к падению столицу, франки нисколько не смутились перед чудовищной претензией отнестись к греческому царству как к своей законной добыче. Вместо того чтобы поставить в Константинополе новую национальную династию и вступить с ней в возможно более выгодные договоры, они провозгласили греческое царство — «terra di conquista», так же, как мы ныне взираем на Африку. 9 мая 1204 г. по воле властного дожа франкские избиратели провозгласили захудалого графа Балдуина императором Романии и вслед затем короновали его в Софийской церкви. Являясь представителями трех разных начал — Германской империи, Венеции и крестоносного войска, военачальники поделили между собой греческие провинции в Азии и Европе сначала на бумаге и именно на основании соглашения, воспоследовавшего еще в марте месяце. Эгоистические побуждения государей и народов всегда вызывали в судьбах мира разительные политические изменения, и история государств знаменует гораздо нагляднее длинное сцепление активных злодеяний и насилий, чем преемственность творческих добродетелей. Истину этого положения подтверждает рост всех государств, которые когда-либо достигали могущества. Мы впали бы лишь в лицемерие, если бы вздумали дележ царства Комненов между франками объяснять грубостью нравов эпохи, — ведь недалеко от нас и то время, когда в пору философского просвещения при Фридрихе Великом безнаказанно совершилось подобное же злодеяние. Разве количественные отношения в обоих этих случаях были неодинаковы: в начале XIII столетия шайкой отважных искателей приключений, украсивших себе грудь святым знамением Спасителя, поделено было не маленькое государство, но величайшее по тому времени и знаменитейшее в мире царство. Насильственное низвержение франками развратившейся династии властителей, конечно, находит себе объяснение и оправдание в причинах, непосредственно вызвавших это событие, а отважный подвиг франков превратился в преступление сначала благодаря варварскому опустошению столицы, а затем благодаря порабощению и дележу греческого государственного организма. Но даже и в этом отношении приговор потомства значительно смягчился бы, если бы на развалинах разрушенного франками эти последние проявили способность создать новое живучее государство и ознаменовали этим новое преуспеяние в культуре человечества.

Четверть государства, а именно Константинополь, Фракия и несколько островов достались в удел новоизбранному императору; а остальные три четверти поделены были между Венецией и войском паломников. Республика св. Марка обеспечила за собой сохранение всех торговых привилегий, которые ей некогда даровали византийские императоры в золотых буллах, в том числе и права владения важнейшими портами, побережьями и островами. Дож — этот истинный кесарь по сравнению с бессильным императором, остававшимся не более как primus inter pares, оказался теперь властителем над четвертью и восьмой частью всего совокупного Романского царства.

Греческая Азия и остров Крит были предоставлены сопернику Балдуина, явившемуся за венцом Константина маркграфу Бонифацию, которому, впрочем, этот удел был пожалован еще юным Алексеем по особой грамоте. Женившись на Маргарите Венгерской, красавице-вдове императора Исаака Ангела, Бонифаций, однако же, не прочь был на Балканском полуострове отмежевать себе царство, и более удобно расположенное и более огражденное от всяких случайностей. Бонифаций добивался у императора Балдуина уступки Фессалоник, в чем тот ему поначалу отказывал, правильно оценивая обстоятельства. Война между ним и негодующим маркграфом грозила в самом корне разрушением нарождавшейся франкской империи, но великий дож и другие бароны склонили Балдуина на уступки, и он отказался от прав на Фессалоники. Бонифаций уступал Балдуину Малую Азию, а в обмен получал от императора в качестве ленного королевства главный город Иллирийской диоцезии вместе с Македонской и Фессалийской областями и с Древней Грецией, подлежавшею еще завоеванию. Уже само по себе это возвышение на степень государства Фессалоник, связанных с латинской Византией весьма слабыми узами, являлось сущей погибелью для франкской империи. Таким образом не только призвана была к жизни национальная единица ломбардцев, которая тотчас же стала обособляться, но в то же время прервана была связь между латино-византийской империей, Элладой и Пелопоннесом.

Постаралась же об ослаблении империи крестоносцев все та же Венецианская республика — она же и водворила Бонифация в Фессалониках и заставила его уступить в пользу Венеции остров Крит, в котором нуждалась ради владычества над морями[271].

2. Итак, в Византии возникло латинское феодальное государство. Само происхождение наложило на него печать столько же авантюризма, сколько злодейства. Если плачевное существование этого государства в течение короткого времени — немногим более пятидесяти лет — и представляется каким-то сном в летнюю ночь и скоропреходящим эпизодом в истории романского феодального дворянства на классической почве Востока, то влияния его сказывались еще долгое время роковым образом. Ни государственная мудрость, ни блеск воинских успехов, отличавшие иных из вождей латинского крестового похода, не могут ввести нас в искушение сопричислить разных Дандоло, Балдуинов, Бонифациев Монферратских и Вилльгардуенов — хотя они и были по своему времени доблестными деятелями — к сонму истых героев человечества; напротив того, сначала слепая случайность, а затем логика фактов сделала латинян разрушителями культурного государства, которое являлось единственным живым преемником греческих и римских преданий в христианском их видоизменении. Поэтому по отношению к прежней Восточной империи латинские завоеватели едва ли могут занимать место более почтенное, чем усвоенное в свое время за Аларихом, Аттилой и Гензерихом по отношению к Западноримской империи. Искусное государственное устройство, римское право, разрабатывавшееся дальновидными императорами, глубоко укоренившееся могущество законов, почтенная древность и образованность церкви, значительный капитал знаний по всем отраслям, а равно преуспеяние искусства и промышленности, благосостояние городов, все еще процветавших, и естественные источники богатств, какие еще давала сама страна, все это обеспечивало за Римской империей первенствующее место среди остальных государств тогдашнего мира.

Если принять в соображение низкую ступень, на которой вообще в 1204 г., в отношении экономического развития, образованности и свободы, стояли государство, общество и церковь на Западе, едва ли представлялись основания приговаривать империю Комненов к погибели. Развращение правительства при Ангелах достигло, правда, таких пределов, что вдумчивые государственные люди в него изверились[272]. Но та же империя неоднократно переходила через подобные же кризисы и тем не менее сумела и при Исаврийской, и при Македонской династиях, и при Комненах оправляться и возрождаться к новой жизни. Если бы даже роль Восточной империи сведена была к тому, чтобы служить Западу предохранительной стеной и оплотом от народных волн, набегавших из Сарматии, Турана и азиатских плоскогорий, то и в этом случае поддержание империи в неприкосновенности являлось для Европы прямым долгом. Если средняя полоса нашей части света не заселена скифами, или Италия не поглощена сарацинами, если германский император мог собирать сеймы в Франкфурте, Регенсбурге и Майнце, а папа — соборы в Латеране, — то всему этому они в значительной степени обязаны были существованию греческой империи. Несравненная жизненная энергия поддерживала этот государственный организм, составленный на манер мозаики, вопреки бесчисленным дворцовым революциям, сменам династий, отсутствию установленного по закону права престолонаследия, колебаниям между императорской тиранией и олигархией знати, захвату богатейших провинций арабами, турками и славянами и непрестанной борьбе с помощью оружия, денег и дипломатического искусства против многочисленных народов, жаждавших захватить мировую столицу, Константинополь, — более продолжительного и героического подвижничества со стороны какого-либо государства история и не знает вовсе.

И вот этот-то великий оплот Европы ниспровергли не враги христианства, а христиане-крестоносцы, верования которых совпадали с греческими во всех существенных частях. На крестоносцах лежит вина за то, что турки наконец вторглись на Запад через разбитые твердыни Босфора и водрузили знамя азиатского варварства и над Святой Софией, и над Парфеноном. Крестоносцы упразднили государственную и церковную связь между отдельными странами, входившими в состав империи, и положили предел дальнейшему развитию эллинской образованности, которая оказывалась настолько мощной, что изливала просвещение чуть ли не до Волги. Ознакомление с иными творениями греческой словесности перешло из библиотек империи в Багдад и Кайрован и впоследствии отсюда проникло обратно в невежественную Европу при посредстве арабов. Несмотря на внутренние бедствия, порожденные упадком нравственности и гражданственности, весь ужас коих не очерчен никаким наблюдателем, единственно город Константинополь мог еще в общем оставаться средоточием византийской церкви и государственности, знания, искусства и промышленности, являясь по-прежнему выразителем всей ценности и объема культурности. Впрочем, в людском сознании не переставало жить сознание того, что во всем мире не имеется ничего равного Византии. Евстафий Фессалоникийский, который был настолько счастлив, что не дожил до падения Византии, восхвалял ее как столицу, украшение человечества, как чудное и приветливое око земли, как родину красноречивых добродетелей, без которых сам мир не был бы миром, как рай, вмещающий в себе все блага и изливающий несчетные благодеяния на весь мир. Никита Хониат называет Византию чудным градом Константина, всем славимым, к которому устремляются все человеческие вожделения, а удивленный Вилльгардуен отзывается о Константинополе как о богатейшем во всем мире городе, царствующем надо всеми прочими.

В ΧΙΙΙ столетии ни единому из западных государей, кроме высокообразованного Гогенштауфена Фридриха II, и в голову не пришло бы высказать то суждение, которое выразил император Иоанн Ватазес, а именно, что среди всех людей наиболее почетные наименования носят император и философ, а между тем, разумеется, любой из византийских государей разумел истинный смысл этого изречения. Даже ужаснейший из тиранов — Андроник, и тот заявлял, что философия является силой небесной и неоценимой по заслугам. Если унаследованным издревле для византийцев благом было то, что на их языке оказывались запечатленными величайшие умственные сокровища человечества, то само сохранение ценных памятников древней письменности несомненно составляет заслугу высшего клира, ученых школ и высокообразованных императоров, покровительствовавших этим последним. Уж само по себе одно обладание древнегреческой словесностью обеспечивало византийцам по сравнению с западными народами превосходство в смысле образованности, ибо на Западе даже туземные классические литературные произведения римлян отчасти сгибли без вести или оставались доступными разве немногим клирикам и схоластикам. Евстафий комментировал Пиндара и Гомера, тогда как на Западе эти творения сделались известными едва лишь в эпоху Салутато и Боккаччо. Спустя сто лет после латинского Крестового похода даже Данте составлял себе представление о Гомере только понаслышке и весьма наивно сопоставлял его с Горацием, Овидием и Луканом. Во Франции и Италии вместо Илиады читались баснословные измышления Диктиса Критского и Дареса Фригийского, трактовавшие о Троянской войне[273].

Вполне понятно, что, когда латинцы вторглись в Византийское Царство, они могли грекам показаться настолько же варварами, как некогда их предкам рисовались римляне в эпоху Эмилия Павла» Муммия и Суллы. Латинцы и представления не имели о том, какую сумму хотя бы схоластически неуклюжей работы уже подъял Восток в области мышления и какие живые культурные стремления искали себе там путей к дальнейшему развитию. Никита Акоминат, высокоумный брат афинского архиепископа, дал оценку франков с греческой точки зрения в нижеследующих словах: «Всяческое изящество и музы пребыли им чуждыми; невежественность им прирождена, а злоба преобладает у них над разумом». Ужасные обиды, каким подвергся Константинополь по завоевании, вполне достаточно объясняют эту оценку франков, ибо названный несчастный государственный деятель был очевидцем чинившихся в столице ужасов. С произведениями классического искусства, собранными в столице и имевшими неисчислимую ценность, франки не сумели даже иначе распорядиться, как либо разбивая их в куски, либо расплавляя и из меди, полученной этим путем, чеканя монету. Лишь немногие из произведений искусства были увезены на Запад в виде добычи, как, напр., четверка коней из бронзы. Ее некогда из Хиоса вывез император Феодосий II и распорядился установить над воротами гипподрома; эта группа и поныне красуется над фасадом собора Св. Марка. Пожар поглотил византийские книгохранилища и те рукописи, которые изучал еще Фотий. От этого погрома спасены были ничтожные остатки, которые и сохранились благополучно до эпохи Возрождения.

Конечно, было великим несчастьем, что крестоносцы не имели в своей среде людей, проникнутых научным духом, а между тем на Западе подобных личностей вообще было немало. Книги в Константинополе издревле славились и разыскивались. Отдельные случаи, о которых сохранились достоверные свидетельства, доказывают это. Так, напр., в X веке неаполитанский архипресвитер Лев вывез из Византии греческую рукопись, но, к сожалению, не список творений Гомера или Платона, а предания об Александре (Македонском) псевдо-Калисфена, которые впоследствии в латинской переработке и послужили источником для романов об Александре, созданных французскими и немецкими поэтами. Итальянцы охотно скупали греческие рукописи и до завоевания еще Константинополя вывозили их, нагружая ими целые корабли, как это замечает Михаил Акоминат. В Феесалониках норманны тоже не замедлили найти итальянских скупщиков для тамошних собраний рукописей, и они были уступлены за бесценок. Если франки в Константинополе и осмеивали публично греков как народ писак и педагогов и в смехотворных процессиях таскали по городу чернильницы, перья и рукописи, то насмешки эти, вероятно, метили скорее на византийскую бюрократию. Возможно, впрочем, что именно в ту пору не одна редкая рукопись спаслась от погрома, попав на Запад[274].

Светлыми сторонами, какие представляло удивительное византийское культурное государство, не исчерпывалась, однако же, его сущность целиком. Если греческая образованность той эпохи, когда Запад сравнительно коснел во мраке, и заставляет взирать на западные народы как на полуварваров, представляется неосновательным невежество франков принимать единственно за темный фон, где особенно рельефно вырисовывается блеск, который тысячелетняя культура с ее изощренными бытовыми формами сумела придать высшим слоям византийского общества. Было бы нелепостью степень жизненности и благосостояния народов определять суммой тех академических знаний, какие удержались в их школах. В греческой империи образованность, конечно, была развита шире, чем в любом из государств Запада, но отсюда вовсе еще не следует, чтобы подданные, управляемые по более совершенным законам, исходившим от потомков Василия, и впрямь чувствовали себя счастливее, нежели подданные прочей Европы, руководствовавшиеся грубыми феодальными обычаями. Ведь в отдельные провинции Восточной империи, раз опрокинута была плотина, сдерживавшая сарматов и азиатов, неудержимо полились волны варварства, которые постепенно захватили и высшие общественные слои. Глубокое растление расшатало византийский государственный строй не только в смысле военной и экономической мощи. Греческая церковь, правда, оставалась величайшей силой в империи в том смысле, что она сплачивала разнородные части государства, нравственно на них воздействуя верованиями, и усиливала империализм богословским объединением, но за всем тем церковь на греческие умы освободительного влияния не оказывала. Худшее вырождение греческой мистики — монашество — задушало и народ, и само государство. Равным образом византийское богословие не может сослаться и на то, чтобы оно в эпоху Комненов оказывало влияние на поступательное развитие научного мышления, как то, наоборот, замечается в западной церкви в XII веке в лице деятелей в роде Ланфрана, Ансельма Кентерберийского, Петра Ломбардского и иных схоластиков. Отличающая греческую православную церковь неспособность повышать умственную жизнь путем борьбы между внутренними противоречиями неблаготворно отразилась и на греческом государстве.

В летописях Ромейского царства нельзя даже отметить явлений, которые бы составляли эпоху на службе прогрессу за целый ряд столетий со времени Юстиниана, если не считать безуспешной реформационной попытки, сказавшейся в иконоборстве. Гражданство здесь не пробуждалось вовсе к новой жизни, как то происходило в городах на Западе. Византийские историографы изобразили историю империи от Зосимы до Францеса в длинном ряде творений, обнимающих целое тысячелетие, и ни единый из культурных народов, за исключением китайцев, не может похвалиться подобной полнотой исторической литературы. Но в общем, все эти летописцы рисуют утомительную в своем однообразии картину: горделивый, но за всем тем бедственный императорский двор в столице, дворцовые революции, пошлейшие церковные дрязги и, наконец, однообразную борьбу со славянами и турками, превратившуюся в хронический недуг. Иной из лаконичных монастырских летописцев в Англии, Франции, Германии и Испании порой отмечает на немногих безыскусственных листках события и намерения, несравненно более важные для судеб человека, чем то многословие, затканное блестящим золотом риторических прикрас, в каком расплываются летописцы империи Константиновых и Юлиановых преемников. Запад, ославленный византийцами варварской страной, на самом деле был миром, преисполненным юношеской бодрости, и он быстро подвигался вперед по пути развития, тогда как греческий Восток в начале XIII века, истощенный долгой борьбой, уже дряхлел и приходил в состояние упадка.

В момент катастрофы византийское правительство изведало на опыте, что падения столицы, где сосредоточивается весь механизм государственного управления, вполне достаточно для распадения великого государства на части, ибо у порабощенных народов, входящих в его состав, ослаблено сознание национального единства, а чувства чести, свободолюбия и стремления к славе, способствующие к возвеличению народов, и совсем угасают. Наоборот, франки принесли с собой гордое самосознание мужественности, героизма, честолюбия, воинской дисциплины — словом, ту духовную мощь, которая во все времена завоевывает мир. Анна Комнен некогда с трепетным удивлением взирала на норманнских богатырей, да и теперь рыцари Балдуина и Бонифация казались грекам сказочными великанами[275].

Латинцы на греческую национальную ненависть отвечали глубоким презрением, которое как бы всосали в себя со времени начала крестовых походов. Итальянский летописец XIII века прямо-таки высказывает убеждение, будто греки, некогда стоявшие во главе всех народов в области свободного искусства, и умственно, и нравственно совершенно пали, а утратив Сирию, Египет и Малую Азию, перешедшие к варварам, и сами обречены сделаться добычей франков и иных народов.

3. Император Балдуин задался целью завоевать сначала Фракию, а затем и греческую Малую Азию, куда спаслось бегством все то живучее, что сохранилось еще в Византийском государстве, сплотившись вокруг Феодора Ласкариса, пасынка Алексея III. В то же время маркграфу и королю Бонифацию предстояло покорить в пользу крестоносного войска эллинский материк от Офриды до Тенаронского мыса.

Уже целые столетия Древняя Греция застыла в провинциальной обособленности, новую историю для нее открыли именно латинцы, и новая история эта оказалась почти такой же пестрой, как древняя, хотя по части блеска и разумности первая от последней была столь же далека, как эпоха иерусалимских ассиз от эпохи демократического строя Афин. В ту пору обе фемы, и Эллада, и Пелопоннес, находились в состоянии анархии, не знавшей никаких законов, и пребывали совершенно беззащитными. Ниспровержение законной государственной власти не могло почитаться на берегах Илисса или Алфея таким же национальным бедствием, как это казалось на Босфоре или Геллеспонте. Правда, никто тогда еще не сознавал всей важности и продолжительности франкского завоевания. Патриотическое самосознание не вооружило греков и не сплотило их для дружного противодействия чужестранцам. Хотя страна греков, и именно Пелопоннес, обладала многолюдными и хорошо укрепленными городами, но тем не менее упадок центральной власти окончательно порвал взаимную связь между отдельными городами, слабую издревле, и, таким образом, каждый единичный город, совершенно как в древности, оказался обособленным и заботящимся исключительно о своем только благосостоянии. Кроме того, знатные роды приматов, возвеличившись через придворные милости и собственные усилия, принялись хозяйничать по своему произволу в древних акрополях и в сельских владениях, напоминая древних тиранов.

С середины XII столетия в Византийском царстве народились отношения, напоминавшие западный феодализм, — императоры начали предоставлять целые страны в распоряжение влиятельным вельможам, а наместники этих последних пытались добиваться независимости. Таким образом, в Трапезуйте образовалось почти независимое герцогство, а на Кипре Исаак Комнен с 1184 г. начал свое постепенное превращение в независимые тираны, пока английский король и крестоносец Ричард Львиное Сердце не отнял у него в 1191 г. этот остров и не продал его тамплиерам. Свирепое народное восстание заставило, однако же, этих жадных монахов, прикрывавшихся рыцарской броней, покинуть остров в мае 1192 г. Тамплиеры продали его претенденту на иерусалимский престол Гюи де Лузиньяну, с помощью же волохов мятежный военачальник Мануил Камицес еще в 1201 г. сделал попытку завладеть Фессалией.

Аргос

Архонты в Греции, превратившиеся теперь в наследственных провинциальных тиранов, пребывали в своих латифундиях и вели борьбу то друг с другом, то с государственной центральной властью. Бранасы, Кантакузены и Мелиссино хозяйничали по своему произволу в Ахайе и Мессении, Хамареты — в Лаконии; в Этолии мужественный Михаил, незаконнорожденный сын себастократора Иоанна Комнена из Эпира, добился независимости. Особенного же величия достиг в ту пору Леон Сгур, отец которого сумел добиться звания архонта в укрепленном городе Навплии; сын его, еще более отважный, задался планом создать в Греции целое Царство, и этот замысел, конечно, не представлял себе ничего несбыточного в пору распадения Византии.

Под власть Сгура попал сначала издревле прославленный город Аргос, а позднее Коринф; в этом последнем он изменнически захватил архиепископа и, ослепив, сбросил его с крепостной горы. Правда, несчастный митрополит был, по-видимому, уличен в попытке предпринять против Сгура вооруженную борьбу с помощью византийских войск. Если бы мы имели более подробные данные об истории этого удивительного греческого тирана из эпохи первого франкского вторжения, мы, вероятно, убедились бы, что помимо гордости и властолюбия Сгур преисполнен был пылкой ненависти против византийской деспотии и поповства. Это, впрочем, нисколько ему не мешало взывать о помощи к св. угодникам, как о том свидетельствует сохранившаяся его печать[276]. Завладев Коринфом, этим ключом всей Греции, Леон Сгур в 1204 г. предпринял осаду Афин с помощью пехоты со стороны материка и судов, напавших на Пирей[277]. Нижний город не оказал ему никакого сопротивления, так как городские стены еще раньше пришли в разрушение — по крайней мере архиепископ афинский (в речи, обращенной к каматеросу) прямо-таки отзывался об этом городе как о беззащитном и открытом для вражеского нападения. Отсюда можно заключить, что императоры из династии Комненов, из коих Мануил особенно хлопотал о восстановлении в империи городов и крепостей, в этом отношении собственно о Греции нисколько не позаботились[278].

Михаил Акоминат путем мирных увещаний пытался повлиять на ум отважного Сгура, которого лично знавал и раньше; он убеждал завоевателя, что противно божеским законам нападать на поселян, тем более что они ничем не прогневили Сгура, как то сделал архиепископ коринфский. На все убеждения архиепископа отступить от Афин Сгур возражал, что приспело время, когда всякий энергичный человек волен действовать, как ему подсказывает собственная воля, ибо Константинополь подвергся самой плачевной участи[279]. Сгур требовал выдачи некоего афинянина, который был известен за крамольника и причинил немало хлопот самому архиепископу, но тем не менее этот благородный человек воспротивился предоставлять на погибель хотя бы и единого афинского гражданина и предпочел скорее отважно защищать Акрополь с помощью оружия. Впрочем, спасли крепость не столько ничтожные милиции, ими сосредоточенные, сколько граждане, воодушевившиеся любовью к отчизне и страхом перед последствиями порабощения навплийским тираном. Да, вероятно, и сама крепость в действительности оказалась более неприступной, чем предполагал Сгур. Так как он не нашел изменников, которые бы его впустили в Акрополь, то после нескольких неудачных попыток он снял с крепости осаду. Он выжег и ограбил нижний город Афины, забрал племянника архиепископа в качестве заложника и отступил в Беотию. Таким образом победоносная оборона Акрополя оказалась доблестным подвигом самих афинян, и Акоминат мог бы себя сравнить с Дексиппом. Архиепископ, впрочем, счел более уместным в своих писаниях умолчать об участии в обороне Афин, и только Никита Акоминат оставил этот подвиг своего брата в назидание потомству.

Фивы, куда прежде всего направился Сгур, в то еще время являлись, по сравнению с Афинами, городом многолюдным и зажиточным благодаря процветавшим там промыслам. Фивы обладали не менее афинского Акрополя сильной и еще более обширной крепостью — древней Кадмеей, которая до последнего времени служила резиденцией стратегам фемы Эллады. Но если в данное время в Фивах оказался налицо стратег, то, вероятно, оборонялся он слабо, ибо Кадмея сдалась Сгуру после первого же приступа. Отсюда Сгур перешел на север, чтобы дать отпор франкам, которые в это время уже вторгались в Грецию под знаменами Бонифация. Властитель Навплии, Аргоса, Коринфа и Фив мог бы теперь сделаться геройским освободителем отчизны, если бы сумел предстать пред соотечественниками в роли нового Эпаминонда и если бы сам являл собой нечто большее, чем заурядного честолюбца и себялюбивого искателя приключений.

Достигнув Лариссы, Сгур встретил там Алексея III. Бежавший император, на голову которого обрушились все вины развращенной империи, имел при себе отряд греков, оставшихся ему верными. Он соединился со Сгуром и выдал за него в замужество свою дочь Евдокию в надежде, что зять поможет восстановлению его на престоле[280]. Но тут подступил фессалоникийский король со своим войском, состоявшим из ломбардцев, франков и немцев. Бонифация сопровождали благородные рыцари Гильом де Шамплит, Оттон де ла Рош, маркграф Гвидо Паллавичини, Жак д’Авен вместе с двумя братьями из фамилии Сент-Омер, а равно и братья далле Карчери — все они жаждали добыть богатые лены; к ним же примкнули и греческие приматы, истые изменники отечеству, как их по заслугам называет Никита Акоминат.

В конце сентября 1204 г. Бонифаций проник в долину Темпе и осадил город Лариссу, который Сгур и Алексей III поспешили покинуть. Сгур, правда, порешил было дать франкам отпор в теснинах Фермопил, но один взгляд на закованные в броню рыцарские дружины обратил перепуганных греков в бегство. Рамбо де Вакейрас из Оранжа, знаменитый трубадур и соратник Бонифация, подсмеивался над греками, замечая, что у них сердца спустились в пятки, чтобы лучше пришпоривать коней. Сгур спасся бегством на скалистые твердыни верхнего Коринфа, Бонифаций же приказал Гвидо Паллавичини занять Бодоницу и, по важности ее расположения у Фермопильского прохода, предоставил ее Паллавичини на правах лена. Таким образом создалось франкское Бодоницкое маркграфство, приобретшее впоследствии значительную славу: оно обнимало владения эпикнемидской и опунтийской Локриды и граничило с Беотией. Другие города, как, напр., Платамона, Ларисса, Пидна, Фере, были предоставлены в качестве ленов тем из рыцарей, которым король особенно благоволил.

Бонифаций беспрепятственно занял земли, лежавшие к югу от Эты. Тамошние греки, сильно страдавшие от притеснений Сгура, встретили короля даже с радостью, словно избавителя. Фессалоникийский король тогда же образовал из Амфиссы, находившейся в упадке со времени болгарского вторжения и из земель озолийской Локриды, лежавших выше Крисской бухты, особый лен, который и был пожалован рыцарю Томасу де Стромонкуру. Франки наименовали эту местность Салоной или Сулой[281]. Эта область, однако же, осталась чисто греческой, и по сей еще час все население вокруг Парнасса говорит на чисто греческом языке. На амфисском акрополе, составлявшем огромный многогранник, обнесенный каменными стенами, франки возвели феодальный замок, развалившиеся башни которого доселе являются памятником франкского владычества. К Салоне принадлежали: Лидорики, порт Галаксади (древняя Эантея) и знаменитые на весь мир Дельфы, развалины коих лежат к юго-востоку от Парнасса и ныне именуются Кастри.

Отсюда завоеватели направили победное свое шествие далее в Беотию. Фивы приняли маркграфа столь дружелюбно, по уверению Никиты Акомината, словно он после продолжительного отсутствия вернулся к себе домой. Но в то же время этот летописец утверждает, что город подвергся разграблению. Фивы и прилежащие к городу беотийские земли Бонифаций пожаловал в виде лена одному из дружественных ему французских рыцарей, который, уж конечно, на школьной скамье на родине никогда не слыхивал о классических именах Кадма, Амфиона, Эдипа, Антигоны, Эпаминонда и Пиндара. Этот счастливец был Оттон де ла Рош сюр Луньон, сеньор де Рэ и принадлежал к одному из знатнейших родов Бургундии. В числе многочисленных соотечественников и он нашил на себя крест в Сито, ознаменовал себя храбростью при осаде Константинополя, а затем встал под знамена маркграфа монферратского и пользовался у него на совещаниях значительным весом наряду с Жаком д’Авен, Гильомом Шамплитт и Гуго де Колеми. Дружбу Бонифация де ла Рош приобрел оказанными ему услугами, когда вместе с Вилльгардуеном выступил посредником для примирения гордого маркграфа с императором Балдуином в ожесточенной их распре из-за прав владения Фессалониками. За это-то де ла Рошу и пожалованы были богатые фиванские земли. Оставив для охраны в крепости Кадмее гарнизон под начальством бургундского рыцаря Гильома де Сент-Круа, Оттон последовал за своим сюзереном в Аттику.

4. Никакие крепости, ни значительные поселения не могли задержать франков в их наступательном движении на Афины. Так как следует допустить, что франки двигались по священному Элевсинскому пути, мимо Дафнийского монастыря, то, вероятно, вторглись они в беззащитный город через разрушенные Фриазические ворота, т. е. через dipylon. Однако же и в эту еще пору древние памятники сияли вечно юной красотой, как во времена Плутарха. Некогда Фукидид заметил, что если Афины когда-либо придут в упадок, то сама многочисленность памятников наведет на мысль, что город был вдвое обширнее, чем в действительности[282]. Теперь наступило это время, и слова великого историка оправдались. Можно усомниться в том, чтобы в то время население ютилось лишь на северной стороне Афин, а западный и южный склоны Акрополя, Асти, оставались безлюдными. Подобное опустение могло для Афин еще и не наступать. Но, конечно, с упадком портовой и торговой деятельности город должен был удалиться от Пирея, и заселение должно было направиться по преимуществу в сторону Илисса, т. е. к Адрианову городу. Так как незадолго перед тем Сгур опустошил нижний город, то этот последний при вторжении латинцев должен был находиться в плачевном состоянии. Акрополь оказывался достаточно неприступным для сопротивления, несмотря на угрозы архонта, но теперь, когда вся Эллада сделалась беззащитной добычей франков, Михаила Акомината должна была покинуть мысль о сопротивлении. Равным образом и брат его, летописец Никита, признает братнин образ действий вполне разумным и вызванным необходимостью, хотя высказывает мнение, что святой муж одними своими молитвами мог бы свести на врагов с небес молнии и заручиться заступничеством свыше.

В конце 1204 г. латинцы впервые с эпохи Суллы вступили в качестве победителей в крепость Кекропса. Она уже давным-давно превратилась попросту в скалу, посеревшую от древности. Крепость византийцами не укреплялась, и в середине ее высился древний Парфенон, к которому, как и в прежние языческие времена, народ через Пропилеи стекался в торжественных процессиях на празднества, совершавшиеся в честь Пресвятой Девы, сменившей Афину-Палладу Бесчисленные мраморные обломки покрывали откосы известняковой крепостной площади, имевшей 1100 фут. длины при 450 фут. ширины. Обломки колонн и статуй, опустелые фундаменты, низверженные алтари, бесчисленные стелы с изваяниями и высеченными в них посвящениями, некогда красовавшиеся вдоль дороги и лестниц, теперь представляли груду мусора, заплетенную растениями, и являлись лабиринтом, где, пожалуй, уже похозяйничали кладоискатели, но развалин этих, конечно, не касалась рука исследователей-антиквариев, и несомненно, эти остатки старины навевали и большую меланхолию, и большее очарование, нежели римский Капитолий или Палатинский холм в ту эпоху.

Из более мелких памятников древней святыни Акрополя храмы брауронской Артемиды, Ромы и Августа уже, конечно, превратились в развалины, но изящная часовня, посвященная Нике Аптерос, сохранилась в неприкосновенности и красовалась во всем блеске над обширной мраморной лестницей на южном пирго-се Пропилеев. Парфенонская церковь и Эрехтеум в совокупности с прилежащими к ним зданиями, где жило духовенство, являлись главным центром поселка клириков, тогда как Пропилеи и западныe и южные склоны крепости, быть может, были приспособлены под жилье начальника крепости и стражи. Это удивительное сооружение древнего строительного искусства, вероятно, и тогда еще хорошо сохранилось, по крайней мере его фасад, сквозные колоннады и ворота, тогда как прочее, вероятно, подверглось переделкам и перестройке, ибо с трудом можно допустить, чтобы такие обширные помещения, как портики и пинакотека, могли столетиями оставаться без употребления. Допущены ли были в городскую крепость на жительство горожане в эту пору, как и вообще в византийскую эпоху, неизвестно. Расположение Афин защищало жителей от непосредственных набегов морских разбойников; поэтому населению едва ли представлялась надобность искать убежища в Акрополе, да для этого там, пожалуй, не оказалось бы достаточно и места. Тем не менее можно, однако же, допустить, что сами нужды церковных обрядов обусловили создание в крепости незначительного поселка граждан[283].

Попытался ли Михаил Акоминат еще до вторжения франков обеспечить неприкосновенность жизни, имущества, законов, прав и верований афинян, через заключение особого о том договора с Бонифацием, неизвестно, но это весьма вероятно. Так как в качестве архиепископа он являлся вполне законным ходатаем за местное население, то, разочаровавшись в возможности сопротивления, М. Акоминат должен был предпринять попытку для смягчения угрожавших Афинам бедствий путем переговоров с завоевателем. Самую митрополию, т. е. храм Пресвятой Девы Марии, он, по-видимому, попросту поставил под защиту христианского чувства латинцев, но воочию должен был убедиться в безбожном поругании храма, остававшегося в одинаковой мере священным для двух разных эпох и религий. Грубые воины — французы и итальянцы, в которых почтение к церковной святыне было подавлено опытом разграбления всех церквей в Константинополе, взглянули на святыню и дары, сосредоточенные в соборе, лишь как на законную свою добычу. Металлические церковные сосуды были расплавлены и превращены в деньги[284], и даже епископское книгохранилище подверглось опустошению[285].

Если сравнить те бесчинства, которые учинены были христианами-латинцами над церквями в завоеванной Греции, с терпимостью к храмам, какую древние римляне поставили себе законом в этой же стране, то надо заключить, что языческая религиозность стояла на высшей ступени нравственности, нежели набожность христиан в XIII и последующих веках. По завоевании Афин свирепый Сулла из того же Парфенона не исхитил ни единого из собранных там священных даров и потребовал для себя лишь 40 фунтов золота и 600 фунтов серебра. То ограбление греческих храмов, которое себе впоследствии дозволили Калигула и Нерон — впрочем, только из любви к художественным предметам, — подверглось осуждению со стороны римского общественного мнения. Клавдий вернул фессалийцам медную статую Эрота работы Лисиппа, вывезенную Калигулой, а проконсул Азии Вареас-Соранус сумел даже защитить пергамские храмы от хищнических вожделений самого Нерона[286].

Несчастному афинскому архиепископу в эту пору довелось пережить если не такие ужасные дни, какие выпали на долю его брата после штурма Константинополя, то все же очень тягостные. Если Акоминат последовал примеру своего друга, Мануила, архиепископа фиванского, и добровольно отправился в ссылку, то поступил он так потому, что новые властители города лишили его архиепископского стола, превратили Акрополь исключительно в франкский замок, воспретили в соборе богослужение по греческим обрядам и предоставили храм в распоряжение латинского духовенства. Не будучи в состоянии ни помешать этому, ни подчиниться римским церковным законам, как на то пошли иные греческие епископы в покоренных провинциях, Акоминат покинул город, чтобы где-нибудь сыскать себе убежище. Таким образом расстался с Афинами превосходный этот человек, в котором город долгое время находил себе народного трибуна, заступника от византийских сатрапов и красноречивого охранителя непреходящих прав города на уважение человечества. Все те большей частью сохранившиеся, по счастью, писания, речи, стихотворения и послания, с которыми Акоминат обращался к выдающимся личностям своей эпохи, являются бесценными документами для истории рушащейся империи Комненов и Ангелов, а равно и единственными подлинными показаниями, рисующими состояние Афин в Средние века. Нельзя и оценить достаточно высоко всего литературно-исторического течения творений Акомината, ибо они наряду с писаниями Пселла и Евстафия наиболее ясно отражают характер византийско-гуманистической образованности XI и XII столетий. Между прочим, писания эти служат ясным свидетельством, насколько эллинизм продолжал жить в греческой церкви. Можно говорить о возрождении древности на итальянской почве, но отнюдь не на греческой, ибо на последней античный мир никогда не вымирал. Лучи света, источаемые творениями классических авторов, продолжают пронизывать омраченные умы епископов Афин, Фессалоник, Коринфа, Неопатры и Фив, и по временам они являются как бы диадохами языческих мудрецов, переряженными в христианские одежды. Это преемственное развитие греческой культуры внезапно было прервано французским вторжением, вторжение же это положило внезапный конец деятельности Михаила Акомината в Афинах и затушило здесь ту искру умственной жизни, которую этот деятель несомненно будил, раздувая тлеющий пепел древности.

Афинская епархия вместе с землями Мегары была предоставлена на долю крестоносного войска согласно акту, по которому крестоносцы поделили между собой Византию, и маркграф монферратский принялся хозяйничать над этим краем на правах завоевателя. Так как Афины принадлежали к числу греческих портов, доступ к которым был свободен для торговли венецианцев согласно привилегиям, им дарованным от византийских императоров, то на этом основании Республика св. Марка могла предъявлять свои по меньшей мере претензии на властвование над Афинами. Это именно, по-видимому, и побудило позднейших венецианских летописцев к сочинению рассказа о том, будто афиняне через особых послов сами предлагали предать себя под державу венецианской синьории, но что этому их намерению воспрепятствовал Оттон де ла Рош «не без кровопролития». Это утверждение, однако же, никаким историческим документом не подкрепляется, а равно неизвестно и то, чтобы республика заявляла какие-либо споры против предоставления Афин и Мегары в ленное владение де ла Рошу. Тем не менее факт не исключает вероятности того, что афиняне и впрямь предпочитали сделаться скорее подданными венецианцев, чем бургундцев, и что раньше или позднее они схватились за неудавшуюся попытку отдаться под державное покровительство могущественного города, раскинувшегося на лагунах.

Весть о том, что франки завладели Афинами, повергла в удивление Запад, так как там не вполне забыто было славное прошлое этого города, и ученые в монастырях и школах еще хорошо знали, что собой знаменует имя Афин. Альберик de Trois Fontaines занес в летопись под 1205 г. «Оттон де ла Рош, сын дворянина Понтия де ла Рош в Бургундии, чудесным образом сделался герцогом афинским и фиванским». Разумеется, это событие могло казаться достойным удивления, ибо знаменитый город, со времен Кодра и тирана Пизистрата не имевший собственного государя, после долгого промежутка времени вдруг получил такового в лице бургундского дворянина.

Новый властитель Афин отрядил воинов для охраны Акрополя, но сам пока не находил досуга устроиться в своем маленьком государстве, диковиннейшем из всех когда-либо достававшихся рыцарственным искателям приключений, — де ла Рош должен был последовать за своим сюзереном в дальнейшие его завоевательные походы против Греции. Прежде всего предстояло уничтожить тирана Леона Сгура. Тщетно осаждал, однако же, Бонифаций скалистые твердыни Навплии, а Оттон де ла Рош в сообществе с Жаком д’Авен (который перед тем занял Халкиду или Негропонт на Эвбее) — коринфскую крепость. Этот последний город все еще процветал благодаря морской торговле. Его древние порты Аехеум и Кенхрея продолжали действовать по-прежнему — один принимая суда, приходившие из Азии, а другой — с Запада. Крепкие стены окружали нижний город, а на недоступной скале высилась коринфская крепость, в изобилии снабженная водой из поместительных цистерн и древней Пирены[287]. Жак д’Авен принудил к сдаче нижний город, и маркграф распорядился возвести здесь укрепленный замок «Монтескье», тогда как Оттон де ла Рош сооружал другое укрепление. Сгур отважно защищал Акрокоринф, и здесь успехи франков были приостановлены. Мужественный архонт здесь, как и в Аргосе и Навплии, еще высоко держал знамя национальной греческой независимости и воспрепятствовал Бонифацию вторгнуться через перешеек в Пелопоннес, но совершенно непредвиденная случайность открыла крестоносцам доступ на полуостров с той стороны, откуда их никто не ожидал.

Глава Х

Вилльгардуен производит высадку в Элиде. — Его первые завоевания. — Он соединяется с Шамплиттом. — Вторжение их в Морею. — Основание франкского княжества Ахайи. — Смерть Балдуина. — Византийские государства в Эпире, Трапезуйте и Никее. — Генрих Фландрский делается императором. — Смерть Бонифация и Дандоло. — Венецианские островные владения. — Оттон де ла Рош, sire de'Athenes. — Объем его государства. — Феодальное устройство этого государства. — Архиепископии фиванская и афинская. — Булла Иннокентия III на имя Берарда. — Водворение западных духовных орденов. — Конец жизни Мирила Акомината

1. Завоевание Ахайи шальным отрядом французских искателей приключений, отбившимся от войска, является одним из удивительнейших эпизодов в истории крушения империи Комненов. Совершившееся вслед этому отряду нашествие латинцев в Пелопоннес невольно напоминает времена вторжения туда дорян, подчинивших себе ахейцев. Героем этой драмы, которая впоследствии оказала значительное влияние на судьбы Афин, был Готфрид де Вилльгардуен, племянник одноименного маршала Шампаньи; в качестве воина-дипломата Готфрид де Вилльгардуен является одним из самых энергичных вождей латинского Крестового похода, и этот последний им же и описан в знаменитой хронике — первом средневековом историческом сочинении, написанном на народном языке.

Вилльгардуен-младший не пустился из Венеции вместе с прочими крестоносцами в поход на Константинополь, но отплыл с другим отрядом паломников из Франции и направился прямым путем в Сирию. Там дошли до него вести об удивительных подвигах и успехах его земляков, и Вилльгардуен поспешил на соединение с ними в Византию. Буря прибила его корабль к пелопоннесскому побережью, и он спасся в порте Модон, древней Метоне, к югу от Пилоса, родины Нестора. Пелопоннес, шестая европейская фема в византийском правительственном строе, насчитывала, помимо Коринфа, Аргоса и Навплии, многие другие отчасти сильно укрепленные города, как, напр., Патру, Лакедемон и Никли на побережье Элиды и Понтической Мессении, Модон и Корон, Аркадию и Каламату, а на восточном берегу сильную, как скала, Монембазию, раскинувшуюся на острове. С упразднением византийской государственной власти в этом крае наступила беспорядочная анархия, и властолюбивые архонты, подобно Леону Сгуру, пытались на развалинах прежнего государства создать для себя новое.

Один из этих вельмож, изменивших отечеству, не постеснялся обратиться к Вилльгардуену, совершенно ему неведомому, и предложил вступить в союз ради совместных завоеваний. Новые союзники вскоре овладели западным побережьем от Пилоса до Патры. Но тут греческий архонт умер, а сын его не захотел разыгрывать роль пособника и подручного у франкского искателя приключений для того, чтобы подчинить его игу отчизну; напротив того, он даже вступил в сношения с Cгypoм в Коринфе и деспотом Михаилом в Арте и призвал греков, чтобы прогнать пришельцев. Вилльгардуен таким образом очутился в отчаянном положении. Но тут до него достигла весть о том, что ломбардцы под начальством Бонифация подступили к Навплии; совершив в шесть дней переход в Навплию через враждебный ему край, Готфрид потребовал от фессалоникийского короля поддержки для завоевания Ахайи. После тщетных попыток удержать храброго рыцаря у себя на службе Бонифаций согласился наконец содействовать осуществлению намерений Вилльгардуена.

В лагере у Навплии под знаменами короля находился вельможа из Франшконтэ Гильом де Шамплитт, виконт Дижонский, по прозванию «le Champenois», внук графа Гуго I Шампанийского, исключенный из прав наследования владениями этого графского дома. Он способствовал завоеванию Константинополя совместно со своим братом Эдом II, который там и скончался в 1204 г.

Юный Вилльгардуен приветствовал в Шамплитте как своего земляка, так и друга и тотчас же признал его за законного своего сюзерена. Он принялся убеждать Шамплитта совместно с ним завоевать богатый край, который-де именуется Мореей. Таким образом, в начале XIII в. в памяти западных людей испарилось самое имя древней обители эллинов, прославленной родины Пелопса; последняя превратилась в какую-то неведомую страну, которую искатели приключений открыли как бы случайно. Вся Греция вкупе с островами именовалась в ту эпоху вообще Романией; что касается народного ее прозвища — Морей, то оно первоначально, по-видимому, усвоялось за побережьем Элиды, но позднее распространилось на Пелопоннес или Ахайю. Наименование же Ахайя повелось еще с поры римского владычества, но с течением времени вместо совокупной Греции под ними стали разуметь лишь Пелопоннесский полуостров и прилежащую к последнему часть северной Греции. Варварское наименование Морея, или Мореас, которое итальянцы превратили в Аморею, было в эту эпоху позаимствовано из уст туземцев франками, а греческий полуостров вообще франки обыкновенно обозначали isle de Grece. Византийцы же по-прежнему держались исконных наименований и постоянно говорили о стратегах Эллады и Пелопоннеса; впрочем, у Михаила Акомината взамен последнего попадается иногда выражение Meson Argos. Впервые из греческих писателей Пахимерес в XIV в. стал употреблять наименование Морея, строго различая ее от понятия Ахайи[288]. Вилльгардуен обязался подчиниться Шамплитту как своему сюзерену и никаких претензий не предъявлять к странам, имеющим подвергнуться завоеванию, сверх того, что Шамплитт по собственному усмотрению предоставит ему в виде лена. Король фессалоникийский, в качестве верховного властителя (Oberherr), разрешил наконец обоим искателям приключений пуститься в поход в сопровождении сотни рыцарей и известного числа рядовых латников[289]. Никаких нравственных сомнений в правомерности предприятия и не являлось у этих храбрецов, которые собирались завоевать мечом чужую страну. Подобные подвиги почитались тогда за нечто героическое и достославное.

В морейской хронике франки — conquistadores Греции — совершенно наивно отзываются о самих себе: мы — люди, которые пришли завоевывать — nous somes gens qui alons pour conqueter. После героической борьбы Шамплитт и Вилльгардуен основали в Морее княжество, принявшее античное наименование Ахайи, и оно, подобно герцогству афинскому, на двести лет пережило латинскую империю в Константинополе. Шамплитт был признан за князя ахайского уже в ноябре 1205 г.[290] Свои владения он получил в виде лена от Бонифация. Так как Венецианская республика по соглашению о разделе византийских владений приобрела права на обширные области Пелопоннеса, то, вероятно, относительно удела Шамплитта произошло особое соглашение между ею и маркграфом, ибо последний в качестве предводителя крестоносного войска, которому предоставлена была Древняя Греция, взирал на себя как на верховного властителя над морейской страной; она должна была стоять к нему в таких же ленных отношениях, как Бодоница, Салона, Афины и Эвбея. Таким образом, этот могущественный государь собирался объединить под своим скипетром и Северную, и Южную Грецию и из Фессалоник властвовать над всем греческим царством, как некогда Филипп и Александр Македонские[291].

Тем временем ломбардцы вели безуспешно осаду против крепостей Леона Сгура. Бонифаций внезапно оказался вынужденным предоставить ведение дальнейшей осады своим соратникам, а сам спешно вернулся в Фессалоники, которые подверглись опасности. За время его отсутствия греки во Фракии и Македонии пришли наконец к доблестному решению — они взялись за оружие и заключили союз с влахо-болгарами. Призванный ими на помощь царь Иоаница, ожесточенный враг латинян, вторгся во Фракию. Вся страна поднялась; в городах и крепостях на франкских рыцарей учинены были нападения, и они подверглись поражению. 15 апреля 1205 г. слабосильные отряды Балдуина были разбиты наголову под Адрианополем; сам император попал в руки Иоаницы и затем нашел себе мало выясненную, но, конечно, насильственную кончину в тырновской темнице. С большим трудом удалось дожу и маршалу Вилльгардуену отвести остатки франкских дружин к Рэдесто, где смущенные бароны избрали брата Балдуина, графа Генриха, в наместники императора, и новый Bail поспешил прибыть из Азии. Таким образом возникшая из насилия латинская империя по прошествии первого же года своего существования подпала мщению Немезиды.

Удивительное счастье, которое доселе благоприятствовало франкским крестоносцам, теперь, казалось, внезапно от них отвернулось. При первом же нападении франки сломили империю Комненов; упорную живучесть византийского духа, однако же, франкам сразу сломить не удалось. Реакция тут наступила чуть ли не с того самого момента, как Византия пала пред франками. На периферии государства особняком или целыми группами стали образовываться из обломков древней империи новые национальные союзы, и, по мере того как они крепли, они устремлялись к завладению утраченным центром единения — Константинополем.

Михаил I, незаконнорожденный отпрыск династии Ангелов, принесший поначалу присягу на верность королю фессалоникийскому, но затем от него отпавший, основал в Эпире, Этолии, Акарнании и Фтиотиде деспотию со столицей в Арте, древней Амбрации. Алексей Комнен, внук жестокого Андроника, скрывшийся еще ребенком в Колхиду, когда его дед был низвержен с престола Ангелами в 1185 г., основал в апреле 1204 г. маленькую, но цветущую Трапезунтскую империю, тогда как его брат Давид завладел понтийской Гераклеей и Пафлагонией. В той же Анатолии и в то же время отважный Феодор Ааскарис закладывал прочную основу для позднейшего восстановления Византийской империи. Среди ожесточенной борьбы с франками, в которой ему помогал иконийский сельджукский султан Кай-Хозрой, Ааскарис завладел Вифинией и уже в 1206 г. заставил повенчать себя в Никее законным императором ромейцев.

Франков таким образом со всех сторон теснили враги, жаждавшие мести. Если бы наиболее могущественный из этих врагов — царь болгарский, достигший в короткое время страшного военного могущества, заключил на продолжительное время союз с Михаилом Эпирским, Аеоном Сгуром и вообще с военными силами греков, и если бы они дружно пошли к общей цели, то, вероятно, тогда же бы наступил конец латинскому владычеству. Одно несчастье преследовало латинцев вслед за другим. Престарелый дож Дандоло, человек достойный удивления, который в сущности и выбил весь византийский мир из колеи, умер на самом театре своих подвигов 1 июня 1205 г. Теперь все спасение латинцев держалось на геройской доблести Бонифация. Маркграф поспешно покинул войско, обложившее Навплию, и с большим трудом заставил Иоаницу снять осаду с столицы маркграфа, Фессалоник. С одобрения Бонифация граф Генрих вступил тогда же, 20 августа 1206 г., на франкский выборный имперский престол в Константинополе в качестве наследника по несчастном своем брате Балдуине. 4 февраля 1207 г. Генрих обвенчался с дочерью Бонифация Агнесой Монферратской; при заключении этого союза, который должен был обеспечить вящую прочность латинскому владычеству, ибо возводил наиболее могущественного из латинских сюзеренов в тести императора, Оттон де ла Рош явился и посредником, и уполномоченным. Но вскоре затем и сам великий маркграф Бонифаций Монферратский пал жертвой засады, приготовленной ему болгарами при Мозинополисе. Наряду с Агамемноном Дандоло, которому Бонифаций уступал в отношении государственной мудрости, маркграф являлся истым Ахиллом в этом походе, перевернувшем весь Восток. Трубадур Rambant de Vaqueiras, который сопровождал Монферрата, восхваляет его за то, что Бонифаций ставил и королей, и императоров, завоевал целый край, открыл пути и порты от Бриндизи вплоть до Геллеспонта и превзошел подвигами Александра, Карла и Роланда. Разумеется, для византийских французов было истым несчастьем, что на императорский византийский престол вступил не Бонифаций, а граф Балдуин. Если кто из военачальников крестоносцев действительно был способен превозмочь те затруднения, какие препятствовали установлению истинно живучего франкского государства на Босфоре, так именно граф Монферратский преимущественно перед всеми остальными.

Окровавленная голова знаменитого героя была принесена в ставку к тому самому Иоанице, который распорядился умертвить и первого франкского императора Балдуина. Вслед затем болгары осадили Фессалоники, где вдова Бонифация Маргарита и ее несовершеннолетний сын оказались в совершенно отчаянном положении[292]. Город спасся лишь благодаря кинжалу куманийского мятежника, который умертвил дикого Иоаницу.

Таким образом, в то время, как само существование латинской Византии подвергалось серьезной угрозе со стороны ее врагов — Деспота Арты, болгар и греческого царя в Никее, латинские государства свободно могли развиваться лишь на юге; в таком положении находились княжество Ахайя, ленные владения в Фивах-Афинах, на Эвбее и других греческих островах, которыми завладели генуэзцы и венецианцы. Республика св. Марка не оказалась в состоянии вступить в обладание всеми греческими областями, которые ей были предоставлены по разделу. Поэтому республика предложила своей знати, чтобы та за свой счет заняла эти области и по завоевании владела ими на правах наследственных венецианских ленов. Таким образом, венецианские нобили, жаждавшие приключений, пустились в греческие моря, изображая из себя аргонавтов XIII века.

Левант вообще в эту эпоху являлся для французов и итальянцев тем же, чем через три столетия сделалась Америка для испанцев. Вскоре возникли любопытнейшие островные государства, принадлежавшие: Гизи — на Тивосе, Миконосе, Скиросе, Скопелосе; Джустинианам — на Циа и Церифосе; Наваджиозо — на Санторине; Вениям — на Венерином острове Чериго. Марин Санудо основал значительное Цикладское герцогство на Архипелаге с столицей в Наксосе, а крупный остров Крит, принадлежавший некогда Миносу, после продолжительной борьбы был занят Республикой св. Марка непосредственно.

2. Для Оттона де ла Рош открылся теперь досуг, чтобы окончательно устроиться в афинском его государстве, но вступить в фактическое обладание Афинами оказалось для него делом совсем не трудным. В то время как Шамплитт и Вилльгардуен принуждены были в Морее завоевывать город за городом путем героических усилий, никакие документы не свидетельствуют о том, чтобы де ла Рошу пришлось подавлять сопротивление со стороны греков. Хотя смерть Бонифация юридически и не освободила де ла Роша от ленной связи с Фессалониками, тем не менее последствия смерти маркграфа в значительной мере уменьшили ленные обязательства, лежавшие на афинском государе. Великий маркграф предоставил своему любимцу Аттику и Беотию, не усвоив за ним, однако же, никакого титула, который бы знаменовал феодальную иерархическую связь между сюзереном и вассалом. Таким образом де ла Рош, вассал Бонифация, мог себя именовать владетелем Фив и Афин совершенно так же, как Томас де Стромонкур именовал себя dominus’oм (αύθέντης) Солоны. По всемирной же известности Афин Оттон де ла Рош предпочел титуловаться по имени самого города — по крайней мере в официальных актах франки и даже сам папа называют де ла Роша Sire d'Athenes или dominus Athenarum[293]. Этот весьма скромный титул «сир» извращен был греками на их языке в «кира» и вырос в их глазах в величественный титул Megaskyr (великий государь). Но ошибочно объяснять этот титул тем, будто им пользовались прежние византийские правители Афин, ибо последнее ничем не может быть подтвержден[294].

Фивы

Государство «Сира Афинского» по отношению к пространств венности владений отнюдь не являлось ничтожным. По сравнению с древней афинской республикой владения де ла Роша можно даже назвать весьма значительными, ибо древняя республика и на вершине своего могущества при Перикле хотя и имела значительные островные и колониальные владения, никогда не обладала значительными владениями материковыми. Франкские же Афины обнимали провинции Аттику и Беотию вместе с опунтийской Локридой, в которой порт Таланта занимал место древнего Опунта; далее в состав афинских владений входила Мегара. Эта последняя — незначительная гористая местность, граничащая с Беотией и Аттикой, — имела весьма важное значение, так как с одной стороны представляла собой ключ к перешейку, а с другой стороны имела побережья у обоих морей — Коринфского и Саронийского. Древний город Мегара никогда не менял ни своего имени, ни своего положения. Правда, город в Средние века должен был сильно упасть, и порт его Низея, в древности славившийся укреплениями, должен был давно уже прийти в разрушение. Афиняне некогда соединили Мегару с Низеей длинными стенами, подобно тому, как собственная их столица была объединена с Пиреем в одно целое.

На юго-западе над областями по сю и по ту сторону Коринфского перешейка властвовал Леон Сгур, и через это прерывалась связь между франкской Элладой и Пелопоннесом. Другое враждебное и еще более могущественное греческое государство угрожало франкам на западной границе — мы говорим о деспотии Эпире, которая простиралась от Эпидамна или Дураццо до Наупактоса, тянулась через Этолию до Фокиды и Локриды, а к северу стремилась распространиться до Эты, реки Сперхиоса и бухты Воло. В этом направлении, впрочем, пределы мегаскира охранялись словно двумя передовыми укреплениями в виде двух ленных владений дружественных де ла Рошу соратников — Бодоницей и Салоной. Династия Стромонкуров в Салоне доблестно отражала нападения из Эпира, хотя первый тамошний властитель Томас пал в борьбе с деспотом Михаилом[295].

Некоторые из значительнейших портов — Аивадостро (Portus Hostae франков), афинский Пирей, Мегара и Таланта поддерживали сношения с Европой и Левантом. Плодородный остров Эвбея достался на долю ломбардцам, а те вскоре отдались под державное покровительство Венецианской республики, которая, согласно смыслу грамоты о разделе византийских владений, могла претендовать на соседние Афинам и издревле знаменитые острова — Эгину и Саламин. Но так как венецианцы не обладали достаточными боевыми силами, чтобы фактически овладеть предоставленными им по договору Эвбеею, Корфу и частью Пелопоннеса, то никакими документами не засвидетельствовано, владели ли они действительно Эгиной и Саламином. А так как эти последние на самом деле вошли в состав Афинского герцогства, то можно допустить, что острова были ему переуступлены от Венеции[296].

Для чужестранца, сделавшегося по внезапной случайности властителем Аттики, было далеко не легкой задачей управлять вполне чуждым народом, сам язык которого де ла Рошу был неведом и вековые установления которого им же были насильственно ниспровергнуты. Удивительная история государственных установлений Афинской республики приумножилась теперь новой страницей, и к Солону, Клисфену, Аристиду, Периклу и Тразибулу в качестве законодателя присоединился ныне невежественный бургундский рыцарь. А между тем новое законодательное предприятие, по-видимому, оказалось более трудным, чем те задачи, которые в древности выпадали на долю названных выше государственных людей.

Даже гениальность самого Солона была бы поставлена в тупик перед задачей объединить в одно политическое целое такие два противоречащих элемента, как греческий народ и французское рыцарство, ибо завоеванная страна тотчас же расчленилась на эти два противоположных элемента. Правящий класс латинцев один только подпадал действию франкского права, которым регулировались личная свобода, юридические и государственные отношения завоевателей; остальные же классы, которые составлялись из порабощенных греков, были обречены на правовую и государственную зависимость. Бургундский законодатель имел, по крайней мере, то преимущество перед древними своими предшественниками, что ему не надо было опасаться протестов со стороны афинских демоса и демагогов. При учреждении франкского государства греческий народ принимался лишь во второстепенное соображение: главной задачей представлялось создать именно франкское государство. Для этого грубого искусственного сооружения образцы, по счастью, имелись наготове, ибо Оттон де ла Рош без всяких мудрствований мог пересадить на греческую почву военную ленную систему из Бургундии, Шампаньи или любого иного французского графства; словом, он мог создать здесь тимократию — аристократическое феодальное государство, к которому порабощенным грекам оставалось только приладиться. Остов этого строя поэтому легко можно было воздвигнуть, раз мегаскир распределил бы земельные угодья между своими дружинниками и обязал бы последних несением воинской службы и вассальной верноподданностью.

Подобные же аналогии представляли государства крестоносцев, создавшиеся в Сирии и Кипре. На этом последнем благодатном острове первый франкский его король Гюи де Аузиньян всего несколько лет перед завоеванием Афин создал триста баронств для рыцарей, имевших право носить золотые шпоры, и двести более еще мелких военных ленных владений. Впрочем, подобных притязаний паладины де ла Роша были чужды, если бы даже Аттика, Беотия и Мегара и заключали в себе для этого достаточное количество земель. Нам ничего не известно ни о числе, конечно незначительном, ратников, явившихся под знаменами первого мегаскира, ни о фамилиях его рыцарственных товарищей и тех дворян, которых он мог склонить на переселение в Грецию из Бургундии; вообще в рядах дружины де ла Роша не насчитывается сколько-нибудь известных баронов. Впрочем, весьма вероятно, что уже и тогда де ла Роша сопровождали Фалькенберги из Сент-Омера, по крайней мере они вскоре заявляют о своем существовании в Фивах. Несомненно, первый же де ла Рош распорядился занесением на бумагу всех фискальных и частных владений в своем государстве, подобно тому, как это совершили английские норманны в Doomsday book, а равно завоеватели Ахайи[297]. К сожалению, афинские ленные матрикулы не сохранились.

Столь многообразная феодальная система, какая раскинулась по франкскому Пелопоннесу, конечно, не могла привиться во владениях мегаскира. Морея была ведь страна обширная и по самой своей природе оказывалась особенно пригодною для водворения там ленного строя. Там и завелись могущественные баронства с зависимыми от них рыцарскими ленами. И поныне еще развалины замков (Palaokastra, как их называют греки) в Калаврите, Акове, Каритене, Гераки, Велигости, Пассаве, Каландрице и пр. являют собой след богатой истории франкского дворянства в Морее. Напротив того, в Аттике не насчитывается вовсе сколько-нибудь примечательных развалин этого рода, за исключением франкских сторожевых башен по морскому побережью; в Беотии развалины замков попадаются чаще, но по сравнению с Мореей количество их ничтожно. В Аттике и Беотии не возникало вовсе таких баронств, как Матагрифон (Акова) или Каритена, в составе которых заключалось в первом 24, а во втором — 22 рыцарских лена. Предоставление земель наследственным владельцам или баронам, которые, в свою очередь, от себя раздавали рыцарские и сержантские лены, разумеется, должно было происходить и в Афинском государстве, потому что вся совокупность политического строя, отправление правосудия и самое несение воинской службы в любом франкском государстве — и мелком, и крупном — опиралось на ленную связь и на отправление воинской повинности по соразмерности с владением недвижимостью.

Так как мегаскир по праву завоевания взирал на себя как на собственника всей страны, то он выделил себе в качестве домениальных владений Фивы и Афины и имения, прежде входившие в состав императорского фиска, а прочие земли пораздавал церкви и дружинникам в качестве ленов. До нас не дошли документы, по которым можно бы было составить себе представление о том, как совершилась разверстка земель. Если в некоторых случаях у греческих собственников и была отнята их собственность насильственно под разными предлогами — в полном составе или только отчасти, то все же в общем вторжение франков не сопровождалось борьбой, и весьма вероятно даже с туземцами воспоследовало миролюбивое соглашение. Впрочем, число вторгшихся рыцарей и сержантов было столь ничтожно, что за эллинами само собой должны были остаться многие земли.

Переворот в землевладельческих отношениях вообще должен был гораздо чувствительнее отразиться на греческих владельцах латифундий, на вельможах и на церкви, гораздо слабее на городских общинах, а на сельском рядовом населении и того еще менее. Это последнее в эпоху франкского вторжения уже находилось в несвободном состоянии — в Греции повсеместно так же, как и в феодальных государствах Европы. Уже при византийском управлении сельское население распалось на два класса — вольных хлебопашцев, имевших право собственности на землю, и колонистов, обделенных этим правом. Правительство в разные времена старалось оберегать сословие вольных хлебопашцев, так как на них главным образом тяготели подати. В IX и X вв. императоры Феофил и Василий I, а особенно в 922 г. Константин Багрянородный и Роман Лекапен, а позднее Никифор Фока, Иоанн Цимисхий и Василий II пытались задержать распадение этого сословия законодательными мерами. Это, однако же, не удалось, потому что, с одной стороны, светские и духовные вельможи препятствовали проведению в жизнь императорских эдиктов, а с другой — умели добиваться их отмены от других императоров, которые чувствовали себя обязанными перед знатью. Вельможи, т. е. родовое и служилое дворянство, епископы и настоятели монастырей, заставляли крестьян путем ростовщичества, хитрости, силы, обманных запродажных сделок и завещательных распоряжений отчуждать земли в свою пользу. Они присваивали себе даже солдатские лены, которые византийское правительство завело в некоторых провинциях, чтобы сделать для их собственников военную службу обязательной во флоте и в кавалерии. Под конец Андроник I пытался искоренить достигшую чрезмерного могущества аристократию крупных поземельных собственников, но собственное падение воспрепятствовало ему осуществить эту реформу. Латифундии поглотили участки свободных землепашцев, а мелкие частные владения перешли в руки бесчисленных церквей, придворных и провинциальных чиновников или же присоединены были к государственным имуществам. Ко времени франкского вторжения в Греции сильно посократились земельные угодья как отдельных крестьян, так и сельских общин, некогда обладавших неотчуждаемыми общинными наделами, вольные же земледельцы по большей части превратились в колонистов, прикрепленных к земле своего господина.

В конце концов в Византийском царстве установились два класса населения с одинаковыми политическими правами — богатых и бедных. Пенетами являлись осколки вольных граждан и землевладельцев, по-видимому, они пользовались свободой, но в действительности были рабами каких-либо частных патронов, и только один шаг отделял их от сословия колонистов или периойков, которые обязаны были отправлять для своих господ барщину.

Почти полное отсутствие сословия вольных земледельцев в соединении с порабощением городских курий повергло Западно-римскую империю во власть германцев, и это же зло было причиной тому, что Восточная империя оказалась беспомощной перед вторжением сначала славян, а затем франков. Население, Утратившее принадлежавшую ему по праву свободу и вконец высосанное фиском и архонтами, едва ли оказало сопротивление франкским завоевателям; оно даже скорее взирало на них как на освободителей от ига сборщиков податей, дворянства и церкви. По сущности дела населению было совершенно безразлично, какому господину ни служить, — оно ведь только всего и меняло, что повелителя. Франкским государям и новым землевладельцам население продолжало выплачивать те же подати и выполнять те же повинности, какие прежде от него полагались в пользу императорского правительства и архонтов[298]. Оно даже при перевороте, пожалуй, оказывалось в выигрыше, так как подати с него поступали не в казну отдаленной Византии, но расходовались государем в самой стране. Периойки же попросту превратились в вилланов (villani и rustici) франкских владельцев; они сделались рабьим живым инвентарем государственных домен, ленных вассалов и латинской церкви.

Безжалостное положение феодального права nulle terre sans seigneur постепенно находило себе осуществление в завоеванной стране, и таким образом здесь, как ранее в Сирии, а позднее в Кипре, исчезли последние следы землевладения вольных хлебопашцев.

Та же судьба порабощения постигла повсеместно греческие городские общины — тем, впрочем, снисходительнее, чем значительнее они являлись в данной местности, ибо сама мудрость повелевала завоевателям не возлагать на городские общины невыносимых тягот, но уважать собственность и исконный их строй. Когда император Балдуин принимал во владение предоставленные ему страны, он сохранил в неприкосновенности действовавшие в них законы, а большие города вроде Фессалоник предались франкам под нарочитым условием, что их стародавние вольности и обычаи будут за ними сохранены и впредь. Шамплитт и Вилльгардуен подкупили Морею подобным же преклонением, проявленным к туземным законам и правам владения собственностью[299].

Поэтому возможно допустить, что подобные же соглашения и обещания имели место и в Беотии и Аттике, хотя там, за исключением Фив и Афин, не существовало вовсе таких значительных населенных пунктов, как во Фракии и Македонии или в Фессалии и Пелопоннесе. В Беотии, правда, находились Орхомен, Коронея, Левктра, Феспия, Платея и Танагра, но эти города превратились или совсем в развалины, или в жалкие поселки. Единственно Лабадея приобрела впоследствии опять значение как весьма важная франкская крепость.

В Аттике Афины издревле славились как единственный настоящий город, тогда как прочие поселки, древние сельские демы либо совсем поисчезали, либо сохранились (как Элевсис) в виде ничтожных деревушек. Тем не менее и в Аттике завоеватели отчасти по незнакомству с обстоятельствами и языком страны, отчасти же благодаря собственной малочисленности были вынуждены, при никем не оспоривавшемся завладении краем, признать за местными общинами гражданское их устройство и право избирать судей, которые вершили правосудие согласно Византийскому судебнику Василиков. Завоеватели ограничились на первый раз тем, что заставили общины признать свою власть, приняли от городов верноподданническую присягу и установили налоги в том же размере, по какому они выплачивались византийскому правительству. Впрочем, завоеватели принесли с собой свои феодальные правовые принципы и стали их тотчас же применять в области вновь заведенных ими ленных отношений. Эти франкские законы в общем напоминали знаменитый кодекс иерусалимских ассиз, относительно которого, ничем, впрочем, не доказанное, предание гласит, будто этот судебник еще в 1099 году был составлен Готфридом Бульонским и им же внесен на хранение в храм Гроба Господня. Этот кодекс погиб, когда Иерусалим в 1187 г. был занят Саладином, но по устным правовым преданиям продержался вплоть до 1192 г. в С. Жан д’Акре, этом последнем остатке иерусалимского Франкского королевства. Достоверно во всяком случае то, что феодальное государство первых королей из дома Лузинианов на Кипре было построено на основе правовых норм иерусалимских ассиз.

Во всей франкской Греции выработалось однообразное право, которое с течением времени вступило в силу под наименованием Liber consuetudinum imperii Romaniae. По всем существенным статьям оно совпадало с положениями иерусалимских ассиз крестоносных рыцарей. Так как эти законы во второй половине XIII в. находили себе широкое применение в Пелопоннесе, то, вероятно, они же привились и во франкских Афинах[300].

При первоначальном устройстве феодального своего государства Оттон де ла Рош, вероятно, создал из наиболее влиятельных рыцарственных своих вассалов верховный ленный суд — Haute Cour, — который представлял собой исто-державную государственную власть. Происхождение афинского государства, конечно, является последствием простого захвата областей, которые маркграф Бонифаций предоставил де ла Рошу в виде лена. Хотя далеко и не в той мере, как в Пелопоннесе, — стране, завоеванной путем настоящей войны, но и в Аттике, и в Беотии дружинники проливали за государя кровь и через это поставили его в обязанность вознаградить дружинников баронствами и предоставить им наряду с особой государя положение пэров, без соизволения которых не подлежали разрешению ни феодальные, ни политические дела. Очевидно, властитель Афин по отношению к бургундским рыцарям, составлявшим его дружину, находился в более благоприятном положении, чем мог стоять Шамплитт к своим соратникам. Несмотря, однако же, на преимущества положения, и де ла Рош вынужден был построить свое государство на тех же феодальных устоях и препоручил государственную власть совещательному установлению, Haute Cour; при этом Haute Cour являлась не только верховным советом государя в области политики, но и высшей судебной инстанцией по всем спорам, касавшимся рыцарских ленов.

Наряду с этим трибуналом во франкских государствах существовал еще и гражданский суд — Cour des Bourgeois, где заседали представители от городских общин под председательством Vicomte’a, заместителя государя. Но так как последний избирал виконта по собственному усмотрению, то едва ли может тут быть и речь о свободном муниципальном самоуправлении. Нижний суд ведал все гражданские споры и уголовные правонарушения жителей не-рыцарского происхождения и имел пребывание в определенных для этого городах. В каких пределах была определена сфера действия нижних судов над греческим населением, и существовали ли они вообще в афинском государстве, мы не знаем, но следует допустить, что греческое население долгое время руководствовалось в отношении суда и расправы Византийским судебником. Только относительно позднейшей эпохи сохранился, да и то совершенно случайно, след, по которому можно заключить, что и в афинском государстве существовал нижнии суд[301].

Во всяком случае, этот суд предполагает признание муниципальных корпораций, с их советами, архонтами, демогеронтами или вехиадами, — в том виде, как они сохранились в византийскую еще эпоху. Равным образом в Сирии Готфрид Бульонский сохранил общинам прежние их суды, пока они постепенно не сменились трибуналами, составленными из франков и туземцев под председательством особого «Bail»‘я.

Относительно таких городов, как Фивы и Афины, безусловно следует допустить, что поначалу они под началом франкских архонтов продолжали управлять делами общины, до раскладки податей включительно, с помощью советов, которые могли составляться исключительно из туземных граждан, пользовавшихся доверием завоевателей. Разумеется, это изменилось с течением времени, когда франки, в свою очередь, ознакомились с греческим языком, а французские переселенцы в большом числе водворились в местечках и постепенно оттеснили туземцев на задний план. Таким образом и в Элладе создалось гражданство из переселившихся туда латинцев, а рыцари и бароны в это же время превратились в феодальных владельцев городов, с которых и собирали в свою пользу доходы, поскольку на таковые не распространялись права фиска.

Феодализм в силу ленного начала, заложенного в его основу, стоял в резком противоречии с муниципальными вольностями: ведь в ленном или феодальном государстве все политические права обосновываются поземельным владением — это последнее созидает собственнику определенное положение в государстве, а ленные обязанности составляют ту цепь, на которой держится вся тимократическая система.

Именно в Греции, где города, за немногими исключениями, обеднели и дошли до упадка, западные бароны в качестве завоевателей и должны были найти истинное для себя Эльдорадо. Здесь против церковного и светского ленного строя гражданство не выступало с протестами, ибо горожане не обладали зажиточностью и самосознанием, как во Фландрии и Франции или Италии и Германии.

Подавление греческого народа франками тем более облегчено было в Аттике и других эллинских провинциях, что при вторжении франков едва ли там можно было насчитать сколько-нибудь выдающиеся патрицианские роды. А если где и удержались отпрыски знатных фамилий, то они с течением времени поисчезали. Поэтому за всю эпоху иноземного владычества ни в Фивах, ни в Афинах нельзя назвать ни единого греческого вельможи или значительного гражданина. В обоих главных городах Афинского государства, которым придавали особенное военное значение их акрополи, первый же мегаскир поставил фохтов, предоставив им права юрисдикции.

Под 1212 г. упоминается фиванский кастеллан, который по случаю какого-то спора между фиванской и цараторийской диоцезиями проник в сообществе с фиванским настоятелем собора и мирянами в жилище цараторийского епископа и путем насилия увел оттуда какого-то человека.

Впрочем, недостаточность исторических документов делает для нас невозможным ближайшее ознакомление с политическим устройством и управлением афинского феодального государства. Мы ничего не ведаем о тамошней финансовой и податной системе, о казначейской части, о государственной канцелярии и о придворных должностях.

В правление де ла Роша ни разу не упоминается о высших государственных сановниках вроде маршала, сенешаля, коннетабля или каммерария. Эти должности заведены были в иерусалимском королевстве, в Константинопольской империи, на о. Кипре и в княжестве Ахайском; отсюда можно предположить, что в названных государствах заведен был более пышный придворный строй, чем представительство, каким себя окружал мегаскир в Афинах. Вообще же как Англия и Сицилия или как франкская Сирия и Кипр, точно так же Афины свидетельствуют о том, что феодализм был достаточно могуч и мог создать государство живучее и сравнительно нескоропреходящее.

Бургундский строй в Афинах продержался значительно дольше, чем продержались там демократические законодательства древних государственных людей; к тому же феодальный этот строй не обновлялся вовсе реформами, как это имело место в Древности. Сам же факт, что аристократическое феодальное государство де ла Рошей в течение ста лет существования ни разу не пережило ни одного из внутренних переворотов, которые неоднократно потрясали демократию древних Афин, конечно, не может служить доказательством ни политического его значения, ни мудрости варварских его основателей. Неприкосновенность была обеспечена государству продолжением рода де ла Рошей, из которого выходили все даровитые государи, а равно довольством и общей выгодой привилегированной касты рыцарей и баронов, а наконец — и это более всего прочего — бессилием порабощенных эллинов; простиралось же порабощение это столь глубоко, что греки не сделали ни единой попытки — подобно туземцам Крита — схватиться за оружие и стряхнуть с себя железные цепи ленной системы.

Вторгшиеся в Пелопоннес франкские властители обеспечили за собой обладание страной тем, что поспешили понастроить укрепленных замков, подобно тому, как это совершили норманны по завоевании Англии. Тем не менее, однако же, и славянские племена, и греки от времени до времени восставали в Морее против чужеземцев, особенно после того, как византийский император подчинил себе опять Лаконию.

В Аттике и Беотии бургундское дворянство точно так же возводило для себя замки, но далеко не в том количестве, как франки в Пелопоннесе. Впрочем, ведь и греческое население в Элладе вообще было менее воинственно и менее плотно и послабее, чем население нагорного полуострова. Оно хотя и с ропотом, но беспрекословно влачило ярмо латинских завоевателей, несмотря на малочисленность последних. Эта неспособность к сопротивлению может показаться зазорной, но такое же зрелище представляла Италия в эпоху готов и лонгобардов, да и в наши дни разве 300 миллионов индусов не подчиняются послушно 130 000 правящих ими англичан и европейцев?

3. Единственным убежищем для обширной греческой семьи во всей империи, распавшейся на части, являлась Восточная церковь. Жизненное начало последней оказалось более незыблемым, чем устои Константинова государства. Каким насилиям ни подвергался организм Восточной церкви, она, будучи силой духовной, глубоко внедрившейся во все три части римского света, не могла, подобно греческому царству, пасть под грубым произволом чужестранных завоевателей.

Преднамеренное угнетение великой Восточной церкви пятнает Запад несравненно более, нежели разрушение Ромейского царства, а в истории жизни прославленного папы Иннокентия III предприятие это составляет гораздо более мрачную главу, чем злодейское искоренение альбигойцев в Южной Франции.

Там провинциальный раскол подлежал подавлению хотя бы с помощью огня и меча в интересах единства веры, а тут самый немудрящий диакон собственным разумом сумел бы постигнуть, что подчинение греческого Востока папству — дело немыслимое.

После того как дожу Дандоло удалось провести венецианца Франческо Морозини на патриарший престол, который тот и занял в Св. Софии, в завоеванных провинциях, где только оказывалось возможным, принялись замещать должности в греческих епископиях и церквях латинским духовенством, а православные епископы либо изгонялись, либо понуждаемы были к признанию власти папы. Целые толпы неимущих священников и искателей приключений сопровождали завоевателей на походе и жаждали завладеть добычей в виде церкви и прихода.

В Фивах и Афинах, архиепископы которых удалились в ссылку, соборы были предоставлены латинскому клиру. Новый государь оставил за греческими общинами столько церквей и доходов, сколько ему заблагорассудилось. Немалое число попов частью из страха, частью из дальновидности послушно подчинились франкской церковной системе, ибо под этим лишь условием православное духовенство могло сохранить свободу и пользование предоставленной им церковной недвижимостью. В пределах епархии католического архиепископа на будущее время никакой грек не мог быть рукоположен в священники помимо соизволения католического архиепископа и владельца той местности, к которой приписан был греческий храм.

Француз Берард был возведен Оттоном де ла Рош, при котором, вероятно, состоял раньше капелланом, в сан архиепископа Афин и занял престол в парфенонском храме. Иннокентий III, который в 1200 г. утвердил Берарда в новом звании, распорядился через кардинала-легата Бенедикта точно установить число каноников в Афинах. Он подтвердил за архиепископом все права греческих его предшественников в церковной афинской провинции, предоставил метрополии те же статуты, что и парижской церкви, и поставил ее под нарочитое покровительство св. Петра.

Афинский соборный капитул получил, по-видимому, от папы правильную организацию на манер монастыря, причем во главе его был поставлен приор. На содержание капитула Иннокентий III приписал земли и доходы с церквей, между прочим ц. Святой Троици в Афинах и ц. Св. Николая в Константинополе[302].

Архиепископ Берард вскоре затеял с мегаскиром пререкания из-за того, что де ла Рош вздумал отобрать в казну церковные имущества и обложил духовенство податью; архиепископ поспешил съездить в Рим к папе, который и даровал ему 13 февраля 1209 г. льготную грамоту, в которой перечислялись все земли, принадлежавшие к составу афинской архиепископии. Эта опись земель, разумеется, могла выйти лишь из архиепископской афинской канцелярии, и при переписывании в папскую грамоту в нее могли вкрасться описки. В этой описи поименовываются остатки древних дем, и наряду с новогреческими местечками перечисляются издревле прославленные имена вроде Марафона или Филэ. Показываются здесь также и греческие церкви и монастыри в Аттике: Св. Георгия, Св. Николая (при Мениди), Св. Николая de Columnis (пожалуй, это при Сумниуме), Св. Марии de Blachernis, Св. Сириана (Kaisariani?), Св. Дионисия Ареопагита и др.[303]

Папа присоединил к фиванской архиепископии епископов касторийского и цараторийского; в состав же афинской епархии отнесены были суффраганства: Негропонт (Халкида), Фермопилы (Бодоница), Давлия, Авалона, Зоркой, Каристос, Коронея, Андрос, Скирос, Кеос и Мегара[304].

Изображение Афин, как оно представляется Иннокентию III, весьма любопытно, и в высшей степени назидательно, непосредственно вслед за поэтическим красноречием грека Акомината, прислушаться к величественной римской прозе, в которой властолюбивейший из всех пап говорит об Афинах. Мы намекаем на вступление буллы к Берарду. «Милость Божия не дает сгибнуть древней славе города Афин. При самом своем основании этот город словно в виде пролога провозгласил прообраз истинной религии. Афины поклонялись вначале троице ложных божеств, в трех личностях составлявших единство; впоследствии же времени этот культ превратился в исповедание истинной и нераздельной Святой Троицы.

Равным образом изучение светских знаний Афины презрели со всем пылом ради божественной мудрости, твердыню знаменитой Паллады сделали скромной обителью достославной Богоматери и пришли к познанию истинного Бога, долгое время спустя после того, как воздвигнут был жертвенник неведомому божеству. Этот город, носящий славное имя и преисполненный совершеннейшей красоты, прежде всего выработал философское искусство, а затем постиг истинные апостолические верования; напояя поэтов знанием и через это последнее уразумевая пророчества, Афины соделались матерью художества и прослыли за город мудрости. Чтобы пояснить это, мы можем уподобить Афины Кириаф-Сеферу, ибо когда Гофониил эту местность подчинил власти Халева, то ему дарована была дочь последнего, Ахса, в супруги[305].

Но так как, возлюбленный во Христе брате и достопочтенный архипастырь, прославленный сей град предался Господу, то, дабы удержать его на стезе истинного благочестия, ты воссоединился с Афинами, как с духовной невестой. По доходящим до меня вестям, сей град жаждет твоих поучений с такой же страстностью, словно Ахса, а потому почитаю я за благовременное напоить жаждущих росой апостолического благословения. В уважение к сему признаем мы за соответственное нашему долгу, через настоящую нашу грамоту, принять под апостолический наш покров град сей, из сочинений коего некогда, как нам хорошо известно, изливалась чуть ли не на весь мир совокупность всех знаний, и соизволяем на законное твое ходатайство».

То место в грамоте папы, где говорится об античной языческой триаде богов, в высшей степени примечательно, ибо указывает на философское разумение сущности древнеэллинских верований и на их прообразующую связь с христианством, как ее установили апологеты и древнейшие Отцы Церкви. Иннокентий, очевидно, здесь намекает на Зевса, Аполлона и Афину, которые составляли языческую триаду. Зевс был отцом, бог света Аполлон являлся как бы его воплощением в виде сына, а Афина, происшедшая из головы Зевса, представлялась как бы духом или мудростью божества (Sophia). Трудно, впрочем, понять, в какое соотношение Иннокентий ставил триаду к подразделению Афин на три части. Если он под тремя частями Афин разумеет Акрополь, как обитель Паллады, нижний город — как пребывание Олимпийского Зевса, и порт, то этот последний, пожалуй, более кстати было бы рассматривать за обитель Посейдона. Еще в 1578 г. Симеон Кабазилас писал к Мартину Крузиусу: «Некогда город распадался на три части и был заселен сплошь; теперь же только турки обитают внутреннюю часть, Акрополь с храмом, посвященным неведомому божеству, внешняя, т. е. средняя, часть заселена сплошь христианами; третья же часть (тоже) заселена»[306].

Можно допустить, что через разных лиц, которые (как, например, Берард, приезжавший в Рим в 1209 г.) знакомы были с городом Афинами, Иннокентий собрал сведения о положении и обстановке этого города. Афины — город мифической мудрости, теперь внезапно проникли в сознание Запада в виде исторического факта и сделались объектом практического сочувствия. Можно даже предположить, что папе доставлено было топографическое описание или, пожалуй, даже план города Афин. Планы в ту пору были далеко не диковинкой, ибо в папство Иннокентия заведомо существовали планы Антиохии, Птолемаиды и Рима.

Восхваление Афин в устах великого папы основывалось не на собственном его знакомстве с греческой литературой, но исходило из общераспространенных представлений западного ученого мира о городе мудрецов и мыслителей. В Европе тогда и не помышляли о том, чтобы извлечь научную пользу из франкского владычества над Афинами и прочей Грецией, уж, конечно, не могло быть применено к франкским завоевателям.

Иннокентий III хотел скорее латинизировать схизматиков-греков, чем направить латинцев-католиков на чреватое опасностями ознакомление с эллинскими философами и Учителями церкви. Он внушал французскому клиру, а именно парижскому университету, высылать в Грецию латинские книги и даже ученых, дабы восстановить в отчизне учености изучение наук заново. Единственно доминиканцы и францисканцы в своем стремлении к миссионерской деятельности пришли к почтенному решению отправить в Элладу нескольких молодых людей для изучения греческого языка и словесности.

Францисканцы вообще вскоре по основании своего ордена распространились по Греции и основали монастыри в Эвбее, Фивах, Афинах, Патрасе, Кларенце и на острове Крите[307].

Уже первый де ла Рош призвал в Афины французских монахов-цистерцианцев из аббатства Велльво в Бургундии, где находилась родовая его усыпальница. Этим монахам мегаскир передал чудный, стоявший у священного пути в Элевсис базильянский монастырь, который по-гречески именовался, да и теперь еще прозывается Daphni; франки же это название переделали в Дальфино или Дальфинет. Этот монастырь, как католический, приобретает значение в 1217 г. — по крайней мере, папа Гонорий по важным церковным делам обращается к его аббату[308]. Подобно монашеским орденам и рыцарские братства тамплиеров, иоаннитов и немецкого ордена получили владения в Греции. Вожди крестоносцев с самого начала предоставляли им особые преимущества, потому что их поселения являлись в то же время военными колониями. Немецкий орден меченосцев особенно утвердился в Морее. Готфрид Вилльгардуен основал там в Андравиде госпиталь во имя св. Иакова; к его же владениям принадлежал в афинской епархии макрийский госпиталь в честь того же святого[309].

4. В то время как в Афинах епископский кафедральный собор поступил в распоряжение латино-католиков, православный митрополит афинский находился в ссылке. Так как древнее Византийское царство лежало в развалинах, а Никейское царство Ласкаридов еще не окрепло, то Михаил Акоминат, куда ни приезжал, натыкался на франкских завоевателей. Не сообразив еще основательно, куда направиться, Акоминат прежде всего, по-видимому, пустился в Фивы, а затем в Авлиду. Он сам повествует, что в Фессалониках побывал у «кардинала», а это заставляет предполагать, что он вел какие-то переговоры с папским легатом Соффредом. Если эти переговоры имели предметом православные церковные дела в Афинах и восстановление Акомината в звании архиепископа, с возвращенных ему прежних церковных его имуществ, то они ни к чему не привели. Легат, впрочем, и наместники короля Бонифация в Фессалониках разрешили почтенному беглецу избрать себе беспрепятственно местопребывание где угодно, только вне Афин.

Бабин: Афины

Акоминат отправился в Эвбею и некоторое время пробыл в Халкиде и Каристосе. Тамошние епископы, по прежним законам бывшие его викариями, находились с ним в дружественных отношениях, да и сам архиепископ в тех местах владел, по-видимому, землями[310]. Но и в судьбах Эвбеи совершился насильственный переворот, когда туда вторглись ломбардцы под предводительством фамилии Карчери из Вероны. Поэтому несчастный старец порешил избрать для себя убежищем остров Кеос, епископия которого была ему подчинена тоже.

Конечно, к выбору этому Акомината побудила близость Кеоса к Афинам, ибо этот островок, ныне именуемый Циа, почти примыкает к южной оконечности Аттики; с его высот можно разглядеть и принадлежащий к Аттике остров Гелену, и прибрежные поля Суниума, и Торикос, вплоть до Гиметта, тогда как вокруг Ции из моря выступают Эвбея и Циклады. Кеос в древности принадлежал Афинам, со всеми своими четырьмя городами, из них Юлис, теперешняя гавань Ция, была родиной поэтов Симонида и Бакхилида, перипатетика Аристона и софиста Продика. Аристотель не побрезгал посвятить описанию государственного устройства островка особое сочинение, которое, к сожалению, утрачено[311].

Михаил Акоминат прибыл в Кеос в 1206 г.[312] Он застал остров еще свободным, потому что мегаскир на него претензий заявлять не мог, а Венецианская республика, которой Кеос достался по разделу, не предпринимала еще никаких мер к завладению им. Более двух лет провел там беглец, пока ненавистные «италийцы» не вторглись и в это убежище, куда иерарх был выброшен житейским крушением[313]. Вскоре и на этом тихом взморье показались латинские искатели приключений. То было время, когда сказки и предания обращались в действительность, когда странствующие рыцари выуживали из архипелага королевские венцы и возводили на чудных островах, прославленных в мифах, готические замки. Неустрашимые венецианцы из знатных родов, Андреа и Джеремия Гизи, Доменико Микиель и Пьетро Джустиньян, высадились в Кеосе и с 1207 г. утвердились там и на других цикладских островах, признав над собой сюзеренную власть Санудо в Наксосе. Микиель в Кеосе тотчас же приступил к сооружению крепкого замка.

Афинский изгнанник своим пребыванием избрал Продромский монастырь, и там франки его не преследовали; но за всем тем полные подозрительности завоеватели присматривали за архиепископом, опасаясь, не поддерживает ли он тайных сношений с эпирским деспотом[314]. В келью до него доходили вести о продолжавшемся порабощении Греции латинцами, а равно и о добровольном подчинении многих греков чужеземцам. Даже из Аргоса, Гермионы, Эгины и Коринфа, где властвовал Сгур, многие граждане, устрашась этого тирана, бежали к франкам, тогда как население городов, занятых франками, вроде Афин, Фив и Халкиды, покойно пользовалось своим имуществом[315]. Акоминат проклинал Акрокоринф — этот «Акрополь ада», где засел ненавистный тиран, который у архиепископа похитил племянника и затем, находясь в опьянении, умертвил этого юношу. Позднее дошла до Акомината весть о смерти Сгура. Непобежденный осаждавшими его франками архонт в 1208 г. умер в своей крепости Коринфе. Он унес с собой в могилу хоть ту славу, что отверг все предложения сдаться на самых благоприятных условиях, какими его искушали чужестранные завоеватели, и умер, как подобало свободнорожденному греку. Так как Сгур не оставил по себе наследников, то греческая народная партия провозгласила своим вождем династа Михаила Ангела Дуку, который создал эпирское государство и надеялся, ведя оттуда борьбу с франками, вырвать из их рук Элладу. Принадлежавшие Сгуру города Коринф, Аргос и Навплия провозгласили Дуку своим властителем, и он отрядил туда своего брата Феодора Дуку, чтобы принять во владение эти города, составлявшие ключ Пелопоннеса.

Михаил Акоминат на возвышение эпиротского государя мог взирать лишь с чувством удовлетворенности. Из Кеоса архиепископ слал многочисленные письма далеким друзьям, товарищам, разделявшим его судьбу, и значительнейшим вельможам павшего Византийского царства, которое теперь возрождалось в Никее, хотя и медленно[316]. Императору Ласкарису, зиждителю новых судеб Ромейского царства, который Азию соделал ковчегом для спасения от Всемирного потопа, архиепископ выражал надежду, что он-де явится освободителем Византии, но за всем тем Акоминат уклонился от приглашения прибыть ко двору Ласкариса, точно так же, как не принял приглашения Феодора Дуки, звавшего его в Арту. Точно так же он отклонил от себя избрание в архиепископа наксосского. «Я уподобляюсь, — писал Акоминат никейскому патриарху, — одряхлевшей от лет птице, сидящей на шестке и тщетно пытающейся взлететь и отлететь на родину». Он был не в силах переехать ни в Битинию, ни в Эвбею, ни даже в Наксос или Парос.

С помощью друзей Акоминату удалось получить несколько книг и вернуть иные из рассеявшейся собственной библиотеки. Так, он просил епископа эврипского Феодора возвратить ему рукопись, которая, как дошли до Акомината слухи, перешла к Феодору; для архиепископа-де она имеет особенную ценность, ибо переписана им собственноручно. «Ты знаешь, — пишет он к епископу, — что я немало привез с собой книг из Константинополя в Афины, да и там покупал новые. И не воображал я никогда, для кого собираю эти сокровища. Да и могло ли мне, несчастному, на мысль прийти, что делаю я это не для своих соплеменников, а для итальянских варваров. Ведь они не в состоянии этих творений ни читать в подлиннике, ни разуметь с помощью перевода. Скорее ослы постигнут гармонию лиры, и скорее навозные жуки станут наслаждаться благовонием мирт, чем латинцы проникнутся очарованием красноречия»[317]. С такой же презрительностью высказывался и брат архиепископа Никита Акоминат о невежественности варваров, хотя близилось время, когда древне-французским рыцарским романсам предстояло победить даже греческое воображение.

В Кеосе престарелый Михаил и сам себе представлялся изверженным из рая. Если некогда он стремился всею душой выбраться из «Тартара Афин», то теперь с берега островка он поглядывал на священные кущи Аттики как на утраченный рай. Он из своего каменистого убежища взирал с глубокой горестью «на патэнаическую погибель», но продолжал елико возможно блюсти души своей осиротелой паствы и помогать ей[318].

Однажды он осмелился даже съездить в Афины. Совершил он это тайком, быть может, в 1217 г. Он, однако же, покинул Афины опять весьма скоро. «Если бы я не удалился поспешно, — пишет он Феодору Дуке, — то завяз бы в зубах у италиков»[319].

В этом же письме Акоминат замечает, что он уже двенадцатый год пребывает в Кеосе, а в минувшем году осмелился побывать в Афинах. Впрочем, самый факт, что добровольный изгнанник мог осмелиться посетить Афины, свидетельствует о терпимости, с какой к архиепископу относились франкские победители. Разумеется, ни им, ни латинскому архиепископу, что водворился в Акрополе, не могло быть приятно посещение бывшего афинского митрополита, так как он продолжал отказывать совершившемуся перевороту в своем признании.

Впрочем, Михаил даже и при непродолжительном посещении города Афин мог, пожалуй, воочию удостовериться, что под властью латинских варваров перед городом действительно открываются виды на лучшее будущее. Афиняне, подвергавшиеся прежде со стороны византийских правителей притеснениям, подчинились чужеземному владычеству безо всякой попытки к сопротивлению. С владычеством этим примирялись даже греческие священники. Сам Акоминат писал как-то настоятелю монастыря Каизариани на Гиметте, который заключил с франками сделку, что «теперешним господам следует повиноваться»[320].

Иноземное владычество в Афинах, быть может, оказывалось более милостивым, чем на Эвбее, где богатейший из архонтов, Халкуцис по имени, покинул имущество и свою родню, чтобы бежать в Никею. Акоминат поручал Халкуциса вниманию патриарха Автореяна. В сущности же везде единственно вельможи, владельцы латифундий, встречали со стороны завоевателей наименьшую пощаду и подвергались наибольшим потерям. Но подобные крупные поземельные собственники едва ли существовали в Афинах. Один из друзей Михаила Дмитрий Макремболит вернулся назад в Афины и, несмотря на присутствие франков, чувствовал себя там прекрасно. Он, как и другие афиняне, посылал престарелому иерарху в дар вино, зелень, вяленую рыбу, воск[321].

Толпа товарищей по бедствиям, которую архиепископ поначалу собрал вокруг себя в Кеосе, постепенно поредела, потому что многие из них вернулись назад в Афины и примирились с франкским владычеством. Так же заблагорассудил поступить и бывший викарий Михаила Феодор, епископ негропонтский; уже в 1208 г. принес он покаянную латинскому архиепископу в Афинах; по этой причине папа Иннокентий указал митрополиту неопатрейскому, епископу давалийскому и настоятелю монастыря Св. Луки восстановить Феодора на епископском столе[322].

Нужда заставила некоторых из греческих епископов подчиниться папе; на это, между прочими, склонился даже неопатрейский архиепископ. Этот последний, однако же, впоследствии опять отпал от папы и бежал к Сгуру в Коринф; он отпустил себе длинные волосы, как то было в обычае у греков, носил вооружение и, целый год состоя в службе у героя-освободителя, собственноручно умертвил не одного латинца[323].

Георгий Бардан, сын епископа в Каристосе, и единокровный племянник Михаила Акомината Никита, — оба воспитанники архиепископа, который наставлял их в науках, — вернулись в Афины под предлогом забот о расстроившемся их здоровье. Из-за этого престарелый святитель горько упрекает своего племянника, как он мог отправиться в город, где ничего не сохранилось от прежнего изящества, а сами Афины превратились в ад бедственности; там Никита позабудет о свободе отчизны и сделается рабом победителей, но не в состоянии будет оправдывать отступничество даже и сладостями лотоса, на которые ссылались товарищи, изменившие Одиссею, ибо гиметтский мед благодаря италийскому варварству приобрел горечь полыни. Самого же архиепископа в его уединении утешают немногие друзья и сочинения мудрецов[324].

Наибольшее же горе довелось пережить Михаилу, когда смерть похитила у него его брата Никиту. Истинно правоверный и не вполне даже чуждый религиозного фанатизма, Никита Акоминат при последних Комненах, а затем при Ангелах занимал высшие государственные должности, пережил падение Константинополя и вместе с семьей спасся бегством в Никею, но при дворе Ласкариса не вернул уже себе прежнего положения.

В часы досугов он написал свое многословное, далеко не ясное, часто окрашиваемое партийным пристрастием, но за всем тем весьма важное историческое сочинение.

В этом произведении Никита Акоминат описал падение отечества и порабощение его франками и на нескольких страницах сумел воздвигнуть своему брату истинный памятник. В свою очередь Михаил посвятил умершему «Плач» по поводу его смерти, или Монодию, которая дошла до нас. Несмотря на некоторую риторичность пафоса, это произведение поражает как выражение истинного и глубокого чувства горести в осиротелом авторе, призывавшем к себе смерть. Благородный старец около 1220 г. наконец избавился от терний жизни; он умер в Продромском монастыре и, конечно, там же и похоронен, а не в Афинах[325].

Глава XI

Отпадение ломбардских вельмож от императора в Фессалониках. — Они осаждают Фивы. — Первый парламент Генриха в Равеннике. — Его поход на Фивы, Афины и Негропонт. — Второй сейм. — Церковные дела. — Церковные имущества. — Конкордат, заключенный в Равеннике. — Шамплитт покидает Морею. — Вилльгардуен, князь ахайский. — Андравида. — Завоевание Коринфа, Аргоса и Навплии. — Оттон де ла Рош получает Арголиду в качестве лена. — Смерть императора Генриха. — Погибель его преемника Пьера де Куртенэ. — Сын Пьера Робер делается императором. — Афины в правление Оттона де ла Рош. — Его семья. — Сент-Омеры в Фивах. — Оттон возвращается назад во Францию. — Гюи де ла Рош принимает от него Афинское государство

1. Империя латинцев уже после нескольких лет по своем основании прошла через внутренний кризис, который показал, насколько слаба была ее жизненность. Различные национальные группы франков начали уже затевать раздоры, а отчасти относились к верховному сюзерену с полным равнодушием. Бельгийцы с императором владели столицей и ее областью, а венецианцы — важнейшими портами и островами Ромейского царства, независимо от колонии в Константинополе, со стоявшими во главе ее заносчивым подестой и церковным патриархом. Французы властвовали собственно над Грецией, а ломбардцы, принадлежавшие к воинственной дружине Бонифация Монферратского, хозяйничали в Македонии и Фессалии, вплоть до Фермопил, а также на Эвбее.

По смерти короля фессалоникийского его прежние дружинники и ленные бароны вознамерились порвать вассальную связь этого государства с императором. Главами ломбардской партии явились: Оберто ди Биандрате (наместник — bail — регентши фессалоникийской, вдовствующей королевы Маргариты и двухлетнего ее сына Дмитрия), коннетабль Амадео Буффа, Равано далле Карчери, властитель Эвбеи, Альбертино ди Каносса, государь фессалийских Фив, и маркграф Паллавичини, владевший Бодоницей. Эти вельможи замыслили осуществить смелый план, которому помешала смерть Бонифация на поле битвы: они хотели из Северной Греции, Эллады и Пелопоннеса создать независимое государство, во главе которого предполагалось поставить Вильгельма Монферратского, оставшегося в Италии, наследника и сына скончавшегося героя.

Мегаскир афинский, находившийся в ленной зависимости от короля фессалоникийского, воспользовался настоящим случаем, чтобы совлечь с себя эти цепи и стать в непосредственную зависимость единственно от императора в Константинополе.

Так как де ла Рош воспротивился плану лодбардцев и, вероятно, отказал выставить им вспомогательный от себя отряд, то они в 1208 г. вторглись с войсками в Беотию. Фивы — первый лен, полученный Оттоном де ла Рош от Бонифация, — были ломбардцами захвачены врасплох и переданы Альберту Паллавичини. Захват этот произошел в отсутствие мегаскира, так как либо он находился в Афинах, либо шел тогда походом на Коринф.

Тут сам император Генрих, человек отважный и решительный, выступил против Фессалоник с войском, желая покарать дерзость мятежников. Это ему и удалось не столько с помощью оружия, сколько с помощью собственной смелости и мудрости. 6 января 1208 г. он провозгласил малолетнего Дмитрия королем и наследником по его отце Бонифации и назначил новый совет регентства. Одновременно с этим Генрих созвал в мае месяце парламент на Равенникском поле близ Зейтуна, чтобы устранить дальнейшие распри и обязать имперских вассалов присягой на верность ему, императору.

На этот сейм явились и феодальные властители Греции, а именно: Готфрид Вилльгардуен и Оттон де ла Рош в сопровождении до шестидесяти одетых в броню рыцарей. Они прибыли с осады Коринфа. Вилльгардуен, правивший Ахайею на правах Ьаil’я от имени отсутствующего Шамплитта, удостоился от императора всевозможных отличий и был возведен в сан сенешаля Романии; через это он возвысился над всеми баронами в Морее. Мегаскир же афинский выступил с обвинением против вельмож, которые отняли у него фиванский лен, сами они на сейм не явились. Паллавичини, Равано и Альбертино в занимаемой ими Кадмее упорствовали в неповиновении воле императора; Генрих поэтому решил понудить их к послушанию силой оружия и пошел походом на Беотию через Фермопилы. Оттон де ла Рош сопровождал императора. Генрих фиванцами был принят с подобающими почестями, и французский летописец, повествующий об этом, среди фиванцев упоминает особо о греческих духовных и архонтах. После ряда приступов к сильно укрепленной крепости, доблестно отбитых, мятежные бароны склонились на мир — они сдали Кадмею императору, а последний предоставил фиванский лен по-прежнему мегаскиру. Генрих затем направился в Афины; тут де ла Рош радушно принял императора, вероятно, в Акрополе, и здесь же император совершил моление в церкви Св. Марии. Два дня провел Генрих в Афинах, а затем перешел в Негропонт. Равано, принесший Генриху присягу, сопровождал императора в Негропонт вместе с Оттоном де ла Рош и другими вельможами и добросовестно охранял его от нападений Бландрата. Император на острове провел три дня, а затем через Фивы направился к северу, минуя Пелопоннес. Генрих с похвальным упорством сумел восстановить свою имперскую власть за время похода по Греции, и даже эпирский деспот принужден был признать над собой верховную власть Генриха и выдал свою дочь в замужество за Евстафия, брата императора. Мягкость, проявленная императором по отношению к грекам, вызвала и в них расположение к государю, он постарался устранить отчуждение, которое отделяло греков от латинян, и привлек византийцев в ряды армии и в состав управления[326].

2 мая 1210 г. Генрих снова созвал своих вельмож в Равеннику. Произошло это в то самое время, когда на Западе вельфский император Оттон вступил с папством в ожесточенную борьбу, что и повело за собой сначала отлучение императора от церкви, а затем возведение на престол Фридриха II Гогенштауфена. Таким образом, одновременно в обеих половинах Римской всемирной державы сложились две римско-католические империи, и в обеих глава оказывался пришельцем в завоеванном и противоборствующем ему государстве. Подобно римскому, и византийский император титуловал себя Божией милостью венчанным императором и неизменно августейшим. Так уже титуловал себя Балдуин. Точно так же титуловался Феодор Ласкарис, греческий туземный государь в Никее. Под ногами у них обоих колебалась почва, но тогда как германо-римская империя была установлением древним, опиравшимся на весь западный строй и могла пережить не одну катастрофу, латино-византийская империя походила на неукоренившееся дерево, которому угрожало падение при первом же потрясении.

Франкское государство в Византии отнюдь не возникло под влиянием духовных побуждений, какие породили королевство крестоносцев в Иерусалиме — Романская империя была созданием чисто светской власти, вопреки папе. Подчинение Восточной церкви папской власти и явилось той данью и ценой, которую латинские завоеватели Константинополя обеспечили признание за собой державной власти со стороны пап, но константинопольские императоры отнюдь не желали превратить греческую империю в римские церковные владения. Напротив того, латино-греческие императоры сознавали, что их владычество устоит в том лишь случае, если будет поддерживаемо с помощью оружия многочисленными, дееспособными к войне ленными государями. Даже самое противодействие, какое оказывала папству Восточная церковь, — правда, на время подчинившаяся насилию, но за всем тем оставшаяся непобедимой и имевшая законного главу в лице никейского патриарха, — составляло, пожалуй, явление, далеко латинским властителям Греции не нежеланное. Сочувствуя государственной мысли, руководившей венецианцами, давать отпор папским вожделениям с умною настойчивостью, латинские императоры не прочь были создать на развалинах восточного Рима чисто феодальное государство, в котором бы римской церкви было отмежевано не более власти, сколько то допускало ленное право.

Право завоевания и право меча на латинском Востоке всегда перевешивали притязания римской курии, угрозы отлучения от церкви ослаблялись самим расстоянием и притуплялись об общие выгоды баронов. Византийские бароны были осведомлены о причинах вечного раздора между германским императором и папством и несколько позаимствовались духом византийского цезаризма, а цезаризм не только не допускал вмешательства церкви в дела светской власти, а, наоборот, сам выражал притязания за вторжение в среду церковных дел.

Венецианская республика, франкские императоры в Константинополе и государи, получившие от императоров лены в Греции, совершенно правильно рассуждали, что одной из величайших пагуб в прежнем греческом царстве являлось сосредоточение поземельной собственности в «мертвой руке» (т. е. у церкви, не платившей податей и не несшей государственных повинностей), — зло это еще до латинян иные из туземных императоров силились обуздать путем законодательным. Латинцы почти все сходились на плане секуляризировать греческие церковные имущества, что по большей части и совершилось повсеместно.

Иннокентий III с своей стороны требовал от Генриха, чтобы тот отменил воспрещение дарений «мертвой руке». Эта же претензия была папой заявлена и прочим франкским династам. Так как император указал отнять несколько местечек у тамплиеров, то папа предписал архиепископам афинскому и неопатрейскому настаивать на возвращении этих городков прежним владельцам[327]; папу постоянно осаждали своими жалобами епископы, терпевшие в своих владельческих правах обиды от баронов. Подобно всем феодальным властителям Греции, и мегаскир в Афинах боролся против притязаний духовенства, хотя сам весьма ревностно заботился о насаждении католических храмов в своем государстве и ходатайствовал перед папой о назначении приходских священников во все поселения, где имелось не менее двенадцати католических хозяйств[328]. Тем не менее подобно Вилльгардуену и мегаскир отбирал церковные имущества и воспрещал, согласно эдикту императора, дарения в пользу «мертвой руки». Благодаря этому де ла Рош оказался в неладах и с афинским архиепископом, и с латинским патриархом в Константинополе, и с папой. Иннокентий слал суровые бреве и к нему, и к Равано в Негропонте, и к Томасу де Стромонкуру, маркграфу в Бодонице, и к другим ленным владельцам Романии. Он внушал мегаскиру не требовать от афинской архиепископии ни акростихона, ни ренты; таким же образом пытался папа отстоять интересы и фиванской церкви[329]. Тамошний архиепископ жаловался на то, что иоаннитские рыцари, получившие земли в его провинции, подучивают властителей Фив (т. е. Оттона де ла Рош и Николая де Сент-Омер), а равно и народ в пользу архиепископской церкви десятины не вносить и присваивают ее себе. Папа предписывал ларисскому и афинскому архиепископам и зейтунскому епископу предпринять против этого совместные шаги.

Наряду с иоаннитами и тамплиеры обладали во владениях мегаскира недвижимостями. Кардинал-легат Бенедикт отвел иоаннитам церковь Св. Люции (Phote) близ Фив, тамошний архиепископ подарил им сад, а Жак д’Авен и Равано предоставили им в Негропонте земли. Но и этот орден жаловался на насилия, чинимые ему со стороны местных государей, а епископы, чтобы оберечь себя от насилий местных государей, расточали им столь часто и произвольно отлучения от церкви, что папа принужден был даже воспретить иерархам применение этой меры[330] Епископии и монастыри, впрочем, находились непрестанно в раздорах не только со светскими властями, но ссорились постоянно и друг с другом из-за расширения владений1.

Сумятица этих непрестанных столкновений между церковью и государством в странах, некогда принадлежавших к составу Византии, подлежала устранению через соглашение, которое и состоялось в Равеннике в 1210 году. Соглашение это представлялось совершенно необходимым, чтобы положить конец хаотическому состоянию церкви и удовлетворить папу, ибо в существе дела франкский император лишь папскому авторитету и покровительству был обязан самим существованием эфемерных своих владений[331].

Блестящее собрание на Равенникской равнине могло напоминать сеймы, какие созывались римскими императорами германской национальности в Италии, а равно и те, какие держались на Ронкалийском поле. У императорской ставки Генриха расположились рядами ставки могущественных прелатов и баронов франкской Греции.

Наряду с прочими ленниками империи сюда явились мегаскир афинский, государи Салоны и Бодоницы, Николай де Сент-Омер из Фив и Равано с Эвбеи. Берард, первый французский афинский митрополит, со своими викариями (суффраганами) и прочие архиепископы, а именно: ларисский, неопатрейский и гераклейский окружили константинопольского патриарха, поставленного латинянами. Сан этот нес тогда Томас Морозини, и вот он-то, в качестве патриарха, заключил с императором и его ленниками сделку, по которой все церковные земли и права от границ Фессалии до Коринфа подлежали возврату духовенству на праве вольного, свободного от всякого обложения церковного имущества под единственным обязательством уплачивать в пользу светской власти акростихон, установленный издревле византийскими еще законами. Папа утвердил это соглашение[332].

С той поры отношения государства к церкви улучшились в общем, хотя сами последствия насильственного переворота в экономической области никогда уже не могли быть исцелены в Греции. К тому же пререкания с церковью от времени до времена возгорались снова. Так, в 1213 г. архиепископ патрасский совместно с фиванским и афинским отлучили от церкви князя ахайского и Оттона де ла Рош как похитителей церковной собственности, но папа отменил эту грозную меру. Быть может, в благодарность именно за это мегаскир в 1214 г. принес кардиналу-легату Пелагию в дар право собственности на замок Ливадию — древнюю Лебадею в Беотии в качестве церковного имущества и затем принял от кардинала этот замок обратно, уже как лен. Но тот же мегаскир вступил в распрю с константинопольским патриархом, Морозини самолично прибыл в Фивы и не только предъявил притязания на разные монастыри, ему якобы там принадлежащие, но стал добиваться подчинения своей юрисдикции всей тамошней епархии. Фиванский капитул на эти претензии принес жалобу папе, а тот предписал аббату Дафнийского монастыря, приору парфенонской церкви и давлийскому декану дать притязаниям патриарха отпор.

В 1218 г. патриарх Морозини через своего легата в Андравиде наложил на Вилльгардуена и мегаскира интердикт, но папа осудил и это мероприятие патриарха; усмотрев здесь вмешательство в собственные права, папа отменил эту кару. Такое же последствие имело отлучение от церкви, к коему обоих вышеназванных государей приговорил в 1220 г. кардинал Колонна.

В общем, церковные дела в Аттике и Беотии при бургундском владычестве представляют близкую аналогию с тем строем, какой установился на Кипре. На этом острове кардинал-легат Пелагий в 1220 г. добился того, чтобы король и бароны уплачивали в пользу церкви десятину со своих владений и чтобы принадлежащие церкви крепостные люди всецело были освобождены от повинностей в пользу светской казны. Впрочем, и греческо-православное духовенство было освобождено от личных повинностей под условием подчинения латинскому архиепископу. Греческие церкви удержали доходы, предоставленные им франками, за исключением прав на требы (Temporalia), которые вслед затем были предоставлены местному владельцу[333]. На тех же основаниях, вероятно, сложились отношения к церкви и во владениях мегаскира, и в Морее. Готфрид Вилльгардуен, правда, уклонился от выполнения условий Равенникского соглашения в своих владениях, и только в 1222 г. уже сын его и наследник заключил конкордат с папой Гонорием III на основе Равенникского договора.

2. Друг мегаскира Вилльгардуен достиг в Ахайе державной власти благодаря странной игре случайностей. Сначала он помог своему сюзерену Шамплитту завладеть Элидой, Мессенией и Аркадией; за эти услуги он получил в виде ленов значительные баронии — Каламату — древние Феры и Аркадию — древнюю Кипариссию. Вилльгардуен сделался уже могущественнейшим феодальным властителем в Пелопоннесе, когда наступили события, которые и дали его честолюбию разыграться беспредельно. Шамплитт был принужден возвратиться назад в Бургундию, чтобы принять там отчее наследие; своим наместником в Ахайе он поставил племянника Гуго; в 1209 г. Шамплитт отплыл в Апулию и там умер, не добравшись до Франции. А затем случилось так, что и bail Гуго умер в том же году, а вслед затем ахайские бароны вверили державную власть Вилльгардуену, доколе законный наследник Шамплитта не вступит в свои права. Эти происшествия и возвышение Готфрида в ахайские государи морейская хроника преобразила в рыцарский роман, который принадлежит к лучшим частям франкского эпоса. По хронике оказывается, будто Шамплитт сам поставил Вилльгардуена своим наместником, обязав его ожидать наследника по Шамплитте год с днем; если бы наследник не появился в указанный срок, то государство должно было достаться Вилльгардуену. Хроника повествует далее, будто Шамплитт об этом договоре вспомнил во Франции поздно и тут же снарядил своего племянника Робера в Морею; будто склоненный Вилльгардуеном тайно в его пользу венецианский дож долгое время задерживал в Венеции рыцаря Робера, а когда последний, наконец, прибыл, преодолев большие трудности, в Пелопоннес, сохранив за собой по договору права преемника по дяде, то ему пришлось за Вилльгардуеном гоняться по всей стране так долго, что встреча их произошла, лишь когда договоренный срок уже истек. Бароны тогда в торжественном собрании объявили права фамилии Шамплиттов на корону упраздненными, а Вилльгардуена провозгласили государем, и обманутый Робер принужден был вернуться во Францию обратно.

Достоверно одно, что умный Вилльгардуен воспользовался удалением и смертью своего сюзерена и права Шамплитта присвоил себе[334]. Вилльгардуен добился того, чего заслуживал за понесенные труды, ибо ему принадлежал первый почин в завоевании Пелопоннеса, и никто из соратников и сравниться с ним не мог по доблести. Равным образом, среди греков Вилльгардуен добился всеобщей любви благодаря своей справедливости и мягкости. Что касается прав Шамплиттов, то либо для обороны их не оказалось подходящего наследника, либо Вилльгардуен, опираясь на одобрение морейского дворянства и афинского мегаскира, мог попрать эти права. Даже сам император Генрих поддержал Вилльгардуена, видя в нем племянника прославленного маршала Шампаньи и сенешаля Романии и единственную личность, которая могла успешно завершить завоевание Ахайи. Кроме того, Вилльгардуен заручился признанием и со стороны венецианской синьории, подобно тому как Равано удалось этого достигнуть в Эвбее: Вилльгардуен принес республике в дар ту часть морейского побережья, какой она добивалась: он поступился в пользу Венеции портами Короном и Модоном, а республика зато признала его государем пелопоннесским[335].

В начале 1210 г. Вилльгардуен уже титулуется «princeps»‘oм ахайским[336]. Его владения обнимали весь Пелопоннес, за исключением венецианских портов, не подчиненных еще областей Лаконии, прежних крепостей Сгура, которые пребывали во власти его преемника Феодора Эпирского, и укрепленного греческого города Монембазии. Вилльгардуен при Андравиде выстроил порт Кларенцу, который приобрел важное значение, как складочное место для торговых оборотов с Западом.

Таким образом, центр тяжести франкского Пелопоннеса переместился в Андравиду, в Элиде, где наиболее удобно было установить сношения с Западом. Из прославленных городов Греции единственно еще Афины продолжали существовать, преобразившись в столицу нового государства, тогда как Спарта была покинута и лежала в развалинах. Византийцы в ее соседстве возвели на четырех холмах при Эвротасе укрепленный город Лакедемон и возвели его в ранг столицы Лаконии; этот город даже в пору славянского владычества оставался греческим, Вилльгардуен приступил к осаде Лакедемона с 1206 г., но не мог осуществить своего предприятия. Зато города Коринф, Аргос и Навплия подчинились ему, и Вилльгардуен при этом получил значительную поддержку от Оттона де ла Рош. После упорной осады голод заставил деспота Феодора сдать верхний Коринф князю ахайскому в 1210 г., а сам Феодор удалился в Лариссу выше Аргоса, захватив с собой сокровища коринфской церкви. В продолжение двух лет Феодор защищался там мужественно, но около 1212 г. пала и эта крепость, а с ней вместе в руках Вилльгардуена и Оттона афинского очутились и коринфские церковные сокровища. Иннокентий III, устраивавший в Коринфе архиепископии на латинский лад, вскоре потребовал выдачи этих драгоценностей для архиепископии, угрожая в случае отказа отлучением от церкви[337]

После того как завоевана была Навплия, княжество Ахайское распространилось вплоть до перешейка. За содействие, ему оказанное, Вилльгардуен отплатил мегаскиру щедро, выделив ему в качестве лена доход с пошлин, поступавших с Коринфа, и города Аргос и Навплию. К их области принадлежали древний Тиринф, развалины Микэн, а равно и славившегося на весь мир храма Геры. Все эти древние поселения, мифические резиденции ахайских царей, были давно покинуты и лежали в развалинах. Предания древности об этом даже не сохранились среди тогдашнего поредевшего, отчасти смешавшегося с славянами арголийского сельского населения. Если мегаскир и Вилльгардуен могли вступить через поседелые Львиные ворота в «богатую золотом» Микэну, а равно посетить так называемую «сокровищницу» Атридов, то уж, конечно, им чуждо было сознание, что военная удача соделывает их здесь преемниками Даная и Пелопса, Атрея и Агамемнона.

Властитель Афин в отношении сборов с Аргоса и Навплии сделался ленником Вилльгардуена. Наградив своего союзника, Вилльгардуен мегаскира поставил в феодальную от себя зависимость (что должно было представлять для него важное значение), а этот факт имел своим последствием то, что ахайские государи впоследствии пытались распространить свои державные права и над Фивами, и над Афинами. Тесное собратство по оружию соединяло обоих сильных и умных основателей франкских государств в Элладе и Пелопоннесе и облегчило утверждение этих новообразовавшихся феодальных государств на чужестранной почве.

Напротив того, латинская империя в Константинополе корней не пускала. К несчастью, мягкий и справедливый император Генрих умер 11 июня 1216 г. бездетным. Единственно не имевшие ни средств, ни власти искатели приключений, прибывавшие из Франции, не зная страны и не пользуясь весом ни среди греков, ни среди латинцев, пытались придать империи призрачное существование. Пьер де Куртенэ, супруг Иоланты, сестры Генриха, был 9 апреля 1217 года коронован папою в Риме в качестве преемника Генриха, но так и не добрался до Константинополя — на походе туда он в Альбании попал в лапы вероломного деспота Феодора Эпирского и окончил дни в темнице.

Навплия

При слабом его сыне, императоре Роберте де Куртенэ (1221–1228), латинская империя на Босфоре растаяла почти исключительно до территории одного Константинополя, и его твердыня скорее являлась местом заточения для преемников Балдуина, в то время как болгары, никейские греки и эпироты из Арты смыкались все теснее в кольцо, охватившее бывшую мировую столицу.

На Западе, где отдельные патриархальные государства только пытались еще сложиться, ведя непрестанные войны друг с другом, и где борьба между империей и папством повергала в пламя половину мира, не имелось налицо державы, которая могла бы выслать флот и войска для поддержания той злосчастной латинской колонии на Босфоре, что именовалась Византийской империей. Венеция, великий дож которой Дандоло был достаточно прозорлив, чтобы отказаться от греческой короны, обеспечив за республикой господствующее положение в Константинополе, преследовала единственно торговые цели и имела вдосталь хлопот, охраняя свои левантинские владения.

Таким образом, латинское царство оставалось без прочной связи с Европой, да и ленная его связь с греческими франкскими государствами не выходила за пределы абстракции. Феодальная система оказывалась бессильной заступить место неограниченной византийской монархии, которая, несмотря ни на какие потрясения, целые сотни лет проявляла способности сплачивать массы отдельных стран и различных народов около одного центра, Константинополя. Все коренные условия государственной связи — единство церкви, законодательства и национального правительства — были франками насильственно упразднены. Отдельные части случайно создавшегося и неудачного феодального государства не объединялись никаким общим органическим началом. Поэтому греческие острова, с их франкскими династами во главе, и ленные государства на материке очень скоро отделили свои судьбы от рока погибшей Византийской империи.

Благодаря мощи и умеренности первых франкских государей жизнеспособный государственный строй установился единственно в древнегреческих землях. Вообще, опыт насаждения латинских колонизаций и феодального строя сопровождался успехом лишь в сравнительно малоземельных областях. Вселившиеся бароны были там широко наделены наследственной поземельной собственностью, и, так как с течением времени для личного их честолюбия и жажды деятельности дальнейшего простора не оказывалось, то взаимная выгода в интересах поддержания в неприкосновенности владений побуждала их тесно сближаться с их государем и сюзереном. Равным образом установить и непрестанное общение с Западом для франкских государств в Греции оказывалось делом более легким, нежели для отдаленного Константинополя, находившегося под вечной угрозой погибели, или для влахернского (Blachenien) императорского двора, удручаемого задолженностью. Многочисленные младшие сыновья именитых родов Шампаньи и Бургундии переплывали через моря в Афины и Андравиду и поступали на службу к щедрым государям. Готфрид, по свидетельству Марина Санудо, имел при своем дворе постоянно до 80 рыцарей с золотыми шпорами. Священники и монахи, воины, ремесленники и торговцы, задолжавшие дворяне, искатели приключений и счастья и изгнанники из отечества переселялись в завоеванную Грецию, и здесь так же, как в Константинополе и Сирии, происходило отложение многочисленного европейского пролетариата.

3. Тогда как латинской империи послужило на погибель то обстоятельство, что Балдуин не основал династии, в Афинах и Андравиде оба государя упрочили переход своих владений в своем роде. Умирая, Готфрид Вилльгардуен в конце 1218 г. оставил свою страну своему же, преисполненному сил, сыну Готфриду II, который состоял в браке с Агнесой де Куртенэ, дочерью злосчастного императора Петра[338].

Мегаскир Оттон в конце 1207 г. женился на Изабелле, дочери и наследнице Гюи de Ray, в Бургундии[339]. По приглашению его многие из представителей рода де ла Рош переселились из Бургундии в Фивы и Афины. Так, в Грецию прибыла сестра мегаскира, dame de Flagey, супруга Жака de Cicons со своим юным сыном Оттоном[340]. Далее туда же явились сыновья брата мегаскира Pons de Flagey и их сестры Бонны[341]. Эта родственная группа бургундцев внесла новую жизнь в государев двор в Фивах и Афинах, и все пришельцы через наделение землями и заключение брачных связей искали достигнуть на чужбине богатства. Мегаскир уже в 1211 г. назначил одного из своих племянников властителем над половиной Фив, так как в юности он был соратником мегаскира по крестовому походу.

В Фивы явилась еще отрасль фамилии Castellane de S-t Audemar (Сент-Омер) и графов ф. Фалькенберг из Фландрии, которая издавна прославилась на Востоке. Три рыцаря из этого рода, Гильом, Гуго и Готфрид, выдвинулись вперед, находясь еще под знаменами Готфрида Бульонского; Гуго в Палестине сделался князем галилейским, а Готфрид вместе с Гуго Пейном в 1118 году основал в Сирии орден тамплиеров. Впоследствии могущество славного в истории Северной Франции и Фландрии рода Сент-Омеров еще более возвеличил Гильом, супруг Иды, сестры Жака d’Avesnes. Его сыновья Жак и Николай вместе со своим дядей сопутствовали графу Балдуину Фландрскому в латинском Крестовом походе и доблестно сражались при осаде Константинополя. Затем они, вместе с Авеном, последовали за маркграфом монферратским в поход на Грецию. Бонифаций предоставил Сент-Омерам лен в древней Дориде, а именно местечко Гравию, где ими и была возведена крепость. Вместе с Жаком д’Авен они побывали и на Эвбее и, по-видимому, приобрели там недвижимость. По крайней мере, Николай де Сент-Омер уже в 1210 г. был настолько крупным династом, что участвовал в подписании Равенникского конкордата. Подобно Равано, владельцу Негропонта, и Сент-Омер захватил у тамплиеров принадлежавшие им земли, за что папа Иннокентий и выпустил против него бреве. Оба брата, Николай и Жак, большей частью своих владений обязаны были своим женам, которые принесли их им в виде приданого, но уже тот факт, что Сент-Омеры могли заключать такие выгодные браки, свидетельствует об их рыцарской славе и личном значении. Николай женился на Маргарите, вдове Бонифация, короля фессалоникийского, а его брат Жак повенчался со вдовой Готфрида I Ахайского. Сын Жака Авель (Bela) породнился с ла Рошами и положил начало династии Сент-Омеров Фиванских, которая приобрела столь видное положение в истории Афин и Ахайи.

Таким образом, мегаскира окружили рыцарственные родственники, отважные друзья и ленники, а в лице подраставших сыновей Гвидо и Оттона он готовил себе преемников. Тем более представляется поразительным его решение вернуться назад во Францию, хотя его отнюдь к этому не понуждали столь важные причины, как Шамплитта, напр. Мужественный воин, который способствовал завоеванию Византии, а затем благодаря своей энергии и удаче основал державу, носившую прославленное имя Афин, ла Рош вернулся в 1225 г. обратно во Францию со своей супругой и детьми[342]. Так как чудные свои греческие владения ла Рош отчудил за владение ленами во Франции, то можно допустить, что в глазах мегаскира греческие земли едва ли представляли значительную ценность, или же любовь к отчизне заговорила в нем сильнее, чем честолюбие государя. Быть может, сама жизнь среди греков Оттону де ла Рош стала вконец несносной, ибо, если пассивное противодействие туземцев могло казаться бременем, то беспрестанные споры из-за разграничения пределов светской и духовной власти никогда не давали ла Рошу покоя. Sire d'Athenes настолько разочаровался в собственном создании, что не захотел даже сохранить греческих владений за собственными сыновьями, а подарил их племяннику — Гюи или Гвидо де ла Рош, сыну Понса[343]. Оттон со своею семьею отплыл в Бургундию, где удержался не один из его сородичей. Там Оттон и умер до 1234 г. Второй его сын сделался родоначальником знатной фамилии de-Ray, угасшей лишь в XVII в. Впрочем, бургундские ла Роши и Рэн некоторое время поддерживали сношения с Афинами, хотя от властвования ими и отказались. Члены обеих этих семей даже навещали своих державных родственников в Греции, а правнук первого мегаскира удовольствовался даже скромным местом Praecentor’a при афинской церкви Св. Марии.

Глава XII

Феодор Эпирский завоевывает Фессалоники. — Болгарский царь Иоанн Асан II. — Иоанн де Бриеннь, регент за Балдуина II. — Вилльгардуен защищает Византию против Иоанна Асана и Ватацеса. — Латинское феодальное дворянство в Греции. — Бароны в Ахайе. — Фивы — резиденция афинского властителя. — Генуэзские насельники в Фивах и Афинах. — Гильом Вилльгардуен, князь ахайский. — Он завоевывает Лаконию и основывает укрепленный город Мизитру. — Положение Эвбеи. — Три совладельца из рода далле Карчери. — Венеция приобретает верховные права над совладельцами Эвбеи. — Вилльгардуен выставляет свои притязания на Эвбею и на верховные державные права над Афинами. — Союз венецианцев, эвбейцев и баронов Эллады против князя Вилльгардуена

1. Еще прежде, чем мегаскир покинул Грецию, по ту сторону Фермопил произошли события, отразившиеся важными последствиями и на Афинском государстве. Ломбардо-фессалоникийское королевство, во главе которого стоял Дмитрий, сын Бонифация, повенчавшийся с племянницей Оттона де ла Рош, было упразднено в 1222 году деспотом эпирским, Феодором Ангелом. Таким образом оказался стертым и последний след феодальной зависимости Афинского государства от Фессалоникийского королевства. Падение Фессалоник навело на франков страх, но отбывший на Запад Дмитрий тщетно взывал о помощи к папе[344]. Его единоутробный брат Гильом IV, маркграф монферратский, был либо слишком дальновиден, либо слаб, чтобы пуститься в заморские приключения. Он поступился правами на Фессалоники, находившиеся некогда во владении его отца. Поэтому некий трубадур гневно взывает к Гильому, что он не похож на сына Робера Гискара, завоевавшего Антиохию и Монжизар, а скорее представляется бастардом, которому бы впору было только оказаться аббатом в Сито[345]. После того как Феодор принял в Фессалониках титул императора, казалось, что под его скипетром опять возродится национальное эллинское царство, ибо власть Ангелов теперь распространилась от Дураццо вплоть до Фессалийского побережья.

Это эпирское царство, врезываясь клином, препятствовало непосредственному единению между латинцами в Константинополе и франкскими ленными государствами в Элладе; приобрети эпирское царство характер непреходящий, оно могло бы, пожалуй, подавить все мелкие феодальные государства в Элладе.

Но эта опасность миновала франкские государства, так как центром притяжения для всех образовывавшихся на Балканском полуострове славянских и греческих государств неизменно являлась не Эллада, но Босфор; целью их стремлений всегда являлась мировая столица Константинополь, а не Афины и не Коринф. На этой же цели сосредоточились и все стремления императора в Никее, когда по смерти знаменитого Ласкариса в 1222 г. престол занял не менее энергичный пасынок покойного, Иоанн Ватацес.

Таким образом в это время на развалинах древнего царства Комненов вступили в состязание три императора — слабосильный латинский, сидевший на Босфоре, и два могучих его противника — греческие государи Фессалоник и Никеи, из коих каждый добивался чести сделаться законным правопреемником константинопольской державы. Если бы оба туземных государя вступили Дружно в союз, они несомненно уничтожили бы латинскую империю. Но ревность разъединила их и превратила в соперников. Кроме того, налицо оказалась еще и четвертая держава, с которой пришлось считаться.

С 1218 г. на болгарский престол в Тырнове воссел незаурядный деятель в лице Иоанна Асана II, напавшего на отважный замысел создать иллирийское царство со столицей в Константинополе; завладеть последним было мечтой славянских государей за сотни еще лет до появления Петра Великого.

Рядом смелых нападений болгарский царь в 1230 г. сломил Эпир. Феодору, взятому в плен и подвергшемуся ослеплению, Иоанн Асан, впрочем, позволил впоследствии сохранить императорский титул, владея Фессалониками, так как влюбился в дочь Феодора, Ирину, и взял ее себе в жены. Таким образом император никейский оказался поставленным лицом к лицу с государем болгарским, как с претендентом на императорскую корону, но оба они согласились на том, чтобы общими силами прогнать латинян из Константинополя.

Правил там за Балдуина II, малолетнего сына и наследника Робера де Куртенэ, умершего в 1228 г., старец свыше 80 лет и герой, Иоанн де Бриеннь, носивший титул короля иерусалимского; он доводился отчимом Гогенштауфену Фридриху II и явился ему соперником, состоя на службе у папы. Франкские бароны вызвали де Бриення из Италии, избрав его в опекуны над юным Балду-ином, а когда он прибыл в 1231 г. в Константинополь, то был венчан в церкви Св. Софии императором.

С трудом отбил Иоанн де Бриеннь нападения сильных врагов и то скорее искусными переговорами, чем с помощью малочисленных воинских сил таявшей латинской империи. Поддержанный папскими буллами, престарелый император созвал всех своих ленников на защиту теснимой столицы. Среди ленников уже тогда наиболее выделялся по могуществу и по услужливости князь ахайский Готфрид II Вилльгардуен. Он обязался перед императором вносить ежегодно субсидию в размере 22 000 золотых и вооружил целое войско. Церкви во владениях мегаскира, согласно предписанию папы, выплачивали военную десятину. Таким образом, когда дружины болгарского царя и императора Ватацеса в 1230 г. действительно осадили Константинополь и с суши, и с моря, князь ахайский спас столицу от погибели. Со своим флотом, к которому присоединились венецианские галеры, Готфрид пробился в Золотой Рог, рассеял вражеские корабли и понудил осаждающих к отступлению. При этом прошло совсем незамеченным то обстоятельство, что Гвидо Афинский в этом доблестном подвиге принял деятельное участие.

Таким образом, для дальнейшего существования колеблющейся латинской империи опять обеспечена была кратковременная отсрочка. По смерти Иоанна де Бриення в 1237 г. Балдуин II, вернувшийся с Запада, куда он ездил взывать о помощи, получил возможность вступить на византийский престол. К счастью для него, союз между его противниками распался: Иоанн Асан II умер в 1241 г., а с его преемником Коломаном Балдуин заключил перемирие, к которому примкнул и Иоанн Ватацес. Могущество Болгарского царства вскоре рушилось, и таким образом балканские славяне проявили и при Асанидах неспособность к созданию сколько-нибудь прочного государства. Единственно варварские побуждения, исходя от отдельных храбрецов, могли подвигать эти народы на порывы и делали их временами могучими в боях и страшными. Для образования же сильного политического организма они никогда мощи в поступательном своем развитии не проявляли.

Таким образом франкские государства собственно в Греции, соединившись с венецианцами, фактически показали, что они в поддержании Византийской латинской империи видят долг, если не в силу ленной с ней связи, то просто ради собственной выгоды. В сущности же дальнейшее существование греческих франкских государств не стояло вовсе в зависимости от судеб Константинополя, ибо они выделились для вполне самостоятельного политического бытия. Латинский феодальный строй и рыцарское общество XIII В. пустили прочно корни в странах, лежащих к югу от Эты, и этот край по внешности приобрел французский отпечаток. Таким образом, по выражению папы Гонория III, на берегах Пенея, Алфея, Эврота и Илисса народилась новая Франция.

Западная колонизация проявляла способность к дальнейшему развитию, хотя среди греков она сохраняла своеобразие и замкнутость. Если французы и итальянцы в Греции не слились с иноязычным туземным элементом, как прежде готы и лангобарды в Италии или франки в Галлии, то случилось это потому лишь, что завоевателям Греции присуща была более сильная индивидуальность и самосознание и они обладали более цивилизованными нравами, чем готы и лангобарды, и, наконец, потому еще, что чистота расы поддерживалась у франков новыми приливами единоплеменников, а великая латинская церковь их решительно обособляла от греков.

В то же время между эллинским Востоком и латинским Западом отсутствовало духовное сродство, а благодаря этому не могло между ними свершиться и полного слияния. Греки никогда не могли облатиниться, и их язык, религия и образованность оказывались неискоренимы.

В то самое время, как французы и итальянцы заводили в Греции свои государства, с 1230 г., в Северо-Восточной Европе возникла колония немецких рыцарей-меченосцев. Этот же орден приобрел земли в Элладе, именно в Морее. В 1209 г., когда в Андравиде между рыцарством и клиром распределялись лены, немецкие братья получили четыре имения в Кастеллании Каламате с Мостеницей, где и образовалась резиденция Комтура Романии. Более счастливый, чем ордены иоаннитов и тамплиеров, немецкий орден до падения еще греческих франкских государств переселился с Востока в Пруссию. Мариенбург сделался здесь тем же, чем Андравида являлась для Пелопоннеса, а Афины — для Аттики. В дебрях Пруссии и Литвы этому рыцарскому ордену удалось свершить то, что не могло удаться франкам в греческих культурных землях, а именно — меченосцы создали политический строй такой жизненной мощи, что по прошествии свыше полутысячелетия он явился одним из важнейших факторов в пересоздании заново немецкой национальной империи.

Франки же владычествовали в Элладе, не пересоздавая ее, и промелькнули в стране, не наложив на ее культуре никакой прочной печати. Если греческое солнце и смягчило нравы завоевателей, то едва ли в них запало сознание того, что только благодаря необычайной случайности завладели они страной, которая породила более блестящие творения и идеи, чем все прочее, призванное к жизни какими-либо народностями. Греческий отдел всемирной истории был не про завоевателей писан или, по крайней мере, страницы его прошли для них навеки не замеченными. Афины, Спарта, Фивы и Коринф тем менее пробуждали во франках идеальные представления, что эти города и сами давно уж пали и населены были выродившимся племенем, которое по большей части забыло собственное прошлое и относило классические развалины Греции к эпохе «великанов».

Никогда не было еще людей, которые бы являлись на античной почве настолько поборниками современности, как именно франки в Элладе. Самые даже невежественные воины среди крестоносцев в Сирии понимали значение Иерусалима для человечества как колыбели христианства, но ни ла Рош, ни Вилльгардуен не имели ключа к разумению значения Афин или Спарты. Чтобы заполучить этот ключ, завоевателям наперед надлежало бы постигнуть истинное значение художественной красоты и науки; им следовало бы усвоить себе, что представляет собой греческий язык и что означают такие имена, как Гомер, Фидий, Софокл, Пиндар и Платон. Целые еще столетия должны были пройти, Константинополь должен был отурчиться, само существование Афин должно было впасть на Западе в забвение и затем как бы объявиться вновь, прежде чем в Элладу вернулись опять потомки латинян XIII В., и вот им-то суждено было обследовать с восторженным благочестием все занесенные прахом развалины древнегреческого мира и в то же время пролить свет на владычество в том крае Франков, самая память о которых сохранилась разве в нескольких наименованиях городов и местечек.

Многочисленные развалины феодальных замков, особенно в Пелопоннесе, одни только свидетельствуют о железной энергии и рыцарственном блеске латинского дворянства. Алеманы в Петрэ, Розьеры в Акове или Матагрифоне в Мезарее (в Аркадии), Брюйеры в Каритене — в древнем Гортисе (Скорте), там же, Турнэ в Калаврите в Аркадии, Шарпиньи в Востице, бельгийские Валенкуры в Велигости и Дамале в Арголиде и Нельи в Пассаве в качестве пэров ахайских князей наполняли свои замки шумной жизнью. Княжеский двор Готфрида II Вилльгардуена, при котором служило от 700 до 1000 рыцарей, даже на Западе слыл за школу самых утонченных нравов. Андравида в Элиде, защищенная сильными готическими замками, служила резиденцией властителям Ахайи, равно как и соседний порт Кларенца у предгорий Хелоната, напротив Занта (Zante). На этом мысе высился возведенный Готфридом для охраны порта сильно укрепленный замок «Chlomutzi» или Клермон, иначе именовавшийся «Castell Nornese», потому что в нем чеканились с 1250 г. «deniers tournois», распространенная по Греции повсеместно ахайская разменная монета[346]. На развалинах древней Элиды выросло новое укрепление «Понтик», или «Бельведер», с высоты которого глаз обнимал побережья Этолии, острова Закинф, Кефалонию и Итаку, а со стороны суши зеленые равнины Пенея вплоть до Эримантийского нагорного леса на северо-востоке и до горной цепи, с которой к северу от Олимпии низвергается поток Ладон.

Менее блестящи были резиденции мегаскира в Фивах и Афинах. Так как Аттика была страной скудной, а ее столица лежала в стороне и не могла являться центром, то Гвидо I для своей резиденции преимущественно пользовался Фивами[347]. Город Кадма в плодородной Беотии был соединен прекрасными путями сообщения и с франкскими государствами в Эвбее, и с лежащей на севере Элладой, и с княжеством ахайским. Бэотия славилась здоровым климатом и многоводностью, а вокруг нее обтекали прославленные в поэзии ручьи Дирке и Аретуза, Эпикрене и Исменос. Еще первый мегаскир предоставил своему племяннику Гвидо де ла Рош половину Фив в качестве лена, другую же половину подарил своей сестре Бонне, а та принесла этот выдел как приданое своему супругу Беле (Авелю) — сыну Жака де Сент-Омер. Таким образом фландрский род Сент-Омеров и утвердился в Фивах, и получил половину тамошних владений с восемью рыцарскими ленами.

Кадмейский замок — служивший некогда, как то можно утверждать с достоверностью, жилищем для византийского стратега, легко мог быть превращен в резиденцию для мегаскира. Тамошние храмы Зевса «Hypsistos», Тюхэ, Афродиты и Деметры давно превратились в развалины, и строительный материал из них еще византийцы употребляли для возведения новых жилищ и укреплений. В XIII в., однако же, от величественных древних крепостных стен сохранилась несравненно большая часть, чем в наши дни. Возможно даже, что тогда еще оставались следы от семи ворот в нижней ограде; их, по крайней мере, видел Павсаний, но в его время нижний город Фивы лежал впусте, а заселены были лишь далеко вытянувшиеся в длину холмы Кадмеи, под которыми в направлении Копайдского озера раскинулась плодородная равнина, а возвышающаяся среди нее красноватая скала напоминает предание о сфинксе.

Фивы в торговом мире и тогда еще пользовались известностью благодаря льняным и шелковым фабрикам; для приведения их в действие существенное значение представляли многоводные ручьи Исменос и Дирке. Эта чудная отрасль промышленности деятельно развивалась в Фивах и после норманнского вторжения. Еще в 1195 г. сельджукский султан Икониума по случаю заключения мира с Алексеем III потребовал от него, как особенно желанного Дара, сорок шелковых одежд, какие ткались в Фивах для императора[348]. Под властью де ла Рошей фиванская еврейская община пользовалась полной терпимостью. Эта община главным образом и занималась шелковой промышленностью, хотя в ту эпоху — совершенно так же, как в Риме — насчитывала в своей среде ученых талмудистов и поэтов[349].

В Фивах и Афинах осели генуэзские купцы и пытались вытеснить с тамошних рынков венецианцев. Торговые сношения Генуи с Фивами в частности были даже старее, чем самое франкское завоевание[350]. Гвидо покровительствовал этим сношениям; так, 24 декабря 1240 г. он обеспечил за генуэзцами покойное пребывание в своих владениях и предоставил им как в Фивах, так и в Афинах торговые привилегии, свободу от податей (за исключением вывозной пошлины с шелковых тканей, выделываемых во владениях мегаскира) и даже собственную юрисдикцию по гражданско-правовым спорам. Эта грамота о вольности показывает, что генуэзцы еще до 1240 года завели в Афинском государстве колонию, имея в главе ее консула. С того времени удержалась они в городе, и даже спустя два столетия можно еще отметить их существование в Афинах[351]. Само собой разумеется, генуэзская колония не исключала возможности для торговцев Запада и Леванта поселяться там же, и, хотя мы не имеем документальных свидетельств о существовании венецианской колонии в Афинах, мы впоследствии находим указания на нее[352].

Прочный мир в стране, греческое население которой подчинилось своей судьбе, дал мегаскиру Гвидо возможность озаботиться развитием торговли и сельского хозяйства в Беотии и Аттике.

Ему, однако же, пришлось принять участие в походах, которые были предприняты неутомимым князем ахайским для завершения пелопоннесского завоевания. После смерти Готфрида II в 1245 году владычество над Пелопоннесом перешло к брату его, человеку большой силы воли и рыцарских наклонностей. Гвидо заключил с ним такие же узы собратства по оружию, какие его связывали с домом Вилльгардуена, и женился на племяннице князя ахайского[353]. В предприятии, затеянном князем против Монембазии, Гвидо поддерживал его не только как друг, но и как ленник по владениям в Арголиде и Навплии. После продолжительной осады Монембазия — этот вольный греческий город, слывший за неприступный, словом, пелопоннесский Гибралтар, — сдалась в 1248 г., и теперь князь ахайский мог назваться властелином надо всем полуостровом, ибо вскоре ему подчинились и славянские племена, обитавшие у Тайгета[354]. Гильом II в пределах древней Спарты, а именно в трех милях расстояния от городских развалин, возвел большой укрепленный замок Мизитру — наименование, по-видимому, греческое, а не славянское[355]. Прежняя византийская метрополия Лакедемония с той поры превратилась в викарную епархию Коринфа.

Громкие победы настолько окрылили честолюбие князя, что он вознамерился распространить свое владычество надо всей Грецией в ту пору, когда Фессалоникийское королевство пало, а латинская империя в Константинополе достигла последней степени бессилия. То, чего не смог осуществить Бонифаций Монферратский, то затеял теперь выполнить князь ахайский. Дальновидные эти замыслы привели Гильома II к разрыву с властителем Афин, а внешний повод для этого дали эвбейские дела.

2. Негропонт — этот величайший после Крита остров в Эгейском море — в византийскую эпоху не привлекал вовсе внимания летописцев. Древнее свое прозвание он променял на простонародное наименование «Egripoe», происшедшее от извращения слова «Euripos», а затем итальянские уста преобразили его в Негропонт. Из древних городов Халкиды, Эретрии, Гестиеи, Эдепсоса, Афины-Диадеса, Карнетоса и др. большая часть сгибла и превратилась в ничтожные развалины, иные продолжали существовать под новыми наименованиями. Так, Халкида, некогда могущественная соперница Эретрии, основавшая многочисленные колонии во Фракии и Южной Италии, была расположена у тесного пролива и от простонародного его наименования заимствовала для себя прозвище.

Если бы мегаскир знаком был с историей древности, он вспомнил бы, что в эпоху Перикла вся Эвбея принадлежала афинянам. Положение плодородного острова, вытянувшегося длинной полосой вдоль побережья Беотии и Аттики, давало ему совершенно особенное для Афин значение. Обладание островом Эвбеей превращало государей названных областей в властелинов надо всем Архипелагом; за всем тем, однако же, к афинской метрополии были приписаны лишь эвбейские епископии, тогда как прочие земли острова достались чужеземным завоевателям.

В договоре, по которому произошел раздел византийских земель, Венеция нарочито себе выговорила Ореос на севере и Каристос на южном берегу Эвбеи, так как они являлись наиболее значительными портами после Халкиды или Негропонта. Каристос никогда не менял своего имени; его Акрополь продолжал существовать, и даже поныне на горе Охе высится над городом древнейшая постройка в стиле тезавров. В эпоху римских цезарей Каристос славился своими каменоломнями, где добывался зеленый мрамор, и славился как оживленный торговый пункт.

Несмотря на свои притязания, закрепленные письменно, венецианцы, однако же, оказались бессильными завладеть Эвбеей; они должны были примириться с тем, что король Бонифаций предвосхитил их права. Вероятно, он хотел себя этим захватом вознаградить за уступку Крита. Тотчас же вслед за падением Фив и Афин напуганные этим событием эвбейские греки поспешили умилостивить воинственного завоевателя и через послов заявили о полной своей готовности ему подчиниться[356]. Король-маркграф тогда уполномочил своего друга, фландрского рыцаря Жака д’Авен (d’Avesnes) принять остров во владение, и д’Авен в сопровождении своих племянников из дома Сент-Омер перевез на остров отряд ломбардских войск; среди них находились доблестные рыцари из рода Carceri dalle Verona — Равано, Пекораро и Джиберто. Авен немедля возвел у Эврипа сильно укрепленный замок и вскоре покинул Эвбею, чтобы последовать за знаменем своего повелителя Монферрата; в 1209 году д’Авен уже умер, Карчери же на Эвбее основались прочно. Король фессалоникийский таким образом мог взирать на остров Эвбею как на собственность, доставшуюся ему по праву завоевания и подобно тому, как он это сделал в Бодонице, Салоне и в Афинах, и на Эвбее были заведены баронии. Согласно географическим условиям острова, он расчленен был на три лена — Ореос, Халкиду и Каристос, а отсюда и поверстанные этими владениями бароны Равано, Пекораро и Джиберто получили титул Terzieri (троичные совладельцы).

Равано временно объединил в своих руках все три лена в качестве главы веронской фамилии Карчери. Доблестный человек, доверенный друг Дандоло и прочих героев латинского похода, Равано в совете их пользовался влиятельным голосом. Так, дож посылал его и венецианца Санудо, приобретшего Наксос, для переговоров с Бонифацием в Адрианополе и для заключения важного договора об уступке Крита Венецианской республике. Не имея возможности распорядиться с Эвбеей так, как ранее с Критом, венецианцы удовольствовались на первый раз тем, что устроили здесь торговую факторию в городе Негропонте. Они насадили там, как и в Константинополе, колонию и затем постепенно добились верховной власти над слабомочными островными баронами — не силой оружия, а путем договорных соглашений. Уже Равано, примкнув к восстанию фессалоникийских ломбардцев против императора Генриха, принужден был искать у республики заступничества и признал себя по этой причине ее ленником в 1209 году. Этот договор повел к дальнейшему распространению владычества Венеции над островом.

По прошествии некоторого времени республика назначила одного из своих нобилей регентом фактории в Негропонте. Венецианский «bailo» вскоре сделался влиятельнейшим лицом на острове, особенно когда последний по смерти Равано в 1216 г. опять распался на три, а затем на шесть ленов, между сородственниками Равано, в качестве ленников Венеции и с ее соизволения.

В то время как венецианская синьория фактически достигла державной власти над эвбейскими «Terzieri», и князь Ахайи, в свою очередь, заявил притязания на сюзеренные права (omaggi) над терциерами, так как все эти права были предоставлены первому Вилльгардуену если не маркграфом Бонифацием, то императором Генрихом в Равеннике, тогда как князю Готфриду в награду за освобождение Константинополя в 1236 г. предоставлена была державная власть над Наксосом и Эвбеей. На самом же деле терциеры всегда рассматривались как пэры княжества Ахайского.

Гильом Вилльгардуен с неудовольствием взирал на то, что венецианцы хозяйничали и в Негропонте, и в Крите. Чтобы утвердиться там попрочнее, Вилльгардуен вступил в брак с Каринтаной, дочерью и наследницей терциера Риццардо далле Карчери из Ореоса. Когда его супруга умерла в 1233 г., Вилльгардуен, хотя и был бездетен, потребовал выдела в свою пользу трети эвбейских владений в виде приданого после покойной его жены[357]. В то время наибольшим весом среди терциеров пользовались племянник Риццардо, Нарзотто и Гульельмо I, сын Джиберто, терциер средней Эвбеи, личность выдающаяся — женившись на принцессе фессалоникийской Елене, Гульельмо даже принял титул короля Эвбеи. Так как Гульельмо осмелился присвоить себе этот важный сан, то нужно думать, что Елена, отец которой неизвестен, принадлежала к роду Бонифацио Монферратского, а быть может, была дочерью его сына Дмитрия.

Император Михаил VIII

Терциеры воспротивились осуществлению замысла Вилльгардуена II, не обращая внимания на его домогательства, ввели во владение Ореосом одного из своих родственников, Грапелла далле Карчери. Это вызвало продолжительную войну между князем ахайским и не только терциерами и венецианцами, но и мегаскиром и прочими династами Эллады. То была первая междоусобица между франкскими государями, и она представлялась тем опаснее, что в это именно время император Иоанн Ватацес, зять Фридриха II Гогенштауфена, достиг великого могущества и легко мог открыть против франков враждебные действия, воспользовавшись в своих интересах этими раздорами. Поэтому папа Александр IV призвал князя Гульельмо к миру и вместе с тем предписал аргосскому епископу и всему морейскому духовенству всемерно содействовать неприкосновенности существования Ахайи.

Весь почти род Карчери присоединился к эвбейскому «bailo» и обратился за защитой к Венеции. Равным образом Гильом ла Рош не только вступил в этот союз, но уговорил примкнуть к нему и своего брата, мегаскира. Гильом состоял вассалом Вилльгардуена по баронии Велигости в Лаконии, которая к нему перешла от фамилии Валенкуров. Несмотря на это, однако же, он вступил в союз с «bailo» и обязался перед Венецианской республикой служить ей в войне против князя ахайского, а республика пообещала ла Рошу наградить его имениями в своих областях[358]1.

Вилльгардуен преследовал великую цель подчинить своей державной власти все баронии, основанные в Элладе первым фессалоникийским королем, и объединить франкские владения в могущественное государство. Так как слабость франкских государств обусловливалась ленным устройством, что показала история крестоносцев в Иерусалиме и латинцев в Византии, то Вилльгардуен задумал утвердить на монархическом начале слабую связь вассалов с их сюзереном. Когда он заявил притязания на верховные права над Фивами и над Афинами, ла Роши этого уж потерпеть не могли. Мегаскир объявил, что он так же, как Готфрид Вилльгардуен, завоевал себе страну мечом, и хотя получил от него, Вилльгардуена, Аргос и Навплию в ленное владение, но зато помог ему в завоевании Мальвазии. Вилльгардуен воспользовался неясностью отношений, установившихся между франкскими государями при первоначальном занятии Греции в тех видах, чтобы обосновать свои притязания, и утверждал, будто еще маркграф Бонифаций предоставил верховные державные права (Homagium) Шамплитту над Афинами, Бодоницей и терциерами Негропонта.

План князя ахайского объединить всю Грецию под своим скипетром был весьма отважен и вовсе не предосудителен; осуществление этого замысла, пожалуй, сделало бы страну могущественной и способной на продолжительное сопротивление внешним врагам. Против плана князя ахайского, однако же, восстали Венеция и эвбейские терциеры, ла Роши и прочие франкские бароны. Со времени падения Фессалоникийского королевства ленные владельцы Салоны и Бодоницы принуждены были отдаться под покровительство мегаскира, и отсюда постепенно выросли его державные над ними права. Все эти династы соединились с эвбейцами и герцогом Наксоса, верховные державные права над коим принадлежали Вилльгардуену; эти династы образовали элладскую конфедерацию, которая обняла всю страну от Фермопил до самого перешейка, со включением сюда и Афин. Целью эллинского союза было обеспечить сочленам независимость от пелопоннесского государя. Таким образом между франками Греции разгорелась пагубная междоусобная борьба.

Глава ХIIа

Война из-за Эвбеи. — Битва при Кариди и подчинение союзников. — Парламент в Никли. — Людовик IX — третейский судья в споре между князем ахайским и властителем Афин. — Гвидо при французском дворе. — Решение короля. — Титул герцога афинского. — Союз деспота эпирского с королем Манфредом и Вилльгардуеном. — Война их с императором Михаилом. — Поражение и пленение Вилльгардуена. — Возвращение Гвидо в Грецию. — Он делается байльи Ахайи. — Греческий император и Генуя. — Занятие Константинополя. — Конец латинской империи. — Бегство Балдуина. — Его появление в Афинах. — Отказ Вилльгардуена от Лаконии. — Смерть первого герцога афинского. — Его преемник Жан

1. В Эвбее, где Оттон де Сикон (Cicons) и Леоне далле Карчери помогали Вилльгардуену, этот последний поначалу одерживал победы. Обоих терциеров Гульельмо Веронского и Нарцотто он захватил в плен хитростью, прогнал венецианского «bailo» из Негропонта и занял почти весь остров целиком. Венецианцы затем прилагали всемерные усилия, чтобы завладеть опять помянутым городом, держали его в осаде более года и наконец отправили туда Марко Градениго с семью галерами, который и отнял у князя ахайского Негропонт обратно[359].

Гвидо Афинский еще и ранее выступил совершенно открыто в качестве союзника Венеции; войска его проникли вплоть до Коринфа, а морейоты производили набеги вблизи самих Афин. Князь ахайский однажды подвергся даже опасности быть захваченным в плен мегаскиром. Так как Вилльгардуен принужден был сдать Негропонт, то он решил со всеми своими силами сначала наброситься на мегаскира и, лишь уничтожив этого противника, возобновить борьбу в Эвбее. Теперь Гвидо предстояло доказать, что он в состоянии права свои подтвердить силой оружия, но в этой первой борьбе за независимость ему пришлось действовать против своих же земляков и старых товарищей по оружию.

На сторону Гвидо перешел, к немалому удивлению ахайского князя, самый храбрый из его рыцарей Готфрид де Брюйер (de Bruyeres) — идеальный тип латинского дворянства в Греции, широко и далеко прославившийся властитель аркадийской баронии Каритены, или Скорты, которую завоевал еще отец его Гуго, знатный дворянин из Шампаньи, и получил ее во владение от первого Вилльгардуена. Каритена, или Скорта, слыла не только за обширный лен, но и за один из наиважнейших во всей Морее. Ее сильно укрепленный замок, высившийся над Альфейской долиной, славился по справедливости как первая крепость во всем Пелопоннесе, что и поныне доказывают внушительные развалины Каритены.

Готфрид де Брюйер доводился ахайскому князю родным племянником, будучи сыном его сестры, и доблестно сражался за своего державного дядю против венецианцев на Эвбее; в то же время он доводился зятем и Гвидо де ла Рошу, так как был женат на дочери последнего, Изабелле.

Слезы жены заставили этого беспокойного и страстного человека нарушить присягу на верность своему государю и дяде. Когда Вилльгардуен созвал своих ленников в нагорную долину Никли, где некогда стояла древняя Тегея, чтобы объявить войну эллинскому союзу, на это собрание не явился могущественнейший из его баронов де Брюйер, так как уже двинулся в Фивы на соединение с Гвидо.

В Фивах мегаскир собрал весьма значительное войско. При нем находились его ленники — три брата из дома Сент-Омеров, Николай II, Оттон и Жан, брат ла Роша Гильом, далее Томас II Де Стромонкур, владетель Салоны, маркграф Убертино Паллавичини Бодоницкий, Гисберт де Кор (Cors), супруг Маргариты, дочери Жана де Нельи из Пассавы, и несколько династов с Эвбеи[360]. Летом 1258 г. Вилльгардуен двинулся через Мегариду и перешеек, сошелся с противниками при горе Кариди, расположенной при дороге, соединявшей Коринф с Фивами, и разбил их в кровопролитной битве[361]. Противники его спаслись бегством в Фивы. В то время как пелопоннесцы вторглись в Аттику, чтобы отрезать разбитому мегаскиру отступление к Афинам, пылающий мщением победитель появился у стен Кадмеи. От штурма крепости, однако же, его отговорили и собственные бароны, и настояния фиванского архиепископа. Они же привели к соглашению соотечественников и прежних друзей, которым не следовало вследствие пагубных раздоров превращаться в непримиримых врагов.

Сама форма соглашения и те обязательства, которые победителем были наложены на побежденных, весьма характерны для уяснения самой сущности рыцарства того времени. Гвидо и его сторонники подчинились Вилльгардуену; они поклялись в присутствии посредников никогда более не вести войны против ахайского князя и понести то наказание, которое он на них положит. Таким образом франкские феодальные властители склонились перед могущественным властителем по ту сторону перешейка. Вилльгардуен тотчас же вернулся со своими отрядами в Никли, так как там имелись хорошие пастбища для конницы, и созвал здесь парламент. Победа на время сделала князя ахайского главой надо всею Грецией и обеспечила преобладание Пелопоннеса над Афинами и эллинским материком, как и в эпоху спартанского полководца Лизандра.

Гвидо на сейм в Никли прибыл не в смиренном уряде раскаивающегося, но со всей рыцарственной пышностью[362]. Образованное из пелопоннесских баронов судилище должно было постановить приговор о великом властителе Афин, но приговор этот оказался совсем не таким, как того ожидал Гильом.

Ленники и пэры князя ахайского не признали за собой права судить мегаскира и показали этим, что взирают на него не как на ровню себе, т. е., другими словами, не признают его за вассала Ахайи. Они же предложили судоговорение предоставить королю Франции как естественному покровителю латинцев на Востоке, и Гильом II счел себя вынужденным на это согласиться. Отними Вилльгардуен у Гвидо его владения, он на время значительно бы расширил пределы собственного княжества, но это вызвало бы противодействие со стороны собственных его баронов и повело бы к новым междоусобиям. Кроме того, феодальный строй сам уж по себе являлся помехой к образованию единодержавного монархического государства.

Когда Гвидо предстал перед Вилльгардуеном и воззвал к нему о прощении, тот ему его и даровал, но возложил на него обязательство самолично отправиться во Францию и осведомиться у великого короля, какого наказания заслуживает вассал в случае поднятия мятежа против сюзерена с оружием в руках. Вслед затем предстал де Брюйер. Имея веревку, повязанную вокруг шеи, он кинулся ниц перед своим дядей. Но одновременно с ним преклонили колени многие бароны и умоляли князя обратить внимание не столько на вины, сколько на заслуги заблудшего.

Гильом имел все причины питать против племянника большее озлобление, нежели против мегаскира, ибо де Брюйер явно нарушил два священных долга — родственную любовь и присягу в верности вассала, на которую, словно на твердыню, опиралось ленное государство. Но и Брюйеру простил Вилльгардуен и даровал ему вновь даже упалый его лен, правда, в личное, а не в наследственное пользование. Примирение было отпраздновано турниром, а затем Гвидо вернулся назад в Фивы[363].

Всю зиму готовился Гвидо к поездке во Францию. Он назначил своего брата Оттона заместителем («байльи») на время своего отсутствия, сев на корабль в порте Ливадостро, морем доехал до Бриндизи, а отсюда верхом направился в Бургундию. Тот самый сын Понса де ла Роша, который некогда юношей пустился из Франшконтэ в Элладу искать приключений, возвращался теперь на родину знатным державным властителем Афин. В Бургундии жили его двоюродные братья, сыновья его дяди Оттона, и другие родичи, занимавшие там видные положения[364]. Наряду с старинными друзьями Гвидо нашел во Франции и молодого Гуго де Бриеннь, который впоследствии вступил в свойство с его домом.

В Бургундии мегаскир пробыл до весны 1260 г. Странное поручение, с которым он ехал к королю, должно было повергнуть в изумление его земляков. Во Франции царствовал тогда Людовик IX, могущественнейший во всей Европе государь с той поры, как Германская империя была сломлена в своей борьбе с папой и итальянскими гвельфами, и великий Фридрих II Гогенштауфен умер. Крестовый поход Карла IX в Египет и Сирию, бедствия, понесенные в сражении при Мансуре, где он был взят в плен египетским султаном, его добродетели и государственные способности повили лучезарным сиянием чело этого благочестивого и энергичного государя. Он с добротой принял униженного властителя Афин и послов от горделивого князя ахайского, который просил короля в качестве первого рыцаря Франции и высочайшего охранителя феодального права высказать свое мнение по данному случаю, на который сам Вилльгардуен взирал как на измену.

Людовик IX лично был знаком с князем Гильомом II, так как тот в мае 1249 г. являлся в Кипр приветствовать короля, прибыл туда с флотилией из 24 кораблей с 400 рыцарями, сопровождая герцога Гуго IV Бургундского, который провел целую зиму при ахайском дворе в Андравиде. Король тогда же предоставил Вилльгардуену право чеканить монету в Кларенце, весом и ценностью равную французской[365], но князь ахайский проявил так мало крестоносного пыла, что не принял вовсе участия в борьбе с Египтом и после кратковременного пребывания в Дамиетте вернулся назад домой. Этого, быть может, ему французский король не простил и теперь.

Обе представшие перед Людовиком IX враждующие стороны, прибывшие из далекой Греции, были французами, и та и другая с глубокой почтительностью вполне признавали ту феодальную зависимость, в которой некогда стояли сами к королю, да и теперь не порвали благодаря землям, принадлежащим им во Франции. Людовик IX на Пасху 1260 г. вызвал враждующих в парламент, который тогда созвал. Высшее судилище Франции высказалось в пользу государя афинского. Притязания князя ахайского на верховные права над Афинами, выводимые из прав короля Фессалоникийского Бонифация, парламентом Франции принципиально, положим, не отвергались — как о том повествует Морейская хроника, — но Гвидо мог доказать, что лично он никогда ленной присяги князю не приносил. На этом основании король Людовик IX признал, что если даже обвиняемый впал в провинность, то она достаточно искуплена дальним путешествием, предпринятым им во Францию по приказанию князя[366].

Осчастливленный ла Рош бросился своему судье в ноги и умолял облечь это милостивое решение в письменную документальную форму. Когда это совершилось, король призвал к себе Гвидо и предложил даровать ему любую милость по собственному его выбору. Гвидо попросил предоставить ему титул «герцога афинского», так как де его страна издревле была герцогством[367]. Эту милость ему и даровал король. Таким образом, побежденный при Кариди из поражения вышел с высшим саном и с 1260 г. начал именоваться герцогом афинским[368]. Прежде царствовавшие там ла Роши оба носили скромный титул «dominus» или «sire d’Athene», да и Гвидо до судоговорения Людовика IX так же титуловался в официальных грамотах.

Морейская хроника выводит герцогский афинский титул из древности, и этот же поразительный взгляд встречается только еще у византийского историка Никифора Грегораса, современника летописцу Морей. Он утверждает, будто Константин Великий даровал своим вельможам титулы: главному военачальнику в России — стольника, военачальникам Пелопоннеса, Беотии и Фив — «Princeps»‘а, военачальнику в Аттике и Афинах — «великого герцога», в Сицилии — «Rex»‘a. Ныне же, продолжает он далее, Archegos Аттики и Афин из великих герцогов превратился в герцога, а беотинский и фиванский герцог ошибочно титулуется мегаскиром. Удивительно, что такой ученый историк, как Никифор, мог слагать подобные басни о Константине, а еще более странно, что он герцогство Афинское, где в его время властвовали каталонцы, разделял на два самостоятельных государства.

Если бы какой византийский чиновник и впрямь титуловался так в Афинах, было бы очень странно, если бы о нем нигде не упоминалось у греческих летописцев. Византийцы восприняли латинское слово «dux» в свою служебную терминологию. Понятие «dux» было равнозначаще «эпарху» и «стратегу». В нескольких провинциях и городах встречаем мы военачальников, носящих титул «dux»‘oв, как, напр., в Антиохии, Трапезуйте, Дураццо, Никее, Сардике и Атталии. В частности, Михаил Акоминат в своих официальных обращениях и речах имел бы особенно много случаев упоминать об афинских «dux»’ax, если бы только таковые в его время существовали. Из дошедших до нас свинцовых печатей мы узнали, что в Афинах существовал «архонт», но подобный ранг императорских военных чиновников был установлен отнюдь не для одних Афин, и это подтверждается тем, что имелся архонт и в Эврипе. Если же у греков понятие архонт было равносильно «dux»’y, то Гвидо Афинский мог бы опираться лишь на этот факт, приравнивая себя византийскому генералу[369].

Так как Гвидо был оправдан французским верховным судом, то вполне понятно, что он пожелал видеть подтверждение своих верховных прав через усвоение за ним более высокого титула. Так как Ахайя была княжеством, то честолюбие Гвидо должно было побуждать его искать титула герцога, подобно тому, как этого сана добился и Санудо в качестве властителя Наксоса и как его носил венецианский правитель Крита. Впрочем, герцогский титул настолько приличествовал властителю Афин, что еще летописец de Trois Fontaines придавал его уже первому ла Рошу. Западные поэты употребляли этот же титул, придавая его, как бы древнее понятие, мифическому основателю города Афин. Гиббон заметил, что Боккачио в Тесеиде, Чаусер в одном из своих «Canterbury tales» и Шекспир во «Сне в летнюю ночь» называют древнего Тесея Афинского герцогом.

Точно так же Рамон Мунтанер, историк каталонцев и современник Данте, представлял себе гомерического Менелая под видом «афинского герцога». А именно он рассказывает, что на мысе Артаки в Малой Азии находилась одна из троянских застав, недалеко от острова Тенедоса, куда обыкновенно в определенный месяц отправлялись знатные мужчины и женщины Романии, словно паломники, для поклонения божественному изваянию. И вот когда однажды Елена, супруга герцога афинского, отправилась туда в сопровождении сотни рыцарей на поклонение, ее приметил сын троянского короля Парис, умертвил всю ее свиту, состоявшую из 100 рыцарей, и похитил красавицу-герцогиню.

Нежданное отличие, оказанное Гвидо королем Франции, должно было глубоко оскорбить князя морейского, если только какие-либо иные распоряжения Людовика IX, о коих, впрочем, нам ничего не известно, не подействовали на него примирительно. Весьма вероятно, что именно тогда за ним и были обеспечены державные права над Фивами и Афинами. Возвышение мегаскира, впрочем, находилось в зависимости от свершившейся в Греции катастрофы, которая внезапно низвергла с высоты величия победителя при Кариди, а побежденного сразу сделала здесь столь могущественным династом, что король Франции имел все основания еще более усилить положение афинского властителя. Весть об этом событии должна была прийти в Париж задолго перед Пасхой 1260 г., а вскоре прибыли из Морей и послы, которые не только звали Гвидо скорее вернуться в Грецию, но поставляли ему на вид и вероятное его назначение в байльи Ахайи. Гвидо пробыл во Франции достаточно долго, устраивая разные дела с французскими вельможами, из которых у иных он состоял в долгу. Если между прочим мегаскир оказался в неприятной необходимости занять у герцога Бургундского 2000 ливров на потребности своего далекого государства, то уже один этот факт свидетельствует, что или владение Афинами не сделало ла Роша богатым, или же что война против Ахайи истощила его средства[370].

2. Во время поездки Гвидо во Францию князь ахайский ревностно продолжал бороться против Венеции на суше и на море, а кроме того, вступил в весьма важные сношения с новым повелителем Эпира. То был Михаил II Ангел, незаконнорожденный сын первого в этом крае деспота, который в 1237 г. весьма счастливо восстановил эпиротское государство, разрушенное болгарами, учредил свою резиденцию в Арте и распространил свое владычество вплоть до Македонии. Он весьма знаменательно именовал себя Элладийским деспотом. Время показалось ему благоприятным для дальнейшего распространения своего владычества и окончательного захвата Фессалоник, которые Иоанн Ватацес завоевал в 1246 г., ибо в то время наследие Никейской империи досталось ребенку. А так как Михаилу Ангелу могла всего более угрожать опасность со стороны Никеи, то он и пытался заручиться покровительством и от франков и даже от Италии. Он заключил союз с королем обеих Сицилий Манфредом, которому и отдал в июне 1259 г. в замужество дочь свою Елену, предоставив ей в приданое Корфу, Дураццо и Валону. В то же время Михаил выдал вторую свою дочь Анну Ангел за овдовевшего князя ахайского, которому она и принесла в виде приданого владения в Фессалии и Фтиотиде. Таким образом оба зятя Ангела оказывались могущественнейшими государями — один в Южной Италии, а другой в Греции. Таким образом оба они вступлением в свойство друг с другом и с Артийским деспотом подтверждали как бы необходимость в балканской области Эпиротского государства, долженствовавшего служить противовесом усиливавшейся власти греческого императора, а в то же время через это обеспечивали и для себя возможность вмешаться и сделать здесь завоевания в свою пользу.

Никейского престола тогда только что добился энергичнейший из когда-либо бывших в Византии вельмож Михаил Палеолог, знатный род коего состоял в родстве с Комненами. Ватацес умер в 1254 г., а его сын Феодор II Ласкарис в 1258 г., поэтому Палеолог захватил регентство за несовершеннолетнего наследника Иоанна IV и 1 января 1259 г. короновался соимператором. Михаил VIII обратился прежде всего против Артийского деспота, который его презирал как похитителя престола и сам стремился добиться императорской власти. Таким образом должно было теперь решиться, кому достанутся престол и столица Константина, повелителю ли Эпира, или императору Никейскому.

Михаил VIII послал брата своего себастократора Иоанна Комнена с большим войском в Македонию. Противник его был хорошо вооружен и пользовался советами и помощью со стороны своих сыновей: законного Никифора и побочного Иоанна. Король Манфред прислал четыреста рыцарей, другой его зять, князь ахайский, лично привел тестю свое войско, пелопоннесцев и воинов ла Роша из Фив и Афин, а равно и войска из Эвбеи Наксоса и Бодоницы[371].

Это указывает на то, что никто из прежних его противников, побежденных им при Кариди, ныне не отказывал ему в поддержке. Вилльгардуен в это время находился как раз на вершине своего могущества; он властвовал над Грецией, неудивительно, если честолюбие побуждало его к пожинанию новых лавров, к своему чудному государству он не прочь был присоединить еще и новые земли.

В октябре 1259 г. на западной границе Македонии на равнине Пелагонии сошлись враждебные армии. Вследствие измены побочного сына Михаила II Ангела Иоанна, оскорбленного заносчивостью франкских воинов, неожиданно покинутый эпиротами Вилльгардуен очутился со своим войском один против более сильного неприятеля и проиграл сражение[372]. Немецкие рыцари Манфреда пали после мужественного сопротивления; морейская знать была частью перебита, а частью рассеяна. Сам князь, которого легко было признать по наружности благодаря выдающемуся зубу, был извлечен из своего убежища преследовавшими его врагами. Готфрид де Брюйер, Анселен де Туей и многие другие вельможи попали во власть византийцев.

Пелагонийский бой одним махом разрушил политическое здание, воздвигнутое властными Вилльгардуенами, вследствие его было сломлено противодействие таких двух сильнейших противников Палеолога, которые представляли соединенные силы Эпира и Пелопоннеса. Этот бой таким образом устранил наибольшее препятствие к восстановлению Византийской империи в Константинополе. Вслед за тем себастократор Иоанн завоевал немедленно Арту; часть его войска проникла даже в Афинское герцогство и обложила осадой в Фивах брата и байльи Гвидо, Оттона ла Роша[373]. В ту пору победоносные византийцы подчинили бы себе совершенно франкские государства в Элладе, а в том числе и Афины, или, по крайней мере, сильно бы их разгромили, если бы поворот в образе мыслей эпиротского властителя Иоанна, побочного сына Михаила II Ангела, не приостановил круто их успеха. Иоанн отпал и от своих новых союзников, поспешил назад к отцу и отвоевал опять Арту. Это принудило себастократора удалиться из Беотии и вернуться в свои пределы.

Военнопленных он отвел к своему царственному брату в Лампсак. Михаил VIII, который мог уже теперь взирать на себя как на восстановителя Византийской империи, потребовал от побежденного князя ахайского в виде выкупа, чтобы ему, как законному государю Греции, был уступлен весь Пелопоннес, но пленник отказался купить себе свободу такой ценой. Если же против требования Палеолога он и выставлял те соображения, что его право владения основано на давности и завоевании, то подобные доводы в пользу его отказа не могли уже, разумеется, произвести впечатления на императора.

Более важным было разъяснение пленника о сущности франкского феодального государства, в котором он, как князь, считается только первым между равными, не имеет никакой власти над баронами и без их согласия не может распорядиться ни своим, ни их уделами[374]. Вилльгардуен остался во власти Михаила VIII, который после бесплодного нападения на Константинополь вернулся в Азию.

Так разразилась кара над завоевателями Греции; волна византийской реакции все сильнее набегала из Азии, силясь смыть жалкие остатки владений Балдуина на Босфоре.

Вызванный из Франции этими чреватыми последствиями событиями герцог афинский высадился тем временем в гавани Кларенцы. Так как его пререкания с князем ахайским были блистательно решены в его пользу Людовиком IX, то в то время в Греции не было ни одного династа, который мог бы иметь значение, равное ему. Отчаянное положение страны вынудило баронов, собравшихся в Андравиде, и княжну Анну назначить регентом или байльи Ахайи прежнего противника несчастного пленника[375] Гвидо тут же принялся за осуществление своего почетного поручения, не возвращаясь даже, как кажется, сперва в Фивы и Афины[376]. Так как он больше всего старался достичь восстановления мира между Ахайей и Венецианской республикой, то он выпустил тотчас же заключенных Гильомом Вилльгардуеном терциеров Эвбеи Гульельмо и Нарцотто из их заключения. Он старался через послов; которых послал к Михаилу VIII, выхлопотать освобождение князя, предлагая за это большой выкуп, но только к этой просьбе победоносный император остался глух. Вскоре произошли еще более страшные события, потрясшие всю франкскую Грецию.

Только путем перемирия с Палеологом неудержимо клонившееся к гибели господство латинцев в находившемся в опасности Константинополе могло еще достичь кратковременной отсрочки конца своего существования. Молодой император Балдуин II несколько раз тщетно изъездил Западную Европу, убеждая тамошних властителей и папу выручить его. Те скудные средства, которые он сам собрал, были только каплей на горячем песке. Обремененный тяжестью своих долгов, он сбывал все, что у него еще было в Константинополе; он продавал драгоценные реликвии, даже свинец с крыш дворцов он превращал в деньги. Он принужден был даже своего родного сына Филиппа, рожденного от Марии, дочери Иоанна де Бриеннь, отдать в залог венецианским купцам, своим кредиторам.

Только одна из западных держав — Венецианская республика — могла бы еще задержать успехи Палеолога и имела на то достаточно причин. Война с Вилльгардуеном за Эвбею напрягала ее силы в течение многих лет, а теперь император Михаил старался ее ослабить при содействии Генуи. Генуэзцы, которые так же, как и враги их пизанцы, не принимали никакого участия в латинском Крестовом походе и в завоевании Греции франками, но учредили свои торговые общества в Сирии, были самыми ожесточенными соперниками Венеции в Средиземном море. С 1255 года они вели отчаянную войну с Венецией за Аккону, и как раз в июне 1258 года они должны были отступиться от этой самой важной для них колонии и предоставить ее венецианцам. Воспламененные ненавистью и местью, они старались теперь нанести смертельный удар победоносному противнику в самый центр его торгового могущества на Востоке, и поэтому предложили Палеологу свой союз для завоевания Константинополя. Их уполномоченные заключили с ним условие 13 марта 1261 г. в Нимфеоне в Лидии, по которому Генуя обязывалась содействовать своим флотом предприятиям греческого императора; за это Лигурийская республика получала полную свободу торговли в Ромейской империи и исключительное право водвориться в столице, как только она будет завоевана.

Таким образом Генуя стала в те же отношения к византийскому императору, в каких венецианцы находились со времени Алексея Комнена, а с этих пор они должны были быть исключены из торговли на Востоке и в Черном море. Поэтому именно поселение генуэзцев в Галате, предместье Константинополя, было одним из наиболее тяжелых ударов, какой только мог постигнуть Венецию.

Но раньше чем генуэзский флот показался в Геллеспонте, Константинополь пал благодаря удачной попытке греков. Ночью 25 июля 1261 года кесарь Алексей Мелиссенос Стратегопулос, военачальник императора Михаила, двинувшийся с войсками во Фракию, чтобы усмирить восставших эпиротов, всего только с 800 вифинских всадников и небольшим отрядом пехоты застиг врасплох благодаря счастливой случайности плохо охраняемый и почти безоружный город. Освобождение от франков столицы греческой империи, которой герои латинского Крестового похода могли овладеть только после страшной борьбы, было теперь делом нескольких часов. Смятение и распространенный вторгнувшимися пожар парализовали сопротивление франков, у которых не нашлось ни одного предводителя, который был бы в состоянии возбудить их мужество.

Латинский император Балдуин находился теперь в том же положении, как некогда беспомощный Алексей III; потеряв надежду дать отпор, бросился он с толпой беглецов на венецианскую галеру и бежал.

Гонцы привезли эту великую весть в лагерь греческого императора в Нимфее в Лидии; он был изумлен, ему не верилось. 15 августа Михаил VIII без всякой пышности вступил через Золотые ворота в город Константина, идя пешком, впереди его несли образ Божьей Матери «Путеводительницы». За время латинского господства город был совершенно запущен, обеднел и обезображен. Палеолог был торжественно коронован в Софийском соборе православным патриархом и с этих пор именовался новым Константином[377].

Латинская империя в Византии, создание рыцарей — крестоносцев Запада, эгоистического торгашеского духа венецианцев и иерархической идеи папства, была таким образом уничтожена после жалкого существования в продолжение 57 лет, не оставив после себя иных следов, кроме разорения и анархии. Так как в жизни народов все, что образуется из деяния, свое значение как сущее получает соответственно мере творческих и содействующих дальнейшему развитию сил, поэтому на эти неудачные рыцарские феодальные государства латинян надо смотреть как на самые незначительные явления в истории. Софистическое положение немецкого философа, который утверждал, что все, что существует, то разумно, оказывается в применении к этому случаю прямо абсурдом.

Великое преступление против международного права было наконец искуплено восстановлением Византийской империи. Но только эта счастливо произведенная реставрация не могла уже вновь соединить разрозненные части государства. Как в мифе изрубленный на куски Пелиас не восстал в помолодевшем виде, так не в силах была воскреснуть Византийская империя.

Старая Греция и острова Архипелага остались во владении франков, а папа и заинтересованные державы Европы все еще продолжали отстаивать притязания латинских претендентов на Византию и препятствовали государству Палеологов укрепиться и защищаться от турок. Перенесение императорской резиденции из Никеи в Константинополь отняло у греческих владений в Малой Азии их лучшие жизненные силы и облегчило турецким племенам завоевание этой страны, которая перестала быть хранилищем и передовой крепостью на Босфоре и Геллеспонте со стороны Азии. Зато восстановление Византийской империи в Константинополе было, пожалуй, существенным условием для укрепления греков в Европе. Неспособность латинцев удержаться на Босфоре и укрепиться на продолжительное время в других эллинских землях спасла греческую нацию от исчезновения из рядов живых народов.

3. После падения столицы Балдуин II, сопровождаемый Марком Градениго, венецианским подестой, патриархом Джустинианом и многими другими беглецами, бежал прежде всего в Эвбею; потом герцог Гвидо пригласил его в Афины и Фивы[378]. Последний император латинской империи в Константинополе посетил Афины так же, как некогда его предшественник Генрих, но в виде жалкого изгнанника, и здесь его окружали его прежние вассалы, ла Роши, терциеры эвбейские, венецианский байльи Негропонта, Лоренцо Тиеполо, супруга Анджело Санудо, герцога наксосского и многие другие знатные франки, которые могли оживить развалины Акрополя, словно похоронные провожатые при погребальном шествии умершего государства.

Император-изгнанник не мог наделить иными почестями, кроме посвящения в рыцари, и не вывез с собой иных сокровищ, кроме последнего остатка реликвий от неизмеримой, но почти уже разграбленной латинянами византийской сокровищницы со святынями. Он был должен барону Каристоса Оттону де Сикон 5000 гиперперов, в залог которых он оставил ему одну из многочисленных рук Иоанна Крестителя, которых у него должно было бы быть не меньше, чем у сторукого Бриарея.

Балдуин II мог посмеяться над добродушным кредитором, который счел эти кости равноценными этой сумме и принял их в погашение долга[379]. Из Афин отправился Балдуин далее в Ахайю, в гавани Кларенца сел на корабль и поехал в Апулию, посетил короля Манфреда, который его богато одарил, и явился потом во Францию как претендент на свое утраченное государство, и этим званием своим он вел еще более выгодную торговлю, чем реликвиями греческих святынь. Хотя это звание в действительности не имело никакой цены, тем не менее державные покупатели, обладавшие действительной силой, могли сообщить этому званию законную силу и придать ему историческое значение.

Между тем морейский князь все еще находился в плену у венчанного победой императора Михаила во Влахерне или Буколеоне. Он теперь убедился, что ему после падения Константинополя не оставалось другого выбора, как или принять тяжелые условия, или же оставаться в безнадежном плену. Так как он выбрал первое, то он не мог служить прообразом того стойкого португальского принца, который предпочел умереть в заточении у своего врага, чем сдать хоть одну крепость мароккскому султану.

После мучительной и продолжительной борьбы Гильом II принял предложенный ему ультиматум: покориться Палеологу как законному императору ромеев, передать ему крепости Майну, Мизифру, Гераки и Монембазию и присягнуть за оставленную еще ему Морею. Михаил VIII требовал еще также Аргос и Науплион, но отступился от этого, так как Вилльгардуен убедил его, что он, Вилльгардуен, никогда не может понудить герцога афинского отдать Михаилу VIII владение дома ла Рошей[380] Так как отречение от этих лаконских городов, которые Вилльгардуен, однако, сам завоевал и поэтому смотрел на них как на собственные владения, он ставил в зависимость от согласия вельмож Морей, то Готфрид де Брюйер был выпущен из заключения, чтобы об этом осведомиться у баронов.

Венецианская галера

Герцог афинский с радостью принял своего зятя в Фивах, но в качестве ахайского байльи он должен был ужаснуться чудовищного требования передать грекам вместе с наиболее сильными крепостями Пелопоннеса и судьбу латинцев. Он созвал haute cour баронов в Никли. Морейская хроника замечает, что этот парламент большей частью состоял из дам — жен и вдов несчастной знати, разбитой при Пелагонии, и что помощниками их были канцлер ахайский Леонардо, один итальянец из Вероли в Лациуме и старки Петр де Во, «так как все дворяне страны были в плену вместе с князем». И хотя тут и не отсутствовало, но все же не заметно было духовенство, из чего можно заключить, что влияние церкви на государственные дела в княжестве Морейском было невелико.

Никлийский парламент представлял теперь прямую противоположность с тем, как недавно те же люди, Гвидо из Афин и Готфрид из Каритены, должны были вымаливать милость у своего победителя Вилльгардуена. Один из них был теперь защитником своего требующего освобождения ленного государя, другой был охранителем Ахайи, существование которой находилось в опасном положении. «Княгиня и господа прелаты и дворяне, — говорил герцог афинский, — хотя раньше я и восстал с оружием в руках против своего государя, сражаясь за свои права, но никто поэтому не должен думать, будто я не желаю пламенно его освобождения. Но я никогда не соглашусь на сдачу императору этих трех крепостей. Если он их получит, то так много поместит туда войска, что вытеснит нас из страны. Если нужно, то я готов самого себя отдать за освобождение князя; если же дело идет о выкупе, то я готов за него дать в залог все мои владения». Гвидо должен был бояться последствий отдачи Лаконии ради своего собственного герцогства. Если верить Морейской хронике, он стал на героическую точку зрения, когда объявил, что обязанность Вилльгардуена скорее умереть, как надлежат свободному человеку и христианину, чем отдать свою страну грекам[381]. Парламент, а наконец и герцог афинский заодно с ним решили принять условия императора. Так как в данную минуту недоставало в стране знатных господ, то в качестве заложниц Готфрид де Брюйер взял с собой в Константинополь двух знатных дам, Маргариту, дочь Жана де Нельи из Пассавы, маршала ахайского, и с ней сестру великого коннетабля Жана Шодрон. Дамы эти в глубоком горе, но безропотно подчинились ленному закону, который обязывал вассалов в случаях надобности для освобождения своего ленного государя отвечать собственной особой.

Князь ахайский клятвенно утвердил договор по прибытии заложниц и заключил вечный мир с императором Михаилом; он подчинился ему как ленному государю, получил от него как вассал должность великого маршала Романии и был воспреемником при крещении императорского сына. Когда весной 1262 года Гильом II после трехлетнего плена вернулся в свою страну, звезда его дома померкла. В уступленных им крепостях император поместил войско под начальством своего брата Константина. Мизифра, самим Гильомом построенная сильная крепость на Тайгете, сделалась с этих пор средоточием снова ставшей национально-эллинской части Пелопоннеса, откуда, как из надежного укрепления, греки могли предпринять завоевание остававшейся еще у франков западной части полуострова. Таким образом самое могущественное государство латинян в Греции было разрушено; упадок этой второй Франции начался одновременно с падением латинской империи в Византии.

Из Константинополя Вилльгардуен прежде всего отправился в город Негропонт; там встретил его прежний противник, а теперь герцог афинский, вручил ему свои полномочия на звание байльи Ахайи и проводил его в Фивы[382]. Там 14 и 16 мая 1262 г. был заключен сначала подготовленный Гвидо окончательный мир с Венецией. Республика сохранила за собой свои владения, свободную торговлю и таможенные права в Эвбее, но с этих пор была устранена от вмешательства в феодальные отношения тамошних терциеров. Она, так же, как и они, признала даже верховную власть князя ахайского над баронами острова. Возрастающее величие восстановителя Византийской империи принуждало всех латинских властителей умерить свои желания и уживаться друг с другом. Спустя год после этого мира умер первый герцог афинский после долгого и славного правления. Из двух его сыновей, Жана и Гильома, первый унаследовал ему как старший. Из трех дочерей Изабелла была помолвлена с Готфридом из Каритены, Катарина замужем за Карлом из Лагонесса, сенешалем Сицилии, а Алиса вышла замуж за Жана II д’Ибелина, владетеля Бейрута, из рода Бальяна I Шартрского, который в половине XII столетия приобрел замок Иблин в Палестине. Замок и дал свое имя этому прославившемуся в истории Сирии и Кипра роду графов Яффских и Аскалонских и владетелей Бейрута и Рамы.

Глава XIIIb

Карл Анжуйский приобретает права на верховную власть над Ахайей. — Изабелла Вилльгардуен обручена с сыном его Филиппом. — Династия Ангелов в Арте и Неопатре. — Елена Ангел обручена с Гильомом ла Рош. — Эвбея. — Род далле Карчери. — Ликарио и византийцы. — Победы греческого императора. — Жан Афинский попадает в плен и отведен в Константинополь. — Освобождение его. — Дом Бриеннов. — Обручение Гуго де Бриеннь с Изабеллой ла Рош. — Смерть последнего Вилльгардуена. — Карл Анжуйский, регент Ахайи. — Смерть герцога Жана. — Преемник его Гильом. — Сицилийская вечерня и последствия ее. — Смерть Гильома, герцога афинского

Едва только князь ахайский вернулся в свою страну, как стыд и раскаяние начали его соблазнять нарушить договор, заключенный с императором Михаилом, тем более что папа Урбан IV, француз, не замедлил признать его присягу вынужденной. Продолжительная и опустошительная война на Пелопоннесе была следствием этого вероломства. Греческое население и славянские племена восстали против ненавистных франков. Даже турецкие конные отряды сражались в Морее, нанятые сначала византийцами, а потом Гильомом II. Они предвещали будущую судьбу Греции.

Положение Вилльгардуена ухудшалось, так как Венеция, потерявшая вследствие успехов Генуи свое привилегированное положение в Византийской империи, старалась вернуть его путем дипломатических переговоров с императором. Генуэзские роды Эмбриачи, Гаттилузи и Цаккариа распоряжались теперь на Лемносе и Метилино, а вся торговля на Черном море была в руках лигурийских купцов. Самому императору генуэзцы стали подозрительны; вследствие тайных сношений их подесты в Константинополе с королем Манфредом Сицилийским они были изгнаны из столицы. 8 июня 1265 г. послам дожа удалось заключить с Михаилом VIII договор, по которому республика обязывалась предоставить князя ахайского его судьбе и даже до известной степени отказывалась от Эвбеи, обещая не мешать императору завоевать этот остров. За это он обеспечивал ей спокойное обладание ее колониями на Пелопоннесе, в Негропонте и на Крите[383].

Шаткость венецианской политики ставила Вилльгардуена в немалое замешательство. Ему было зато тем приятнее, что в Южной Италии возникло новое французское королевство, которое было намерено вмешаться в греческие дела. Карл Анжуйский, призванный на сицилийский престол папой, в феврале 1266 г. победил короля Манфреда в решительном сражении при Беневенте; таким образом он завладел наследством Гогенштауфенов. После того как год спустя он забрал под свою власть Корфу, Дураццо и другие округа Албании и эпиротское приданое Елены, вдовы убитого Манфреда, он создал себе здесь удобное основание для своих смелых планов относительно владычества на Востоке. Он мог также теперь же привести в исполнение свои притязания на владычество над Мореей и всей Грецией, так как он приобрел их у изгнанного из Византии латинского императора.

Изгнанный Балдуин II в целях своего восстановления в Константинополе предпринял путешествие по всем европейским дворам, чтобы склонить их предпринять что-нибудь в его пользу. Однако булла Урбана IV о Крестовом походе и его настоятельные воззвания к западным государствам остались без последствий. Балдуин обратился наконец к новому королю обеих Сицилий, самому честолюбивому и наиболее предприимчивому из князей своего времени. 27 мая 1267 года при Витербо он заключил договор с Карлом Анжуйским и папой Климентом IV, преемником Урбана. Экс-император передавал королю навсегда свои права на Ахайю и удерживал себе Константинополь, ряд островов и треть всех завоеваний, которые будут еще сделаны оружием Карла Анжуйского[384] Вилльгардуен, которого при совершении этого акта заступал его канцлер Леонардо де Верули, по необходимости признал с своей стороны уступку верховной власти над Ахайей чужому королю, могущество которого обещало надежную защиту глубоко потрясенным франкским государствам. Союз Балдуина с Карлом должен был завершиться предстоявшим браком сына его Филиппа с Беатрисой, юною дочерью короля[385].

Надежда экс-императора увидеть себя или сына своего снова на константинопольском престоле, однако, не сбылась. Поход Конрадина в Рим и последствия хотя и неудачного вторжения этого последнего Гогенштауфена в Неаполитанское королевство помешали походу Карла Анжуйского на Восток. Венецианцы, на союз с которыми рассчитывал Карл, предпочли в 1268 году заключить перемирие с византийским императором, который им вернул часть их торговой монополии и утвердил за ними владение их колониями на Востоке.

Михаил VIII склонил на свою сторону также папу. Когда в 1274 году на Лионском соборе он через своих послов ловко пустил в ход дипломатическую игру насчет соединения церквей, Григорий X тем охотнее согласился ослабить и для него самого опасное могущество короля Карла, выступив против планов последнего насчет Востока. Из трактата в Витербо получилась, однако же, как историческое событие, ленная верховная власть Карла и его дома над Ахайей и вмешательство анжуйцев в дела Греции.

Франкская Морея принесла присягу на верность могущественному властителю Неаполя и Сицилии, «язык и происхождение которого были французские, и королевство которого было недалеко от этой страны»[386]. С этих пор герцог афинский должен был признать себя, по крайней мере согласно принципу, ленником и не только за Аргос и Навплию. Несомненно, Карл высшую власть над Афинским герцогством, на которую претендовали Вилльгардуены, считал связанной с властью над ахайским княжеством, хотя в договоре в Витербо об Афинах не упомянуто ни одним словом. Географическое понятие об Ахайе распространялось вообще и на Элладу в собственном смысле.

Вилльгардуен сам уже имел случай доказать на деле, что он стал вассалом короля, так как он, зять Манфреда и несчастной Елены, последовал за ополчением Карла, когда пришлось отразить вторжение Конрадина. Он помог Карлу выиграть сражение при Тальякоццо, в котором он принимал участие с 400 морейских рыцарей. Между ними находились барон Готфрид из Каритены, великий коннетабль Жан Шодрон, Жофруа де Турнэ, владетель Калавриты, но Морейская хроника при этом не упоминает ни Жана Афинского, ни кого-либо из его вассалов.

Афинское герцогство в течение долгого времени едва было затронуто военными бедствиями, какие испытывал Пелопоннес. Хотя князь ахайский после того, как он нарушил мир с императором, обращался и к герцогу Гвидо, чтобы он ему прислал войска для помощи, но тот не оказал ему послушания[387]. Правление Жана, хотя и страдавшего подагрой, но деятельного человека, которому помогал брат его Гильом, властитель Ливадии, было очень счастливое. Хотя нам неизвестно тогдашнее состояние города Афин, но несомненно все-таки, что сравнительно с тем упадком, в каком он был во время Михаила Акомината, он находился в лучшем положении. Он назывался тогда уже на простонародном наречии Сатинес или Сетинес; но это искаженное наименование не встречается ни в одном из известных официальных документов, а равно и на герцогских монетах.

Менее счастливым, чем дом ла Рошей, был более великий и более знаменитый дом Вилльгардуенов. Гильом II не имел наследника в мужской линии, а имел от брака своего с Анной Ангел двух дочерей, Изабеллу и Маргариту. Эту последнюю, младшую, он сделал владетельницей баронии Аковы, или Матагрифона, которой он лишил из жадности законную наследницу, вдову и сироту Маргариту де Нейли. Самым невеликодушным образом поступил он с этой благородной дочерью своего маршала, которая ради него принесла себя в жертву. Во время ее отсутствия, когда она была заложницей за этого князя, находившегося в плену в Константинополе, ей досталось после смерти ее дяди Готье де Розье ленное владение Матагрифон; так как она не могла лично предъявить свои требования на это наследство, то князь на основании буквы ленного закона присвоил его себе и предоставил ей из него, как милость, лишь ничтожную часть[388].

Уменьшенное в своем пространстве, жестоко теснимое непрестанными вторжениями греков из Спарты, княжество Морея должно было перейти с рукой старшей дочери Вилльгардуена в чужой царствующий дом. Император Михаил предложил ему выдать замуж дочь его Изабеллу за своего сына Андроника, который в таком случае после смерти Гильома должен был сделаться властителем Ахайи. Этот союз мог бы снова соединить весь Пелопоннес с греческой империей, сделать его сильнее и жизнеспособнее, а Грецию охранить от многих беспорядков. К несчастью, этот прекрасный план не осуществился; франкские бароны Морей отвергли его, а Карл Анжуйский ни в каком случае не мог допустить его осуществления. Да и Гильому также не оставалось иного выбора, как соединить свою страну с короной короля, который стоял на вершине своего могущества, был естественным покровителем франков в Греции и не оставлял мысли восстановить павшую латинскую империю в Константинополе. Так как он в Эпире и Корфу стал уже твердой ногой, то ему было очень важно укрепиться также и в Ахайе. Князь сам предложил руку своей дочери молодому сыну Карла, Филиппу, и король согласился на это с тем условием, что Ахайя навсегда останется во владении Анжуйского дома. Так как обрученные были еще в детском возрасте, то бракосочетание их было совершено только 28 мая 1271 г. в Трани.

В этом же году смерть эпирского деспота Михаила послужила поводом к перемене династии в Северной Греции, что впоследствии имело очень важное значение для Афинского герцогства. Эпир, Акарнанию, Этолию и Ионические острова унаследовал Никифор I, законный сын Михаила, тогда как его побочный сын себастократор Иоанн I Дука Ангел основал себе собственное княжество из южной Фессалии, или Великой Влахии, озолийской Локриды и Фтиотиды между Олимпом и Парнассом[389]. Главным городом он сделал лежащую между крутыми скатами Эты, сильно укрепленную Неопатрэ (названную франками la Patria), древнюю Гипату на реке Сперхее, известную по своему фессалийскому искусству в волшебстве, где некогда Ахилл правил мирмидонянами[390].

Так как отец его Михаил сначала тесно сблизился с зятем своим Манфредом, а потом признал верховную власть анжуйца, то Иоанн тоже продолжал эти отношения к Неаполю. Он заключил торговые договоры с королем Карлом и вообще старался примкнуть к франкам, а особенно к герцогу афинскому, чтобы укрепиться таким образом против греческого императора, который уже победил его отца и довел его почти до гибели. Эпирская династия обладала плодородными землями и воинственным населением, которое делало ее достаточно сильной, чтобы она могла добиваться политической самостоятельности. Она приняла также национальный греческий характер и подняла священное знамя православной церкви, от которой отступили Палеологи вследствие своего подчинения папе. Эпирские и фессалийские деспоты помогали сопротивлению греческого народа и духовенства против обнародованной императором унии. Их дворы сделались убежищем для преследуемого и протестующего духовенства.

Михаил VIII видел для себя серьезную опасность со стороны Ангелов. Он не мог продолжать дело восстановления Византийской империи, не сломив сперва сопротивления этих деспотов и не подчинив их земель сфере своей власти. Поэтому в 1275 году он послал своего родного брата Иоанна и генерала Синаденоса с необычайно большим войском сначала в Фессалию. Флот под командой адмирала Филантропеноса должен был помогать этому войску на море. Себастократор при этом был заперт в Неопатрэ. Ему удалось, однако, переодевшись крестьянином, уйти ночью из города и пробраться сквозь ряды осаждающих, после чего он достиг одного монастыря, с помощью игумена перебрался через Фермопилы и бежал в Фивы и Афины. Здесь он открылся герцогу и умолял его одолжить ему войско в помощь для его спасения. Жан ла Рош должен был иметь большую веру в счастье или гений этого человека, который с таким смелым риском явился к нему в то время, когда его столица окружена была неприятельскими войсками. Он согласился на предложение себастократора. Хотя сам он вследствие болезни и страданий отказался от предложенной ему руки Елены, дочери Иоанна, но уговорил своего брата Гильома взять ее и фессалийские города в приданое[391].

С тремя сотнями хорошо вооруженных рыцарей, в числе которых находились также господа де Сент-Омер, герцог самолично сопровождал фессалийского князя в его страну обратно, чтобы освободить окруженный 30 000 греков, куманов и турок город Неопатрэ[392]. При виде этого множества неприятелей он воскликнул своему испугавшемуся союзнику слова одного из древних: «Много людей, но мало мужей». Он мужественно кинулся в неприятельский лагерь, рассеял большое войско Палеолога и одержал блестящую победу. Город Неопатрэ был освобожден, бежавший неприятель принужден был удалиться из Фессалии. Благодарный Иоанн Ангел сдержал свое обещание: он выдал свою дочь Елену за Гильома ла Роша и дал ей в приданое города Зейтун, Гравию, Гардики и Сидерокастрон.

Таким образом, подобно дому Вилльгардуена, афинский герцогский дом стал в свойство с той же Эпирской династией. Если этот союз был вызван только политическими причинами, то все же он свидетельствовал о возрастающем сближении франков с греками. По правилам римско-католической церкви смешанные браки разрешались только под условием перехода греческих женщин в католичество, но все-таки невероятно, чтобы принцесса Елена подчинилась этому условию. Да и несколько лет спустя при заключении брака Филиппа Тарентского с Тамарой, дочерью эпирского деспота Никифора I, брата себастократора Иоанна, гречанка решительно соблюла свое вероисповедание[393]. Впрочем, как заметил однажды Рамон Мунтанер, франкские бароны в Греции брали себе жен преимущественно из Франции. Только от незаконных связей латинцев с гречанками образовался везде на Востоке смешанный народ, который получил название гасмулов.

Блестящая победа при Неопатрэ сделала герцога афинского великим человеком, он распространил теперь свое могущественное влияние до Офриса. И все же всего три года спустя и он испытал непостоянство счастья, когда впутался в эвбейские дела.

2. Остров Негропонт представлял самое странное зрелище франкского феодализма в Греции, так как нигде взаимные отношения не были так перепутаны. Тамошние терциеры, которых все еще продолжали по привычке называть ломбардцами благодаря их приходу оттуда, продолжали плодовитый род веронских Карчери во многих ветвях, между тем благодаря бракам их дочерей, которые считались весьма желанной партией, и иноземные владетели с материка и островов наследовали владения в Эвбее, как, напр., Паллавичини, Морозини, Санудо, Гизи, Сикон и Нуайе из Бургундии. Таким образом остров был раздроблен на множество ленов, хотя принципиально оставался при старом разделении на три части[394].

Общей столицей терциеров считалась Халкида, или Негропонт, наиболее населенное место острова, один из самых оживленных торговых городов Востока, населенный торговыми греками, франками и евреями. Могущественный замок господствовал над Еврипским проливом. Непосредственно перед ним деревянный мост соединял его со скалой, которая высилась в узком проливе и на которой возведена была башня. Мост этот тянулся далее в направлении к беотийскому берегу, где он был прикрыт другим бастионом. Уже Прокопий, во времена которого ни Халкида, ни Эвбея не утратили еще своих древних названий, говорит об этом разводном деревянном мосте через Эврип, который делает Эвбею частью материка, когда он наведен через пролив, и островом, когда он поднят. Терциеры имели в городе свои дома, которых, конечно, не следует представлять себе в виде роскошных дворцов. Они ведали судебными делами в городе; согласно договору юрисдикция венецианских байльи была отделена, ибо Республика св. Марка имела свой собственный суд только в квартале своей торговой общины, а затем она всегда признавала верховные права терциеров на город Негропонт[395].

Венецианские чиновники взимали на Эврипе с торговых судов comerclum, или пошлину. Среди этой феодальной олигархии ломбардских баронов втиснулась община, или колония, венецианских купцов, совершенно свободная от всяких ленных отношений к ним, которая соединяла в своем строе оба начала: венецианскую аристократию и городские порядки в силу своих торговых интересов. Фактория эта составляла политическую корпорацию, принадлежавшую исключительно венецианскому государству, так как ее метрополия на Адриатическом море управляла принадлежащими ей площадями, фондами, магазинами и церквями как своей собственностью и управляла этой колонией совершенно так же, как теми, которые находились в Тире и Византии, через своего байльи и двух его советников. Этот первоначально консул Венеции сделался постепенно влиятельнейшим человеком острова, важнейшим министром республики в восточных колониях со времени падения латинской империи в Константинополе.

Остров Эвбея не выказывал никакой склонности к объединению, да она и не могла иметь значения по существу ленного строя, особенно когда венецианской политике важно было ослабить могущество тамошних баронов путем их разъединения. И все-таки, несмотря на это расщепление острова на три и даже на шесть ленов, род Карчери благодаря семейным договорам держался вместе и защищал себя от всяких приступов и давлений. Властители из Веронского дома Равано и Джиберто вышли также счастливо из войны с князем Ахайским. Они сохранили свои владения и феодальные права, хотя должны были признать верховную ленную власть князя. На это они могли смотреть как на меньшую тяготу или даже предпочесть это как противовес владычеству Венеции. Они усеяли Эвбею крепостями, которые они главным образом воздвигали из старых акрополей Эллопера, Абанта и Дриопена или из византийских замков. Развалины их высятся еще и теперь над уединенными бухтами и по склонам Дельфийских и Ахайских гор. В крепостях Ореос, Каристос и Лармена, в Ла-Ватии, Василико, Филагра, в Купэ, Клисуре, Мандухо и Варонда ломбардцы распоряжались над своими ленниками и над массой закрепощенных греческих крестьян, которые назывались villani или pariki.

Большая часть Эвбеи превратилась в необработанные пустыри, заросшие миртовыми, масличными и фисташковыми кустарниками, как и теперь, хотя были и долины и равнины, где достаточно производилось хлеба, вина, меда, масла и шелка. Плодороднейшая из равнин, известные прекрасные Аелантонские поля, служившие в древности предметом ожесточенной борьбы между общинами Эретрия и Халкида, еще в XIII столетии встречается под мало измененным древним своим именем Лиландо; на ней стояла франкская крепость Филла[396].

Существенным источником благосостояния полуодичавших баронов острова было не мирное земледелие, а преимущественно варварский морской грабеж. Награбленные сокровища прибрежных городов Архипелага и Малой Азии свозились в их замки, а пленные их продавались в рабство на рынках Востока и Запада. Остров в той же мере занимался морским грабежом, как и сам от него терпел. Он был, как Кеос, Самофракия, Самос, Родос и Хиос, сборным пунктом для морских пиратов всех национальностей, для венецианских мародеров, пизанцев, генуэзцев, провансальцев, сицилианцев и славян, которые из своих пристаней и бухт предпринимали разбойничьи набеги на острова и берега Азии. По заявлению Марина Санудо, из Эвбеи ежегодно выходило не менее ста корсарских кораблей. В этом ужасном морском грабеже принимали участие и ла Роши — именно из Навплии. Не менее страшны были и византийские корсары, которые под императорским флагом делали моря опасными.

Двор богатого Гульельмо I далле Карчери в Ореосе был наиболее блестящим в Эвбее. Этот терциер после смерти своей первой жены, Елены Фессалоникийской, женился еще раз на Симоне, племяннице Гильома II Вилльгардуена. Благодаря тому, что он принимал деятельное участие в войне против византийцев в Морее, князь этот его так ценил, что имел намерение передать ему высшую власть над всей Эвбеей. Марин Санудо утверждает даже, что он хотел ему передать владычество и над герцогством Афинским. Это, конечно, стали бы оспаривать ла Роши, но это замечание тем не менее доказывает, что род Вилльгардуенов считал Афины находящимися в тесной ленной связи с Ахайей.

Гульельмо умер в 1262 г. Его землю Ореос унаследовал сын его Гульельмо II, который как муж Маргариты де Нельи из Пассавы был наследным маршалом Ахайи.

Защита острова Негропонта от повторявшихся нападений Палеологов должна была составлять предмет заботы всех латинских государств в Греции, а особенно соседнего герцога афинского. Попытка греческого императора отнять у франков Эвбею имела наконец более успеха, когда он неожиданно благодаря вероломной жажде мести и гениальности одного авантюриста получил там помощь от самих франков. Это был Ликарио, вичентинец родом, один из деятельнейших, отважнейших и мужественнейших представителей франкского рыцарства в Греции. Бедный, пренебрегаемый, честолюбивый, он старался выдвинуться. Он возбудил любовь Фелиции, овдовевшей сестры Гульельмо II; он тайно с ней обвенчался, и гордая родня его жены изгнала его в крепость[397].

Ликарио из мести предложил свои услуги императору Михаилу, впустил греческие войска в замок Анемопиле и вызвал таким образом жестокую войну терциеров с Византией. Получив известие о славной победе герцога афинского и его фессалийского союзника при Неопатрэ, терциеры, воодушевленные этим геройским подвигом к походу с своей стороны, выслали флот против греков. С ним соединились также суда из Крита[398].

В заливе Альмирос при Деметриаде они нанесли поражение адмиралу Филантропеносу. Но случилось так, что во время этого морского сражения разбитый при Неопатрэ Иоанн Палеолог, при отступлении искавший соединения с адмиралом, появился с остатками своего войска в заливе. Он тотчас же посадил на свои галеры, которые пристали к берегу, свои войска, возобновил битву и совершенно уничтожил уже уверенный в своей победе эвбейский флот.

Гульельмо II с многими рыцарями пал в ожесточенном рукопашном бою, тогда как брат его Франческо и другие бароны, а также члены дома Санудо попали в плен. Второй брат Гульельмо Джиберто с трудом спасся на галере в Негропонт. Весть об этом несчастье повергла остров в ужас; ожидали ежеминутно высадки Иоанна Палеолога. Герцог афинский переслал туда поэтому из Беотии с поспешностью войска. К счастью, византийский полководец не был в состоянии продолжать свою победу, он, наоборот, должен был отправить остатки своего разбитого при Неопатрэ войска вместе с пленными латинцами в Константинополь, где он вследствие своего мрачного настроения удалился в частную жизнь.

Между тем Ликарио продолжал в Эвбее ожесточенную войну с возрастающим успехом. В немного лет он отнял у франков крепость Каристос, ленное владение Сиконов, много других укрепленных замков и городов, а также несколько островов Архипелага, так именно, Лемнос, вследствие чего венецианцы много потеряли.

Греческий император в награду за его дела дал ему Эвбею в лен и сделал его своим великим адмиралом. Почти весь Негропонт был во власти Ликарио, исключая столицы, где венецианцы, хотя и старались защитить свою колонию, но, связанные перемирием с Палеологами, оставались спокойными зрителями событий.

Только Жан Афинский в 1278 г. лично переправил свои войска, соединил их с остатками эвбейского рыцарства под начальством Джиберто и бросился против греческого и каталонского наемного войска Ликарио при Варонде. Он проиграл сражение; пораженный стрелой, больной подагрой герцог упал с коня; он сам, раненый Джиберто и многие другие бароны были взяты в плен.

Город Негропонт в то время спас венецианский байльи Никколо Морозини, который решил его защищать; явился также Яков де ла Рош, барон Велигости и капитан Аргоса и Навплии с свежим войском на остров, куда его послал Гильом, который был назначен заместителем своего находившегося в плену брата. Известие о большом поражении византийского генерала Иоанна Синаденоса, разбитого при Фарсале себастократором неопатрейским, Удержало между тем Ликарио от дальнейших нападений на Негропонт. Он с своими пленными отправился на корабле в Константинополь. Когда они были приведены к императору, то вид увенчанного теперь славой и почестями изменника, ненавистного ему зятя, так глубоко потряс гордого Джиберто, что он, пораженный ударом, упал мертвым.

Как некогда Вилльгардуен, так теперь Жан Афинский находился в тюрьме в Константинополе, и судьба его была в руках того же самого увенчанного славой восстановителя греческой империи. Он был, впрочем, более счастлив, чем князь ахайский, так как Михаил VIII по многим соображениям вынужден был обходиться с своим высокородным пленником снисходительно: его отношения к папе по поводу соединения церквей, страх перед Карлом Анжуйским, который как раз в это время готовился к войне с Константинополем, наконец вышеупомянутое тяжкое поражение, которое потерпели его войска в Фессалии.

Герцог Жан был избавлен от той внутренней трагической борьбы, которая выпала на долю князю ахайскому. Вместо того чтобы потребовать от него хоть бы только части его владений, — и именно наиболее важным для Греции было восстановление владения ею Аргоса и Навплии, — император был вынужден прийти к постыдному признанию, что он не может теперь маленькому франкскому владетельному князю поставить тех условий, которым двадцать лет перед тем должен был подчиниться гордый князь Пелопоннесский. Михаил VIII, напротив, очень искал дружбы герцога афинского, который ему лично полюбился. Он предложил ему руку своей дочери, которую Жан отверг; он удовольствовался выкупом в 30 000 золотых солиди и обещанием вечного мира и отпустил с почетом пленника и его товарищей по несчастью.

3. Вскоре после благополучного возвращения в свою страну Жан вступил в родство с французско-апулийским домом Бриеннов, что для афинской истории имело роковое значение. Бриенны принадлежали к знатнейшим родам пэров Франции; они происходили из той же Шампаньи, откуда пришли завоеватели Греции. Знаменитый Жан, сын графа Эргарда и Агнесы Монбельар, король иерусалимский, был опекуном Балдуина II и коронованным императором в Константинополе. Старший брат его Вальтер как муж Альбирии, дочери последнего норманнского короля в Сицилии Танкреда, унаследовал графство Лечче в Апулии и погиб в 1205 году в войне с немецкими феодалами Южной Италии. Его сын Вальтер IV блистал геройскими подвигами на Востоке, получил вместе с рукой Марии Лузиньян богатые владения на Кипре и мучительно окончил свою жизнь в 1251 году в турецком плену. Сын Вальтера Гуго де Бриеннь унаследовал ненависть против рода Гогенштауфенов и был товарищем по оружию Карла Анжуйского в кровопролитных битвах при Беневенте и Тальякоццо. После гибели Манфреда одержавший победу король вернул ему графство Лечче, чем устранил притязания Бриеннов, которые они могли, пожалуй, предъявить в качестве наследников норманнов.

Это и был тот самый Гуго, который вступил в свойство с ла Рошами. В 1276 или 1277 году он приехал с великолепной свитой из Лечче в Ан дравиду ко двору дружественного ему князя Вилльгардуена[399]. В то время угрожала опасность спора из-за баронии Скорты, или Каритены, так как старый герой Готфрид де Брюйер умер бездетным. Вилльгардуен, который возвратил ему это утраченное за нарушение вассальной верности большое ленное владение только лично, после смерти его взял одну половину баронии себе, а остальную предоставил вдове Готфрида Изабелле ла Рош, дочери Гвидо I Афинского и сестре герцога Жана. На ней женился Гуго, и именно по желанию Жана.

Свадьба была отпразднована в Ан дравиде, после чего Бриенн с супругой вернулись в Лечче[400].

Вскоре после того 1 мая 1278 года умер в Каламате князь Гильом II, последний из завоевателей Пелопоннеса по мужской линии. С ним окончился и франкский героический эпос Морей. История полуострова представляет с той поры неприятную картину бесконечных беспорядков, так как права на наследство Вилльгардуена через дочь Гильома Изабеллу перешли сначала к Анжуйскому дому, потом от женщины к женщине, от принца к принцу переходили далее. Женщины довольно часто плели паутину династической политики и судьбу народов и земель определяли и связывали с своей собственной судьбой, но редко где они пользовались таким влиянием, как во франкской Греции, где салический закон не имел значения, вследствие чего родовые владения и политические права переходили по наследству и к дочерям.

Когда в 1277 году умер Филипп Анжуйский и так как его молодая супруга, Изабелла Вилльгардуен, не могла сама управлять унаследованными землями, а осталась при неаполитанском дворе, то тогда король Карл принял управление доставшейся ему Мореей. Он послал туда в качестве байльи Галерана д’Иври, сенешаля сицилийского, которому морейские бароны, терциеры эвбейские, маркграфиня Бодоницы и герцог афинский должны были принести присягу вместо короля как ленные вассалы. Сам Жан ла Рош умер недолго спустя после Вилльгардуена, вероятно, в 1279 г.

Брат его Гильом, барон ливадийский, был четвертым из этого дома, восшедшим на герцогский престол. Он смиренно присоединился к ленникам короля Карла, которого он просил освободить его от представления ко двору в Неаполе для принесения лично присяги. Таким образом миновали те счастливые времена, когда бургундские властители Афин при слабых франкских императорах Константинополя пользовались почти полной политической независимостью. Как и всякого другого вассала, Карл Анжуйский называл и герцога афинского своим любезным рыцарем и верным слугой.

Храм Зевса в Эгине

Как супруг гречанки Елены Ангел, которая ему родила сына Гвидо, Гильом состоял в родстве и дружбе с властелином Неопатрэ и деспотом эпирским, так что северная граница его владения была защищена. Он стоял в наилучших отношениях к Венеции. Только в постоянных войнах, которые королевские наместники Морей вели против византийцев и лаконийских греков, он должен был с вспомогательным войском принимать участие. На мирный договор брата своего с императором Михаилом он смотрел как на вынужденный и потерявший силу со смертью Жана, так этого хотел король Карл.

Вследствие этого Беотия и Аттика снова стали терпеть от разбойничьих набегов Ликарио. Теперь именно Карл достаточно расширил свои дипломатические связи и военные средства, чтобы совершить давно намеченный поход на Восток. Герцог афинский должен был также для этого выставить снабженные войском галеры. Осуществление цели великого предприятия — завоевание Константинополя и восстановление латинской империи под скипетром Анжу — казалось, было обеспечено благодаря союзу, заключенному королем 3 июня 1281 г. в Орвието с папой Мартином IV, а также с Венецианской республикой. Тут произошла чреватая последствиями Сицилийская вечерня.

Михаил VIII, предлагавший свою помощь этому перевороту, сразу почувствовал себя свободным от угрожавшей ему опасности. Сицилийская революция одним ударом уничтожила великие предначертания Карла. Она сокрушила могущество Анжуйского дома в апогее его силы и произвела глубокое влияние на отношения в Греции, ибо она лишила тамошние франкские государства наиболее сильной их опоры и таким образом много способствовала их падению. Возведение на палермский престол арагонского короля Педро, зятя Манфреда, и возгоревшаяся вследствие этого ожесточенная война между домами Анжуйским и Арагонским за обладание Сицилией уже тогда дала бы возможность византийцам завоевать Грецию, если бы Андроник II, сын и наследник умершего в 1282 г. императора Михаила VIII, вместо своей педантичной учености и суеверия обладал силой воли и умом своего отца.

В это время герцогство Афинское находилось все же в наиболее счастливом положении из всех франкских феодальных владений. В то время как дом Вилльгардуена, как и многие другие роды завоевателей Морей, прекратился и управление этим княжеством перешло к менявшимся неаполитанским вице-королям, ла Роши держались еще неослабленными в своих законных и унаследованных родовых владениях. Как раз это прекращение княжеского дома Ахайи и должно было возвысить положение герцога афинского, единственного большого франкского властителя в Греции, который еще происходил из рода героев-завоевателей. Теперь там Гильом II был самым могущественным и уважаемым человеком; его герцогский двор в Фивах и Афинах занял место Андравидского двора. Его властное влияние простиралось через Бодоницу и Фермопилы до самой Фессалии. В приведенной в расстройство Морее его совет и голос имели решающую силу. Как высоко почитал король Карл дворянство дома ла Рошей, доказал он тем, что двоюродного брата герцога, Якова из Велигости, своего мореотского ленника, в качестве одного из своих секундантов он взял с собой в Бордо, где должен был состояться условленный поединок его с Петром Арагонским[401].

Занятый войной с Сицилией и с домом Арагонским, Карл отказался совершенно от своих предприятий на Востоке, тем более что и Венеция его покинула. Так как вследствие Сицилийской вечерни произошла полная перемена в общеевропейской политике, то Венецианская республика заключила десятилетнее перемирие с византийским императором. Она решительно требовала от Андроника, чтобы в эти условия был включен и герцог Афинский.

Карл Анжуйский, побежденный и доведенный до отчаяния, умер в январе 1285 г. Сын его Карл II находился еще в плену арагонском, а за него был правителем государства граф д’Артуа. Этот назначил герцога Гильома в байльи княжества Ахайского, так как этого требовали тамошние вельможи: блестящее доказательство того доверия и значения, каким пользовался герцог Афинский. Он управлял страной твердо, охранял ее от вторжений византийцев и выстроил в Аркадии сильную крепость Ди-матру. Оплакиваемый всеми франками, этот даровитый человек умер уже в 1287 г.[402]

Глава XIIc

Гвидо под опекой своей матери Елены. — Сент-Омеры. — Флоренц д’Авен, ленный князь Ахайи в качестве супруга Изабеллы Вилльгардуен. — Елена обручена с Гуго де Бриень. — Борьба за афинское ленное главенство. — Начало правления Гвидо. — Бонифаций Веронский. — Остров Эгина. — Смерть Гуго де Бриенна и Флоренца д’Авена. — Гвидо женится на дочери последнего Матильде; мать ее Изабелла выходит замуж за Филиппа Савойского, ленного князя Ахайи. — Гвидо делается регентом Неопатрэ. — Его поход в Эпир. — Бодоница и Салона. — Парламент в Коринфе. — Низложение Филиппа Савойского. — Гвидо — байльи Морей

Единственный сын Гильома Гвидо был еще несовершеннолетним, вследствие чего мать его Елена Ангел Комнен приняла правление. Таким образом в первый раз во главе франкского герцогства Афинского стояла гречанка. А так как и звание байльи ахайского вместо графа д’Артуа было перенесено на Николая II де Сент-Омер, властителя половины Фив, то Афины остались и теперь государством, руководящим всей Грецией[403].

Три брата из дома Сент-Омеров, сыновья Велы Николай II, Оттон и Жан, занимали тогда весьма высокое положение; они владели имениями и почетными званиями не только в Афинском герцогстве, но и в Эвбее и Морее. Жан был там даже маршалом, так как он женился на наследнице дома Нейли из Пассавы. Николай II после смерти своей богатой супруги Марии из Антиохии, дочери Боэмунда VI, женился в 1280 г. на Анне Ангел, вдове последнего из Вилльгардуенов, вследствие чего сделался обладателем Каламаты и других ленных владений Ахайи. Как владетель половины Фив, он построил в Кадмее такой великолепный дворец, что, по свидетельству греческой хроники Морей, там мог бы поместиться император со всем своим двором; он также настроил крепостей в Ахайе, хотя и не имел прямых наследников, и его положение там было настолько влиятельно, что король неаполитанский по смерти герцога афинского назначил его в байльи Морей.

Морейские бароны между тем только поневоле терпели правление назначаемых неаполитанским королем наместников; они желали возвращения того времени, когда страна их имела сильное туземное правительство. С тех пор как родственные отношения сделали средоточием греческих дел Анжуйский дом, они оказались в совершенной зависимости от неаполитанского двора. Там жили наследники императора Балдуина II. Сын его Филипп де Куртенэ, носивший титул императора, умер там же в 1285 г., и претендентские права и византийский императорский титул перешли к его дочери, от брака с Беатрисой Анжуйской, Катарине. Вследствие этого молодая девушка сделалась предметом многих династических происков.

Сам Андроник II домогался ее руки для сына своего Михаила, чтобы устранить таким образом посягательства на Константинополь наследников Балдуина, но только ему этот план так же не удался, как и его отцу не удалось через брак с Изабеллой Вилльгардуен присоединить к своей короне Морею. При этом же дворе жила наследница своего дома, молодая вдова Филиппа Анжуйского, между тем как страной ее предков управляли неаполитанские вице-короли. Случай возвратил ее туда в качестве правительствующей княгини.

В 1287 году в Неаполь явился Флоренц д’Авен, пятый брат графа Жана д’Авен из Генегау, с предложением своей шпаги родственному Анжуйскому дому. Молодой дворянин, имевший посредственные владения Брен и Галь, искал лучшего положения; в войне с Арагонией он оказал такие большие услуги, что Карл II сделал его коннетаблем Сицилии и возвел его еще выше. Ибо он разрешил ему жениться на овдовевшей «государыне Морей», своей свояченице Изабелле, снисходя к особенному желанию ахайских баронов, как то: великого коннетабля Жана Шодрон и Жофруа де Турнэ, владельца Калавриты. Он признавал также, что дела этой страны должны быть приведены в порядок твердой рукой. В день свадьбы, 16 мая 1289 г., Карл пожаловал Флоренца д’Авен и его супругу княжеством Ахайским, причем он обязал Изабеллу в случае ее вдовства не вступать в брак без его разрешения, в противном случае она лишалась этого княжества. Новобрачные отбыли на корабле из Бриндизи в Кларенцу со ста рыцарями и небольшим отрядом войска, вступили во владение Мореей и оживили замок в Андравиде отблеском прежнего блеска времен Вилльгардуенов. Морейские бароны с удовольствием присягнули своему новому рыцарственному государю, который начал управлять с свежими силами. Елена, регентша Афин и опекунша своего сына Гвидо, присягнула ему.

Княгиня эта также искала опоры во втором браке. Она наметила для этого своего зятя Гуго де Бриенна, овдовевшего после смерти Изабеллы ла Рош, и не могла сделать лучшего выбора. Граф Лечче был ленником Неаполитанского королевства, барон половины баронии Скорты, или Каритены, один из самых уважаемых людей Франции, Италии и Греции. Он приехал в Фивы и женился на Елене, как кажется, в конце 1291 года[404]. Так как он ей записал половину этой морейской баронии как резиденцию вдовы, то Елена с этих пор называлась властительницей Каритены[405]. Гуго, который привез с собой своего сына Вальтера от первого брака, сделался опекуном своего пасынка Гвидо ла Роша и как таковой регентом Афинского герцогства.

Гордый своими предками де Бриенн увидел, что Флоренц д’Авен сделался правителем Ахайи за жену свою Изабеллу, и отказался ему присягнуть за Афины, так как, согласно ленным законам, он обязан был присягать в верности только своему сузерену Карлу. Совершенно такой же опасный спор по поводу феодальных отношений между княжеством ахайским и афинским правительством, как тот, который некогда рассорил дом ла Рошей с домом Вилльгардуенов, вспыхнул снова, но, к счастью, не привел к войне, потому что общий ленный государь обеих сторон был в состоянии ее предотвратить. Но процесс тянулся долгое время в курии Карла при посредстве послов, так как ни один из спорящих в назначенный Карлом срок не мог явиться. Карл отверг, впрочем, доводы Гуго, противопоставив им букву текста грамоты, данной им Флоренцу и Изабелле при наделении их этим леном, в которой им прямо передавалось право принимать ленную присягу (homagium) от герцогства Афинского. Он смотрел на власть Гуго Бриенна и Елены над герцогством только как на предоставленную им на время несовершеннолетия Гвидо должность байльи или наместничество, поэтому он от них потребовал, согласно обычаям Ромейской империи, чтобы они присягнули князю и княгине ахайским, если хотят продолжать это опекунство. Этот спор оставался долгое время нерешенным.

Тем временем сын Елены достиг совершеннолетия и был провозглашен правящим герцогом. Это событие в Иванов день 1294 года было отпраздновано в Фивах блестящим торжеством, на которое молодой Гвидо II пригласил всех дворян своей страны и даже Фессалии. Описание этих рыцарских празднеств составляет одно из самых увлекательных мест в знаменитой Каталонской хронике современника их Рамона Мунтанера, который уверяет, что герцог Афинский после королей был самым богатым и влиятельным государем во всей Романии[406]. По его заявлению, Даже для императора было бы честью совершить обряд посвящения Гвидо в рыцари, когда он собирался получить это звание в Фиванском соборе.

Высокое отличие посвятить герцога Афинского в рыцари принадлежало бы по праву перед всеми другими баронами одному из совладельцев Фив из дома Сент-Омер. Знаменитый Николай II, ахайский байльи, умер в 1294 году перед этим торжеством, и все-таки его племянник Николай III, морейский маршал, должен был присутствовать при этом торжественном обряде. К удивлению собранных в церкви фиванских дворян, Гвидо оказал эту честь одному еще неизвестному и бедному рыцарю, состоявшему у него на службе, который заложил все, чтобы на этом торжестве явиться в роскошной одежде. Этот любимец последнего из дома ла Рошей был Бонифацио из Вероны, из Эвбейского дома далле Карчери, внук блестящего Гульельмо I и сын Франческо из Вероны, одного из прославленных мужей в истории Эвбеи, бывшего с отцом Гвидо в дружбе и связанного с ним ленными отношениями.

Как младший из трех братьев, обладатель небольших владений, Бонифацио искал счастья уже при дворе отца Гвидо II и теперь нашел еще большее при самом Гвидо II, ибо за посвящение в рыцари молодой герцог наградил его не только значительной годовой рентой, имениями в Аттике и в Фтиотиде, как то: Гардики и Селицири, но также и рукой богатой наследницы Эвбеи. Это была Агнеса, владетельница Каристоса, из родственного ла Рошам дома Сиконов, который получил в свое владение эту эвбейскую крепость и остров Эгину.

В то время как терциеры и венецианцы мало-помалу отбирали опять эвбейские крепости у византийцев, Каристос, несомненно, находился еще под их владычеством. Однако храбрый Бонифацио в 1296 году завоевал этот лен и с тех пор стал властителем Каристоса, Гардики, Селицири и Эгины[407].

Только в это время остров Эакидов Эгина, находившаяся долго во мраке неизвестности, выходит из него снова. Некогда соперница Афин, богатая и блестящая благодаря торговле на Средиземном море и отличавшаяся своими школами ваяния и художественной промышленности, она и ее чудными зданиями украшенный портовый город в течение веков не играли в истории никакой роли.

С того времени, как она стала леном Бонифацио из Вероны, она снова выступает, связанная отношениями с Афинами.

Новый герцог обратился с просьбой к королю неаполитанскому прислать ему послов, при посредстве которых он хотел принести ему присягу, и Карл II для этого послал одного епископа и рыцаря в Афины. Он только приказал ленникам Гвидо принести сначала присягу не ему, а князю ахайскому. Вассалами герцога афинского в этом рескрипте ясно были поименованы Томас Салонский и Франческо Веронский. Только в 1296 году Гвидо повиновался приказу короля и присягнул князю ахайскому через его прокураторов.

2. Тесть его Гуго де Бриенн, вернувшись в свое графство Лечче, чтобы предложить свои услуги королю неаполитанскому в его войне с Арагонией, подвергся в этом году судьбе большинства своих геройских предков и погиб в сражении. Вскоре после того, 23 января 1297 г., умер также к несчастью Ахайи в Андравиде Флоренц д’Авея. Овдовевшая вторично Изабелла Вилльгардуен осталась регентшей княжества. От брака ее с Флоренцем она имела дочь Маго, или Матильду, родившуюся 30 ноября 1293 года, которая как наследница отца была обладательницей его владений в Генегау, а как наследница матери получила права дома Вилльгардуенов на Ахайю. Вельможи страны понуждали Изабеллу уже теперь искать мужа для этого ребенка, и Николай III Сент-Омер, маршал ахайский, предложил ей для этого своего двоюродного брата, герцога афинского. Княгиня соглашалась тем охотнее на этот выбор, что вследствие этого спор по поводу ленных отношений Афин к Ахайе окончательно был бы устранен.

Послы отправились в Фивы, чтобы предложить молодому герцогу руку девочки, и Гвидо охотно согласился на это предложение. Он приказал ехать с собой Томасу Стромонкуру, «достойнейшему человеку во всей Романии», и другим своим вассалам и отправился в Морею, где (весной 1299 года) он нашел Изабеллу со двором ее в Влизири. В то время такие браки принцесс в детском возрасте ради государственных соображений не вызывали нигде протеста. Император Андроник II, современник Гвидо, продал свою шестилетнюю дочь Симониду в рабство, заключив варварский брак ее с сорокапятилетним сербским кралем Милутином, и епископ ахридский беспрепятственно благословил этот брак с несчастным ребенком[408]. Пятилетняя принцесса Матильда была повенчана с юным герцогом афинским оленосским епископом. Свадьба была отпразднована блестяще, после чего Гвидо с своей женой-ребенком отправился в Фивы. Она принесла ему в приданое Каламату, древнюю родовую баронию Вилльгардуенов, и, кроме того, надежды на возможность унаследования Ахайи, так как со временем политические отношения могли так сложиться, что этот брак мог ему помочь. После договора в Витербо герцог афинский и без того занял первое место между феодальными пэрами этого княжества. Рядом с ним были еще: герцог Наксосский или Архипелагский, герцог Левкадийский, маркграф Бодоницкий, граф Кефалонский, владетели Салонские, Аркадийские, терциеры из Негропонта, владетель Халандрицы и барон Патрасский[409].

На союз Гвидо с Матильдой не было испрошено ни согласия короля Неаполитанского, ни разрешения папы, хотя Карл II, отдавая в ленное владение Ахайю Изабелле и ее супругу Флоренцу, поставил условием также, что в случае, если от их брака родится дочь, то она как полноправная наследница княжества только с согласия неаполитанской короны может выйти замуж. Согласно этому, король 3 июля 1299 года послал очень резкое письмо герцогу Гвидо, в котором он ему приказывает через три дня по получении этого письма маленькую принцессу, с которой он, кроме того, состоит в третьей степени родства, отдать назад матери; как только Матильда достигнет возраста, когда может выйти замуж, то с его согласия она будет выдана замуж так, как это будет нужно. По этому поводу последовали очень продолжительные переговоры, пока король Карл все-таки не переменил своего решения. 18 апреля 1300 года он согласился на этот брак, на который папа Бонифаций VIII дал также испрошенное у него разрешение.

Оторванное от родины, удаленное от матери нежное дитя очутилось прикованным к чужому человеку; ее почитали его женой и еще воспитывали. Какие женщины стояли около нее, неизвестно. Быть может, ее сопровождала тетка ее Маргарита, сестра ее матери, ибо эта владетельница Матагрифона в 1297 году 23 лет осталась вдовой Иснарда де-Сабран, графа Ариано, ии, вероятно, вернулась из Апулии в Ахайю. При фиванском дворе не было никого из женской родни Гвидо, так как у него не было сестер, а дочери его тетки, сестры Гильома, его отца, — Изабелла ла Рош уже умерла, а Алиса Бейрутская и Катарина Лагонесская жили вне Греции. Так же и будущая теща Матильды, овдовевшая герцогиня Елена, кажется, тогда с своей молодой дочерью Жанеттой де Бриеннь была вдали от двора: она вела процесс даже в курии Карла Неаполитанского с своим сыном за свою вдовью часть в аббатстве Стири и других владениях.

Мать Матильды и сама в 1300 году покинула Грецию, после того как по приказанию Карла она заключила мир с византийским императором и великого маршала Николая III Сент-Омера назначила своим байльи, а сама отправилась прежде всего в Рим. В Рим влекло княгиню не только исключительно благочестивое желание получить там во время назначенного папой Бонифицием VIII великого юбилея отпущение грехов, но и менее богоугодная цель. Ибо она имела намерение отдать свою руку третьему супругу. Для этого она наметила Филиппа Пиемонтского, старшего сына графа Томаса Савойского, который точно так же приехал в Рим, чтобы заключить этот важный союз.

Король Неаполитанский только что недавно выражал свой протест против брака дочери, теперь он сделал то же самое по поводу неприятного для него замужества матери. Второй случай был еще серьезнее, так как он нарушал права его сына Филиппа Тарентского. Ибо Карл в 1294 году женил его на Тамаре, дочери деспота Никифора I Эпирского, которая принесла ему в приданое Этолию, так что он назывался деспотом Романии. По условию с Катариной де Куртенэ, он передал ему также права на Византию и Ахайю. Но только король и на этот раз переменил свое мнение. Под условием сохранения высшей ленной власти своего сына одобрил он брак между Изабеллой и графом Савойским, который и был совершен в его присутствии 12 февраля 1301 года в Риме. А 23-го Карл именем своего сына пожаловал графа Филиппа как князя ахайского наследством Вилльгардуенов. Изабелла даровала своему супругу крепость Корине, а он сам обязался как вассал Филиппа Тарентского пойти с войском в Грецию, чтобы отнять опять у византийцев часть находящейся у них Морей. Но он только в следующем году мог сесть на корабли с супругой и с многочисленным пиемонтским войском, чтобы отправиться в Морею, где вельможи признали его князем ахайским. Гвидо Афинский также приехал по приглашению его в Востицу и присягнул ему как пэр княжества.

3. Молодой герцог Афинский мог считать свои ленные отношения к Ахайе тягостными, так как они его принуждали со вспомогательным войском принимать участие в непрестанных войнах, которые вел тамошний князь с пелопоннесскими греками; однако же нельзя было пренебрегать опорой, которая ему была предложена могущественным еще в те времена домом Анжуйским, и, кроме того, он мог вполне независимо править своей страной и беспрепятственно расширять свою власть на север. Через свою мать Елену он вступил в близкие отношения с домом династии Ангелов в Неопатрэ. Он владел в Фессалии Зейтуном и другими городами, из которых он Гардики, древнюю Ларисса-Кремасте, баснословную крепость Ахилла, отдал в лен своему другу Бонифацио из Вероны. Но случай сделал его повелителем всей плодородной Фессалии.

Господствовавший тогда в Неопатрэ себастократор Константин Ангел Дука, брат Елены, умер в 1303 году. В своем завещании он назначил герцога Афинского опекуном своего сына Иоанна II Ангела и регентом Фессалии, предвидя, что его враги и соседи, особенно Ангелы из Эпира, воспользуются случаем напасть на страну несовершеннолетнего. Фессалийские архонты отправились поэтому с этим завещанием в Фивы и просили Гвидо исполнить волю его дяди. Герцог собрал своих вассалов, Томаса Салонского, Бонифацио из Вероны и других баронов даже из Эвбеи, и двинулся с этим войском сначала в Зейтун, где ему присягнули вельможи Фессалии, а затем к молодому князю в Неопатрэ. Тут он устроил на франкский лад управление страны, причем городам дал начальников, назначил маршала Великой Влахии и сделал своим байльи рыцаря Антона Ле Фламенк, владетеля Карлицы в Беотии. После этого он вернулся назад в Фивы. Близкие отношения, в которые поставила еще его мать Фессалию с Афинами, теперь так оживились, что эта страна начала романизоваться. Французский язык и обычаи стали туда проникать; казалось, что прежняя связь ее с Византией была уничтожена[410].

Страх фессалийцев перед намерениями эпирских династов был не без основания. По смерти деспота Никифора I в 1296 году правила там его вдова деспина Анна, теща Филиппа Тарентского, за Фому, малолетнего сына своего, женщина беспокойная, очень честолюбивая и, как кажется, одаренная силой духа. В ней жил эллинский патриотизм Ангелов, несмотря на ее семейные отношения с Анжуйским домом, которые довольно скоро перешли во вражду и ненависть. Анна тотчас же восстала против вмешательства герцога Афинского в фессалийские дела. После того как она в 1304 году заняла своими войсками крепости Пинд и Фанарион, Гвидо решился на войну с ней. Боевые силы, которые он выставил, показывали в нем небезопасного противника. У него насчитывалось 900 человек отборных рыцарей, все из латинцев, как говорит французская хроника Морен, более 6000 прекрасно вооруженных конных фессалиотов и наемных болгар и, кроме того, множество пехоты.

Вопреки решительному запрещению князя Филиппа Савойского, Николай III Сент-Омер тоже последовал за знаменами герцога. Этот могущественный феодал был наследным маршалом Ахайи, так как еще Жан, его отец, через женитьбу на Маргарите из Пассавы унаследовал от Нельи этот высокий сан, но как барон половины Фив он был в то же время вассалом Гвидо и должен был выставить ему на случай войны восемь конных отрядов. Когда он соединился с герцогом, то привел ему 89 хорошо вооруженных дворян и в числе их 13 рыцарей.

Гвидо назначил маршала главнокомандующим войска, двинулся в Эпир и достиг Янины, однако противник его не решился вступить с ним в бой. Анна, напротив того, торопилась просить мира и принять поставленные ей условия. Цель военного похода была поэтому достигнута, но, так как такая большая военная сила была уже собрана, то воодушевленным к войне дворянам казалось постыдным вернуться, не ознаменовав ничем своего похода. Рыцарская отвага соблазняла и самого Гвидо напасть на область Фессалоник, хотя он с византийским императором жил в мире. В этом городе находилась тогда добровольная изгнанница Ирина Монферратская, жена Андроника II, которая с ним разошлась, так как ненавидела своих пасынков, соимператора Михаила и деспота Константина, а для своих трех сыновей не могла добиться сана августа и других непомерных требований[411]. Испуганная императрица велела сказать через послов приближающемуся герцогу, что нечестно нарушать мир и не по-рыцарски идти войной на безоружную женщину, на что Гвидо велел ей кланяться с полной учтивостью, вывел свое войско и отпустил вассалов.

Его успешный поход в Эпир и его властное положение в Фессалии возвысили влияние герцога Афинского во всей Греции. Морейская хроника поэтому называет его даже великим властителем эллинов. Никакой внутренний раздор не тревожил его хорошо устроенного государства, вассалы его беспрекословно служили ему. Владетель салонский из дома Стромонкуров, неоднократно появлявшийся под его знаменами, признавал его верховную власть[412]. Он охотно подчинялся также в церковных делах повелениям афинского архиепископа. Когда впоследствии однажды минориты, державшиеся строгого устава Целестина, бежали от преследования других францисканцев и получили от Томаса Салонского маленький остров для своего убежища, он принужден был их оттуда изгнать, так как того требовал афинский архиепископ[413].

Менее ясны отношения маркграфа бодоницкого к Афинам. Этот династ, в главном городе которого имел резиденцию епископ фермопильский, как и сам герцог, находился под верховной властью князя ахайского, хотя и был его пэром. Но, так как он в войне с Эпиром не появляется под знаменами Гвидо, то поэтому сомнительно, действительно ли он находился в ленном подчинении у Афин[414].

С Эвбеей герцога связывали личные отношения. Влиятельнейший там человек, Бонифацио из Вероны, который во время своего правления в Каристосе возобновил славу дома далле Карчери, был его другом и его вассалом. Не менее верные услуги оказывал ему Николай III Сент-Омер, который как в герцогстве Афинском, так и в княжестве Ахайском пользовался большим уважением. Поразительно, что в течение всего времени господства дома ла Рошей никогда не было слышно о каком-либо раздоре между ними и Сент-Омерами, которые владели половиной Фив и имели там великолепный замок, тогда как герцог, их ленный властелин, по-видимому, довольствовался близ них скромной резиденцией, если только, что весьма возможно, он не занимал части того же самого замка. Ибо и Гвидо жил не в Афинах, а больше в Фивах, в более населенном городе, знаменитые шелковые фабрики которого были все еще в таком цветущем состоянии, что герцог однажды заказал там двадцать бархатных одежд для подарка папе Бонифацию VIII.

Положение франкских государств в Греции в начале XIV столетия вообще может быть названо благоприятным. После побед первого Палеолога Михаила в Константинополе настал упадок сил и застой в национальном развитии. Эвбея и другие острова снова были латинянами отняты у византийцев.

Венецианская республика господствовала почти над всем омывающим острова Эгейским морем, начиная от Крита. Власть Анжуйского дома, которая распространялась на Корфу, часть Эпира и Албании и наконец на Морею, вследствие войн из-за Сицилийской вечерни пошатнулась, но не была сломлена. Под его защитой все еще держалась западная часть Пелопоннеса, именно собственно Морея, против продолжавшихся вторжений византийцев из Лаконии. Таким образом еще раз латинцы, казалось, чувствовали себя совсем в безопасности в Греции; они развили там даже блестящую рыцарскую жизнь, и доказательством этому служит большой парламент, который был созван Филиппом Савойским в мае 1305 года в Коринфе.

Пэры этого князя явились туда с богатой свитой, между ними: герцог Афинский, маркграф Бодоницкий, владетели Эвбеи, герцог Наксосский, граф Кефалонский, маршал Сент-Омер и другие ленники Ахайи. На перешейке, где в древности в священной сосновой роще происходили игры в честь Посейдона, рыцари ломали теперь копья в честь прекрасных женщин. Гвидо Афинский померялся силами с Гильомом Брушаром, который слыл лучшим борцом на Западе, и был побежден, так как в грудь его коня вонзилась сталь, которой защищена была голова лошади его противника, так что он упал на землю. Более тысячи дворян сражались таким образом на арене, и шумный праздник длился двадцать дней. Честолюбие, жажда славы, а затем и намерение обязать себе всех баронов Греции и произвести впечатление при неаполитанском дворе — таковы были причины, побудившие графа Савойского собрать этот парламент. И это оказалось последним великолепным зрелищем феодального величия франков в Греции.

Салона

Дни самого Филиппа Савойского были там сочтены. Хотя человек деятельный, но жадный по недостатку средств, он своими вымогательствами вооружил против себя многих баронов, а своими стремлениями к независимости возбудил к себе недоверие неаполитанского короля. Вскоре после этого празднества в Коринфе он с супругой отправился ко двору Карла II, чтобы расположить его в свою пользу и получить в наследственное ленное владение Ахайю, но он обманулся в своих ожиданиях. Карл II кинул ему в числе прочих обвинений и то, что он не исполнил своих ленных обязательств в войне против Анны Эпирской.

Правительница Эпира как раз была в разладе с своим зятем Филиппом Тарентским, старалась изгнать анжуйцев из их эпирских владений и заключила союз с греческим императором, что было причиной новой войны между Неаполем и ею. Король отстранил наконец 5 июня 1306 года графа Савойского от управления Ахайей и передал его сыну своему Филиппу Тарентскому, который в своем лице соединял притязания дома Анжуйского на Византию. Филипп теперь вооружил войско, чтобы и овладеть Мореей и равно подчинить себе Анну, деснину Эпирскую. Граф Савойский и Изабелла покорились необходимости. Они 11 мая 1307 г. уступили навсегда свои права на Морею королю Карлу или его сыну и получили в возмещение за это марсийское графство Альба на Фуцинском озере как княжество.

В 1307 г. князь Тарентский высадился в Кларенце, после чего ему морейские бароны и Гвидо Афинский принесли присягу. Он, однако, долго не оставался в Греции, так как после совершенно бесплодного похода против своей тещи, Анны Эпирской, в котором ему помогал герцог Афинский с своим войском, он вернулся в Неаполь. Для Гвидо было немалым отличием назначение его Филиппом в байльи Морей. Таким образом герцог Афинский сделался снова регентом страны, которая недавно делала бесплодные попытки в лице третьего супруга дочери Вилльгардуена достичь автономии. Гвидо управлял ею из Каламаты, где он попеременно имел свою резиденцию. Его двору, сборному пункту для греческих дел, его молодая супруга, теперь как настоящая герцогиня, могла придать более блеска и оживления, так как дочери Изабеллы и Флоренца д’Авен 30 ноября 1303 г. исполнилось 12 лет, и следовательно, она достигла совершеннолетия. Это событие отпраздновано было великолепными празднествами.

В то время находилась в Фивах тетка Матильды Маргарита Матагрифонская, вдова после второго мужа Рихарда графа Кефалонского, умершего в 1304 г.[415] Насколько скоро померкнет счастье его дома, Гвидо не мог и предполагать, хотя темная туча подымалась уже с Востока и надвигалась все ближе и ближе.

Глава ХIId

Первое появление османов-завоевателей в Малой Азии. — Стесненное положение византийского императора. — Каталанский отряд Рожера де Флор поступает к нему на службу. — Торговые сношения Каталонии. — Подвиги и судьба этого отряда наемников. — Убиение Рожера и его последствия. — Отношение Фридриха, короля Сицилии, к этому отряду. — Фердинанд, инфант Майорки. — Арест его и Мунтанера в Негропонте. — Рокафорте и герцог афинский. — Инфант Майорки в Кадмее. — Смерть Гвидо, последнего герцога афинского из дома ла Рошей

1. Эпоха завоевателей еще не совсем миновала. Та же жажда приключений, тот же рыцарский дух, готовый победить целый мир противников, одушевлявший странствующих рыцарей, который сто лет перед тем привел к падению греческую империю, продолжал еще жить в латинцах даже после того, как с потерей Палестины в конце XIII столетия был закончен героический век крестовых походов. Эти крестовые походы и поглотили именно массами рыцарскую аристократию высшего разряда; с прекращением их она потеряла существенную арену своей деятельности на Востоке, тогда как на Западе благодаря окрепшему сословию горожан (буржуазии) в больших городах и слагающимся монархическим государствам власть ее была сломлена. На место рыцарства выступили другие проявления воинственной силы, странствующие наемные войска, которые в немалой степени принадлежали к пролетариату рыцарства: страшнейший бич Испании, Франции и Италии. Старейшему и знаменитейшему из этих «больших сборищ» выпала на долю блестящая удача войти в Грецию завоевателями, основать там военное государство и увековечить свое имя в истории Афин. Повод к этому событию дали завоевания нового турецкого племени в византийской Малой Азии.

В начале XIII столетия явилась турецкая кочевая орда, которую кочевые инстинкты патриархальных азиатских народов выгнали в область Хорасан, а из этой их оседлости они были отодвинуты монголами Чингисхана далее на запад в Армянское плоскогорье. Сулейман повел их к Ефрату, в волнах которого и утонул сам; после этого сын его Эртогрул продолжал переселение на запад. Как говорит героическое сказание турок, орда эта насчитывала у себя всего только пятьсот палаток. Эртогрул был принят радушно сельджукским султаном Аледдином Каикобадом и получил разрешение осесть в округе Ангорском. Он служил своему ленному государю в войне против монголов и никейских греков, сделал имя турок страшным, распространил свое владычество в качестве вассала до Сангариса и умер девяностолетним героем в 1288 г. От такого незначительного начала возникло могущество турок в Анатолии.

Великим основателем его был Осман, могущественный сын Эртогрула. Когда государство Сельджукское при последнем своем султане Аледдине распалось и разделилось на отдельные эмирства, или маленькие княжества, он около 1299 г. сделался властителем области у подножия Олимпа в Вифинии. Он-то и дал своему племени имя османов, долженствовавшее целые столетия наводить ужас на три части света.

Пахимерес красноречиво изобразил отчаянное состояние Малой Азии, вся область которой от Тавра до Средиземного моря почти уже вовсе оставлена была на произвол судьбы слабым императором и опустошена турецкими и татарскими ордами, а беспомощные жители бежали к берегам Европы и даже искали защиты в стенах Константинополя. Слабые, не получавшие жалованья греческие войска были или рассеяны, или уничтожены. Михаил, сын и соправитель Андроника II, едва мог еще удерживать укрепленные города Пергамон и Кизик, пока, надорвавшись от трудов, он не заболел смертельно при Пегах.

При таком стесненном положении византийского императора ему предложило свои услуги наемное войско из каталонцев, арагонцев и сицилийцев, бывших прежде на службе у сицилийских королей из Арагонского дома, а теперь оставшихся без хлеба, после того как 31 августа 1302 г. Фридрих II Сицилийский заключил мир при Кальтабеллоте с своим врагом Карлом II Неаполитанским. От этих своевольных, привыкших к войне и разбою наемников Фридрих хотел освободиться; он предлагал их даже брату французского короля Филиппа Красивого Карлу Валуа, который 18 января 1301 года женился на Катарине де Куртенэ и вооружался, чтобы военным походом на Константинополь добиться прав своей супруги на Византию. Фридрих в силу вышеупомянутого договора обязался помогать Валуа войском и галерами. Но между тем предприятие этого принца не состоялось. Вот тут-то и случилось так, что один гениальный воин этого сицилийского короля собрал вокруг себя это доведенное до отчаяния наемное войско и определил его на службу того самого Андроника, против которого оно должно бы было сражаться под знаменами Валуа.

Рожер де Флор, предводитель этого войска, родился в Бриндизи, был по происхождению немец, сын Рихарда, егермейстера великого императора Фридриха II; в качестве гибеллина и приверженца Конрадина Рихард храбро сражался и погиб в битве при Тальякоццо. В своей полной приключений жизни молодой Рожер блестяще отличился как моряк, как рыцарь ордена храмовников, потом как беглец из этого ордена, как корсар и, наконец, как вице-адмирал сицилийского короля. В награду за его службу в войне против анжуйцев император по заключении мира при Кальтабеллоте пожаловал ему доходы с Трипи, Ликаты и острова Мальты. Его карьера до этого времени вполне напоминает знаменитого морского героя Маргаритоне, происходившего из того же портового города Бриндизи, который в конце XII столетия на службе последнего норманнского владетеля Сицилии достиг звания графа Мальтийского, а потом объявил себя государем Ионических островов.

Рожер узнал, что король Фридрих не в состоянии заплатить полностью этим отчаянным наемникам, и он мог еще опасаться, как бы они его самого не выдали гроссмейстеру ордена храмовников или папе. Он поэтому ухватился за мысль найти в Византийской империи другое поприще для этих голодных наемников, и король охотно оказал ему в этом поддержку.

Когда Рожер через своих посланцев предложил Андронику II услуги этой толпы, император охотно на них согласился, так как бедственное положение от набегов турок достигло высшей степени, а это неожиданное предложение было не подозрительно, потому что исходило из Сицилии, в Арагонской династии которой со времени Сицилийской вечерни греческий император пользовался симпатией и нашел союзников в общей борьбе против Анжуйского дома. Он согласился на требование Рожера платить щедро войску, его самого назначить великим адмиралом и женить его на одной из принцесс своего дома. Король Фридрих снабдил наемников транспортными судами, оружием, провиантом и деньгами; вероятно, он заключил с Рожером, своим ленником, тайный договор, в силу которого он обеспечивал себе верховную власть над этим войском. Во всяком случае, он думал поставить преграды на пути Валуа в их намерениях относительно Востока.

Наемное войско Рожера де Флор состояло из 1500 конных латников и 5000 альмугаваров, которые представляли самую грозную инфантерию того времени и прославились в войне из-за Сицилийской вечерни на залитых кровью полях битв в Калабрии и Сицилии. Хотя это войско уже в начале своего замечательного поприща представляло смесь из различных национальностей, но все-таки большинство состояло из каталонцев и арагонцев; к этой национальности именно принадлежали и главные начальники. Поэтому оно и называлось вообще каталонским отрядом. К Рожеру примкнули храбрые люди, а именно: Фернан Хименес д’Аренос, Фернан д’Аонес, Корбаран де Легет, Рамон Мунтанер и Мартино де-Логран. Двое знатных вельмож, Беренгар д’Энтенца, зять великого адмирала Рожера де Лориа, и Беренгар де Рокафорте, собирались последовать за ним впоследствии. В сентябре 1302 года Рожер повел свое войско из Мессины к Босфору[416].

Каталонцы уж не были чужими в Византийской империи. После того как граф Барселонский, Беренгар IV, в 1162 г. соединил Каталонию с Арагонией, а мощный Хайме I отвоевал у мавров между 1229 и 1238 гг. Валенсию, Майорку и Минорку, испанские приморские города начали сильно развиваться. Каталонские корсары рыскали по морям, а торговые суда посещали берега Африки и Востока. Уже в 1268 г. Хайме I Арагонский дал право всевозможным образом покровительствуемому им барселонскому купечеству назначать в гаванях Романии своих собственных консулов. Из этого богатого торгового города вышел первый свод торговых законов, которые вошли в силу на Средиземном море, приняты были даже Венецией, Пизой и Генуей и послужили основанием консульской судебной власти. Еще до 1290 г. существовала каталонская колония с консулом в Константинополе. Ожесточенные войны Арагонского дома против неаполитанских анжуйцев, претендентов на византийский престол, были причиной того, что Палеологи искали дружбы испанцев и сицилийцев; они принимали охотно каталонских купцов в своем государстве.

В то время когда Рожер повел своих наемников в Византию, каталонские купцы находились не только там, но и на Кипре, Родосе, в Александрии, в Бейруте и Дамаске, а торговцы из Барселоны, Валенсии и Тортозы посещали рынки Сирии и Малой Армении, даже и Тана на Черном море[417].

Каталонцы были самыми опасными соперниками итальянцев на Средиземном море. Их моряки могли потягаться с ними своей опытностью в мореходстве. Уже ранее 1286 г. они имели карты; они в этом соперничали с генуэзцами, у которых космограф Пиетро Висконте в 1318 г. сделал знаменитый портолан (карту приморских земель). Школа каталонских космографов со временем получила такую известность, что Карл V французский в 1373 г. заказал им карту, которая стала знаменита под названием каталонской картины мира и превосходит арабские карты Эдризи и венецианские Марина Санудо.

Предшественником Рожера де Флора в греческих морях был, впрочем, знаменитый адмирал Рожер де Лориа, который в 1292 г. с каталонским войском на 30 галерах предпринял разбойничий набег против анжуйских владений в Морее и под этим предлогом грабил и берега и острова Греции.

2. Когда грозное войско Рожера показалось в византийском море, оно должно было вызвать воспоминание о латинских крестоносцах, которые как раз сто лет тому назад в качестве союзников одного императора по договору завоевали Константинополь. Древняя достопочтенная царица морей еще царила над Босфором, но блеск ее императорской короны померк, и она с полным отчаянием смотрела на свои отнятые славянами и латинцами провинции европейского материка и на пораженную невыразимым бедствием, почти потерянную уже Малую Азию. И, если теперь при появлении испанских наемников и не последовало такой же катастрофы, как в 1204 году, то все же и этим наемникам суждено было нанести греческой империи смертельные раны. Повторилось то же самое зрелище, с одной стороны, слабости, малодушия и коварства вследствие материальной нужды, а с другой — заносчивости, грабежа и насилия.

Император Андроник назначил Рожера де Флора Mega-Dux’ом, или великим адмиралом, и женил его на своей племяннице Марии, дочери сестры своей Ирины и болгарского князя Иоанна Азана. Наемники, расположенные долгое время вблизи Константинополя, завязали кровопролитную битву с генуэзцами из Галаты, которые несколько десятков лет перед тем вытеснили венецианцев из Босфора, ненавидели испанцев, которые становились их соперниками, и возбуждали в византийцах подозрения относительно их замыслов. Потом наемники переправились в Кизик в Анатолии, на следующую весну победили турок и освободили от осады Филадельфию; они прошли округа по Термосу, Меандру до Фригии, везде уничтожая войска неверных. Роджер де Флор, как супруг императорской племянницы, мог задумать план мечами своих воинов создать себе княжество в Анатолии, и, может быть, эти храбрые испанцы надолго бы удержали османов вдали от Европы, если бы они надолго овладели Ионией, Памфилией, Карией, Лидией и Фригией.

Рожер был вскоре отозван подозрительным императором из Малой Азии, чтобы отражать болгар на Балканах. Он повел наемников на зимние квартиры сначала на фракийский Херсонес, и тут при Мадитосе явился Беренгар д’Энтенца, который с девятью кораблями пришел из Сицилии в Константинополь, чтобы тоже поступить на службу к императору, хотя тот и не приглашал его. С основательным недоверием смотрели вообще греки на каталонское войско. Берега Азии и Европы были ими беспощадно обложены контрибуцией и разграблены, но император находился не в состоянии удовлетворить денежные требования испанцев, которые, кроме того, были многочисленнее, чем он этого желал. Они угрожали из наемников превратиться в повелителей в империи, где они одни представляли собою сомкнутую военную силу. Из своего укрепленного лагеря в Галлиполи они каждую минуту могли отпасть от императора и как враги явиться пред стенами Константинополя. Поэтому Андроник старался почестями и подарками расположить к себе начальников отряда; он назначил по совету Рожера Беренгара д’Энтенца великим адмиралом, а самого Рожера он пожаловал даже в цезари с обещанием предоставить ему управление Малой Азией за исключением некоторых больших городов[418]. Ибо Рожер должен был еще раз туда повести свое войско, чтобы и удалить его из Европы, и отразить турок, которые снова осадили Филадельфию. Но только это уже не удалось. Когда новый цезарь отважился с небольшой свитой навестить Михаила IX, сына Андроника, в Адрианополе, то по тайному повелению Михаила он был изменнически убит 28 марта 1305 г. в императорском дворце аланской лейб-гвардией.

Это коварное злодеяние повлекло за собой ужасное возмездие; преступление правителя ни в чем не повинный народ империи искупал долгие годы невыразимыми страданиями. Каталонцы, полные ярости, начали войну из мести против вероломной Византии, и никогда еще не творилось более ужасной кровавой мести. Беренгар д’Энтенца был теперь главнокомандующим над наемниками в Галлиполи. Опытный в военном деле испанский дворянин считал себя с этих пор их самостоятельным высшим начальником, он именовал себя: Божьею милостью великий адмирал романской империи и повелитель Анатолии и всех островов, принадлежащих империи. С этого времени войско Рожера де Флора обратилось в вольную странствующую военную республику, «счастливое войско франков в Романии», как они себя называли. Оно напоминало смешанные военные отряды Одоакра, которые некогда завоевали Италию, и норманнов XI века, которые из наемников Византийской империи превратились в повелителей Апулии и Сицилии.

Доведенные до отчаяния ненавистью и нуждой воины рыскали, убивая и опустошая вплоть до самых ворот Константинополя. Император тщетно предлагал договоры о мире. Он призвал на помощь генуэзцев, которым в марте 1304 г. пожаловал новые торговые привилегии и подтвердил разрешение на водворение в Галате. В Пропонтиде в виду Константинополя каталонский флот был уничтожен генуэзцами под командой Эдуарда Дориа, сам Энтенца взят в плен и потом отправлен в Геную. Но сильно укрепленный Галлиполи отстоял новый предводитель этой шайки Беренгар де Рокафорте. При Апросе Михаил IX был даже разбит наголову, так что с трудом мог спастись бегством в Дидимотейхос.

Судьба Рожера де Флора и ее последствия, жестокая война из мести этого многочисленного отряда с Византией, его геройские подвиги, его беспримерные сражения и бедствования в неприятельской стране, которые почти равнялись славе походов латинских крестоносцев Балдуина и Бонифация, начали между тем привлекать к себе внимание всего света. Король Фридрих II Сицилийский не отказывался от своей власти над каталонскими наемниками. Он не прерывал своей связи с ними, в своей нужде они неоднократно обращались к нему за помощью, так в особенности после убийства Рожера де Флора они послали к нему секретаря последнего Иакова, который потом пустился с письмом от короля в обратный путь в Галлиполи, но при Тенедосе попал в плен к византийцам. Вместо того чтобы, как он обещал папе, содействовать планам Валуа и Анжу на Константинополь, ему очень важно было этих грозных воинов сделать орудием своей собственной политики на греческом Востоке. Они же сами нуждались в поддержке могущественной власти; они вели переговоры с агентами короля и предложили ему наняться к нему на службу.

В это время приехал в Сицилию двоюродный брат Фридриха, молодой, славолюбивый инфант Фердинанд, третий сын Иакова, короля Майорки, лучшего из Балеарских островов, который с тех пор, как Хайме Арагонский отнял его у мавров, сделался отдельным королевством под арагонским владычеством. Фридрих II заключил в Мелаццо 10 марта 1306 г. с инфантом договор, в силу которого он назначил его своим заместителем в командовании состоявшего с этих пор у него на службе отряда наемников, и принц в качестве его наместника присягнул ему в верности. С войском и четырьмя вооруженными галерами он отправился из Мессины в Галлиполи.

Когда он там высадился с свидетельством короля в руке, то нашел в военном лагере только интенданта каталонской шайки Рамона Мунтанера, тогда как другие предводители расположились лагерем порознь в поле. Они разошлись вследствие горячей ссоры. Энтенца благодаря ходатайству за него Хайме Арагонского освобожден был из генуэзского заключения и вернулся к отряду с свежим барселонским войском. Он тотчас же поссорился с властолюбивым Рокафорте. Он, а также Мунтанер, Хименес Аренос и другие начальники хотели признавать короля сицилийского своим высшим начальником, а инфанта Фердинанда его заместителем, но Рокафорте уговаривал своих приверженцев признать принца только лично, а не как заместителя короля, он знал, что инфант на это не пойдет[419]. Инфант между тем согласился следовать за отрядом, который покинул опустошенную Фракию и двинулся из Галлиполи в Македонию. Обе рассорившиеся партии держали свой путь каждая в отдельности через южное побережье Фракии, но к несчастью, между ними произошло столкновение. Энтенца был убит родственниками Рокафорте, после чего Хименес д’Аренос с другими каталонцами бросили отряд и бежали к грекам в крепость Ксантеа. Испуганный и опасавшийся за свою жизнь инфант оставил также возбужденных и разъяренных наемников. Его четыре галеры стояли у берега против острова Фазоса; он сел и отправился с ними назад в Сицилию. С ним поехал также и Рамон Мунтанер, историк этого каталонского героического эпоса. После того как он добросовестно исполнил все свои служебные обязательства относительно отряда, он сел на корабль «Спаньола», увозя с собою награбленную добычу, сокровища стоимостью в 25 000 унций или 100 000 золотых флоринов.

Инфант не счел для себя недостойным из мести за причиненное ему оскорбление по дороге напасть и ограбить Гальмирос, оживленный портовый город на берегу залива Воло, значение которого высоко ценил еще Эдризи, а Вениамин де Тудела нашел его посещаемым множеством купцов Запада. Он находился тогда как часть фессалийского владения под управлением герцога Афинского. Инфант после этого беззаботно поднял паруса и поплыл в Негропонт, где еще до своей поездки в Галлиполи он был радушно принят. Там в это время как раз находился французский адмирал Теобальд де Сепои (Сероу) в качестве уполномоченного Карла Валуа, занятого уже несколько лет вооружением к походу против Византии, в котором ему соглашались оказать поддержку Франция, папа Климент V и Венеция.

Республика св. Марка возобновила свои прежние условия с Карлом Анжуйским в пользу Валуа, надеясь, что при возможном восстановления латинской империи ей удастся опять занять могущественное положение на Востоке. Поэтому 19 декабря 1306 г. она заключила с этим министром Валуа союз для завоевания Константинополя. Но только это большое предприятие к огорчению Венеции все откладывалось да откладывалось и наконец совсем расстроилось.

Сепои, приехавший с венецианскими галерами из Бриндизи в Негропонт, искал тогда поддержки и союзников в Греции и имел также поручение, если возможно, переманить от сицилийского короля каталонскую шайку и привлечь ее на службу Валуа. Это ему удалось в силу условия, заключенного им с Рокафорте в Кассандрии. Он снова находился в Негропонте с венецианскими галерами, которые были под его командой, когда в июле 1307 г. туда же приехал и инфант[420]. Опасаясь его влияния на наемников, Сепои подбил венецианских капитанов напасть на принца и арестовать его, хотя принцу незадолго перед тем была обещана полная безопасность им же самим, байльи Негропонта и несколькими терциерами. При этом были разграблены и сокровища Мунтанера. Инфант был передан баронам Эвбеи, Жану де Нуайе, владетелю Майзи, и Бонифацио из Вероны. В доме этого последнего увидел тогда Мунтанер его восьмилетнюю дочь Маруллу, которая лет десять спустя в истории наемников представляла собой такое значительное лицо[421]. Терциеры отвезли тотчас же инфанта под прикрытием отряда рыцарей к герцогу Афинскому.

Гвидо II, жестоко оскорбленный разграблением порта Гальмироса и уже расположенный Сепои к делу Карла Валуа, принял пленника во имя короля Франции и заключил его в Кадмею.

3. Герцог Афинский с некоторых пор вошел в сношения с каталонскими наемниками, так как сила их оружия производила нравственное давление вплоть до Аттики. Один из их предводителей, Фернан Хименес д’Аренос, уже весной 1304 года поступил к нему на службу с одним отрядом своего войска, но потом вернулся к своим соотечественникам[422]. Наконец сам Рокафорте завязал важные переговоры с Гвидо. Этот мощный воитель после убийства Энтенцы пробился, несмотря на беспрестанные стычки, в Македонию и сделал своей главной квартирой Кассандрию, прежнюю Потидею, некогда самый большой город в Македонском государстве после восстановления его Кассандром, но тогда, по свидетельству Никифора, он находился в развалинах. Оттуда Рокафорте налагал на округа контрибуцию и ограбил даже Афонский монастырь.

Занятый смелыми планами создать себе Фессалоникийское королевство, завладеть Великой Влахией и свое господство распространить далее на юг, он старался войти в свойство с бездетным последним ла Рошем. Он желал получить руку Жаннеты де Бриенн, дочери Гуго и Елены и сводной сестры Гвидо II. Эту молодую даму желала в жены своему сыну Феодору императрица Ирина, причем делала предложение герцогу Афинскому помочь ей завоевать Фессалию, которую, как независимое государство, получит тогда Феодор.

Неизлечимо больному человеку, каким был герцог Афинский, трудно было согласиться на этот план, соединиться с Рокафорте, чтобы при его помощи завоевать Северную Грецию и даже Ахайю, так как он был мужем Матильды[423]. Скорее он думал, что каталонский маршал искал свойства с домом ла Рош-Бриеннов, чтобы впоследствии заявить права на Афины. Но могущество Рокафорте было так опасно, что Гвидо не решался ответить отказом на его предложение, а сделал вид, что на него согласен, уверенный, что ни Венеция, ни Карл Валуа не допустят этого брака.

Точно так же и Сепои, чтобы удержать Рокафорте на службе у своего повелителя, делал вид, что поддерживает его желание у герцога. Послы ездили между Кассандрией и Афинами туда и назад; два герцогских менестреля, «приехавших к нему по случаю этого брака», получили подарки от Сепои.

В то время как инфант сидел в заключении в Кадмее, французский адмирал отослал взятых в плен каталонцев Рамона Мунтанера и Гарсию Гомес Паласина к Рокафорте из Негропонта в Кассандрию, чтобы выдачей изменивших ему товарищей оказать ему особенную услугу. Гарсиа был тотчас же еще на корабле обезглавлен, Мунтанер же был принят своими товарищами по походам с выражениями радости и потом отпущен с честью. Этот историк каталонцев мог вернуться на одной из венецианских галер в Негропонт, а оттуда поспешил в Фивы, чтобы повидать своего заключенного начальника и его утешить. Он сам описал свое посещение. «Я нашел, — рассказывает он, — герцога больным; он принял меня очень благосклонно, жалел о моей потере и обещал мне по мере сил быть полезным. Я поблагодарил его и ответил, что величайшее благодеяние, которое он мне может оказать, это — чтобы с инфантом обходились почтительно. Он ответил мне, что принц этим пользуется и что он сам жалеет, что принц попал в такое положение. Когда я попросил позволения его повидать, он мне объявил, что я могу быть постоянно в его обществе; и пока я буду здесь, всякий может к нему входить, и ему самому позволено выезжать. Потом он велел отпереть двери замка Сент-Омеров, где был заключен инфант, и я пошел его повидать[424]. Не спрашивайте, какую я испытал скорбь, когда его увидел во власти чужих людей. Но по своей доброте он же еще меня утешал. Я пробыл при нем два дня. На мой вопрос, не должен ли я попросить позволения у герцога афинского побыть еще с ним, он не счел этого нужным, а сказал мне, что я должен вернуться в Сицилию. Он хотел дать мне письма для короля, а больше никому. Он велел затем приготовить письмо, поручил мне, какие известия я должен был передать, так как он хорошо знал, что никому не была так хорошо известна, как мне, его судьба в Романии».

Мунтанер, отпущенный герцогом с честью и драгоценными подарками, попрощался с инфантом и заставил его повара поклясться, что не станет примешивать ему ничего вредного в пищу, и уехал в Мессину. Так как он там принес жалобу королю Фридриху на венецианцев, то король обратился к дожу Пиетро Градениго, обвиняя республику в том, что она вероломно напала на инфанта и ограбила его и Мунтанера имущество. Дож оправдывался перед ним и королем Майорки, причем объяснял, что Сепои, заместитель Карла, командовавший венецианскими галерами, один ответствен за случившееся. Мунтанер вел продолжительный процесс о возмещении убытков, и только после его смерти наследники его получили возмещение от Венеции.

Арагонские жалобы произвели между тем такое сильное впечатление на Карла Валуа, что он велел перевезти инфанта из Фив в Неаполь. Здесь он оставался в плену еще целый год, но неволя его уже потому должна была быть менее сурова, и он пользовался большей предупредительностью, что его родная сестра Санчиа была супругой Роберта Калабрийского. Король Фридрих послал сейчас же Мунтанера в Неаполь, чтобы похлопотать об освобождении инфанта, но только бывший предводитель каталонцев был встречен там с большой подозрительностью и принят как враг[425]. Только вследствие ходатайства короля французского инфант Майорки получил свободу, после того как в августе Роберт вступил на неаполитанский престол.

Копеисово море

Мунтанер, когда возвращался из Фив на родину, оставил герцога афинского больным. Ни один доктор не мог его вылечить, ни даже очень сведущий в медицинской науке патриарх Александрийский Афанасий. Этот человек, ярый противник своего одноименника, византийского патриарха, был изгнан императором из Константинополя; во время своей поездки в Александрию он был прибит к Эвбее, и тут фанатичные минориты грозили даже сжечь его на костре. Он бежал в Фивы, где его Гвидо арестовал и требовал от него выкуп в 2000 византийских золотых. Вместо того архиепископ дал ему рецепт, и потом он мог беспрепятственно ехать в Гальмирос[426].

5 октября 1308 г. герцог умер, а именно в Афинах; а потом уже на следующий день тело его перевезено в монастырь Дафни близ этого города[427]. Со смертью Гвидо II прекратился прославленный дом ла Рошей, правивший без перерыва более ста лет Афинами[428].

Его супруге Матильде было только пятнадцать лет, когда она осталась вдовой. Если она и была при смерти герцога в Афинах, что весьма вероятно, то она все-таки тотчас же вернулась в Фивы, так как здесь она 22 октября составила французскую грамоту, в силу которой объявляла себя герцогиней Афинской и властительницей Каламаты, тогда как управление своими владениями в Генегау она передала пожизненно своей матери, княгине Ахайской[429]. Она удалилась в свое одинокое вдовье местопребывание в Фивах, тогда как согласно завещанию Гвидо лучший друг покойного, Бонифацио из Вероны, принял на себя управление герцогством в качестве байльи до тех пор, пока не явится законный наследник[430].

Глава XIII

Вальтер де Бриеннь, герцог Афинский. — Матильда Геннегау. — Положение Фессалии. — Предприятия каталанцев. — Теобальд де Сепуа и Рокафорте. — Каталанцы в Фессалии. — Они поступают на службу к герцогу Вальтеру. — Его поход в Фессалию и разрыв с каталанцами. — Они становятся лагерем у озера Копаиды. — Завещание Вальтера. — Гибель герцога Афинского

1. По смерти Гвидо II, герцога Афинского, в Греции были еще, правда, представители рода ла Рош в боковых линиях Велигости и Дамала, но в источниках нет указаний на то, чтобы Рено, тогдашний владетель этого лена, изъявлял какие-либо притязания на наследство. Ближайшим наследником покойного герцога признан был сын его тетки Изабеллы ла Рош и Гуго де Бриеннь, Вальтер V граф бриенский и леччский.

Этот рыцарь по смерти своего отца принимал участие в войне Неаполитанской династии с Арагонским домом и отличился во многих сражениях. Весной 1300 года в битве при Гильяно в Сицилии, он, находясь в засаде, был после геройского сопротивления взят в плен каталанцем Бласко де Алагона, и лишь мир в Кальтабелотте возвратил ему свободу[431]. В 1306 г. Вальтер вступил во Франции в брак с Жанной де Шатильон, дочерью коннетабля Гоше де Сен-Поль-Порсьен, мать которого, Изабо де Вилльгардуен, была дочерью знаменитого маршала шампанского. Теперь смерть Гвидо призывала его на престол герцогства афинского; притязания других претендентов были для него не страшны. Французская хроника Морей упоминает, правда, об одной претендентке, которая пыталась защищать свои права на герцогство перед Ахайским баронским судом в Кларенце, но получила отказ. Это была Эскива, синьора ди Барут, дочь той Алисы де ла Рош, которая была замужем за Жаном д’Ибелэн. Так как последняя была старше своей сестры Изабеллы, матери Вальтера де Бриеннь, то Эскива основывала на этом свои притязания. Права другого родственника дома ла Рош погашены были смертью Карла Лагонесса, сенешаля сицилийского. Этот неаполитанский дворянин — сын Филиппа Лагонесса, который с 1280 по 1282 год был морейским байльи (представителем Венецианской республики); он был женат на Катарине, второй сестре Алисы, но скончался еще в 1304 году, а вскоре после него умер и сын его Джиованни.

В начале лета 1309 года Вальтер де Бриеннь пристал с двумя галерами в Кларенце; он привез письма короля и Филиппа Тарентского, в которых было приказано морейскому байльи, Бертину Висконте, признать его государем афинским и ввести во владение страной[432]. Беспрепятственно воцарился он в герцогстве. Молодую вдову своего предшественника он застал невестой неизвестного ей неаполитанского принца Карла Тарентского, старшего сына Филиппа. К этому браку принудили Матильду представители Анжуйского дома, чтобы перевести в свой род ее права на Ахайю. Обручение было торжественно совершено 1 апреля 1309 года в Фивах архиепископом Генрихом Афинским. Отсутствующего принца представлял ахейский байльи, а первые сановники княжества Морейского и герцогства Афинского были свидетелями обряда. Редко случалось видеть городу Фивам столь блестящее собрание франкской аристократии. Никому в это время не могла прийти в голову мысль, что всего через каких-нибудь два года окровавленные трупы большинства этих гордых рыцарей будут валяться в Кефисских болотах. Но брак Матильды с Карлом не состоялся. Юный принц не явился в Грецию; через шесть лет, 5 августа 1315 года, он пал в знаменитом Гибеллинском сражении при Монтекатино.

С Филиппом Тарентским герцог Вальтер был связан старинным братством по оружию еще с Сицилии. Как и предшественник его, Гвидо, он, кажется, даже занимал должность ахайского байльи, потому что дож Петр Градениго однажды прямо обратился к нему с приказом добиться освобождения и вознаграждения за убытки венецианских купцов, которые были ограблены и взяты в плен в Кларенце, Корфу и иных местностях, принадлежавших княжеству. Неудобства доставляли новому герцогу только отношения с Фессалией, унаследованные от его предшественников. Греческий император старался вытеснить франков из этой страны, ставшей при последних представителях рода ла Рош афинской провинцией. Как мы видели, уже герцогу Гвидо императрица Ирина предлагала выдать его сводную сестру Жанетту де Бриеннь за ее сына Феодора и совместно с ней завоевать для последнего Валахию[433].

Молодой болезненный себастократор неопатрейский Иоанн II после смерти своего опекуна Гвидо был объявлен самостоятельным, и император Андроник поспешил положить конец притязаниям герцога Афинского, помолвив этого государя со своей побочной дочерью[434]. Отсюда возникли недоразумения, которые послужили началом связи герцога Вальтера с каталанским отрядом («компанией») и в конце концов погубили его.

Это «счастливое войско франков в Романии» было тогда еще расположено лагерем в развалинах Кассандрии. Номинально и юридически оно состояло под предводительством Теобальда де Сепуа, которому оно присягнуло как представителю принца Карла де Валуа, но фактически предводителем этой банды был маршал Беренгар де Рокафорте. Смелый испанский дворянин строил обширные планы, которые прежде всего направлены были на завоевание Фессалоник, где в это время имели жительство две греческие императрицы — Ирина, жена Андроника II, и Мария, жена его сына и соправителя Михаила IX. В отряде его ненавидели не только за убийство Энтенцы, но, главным образом, за его невероятное распутство и деспотическое обращение; с Сепуа он враждовал и пал жертвой заговора, устроенного французским адмиралом среди недовольных элементов в войске наемников. Подкрепленный шестью галерами, приведенными ему из Венеции его сыном, Сепуа в один прекрасный день захватил во время смут в лагере маршала и его брата, посадил на корабль и отправил в Неаполь. Оба храбреца по воле короля Роберта умерли голодной смертью в темнице в Аверзе. Таков был конец Беренгара де Рокафорте, одного из самых выдающихся военачальников Испании, последнего предводителя каталанской компании из геройской кучки Рожера де Флор.

Став, таким образом, бесспорным начальником отряда, Сепуа получил в свое распоряжение готовое к бою войско, которое могло серьезно угрожать Константинополю. Но вместо того чтобы двинуться из Кассандрии на Константинополь с севера, он, по некоторым обстоятельствам, вынужден был взять южное направление. Попытки завязать сношения с венецианцами на Эвбее, с герцогом Афинским и даже с королем Армянским, не привели ни к чему. Беспомощный и доведенный нуждой до крайнего отчаяния, отряд наемников покинул Кассандрию и пробивался через Македонию, жестоко теснимый греческими войсками, которые под предводительством даровитого стратега Хандреноса удачно и неустанно преследовали их[435]. Чтобы отрезать им отступление во Фракию и путь к Босфору, греки загородили проход у Христополиса от гор до моря. Это заставило наемников двинуться по дороге в Фессалию. Там они рассчитывали прежде всего отдохнуть в ее роскошных долинах и затем снова искать счастья на юге. Их было тогда в отряде, пеших и конных, больше 8000 человек; это была смесь всевозможных народностей. Перезимовав у Пенее, между Олимпом и Оссой и расставшись с частью своих турецких союзников, они двинулись весной 1309 года, в южную Фессалию. Иоанн Ангел, бессильный государь Великой Валахии, бывшей некогда под охраной герцога Гвидо Афинского, был вынужден по настоянию своих испуганных сановников заключить договор с этим разбойничьим войском, и этот союз заставил Хандреноса отказаться от преследования каталанской банды[436].

Отсюда Сепуа отправил послов к байльи и триумвирам эвбейским, чтобы склонить их к дружелюбному отношению к компании; они дали уклончивый ответ, что предполагают сообразоваться с тем, как поступят герцог афинский, триумвир Георг Гизи и маркграф бодоницкий, которые особенно заинтересованы в этом деле. Они известили дожа об этом, а также о том, что герцог ведет тайные переговоры с наемниками и с греками. Поэтому в Венеции беспокоились о безопасности Морей.

Между тем Теобальду де Сепуа надоела эта жизнь авантюриста в среде одичавших наемников, которые, несмотря на договор с государем страны, безжалостно жгли и грабили Фессалию. Он также не мог более действовать на Востоке в пользу Карла де Валуа, так как супруга последнего, императрица Катарина де Куртенэ, скончалась в январе 1308 года, а принц уступил свои права Филиппу Тарентскому.

Вероятно, французский адмирал был в отчаянном положении, потому что 9 сентября 1309 года он, как беглец, тайно покинул лагерь наемников и, сев в одной фессалийской гавани на свои галеры, возвратился во Францию[437].

Предательское бегство генерала привело банду, пожертвовавшую ему своим последним выдающимся предводителем, в такое бешенство, что каталанцы убили четырнадцать офицеров, принимавших особенное участие в восстании против Беренгара де Рокафорте. Так как старые их предводители погибли или, как Хименес Аренос и Рамон Мунтанер, оставили их, то положение каталанцев было совершенно подобно положению десяти тысяч греческих наемников Кира-младшего после предательского убийства их предводителей. Они изменили теперь свой устав и ввели более демократическое управление, избрав в правление — наряду с обычным советом двенадцати — двух кавалеров, одного альдалида и одного альмугавара[438]. Теперь этот лагерь, состоявший из испанцев, сицилийцев, греков и турок, еще решительнее, чем когда-либо, представлял собой независимую бродячую военную республику, которую наряду с привычной дисциплиной сдерживала необходимость. Банда называла себя, как и раньше, «счастливым войском франков в Романии» и имела на своей печати и гербе изображение своего покровителя св. Георгия. Каталанский отряд был образцом возникших в Италии наемных банд Гоквуда, Ландау, Альберта Штерца и других известных предводителей.

В продолжение целого года, как сообщает Никифор, это страшное войско оставалось в Фессалии, так как здесь оно имело жалованье, обильное пропитание и добычу, которую по-прежнему добывало грабежом незащищенных местностей. Наконец, однако, уже отчаявшемуся себастократору при помощи подкупа начальников и обещания дать проводников, которые приведут их в Ахайю и Беотию, удалось освободить свою страну от каталанцев. Отряд тронулся в путь весной 1310 года и с большим трудом пробился через Валахию, сильнейшую страну в мире, как называл ее Мунтанер, населенную народом, необузданную дикость которого заметил еще Вениамин Тудельский[439]. Затем отряд двинулся далее в Локриду и Фокиду. Хроника, составленная лишь в XVIII столетии, передает, что император Андроник предлагал войскам Наупактоса, Галариди и Андорики напасть на каталанцев, но рознь среди греков дала наемникам возможность завоевать Салону; подобные указания, однако, могут относиться лишь к позднейшему времени[440].

2. Поход наемников на Локриду вовсе не был следствием их соглашения с государем фессалийским, но был начат с согласия и даже по найму герцога афинского. Вальтер де Бриеннь имел притязания на некоторые части Фтиотиды и Фессалии, тем более что тамошний государь был бездетен, и со смертью его должна была угаснуть неопатрейская линия Ангелов. Но император Андроник, его зять Иоанн и княгиня Эпирская Анна выступили уже против таких притязаний. Весьма вероятно, что после смерти Гвидо эти союзники заняли местности Фессалии, некогда приобретенные домом ла Рош. Вовлеченный таким образом в войну с греками, Вальтер легко остановился на мысли взять к себе на службу свободный отряд наемников, с которыми к тому же уже его предшественник вел переговоры[441]. Сам он, по рассказу Рамона Мунтанера, был известен каталанцам и даже пользовался их любовью; он понимал их язык, так как вращался в их среде, когда еще мальчиком долго жил в крепости Агоста в Сицилии в качестве заложника своего отца. Страшнейшее войско своего времени, уже много лет наводившее ужас на всю Грецию, покорявшее города, разбивавшее неприятельские армии, опустошавшее целые области, в диких вспышках убивавшее своих офицеров, все еще было непобедимо и мощно, как во времена Рожера де Флора. А герцог Вальтер смотрел на него, как на продажную банду наемников, которую будто бы может купить всякий, с тех пор как бегство Сепуа освободило ее от всяких отношений к Карлу де Валуа.

Его уполномоченный, рыцарь из Руссильона Рожер Делор, вступивший на службу к нему или еще к Гвидо, заключил с каталанцами договор, по которому они обязались служить ему после года. Необычайно высокая плата, которую они потребовали и получили, может служить показателем как их гордого сознания своей ценности, так и богатства герцога афинского: каждый тяжеловооруженный всадник получал в месяц четыре унции золота, каждый легкий всадник — две унции и каждый пехотинец — одну унцию. Если считать численность отряда всего в 7000 человек, то ежемесячные издержки Вальтера равнялись 12 000 унций или 2 900 000 франков[442].

После заключения этого договора наемники соединились с войсками герцога. Нам неизвестно, где произошло это соединение. Мунтанер говорит лишь в общих чертах о прибытии каталанцев в герцогство Афинское, где Вальтер радостно принял их и тотчас же уплатил им жалованье за два месяца[443]. Многое говорит за то, что герцог не позволил этому необузданному народу проникнуть в глубь своей страны и до своей столицы, Фив, но счел более удобным встретить их на северной границе своего государства, вблизи театра войны. Той же весной и летом 1310 года открыты были военные действия против императора Андроника и союзников его, фессалийцев и эпирцев. В июне Вальтер был перед Цейтуном[444].

При помощи каталанцев он завоевал во Фтиотиде более тридцати крепостей, что сделало его господином пагазейского побережья[445]. Очевидно, война проникла в самую глубь Фессалии и была очень опустошительна, потому что впоследствии современник ее Марин Санудо замечал, что Валахия богата хлебом и другими продуктами и могла бы отпускать много товаров из гаваней Гальмира, Деметриады и Лады, если бы вернулась к тому благосостоянию, в котором находилась, прежде чем была опустошена графом де Бриеннь, когда у него служили каталанские наемники.

Победоносный поход Вальтера длился шесть месяцев. Выгодный мир, на который должны были согласиться император и его союзники, обеспечивал за ним все его приобретения в Фессалии. Достигнув таким образом быстрее и удачнее, чем он мог ожидать, цели своего договора с каталанцами, герцог афинский попытался поскорее отделаться от них по византийскому обычаю. Жалованье за четыре месяца не было уплачено. Он надеялся уклониться от уплаты следующим образом: он выбрал самых выдающихся в отряде воинов, двести конных латников и триста альмугаваров, уплатил им и дал им в собственность поместья, рассчитывая удержать их на своей службе. Всем остальным было приказано покинуть герцогство[446]. Но наемники не примирились с этой позорной неблагодарностью и не желали продолжать свою опасную скитальческую жизнь, а возвращались, снова пробиваясь без средств и надежд сквозь вражеские земли на север. Произошел разрыв. Так рассказывает Мунтанер. Но такой насильственный, беззаконный и в то же время неблагоразумный поступок герцога непонятен; поэтому заслуживает доверия сообщение Арагонской хроники, бросающее свет на раздражение и опрометчивость Вальтера. Дело в том, что компания наемников заняла многие покоренные ею крепости в южной Фессалии; герцог требовал выдачи их ему, каталанцы же желали получить эти места в лен, чтобы остаться здесь навсегда в качестве его служилых людей, так как им больше некуда идти. Так как несомненно, что Вальтер своих обязательств относительно жалованья не выполнил, то вполне естественно, что каталанцы удерживали занятые ими крепости в качестве залога. Герцог решительно отклонил их предложение и пригрозил силой заставить их подчиниться его воле[447].

Тогда испанцы решили защищать свои права, как свободные люди, с мечом в руке. Роковой разлад произошел в завоеванной Фтиотиде: герцог не мог быть неблагоразумен в такой степени, чтобы пустить эту опасную банду после заключения мира с императором в свою землю и уже здесь стараться избавиться от нее.

Так как в это время он сам уже не был достаточно силен, чтобы прогнать каталанцев из Фессалии, он возвратился в Фивы, и обе стороны осень и зиму 1310 года провели в приготовлениях к войне[448]. Вальтер де Бриеннь собрал свои войска. Все его ленники, даже эвбеотийские бароны, даже ахайские феодалы и неаполитанские рыцари охотно следовали его зову, так как уничтожение войска наемников представлялось всем общей задачей всей франкской Греции. И Венецианской республике это могло быть также лишь очень приятно. Эта синьория отказалась совершенно от союза с каталанцами и заключила двенадцатилетнее перемирие с императором Андроником, так как планы Карла де Валуа не были приведены в исполнение[449]. Всем своим ректорам и подданным она воспретила сношения с теми греческими местностями, где находились каталанцы.

Можно предполагать, что Вальтер получил от Филиппа Тарентского, владетеля Ахайи, позволение вызвать на войну с каталанцами также вассалов этой страны, а к баронам-ленникам этого княжества принадлежали, кроме него самого, владетеля Афин, еще герцог Архипелага, герцог левкадийский, граф кефалонийский, маркграф бодоницкий, владетель Салоны, негропонтские терциеры. Семьсот французских рыцарей стояли под знаменем Вальтера, а его вербовка среди франков и греков дала в общем 6400 всадников и более 8000 пехотинцев[450]. С этой сильной для того времени армией мечтал гордый де Бриеннь не только разбить испанцев, но и завоевать всю землю вплоть до Константинополя[451].

Силы каталанцев были слабее; их было всего 8000 человек пеших и конных, в числе которых находились фессалийцы и турецкие наездники[452]. Ядро их отряда составляли ветераны, закаленные в сотнях сражений, альмугавары, которые более чем за сто лет до швейцарцев поняли тактическое значение пехоты в военном искусстве. В то время как войско Вальтера блистало знаменитыми рыцарями и феодалами, у каталанцев не было ни одного начальника с именем, так как они потеряли всех своих выдающихся предводителей. Опыт заменял им эту потерю, а сознание, что они должны победить или умереть, вливало в них мужество отчаяния. Радостно приветствовали они возвращение тех пятисот товарищей, которых герцог хотел удержать на своей службе, но теперь с рыцарским презрением отпустил, так как они благородно воспротивились идти на своих братьев.

3. Вместо того чтобы ждать нападения неприятеля, каталанцы с смелой решимостью покинули свой лагерь в Фтиотиде и через Локриду двинулись в пределы герцогства, быть может, лишь для того, чтобы пробиться далее к югу. Они перешли через Кефисс у беотийской Копаиды и расположились на правом берегу этой реки. На северо-западе от Фив расположена низменность, на которой зимой и весной образуется система озер, от древней Копэ (теперь Тополия) получившая название озера Копаиды. Кефисс несет в него воды Дориды и Фокиды; Мелас и горные ручьи Геликона впадают сюда же. Длинные природные протоки, так называемые катаботры, в известковых горах дают этому бассейну исток в Ларимнский залив. Еще древние орхоменские минии пытались остановить наводнения плотинами и другими искусственными сооружениями, и еще Александр Македонский поручил своему инженеру Кратесу из Халкиды прочистить катаботры. Но его план осушения озера не был приведен в исполнение.

Во времена Страбона плодородные равнины были залиты водой, а из древних знаменитых городов в округе сохранили некоторое значение лишь Танагра и Феспия, ибо в развалинах и запущенности лежали Орхомен, Херонея, Лебадея, Галиарт, Левктра, Платея — места, на равнинах которых не раз решались в великих сражениях судьбы Греции. Беотия вообще — кроме одних Фив — уже не воскресала в византийскую эпоху. Больше для страны сделали, кажется, франкские герцоги Афин. Новейшие исследования показывают, что во время их господства равнина Копай ды была свободнее от воды, чем позже, вплоть до нашего времени. Еще существует франкский мост через Кефисс в пять пролетов рядом с разрушенным древним. Средневековая башня у Тегиры и плотина у Тополии показывают, что во время франков проезжие дороги вели через область озера. И теперь еще над То-полией стоит франкская крепостца (называемая Гла) из каменных глыб на извести.

Ни герцоги афинские, ни их вассалы не пользовались орхоменским акрополем у нынешнего Скрипу, где давно разрушена великолепная сокровищница Миния, изумлявшая Павсания. Но один барон из дома ла Рош был господином неприступной Аебадеи, а в новогреческой Кардице, древней Акрефии, был ленником герцога афинского рыцарь Антонио де Фламан. В наши дни ландшафт Копаиды потерял навсегда свой исторический характер, так как в июне 1886 года знаменитое озеро после многовекового существования исчезло почти совершенно. Общество французских капиталистов осуществило план Александра Великого и, отведя воды Копаиды через канал у Кардицы в эвбейский залив, выиграло для земледелия участок земли в 25 000 гектаров[453].

Каталанцы с большим искусством заняли такую позицию у Кефисса, что река и озеро защищали их от нападения с тыла. Сражение нигде не называется по этому озеру, но носит названия по Кефиссу или по «одной прекрасной равнине у Фив» или месту Альмиро[454]. Так как наемникам, главную силу которых составляла пехота альмугаваров, была особенно страшна тяжелая кавалерия неприятеля, то они постарались обезопасить себя от последней, воспользовавшись для этого болотистым характером местности. Кроме того, они взрыхлили на равнине землю, провели из Кефисса канавы и таким образом устроили непроходимое поле, предательские трясины которого были скрыты весенней зеленью[455].

Между тем герцог Афинский расположился у Цейтуна. Полный надменной самонадеянности, он, однако, понимал, что ему предстоит бой со страшным врагом. Смерть на поле битвы была трагическим уделом и славной привилегией представителей рода де Бриеннь, и нечто вроде рокового предчувствия охватило, верно, мужественного Вальтера. Ввиду предстоящего сражения он сделал духовное завещание. Он выполнил все свои обязательства по отношению к своим близким родственникам, герцогине Матильде, вдове своего сводного брата и предшественника Гвидо, к своей сестре Жанетте и многим лицам своего двора, последовавшим в Элладу из Франции. Он завещал Парфенону (храму Богоматери) и миноритам в Афинах, храму Богоматери в Фивах и Негропонте, большим церквям в Коринфе и Аргосе по 200 гиперпер каждой и по 100 гиперпер Св. Георгию в Лебадее, церквям в Давалии и Бодонице. Супруге своей Жанне де Шатильон он поручил построить церковь Св. Леонарду в Лечче за упокой души его и его предков. Он назначил ее опекуншей своих детей Изабеллы и Готье во всех своих греческих, апульских и французских владениях. Он возложил на нее, как и на других душеприказчиков, среди которых был епископ давалийский, исполнение завещания. Тело его должно быть похоронено в дафнийском аббатстве подле Афин, в фамильной усыпальнице его предшественников из дома ла Рош. Свидетелями акта были ахайский байльи Жиль де ла Планш и эвбейские бароны Жан де Мэзи и Бонифаций Веронский. Акт совершен за пять дней до сражения, в среду 10 марта 1311 г. в Цейтуне[456].

Затем Вальтер двинулся с своим войском от Фив навстречу каталанцам. Не найдя их в Фессалии, он повернул за ними на юг. Несмотря на Сперхий и отроги Эты, через которые ему пришлось перейти, он мог легко пройти расстояние от Цейтуна до Копайды в несколько дней. Но сражение при Кефиссе произошло в понедельник, 15 марта 1311 года[457].

Альмугавары в твердом порядке ожидали приближения надвигавшегося на них неприятельского войска, но их турецкие союзники в недоверии стали в некотором отдалении, так как они, по словам Мунтанера, подозревали, что сражение между герцогом и наемниками — западня, поставленная для их уничтожения. Они вели себя здесь таким же хитрым образом, как и в сражении при Апросе. Горя нетерпением, герцог во главе 200 избранных рыцарей с золотыми шпорами бросился на испанскую фалангу. Но закованные в броню кони стали вязнуть в болоте; напрасно понукали их рыцари: как статуи, говорит Никифор, оставались они на месте. Эту сутолоку людей и лошадей осыпают дротики испанцев; львиное знамя дома де Бриеннь опускается; герцог пал. Подходящие войска вязнут в той же трясине; теперь турки приканчивают кровавое дело каталанцев. Панический страх охватывает лучшее войско, какое когда-либо видела франкская Эллада. Все, что может спастись от резни, бежит по дороге в Фивы.

На берегах Кефисса повторилась судьба войска Митридата, которое Сулла загнал когда-то в эти же болота[458]. Здесь же погибло бургундское герцогство афинское с самим герцогом, убитым по собственней вине[459]. Голову его испанцы с торжеством носили на острие копья. С полным правом можно назвать битву при Копаиде французским Азэнкуром в Греции. Ибо в этот день пал цвет латинского дворянства в Греции, потомство великих conquistadores, и страшное уничтожение франков франками же наполнило изумленных греков чувством удовольствия[460].

По рассказу Мунтанера, из 700 рыцарей, бывших в войске Вальтера, осталось в живых, точно чудом, всего двое: Рожер Делор и Бонифаций Веронский. Оба были любимы каталанцами; их поэтому пощадили; правда, взяли в плен, но обходились с ними почетно. Показания Мунтанера, однако, не верны, так между уцелевшими был также Николай Санудо, сын герцога Вильгельма I Наксосского[461]. Можно даже думать, что другие знатные рыцари были пощажены, так как они были достаточно богаты, чтобы выкупить свою свободу значительными суммами. Убиты были Альберто Паллавичини, маркграф Бодоницы и Негропонта; Георг Гизи, ставший вследствие своего брака с Алисой далле Карчери терциером на том же острове, господин Тиноса и Миконоса; Томас, владетель Салоны и маршал ахайский. Так как Рейнальд де ла Рош, сын Иакова Дамала и Велигости, исчезает с этих пор из истории, то весьма вероятно, что и он пал при Кефиссе. С ним угасла мужская линия греческого рода ла Рош, так как он оставил лишь одну дочь Жакелину, которая впоследствии вышла замуж за Мартино Цаккариа, господина Хиоса и Фокеи.

Джиованни Виллани, современник этой поразительной катастрофы, где игра счастья одним сражением бросила к ногам уже отчаявшейся банды наемников целое государство с бессмертным именем Афин, замечает: «Так разрушила необузданная орда ката-ланцев сокровища латинян, коими столь долго наслаждались французы, пользуясь там большим благосостоянием и роскошью, чем в какой-либо иной стране на свете».

Глава XIV

Взгляд на положение и устройство французского герцогства Афин. — Феодальные и городские порядки. — Латинская и греческая церковь. — Наука и литература. — Взаимное отчуждение греков и франков. — Правовые отношения. — Фивы и Афины. — Строения. — Замок Сент-Омер в Кадмее. — Сооружения в Афинах. — Аббатство Дафне

1. Мы не имеем никакого основания считать преувеличенным суждение флорентийского хроникера, так как оно вполне подтверждается каталанцем Рамоном Мунтанером. Из всех франкских феодальных государств Греции герцогство Афинское было в таком благоприятном положении, что пользовалось между ними наиболее высоким престижем[462]. Династия его бургундских владетелей в течение целого столетия владела прекрасной страной, и все государи из этой династии являются, в противоположность суровому Вилльгардуену, мягкими и мирными правителями, которых честолюбие не вовлекало в авантюристские предприятия для увеличения своей власти. Лишь тогда, когда последний из их рода впутался в династические неурядицы Фессалии, это поведение опрометчивого Вальтера де Бриеннь прямо повлекло за собой его гибель.

Афинское государство франков имело больше внутреннего единства, чем королевство Фессалоники, чем остров Эвбея, чем даже княжество Ахайское. С одной стороны, его основатели не нашли там многочисленных местных архонтских родов, с другой — в Аттике, Беотии и Мегаре не возникло и в последующее время сильного французского ленного дворянства. Единственным значительным родом наряду с ла Рошами был лишь род баронов Сент-Омер, их родственников и верных друзей, подобно ленным владетелям Салоны и Бодоницы, которые стали в феодальные отношения к Афинам. В последнее время выдвинулся еще дотоле неизвестный дом Фламанов в Кардице. Главные города, Афины и Фивы, половина которых пожалована была Сент-Омерам, оставались вотчиной государя, так же, как Аргос и Навплия, где наместниками были члены герцогского рода; равным образом Дамала, древний Трэцен, был во владении боковой линии того же дома. Поэтому если где-нибудь в Греции франкское ленное государство приближалось к монархии, то это было в государстве рода ла Рош. Непрерывный или, во всяком случае, редко нарушаемый мир усилил эти естественные опоры. Ни внутренние смуты, ни чужестранные предприятия не налагали на страну тягостных налогов.

Миролюбивые герцоги афинские даже не пытались основать свое морское могущество; у них не было военных кораблей ни в Пирее, ни в Навплии и Ливадостро; из этих портов они высылали лишь корсаров на морской разбой. Да и Венеция не потерпела бы создания афинского флота, как не позволила иметь таковой князьям ахайским. Вообще, несмотря на длинную береговую полосу и множество гаваней, франки даже в Пелопоннесе, как истинные территориальные бароны, сидели по своим поместьям и замкам, не чувствуя никакой склонности к морскому делу. Причин того явления, что французы в Средние века — не исключая даже провансальской Марсели — не соперничали с испанцами и португальцами, с норманнами и итальянцами в морских предприятиях, должно искать в географическом положении, а также в феодальной системе Франции.

Можно, конечно, поставить ла Рошам в упрек, что они не воспользовались береговым положением своего государства для прибыльной морской торговли; мы, по крайней мере, не имеем об этом никаких известий и нигде в левантинских портах не нашли афинских купцов или факторий. Кажется, ла Роши улучшили вирейскую гавань для купеческих кораблей. В XVI веке она называлась Порто Леоне от стоявшего на внутреннем берегу ее античного мраморного льва, втрое больше натуральной величины.

Монастырь Дафни

Так как гавань Афин еще в 1318 году на морской карте, составленной в Венеции генуэзцем Пьетро Висконте, носит это название, то из этого выводили, что мраморный лев поставлен там герцогом Гвидо II[463]. Но более чем вероятно, что этот колосс поставлен еще в древности и всегда оставался на своем месте.

Мирны были также и церковные отношения в герцогстве после того, как были определены границы между светскими и духовными владениями. Латинская церковь была в Греции повсюду слаба и точно в изгнании в этой чуждой и враждебной ей стране. Она очутилась лицом к лицу с большой самостоятельной греческой церковью, с ее богатой литературой, ее старинными традициями и святынями, и ее попытки пропаганды были безуспешны. Эллада не была почвой, на которой могли бы процветать монашеские ордена Запада, откуда налетели в погоню за добычей целые толпы бедных и невежественных представителей духовенства, лишь в очень редких случаях принадлежавших к французскому дворянству.

В греческих франках не было никакого религиозного энтузиазма; не было случая, чтобы какой-нибудь тамошний государь или монарх в порыве покаяния или из мистической склонности принял пострижение. Светский и военный дух завоевания владел исключительно франкским обществом. В герцогстве Афинском никогда не было слышно о влиянии духовенства на государство. Архиепископы фиванский и афинский никогда не имели прав баронов. Ни в одном походе франков в Греции не было видано, как бывало в Сирии и в Европе, чтобы епископ или аббат в полном вооружении выступал во главе своего отряда.

Греческая церковь, со своей стороны, примирилась с тем обстоятельством, что ей пришлось уступить латинянам свои старые приходы. Она, однако, сохранила свое богослужение, свое управление и значительную долю своих имуществ. После окончательного образования Афинского государства в нем едва ли прибегали к насильственному закрытию значительных греческих церквей, как в Константинополе при фанатичном кардинале Пелагии. Даже папы иногда защищали права или имущество греческого духовенства и призывали к умеренности жадных баронов. В Аттике старые базилианские монастыри не подверглись никакому ограничению. Греческая надпись от 1238 года гласит, что некий монах Неофит проложил дорогу на Гиметт[464]. Она, вероятно, вела через пустынную Мезогею к склонам этого горного хребта и, конечно, подходила к гиметтскому монастырю Кайсариани, где греческие монахи занимались, как всегда, своим знаменитым пчеловодством[465]. Если эти базилиане могли проложить проезжую дорогу, то монастыри их, очевидно, были еще довольно богаты.

В греческих обителях, несмотря на гнет чужеземного владычества, убивавший национальное самосознание, быть может, оставались еще кой-какие остатки эллинской науки. Но нам неизвестно ничего ни о греческих, ни о латинских школах ученых в Фивах и Афинах.

Дож Пьетро Градениго в 1809 году просил фиванского архиепископа Иснара позволить венецианцу Петру, получившему в Фивах место каноника, сохранить за собой это место, пока он, Петр, окончит (в Венеции) свои научные занятия. Стало быть, в Фивах их продолжать было невозможно. Воспоминание о научной славе города мудрецов и о временах платоновской академии не навело никакого из герцогов афинских на мысль основать там университет и тем сообщить своей стране новый блеск. Если бы даже просвещеннейший из них напал на такую преждевременную идею, то выполнение ее было бы все-таки невозможно. Для университета в Афинах в XIII веке не нашлось бы ни учителей, ни учеников. Кроме того, он мог бы быть лишь греческим учреждением и, как таковое, стал бы непременно опасным оружием в руках угнетенной греческой нации и церкви.

Латинское духовенство в Греции своим образованием не делало чести своему сану; оно было здесь оторвано от западных университетов и монастырских школ, хотя и имело некоторую возможность почерпнуть кой-что из сокровищ греческой литературы из самого источника. Изучение последней не прекращалось на Западе в течение XIII столетия. Между францисканцами и доминиканцами, которые, как мы заметили, имели и в Греции несколько монастырей, было немало ревностных эллинистов.

Бонаккурсио блистал знанием греческого языка в Болонье, Рожер Бэкон в Англии, Михаил Скотт при дворе Фридриха II, а Жан де Жандэн позже комментировал Аристотеля. Капитул доминиканцев часто посылал воспитанников в Грецию учиться языку эллинов[466]. Такие студенты могли добираться до Фив и Афин, хотя Фессалоники, Патрас и Коринф давали им для этого больше возможности. В Коринфе в 1280–1281 годах, верно и позже, был архиепископом ученый доминиканец Вильгельм Мербеке; здесь он усовершенствовался в греческом языке и переводил произведения Гиппократа и Галена, Аристотеля и Прокла на латинский.

Для Афин было еще очень далеко то время, когда французские капуцины, начав с памятника Лизикрата, положили основание топографическому изучению этого города. Можно, однако, утверждать, что вместе с греческим языком там жили элементы античной образованности. Можно предполагать, что кое-кто из афинских герцогов, воспитанных в Греции, имел в своей библиотеке вместе с французскими и греческие книги. Отмеченная нами фраза из Геродота в устах Гвидо II бросает некоторый свет на занятия этого герцога классической литературой. Но, конечно, даже самый любящий чтение ла Рош черпал духовную пищу преимущественно из romans, contes и chansons de grate.

Франкские завоеватели принесли в Элладу свое родное искусство слагать песни. От многих из этих героев-рыцарей, от Готфрида Вилльгардуена, Конона де Бетюн, Роберта Блуасского, Гуго Сен-Кентэнского, остались песни. Уже маркграфа монферратского сопровождал выдающийся трубадур, и при всех дворах и резиденциях франков были менестрели. По поводу переговоров герцога Гвидо II Афинского с Теобальдом де Сепуа было отмечено присутствие их при дворе первого. Литература трубадуров, рыцарские поэмы Роберта Васа, Кретьена де Труа, троянская эпопея Бенуа де С. Мора, сказочные сюжеты Александриды, Тесеиды и Фибаиды были и в Греции развлечением французских рыцарей. Нет, однако, никаких указаний на то, чтобы эта французская поэзия нашла в земле эллинов новое поприще развития, как было в саксонской Англии, которая после завоевания ее норманнами была в продолжение долгого времени убежищем и творческим очагом старофранцузской поэзии.

В Греции все условия, необходимые для этого, блистали своим отсутствием. Дворы государей и рыцарей были ничтожны, изолированы в чужом народе, оторваны от живых сношений с иными странами; здесь не было ни великих событий, ни мощных мировых идей, ни блеска выдающихся женщин.

Слабые познания в греческом языке мешали, с своей стороны, франкским завоевателям познакомиться с туземной поэзией. Слабое течение византийской литературы под гнетом чужеземного господства должно было замереть, и в XIII веке едва ли было бы возможно создание эпопеи вроде отысканной в наше время Диогенис Акритас, содержание которой относится к X веку.

Наоборот, на фантазию греков повлияли романтические произведения Запада. Эллинские поэты отказались от подражании античному стилю и софистическим и профессорским романам Ямвлиха, Гелиодора и Татия и образцом взяли французские романсы. Даже в обработку подвигов Ахилла проникли франкские формы. Так, возникли на греческом разговорном языке эпопея «Старый рыцарь», относящаяся к артуровскому циклу, «Троянская война», «Флор и Бланшефлор», «Бельтандрос и Хризанца», «Либистос и Родамна» и другие стихотворные произведения. Происходят они из действительных французских источников или нет[467], они, во всяком случае, являются отражением чуждого рыцарского идеала в зарождающейся народной поэзии эллинов, можно сказать, в ублюдочной литературе той эпохи, когда франкские династии вытесняли византийских государей и рыцари круглого стола — героев Илиады; когда готические замки строились на античных акрополях, когда греческий народ в Никее, Андравиде, Фивах и Коринфе, быть может, даже в Афинах смотрел на рыцарские турниры, словом, когда Фауст сочетался браком с Еленой.

Этих мест слияния французской романтики с новогреческой поэзией надо искать не столько в самой Элладе, сколько в Морее, особенно на Кипре и Родосе. Что касается Афин, то участие этого города в указанном литературном процессе ускользает от нашего исследования. Характерно, что в греческих романах Афины не являются местом приключений и подвигов сказочных героев[468]. На Западе еще живо было в поэтах воспоминание об этом городе как источнике всякой мудрости; так, в цикле романов об Амадисе рассказывается, что Агесилай Колхосский учился в Афинах и изучал рыцарское искусство вместе со своим спутником, испанцем[469].

Если в этой незначительной области поэтического творчества, которая должна быть названа нейтральной, и могло произойти слияние обеих национальных индивидуальностей, то о таком слиянии не было и помина в сферах религиозной, государственной и общественной.

Рамон Мунтанер замечает в одном месте, что во франкской Греции говорят таким же хорошим французским языком, как в Париже; но каталанский историк, очевидно, преувеличивает; к тому же замечание его не могло относиться к туземцам-грекам, но лишь к придворным и к знатному франкскому обществу. Да и в последнем французский язык с течением времени, верно, так же одичал, как и в норманнской Англии. В «Кэнтерберийских рассказах» Чосера настоятельница монастыря говорит по-французски, как учат в стратфордских школах, но «парижского французского языка она не знала».

Народ эллинский никогда не перенимал языка своих победителей, — были это римляне Суллы и Августа, франки Вилльгардуена и ла Роша или, наконец, турки-османы. Лишь в обиходный греческий язык проникало все больше французских и итальянских слов. Наоборот, латинские победители, оставаясь в Греции неизменно в меньшинстве, были вынуждены усвоить себе язык своих подданных. Уже при последних представителях рода ла Рош, особенно, когда они породнились с Ангелами, эллинизм приобретал все большее влияние. Двор в Фивах и Афинах говорил, несомненно, на двух языках, хотя государственным языком все еще оставался французский. Так как герцогская канцелярия погибла, то мы не можем доказать, что в ней были и греческие акты этого времени. Но франкские бароны уже находили удобным или нужным снабжать свои постройки греческими надписями. Так сделал, например, Антон де Фламан, когда в 1311 году воздвиг в Кардице церковь Св. Георгия. В ее греческой надписи нетрудно заметить франкскую орфографию.

В общем, глубочайшая пропасть религии, культуры и нравов отделяла от греков переселившихся к ним из Шампани и Бургундии иноземцев. Они остались своеобразной колонией рыцарей, воинов и священнослужителей, столь же неспособной примениться к греческой натуре, сколько эта последняя была неспособна латинизироваться. Отрывочная история франкских Афин является для нас по преимуществу историей афинских герцогов, рыцарей и homines d'annes. Вся эта история — точно перенесение из области поэзии в действительность старофранцузских романсов, chansons de geste. Как там есть лишь короли, герои и рыцари, но нет ни граждан, ни народа, так нет последних в истории Афин при франках.

За целое столетие бургундского господства мы не имеем никаких сведений об эллинах в Аттике и Беотии; нигде не сообщается о том, что там было еще живо национальное самосознание, нигде ни слова о какой-нибудь попытке освобождения или восстании греков против чужеземного владычества. Народ эллинский до такой степени исчез из истории Аттики, что нет теперь ни следов его общественной жизни в городах, ни памятников его никогда не умиравшей литературы, не сохранилось ни одного имени греческого гражданина, который занимал бы какое-нибудь выдающееся положение при дворе, на государственной службе или в войске франков. В герцогском войске были, конечно, городские и сельские греки, но лишь в качестве рядовых. Наемники были поэтому необходимостью даже для герцогства Афинского; в походе Гвидо против владетельницы Эпира под его знаменами вместе с фессалийцами были также валахи и болгары. Вальтер де Бриеннь был в конце концов тоже вынужден прибегнуть к каталанцам.

Из всего этого следует, что система насильственного низведения греческого народа в состояние рабского бесправия, принесенная нашествием чужеземцев, сохранялась в главных чертах, несмотря на смягчающее действие времени. Как на Кипре при Лузиньянах, в Греции так же туземное дворянство или именитое гражданство должно было исчезнуть или занять второстепенное положение. Парэки, прикрепленные к земле, тяглые колоны, ремесленники и купцы представляли главную массу греческого народа. Полная личная свобода давалась только правом франков; этого права с течением времени добивалось, правда, все большее число греков при помощи герцогских пожалований. В эпоху неразвитой экономической жизни туземные элементы не могли за изгнание из области государственной жизни быть вознаграждены даже выгодами торговли или промышленности, потому что, если не считать Фив, где греки и евреи продолжали производство дорогих шелковых материй, мы не имеем никаких сведений о процветании какой-либо отрасли художественной промышленности.

Греческое городское население, пришедшее в упадок еще при византийцах, не могло также быть в достаточной степени заменено франкским, потому что рыцарей и воинов с Запада переселялось гораздо больше, чем купцов и ремесленников. Вот почему за время своего векового господства ла Роши не основывали новых городов и не возобновляли старых, хотя развалины столь многих городов в Аттике и Беотии могли навести их на мысль создать городские и сельские общины и оживить запущенное земледелие. Герцогство Афинское оставалось военным феодальным государством, и узость его основы сделала его неспособным к колонизации. Оживляющим и оплодотворяющим образом оно не могло подействовать на Грецию даже во время мягкого правления бургундцев.

2. Оба главных города, Фивы и Афины, несколько обновились с виду при французских государях. Между тем ла Роши строили вообще мало, потому ли, что они не имели страсти к постройкам, или потому, что не были достаточно для этого богаты. Вилльгардуены и их бароны в Ахайе оставили больше памятников своего господства, чем ла Роши, но они не создали ничего истинно великого и прекрасного, ничего такого, что можно было бы сравнить с постройками норманнов и Гогенштауфенов в Апулии и Сицилии. Их непрестанные войны, кратковременный расцвет их рода и, в общем, также недостаток средств объясняют достаточно, почему этим франкским князьям не суждено было воскресить греческое искусство на почве классической красоты. Возрождение искусства произошло лишь позже, и не в мертвой Элладе, а в Италии.

Во всех греческих землях латинские бароны деятельно воздвигали замки, образцом архитектуры которых служили, вероятно, франкские замки в Палестине. Многочисленные развалины этих готических замков не отличаются особенной красотой: франкские бароны — точно сознавая недолговечность своего господства в Греции, — строили их на скорую руку и лишь для военных целей[470].

В герцогстве Афинском лишь один франкский замок может быть назван роскошным: кадмейский замок, построенный богатым маршалом Николаем Сент-Омер. Так как он разрушен, то мы не имеем о его архитектуре никакого представления. Рамон Мунтанер, видевший его во время своей поездки к инфанту майоркскому, не говорит о нем ничего; лишь греческая хроника Морей называет его достойным императора. Кажется, залы в нем были расписаны фресками, изображавшими рыцарские подвиги франков, быть может, предков Сент-Омера в Св. Земле[471]. Это напоминает замок героя греческой эпопеи Диогенис Акритас, который в память своих боев с сарацинами приказал покрыть стены своего замка мозаикой, изображающей не только библейские сцены, но также подвиги Беллерофона и баснословного Александра.

Удивительно, что Николай де Сент-Омер при его любви к роскоши не позаимствовал сюжета для этих изображений из эпохи покорения Греции. Образцы для своей постройки он мог взять в Пелопоннесе или даже в Сирии, где между другими франкскими сооружениями высокий замок д’Ибелэн в Бейруте над морем имел мозаичные и наборные мраморные полы и расписные потолки с аллегорическими изображениями зефира, года и месяцев. Обычай византийцев украшать живописью свои дворцы был очень стар и держался в продолжение столетий. По повелению Юстиниана, в его новом замке были мозаикой изображены победы его или Велизария над вандалами и готами. А Мануил Комнен, любивший роскошь, приказал украсить залы, выстроенные им в обоих императорских дворцах, картинами, прославляющими его подвиги.

Сами Афины должны были бы оживиться во время лояльного правления бургундцев. Но так как резиденцией ла Рошей были главным образом Фивы, то это не могло не оказать влияния на номинальную, но в действительности второстепенную столицу герцогства[472]. Ни на тенистых склонах Гиметта, ни в обильной водами Кефиссии, где некогда, как и в Марафоне у Ирода Аттика, были чудные виллы, не воздвигли герцоги афинские дворцов. Они не воскресили античных мраморных ломок в Пентеликоне, а Лаврионские серебряные рудники, истощенные или заброшенные еще в древности, не давали им никаких средств для роскоши[473].

Классические сооружения в Афинах, все, сколько их уцелело, были спасены от разрушения уже потому, что не было нужды в новых строениях. Даже в укреплениях Акрополя не найдено никаких знаков, которые давали бы возможность приписать их ла Рошам.

Однако за целое столетие и в Акрополе, и в нижнем городе должны были воздвигаться постройки. Даже сооружение франкской башни над храмом Нике, может быть, относится ко времени последних бургундских герцогов. Затем ничто не мешает нам предположить, что эти же государи были создателями дворца в Акрополе. К счастью, им не пришла в голову чудовищная мысль перестроить там все в свою резиденцию, что имел в виду в 1836 году по проекту Шинкеля первый король эллинов Оттон, который, однако, не выполнил этого плана. Не так трудно и не так дорого было приспособить пустые покои Пропилеев к пребыванию в них государя. Весьма вероятно, — хотя и нет никаких доказательств, что уже ла Роши сделали это, — что первое простое устройство дворца в Пропилеях принадлежит им.

Что касается церквей афинских, то ни одна из них не может с уверенностью считаться сооружением бургундцев, тем более что при перестройке города после освобождения Греции от турок много запущенных базилик с другими памятниками франкского времени было снесено; ла Роши вообще не строили великолепных храмов и монастырей не только потому, что у них на это не было денег, но и потому, что не было нужды. Латинское духовенство в государстве Афинском представляло собой враждебную массе греческого народа замкнутую колонию; оно не было ни сильно, ни богато и довольствовалось, правда, еще очень многочисленными греческими церквями, которые оно переделало для католического богослужения. Замечательнейшая из афинских церквей есть Католикон, Панагия Горгопико, небольшой храм из белого мрамора с куполом, покрытый по стенам и фризам со всех четырех сторон византийскими изваяниями и множеством старых скульптурных фрагментов, из которых праздничный календарь над порталом знаменит у археологов. Историки искусства утверждают, что этот храм есть или франкская реставрация старовизантийского сооружения, или даже постройка французских герцогов. Но беспристрастный наблюдатель увидит в Католиконе одну из старовизантийских афинских церквей, так же пережившую время герцогов, как Канникария, Св. Феодор и Таксиарх.

Даже знаменитая церковь Дафнийского монастыря, где была усыпальница ла Рошей, правда, отчасти перестроена ими и снабжена колокольней и воротами в готическом стиле, но это сокровище христианского зодчества есть византийское сооружение базилиан. Уже первый ла Рош поселил там цистерцианцев из аббатства Бельво в Бургундии; его преемники также поддерживали постоянные сношения с этим аббатством, посылая ему привилегии из Афин. Эта колония цистерцианцев в аттическом монастыре пережила все аббатства того же ордена, основанные франками в Романии. В 1276 году оставалось оно одно во всех греческих землях; генеральный капитул цистерцианцев подчинил его аббату Вельво.

Дафни и теперь стоит полуразвалиной в часе расстояния от Афин по священной дороге в Элевсин. Так как этот путь соединял Аттику с Беотией и Фокидой, с Мегарой и Пелопоннесом, то он и в франкскую эпоху был большой торговой артерией. Начинаясь от старых триазийских ворот (Дипплон), дорога шла через Керамейкос, обрамленная чудными надгробными памятниками по сторонам, и затем проходила через местечко Скирон и через широкий пояс оливковой рощи. Здесь она происходила Демиос Лакиадес, Кефисский мост и подымалась к склонам Коридаллоса, отделяющего афинскую равнину от элевсинской[474]. Здесь она подымалась до горного прохода, затем спускалась и вела мимо Рента или соляных озер по триазийской равнине к Элевсину. Этот горный проход, как показывают еще теперь остатки стен, был в древности очень сильно укреплен. Как пограничный знак между городами Афинами и Элевсином, здесь стоял Пифион, небольшой ионийский храм Аполлона. Из остатков его и соседнего святилища Афродиты базилиане в византийскую эпоху воздвигли монастырь и церковь с куполом[475]. Они назвали его Дафне, быть может, потому, что так называлось это место, в древности посвященное Аполлону. Как бог морской, он в виде дельфина привел одну критскую колонию в Дельфы и под именем Дельфиния почитался в Афинах, Дидиме, Гноссе и Массилии.

Для защиты от пиратов аббатство еще в византийскую эпоху обнесено было крепкими стенами, представляя собой таким образом крепость наподобие греческого монастыря Гроттаферрата в Албанских горах подле Рима. Цистерцианцы прибавили к этому готические пристройки. Теперь еще сохранилась византийская церковь, мозаичный купол которой покоится на четырех колоннах. В передней части монастыря можно видеть античную колонну, замурованную в стену; три другие лорд Эльджин приказал выломать и увез.

Как Вилльгардуенам служила фамильной усыпальницей церковь Св. Иакова в Андравиде, так ла Роши избрали для этой цели Дафни. Последний представитель их рода был похоронен там 6 октября 1308 года, и Вальтер де Бриенць избрал также этот монастырь местом своего погребения. Бонифацио Веронский был свидетелем при составлении его завещания; поэтому он, несомненно, выполнил волю герцога и похоронил там его останки, в чем каталанцы из уважения к нему не могли ему отказать. Голова Вальтера была в 1347 году выкуплена его наследниками у каталанцев, перевезена в Лечче и там погребена в соборе. Впоследствии Мария д’Энгиен, супруга короля Неаполитанского Владислава, происходившая от дочери Вальтера Изабеллы, воздвигла своему злополучному предку мраморный памятник, который, как и ее собственный, был разрушен при перестройке этого собора в 1344 году.

Глава XV

Каталанцы занимают герцогство Афинское. — Бегство герцогини-вдовы. — Бонифаций Веронский отказывается от предводительства каталанцами. — Предводителем становится Рожер Делор. — Каталанцы дают ему Салону. — Они предлагают Фредерику Сицилийскому герцогство Афинское. — Договор между королем и наемниками. — Первоначальное устройство Каталанского герцогства. — Инфант Манфред, герцог афинский. — Беренгар Эстаньоль, генеральный викарий. — Государственное устройство герцогства

1. После победы при Кефиссе каталанцы смотрели на герцогство как на terra di conquista по тому же праву, на каком основывались их французские предшественники. Гибель Вальтера и его войска сделала всю страну беззащитной; выяснилось, что владычество бургундцев, несмотря на столетнюю продолжительность, совершенно не имело корней в греческой нации и оставалось господством лишь терпимых иноземцев.

Наступление победителей не сдерживалось никаким сопротивлением. Из Фив и других городов обыватели бежали массами в соседний Негропонт[476]. Беотийские замки сдались; лишь в отдаленном Пелопоннесе Готье де Фушероль удерживал для дома де Бриеннь Аргос и Навплию. Моля о пощаде, стекалось испуганное население навстречу испанцам, получая в лучшем случае обещание пощадить их жизнь и имущество. Крепость Ливадия сдалась на капитуляцию, после того как каталанцы обещали греческим обывателям дать все права франков и закрепили эту привилегию письменным актом[477].

Фивы, кажется, не пытались сопротивляться, но, несмотря на это, были разграблены вместе с сокровищами Кадмеи[478]. Замок Сент-Омеров в первом взрыве ярости каталанцев подвергся такому опустошению и, вероятно, также такому основательному разрушению посредством огня, что уж никогда впоследствии не мог быть восстановлен в своем былом великолепии.

Где был тогда сам господин дворца, маршал Николай де Сент-Омер, неизвестно. Кажется, он не участвовал в битве с каталанцами, но оставался в Ахайе. Там, в Эладе, на берегах Пенея, между Калоскопи и Андравидой он построил себе новый замок, который тоже назвал Сент-Омер. До сих пор существуют его развалины под названием Сантамери[479]. Николай III умер 30 января 1314 года, не оставив потомства от своей супруги Гильермы, дочери Ричарда, графа кефалонийского. С ним угас в Греции знаменитый род Сент-Омеров.

Вдова убитого герцога искала с обоими детьми первого убежища не в Фивах, а в афинском Акрополе. Если верить отрывочному сообщению позднейшего летописца, она защищалась здесь некоторое время от неприятеля, но затем, отчаявшись в возможности сопротивляться долее, бежала в Ахайю, а потом во Францию[480]. Каталанцев обвиняли в том, что они опустошили Афины и, между прочим, уничтожили масличные рощи у Колона; даже разрушение части города на южном склоне Акрополя и христианской церкви, воздвигнутой там на месте храма Эскулапа, тоже приписывали их вандализму[481]. Но никто не может сказать, был ли в начале XIV столетия вообще застроен этот склон Акрополя. То, что каталанцы в завоеванной стране всегда творили ужасы, доказывают обыкновенно тем фактом, что еще теперь в Афинах, Эвбее, Триполице и даже в Акарнании название катилано употребляется как бранное слово[482]. Эти впечатления, однако, оставлены не только большим отрядом каталанцев в продолжение его многолетних скитаний, но должны быть приписаны также многократным набегам каталанских пиратов на прибрежные страны.

Вскоре все герцогство Афинское было в руках «счастливого войска франков в Романии». После многолетних скитаний, сопровождаемых беспримерной борьбой и страшными лишениями, банда наемников сменила неприветливый бивак на обладание роскошной страной, в которой-можно было расположиться на покой[483]. Внезапное счастье было так неожиданно для этих воинов, что они растерялись. Они могли завоевать благоустроенное государство, но не умели воскресить его и управлять им, попросту поставив на место его разрушенного правового строя грубые обычаи своего солдатского лагеря. Их полководцы и выдающиеся рыцари из дворян погибли в сражениях или в лагерных мятежах; теперь-то отомстили за себя убийство Энтенцы и свержение Рокафорте; потому что, живи кто-нибудь из этих храбрых мужей, он просто объявил бы себя герцогом Афинским и добился бы признания. Так как сделать кого-либо из ничтожных офицеров своим главой было немыслимо, то каталанцы решили искать последнего не в своей среде. Ничто не рисует их беспомощности лучше, чем тот факт, что они предложили высшее начальство и власть над герцогством самому выдающемуся из своих пленников в Кефисском сражении. Но Бонифаций Веронский не был настолько честолюбив, чтобы стать во главе банды наемников, которые только что убили его ленного господина и его лучших друзей. Вместе с этим предложением он отклонил опасную задачу: сделаться при помощи каталанцев наследником Вальтера де Бриеннь и, если возможно, присоединить к герцогству Афинскому также Эвбею, что не могло быть сделано без ожесточенной борьбы с Венецией и другими государствами. Рожер Делор, к которому затем обратились каталанцы, без благородных колебаний своего товарища по несчастью принял на себя предводительство наемниками и временное управление герцогством.

Миситра

Испанцы стали устраиваться в завоеванной земле. Они рассыпались по ней, как пестрый военный отряд, в котором преобладающей национальностью оставались, конечно, каталанцы. Это было настоящее военное нашествие, но еще многочисленнее и сильнее, чем нашествие бургундцев под предводительством Оттона ла Роша. Если даже принять в соображение незначительные потери наемников при Кефисе, то их все-таки было не меньше 6000 воинов. Эта толпа с женами, чадами и домочадцами заняла герцогство Афинское. Здесь уже было два слоя населения — туземцы-греки и властвовавшие над ними до сих пор французы. Последних каталанцы выкинули из их должностей, поместий и ленов. С этих пор в герцогстве не видно никакого французского дворянства, ни одного значительного бургундского рода. Старые господа вымерли, или покинули Грецию, или исчезли здесь в неизвестности.

Победители поделили между собой замки и поместья, а также жен и дочерей рыцарей, убитых при Кефиссе[484]. Похищение сабинянок повторилось в Аттике и Беотии; вернее, каталанцы повторили прием норманнов после покорения Англии, когда вдовы саксонских дворян, павших при Гастингсе, были обязаны передать победителям самих себя и свои имущества[485] Каждому наемнику, смотря по его положению, доставалась жена; некоторые получили жен такого высокого происхождения, «что едва ли достойны были подать им воду для умывания». Так приятно складывалась жизнь отряда, говорит Мунтанер, и, при известном благоразумии, каталанцы могли навеки удержаться в этом положении. Но они были слишком малочисленны, чтобы наполнить всю покоренную страну; поэтому они пригласили даже своих союзников, турок, поселиться в герцогстве. Турки не согласились. Они разбогатели и, расставшись друзьями с испанцами, пожелали возвратиться к своим соплеменникам в Малой Азии; вскоре затем они погибли от рук византиицев и генуэзцев[486].

В качестве предводителя наемников Рожер Делор не медлил извлечь для себя возможно большую выгоду из гибели франкского государства. Каталанцы, как сообщает без всяких комментариев Мунтанер, дали ему вдову последнего Стромонкура, павшего при Кефиссе, и вместе с ней большой лен Салону в Фокиде. Если честолюбивый руссильонский рыцарь стремился к более значительной цели, то он не достиг ее. Ибо, несмотря на гигантские успехи, каталанцы были в положении не менее тяжелом, чем во времена Энтенцы и Рокафорте. Все государства на востоке и западе, князь Ахайский, который был ленным господином герцогства Афинского, Ангелы в Фессалии и Эпире, греческий император, короли французский и неаполитанский, Венеция, владевшая соседней Эвбеей, — все могли видеть в завоевателях Фив и Афин лишь шайку разбойников, стоящую вне международного права. При Анжуйском дворе искала убежища вдова убитого Вальтера и требовала от короля неаполитанского и от папы, чтобы они помогли ей получить обратно герцогство Афинское, наследственный удел ее сына Вальтера. Ее наместник Фушероль защищал для него Аргос и Навплию.

2. Наемники поняли, что без помощи какого-нибудь могущественного монарха им не удержать добычи в своих руках. Нужда принудила их снова войти в сношения с Арагонским домом и стать под покровительство Фредерика Сицилийского, от службы которого они и ушли первоначально на восток. Они уж состояли раз под его властью, но отказались от нее вследствие непокорства Рокафорте и восстания в лагере. Конечно, эти люди, привыкшие за много лет к полной независимости, неохотно склонялись под ярмом королевской власти. Послы каталанцев отправились из Афин в Мессину предложить Фредерику II покоренную греческую землю; одному из его сыновей они вручили власть над собой и герцогский сан и передали ему все крепости Аттики и Беотии. Король, победоносно защищавший корону Сицилии от Анжуйского дома и папы, вдруг увидал себя в положении, дающем ему возможность осуществить старые планы своих нормандских предшественников в Греции. Смутные картины возможных выгод, которые рисовались ему семь лет тому назад, когда он отпустил Рожера де Флор в Византию, стали превращаться в действительность.

Банда наемников завоевала для него большое греческое государство, в котором он — точно в заморской колонии — будет верховным властелином. Это приобретение может при данных обстоятельствах увеличить если не силу, то престиж Сицилии; очевидно, потребуется много усилий, чтобы защитить его от столь многочисленных врагов. Оно, однако, может служить опорой в зарождающемся противодействии Сицилии на востоке Анжуйскому дому, а также привести за собой более оживленные торговые сношения с Левантом. Король с радостью принял предложение каталанцев, которого ждал, так как, конечно, сам внушил его через своих агентов.

Наемники вели с ним переговоры совершенно как политическое правительство, фактически владевшее герцогством по праву завоевания. Они договорились не только о том, чтобы за ними закреплено было их владение, но и о том, чтобы отряд их был признан впредь автономной, управляющейся по своим собственным статутам военной республикой. Их прокураторы заключили с королем формальный договор, коим определялись взаимные отношения обеих сторон и основные черты государственного устройства сицилийско-каталанского герцогства Афины[487].

Итак, Фредерик II сделался главой каталанцев и был признан государем герцогства. Он присоединил его к своей короне, как секундогенитуру (удел второго сына) Арагонской династии в Сицилии, передав права суверенитета с титулом герцога одному из членов своего рода.

Он заместил все должности как в гражданском управлении, так и в войске. Доходы его слагались из фискальных рент, платежей городов и местечек (rendita regia в Сицилии), ленных повинностей (relevia) и государственных имуществ, до завоевания принадлежавших французскому герцогу. Король не позволил, чтобы каталанские офицеры объявляли себя феодальными владетелями в Афинах, Фивах или иных значительных крепостях.

Вообще же распределение старых ленных поместий между конквистадорами было подтверждено королем. Каталанские ленники, ставшие потомственными владетелями, вступили поэтому в такие же феодальные отношения к своему новому главе, в каких ранее состояли бургундские дворяне к ла Рошам. Упорядочение этих земельных отношений, в данный момент нарушенных испанским нашествием, могло быть достигнуто только новой регистрацией ленов, которая поэтому рано или поздно должна была быть выполнена в герцогстве Афинском[488].

Каталанцы остались законными владетелями страны, и их военный строй стал основой нового государства. Они по-прежнему называли себя «счастливым войском франков в Романии» или герцогстве Афинском; также называл их король Сицилии[489]. Они осуществляли свои права как политическая единица, принимали участие вместе и наряду с герцогским правительством в государственных делах, постановляли решения в своих собраниях и выпускали акты, подписанные их представителями и снабженные их обыкновенной печатью рядом с королевской[490]. Их солдатский устав из времен их военных странствий остался неприкосновенным. Как и прежде, обычные четыре советника, нотариус и канцлер, писцы, судьи, стряпчие, синдики составляли гражданские элементы их товарищества. Важную должность канцлера герцогства заменял, правда, сам король по своему назначению, но он представлял товариществу этого чиновника, который присягал на Евангелии. Все гражданские должности вообще считались в распоряжении компании, хотя назначение или утверждение делалось от имени короля или герцога.

Те же отношения установлены были и в войске, на которое опирались сила и самостоятельность товарищества, равно как охрана покоренной страны. Высшие военные должности замещались из среды каталанцев, но герцог и здесь получил право утверждения, а затем и назначения. Маршал герцогства должен был олицетворять собой совокупность военной силы, а равно и политические права товарищества. Хотя в должности этой утверждал сам герцог, однако каталанцы не позволили, чтобы он замещал ее посторонним человеком. Она даже стала наследственной в семье Новеллес, одного из старейших офицерских родов в наемном войске. Во влиятельном положении маршала коренится поэтому зародыш розни между каталанцами и правительством герцога. Войском должен был управлять сам герцог лично или, если это было невозможно, его уполномоченный вице-король или же генеральный викарий (vicarius generalis, viceregens), которого избирали (по beneplacitum) на время. Перед отъездом в Грецию викарий должен был дать герцогу присягу в верности, а затем в Фивах или Афинах также торжественно присягнуть пред синдиками каталанцев и представителями городов в том, что будет исполнять свои обязанности справедливо и по совести. Как alter ego герцога, он имел его права суверенитета, высшую власть во всех отраслях суда и управления; он заботился о защите страны, распоряжался всеми необходимыми для этого средствами, устанавливал налоги и повинности, собирал доходы с конфискованных имений, решал вопрос о войне и мире и мог даже заключать ввиду этого союзы с другими державами. При нем был штат придворных и майордом[491]

Таковы были основные черты договора, заключенного уполномоченными каталанцев с Фредериком Сицилийским и скрепленного с обеих сторон клятвой. Затем каталанские послы присягнули второму сыну короля, Манфреду, которого король назначил герцогом Афинским. Это был пятилетний ребенок. Хотя тот факт, что герцогство Афинское становилось отныне уделом малолетних инфантов Сицилийского дома, был следствием случайных обстоятельств, однако случайность эта вполне соответствовала видам герцога, который таким образом оставался фактическим правителем герцогства. Генеральным викарием от имени инфанта Манфреда Фредерик назначил заслуженного рыцаря дона Беренгара Эстаньоль де Ампуриас.

3. Год, протекший между завоеванием Афин и прибытием этого вице-короля, был, вероятно, полон ужасов самой необузданной анархии. Если господство каталанцев в Аттике и Беотии могло когда-либо быть названо разбойничьим, то оно заслуживало, несомненно, это название лишь в тот период, когда все гражданские учреждения страны вдруг были низвергнуты и государство, законы, суды, администрация и церковь попали в своевольные руки банды наемников. Эстаньоль прибыл с пятью галерами в Пирей в 1312 году. Он принял присягу каталанского войска, и Рожер Делор, сложив в себя временный сан, удалился в свое поместье Салону.

Задача первого вице-короля Каталанского герцогства была одна из труднейших, какие можно себе представить. Ему предстояло воскресить разрушенное государство, на развалинах которого расположилась одичавшая наемная банда, нагруженная награбленным добром и готовая с мечом в руках отразить наступление соседних врагов. Но банда была уже организованной и признанной самим королем Сицилийским военной республикой, которую — без перенесения суверенных прав на этого монарха — можно было бы сравнить с государством иоаннитов на Родосе.

Предстояло примирить непокорный дух привыкших к независимости воинов с новым для них положением подданства и их военный статут согласовать с законами феодальной монархии.

К счастью, и на этот раз, как и во времена первых ла Рошей, средством для этого послужил ленный уклад, естественным образом проникший в первоначально ему враждебную демократию каталанского товарищества в тот самый момент, как оно стало оседлым и офицеры его превратились в землевладельцев. Заняв место бургундского ленного дворянства, банда усвоила его черты.

Превращение лагеря наемников в феодальное государство, консервативное вследствие поместного владения, произошло на той же классической почве и таким же образом, как и при первом нашествии франков. Офицеры, получив завоеванные поместья, немедленно уподобились ricos hombres или barones в Каталонии. Их право на эти поместья могло быть основано лишь на подтверждении герцога, которому они, смотря по величине своего лена, обязаны были военной службой.

Управление страной было устроено по сицилийскому или испанскому образцу. Место ассизов Романии заняло барцелонское обычное право, составлявшее основание гражданского законодательства Каталонии; наемники сделали его государственным и частным правом герцогства Афинского и ревностно заботились всегда о его соблюдении. La haute cour французских баронов превратился в суд или курию викария под управлением главного судьи, быть может, некоторого magister judiciarius, пребывание которого назначено было в Фивах. Ленники, города, духовенство, наместники имели также право суда в пределах своих владений, но апеллировать на все их решения надо было в королевскую Magna Curia в Сицилии, так как Фредерик II, принимая герцогство, выговорил себе коронное право высшей юрисдикции. Герцог назначил начальство в значительные города, викариев, капитанов и кастеллянов.

Уже тот факт, что королю при вступлении его на афинский престол присягали городские представители, доказывает существование муниципальных общин, которые нашли и сохранили каталанцы, так как они сходны были с соответственными учреждениями на их родине. Города Каталонии и Арагонии давно уже составляли самостоятельные общины с советом нескольких Jurados во главе. В Барселоне prohombres собирались в парламенты. Этот цветущий торговый город получил в 1253 году от короля Хайме демократическое самоуправление с сенатом, который ежегодно избирался гражданами.

По знаменитой конституции, данной Педро III Великим в 1282 году в Барселоне, города и местечки имели представителей и голоса в палате кортесов. В Сицилии также император Фридрих II Гогенштауфен привлек представителей городов в парламенты, а при короле Фредерике — первом господине герцогства Афинского — муниципальное управление, как лучшая защита от феодальной аристократии, развилось особенно сильно. Общины выбирали своих bajuli, giurati и consiglieri, которые управляли городскими имуществами, а синдики были представителями коммун в общественных собраниях[492]. Те же учреждения король перенес и в герцогство Афинское; позднейшие акты указывают на существование синдиков, судей, советников и bajuli в таких городах, которые, конечно, не могли сравняться по значению с Палермо, Мессиной, Трапани и Катаньей. Подобно викариям, и городские общины имели также своих канцлеров и нотариусов, которых ни в каком случае не следует смешивать с такими же чиновниками герцогского правительства. В качестве юридических лиц общины имели свою печать. На печати Фив во время испанского владычества был изображен св. Георгий, и, кажется, это указывает на некоторое предпочтение, отданное Фивам перед всеми остальными городами герцогства: это был герб товарищества каталанцев.

Муниципальные права остались по-прежнему в руках франков. Испанцы нашли в покоренных городах смешанное население, французских переселенцев и рабочих, которые под давлением первых были сведены на низшую ступень правовой жизни, но под мягким правлением ла Рошей и под влиянием многолетних связей с господствующим классом, верно, снова поднялись. И вот опять совершился такой же переворот в общинных отношениях, как и при первом переселении франков, ибо следствием каталанского завоевания было, конечно, вытеснение французов из должностей и постепенное «испанизирование» общин вследствие иммиграции из Каталонии и Сицилии.

То же самое произошло и по отношению к церкви и ее имуществам, отчасти захваченным каталанцами. Конечно, введенное папой разделение на диоцезы не было затронуто, и латинских архиепископов в Фивах и Афинах на этот раз не коснулась участь, испытанная их греческими предшественниками во время ла Рошей. Лишь впоследствии их должности были замещены испанцами. Но право назначения епископов в герцогстве перешло к королю сицилийскому, который сообщал о своем выборе соответственным общинам и генеральному викарию таким же официальным порядком, как и при назначении на гражданские и военные должности[493]. Что касается греческой церкви, она оставалась в глубоком унижении, как лишь терпимая секта схизматиков, существующая по милости победителя, который щадит ее только потому, что ему это выгодно.

Отношения господствующих теперь испанцев к эллинскому населению были тем суровее, что каталанцы в многолетней отчаянной борьбе с греками привыкли смотреть на них как на своих смертельных врагов и как на низшую породу людей. И закрепощенный крестьянин, и городской греческий обыватель, купец, ремесленник или писец были равно лишены прав франка, то есть гражданской свободы. Даже те греческие обыватели, которым удалось достигнуть некоторого видного положения и благосостояния, были по отношению к испанцам в таком положении, как были в наше время русские оброчные крепостные при подобных условиях. Ни один грек не мог ни распорядиться своим достоянием по своему усмотрению в пользу своей семьи или других лиц, ни приобретать, ни продавать в герцогстве Афинском движимое или недвижимое имущество, не добившись франкского права[494].

Статут каталанцев прямо воспрещал женщине-католичке вступать в брак с греком. Воспрещение смешанных браков было, впрочем, мерой предосторожности, которую применяли и венецианцы на Крите: и там латинский ленник или гражданин под угрозой потери права гражданства и изгнания с острова не смел родниться с греком.

В городах Модоне и Короне греческий крестьянин не смел без разрешения правительства выдать дочь за франка, и ни один грек не мог приобретать недвижимое имущество[495]. Поэтому каталанцы в Афинском герцогстве следовали лишь общему примеру франков, отделяя посредством таких запретов себя как господствующий класс от греков и ставя условием их равноправия приобретение франкского права. Такие пожалования давались чрезвычайно скупо, и нередко по произволу начальства вновь ставились под сомнение.

Так, один ливадийский гражданин, несмотря на то, что жители этого города вследствие капитуляции были уравнены в правах с франками, должен был через 50 лет получить подтверждение этой привилегии и выхлопотать отдельно право своим детям вступать в брак с франками[496].

В общем, греки в герцогстве Афинском оставались так же бесправны, как и при ла Рошах; но этот гнет бесправия был вначале еще усилен. Лишь с течением времени естественное право и соображения выгоды одержали верх над этими эгоистическими законами. Пожалования и привилегии смягчили их, и вопреки воспрещению смешанных браков каталанцы стали жениться на уроженках Греции, чему мы вскоре увидим много примеров.

Внезапная перемена господ вновь принесла грекам Аттики и Беотии все ужасы чужеземного нашествия. Из положения, ставшего с течением времени и в силу привычки сносным, крестьяне и граждане впали в новую нищету, тем более что новым господином их был грабитель-солдат, который лишь войной мог удержать за собой свою добычу. Несчастным грекам пришлось опять испытать все последствия чужеземного завоевания, на которые они уже были обречены сто лет тому назад. Утонченные нравы и обычаи французского рыцарства сменились грубым строем одичавшей банды. Французский язык, с которым освоились уже если не весь народ, то все же многие греки, — так как с основания государств в Сирии международным обиходным языком на всем Леванте был французский, — теперь был сразу вытеснен чуждыми звуками lengua catalana или limosina. Грубый язык Хайме I Арагонского или Рамона Мунтанера имел в то время не меньшее значение, чем язык Готфрида Вилльгардуена. Да это и был не один из диалектов испанской группы языков, а отрасль провансальского, облагороженная поэзией трубадуров.

На каталанском языке говорили во всей Южной Франции, в Восточной Испании и при королевском дворе на Майорке, а также в Сицилии. В течение семидесяти лет было суждено этому наречию трубадуров и альмугаваров звучать в афинской Кадмее, в Салоне и даже в южной Фессалии.

Глава XVI

Положение Морей. — Филипп Тарентский и Катарина де Куртенэ. — Матильда Геннегау и Людовик Бургундский. — Инфант майоркский, ахайский претендент. — Его поход в Ахайю, борьба с Людовиком Бургундским и гибель его. — Последняя судьба Матильды. — Вальтер де Бриеннь, номинальный герцог и претендент афинский. — Папа и каталанцы. — Правление Эс-таньоля. — Дон Альфонсо Фадрике, генеральный викарий. — Эвбея. — Бонифаций Веронский. — Война с Венецией. — Перемирие

1. В совершенно таком же положении, как и герцогство Афинское, была в это время пришедшая в глубокий упадок франкская Морея. Ибо и там наместники правили страной от имени чужеземной династии. Князем ахайским был Филипп Тарентский. Разведясь с своей эпирской супругой Тамарью, он вступил 30 июля 1313 года в брак с молодой Катариной, дочерью Карла де Валуа и императрицы Катарины де Куртенэ, умершей в январе 1308 года. Этот брак, вследствие которого притязания Куртенэ-Валуа на византийский престол перешли к неаполитанской Анжуйской династии, был вызван семейным договором, заключенным в апреле 1313 года в Париже с одобрения короля французского и папы Климента V Будущие браки и обмен и продажа земель составляли содержание этого договора. Катарина де Валуа была еще ребенком помолвлена с герцогом Гуго V Бургундским; теперь, по новому соглашению, он отказался от руки тринадцати-летней наследницы греческой императорской короны в пользу Филиппа Тарентского, который, в свою очередь, уступил принцу Людовику, брату герцога Гуго, ленное княжество Ахайское и обещал ему руку Матильды Геннегау.

Юная вдова Гвидо II Афинского владела как родовым поместьем баронством Каламатой, но после своей помолвки с принцем Карлом, сыном Филиппа Тарентского, она долгое время жила в Фивах, откуда ее прогнала, верно, боязнь каталанского нашествия. Матери своей Изабелле она уступила унаследованные от отца фландрские поместья, удержав свои наследственные права на герцогство Ахайское, за исключением баронства Каритены и замков Бовуар и Борегар, которые отказаны были ее сводной сестре Маргарите, дочери Изабеллы от ее брака с Филиппом Савойским. После того как мать ее, знаменитейшая женщина своего времени в франкской Греции, умерла в своем поместье в Геннегау в 1311 году, Матильда приняла титул герцогини ахайской. В виде бессодержательного воспоминания титул этот сохранялся и в Савойской династии у потомства Филиппа от второго брака[497].

Матильда оставалась некоторое время вместе с своей теткой Маргаритой в своих морейских владениях, где она могла пользоваться защитой благородного маршала Николая III, последнего из Сент-Омеров. Затем она отправилась во Францию. Обручение ее с молодым принцем Карлом Тарентским, совершенное несколько лет тому назад, было расторгнуто по государственным соображениям, и она вынуждена была согласиться вступить в брак с Людовиком Бургундским, уступив в то же время свои права на княжество Ахайское его дому и дав обещание в случае смерти Людовика не вступать в новый брак без определенного разрешения Филиппа Тарентского[498]. 31 июля 1313 года состоялась в Фонтенебло ее свадьба с принцем, который именовал себя королем фессалоникским, так как экс-император Балдуин продал свои права на эту страну Бургундии.

По этим договорам за бывшей герцогиней афинской и ее вторым супругом было признано ленное право на Морею, но вдруг явился неожиданный претендент, оспаривая у них княжество. Это был Фердинанд Майоркский, тот самый арагонский инфант, который за много лет перед тем связал свою личную судьбу с судьбами каталанцев. По освобождении из неаполитанского плена этот неугомонный принц возвратился на родину, где он служил в войне с маврами королям кастильскому и арагонскому и блистал своей геройской храбростью в битве при Альмерии[499]. С Майорки, где государем был его брат Санчо, он отправился опять в Сицилию, чтобы служить своему кузену Фредерику II в новой войне с Неаполем. Король пожаловал его городом Катанией и затем побудил его вступить в брак, вследствие которого инфант мог противопоставить Анжуйской династии права рода Вилльгардуен на княжество Ахайское. С изумлением услышал Фердинанд, какое безграничное счастье выпало на долю его бывших соратников, каталанцев, в герцогстве Афинском. И эту страну добыл Фредерик II для своей династии! Но и ему представился неожиданный случай снова явиться на арене Греции, а именно — в Морее.

Там проживала в своем поместье Акове или Матагрифоне Маргарита, вторая дочь последнего Вилльгардуена, тетка Матильды. Она была прежде женой Иснара де Сабран, одного из важнейших неаполитанских баронов, владельца Ариано и великого юстициария королевства. Овдовев в 1297 году, она вышла замуж за престарелого графа кефалонийского Рикардо, и этот супруг в 1304 году был также отнят у нее смертью[500].

Когда сестра ее Изабелла умерла и она захотела сама осуществить свои наследственные права на Ахайю, ее намерения оказались в противоречии с видами рода Анжу и постановлениями Парижского договора, по которому Ахайское княжество, как лен Филиппа Тарентского, должно было перейти к Людовику Бургундскому, мужу ее племянницы.

Маргариту жестоко теснили в Морее ее личные враги, особенно ее пасынок Иоанн Кефалонийский, с которым она была в разладе из-за состояния, принесенного ею отцу его Ричарду. До сих пор ее великодушно защищал маршал Николай III де Сент-Омер. После смерти его она из ненависти к анжуйской партии завязала сношения с Сицилийским двором. Предлагая кузену и любимцу короля Фредерика II инфанту майоркскому руку своей дочери Изабеллы де Сабран, она основательно рассчитывала, что этим путем она обеспечит своим планам одобрение и даже поддержку государя афинского. Предложение ее было принято, и Маргарита отправилась с молодой девушкой в Мессину[501].

Король Фредерик поспешил закрепить этот союз, так как это давало ему возможность вытеснить дом Анжу из Морей и таким образом приобрести для Арагонской династии и эту страну. Изабелле было всего четырнадцать лет; по отзыву Мунтанера, это было прелестнейшее создание в мире; она была румяна, бела и умна не по летам. Бракосочетание ее с инфантом совершенно было в феврале 1314 года. Маргарита письменно передала своему зятю в качестве приданого его жены баронство Акову вместе с своими правами на пятую часть Ахайи, и Фердинанд Майоркский обязался оружием отвоевать наследие Вилльгардуенов. Таким образом великой борьбе между домами Анжуйским и Арагонским суждено было перейти и на Пелопоннес.

Известие об этом союзе привело всю французскую Морею в смущение и ярость. Морейские бароны признавали Парижский договор и вытекающие из него права герцогини Матильды и ее супруга, Людовика Бургундского; теперь их стране, очевидно, грозила опасность со стороны Сицилии, где готовился к войне смелый арагонский принц; с другой стороны, каталанцы уже овладели герцогством Афинским и пытались уже делать оттуда нападения на Морею. И вот, когда Маргарита решилась в июне 1314 года со своей немногочисленной свитой возвратиться из Мессины в Морею, главы анджиовинской партии, ее пасынок Иоанн, епископ Иаков Оленосский и Николь ле Нуар, владетель Аркадии, приняли ее с проклятиями как изменницу и союзницу каталанцев, отобрали ее имущество и заключили в темницу.

Выступить в поход против Греции мешали инфанту нападение короля Роберта на Сицилию и продолжавшаяся с тем же ожесточением война между династиями Анжуйской и Арагонской. Лишь когда в декабре 1314 года было заключено перемирие, Фердинанд получил возможность собрать корабли и войско. В это время он узнал, что теща его, непрестанно терзаемая врагами, умерла в марте 1315 года в своем морейском замке Акове[502]. Он скрыл это от своей жены, которой предстояло вскоре разрешиться от бремени. 5 апреля Изабелла родила сына и через два дня после родов скончалась, отказав по духовному завещанию свои права на Ахайю этому ребенку.

Удрученный горем инфант передал маленького Хайме своему старому соратнику Рамону Мунтанеру, который приехал к нему в Сицилию, и поручил ему поместить ребенка в безопасном месте в Каталонии. Знаменитый каталанский историк увлекательно рассказывает, с какими опасностями ему удалось исполнить свое поручение, как он перевез через море и наконец передал в Перпиньяне престарелой вдовствующей королеве Эсклармонде де Фуа, матери инфанта, ее внука, впоследствии злополучного Хайме II, последнего короля Майорки.

В ту же Грецию, где некогда он в качестве представителя короля Фредерика хотел принять начальство над каталанцами и где он сидел заключенный в Кадмее, звали инфанта новые задачи и обязанности, как бы созданные для того, чтобы воспламенить романтическую фантазию испанца и странствующего рыцаря. Тоска по молодой жене соединялась в нем с желанием отомстить за смерть своей тещи, последней из рода Вилльгардуен, и мечом героя вступиться за наследие своего сына. Король Сицилии охотно поддерживал его; он рекомендовал письмом его законное предприятие венецианскому дожу Джиованни Суперанцо, уверяя, что инфант клятвенно обещался не касаться владений республики Венеции[503].

С отрядом смелых сицилианцев, арагонцев и каталанцев высадился Фердинанд в июне 1315 г. в Кларенце. Он взял этот знаменитый город и замок Бельведер, водрузил свое знамя на других крепостях и даже заставил враждебных баронов всего княжества, объятого разнузданной анархией, присягнуть ему. Кажется, афинские каталанцы поддерживали его при этих блестящих успехах[504]. Таким образом, инфанту маленького торгового острова Майорки удалось стать властелином франкской Морей. Несмотря на живую скорбь о смерти молодой, горячо любимой супруги, уже осенью 1315 года он вступил в брак с кузиной короля кипрского Генриха II, дочерью сенешаля Филиппа из знаменитого дома Ибелэн. Ее также звали Изабелла, и ей также едва минуло пятнадцать лет[505].

Но вот весной 1316 года явился из Венеции в Грецию с сильным войском и в сопровождении жены своей Матильды и Людовик Бургундский, которому Венецианская республика дала также флот[506]. Борьба между этими рыцарями за владение Мореей есть поистине трагический эпизод в истории франкского Пелопоннеса. Оба претендента были отважные авантюристы; права обоих вытекали из браков с молодыми женщинами, которые были в родстве между собой. Одна из них, Изабелла де Сабран, недавно умерла, другая, Матильда Афинская, жертва Анжуйской династии, была подневольной спутницей Людовика Бургундского.

Он двинулся из Патраса на Кларенцу, и ненависть анджиовинской партии тотчас же снова вспыхнула к его пользе. Противники арагонского принца спешили стать под знамена бунгундца; даже Санудо наксосские, как вассалы княжества Ахайского, присоединились к ним. Войско Фердинанда было малочисленно, так как подкрепления из Сицилии и Майорки, которых он ждал, не явились. Поэтому одного сражения было достаточно, чтобы решить судьбу инфанта, который с безумной отвагой бросился на превосходивших его силой бургундцев и затем во время бегства от разъяренного неприятеля был настигнут и убит. Один вид его отрубленной головы побудил испуганного коменданта Кларенцы сдать этот город принцу Людовику. За день до этой катастрофы афинские каталанцы, вызванные Фердинандом на помощь, двинулись к Востице. Узнав о его гибели, они возвратились[507]. Так погиб 5 июля 1310 г. знаменитый инфант майоркский, один из храбрейших рыцарей Испании[508].

Теперь Людовик Бургундский был бесспорным властелином Морей; но и он летом того же 1316 года умер, как подозревали, отравленный графом кефалонийским. Супруга его Матильда, овдовев двадцати трех лет уже во второй раз, увидала себя беззащитной игрушкой новых опасностей. Сперва она осталась в Андравиде как регентша княжества.

В истории франкской Греции, да и вообще всей этой эпохи, после Елены, вдовы благородного короля Манфреда, нет женского образа, трагические судьбы которого внушали бы большее сострадание. Эта несчастная принцесса была с детства жертвой воплощенных в ее особе прав рода Вилльгардуен, делавших ее безвольным объектом политических расчетов и вожделений. После смерти ее мужа, Людовика Бургундского, король Роберт решил приобрести эти права навсегда для Анжуйской династии; поэтому он приказал Матильде отправиться в Неаполь, где он распорядится ее рукой. В мае 1317 г. он послал в Андравиду своего уполномоченного с письмами к морейским вассалам[509], затем его посол Спинула насильно перевез княгиню из Кларенцы в Неаполь.

В мужья ей король назначил своего брата Иоанна, графа Травина. Переговоры с покладистым папой об этом браке велись еще до прибытия Матильды в Неаполь, так как Роберт 19 мая 1317 года назначил рыцарю Рикардо де Менаниа ежегодную пенсию в вознаграждение за ревностное участие в этом деле[510] Иоанн XXII дал разрешение[511]. Тогда Матильда была насильно обвенчана с графом Гравина и принуждена уступить ему и королю княжество Ахайское. Она протестовала против этого насильственного брака перед Венецианской синьорией и перед папой[512]. Тогда в 1322 году Роберт представил ее на папский суд в Авиньоне, и Матильда заявила, что она не может вступить в новый брак потому, что она уже состоит в тайном браке с бургундским рыцарем Гуго де ла Палисс. Ничто не могло быть для короля приятнее признания в таком браке, который в силу прежних договоров позволял объявить княгиню лишенной прав на Ахайю. Он даже коварно обвинил ее в соучастии в намерении убить его, которое будто бы имел Палисс[513]. Затем ее перевезли из Авиньона в Неаполь, где в Кастель дель Ово она окончила свое трагическое существование жертвой того бессердечного тирана, которого тщеславный Петрарка украсил лаврами поддельной славы. Бывшая герцогиня афинская испытала судьбу вдовы Манфреда, умершей в темнице в Ночере, и детей этого короля. Ибо дочь Манфреда Беатриче томилась до 1289 года в том же Кастель дель Ово, откуда ее освободил славный мореходец, герой Рожер де Аириа, добившись ее выдачи.

Венеция

Братья ее после долгих страданий в темнице Кастель дель Монте в 1299 году были перевезены в тот же неаполитанский замок и здесь умерли. Островок, на котором был воздвигнут этот знаменитый замок, был в то время больше, чем теперь; на нем помещался даже сад. Ибо Кастель дель Ово был не только темницей для узников высшего ранга, но и любимым местом пребывания Анжу. Когда Изабелла, юная наследница Вилльгардуена, прибыла в Неаполь, чтобы вступить в брак с принцем Филиппом, ей было отведено роскошное помещение в замке. Землетрясение 1343 года уменьшило размеры острова[514].

Княгиня ахайская получала на содержание свое и своих служанок три унции в месяц. Это был при Анжуйской династии обычный оклад высокородных государственных узников; королева Елена также получала 40 унций в год (унц равен 5 золотым флоринам.) Освобождения Матильды тщетно добивались граф Геннегау, ее родственник, и кардинал Наполеон Орсини. Так как ей не было разрешено составить формальное духовное завещание, то она устно в присутствии многих свидетелей заявила, что передает все свои права в Греции королю Майорки Хайме, сыну инфанта Фердинанда. Она как бы желала искупить этим гибель последнего, павшего при Кларенце в бою против нее и ее мужа Людовика Бургундского. Сама она была бездетна[515]. Умерла она в Кастель дель Ово в 1331 году. Повеление короля торжественно похоронить ее в неаполитанском соборе в его фамильном склепе звучит горькой насмешкой. Сохранился еще счет королевского кабинета расходов по погребению[516].

2. Между тем другая принцесса из франкской Эллады, также жестоко обиженная судьбой, вдова Вальтера де Бриеннь, жила при дворе короля Роберта или в своих ленных владениях в Лечче. Отца своего, коннетабля шатильонского Готье, она назначила опекуном своих детей[517]. Она неустанно приставала к королям французскому и неаполитанскому и к папе с требованиями предпринять поход против каталанцев, чтобы восстановить в правах ее сына Вальтера, законного герцога Афинского.

Климент V выказал некоторую нерешительность, которая вполне объясняется его тяжелым положением в Авиньоне, где его удерживал французский король, который, добившись осуждения Бонифация VIII, требовал теперь от Климента отлучения ордена тамплиеров, что и было исполнено на совете в Виенне в марте 1312 года. Ослабление Анжуйского дома и усиление Арагонского было в данный момент очень желательно для папы. Он, конечно, выступил против каталанцев. В ответ на просьбы герцогини-вдовы и настоятельные представления Филиппа Тарентского он предложил 2 мая 1312 года гроссмейстеру ордена иоаннитов Фулько де Вилларэ вступить в союз с князем ахайским, дабы вооруженной рукой изгнать узурпаторов из герцогства Афинского[518]. Фулько был в это время в положении, во многих отношениях сходном с положением каталанцев. Орден иоаннитов, который после покорения в 1291 году султаном египетским Птолемаиды и всей Сирии нашел временное убежище в Лимасоле на Кипре, отнял в 1309 году у караманских турок и византийцев Родос, куда и перенес свое пребывание. Чудный остров под властью этих рыцарей мог стать ключом к Египту и Сирии, Архипелагу и всей Греции. Но устройство нового рыцарского государства и походы для покорения других островов, как Скарпанто, Кос, Низирос, Калимнос и Галикарнасе на азиатском берегу, воспрепятствовали гроссмейстеру начать войну с каталанцами и Арагонским домом.

Так как Фредерик Сицилийский не только признал власть каталанцев над Афинами, но даже присоединил герцогство к своей короне, то все представления и увещания папы, обращенные к этому королю, были безуспешны. Равным образом оказалась тщетной надежда анжуйской династии, что при крестовом походе, который предполагался на Пасху 1313 года Филиппом Красивым, Людовиком Наваррским и Эдуардом Английским, будут изгнаны из Аттики каталанские наемники[519]2

Наконец папа — замечательно поздно — обратился к королю арагонскому Хайме, брату Фредерика Сицилийского. В послании от 14 января 1314 года он описывал ему злодеяния каталанцев, которые убили герцога Вальтера, прогнали его жену и детей, разграбили церкви, отобрали имущества духовенства и дворянства и не перестают опустошать герцогство Афинское. Пусть король, как естественный господин бывших своих подданных, прикажет этим разбойникам возвратить законным наследникам их достояние и удалиться из герцогства[520]. В тот же день папа обратился к константинопольскому латинскому патриарху, которому дано было в окормление епископство негропонтское, с письмом следующего содержания: начальник герцогства, поставленный коннетаблем французским — это был Фушероль, командующий в Аргосе, — просит-де его о помощи против каталанцев, постоянно теснящих его; поэтому пусть патриарх под угрозой проклятия прикажет главам каталанцев отдать награбленное добро и очистить герцогство.

Король арагонский, подобно своему брату в Сицилии, также стремился на Восток, так как Костанца, вдова императора Иоанна III, передала ему свои права на Константинополь[521]. Он ответил папе, что не имеет никакой власти над каталанцами и что он не собирается лишать победоносных завоевателей плодов их трудов; гибель герцога Вальтера — достойное наказание за его вероломство[522]; наконец, каталанцы — верные католики, которые могут оказать римской церкви существенные услуги в борьбе с схизматиками-греками.

Но 20 апреля умер Климент V, и папе, сменившему его, предстояло продолжать бесплодные хлопоты курии в пользу юного претендента Вальтера против завоевателей герцогства Афинского, которых защищал могущественный повелитель Сицилии, которым покровительствовал король Арагонии и которых должна была вскоре признать Венецианская республика. Франкская Морея была в состоянии бессильного разложения, а в каталанских Афинах жил геройский дух отряда наемников, которые могли поддерживать себя лишь тем же средством, которое доставило им победу. Настоящим торжеством для этих каталанцев было то, что нашелся выдающийся французский рыцарь, который решился, даже назло папе и Анжуйскому дому, предложить им свою шпагу. Гюи, барон де Монтобан, третий сын того дофина Гумберта I де Виеннь, в лице которого род графов ла Тур дю Пэн овладел Дофинэ, прислал в 1314 г. в Фивы своего уполномоченного Реймбо д’Алана, чтобы здесь заключить с наемниками договор. Каталанцы имели смелость считать себя владельцами бывшего королевства Фессалоникского, которого некогда добивался Рокафорте. В сущности, это королевство было для них совершенно недоступно: оно принадлежало Византии и было, по крайней мере на бумаге, продано изгнанным императором Балдуином герцогу Гуго Бургундскому. Но каталанцы, кажется, заняли некоторые части его, быть может, Фарсал и Домок в Фессалии.

Поэтому 26 марта 1314 года они сделали формальный подарок этому Гюи, жаждавшему новых авантюр в Греции: они вручили его прокуратору серебряный жезл с оговоркой, что сохраняют свои права и не нарушают своей присяги королю Фредерику. Каталанский канцлер Иаков де Сарриано составил об этом акт, который дошел до нас[523].

В тот же день каталанцы пожаловали тому же Гюи де ла Тур замок Сент-Омер в Фивах, за исключением тех его угодий, которые были уже отданы кому-либо из наемников. Этот замок при вступлении каталанцев в Фивы был жестоко опустошен, но акт о пожаловании леном от 1314 года показывает, что он был впоследствии восстановлен[524]. Но сын дофина не явился в Грецию: несмотря на свой союз с каталанцами, врагами Анжуйского дома, он принял предложение короля неаполитанского Роберта, который назначил его 22 февраля 1314 года своим наместником в Ломбардии. Гвидо де ла Тур умер в 1317 г.[525]

Благодаря своей военной силе «счастливое войско франков» твердо держалось в завоеванном герцогстве. Вице-король Беренгар Эстаньоль, человек замечательной энергии, сумел противостоять венецианцам в Эвбее, а равно заняться военными предприятиями в Фессалии и Арте против Ангелов, затем в Арголиде и Морее. За короткое время своего правления он успел, несмотря на непрерывные войны, положить первый прочный фундамент для создания удивительного каталанского государства в Афинах. Он умер, вероятно, в Фивах, местопребывании наместника в 1316 году, после чего каталанцы до назначения нового генерального викария выбрали из своей среды временным правителем страны храброго Вильгельма Томазии. Король Сицилии утвердил эти самостоятельные выборы: 8 октября 1316 года он рекомендовал этому правителю и каталанцам мессинца Петра де Ардоино, которого он назначил канцлером герцогства на неопределенное время.

3. На место Эстаньоля наместником малолетнего инфанта Манфреда король Фредерик назначил своего побочного сына дона Альфонсо Фадрике, который до сих пор жил в Испании при дворе своего дяди Хайме II. С десятью галерами и многочисленной толпой рыцарей, гидальго, альмугаваров, а также, несомненно, переселенцев, искавших под покровительством сицилийского правительства счастья в герцогстве, высадился дон Альфонсо в Пирейской гавани. Главы каталанского отряда проводили его в Афины, где с радостью присягнули ему, ибо правление юного, славолюбивого принца из королевского рода казалось им залогом новых побед и завоеваний.

Незаконный отпрыск короля гордо именовал себя «милостью Божией королевским сыном и главой счастливого войска франков в герцогстве Афинском». Он поселился первоначально в Афинах, разумеется, в Акрополе. Едва приняв бразды правления, он решил расширить как можно далее область молодого Каталанского государства. Прежде всего он обратил внимание на Эвбею, где владельцем Кариста и одним из самых выдающихся баронов острова был тот самый Бонифаций Веронский, который после падения французского герцогства, по побуждениям рыцарской чести, отказался принять звание начальника каталанцев. Завоевание Афин каталанцами отразилось очень глубоко на положении Эвбеи; в битве при Кефиссе пали Георгио Гизи и Альберто Паллавичини, имевшие там лены; эвбейские владения последнего вместе с рукой его вдовы Марии далле Карчери перешли к венецианцу Андреа, представителю знаменитого рода Корнаро, который в 1306 году овладел островом Скарпанто (древний Карпатос) и теперь повелевал в Эвбее и в Бодонице. Сообразив, что каталанцы, благодаря союзу с королем сицилийским, надолго укрепятся в герцогстве, он стал в дружественные отношения к ним и в оппозицию Венеции и терциерам, бывшим в зависимости от Венецианской республики[526]. Его союз с каталанцами был закреплен браком его юной дочери Маруллы с Альфонсо Фадрике[527]. В пользу последнего он даже ограничил в наследственных правах своего сына Фому, так что Марулла принесла своему супругу в виде приданого права на Лармену и Каристос, Негропонт, Цейтун, Гардики, остров Эгину и на все лены, которые ее отец получил некогда от герцога Афинского Гвидо.

Следствием этого союза была жестокая война каталанцев с Венецией и триумвирами из-за обладания Эвбеей. Боясь за Негропонт, венецианцы охотно приняли предложение папы вступить в союз с неаполитанскими Анжу, коннетаблем французским и иоаннитами с целью изгнать испанцев. До этого дело, конечно, не дошло, но война пылала по сю и по ту сторону Эврипа. Венецианские галеры проникли даже в Пирей и захватили корабли каталанцев[528]. Но на Эвбее войска республики были застигнуты врасплох и потерпели поражение. Положение Андрея Корнаро было настолько стеснено, что он, боясь потерять совсем свои владения, заключил с Альфонсо сепаратный договор; после этого и представитель Венеции, Микеле Морозини, счел себя вынужденным заключить с каталанцами перемирие. По этому договору устанавливались мирные отношения между Венецией и наемниками; отсюда исключались лишь те венецианские подданные, которые имели лены от княжества Ахайского[529].

С двумя тысячами каталанцев Альфонсо Фадрике свободно перешел из Беотии через Эврип и овладел Негропонтом. Посланные триумвиров тотчас же донесли об этом в Андравиду, где в это время жила еще в качестве регентши ахайской Матильда, вдова Людовика Бургундского. Но терциеры состояли издавна в ленных отношениях к этому княжеству. 28 марта 1317 года Матильда обратилась с письмом к дожу Джиованни Суперанца, жалуясь и требуя, чтобы эвбейскому представителю Венеции было воспрещено заключение мирного договора с каталанцами, чтобы договор Корнаро был уничтожен и на остров посланы войска, дабы в союзе с ней изгнать чужеземцев, грозящих овладеть всей Эвбеей.

Между тем Бонифацио Веронский, богатейший, мудрейший и благороднейший рыцарь своего времени, как его называет Мунтанер, скончался, и зять его Альфонсо, заняв Карист и другие лены, как приданое своей жены, стал господином большей части острова. Но венецианцы послали Паоло Морозный с двадцатью галерами отвоевать город Негропонт; они даже получили на это прямо выраженное согласие короля Сицилии Фредерика, который, боясь заключаемой против него коалиции, вошел в соглашение с дожем и приказал своему отважному сыну возвратить город Негропонт республике. Был заключен новый договор, коим возобновлялось первое перемирие с каталанцами. Альфонсо оставил Негропонт, но удержал за собой Карист, что было принято Венецианской синьорией без возражений, но и без официального признания. В Негропонт был отправлен Андреа Барбаро с посланием к Жану де Мэзи, Бартоломмео Гизи и другим династам; предлагая им стойко держаться друг за друга, синьория требовала от них занятия замка и города Негропонта, так как республика с большими расходами освободила этих баронов от каталанцев.

Король Сицилии старался умиротворить Венецию и удержать ее от союза с его врагами. Роберт Неаполитанский и братья его Филипп Тарентский и князь ахайский Иоанн де Гравина протестовали перед папой против захватов Альфонсо в Эвбее; то же самое сделал Фома, сын Бонифацио. Они утверждали, что действия Альфонсо нарушают мир между Неаполем и Фридрихом. Дож отвечал уклончиво, что он послал уже по поводу этих обстоятельств своего уполномоченного к королю сицилийскому.

8 мая 1318 года Иоанн XXII писал венецианцам, что он рассчитывал или на поражение, или на естественное, вследствие внутренних раздоров, распадение войска наемников, но что Альфонсо, побочный сын Фредерика, вступив в союз с каталанцами и женившись на дочери Бонифаций Веронского, отнял у ее брата его законное наследие и собирается захватить всю Эвбею, для чего прибегает даже к помощи турок. Папа увещевает поэтому дожа изгнать каталанцев как из этих, так и из других, занятых ими мест. С такими же требованиями он обратился к Готье де Фушеролю в Аргосе и к населению герцогства Афинского[530]. Равным образом и герцогиня-вдова, и ее отец во имя детей Вальтера де Бриеннь требовали через своих послов от синьории, чтобы Венеция поддержала их в предпринимаемых ими шагах против каталанцев. Они желали как денежной ссуды, так и кораблей для транспорта войск в Негропонт или Навплию. В случае удачи они обязывались предоставить республике торговые привилегии и даже отдать ей весь остров Эвбею[531]. Дож ответил, что из писем негропонтского байльи он усматривает, что ленники (feudati) в Аргосе и Навплии заключили союз с каталанцами, почему поход может дать в результате лишь бесполезные издержки.

Значение арагонского бастарда возрастало; он стал видной величиной в Греции, чему особенно способствовало то обстоятельство, что король, отец его, после смерти своего наследника-инфанта Манфреда, последовавшей 9 ноября 1317 года, опять пожаловал герцогство Афинское ребенку, своему сыну Вильгельму. Перемирие с негропонтским представителем Венеции и настоятельные запреты короля Фредерика, непрестанно старавшегося о добром согласии с Венецией, удерживали Альфонсо от дальнейших захватов на острове, хотя новая война грозила разразиться каждое мгновение. Каталанцы уже успели восстановить свой флот. Пирей, носивший тогда название Ситинес, сделался местом оживленных торговых сношений для барцелонского и мессинского купечества[532]. Каталанские купцы стали селиться в Фивах и Афинах[533]. Отсюда и из Ливадостро каталанские пираты тревожили моряков. Однажды они напали на венецианских рыцарей, что привело представителя республики Франческо Дандоло в бешенство. На его яростные угрозы Альфонсо отвечал, что он здесь ни при чем, что он приказал отпустить рыцарей на свободу, желает жить в мире с Венецией, но нападения не потерпит. Дандоло в письме от 26 июня 1318 года сообщил дожу, что в Афинах снаряжается корабль для доставки 13 000 наемников из турецких владений. Вооружено также гребное судно, чтобы отвезти послов Альфонсо к императору византийскому. Дело в том, что каталанский флот сделал подле Кассандрии высадку с целью грабежа, и сын императора с тысячей всадников выступил против каталанцев.

Дандоло без дальнейших рассуждений приказал захватить и сжечь каталанские суда. Но до открытой войны дело не дошло. Подозревая, что Альфонсо подстрекает своих союзников-турок к нападению на остров, Венеция охраняла Негропонт своими войсками и судами. В действительности же каталанцы поддерживали свои старые дружеские отношения с турками и не стеснялись брать к себе на службу турецких наемников из Малой Азии, где эмиры айдинский и ментешский постоянно занимались морским разбоем в Архипелаге.

Под управлением Альфонсо Арагонского Каталанское государство в Греции сделалось военной силой, пред которой трепетали все соседи. Каталанцы делали набеги на Арголиду и Ахайю, на Эпир и Фессалию; они пытались присоединить к Афинам также Бодоницу; но это не удалось им так, как удалось с Салоной. Ибо Мария Веронская, вдова последнего маркграфа бодоницкого, павшего в битве при Копаиде, из дома Паллавичини, вышла в 1312 году замуж за Андреа Корнаро и таким образом стала под защиту Венеции. Каталанцы нападали также на генуэзских владетелей Хиоса. Они взяли в плен Бартоломмео, сына правившего там Мартино Цаккариа; Альфонсо отправил его в Сицилию. Но папа потребовал и добился его освобождения от короля Фредерика.

Нападения каталанцев особенно направлены были против наксосских Санудо, Вильгельма I и сына его Никколо. Эти владетели классического побережья Эгейского моря, Архипелага или Агиопелага, как исковеркали это название, были, правда, подданными и гражданами Венецианской республики, но уж долгое время они состояли под ленным главенством герцогства Афинского. Каталанцы имели полное право относиться враждебно к владетелям Наксоса, так как из их соглашения с эвбейским представителем Венеции были исключены не только все те, которые когда бы то ни было выступали против отряда наемников, но также те венецианцы, которые имели лены от княжества Ахайского. А между тем Никколо Санудо как раз сражался под знаменами Вальтера де Бриеннь в Кефисской битве; он был ранен, взят в плен и затем выкуплен. В качестве вассала княгини Матильды он впоследствии принимал также участие в том кровавом бою под Кларенцой, где погиб инфант Майоркский.

Поэтому флот Альфонсо, не обращая внимания на венецианцев, продолжал разбойничьи набеги на острова Архипелага; особенному опустошению подвергся Мелос, откуда каталанцы увели в плен семьсот жителей. Захват людей и торговля рабами была исконным промыслом не только каталанцев, но и других пиратов на греческих морях. Республике Венеции пришлось запретить своим собственным подданным вывозить рабов на рынок султана египетского. Когда в 1310 году один сицилийский, нагруженный рабами корабль осмелился высадить их в Негропонте, население возмутилось и освободило несчастных.

Тем не менее пиратство и всякие прочие враждебные действия каталанцев не помешали заключению договора между Венецией и королем Фредериком II, верховным главой герцогства Афинского. В ответ на жалобы дожа, который требовал вознаграждения за убытки, причиненные его подданным, и настаивал на беззаконности завладения Каристом и Ларменой, он оправдывал своего сына и каталанцев. Боясь союза всех врагов каталанской компании с республикой, что было бы весьма опасно и для его собственных владений, король сицилийский вынужден был согласиться на условия, предложенные дожем. В сентябре 1318 года он отправил к последнему уполномоченных, вследствие чего сенат приказал негропонтскому представителю войти в новое соглашение с Альфонсо. Венецианская республика боялась признать официально законным новый порядок вещей, созданный переходом Афин и некоторых областей Беотии в руки каталанцев, хотя на деле ей приходилось считаться с этими фактами; поэтому она никогда не заключала с каталанцами постоянного мира, но всегда лишь временное перемирие до отмены или возобновления.

9 июня 1319 года был продлен до Рождества еще не истекший срок договора с Альфонсом Фадрике. Чтобы обуздать морской разбой и уничтожить в зародыше возрастающий флот каталанцев, республика обязала их отныне не принимать в своих портах корсаров, не снаряжать для разбоя кораблей, равным образом «во всем Афинском море» и в иных прилегающих к Негропонту водах не строить судов, разоружить уже существующие и всю оснастку их сложить в афинской крепости. Лишь суда, стоящие в гавани Ливадостро, могут там остаться, но без экипажа. Это странное и в высшей степени тягостное требование перенести всю корабельную оснастку в арсеналы в Акрополе, — если оно не было одним из способов затруднить пользование судами, — может служить доказательством, что в эту эпоху в Пирее уже не было морских арсеналов.

Это перемирие утвердили присягой негропонтский байльи с своими советниками, владетели острова Иоанн де Нойе, де Мэзи, Пьетро далле Карчери, Андреа Корнаро и Бартоломмео Гизи; наконец, Альфонсо с советниками и синдики каталанцев. Мирный договор распространялся также на Санудо.

Договор 1319 года был первым значительным соглашением между Венецианской республикой и афинским государством каталанцев. Правда, республике пришлось уступить королевскому сыну Альфонсо крепость Карнет, но зато с тех пор власть ее в Негропонте стала так безгранична, что тамошние триумвиры очутились в полной зависимости от ее представителя.

Глава XVII

Предприятия дона Альфонсо Фадрике. — Присоединение Неопатреи к Афинам. — Бодоница. — Перемирие 1321 года. — Приготовления Вальтера. — Гизи в Кадмее. — Отставка Альфонсо. — Перемирие с Венецией. — Неудачный поход Вальтера. — Аччьяйоли во Флоренции. — Никколо Аччьяйоли. — Императрица Катарина. — Смерть Альфонсо. — Род Фадрике. — Усиление османов в Малой Азии. — Крестовый поход. — Гумберт де Виеннь и каталанцы. — Сицилийские герцоги. — Генеральные викарии. — Маттео Монкада. — Смерть Вальтера де Бриеннь. — Деспотство Спарта. — Рожер де Лориа. — Никколо Аччьяйоли, владетель Коринфа. — Смерть этого великого сенешаля. — Франки и греки

1. Мир с Венецией дал теперь Альфонсу Фадрике возможность рискнуть на некоторые более значительные предприятия по ту сторону Фермопил. Беспрепятственно заняв фессалийские лены своего тестя, он получил со смертью себастократора и владельца Великой Валахии возможность завладеть и этим герцогством. Больной Иоанн Ангел Дука не признавал там каталанского завоевания, но как родственник последних герцогов ла Рош даже называл себя владельцем Афин[534].

После того как он в 1318 году умер бездетным, фессалийское государство Ангелов было разделено на части; одни области достались греческому императору, тестю последних тамошних династов, другие — туземным магнатам; лучшие же части захватили каталанцы[535]. Дон Альфонсо овладел Фтиотидой. Неопатрея, Лидорики, Сидерокастрон, Цейтун, Гардики, Домоко, Фарсал и другие места были присоединены к Афинам под именем герцогства Неопатрейского[536]. Многие местности Фессалии остались под властью греческих архонтов, ленников византийского императора. Один сильный в Ликонии грек из рода Мелиссени стал в близкие отношения к каталанцам, выдав свою сестру замуж за их маршала, вероятно, Одо де Новеллеса[537]. Фессалийский порт Птелеон в заливе Воло, отдавшийся под защиту Венецианской республики, греческий император уступил последней, боясь, что иначе им овладеют каталанцы, и Альфонсо Фадрике пришлось согласиться на это[538].

Что касается Бодоницы, то, кажется, Альфонсо принудил наследников последнего Паллавичини признать ленные отношения этого маркграфства к герцогству Афинскому, признав с своей стороны их права. Ибо он не мог воспрепятствовать Вильгельме, дочери Марии, вдовы Альберто Паллавичини, которая сочеталась браком с Андреа Корнаро, выйти замуж после его смерти, в качестве законной владетельницы Бодоницы за Бартоломмео Цаккариа де Кастри сына Мартиана, генуэзского династа Хиоса и номинального короля Малой Азии. Она же в 1335 году вступила в новый брак с одним венецианским дворянином Никкола из дома Джиорджи (Зорзи). Таким образом Бодоница перешла в руки этого рода.

Итак, через несколько лет после Кефисского сражения каталанцы уже владели всеми землями, которые принадлежали герцогству Афинскому во время его лучшего расцвета при ла Рошах, кроме Арголиды, откуда никак нельзя было выжить наместников рода де Бриеннь. Даже в Морее туземные владетели, теснимые греками и каталанцами, отчаявшись в защите неаполитанских Анжу и тяготясь правлением иноземных наместников, собирались отдаться под власть каталанцев или Венеции. Наконец, они пригласили дожа овладеть остатком княжества Ахайского, но синьория отказалась от этой авантюры[539]. Один венецианский приятель Марина Санудо считал счастьем, что хищные албанцы, заняв Валахию, беспокоили постоянными набегами каталанцев: без этого они стали бы слишком богаты и могущественны.

Перемирие с Венецией было возобновлено И мая 1321 г. на тех же условиях, что и в 1319 году. Каталанцы обязались не строить новых судов, разоружить существующие и не заводить никаких сношений с турками. Альфонсо оставался господином Кариста; он обязался не воздвигать новых крепостей в этой области; такое же обещание дал представитель Венеции относительно местности между Каристом и Ларменой. Договор был заключен между Людовиком Морозини, негропонтским байльи со стороны Венеции и доном Альфонсо Фадрике и товариществом каталанцев[540]. Связанная этим договором, республика не могла пойти навстречу желаниям папы Иоанна XXII, который в угоду королю неаполитанскому Роберту требовал, чтобы она положила конец тирании каталанцев, беспрестанно опустошавших Ахайю и другие соседние страны своими набегами и не гнушавшихся продавать христиан туркам[541]. Грядущие завоеватели Греции становились все грознее. От грабежей турецких пиратов обезлюдели острова и побережье континента. В 1329 г. они разграбили Эвбею и берега Аттики[542]. Эти разбойничьи флоты состояли, кажется, главным образом на службе у анатолийских князьков, создавших на развалинах сельджукской монархии множество мелких государств, которые в течение целого века защищали еще свою самостоятельность от османов. В Ионии властвовал тогда Умурбег; из Смарны и Эфеса его разбойничьи корабли не раз отправлялись на добычу в Архипелаг и к берегам Фракии и Греции.

Возрастающая опасность турецкого нашествия должна была в конце концов привести пап и западные государства к убеждению, что стойкий отряд каталанцев в Афинах представляет собой оплот против врагов христианства. Но предварительно каталанцам пришлось доказать, что они в силах охранить свою добычу от военной грозы, надвигавшейся на них со стороны Италии. Экспедиция на Ионические острова, в Эпир и Морею, снаряженная в 1325 году князем Ахайским Иоанном, не увенчалась ровно никаким успехом и прошла без всякой опасности для каталанцев; но теперь сын убитого герцога Вальтера готовился к походу на Афины.

Молодой Вальтер де Бриеннь вырос уже в юношу под опекой своего деда со стороны матери, коннетабля Готье де Порсьена. Как граф Лечче, владетель богатых ленов в Шампани и многочисленных, унаследованных от предков, поместий на Кипре, как повелитель Аргоса и Навплии в Греции и, наконец, как законный преемник прав своего отца в герцогстве Афинском, он принадлежал к самым видным величинам во Франции и Италии. Мать его Иоанна для создания похода против каталанцев обременила родовые поместья долгами до такой степени, что сын был поставлен в необходимость возбудить против нее процесс. Но Иоанна не добилась ничего; ей удалось только усилить гарнизоны в арголидских крепостях, что стоило довольно много. Став совершеннолетним, Вальтер поставил притязания на потерянное герцогство Афинское под охрану большого семейного союза.

В 1325 году он вступил в брак с Маргаритой, дочерью Филиппа тарентского от брака его с эпироткой Тамарью. Сестра его Изабелла за несколько лет до этого вышла за Готье Энгиенского. Он надеялся, опираясь на помощь государей французского и неаполитанского, осуществить цель всей своей жизни — отомстить за отца и вступить в Афины, законным герцогом которых он себя называл. Эту надежду поддерживал непрестанный, несмотря на возобновление перемирия, разлад между Альфонсом Фадрике и Венецией из-за эвбейского замка Карнет, который республика тщетно старалась приобрести мирным путем посредством покупки. Возобновление бесконечной войны между Сицилией и Неаполем и смуты в Италии, где Вальтер де Бриеннь впервые выдвинулся в 1326 г. в качестве викария принца калабрийского во Флоренции, мешали выполнению его планов в Греции. Лишь после того, как усилилось в Италии волнение, вызванное путешествием в Рим Людвига Баварского, император возвратился в декабре 1329 года в Германию, и гибеллины были побеждены, Вальтер и Анжу получили возможность вновь обратиться к мысли о борьбе с Арагонским домом в Греции.

14 июня 1330 года Иоанн XXII, исполняя просьбу претендента, обратился с воззванием ко всем верующим, увещевая их поддерживать лично или денежными средствами в течение одного года герцога афинского в его попытке отвоевать свое наследие в Греции; за это папа обещал полное отпущение грехов. Патриарху Константинопольскому и архиепископу Коринфскому предоставлено решить, с какого момента исчисляется год. В этом воззвании папа называет весь каталанский отряд под управлением сицилийского вице-короля попросту: «некоторые схизматики, дети проклятия и наследники беззакония», захватившие исконное родовое наследие герцога Вальтера, герцогство Афинское, где они преследуют церкви и духовенство и всех верных обывателей страны, для освобождения которой герцог Вальтер ныне отовсюду собирает корабли. Иоанн XXII отправил это послание ко всем государям Западной Европы, в том числе и к императору баварскому Людвигу. В то же время он приказал латинскому патриарху и архиепископам Патрасскому и Отрантскому увещевать каталанцев под угрозой отлучения от церкви возвратить в течение шести месяцев герцогство Афинское его законному господину[543]. Затем 1 июля он повелел тем же прелатам и архиепископу коринфскому проповедовать крестовый поход против тирании шайки схизматиков. Вальтер де Бриеннь готовился к походу. Король Роберт приказал всем своим ленникам помогать ему. Претендент распродал большинство своих французских поместий, чтобы добыть деньги на вербовку наемников и снаряжение военного и транспортного флота в Бриндизи. К его знаменам стекались блестящие рыцари Франции и Апулии и даже тосканские гвельфы. На этот раз поход был задуман серьезно. Услышав о таких приготовлениях, каталанцы с своей стороны стали также деятельно готовиться к войне. В Аттике и Беотии они имели, по крайней мере, три крепости: Афины, Фивы и Ливадию. Кадмею они отдали сперва в лен сыну дофина виеннского; но он умер, не успев приехать в Грецию. Тогда компания отдала этот замок со всеми связанными с ним правами одному из эвбейских династов из Венецианского дома Гизи, которые владели уже островами Тиносом и Миконосом и посредством брака приобрели треть Негропонта.

Иоанн Кантакузен

Причиной этого странного пожалования важнейшей фиванской крепости одному из венецианских владельцев Эвбеи были отношения, коими из политических соображений связал себя Альфонсо Фадрике с домом Гизи: он обручил свою молоденькую дочь Симону с Джиорджио Гизи, юным сыном Бартоломмео и, несмотря на несогласие венецианцев[544] Кадмея была передана Гизи, как ленникам каталанцев, и отец Джиорджио, бывший с 1320 г. коннетаблем Морей, избрал ее своей резиденцией.

Одна фраза французской хроники Морей, помещенная в ненадлежащем месте или, вернее, вставленная впоследствии, послужила поводом к ошибочному мнению, будто Альфонсо Фадрике приказал разрушить замок Сент-Омер, боясь, что приближающийся Вальтер успеет овладеть им и таким путем сможет отвоевать все герцогство Афинское. Несомненно, что Альфонсо, вероятно, вследствие подозрения каталанцев, счел необходимым отобрать этот замок у Гизи; можно даже предположить, что замок при этом случае был опустошен и разграблен. Но было бы совершенно бессмысленно предполагать, что такой выдающийся человек мог из боязни измены разрушить целый замок[545]. Уничтожив сильнейшую крепость герцогства, хотя бы даже для того, чтобы ею не овладел лишь грозящий неприятель, Альфонсо Фадрике совершил бы нечто не только постыдно трусливое, но просто безумное. Мы показали уже, что дворец рода Сент-Омер на Кадмее был тотчас после Кефисского сражения опустошен, но не разрушен совершенно.

Равным образом возведение одного венецианца, Никола Саломоно, в сан архиепископа афинского могло служить доказательством, как старался Альфонсо благорасположить к себе республику Сан Марко[546]. Он стремился обратить перемирие с ней в постоянный мир и вел об этом переговоры с ее негропонтским представителем. Ибо важнее всего было отнять у претендента Вальтера всякую надежду на деятельную помощь Венеции. Тем непонятнее является то обстоятельство, что как раз в этот момент, в начале 1331 года, Альфонсо Фадрике сложил с себя звание наместника герцога Вильгельма, которое он носил в продолжение тридцати лет с таким блеском. Основания его отставки неизвестны; быть может, необычайное могущество, достигнутое побочным сыном короля, возбудило при Сицилианском дворе зависть и подозрения. Он, однако, не был отозван в Сицилию, но остался могущественнейшим феодалом герцогства Афинского и влиятельнейшим членом каталанского отряда[547]. Доказательством этого служит перемирие, заключенное в 1331 году в Фивах между каталанцами и Венецией; перемирие это подписали, с одной стороны, Николай Ланциа, владетель Джиарратаны, как новый генеральный викарий, Альфонсо Фадрике, маршал Одо де Новеллес и целый ряд каталанских советников и синдиков, с другой — Филиппо Веленьо, капитан и байльи негропонтский вместе со своими советниками Паоло Дандоло и Джианотто Контарини, затем эвбейские триумвиры Бартоломмео Гизи и Пьетро далле Карчери. Перемирие заключено было на два года, считая с 1 мая. В основных чертах содержание его было повторением договора 1321 года. Ново было в нем только обязательство каталанцев относиться к порту Птелеону и его округу Никополите, как к владению Венеции. Договор распространялся и на герцога Никколо Санудо наксосского, Бартоломмео Гизи и других подданных Венеции с их островами и владениями[548].

Вскоре выяснилось, как важно было для каталанцев заключение мира с Венецией. В конце августа 1331 года претендент Вальтер отплыл с значительным войском из Бриндизи в поход против каталанцев. Но вместо того чтобы прямо направиться к берегам Аттики, он высадился в Эпире, ибо тесть его Филипп Тарентский и жена последнего Катарина обязали его соединить его восстановление на афинском троне не только с завоеванием герцогства Афинского, но и с покорением всей Византийской империи. Поэтому Вальтер в роли генерального викария императрицы Катарины повторил поход, который шесть лет тому назад совершил безуспешно Иоанн Ахайский. Правда, он взял Арту и заставил тогдашнего господина этой страны, Иоанна Кефалонийского, признать главенство короля Неаполитанского[549].

28 февраля 1332 года архиепископ патрасский Вильгельм в церкви миноритов торжественно провозгласил отлучение каталанцев от церкви. Тем не менее движения Вальтера на Беотию и Аттику сперва от Эпира, затем от Патраса увенчались полной неудачей, потому что Венеция не изменила договору с каталанцами. Напрасно посылал претендент гонцов к негропонтскому байльи, Марину Зено, прося его о помощи и о принятии его войск в эвбейских портах. Венецианский сенат утвердил отказ своего представителя. Уполномоченным Вальтера, прибывшим в Венецию, синьория заявила, что она поздравляет его с прибытием в Романию и желает успеха его трудам, но что она не может идти навстречу его предложениям, так как привыкла соблюдать заключенные договоры, а срок перемирия с каталанцами еще не истек.

Флорентинский историк Джиованни Виллани утверждал, что Вальтер де Бриеннь со своей кавалерией, превосходившей конницу греков и испанцев, мог бы легко победить каталанцев в открытом бою; но последние были достаточно осторожны и, предоставив неприятелю открытую страну, заперлись в своих крепостях. Как глубоко проникло французское войско в герцогство, неизвестно. Если претендент рассчитывал найти там еще приверженцев дома ла Рош или де Бриеннь, то он ошибался в своих надеждах; его притязания не нашли в туземном населении ровно никакой поддержки. Наоборот, аттические и беотийские греки имели полное основание бояться в стране новых порядков, которые явились бы здесь с водворением Анжу, ожесточенных врагов византийского императора, тогда как господство каталанцев за свое двадцатилетнее существование приобрело достаточную устойчивость. Еще жив был в товариществе каталанцев тот геройский дух завоевания, который сделал их повелителями герцогства. После бесплодных усилий, стоивших ему «большого сокровища» и потери единственного сына, который, сопровождая его, заболел и умер, Вальтер в 1332 году отказался от своей попытки и бесславно возвратился в Аечче.

Между тем в династических отношениях Греции со смертью номинального императора Филиппа Тарентского произошли перемены. Вдова его, императрица Катарина, потребовала теперь от князя Ахайского Иоанна возвращения княжества. У нее было три сына: Роберт, Людовик и Филипп, и две дочери: Маргарита и Мария. Первому, к которому после ее смерти должен был перейти императорский титул, Иоанн уступил Ахайю за денежное вознаграждение и герцогство Дураццо[550]. Переговоры об этом вел гениальный флорентинец, Никколо Аччьяйоли, знаменитый основатель рода, которому суждено было впоследствии оказать могущественное влияние на судьбы Афин.

2. Между тем как морские республики Италии с своим духом коммерческой предприимчивости подвигались на восток, Венеция становилась повелительницей целой четверти Римской империи и враждовала с Генуей о захвате левантинской торговли в свои руки, — отрезанная от моря Флоренция могла принимать в этой торговле участие лишь посредством своих капиталов, при помощи чужих, нанятых кораблей. Банкирские операции флорентинцев распространялись на Италию, Францию и Англию, на Египет, Грецию и Малую Азию. Банкирские дома Барди, Перуцци, Аччьяйоли и многие другие, числом до восьмидесяти, господствовали на денежном рынке тогдашнего мира.

Уже во второй половине XIII столетия Флоренция могла с гордостью указать на свои двести фабрик, производивших 80 000 кусков материи на сумму 1 200 000 гульденов и дававших работу 30 тысячам человек. Промышленный город спекулирующих и сообразующихся со всякими политическими переменами банкиров стал вместе с тем центром наук и искусств, чем не могли сделаться другие республики, занятые заморской колонизацией и завоеваниями, как Амальфи, Пиза, Генуя и Венеция. Лишь соединив свою денежную мощь с духовным меценатством, помогли впоследствии Медичи стать во главе Флорентийского государства.

Сто лет назад, несмотря на богатство и дипломатическую опытность, Аччьяйоли не могли достигнуть такого положения, во-первых, потому, что соединение этих сил тогда не было еще возможно, а во-вторых, потому, что их личные и деловые отношения к Анжу увлекли их сперва в Неаполь, а затем в Грецию. Их незнатный род происходит от Гульярелло, гвельфа из Брешии, который в середине XII века поселился во Флоренции, основав там стальной завод. В конце XIII века Аччьяйоли имели во Флоренции цветущий банкирский дом. С 1282 г., когда род их был допущен к участию в магистратуре, они занимали выдающиеся в республике должности. В начале XIV столетия, когда партия гвельфов окончательно взяла верх над гибеллинами, началось сближение этого банкирского дома с неаполитанским двором. В 1323 году король Роберт назначил одного из членов его по имени Аччьяйоли своим советником. С Никколо, единственного сына этого флорентинца, родившегося 10 сентября 1310 года, начинается могучий расцвет рода Аччьяйоли. В 1328 году Никколо женился на Маргарите дельи Спини, а через три года отец послал его в Неаполь по делам банка. Поход в Грецию брата Роберта, Иоанна Ахайского, в 1325 году, был снаряжен на деньги банка, который получил за это поместья в Морее, став таким образом твердой ногой в Пелопоннесе. Молодой Никколо, юноша прелестной наружности и веселого темперамента, стал вскоре любимцем неаполитанского двора. Сестра его, Андреа, выйдя замуж за Карлотто Арто, графа Монте Одеризио, тоже переселилась в Неаполь; это та самая дама, которой Боккаччо посвятил свою книгу «Donne illustri»[551]

Никколо сделался советником и камергером, вероятно, также возлюбленным честолюбивой и энергичной императрицы Екатерины Валуа, настоящей vigaro среди итальянских женщин этого времени. Хотя вообще придворная жизнь есть зыбкая почва для фаворитов и связи с королевскими женами ведут их к верной гибели, эти отношения для ловкого Аччьяйоли были надежной дорожкой к счастью. Когда в конце 1331 года умер супруг Екатерины, Филипп, император Тарентский, Никколо с разрешения короля Роберта взял на себя управление состоянием детей императора, Роберта, Людовика и Филиппа, гофмейстером которых он сделался[552]. С дальновидностью государственного человека, он обеспечил права перворожденного на княжество Ахайское, побудив Иоанна де Гравина променять Морею на Дураццо с придачей некоторой суммы денег, данной банком Аччьяйоли. Вследствие этого договора молодой Роберт был признан деспотом Романии и князем Ахайским.

С этим княжеством Ахайским, посвятив ему свои дарования и свои деньги, связал отныне Никколо свое собственное счастье. Уже в 1334 году он заставил банк Аччьяйоли передать ему все поместья в Морее, полученные банком от Иоанна Гравина. Он покупал там земли, а Екатерина пожаловала ему в Морее Армиро Каливию, Андравиду, Приницу; она даже сделала его одним из ленных вассалов Ахайских[553]. Наконец, могущественный фаворит сам появился там с царственной пышностью, когда в октябре 1338 года отвез императрицу и сына ее Людовика в Кларенцу. Он оставался три года в Морее в должности байльи императрицы. Сохранение этой страны во власти анжу-тарентской династии уже входило во круг финансовых интересов дома Аччьяйоли, устроившего банкирские конторы в Кларенце, на Родосе, в Фамагусте и даже в Тунисе. Умному и энергичному временщику удалось остановить анархическое разложение Морей, вернуть к исполнению долга непокорных баронов, многие из коих выставляли в качестве претендента Иакова II Майоркского, сына Фердинанда и Изабеллы де Сабран, и дать отпор нападениям мизитрским грекам, турецким пиратам и каталанцам. За эти услуги Екатерина наградила его ленами в баронстве Каламате. Затем летом 1340 г. он отвез императрицу обратно в Апулию, сам же в качестве ее байльи возвратился в Морею и правил этой неспокойной страной приблизительно до июля 1341 года. Что он вслед затем вернулся в Неаполь, показывает письмо Боккаччо к нему из Флоренции от 28 августа 1341 года, где знаменитый поэт в превыспренних выражениях высказывает свою радость по поводу возвращения Аччьяйоли[554].

Богатство и влияние дома Никколо во Флоренции были также весьма значительны, так как кузен его Анжело в 1342 году стал флорентинским архиепископом. Страшный финансовый кризис, повлекший за собой с 1340 года падение многих флорентинских банков и повторившийся в еще более ужасном виде во время тиранического правления Вальтера де Бриеннь, номинального герцога афинского, затронул и Аччьяйоли, но они скоро от него оправились. Сам Никколо с большой дальновидностью обеспечил свои личные дела. В Грецию он уж не возвращался, хотя продолжал посвящать свои труды неаполитанским и тарентским Анжу. После смерти короля Роберта в 1343 году на трон его вступила его внучка Иоанна, дочь Карла Калабрийского.

В 1346 году умерла и Екатерина, после которой старший сын ее Роберт, князь ахайский, получил титул императора константинопольского и женился на Марии Бурбонской, вдове короля Гвидо Лузиньяна. Второй сын Екатерины, Людовик тарентский, получил неаполитанскую корону, так как он после злодейского убийства юного супруга Иоанны, Андрея Венгерского, женился на ней. Этот брак был делом рук Никколо Аччьяйоли, который также помог своему воспитаннику добиться короны. Когда затем в 1348 году король венгерский Людовик вторгнулся в Неаполь для отомщения и преступная королева Иоанна была оставлена всеми, преданный Никколо остался ей верен. Он последовал за ней и ее мужем Людовиком, когда они бежали в Авиньон. Там он выступил ее защитником и добился ее оправдания перед папским трибуналом. Он помог ей также возвратиться на неаполитанский трон.

За эти великие услуги Иоанна и Людовик щедро вознаградили Никколо; он был сделан великим сенешалем королевства Сицилии и получил одно за другим лучшие графства, Терлицци, Мельфи и даже Мальту и Гоццо. Наконец, его безграничному счастью суждено было вручить его роду государственную власть в Коринфе и в Афинах.

3. После неудачного похода претендента господству каталанцев в Афинах ни разу еще не грозила такая опасность. В угоду Вальтеру де Бриеннь папа 29 дек. 1333 года еще раз повелел архиепископу патрасскому Вильгельму предать каталанцев проклятию. В этом торжественном акте были поименованы все их главы, прежде всего два сына короля Фредерика, Вильгельм II и дон Альфонсо Фадрике, затем генеральный викарий Николай Лансиа, маршал Одо Новеллес Эстаньоль, Эн Фустер и другие.

Впоследствии каталанцев еще раз отлучили от церкви, но римская курия начала понимать, что испанцев не прогнать из Аттики, — они пустили уже здесь корни, и покровительство Сицилии охраняло их. Когда в 1337 году умер славный король сицилийский Фредерик II, на трон вступил его первенец Пьетро II, а инфант Вильгельм по-прежнему оставался герцогом Афинским. Он умер 22 августа 1338 г. бездетным, после чего, согласно его завещанию, герцогское достоинство перешло к его брату Иоанну и, маркграфу Рандаццо.

В том же году умер в Греции дон Альфонсо Фадрике. От брака этого счастливейшего из всех предводителей каталанцев с Маруллой Веронской произошел цветущий род, который удержал его фамильное прозвище Арагона, называя себя в то же время по отчеству Альфонса «Frederici», в каталанском изменении этого имени «Фадрике»[555] Старший сын его дон Педро, владелец Лидорики, приобрел также Салону, которую ему, верно, принесла в приданое дочь Рожера Делора. Когда Педро умер, Салону и Лидорики унаследовал его второй брат Хайме, между тем как третий, Бонифацио, владел Карнетом на Эвбее, Цейтуном и островом Эгиной[556]. Эта побочная королевская линия Арагонского дома удержала в течение целого полувека преобладающее влияние на товарищество каталанцев; наряду с ней удалось приобрести значительную власть лишь родам Новеллес и Лориа.

Успехи греков в Пелопоннесе, равно как турок в Анатолии, убедили наконец папу и европейские державы, что воинское могущество Каталанского государства может быть только полезно латинянам в Элладе. Вместе с тем опасность, грозившая Греции со стороны турок, возрастала с каждым годом. Междоусобная и династическая война между слабым злосчастным императором Андроником II и его тезкой и внуком, с 1321 года успевшая совершенно истощить Византийскую империю, дала возможность султану Орхану распространить свои завоевания до Пропонтиды, взять большие города Никомедию и Никею, старинную резиденцию Палеологов, и наконец местом своего пребывания избрать Брузу у вифинского Олимпа. Лишь Геллеспонт, узкая межа между Азией и Европой, отделял еще османов от Романии, страны их вожделений, от которой они, как некогда латиняне, не отрывали жадных взглядов. Она казалась им каким-то эльдорадо, блещущим богатствами, полным цветущих городов, населенных красивыми женщинами и образованными мужчинами. День и ночь молил Орхан Аллаха дать ему возможность завоевать Грецию[557].

Неудержимое движение турецких завоевателей к греческим морям приняло уже вид исторического отлива Азии в Европу, который был тем грознее, что уклад турок ничем не напоминал бурного беспорядка диких монгольских орд. Ибо на развалинах греческих, сельджукских и татарских государств Малой Азии владычество османов преобразовалось в правильную, упорядоченную, наследственную монархию.

Сам состав этого турецкого государства и происхождение его из разнородных, чуждых провинций делали его подходящим материалом для новой всемирной монархии. Жажда завоевания и дикая храбрость — слишком обычные свойства первобытных варварских племен, чтобы их было достаточно для создания больших государств. Будущее османов своим правильным ростом было обязано постепенному, дальновидному движению от одного завоевания к другому. Разложение сельджукской монархии в Анатолии, прекращение крестовых походов, падение и раздробленность греческой и франкской силы по сю сторону Геллеспонта — таковы внешние условия, благоприятствовавшие возникновению турецкого государства, основатели которого почти все без исключения были не только замечательные полководцы, но и глубокомысленные государственные люди.

Исконная, усовершенствованная Орханом военная дисциплина дала туркам решительный перевес над беспорядочными бандами греческих наемников. Их национальное чувство, приподнятое героической традицией, сообщало им единство и аристократическую гордость, а простое религиозное содержание Корана всецело подходило к их азиатской натуре.

С точки зрения чистого монотеизма ислама, христианство, загроможденное непонятными догматами, извращенное фантастическими уродствами культа святых, казалось туркам язычеством и идолопоклонством. Хотя османы повсюду в покоренных греческих городах Малой Азии обратили лучшие соборы и церкви в мечети, а в монастырях устраивали свои школы или медресе, они все же были терпимее к христианам, чем латиняне или греки по отношению к неверным и еретикам. Их ненависть к христианам и магометанский фанатизм умерялись благоразумием и необходимостью щадить порабощенных греков. Наконец, их фанатизм наполнял их презрением к смерти и делал героев из поклонников пророка, как делало героями крестоносцев их христианское благочестие.

Папа Бенедикт XII старался образовать большую лигу держав против турок, и при этом случае римская курия в первый раз вступила с афинскими каталанцами в дружественные отношения. Посредником в этом сближении был латинский патриарх в Негропонте Генрих. Когда он возвращался из Рима через Афины или Фивы, каталанцы обратились к нему с просьбой примирить их с Святым престолом. Он сообщил об этом папе, который ответил ему, что примет с удовольствием каталанских послов[558].

После смерти Бенедикта Климент VI поручил патриарху примирить Вальтера де Бриеннь с каталанцами, так как их враждебные отношения служат только на пользу туркам. Против последних папе удалось объединить морские державы Европы в первый большой союз; он побудил Венецию, Кипр, Родос и Геную выступить в крестовый поход[559]. Греческие моря должны были быть очищены от турецких пиратов, сельджукские князьки разбиты в своих же портах.

Главнокомандующим морскими силами папа назначил в мае 1345 года по его собственной просьбе дофина Гумберта II де Виеннь. Он известил об этом назначении архиепископов афинского и фиванского, приглашая их к содействию. Гумберт прибыл с несколькими галерами в Негропонт, где должны были соединиться союзные войска, и каталанцы тотчас же явились к нему с предложением своих услуг. Они не забыли, что в то время, когда завоевателей Афин проклинали и папа, и столь многие другие государи, Гюи де ла Тур, дядя этого дофина, предложил им свою шпагу и что сами они тогда, по крайней мере на пергаменте, подарили ему королевство Фессалоники. Акт, верно, еще хранился в их государственном архиве. Дофин виеннский рассчитывал на помощь храбрых каталанцев в крестовом походе, а это было невозможно, пока на них тяготело папское проклятие. Поэтому он написал папе, прося его снять с них отлучение, так как и Вальтер де Бриеннь ничего против этого иметь не будет. Климент VI согласился и освободил каталанцев от отлучения на три года. Хотя это церковное помилование имело лишь временный характер, оно, однако, могло считаться актом примирения папства с афинскими узурпаторами. Крестовый поход увенчался лишь слабым успехом, хотя союзники взяли Смирну и сожгли турецкий флот в тамошнем порту. В 1347 г. дофин был уже во Франции.

Так как отношения каталанцев к Венеции регулировались постоянно возобновляемым перемирием, то они были в мире и с эвбейским представителем республики. Афинский архиепископ по-прежнему управлял подчиненными ему епархиями острова и от времени до времени отправлял там церковную службу и требы. Так, 14 августа 1345 г. митрополит Николай рукоположил в негропонтском соборе болонца Иоанна в епископы.

В положении герцогства Афинского не происходило никаких перемен, кроме смены викариев и герцогов. Храброго и воинственного Иоанна де Рандаццо унесла чума 3 апреля 1348 года; герцогство наследовал его малолетний сын Фредерик под опекой знаменитого Бласко де Алагона. Юный король Людовик, наследник Педро и, с большим торжеством утвердил его в его звании, но и он умер от моровой язвы 11 июля 1355 года[560]. Преемником его был четырнадцатилетний Фредерик, сын Педро, еще в ноябре ставший после смерти брата своего Людовика королем Сицилии. Герцогства Афины и Неопатрея до сих пор были уделом второго сына в его роде; он уничтожил этот порядок и присоединил их к короне сицилийской[561].

4. Первым наместником Фредерика III в Греции был оставшийся еще со времен его преемника Рамон Бернарди, который оказался настолько неспособным, что тамошние города просили короля заменить его другим, по возможности туземцем. Как на особенно желательных им, они указывали на одного из братьев Хайме и Хуана Фадрике или Орландо де Арагона, побочного сына Фредерика II[562]. Выяснилось вообще, что управление чужих, не знакомых с местными условиями викариев пагубно для страны, тем более что возрастающая строптивость и честолюбие крупных каталанских ленников еще затрудняли их управление. Аттика и Беотия, где уделом греков было постоянное рабство, одичали, как Морея под властью анжиовинсках наместников[563].

Король Фредерик исполнил желание представителей городов, назначив генеральным викарием Хайме Фадрике де Арагона, который отправлял эту должность от 1356 по 1359 год. Вероятно, однако, власть над герцогством потеряла всю прежнюю ценность в глазах государя Сицилии, если верно известие арагонского летописца, будто Фредерик, сильно теснимый в своей стране неаполитанцами и партией Киарамонти, просил помощи у Педро Арагонского, предлагая уступить Афины и Неопатрею жене последнего, своей сестре Леоноре. Намерение это осталось невыполненным, потому что король арагонский не мог оказать ему никакой помощи[564]. Хайме сменил на непродолжительный срок Гонсальво Хименес де Аренос[565]. Затем Фредерик назначил викарием герцогства сенешаля Маттео Монкада, графа Адерно и Августа, одного из самых выдающихся баронов Сицилии. Монкада — старинный каталанский род, носящий имя по замку Монтекатено у Барцелоны.

Они блистали в истории этой страны начиная с XI столетия; звание сенешаля было наследственным в их доме. Гюиллермо Рамон прибыл с Педро в Сицилию, где получил лены и основал сицилийский дом Монкада. Фредерик даже пожаловал ему Аргос и Коринф, если он завоюет эти земли.

Арголидой по-прежнему владели де Бриеннь или с 1356 года их наследники. Ибо и последнего из этого геройского рода постигла участь его предков — смерть на поле битвы. Вальтер, приобретший себе не в сане герцога Афинского, а в качестве тирана флорентийского бессмертную славу сомнительного достоинства, пал, как коннетабль Франции, в резне при Пуатье 19 сентября 1356 года[566].

Два года ранее умерла его мать, последняя афинская герцогиня французского происхождения; в Труа, в церкви якобитов, до сих пор сохранилась ее могила. Так как единственный сын Вальтера от его первого брака давно уже умер, а второй его брак с Жанной, дочерью графа Рауля д’Э (Eu), остался бездетным, то права его наследовали Энгиены Лечче-Бриеннь, сыновья сестры его Изабеллы, которая в 1320 году вышла замуж в графстве Геннегау за Вальтера III д’Энгиен. В завещании Вальтера она была назначена универсальной наследницей всех его владений во Франции, Апулии, Кипре и Романии[567]. Первым герцогом Афинским из сыновей Изабеллы был Сойе.

Единственными греческими владениями, которые могли оставаться в руках Вальтера де Бриеннь, были крепости Аргос и Навплия. Каталанцы не раз делали тщетные попытки захватить эти твердыни; равным образом не удалось им забрать Коринфский перешеек. Их предприятиям, направленным против Пелопоннеса, мешали Анжу, так же как и греки в Мизитре.

А здесь, в древней Спарте, с 1349 года возникло византийское деспотство под рукой благородного дома Кантакузенов, который благодаря разложению государства вследствие партийных смут и придворных интриг достиг императорского пурпура и в течение нескольких лет оставался на троне наряду с Палеологами, не свергая этой династии. Великому доместику Иоанну Кантакузену был обязан победой и троном порочный Андроник-младший во время своей борьбы с дедом, который благодаря ему умер в нищете монахом. Кантакузен отклонил титул Augustus, предложенный императором своему верному приверженцу, но когда Андроник в 1341 году умер, он стал править государством за его девятилетнего наследника Иоанна Палеолога, сына Анны Савойской. Враги его, патриарх константинопольский и главный адмирал Апокаукос, подготовили его падение при дворе подозрительной императрицы, и Византия распалась на две партии: Кантакузенов и Палеологов.

Родос

Пятилетняя междоусобная война, в которой приняли участие сильнейшие враги византийской монархии, султан Орхан и сербский король Стефан Душан, призванные различными партиями, истощила вконец провинции. По собственному признанию Канта-кузена, после этой отвратительной распри от монархии осталась одна слабая тень[568].

Возложив на себя пурпур в Дидимотихе в 1341 году, он успел, при помощи турецкого султана, женатого на его дочери Феодоре, взять верх над своими противниками и в феврале 1347 года вступить в Константинополь. Признанный императором, Иоанн Кантакузен заключил с Анной Савойской договор, по которому сын ее Иоанн V делался его зятем и со-императором, сам же он сохранял за собой права самодержавного правления на десять лет.

Среди всех дворцовых революций Византии нет ни одной, где бы победоносный мятежник, — а Кантакузен стал таковым по воле обстоятельств, — выказал такую умеренность и такое благородство. Он не последовал примеру основателя династии Палеологов, который сделал безопасным юного Ласкариса, ослепив его. Второму своему сыну Мануилу он дал в деспотство Лаконию или Мизатру. Это византийское княжество обнимало уже большую часть Пелопоннеса, за исключением латинских владений в Элиде и Мессении; ибо еще в 1330 году могущественные баронства Каритена и Акова перешли в руки греков. Постоянные набеги турок и внутренняя анархия привели морейские города к решению предложить власть императору Кантакузену. Он с удовольствием дал бы свое согласие, так как мог рассчитывать, что после восстановления греческого владычества в Морее ему удастся покорить также каталанцев в Аттике и Беотии. До этого, однако, дело не дошло.

В Мизитре же Мануил правил с мудростью и силой до 1380 года. Он принудил морейских франков заключить с ним мир и союз; он помог им отразить турок и каталанцев и сделал в союзе с латинянами набег на Беотию, где Рожер де Лориа отступал перед ним вплоть до фиванских стен[569].

Этот каталанский предводитель, потомок обессмертившего себя в Первой сицилийской войне адмирала, был маршалом герцогства Афинского и сменил Монкаду, который понадобился королю Фредерику в Сицилии. В это время каталанцы вовлечены были в ожесточенную войну из-за господства в Средиземном море, с 1330 года пылавшую между Венецией и Генуей. На стороне Венеции были император Кантакузен и король Арагонский. Каталанские войска из герцогства Афинского присоединились в качестве наемников к венецианцам и отбили генуэзцев, когда те напали на Ореос и Негропонт. В связи с этим отношения республики к Каталанскому государству стали, хотя лишь временно, более дружественными[570].

В то же время у каталанцев явился новый враг в Коринфе. Постоянные набеги турецких корсаров из Анатолии, пелопоннесских греков и афинских испанцев стали так тягостны для города и всего перешейка, что тамошние архиепископ и наместник убоялись его окончательной гибели. Поэтому коринфяне в феврале 1358 года отправили послов к своему владыке, номинальному императору Константинопольскому и князю ахайскому Роберту с настоятельной просьбой избавить их наконец от мучений. Самым подходящим для защиты города человеком показался Роберту богатый сенешаль Никколо Аччьяйоли, который владел в Морее обширными поместьями и с 1357 года был также графом Мальты и Гоццо. 23 апреля 1358 года в Бари Роберт пожаловал ему в наследственное баронство коринфское кастеллянство[571]. Оно заключало в себе старые Паллене и Флиус, а также части Арголиды вплоть до Трэцены.

В акте ленного пожалования сказано, правда, что кастеллянство лежит на границах различных враждебных народов, каталанцев, турок и греков, и потому подвержено большим опасностям, но в просьбе коринфян о помощи говорится только о набегах турок, повергших некогда цветущую страну в глубочайшую нищету. Таким образом денежная сила флорентийского банкира выступила спасительницей Коринфа; здесь впервые дом Аччьяйоли достиг политического положения, которое затем существенным образом отразилось на Афинском герцогстве каталанцев.

Получение в лен Коринфа было высшей ступенью удачной карьеры великого сенешаля. Величайший государственный человек Анжуйской династии, которой в дурные и хорошие дни он оказывал бесценные услуги, отвоевав для нее даже часть Сицилии и удержав Морею, умер в Неаполе 8 ноября 1365 года, 55 лет от роду. В его родном городе Флоренции, где демократический дух равенства не давал хода тираниям, Чертоза Сан Лоренцо у Порта Романа осталась его блестящим монументом. Это великолепное создание готики может также служить первым памятником исторических отношений между Флоренцией и Грецией, так как на сооружение его, начатое в 1338 году, Никколо прямо назначил доходы со своих греческих владений. Он следовал в этом примеру пизанцев, которые употребили на сооружение собора свои константинопольские ренты[572]. В подземной капелле Чертозы показывают до сих пор величественную могилу великого сенешаля и других представителен его рода[573]

Удивительная фигура этого человека с его энергией и ловкостью, уже вполне принадлежащего новому времени, не имеет равных даже в том веке, когда современниками его были Кола ди Риенцо, кардинал Альборнос, Джиотто и первые итальянские гуманисты. События тогдашней эпохи были в зависимости от этого банкира и политика; влияние его господствовало от Авиньона до Сицилии и Греции. К истории Афин он имеет отношение лишь потому, что был родоначальником господствовавшего там впоследствии дома Аччьяйоли. Другой вопрос, также лишь отчасти задевающий культурно-исторические отношения Афин к Западу: способствовал ли своим положением в Греции великий сенешаль, друг Боккаччо и почитатель Петрарки, перенесению духа эллинской древности в процесс трансформации Италии. Не могла же его царственная власть не оказать ровно никакого влияния в этом направлении. С ним явилась в Неаполь целая толпа услужливых греков, состоявших при его дворе в замке Леттере подле Ночеры. Уже Боккаччо презрительно называл этих паразитов graeculi. Но не ахайские эллины, а калабрийские греки являются первыми учителями итальянских гуманистов. Петрарка пытался поучиться по-гречески у одного такого калабрийца, монаха Варлаама, а Боккаччо заказал калабрийцу Леонтию Пилато латинский перевод Гомера. Благодаря ему этот невежда в 1360 году сделался первым профессором греческого языка во Флоренции.

Трудно доказать, что сношение франков с Афинами в эпоху раннего Возрождения оказало какое-нибудь духовное воздействие на Италию. Господство каталанцев и Сицилийской арагонской династии, бывшей в враждебных отношениях к Анжу и к папе, почти совершенно порвали всякие сношения Афин с Италией. В эпоху испанцев ни там, ни в Фивах не было двора; оба города лишились того значения, какое имели во времена ла Рошей. Знания, проникавшие отсюда в Италию, не могли передаваться непосредственно и были крайне ограничены.

Как мало занимал классический мир афинских развалин мысль наиболее выдающихся умов Италии, показывает тот же Боккаччо, наравне с Петраркой, страстно стремившийся к знакомству с литературой эллинов, еще скрытой от Запада за семью печатями. Афины два раза являются местом действия в его произведениях: в седьмой новелле второго дня Декамерона и в Тесеиде. Но ни здесь, ни там восхитительнейший для всякого поэта город древности не был для него ничем, кроме пустого имени и места. Тесеида, первая итальянская эпопея, передавшая великим поэтам Ариосто и Тассо форму октавы, замечательна по своему содержанию. Так как она относится к неаполитанскому периоду жизни Боккаччо, то, быть может, поводом к обработке греческого сюжета были отношения Анжу к Греции, хотя бы он — что теперь не может быть выяснено — почерпнул этот сюжет из французского или греческого источника. И в Тесеиде, этом едва ли пригодном для современного вкуса причудливом переложении греческой древности в формы франкского рыцарства, нет ни одного места, где бы воодушевленное воспоминание об идеальном прошлом Афин довело поэта до увлечения. Ни одним из существовавших тогда памятников древности, ни Акрополем с Парфеноном, ни даже именем Афины Паллады он не воспользовался для того, чтобы придать своему афинскому сценарию блеск и ценность яркого conleur local. Одним словом, для Боккаччо и всех его современников в Италии Афины оставались местом, о котором они не имели никакого наглядного представления.

То же франкское равнодушие к классическим или монументальным древностям Греции выказали и составители греческой и французской хроник Морей, бывшие современниками Боккаччо. И они не обратили никакого внимания на прошлое Пелопоннеса и на памятники его знаменитых городов. Античные места в большинстве случаев исчезли вместе со своими именами или совершенно изменились, и одичавшему туземному поколению, как и невежественным франкам, немногие остатки древнегреческих храмов и стен казались произведениями исчезнувших язычников и гигантов[574].

Глава XVII

Семья Аччьяйоли. — Нерио, кастеллян коринфский. — Турки во Фракии. — Рожер де Лориа принимает их в Фивах. — Непорядки в компании. — Маттео Монкада, генеральный викарий. — Тирания Петра де Пюит. — Управление Рожера де Лориа. — Энгиены в Арголиде. — Маттео де Перальта, генеральный викарий. — Европейские государства, папа и турки. — Конгресс в Фивах. — Нерио Аччьяйоли завоевывает Мегару. — Людовик Фадрике, генеральный викарий. — Дом Фадрике. — После смерти Филиппа Тарентского притязания на Ахайю наследуют Бо

1. В своем завещании, составленном в Неаполе 30 сентября 1338 года, документе поистине царственном как по объему, так и по стилю, Никколо Аччьяйоли разделил все свои владения между своими многочисленными наследниками. Из сыновей его Анжело, Бенедетто и Лоренцо-старший получил вместе с графствами Мельфи и Мальтой и другими владениями в Южной Италии кастеллянство Коринф, а также большую часть имений в Ахайе. К Анжело перешло также звание великого сенешаля Сицилий[575].

Прямое потомство великого временщика осталось в Неаполе, где вскоре угасло. Наоборот, по игре случайности, боковая линия дома Аччьяйоли снова возвышалась в Греции. Главой этой линии был кузен сенешаля, Джиакомо, от брака которого с флорентинкой Бартоломмеа Риказоли родилось три сына, Донато, Нерио и Джиованни; все они нашли счастье в Элладе. Незадолго до своей смерти Никколо сделал Донато наместником своих ахайских владений и кастелляном коринфским[576]. Благодаря его влиянию брат его Джиованни сделался в 1360 году митрополитом в Патрасе, самом обширном архиепископстве Морей, ставшем под верховенством папы самостоятельным духовным княжеством. Третий сын Джиакомо, Нерио Аччьяйоли, выступил уже в 1363 году в Греции с смелыми проектами; после смерти Джиованни I Санудо, герцога наксосского, он искал — в числе многих других — руки его дочери и наследницы Фиоренцы, но Венеция воспрепятствовала этому браку.

Когда номинальный император Роберт Тарентский умер 16 сентября 1364 года без наследников, юный Нерио был спутником вдовы его, императрицы Марии Бурбонской в ее попытке завоевать Морею для Гуго Галилейского, ее сына от первого брака с Гвидо Лузиньяном, братом короля кипрского Петра I. Совершенно так же, как и великий сенешаль, Нерио был обязан своим возвышением также милости номинальной императрицы византийской. Он купил у нее Востицу, древний Эгиум и Ниве-ле, прежнее баронство дома Шарпиньи[577], затем он сделался повелителем Коринфа.

Анжело, старший сын великого сенешаля, был утвержден в должности кастелляна новым номинальным императором константинопольским, братом Роберта, Филиппом II Анжу-Тарентским[578]; а так как Донато, тамошний наместник, был отозван и возвратился в Италию, то Анжело послал кастелляном в Коринф брата его Нерио, дав ему этот город вместе с Сикионом или Базиликой в обеспечение своих долгов. Таково было появление Нерио Аччьяйоли в Морее; он стал здесь твердой ногой в то время, как положение в Греции становилось все запутаннее. Бесконечные распри тамошних владетелей и междоусобная война, вновь вспыхнувшая между императором Кантакузеном и его зятем Иоанном V, проложили османам путь в Европу.

Сулейман, отважный сын Орхана, в 1354 году переправился темною ночью, как гласит предание, в сопровождении всего семидесяти смелых воинов через Геллеспонт и захватил крепость Цимпе у Галлиполи. Здесь впервые стали турки твердой ногой на европейской почве. Византийцы сравнивали эту орду завоевателей с персами и даже называли их тем же именем. Но османы были страшнее и счастливее, чем народ Дария и Ксеркса. Если персы, по замечанию Полибия, кончали гибелью всякий раз, как переступали границу Азии, то турки стали могущественны и велики лишь с того момента, как ступили на европейскую землю.

Так как император Кантакузен нуждался в помощи султана, своего зятя, то он вынужден был ограничиться бессильными фразами против захвата Сулейманом фракийских городов. В таком же положении был Иоанн V Палеолог. Ему удалось в 1355 году овладеть Константинополем и устранить своих противников. Император Кантакузен сложил корону, чтобы закончить свою бурную жизнь смиренным монахом в Спарте, где его даровитый сын Мануил по договору с Палеологом оставался по-прежнему деспотом. Но византийцев богословие интересовало более, чем турецкое нашествие. Их патриархи и император в синодах, диспутах и сочинениях исследовали сущность Преображения на горе Фаворской. Как некогда страсть погибающего Рима к зрелищам дала галльскому епископу Сальвиану повод сказать, что римляне, точно наевшись сардонической травы, хотят умереть, смеясь, так мог бы вдумчивый философ сказать о тогдашних византийцах, что они хотят умереть теологическими софистами.

Ничто не препятствовало теперь движению османов в балканских землях, тем более что со смертью могущественного повелителя сербов Стефана Душана в 1355 году его обширная славянская Держава начала при сыне его Уроше V, последнем из династии Неманей, распадаться на составные части. Когда же в руки турок перешел и Галлиполи, значительнейший из всех приморских городов Фракии и один из главных посредников в торговле между Европой и Азией, они сделались господами всего Херсонеса. Опираясь на этот базис, Мурад I, сын умершего в 1359 году Орхана, мог еще удачнее продолжать завоевания отца. Осадив Адрианополь и овладев знаменитой фракийской метрополией, он сделал ее в 1365 г. султанской резиденцией и европейским центром монархии османов вместо азиатской Брузы, пока это еще не могло быть сделано с Константинополем, областью которого ограничивались теперь владения греческого императора.

Из Фракии Мурад проник далее на запад до балканских проходов и на юг в роскошные равнины Фессалии. Никакого противодействия со стороны чьих-либо войск не встретили турецкие отряды, когда они двинулись далее через Фермопилы и приблизились к Аттике и Беотии. Здесь сила сицилийского правительства была подорвана внутренними смутами и враждой между каталанскими вождями; давно уже правительству приходилось не только отражать набеги албанцев и турок, но и вести настоящую войну с греческим деспотом Мизитры, с Гвидо Энгиенским в Аргосе и с венецианцами. Дом де Лориа в это время уже вытеснил Фадрике Арагонского; он имел большое влияние в Фивах, где владел ленами и где его представителям принадлежало звание городского викария. Рожер де Лориа, как наместник короля Фредерика III, стоял во главе герцогства. Теснимый противной партией и негропонтским представителем Венеции, он не посовестился призвать к себе на помощь приближающихся турок. В качестве его союзников они вошли в город Фивы, местопребывание правительства и самый выдающийся город герцогства Афинского. Это событие показало, что испанцы и сицилийцы остались чужеземцами в Греции, с которой их не связывало никакое патриотическое чувство. Известие об этом наполнило ужасом даже далекий Запад. Урбан V призвал владетелей Эвбеи, архиепископа патрасского и других прелатов и государей отразить опасность, грозящую Ахайе. Благородному королю кипрскому, Петру I де Лузиньян, который с 1362 года объезжал западные дворы с целью образовать антитурецкую лигу, он посоветовал вернуться на родину, так как и его страна должна ждать нападения неверных.

1 апреля 1363 года в Авиньоне Петр, Иоанн Французский и Амадео VI Савойский дали клятву начать крестовый поход. Не найдя достаточной поддержки в европейских государствах, он возвратился на Кипр и предпринял поход на Египет, не давший никакого результата, кроме взятия и временного занятия Александрии 10 октября 1363 года. Между тем архиепископ Фиванский Павел, рыцарь Бартоломеус де Балерине, Николай де Ардоино и Вильгельм Бассани в качестве послов бежавших фиванцев и других общин герцогства Афинского явились ко двору Фредерика Сицилийского с известием о занятии Фив турками и об отчаянном положении страны. Тогда король в августе 1363 года назначил еще раз Маттео Монкаду генеральным викарием с самыми обширными полномочиями, доходившими до права амнистировать государственных преступников и назначать по своей воле кастеллянов и офицеров в замках. Из того, что король об этом назначении сообщил не только городу Фивам, но и маршалу Рожеру де Лориа, видно, что последний не был ни привлечен к ответственности, ни казнен.

Наоборот, он продолжал по-прежнему править герцогством Афинским, а Монкада остался в Сицилии на королевской службе. В июле 1363 года Рожер вел с Венецией переговоры об утверждении двадцатилетнего мира, который каталанцы заключили когда-то с Николаем Пизани, капитаном залива. Но Венецианская синьория согласилась признать только двухлетнее перемирие, заключенное компанией с негропонтским байльи Доменико Микиель. Она отклонила также требование Рожера, чтобы каталанцам было позволено снарядить на свой счет военный флот. Венеция упорно стояла за ограничения, препятствовавшие каталанским Афинам сделаться морской державой.

Неизвестно, когда появился в герцогстве Маттео Монкадо. Ему удалось очистить Фивы от турецкого нашествия, но он уже не мог восстановить порядок в стране, где крепкий политический строй каталанцев грозил разложением. Произвол начальства занял место закона. Одному знатному каталанцу, Петру де Пюиг, или Пюигпарадин, владетелю замков Кардаца и Каландри и, кажется, заместителю Монкады во время его отсутствия, в должности викария удалось даже объявить себя фиванским тираном. Он не только лишил всех Лориа их власти, но во время одного столкновения с албанцами отнял у трех братьев Арагона, Бонифация, Хуана и Хайме, замки Салону, Лидорики и Ветеранацу. Наконец в Фивах образовался против узурпатора заговор, главой которого был Рожер. Петр де Пюиг, жена его Анжелика и большинство его главных приверженцев были убиты, правительственные войска изрублены. Когда Рожер и его партия взяли верх, Монкады не было в Фивах. Они отправили к королю Фредерику в качестве своего синдика и посла Франциска Кремонского, которого представители города Фив 2 января 1367 года уполномочили принести оправдания в их неистовствах, и Фредерик III волей-неволей помиловал всех виновных.

2. Партия Рожера опять стояла во главе правления, и значение королевской власти так ослабло в герцогстве, что Фредерик III не только закрепил за ним все владения, полученные им от прежних герцогов, но и утвердил его 14 мая 1366 года в должности генерального викария на место Монкады.

Четыре года правил Рожер де Лориа, на этот раз с такой дальновидностью и силой, что ему удалось сохранить мир с Венецией, отразить нападения турок и воспрепятствовать враждебным предприятиям Энгиенов.

Этот, быстро затем пришедший в упадок род, наследие которого в Арголиде досталось впоследствии Венеции, в это время делал еще усилия завоевать герцогство Афинское. От брака Готье д’Энгиена и Изабеллы де Бриеннь произошло четыре сына, из которых Сойе унаследовал права на Афины, Жан был граф Лечче, Людовик — граф Конверсано и, наконец, Гвидо — владетель Аргоса и Навплии. Старший в 1366 году сложил голову на плахе, так как Альберт Баварский, сын императора Людвига, приказал его обезглавить. Его притязания на Афины вместе с герцогским титулом перешли к его сыну Вальтеру д’Энгиен[579]. Смуты в каталанском войске показались братьям удобным поводом к походу на Афины, предводителем которого должен был быть граф леччский. Так как они были гражданами венецианскими, то рассчитывали на помощь республики[580]. В феврале 1370 года Жан д’Энгиен и братья его писали дожу; они напоминали ему об исконной дружбе между Венецией и домом де Бриеннь, особенно герцогом Афинским, которого безбожные каталанцы, убив его отца, лишили законного наследия. Решения римской курии и отлучение от церкви, наложенное на этих разбойников папой Иоанном XXII, еще сохраняют полную силу, хотя и отменены на время. Поэтому Энгиены просят дожа не отказать им в содействии, ибо они решились при помощи своих сюзеренов и друзей отвоевать наследие своих предков. Они желали бы, чтобы им была дана большая военная галера, позволено сложить снаряжение в Негропонте и брать там провиант; они просят также, чтобы герцогу наксосскому, эвбенским владетелям, другим вассалам княжества Ахайского и подданным герцогства Афинского, проживающим в Негропонте, не препятствовать вступать на службу в войска Энгиенов[581].

Венецианская синьория с холодной вежливостью отклонила эту просьбу, заметив графу Лечче, что республика в мире с владельцами Афин. Мало того, она предложила уладить спор между Гвидо д’Энгиеном и каталанцами при посредстве своего негропонтского представителя, что и было сделано.

Между тем раздоры между каталанскими ленниками в герцогстве все продолжались, грозя снова обратиться в дикую усобицу, особенно после того, как в начале 1371 года умер Рожер де Лориа. Это видно из одного письма короля Сицилии к Вильгельму Альменара, которому он обещает в пожизненное владение кастеллянство Ливадию, если ему удастся водворить согласие среди враждующих со смерти Рожера баронов. 31 мая 1371 года Фредерик назначил генеральным викарием герцогств дона Маттео де Перальта, «как потому, что Рожер, носивший это звание пожизненно, скончался, так и потому, что Маттео де Монкада не мог там оставаться».

Перальта, из рода Вильгельма графа Кальтабелотта, женатого на донне Леоноре, дочери инфанта Хуана, герцога Афинского, принадлежали к самым выдающимся феодальным фамилиям Сицилии. Теперь они выдвинулись и в Греции, где Кальцерано де-Перальта был капитаном и кастелляном афинским. Лишь по поводу этой должности упоминается иногда название славного города; при этом Акрополь, где жили каталанские или сицилийские наместники, именуется castrum civitatis Athenarum. Акрополь имел свои собственные поместья, доходы с которых шли на его поддержание и укрепление[582].

Викарии и капитаны в городах и кастелляны в замках назначались королем, обыкновенно на срок, иногда же пожизненно. Так как это были не каталанцы, а люди, присланные из Сицилии, то знать герцогства была этим недовольна. Она ссылалась на старые статуты каталанского товарищества, по которым эти должности должны были замещаться только из среды туземцев и лишь на три года. После горячих препирательств об этом в компании и жалобы Фив, королю пришлось уступить. Он отрешил Кальцерано от его должности в Афинах и предоставил общине выборы кастелляна, утверждение которого — по соображении о личности выбранного — он оставлял за собой.

При всяком подобном случае повторялись такие же вспышки среди каталанцев; генеральный викарий Маттео де Перальта посылал королю сообщения о беспорядках и, кажется, советовал ему пойти на уступки каталанцам. Поэтому был отозван и ливадийский викарий Вильгельм де Альменара[583]. Король одновременно назначил Вильгельма эн Пюйяль кастелляном и Бернарда де Вики (Vieh) капитаном в Афинах, в Ливадию же фиванца Франческо Люнелли кастелляном, а Жильбера Витоля викарием. Ливадия была тогда сильнейшей крепостью в герцогстве; поэтому пост тамошнего кастелляна был особенно важен. Ранее его занимал Альменара, а 16 сентября 1366 года он уступил его Вильгельму Фадрике.

И здесь, как и в Афинах, должность капитана, то есть уголовного судьи города, и викария и кастелляна крепости были соединены в одном лице, и разъединение этих должностей королем вызвало недовольство среди каталанцев. Власть этих трех начальствующих лиц не была разграничена с достаточной точностью. Викарий города был как будто его генерал-губернатором, кастеллян — комендантом, а капитану принадлежало право уголовного суда, совместно с асессором, судьей и нотариусом. Иногда эти три должности бывали разделены, но чаще две из них, а иногда и все три соединялись в одном лице, что вызывало жалобы общин. Каталанцы старались воспрепятствовать тому, чтобы эти влиятельные должности, которые каталанское феодальное дворянство привыкло считать за собой, замещались иноземцами, куртизанами короля, но последний не хотел отказаться от права короны назначать на эти должности; и лишь под давлением особенных обстоятельств король разрешал общинам выбирать своих местных викариев, капитанов и кастеллянов, и то под условием его утверждения. Вообще, в случаях каких-либо жалоб или просьб города герцогства сносились с двором короля или герцога через своих прокураторов. Если какие-нибудь распоряжения генерального викария или других королевских чиновников нарушали их обычаи, права и привилегии, они отправляли в Сицилию своих нунциев, прося подтвердить еще раз уже утвержденные за ними права. Это, как видно, бывало не раз в Фивах, самом многолюдном городе герцогства.

Вообще же в случае какой-либо особенно важной всеобщей надобности общины могли собираться для избрания уполномоченных.

3. Между тем как завоевания Мурада I стеснили греческого императора Иоанна V до крайности, европейские государи оставались пассивными зрителями его тягостного положения. Лишь славный поход графа савойского Амедея VI в 1366 году показал, как много может сделать мужественный человек даже с незначительными военными силами. Благодаря ему был освобожден император от власти болгарского царя Сисмана в Тырнове и спасен сам Константинополь. Иоанн V, почти ставший уже данником султана, решился наконец обратиться с мольбой к Западу, прося тамошних государей поддержать его. Венеция отделалась от него пустыми словами; то же самое сделал король французский Карл V В уплату за обещание ничтожной помощи из нескольких галер и немногочисленного отряда со стороны папы несчастный Палеолог обязался 18 октября 1369 года перед Урбаном V в Риме заключить церковную унию. Затем, еле освобожденный своим сыном Мануилом из долговой тюрьмы в Венеции, где его задержали его кредиторы, он возвратился без всякой надежды в Константинополь.

Между тем на Западе проектировался новый крестовый поход. Преемник Урбана, Григорий XI, уроженец Лиможа, еще бодрый старик с благородными помыслами, надеялся составить большую лигу из всех государей, заинтересованных в восточных делах. Поэтому он созвал императора константинопольского, латинского номинального императора Филиппа Тарентского, представителей морских республик Венеции и Генуи, рыцарей родосских, викария герцогства Афинского, королей Кипра, Венеции, Сицилии на конгресс, который должен был собраться 1 октября 1373 года в Фивах[584]. Он написал также Нерио Аччьяйоли, залоговому владельцу и кастелляну Коринфа, что архиепископ неопатрейский Франциск рассказывал ему о том безграничном бедствии, в которое повергнуты княжество Ахайское и герцогство Афинское благодаря турецким набегам; поэтому, говорит папа, пусть Нерио присоединится к другим государям, собравшимся в Фивах обсудить крестовый поход. Из этого видно, что в это время Нерио Аччьяйоли был признан законным господином Коринфа, являясь в первый раз наряду с другими самостоятельными государями Греции. Венецианская республика оставалась вполне расположенной к нему; 16 февраля 1369 года дож Андреа Контарини пожаловал ему и его брату Донато право венецианского гражданства.

Выбор места для столь значительного конгресса пал на город Фивы, вероятно, вследствие его центрального положения в Греции; но, назначая для этого главный город Каталанского герцогства, папа тем самым показал, что враждебное отношение римской курии к каталанцам прекратилось. Даже во времена Эпаминонда Фивы не видели в своих стенах стольких послов разных государств, как теперь, когда собрание это имело целью спасти Грецию от грозной опасности со стороны страшных турок, которых называли новыми тевкрами или персами. Если и трудно предполагать, что там лично съехались греческий император, короли Людовик Венгерский и Петр II Кипрский и дож Андреа Контарини, то, несомненно, там были их послы и послы других держав. Лично явились Леонардо Токко, пфальцграф левкадийский, маркграф бодоницский Франческо Джорджио, Маттео Перальта, генеральный викарий герцогства Афинского Нерио Коринфский, Франческо Гаттилузио, владетель Лесбоса, негропонтский байльи Бартоломмео Квирини, триумвир Никкола Карчера и многие греческие архиепископы и прелаты. Председательствовал на конгрессе архиепископ неопатрейский.

Это собрание латинских владетелей греческого полуострова и островов олицетворяло собой лишь остатки разлагающегося франкского владычества, да и среди этих остатков царила мелочная зависть, делавшая невозможными какие-либо совместные действия. После падения дома Вилльгардуенов положение Греции стало сходно с тем ее состоянием в древности, когда Эллада распалась на мелкие враждебные друг другу земли, с той, однако, разницей, что франкские государи XIV века не имели уже той силы, которой обладали люди времен Набиса, Аратоса и Филопемена.

Союз против османов не состоялся. Мало того, Нерио Аччьяйоли, самый предприимчивый и счастливый между тогдашними владетелями Греции, как бы в насмешку над целями конгресса в 1374 году воспользовался, как предлогом для войны, тем, что бежавшие коринфяне нашли убежище в землях, подвластных каталанцам. Не боясь препятствий со стороны венецианцев в Эвбее, он проник в Мегару, отнял у каталанцев этот надежнейший ключ к Афинам и взял в плен многих из их дворян. Крепость сдалась ему лишь после живейшего сопротивления. Среди защитников ее особенно отличился один афинский грек, нотариус Димитрий Ренди, который позднее получил особенное значение[585].

Завоевание Мегары было большим шагом Нерио по пути к Афинам. Очевидно, в самом герцогстве он имел сторонников даже в среде влиятельнейших лиц, так как отречение нотариуса Франческо де Кремона от компании и его смерть в изгнании были в связи с предприятиями Нерио[586].

Султан Мурад I

Между тем в 1373 году умер генеральный викарий Маттео де Перальта. Смуты и раздоры в герцогстве были так велики, что города составили из себя земский съезд и по самостоятельному решению избрали дона Людовика Фадрике Салонского в наместники[587]. Дом Фадрике де Арагона, отступивший на некоторое время на второй план перед Лориа, получил таким образом свое прежнее значение. Людовик, внук знаменитого Альфонсо, был тогда влиятельнейшим вельможей герцогства и владетелем Салоны. Это большое баронство получил от Рожера Делора Педро, старший сын Альфонсо, оставивший его после своей смерти в 1356 году своему второму брату Хайме, который был тогда генеральным викарием. Когда Хайме в 1365 году умер, Салона досталась его сыну Людовику, женатому на Елене Кантакузен, внучке императора Иоанна VI. Старые ленные владения Стромонкуров обнимали всю Фоки ду до Кризейского залива, теперешней Салонской бухты; к ним принадлежали также порт Галаксиди, замок Ветераница и крепость Лидорики. Хайме приобрел также Сидерокастрон, железный замок с гигантскими франкскими башнями, носивший также название Кастри или Аракова.

В 1318 году он перешел к греческому династу Стефану Мелиссено, владетелю Деметриады; затем в виде приданого сестры его замок достался каталанскому маршалу Одо де Новеллис. Так как Фадрике владели также Цейгуном и Гардики в Фтиотиде, то среди каталанцев не было рода могущественней их. Лишь в Эвбее они потеряли свое прежнее значение, после того как Венеции в 1366 году удалось после долгих стараний заставить брата Хайме, Бонифацио Фадрике, продать ей замок Карист; остров Эгину он удержал за собой.

Города герцогства отправили к королю Сицилии Франческо Лунелли фиванского гражданина, бывшего долгое время в Мегаре, в плену у Нерио Аччьяйоли, прося об утверждении их выбора. Фредерик III, дав согласие, утвердил 9 апреля 1376 года в Катанье также все распоряжения дона Людовика Фадрике; затем он отправил посла обратно в герцогство, повелев ему, равно как и синдикам общин, привести нового генерального викария к присяге[588]. Так как Фивы и другие города жаловались на нарушения их прав и вольностей, то таковые заново были подтверждены королем[589]. Как видно, Франческо Лунелли снискал особенную милость короля, так как в вознаграждение за его услуги и за плен в Мегаре король назначил ему и его наследникам ежегодную ренту в 15 унций, на которую должны были, между прочим, идти арендные взносы, делаемые проживающими в Фивах армянами в тамошнюю курию. Очевидно, там образовалась купеческая колония этой национальности. Быть может, армяне вытеснили генуэзцев и венецианцев с рынков герцогства, когда последнее попало в руки каталанцев, но самое появление их здесь могло относиться к более раннему времени.

Завоевание Мегары показало, что былой воинской мощи каталанцев пришел конец и что военное государство компании приведено партийными раздорами к гибели. Вообще сила франков в Греции пала уже так низко, что Эллада и Пелопоннес могли уцелеть от турецкого завоевания лишь благодаря тому обстоятельству, что султан Мурад для приближения к своей цели — Византии считал необходимым ранее разрушить славянские государства на Балканском полуострове, а потом уже обратиться к менее для него важной Греции. Сербы и болгары, валахи и албанские племена представляли собой в это время последнюю преграду, защищавшую Запад от вторжения османов. Если бы эти храбрые воинственные племена соединились между собой под общим управлением и вступили в союз с стесненным греческим императором, то турки не остались бы в Европе. Долгое время и гигантские усилия понадобились султанам для того, чтобы справиться с разрозненным, но геройским сопротивлением славян и албанцев.

К несчастью, в этот момент Венецианская республика была совершенно истощена своей отчаянной и дорогостоящей войной с Генуей в Италии и на Востоке, а разложение неаполитанской монархии под властью королевы Иоанны, управляемой своими фаворитами, лишило остатки франкской Ахайи всякой поддержки, так что княжество Ахайское обратилось в игрушку честолюбия всяких претендентов и авантюристов. Это облегчило поступательное движение турок и не могло остаться без влияния на положение герцогства Афинского.

Филипп Тарентский, князь Морейский и номинальный император константинопольский, умер в 1373 году, не оставив детей, как и брат его Роберт. Права свои на Ахайю и Византию он завещал Джиакомо де Бо (Ваих), сыну своей сестры Маргариты Франческо де Бо, герцога Андрии в Апулии, одного из могущественнейших феодалов Неаполя. Но морейские бароны и слышать об этом не хотели, объявив себя почти единогласно за королеву Иоанну[590], которой уже удалось изгнать посредством военной силы Франческо де Бо из Апулии. Франческо бежал в Авиньон, а сын его Джиакомо отправился в Грецию, где готовился осуществить свои права оружием. Но в 1376 г. королева Иоанна пожаловала Ахайю своему четвертому супругу, Оттону Брауншвейгскому. Однако права на некогда самое блестящее в Греции государство стали настолько ничтожны и ненадежны, что Оттон видел в нем лишь временный источник дохода. С согласия королевы он отдал княжество в аренду на пять лет гроссмейстеру иоаннитов. Еще ранее Иннокентий VI приглашал этот предприимчивый орден перенести свое пребывание с тесного Родоса на греческий полуостров, положить конец смутам в Морее и сделать ее своей собственностью.

В 1374 году тот же орден получил от папы Григория XI приглашение переселиться в Смирну; он советовал также послать 500 рыцарей и столько же солдат для завоевания Морей. С августа 1377 года гроссмейстером ордена был гениальный Хуан Фернандец де Эредиа, знаменитый дипломат и воин, кастеллян Ампосты в Арагонии. В союзе с венецианцами и архиепископом патрасским Павлом Фоскари он тотчас принялся осуществлять «passagium» в Ахайю. Таково было положение вещей в Греции, когда падение Арагонской династии в Сицилии произвело новые смуты и перевороты в Каталанском герцогстве.

Глава XIX

Смерть Фредерика III Сицилийского. — Каталанцы избирают герцогом афинским дона Педро IV. — Появление наваррских наемников в Греции. — Они вторгаются в Беотию и Аттику и завоевывают Фивы. — Каталанцы защищают афинский Акрополь. — «Афинские главы» и признание Педро IV герцогом. — «Салонские главы». Лены Людовика Фадрике. — Педро IV и афинский Акрополь. — Дон Хуан Фернандец де Эредиа. — Дон Педро и знатные каталанцы в герцогстве

1. 27 июля 1377 года умер слабый, угнетенный своими баронами Фредерик III, король сицилийский и герцог афинский и неопатрейский, не оставив наследников, кроме побочного сына Вильгельма, графа Гоццо и Мальты, и пятнадцатилетней дочери Марии от своего первого брака с Констанцей Арагонской. По его завещанию ей были оставлены и Сицилия, и греческие герцогства. В случае, если бы она умерла без наследников, ее наследует Вильгельм; если же и он не оставит наследников, то земли эти переходят к арагонской короне. В Арагонии королем был дон Педро IV Эль Деремониозо, могущественнейший государь в Испании и славнейший представитель своего рода, под долгим правлением которого Арагония процветала. Он завоевал Майорку, Руссильон и Серданью у Хайме III, сына несчастного инфанта Фердинанда III и Изабеллы де Сабран; этот последний король Майорки пал 25 октября 1349 г. в бою за свою страну. Его постигла участь отца: свалившись с лошади, он попал в плен, где какой-то солдат отрубил ему голову[591] Педро IV тотчас же стал оспаривать права Марии, ссылаясь на завещание Фредерика II Сицилийского, по которому женщины его рода устранялись от наследства. Кроме того, он был зятем покойного короля в качестве мужа его сестры Леоноры. В Сицилии и в герцогстве Афинском образовалась партия, благоприятствующая притязаниям короля арагонского, который через своих агентов пропагандировал и деятельно поддерживал такие стремления[592].

Большая часть каталанских баронов, к которым присоединилось также высшее духовенство, не соглашалась признать права молодой принцессы. Интересно познакомиться с именами вожаков этой партии: это в то же время имена важнейших феодальных родов герцогства в эпоху падения испанского господства. Это — архиепископы афинский Антонио Баллестер, фиванский Симон, неопатрейский Маттео, Хуан Бойль, епископ завоеванной Нерио Аччьяйоли Мегары; затем генеральный викарий Людовик Фадрике с некоторыми представителями своего рода; Антон и Рожер, сыновья бывшего маршала Рожера де Лориа с родственниками; Перальта, из которых Кальцерано был афинским кастелляном, Альменара (Вильгельм был кастелляном Ливадии), Баллестеры (Педро, брат афинского архиепископа, был владетелем замков Кабрена и Париция); Вильгельм Фустер и Вильгельм де Вита, Царровира Салонские, Андрей Цаваль, кастеллян неопатрейский, Новеллес де Эстаньоль, оба Пюигпарадины, владетели Кардицы и Таланди, граф Митры или Деметриады и другие рыцари и бароны[593].

Эти знатные каталанцы и бывшие с ними заодно общины главных городов провозгласили на съезде Педро IV герцогом афинским и неопатрейским. Генеральный викарий Людовик Фадрике поднял арагонское знамя; его примеру последовали афинский Акрополь и другие крепости. Послы страны отправились в Испанию пригласить короля вступить во владение герцогством и назначить нового наместника. Педро IV с радостью принял это предложение. Он отослал обратно в Грецию одного из послов Беренгара Баллестера с письмами, где повелевал Людовику Фадрике исполнять свою обязанность до прибытия его преемника[594]. Вместе с тем он требовал присылки новых уполномоченных, которые принесли бы ему присягу. Своим вице-королем он назначил одного из своих главнейших ленников, Филиппа Дельмо, виконта Рокаберти, который в подходящее время должен был выехать в Грецию[595].

Между тем у арагонской партии явились противники в лице кучки дворян, оставшихся консервативными и признававших законность прав Марии. Главой их был, кажется, маркграф бодоницский, Франческо Джорджио, сын Вильгельмы Паллавичини и венецианца Николая Джорджио[596]. Джорджио с большим неудовольствием признали себя вассалами герцога афинского, хотя они не были обязаны ему никакой службой, кроме ежегодной поставки генеральному викарию четырех конных латников. Кроме того, одна ветвь арагонских Фадрике, а именно линия Бонифацио эгинского, который в 1366 году продал Капист венецианцам, была враждебна королю Педро. Вдова Бонифацио, донна Дульче и сыновья его Педро и Хуан враждовали с Людовиком Фадрике, который смирил первого в Эгине, как изменника, взял его в плен и завладел этим островом. Некогда отец дона Людовика, Хайме Фадрике отдал остров под известными условиями Бонифацию д’Арагона, от которого Эгина перешла к его сыну Педро. Сделавшись викарием, дон Людовик отнял у Педро остров.

Прекращение сицилийской династии, вызванные этим обстоятельством раздоры в компании и расшатанность всего общественного строя соблазнили Якова де Бо, принявшего титул императора константинопольского, попытаться добыть Афины, на которые он, как наследник княжества Ахайского, имел некоторые притязания. Для осуществления своего плана он воспользовался вновь возникшим отрядом наемников, которые называли себя наваррцами. Происхождение этой банды неизвестно; кажется, она возникла в войне между Карлом V Французским и Карлом II Наваррским. По заключении мира она служила инфанту дону Людовику д’Эврэ, сыну Филиппа IV Наваррского и брату короля Карла. В 1366 году он женился на Иоанне Сицилийской, дочери и наследнице Карла Дураццо, и на основании этого брака заявлял о своих правах на Албанию. Навербовав солдат в Наварре и Южной Франции, он соединил свои войска в Неаполе, чтобы оттуда двинуться в поход против вождя албанцев Карла Топиа. Дальнейшая судьба его неизвестна. Когда он умер около 1376 года, эта банда наемников, смесь испанцев, гасконцев и французов, поступила на службу к Иакову де Бо. Ареной их воинских авантюр сделалась вместо Албании Греция, разложение которой позволяло им воспроизвести пример солдатского счастья каталанцев в менее эффектном виде.

Внезапное падение Неаполитанской династии произвело глубокую смуту в положении Ахайи в тот самый момент, когда герцогство Афинское было лишено твердой власти. В 1378 году разразился великий церковный раскол; королева Иоанна стала на сторону французского папы Климента VII; Урбан VI лишил ее трона и передал его принцу Карлу Дураццо, который двинулся с войском на Неаполь.

Стесненное положение королевы, противник которой, герцог Андрия, в значительной степени способствовал ее низложению папой, дало возможность Иакову де Бо возвратиться из Греции в Италию, где он снова овладел Тарентом и другими своими апульскими городами. Наваррцы, состоя на его службе, выполнили уже успешно поход на Корфу, после чего Бо послал их в Морею. Они заняли большую часть этой страны под предводительством своего начальника де Кокереля, дворянина, которого Бо назначил своим байльи на время своей отлучки в Апулию. Став действительным князем ахайским, будучи наследником дома Куртенэ-Тарент и нося титул императора Константинопольского, честолюбивый феодал мечтал уже о восстановлении франкской империи на Востоке. Прежде всего он думал завоевать герцогство Афинское и соединить его с Мореей. Первое нападение наваррцев на герцогство относится, вероятно, к 1379 году. Кажется, маркграф бодоницский пропустил их в Беотию и Фтиотиду. Вообще наемники на службе Иакова де Бо нашли союзников и помощников в противниках короля арагонского как среди каталанцев, так и среди греков. Способствовал вторжению наваррцев также Никола далле Карчери, триумвир эвбейский и герцог Архипелага, который замышлял освободиться от подчинения Венеции[597].. Даже солдаты воинственного гроссмейстера Эредиа, походы которого в Албании и в Пелопоннесе не увенчались, впрочем, ровно никаким успехом, воспользовались удобным случаем для разбойничьих набегов в герцогстве, на что горько жаловался король Арагонский[598]. Неизвестно, как держался при этих обстоятельствах Нерио Аччьяйоли, владетель Коринфа и Мегары. Вероятно, он охранял свои владения, ничего не имея против вторжения наваррцев, наносившего тяжелый удар господству каталанцев.

Быстрое покорение Беотии и Аттики этой бездомной бандой удальцов показало, до какой степени пала некогда столь страшная сила испанцев. Крепости были взяты штурмом или пали вследствие измены. Наваррцы вторглись одновременно в обе провинции. В Салоне, где они тоже пытали счастья, их постигла неудача, так как эту местность охраняли Людовик Фадрике и граф Митра. Испуганные обитатели Беотии спасались толпами на Эвбею. Кастеллян Вильгельм Альменара и барселонец Хайме Феррер долго и мужественно защищали крепость Ливадию; но кастеллян пал во время штурма, а тайный договор с греками дал врагу возможность овладеть и этой твердыней[599]. Фивы испытали ту же участь. Здесь были теперь, как некогда Сент-Омеры, богаты и сильны Лориа. Но уже с 1378 года Хуан де Лориа, сын Рожера, был в плену у графа Людовика де Конверсано. Так как он был дядей Вальтера III, то после смерти Фредерика III и аргосские Энгиены пытались извлечь пользу из смуты в герцогстве. Граф де Конверсано был еще императором Филиппом Тарентским послан наместником в Морею; он действительно двинулся походом на Афины и занял незащищенную часть города, но не мог взять Акрополя; к тому же он заболел и потому возвратился в Морею[600]. Вероятно, тогда и попал к нему в плен Хуан де Лориа[601].

Кадмею мужественно защищали два грека, преданные Арагонскому дому, Димитрий и Мигро, пока другие не предали крепость врагам. Таким образом и главный город герцогства, подобно Лебадее и другим местам, перешел в руки наваррской банды, которая могла держаться здесь целые годы[602].

Политический и военный строй Каталанского государства находился в это время в состоянии такого разложения, что каждая местность и каждый замок были вполне предоставлены самим себе. Со смерти Рожера I де Аориа в 1371 году в скудных данных по истории этого времени уже не встречается упоминания о маршале герцогства. Даже генеральный викарий Людовик Фадрике не встречается, и где могла быть речь о защите Фив или Афин. Он жил в это время, вероятно, в своем графстве Салона, которое он умело защищал при помощи графа Митра. Последний является в актах Педро IV всегда под этим названием в качестве выдающегося феодала, имеющего 1500 албанских наемников. Его графство Митра занимало, вероятно, область Деметриады у залива Воло в Фессалии; сам он, очевидно, принадлежал к дому Мелиссени. Каталанцы имели еще возможность держаться в своих владениях по ту сторону Отриса; за ними оставались также Неопат — рея в Фтиотиде, Цейтун и Гардики в Фессалии, а также Каландри (Аталанте) в опунтской Локриде, где господствовали Пюигпарадины.

2. Устойчивее Ливадии и Фив оказалась афинская крепость, вероятно, укрепленная во время долговременного господства испанцев новыми бастионами у западного входа. Викарием города был Кальцеран де Перальта, а кастелляном Акрополя Ромео де Веларбре. Когда летом 1379 года явились перед Афинами наваррцы, Кальцеран ринулся к ним навстречу; он был разбит и взят в плен[603]. Бежавшие каталанцы укрывались в Акрополе. Пока неприятель занимал и, конечно, грабил город, Ромео де Веларбре не только мужественно отражал приступы врагов, но и расстроил козни изменников, которые, будучи в связи с фиванскими мятежниками, пытались предать Акрополь наваррцам[604]. Наряду с ним отличался мужеством и энергией грек Димитрий Ренди, бывший нотариусом в Афинах; последний король, герцог Фредерик III, утвердил его в 1366 году в правах франкского гражданина[605]. Как при нападении Нерио на Мегару, где он отличился на службе компании, так и здесь он выказал себя одним из преданнейших приверженцев Арагонской династии.

Неотложные дела в Сицилии и Сардинии препятствовали королю Педро IV послать Рокаберти с войском в стесненное до крайности герцогство. Здесь граф Митра и Людовик Фадрике все еще держались в Салоне, Фтиотиде и Неопатрее, и их твердость усиливала сопротивление крепости афинской. Уже до 20 мая 1380 г. наваррцы нашли необходимым оставить Аттику. Ибо в этот день уже была возможность собрать в Афинах совещание, а через одиннадцать дней таковое же было устроено в Салоне. Дело в том, что вторжение наваррцев разделило герцогство на эти две партии — на Аттику и Беотию с Салоной. Здесь нашли себе выражение натянутые отношения между Афинами и Фивами; муниципальная зависть первого города, вероятно, имела еще более раннее происхождение. Ибо, когда викарием в Афинах был еще Кальцеран, то он и афинские прокураторы вошли с Людовиком Фадрике и общинами фиванской и ливадийской в полюбовное соглашение, коим афинянам представлялись некоторые преимущества. Последние не перечислены, но указывают на самостоятельное положение афинского округа и его викария.

20 мая 1380 года синдики и городские советники афинские, собравшись под председательством Ромео, выбрали послов, которые уполномочены были отправиться в Арагонию представить Педро IV ряд статей, по утверждении которых они принесут ему присягу как своему герцогу. Эти «афинские главы» были написаны на каталанском языке и представлены королю двумя послами: Хуаном Бойлем, епископом мегарским, и Геральдом Родонелли. Удивительно, что требования, предъявленные афинянами к своему новому государю, касаются, главным образом, лишь внешних отношений и привилегий отдельных лиц. Ибо из этого акта не видно, чтобы прокураторы были снабжены какой-либо другой инструкцией. Люди, оказавшие какие-нибудь услуги арагонской короне во время партийных смут и вторжения наемников, спешили истребовать от короля и обеспечить себе награду, а именно: они желали получить конфискованные имущества и должности. Лишь одна корпорация, как таковая, требовала новых прав. Латинское духовенство герцогства требовало отмены воспрещения завещать церквям и монастырям колонов и рабов или освобождать колонов от повинностей. Это запрещение имело силу во все время господства каталанцев; в частности, в Афинах существовал закон, что имущества, завещанные церкви, составляют достояние замка Сетин, то есть Акрополя.

Педро отклонил ходатайство духовенства, заявив, что существующие законы, распространяющиеся также на королевство Валенсию и Майорку, не могут быть отменены ввиду того, что число обязанных военной службой латинян и так ничтожно в герцогстве и уменьшится еще более, если имущества их будут переходить к церкви, между тем как духовенство не несет военной службы и вообще не состоит под королевской юрисдикцией. Поэтому в герцогстве все должно остаться по-старому; но новый вице-король примет в соображение нужды церкви. Афиняне просили о назначении наместника, снабженного достаточной силой, чтобы восстановить в истерзанной стране порядок и безопасность, и Педро ответил, что этот пост вручен виконту Рокаберти. В ответ на выраженное ими желание, чтобы начальником у них остался Ромео де Веларбре, знакомый с условиями и нуждами их города, король утвердил его пожизненно в звании кастелляна, причем пожаловал ему имущество мятежников.

Ромео имел незаконных детей от своей рабыни мегарянки Зои; по ходатайству афинян он получил для матери права франкской женщины. Одно требование Афин было щекотливо, так как оно касалось признания того договора между Кальцераном и прежним викарием Фадрике, по которому город и его кастеллян имели некоторые преимущества перед представителями правительства в Фивах. Король отклонил это требование, объяснив, что все общины, бароны и рыцари герцогства образуют одно государственное целое; посему следует избегать всякого раскола и выделения; все, что в этом роде еще существует, будет устранено трибуналом виконта.

Склоняясь к просьбе афинян, Педро подтвердил пожалованные нотариусу Димитрию Ренди Фредериком III права франкского гражданства с участием во всех вольностях, почестях и должностях наравне с прочими «конквистадорами» афинскими[606]. Он укрепил за ним поместья Константина Каноника, подаренные ему Фредериком в городе, и освободил все его владения от всяких податей и повинностей[607]. Наконец, король даровал тому же Ренди и его потомству звание канцлера афинского, с чем была связана рента в 40 золотых денариев, выплачиваемых из торговых сборов и пошлин города Афин. Кажется, вообще не только в герцогстве Афинском, но и в других франкских государствах Греции должности городского канцлера, нотариуса и писца были единственными, которые предоставлялись туземцам. Так, венецианцы еще в 1420 году постановили, чтобы в Эвбее греки получали места только в нотариате (scribania)[608]. Из этого видно, что греческий язык стал употребляться в официальных отношениях.

Афиняне требовали, — что весьма удивительно, — чтобы каталанцу Педро Вальтеру, который попал в плен вместе с Кальцераном Перальтой, были пожалованы доходы со всех канцелярий обоих герцогств; король ограничил это одним герцогством. Отсюда видно, что Вальтер освободился из плена, между тем как Кальцеран продолжал томиться у наваррцев, так как большая сумма денег на его выкуп не могла быть собрана. Педро обещал, что Рокаберти позаботится об окончательном освобождении заслуженного мужа.

Заключением «афинских глав» служило требование от короля торжественного обещания, что он никогда не уступит города другому государю и не променяет его, но что город останется владением короны арагонской.

После того как Педро утвердил эти требования по статьям или изменил своими решениями, он поклялся, что будет соблюдать все свято; тогда оба прокуратора провозгласили его герцогом афинским и принесли ему ленную присягу. Таково было обыкновение феодального права: в ассизах Романии первые две статьи тоже определяли, что сперва государь клятвенно обещает баронам, вассалам и подданным соблюдать их права, а затем бароны приносят присягу. 1 сентября 1380 года по приказанию короля был совершен акт, куда вошли эти статьи.

3. Представители Фив, главного города герцогства, откуда многие граждане бежали на Эвбею, могли собираться только в Салоне, так как Кадмея была в руках наваррцев; 22 мая 1380 года они выбрали здесь своим уполномоченным Бернардо Баллестера. Так как и Ливадия была еще занята наемной бандой, то избрать того же Баллестера также в свои уполномоченные могли только беглецы из этой местности; Людовик Фадрике тоже назначил его своим прокуратором. Таким образом Фивы, Ливадия и граф салонский также предъявили к королю свои требования. Мы не имеем никаких указаний на соответственные действия других владетелей и общин, например, Неопатреи, Бодоницы, Деметриады, что, конечно, не доказывает, что они не заключили договора с арагонской короной. Сама форма этих трактатов указывает, что «счастливое товарищество войска франкского» уже не имело прежней сплоченности политического организма. Педро IV заключал лишь отдельные договоры с почти самостоятельными феодалами и обособленными городами, даже не думая обо всей компании.

Баллестер представил «салонские главы» королю, который утвердил их и закрепил присягой одновременно с «афинскими главами». Этот документ настолько сходен с афинским по языку и форме, что предварительное соглашение обоих вожаков арагонской партии, Людовика Фадрике и Ромео Веларбре, становится несомненным. Надо заметить, что в «салонских главах» не упоминается ни о Фивах, ни о Ливадии; речь идет исключительно о Людовике Фадрике. Весьма вероятно поэтому, что акт, весьма краткий, передан не вполне.

Могущественный генеральный викарий последнего герцога афинского из Сицилийской ветви Арагонского дома не постеснялся требовать от нового господина вознаграждения за свои услуги. Его требования показывают, что в разлагающемся Каталанском государстве эгоизм сильных мира сего был главным мотивом всякой деятельности. Людовик Фадрике желал получить графство Мальту, отнятую у Новеллисов крепость Сидерокастрон, остров Эгину и все замки, которые он отнимет у изменников до приезда нового вице-короля. Чрезвычайные услуги родственника заставили короля даже признаться, что он обязан Людовику своим воцарением в герцогствах.

И сентября 1380 года новый государь известил кастелляна и совет города Афин, что он принял их присягу и удовлетворил их желания. С этим посланием должен был епископ мегарский возвратиться в Афины. Бойль просил короля дать еще солдат для усиления гарнизона городской крепости, и Педро отпустил с ним двенадцать стрелков. Из этого можно видеть, как ничтожны были до изобретения пушек гарнизоны городов. Так, бретонский гарнизон крепости Св. Ангела, в течение целого года (1378–1379) жестоко теснивший весь город Рим, состоял всего из 75 человек.

В приказе своему казначею Педро заметил, что он считает подкрепление необходимым по той причине, что крепость Сетин — лучшая драгоценность в мире, так что все христианские короли не могли бы создать ничего подобного.

Слово и понятие «Акрополь» были совершенно неизвестны этой эпохе. Так, поэт Ламбер ле Тор говорит в своей «Александреиде», что Афины неприступны, потому что лежат над морем; но об Акрополе он при этом упоминает столь же мало, как и Боккаччо в своей «Тесеиде», так как ни тот, ни другой не нашли в своих источниках античного имени. Испанцы, как и все франки, называли крепость афинскую Castell Serines. Чрезмерная хвала Акрополю в устах арагонского короля является после многих столетий первым доказательством, что на Западе вновь сознали его несравненную красоту. Ибо суждение Педро — исключительно эстетическое; таково было впечатление, произведенное на испанцев античными монументами Акрополя, в то время сохранившимися не очень хорошо. Несомненно, рассказывали королю о нем афинские послы; может быть, они даже привезли с собой рисунки.

Каталанский исследователь, которому мы обязаны сообщением этого и многих других сведений о Педро IV, как герцоге афинском, с полным правом выводит из этого изречения короля, что каталанцы в Афинах были вовсе уж не такие лишенные всякого чувства красоты солдаты, как это принято думать. Сам Педро IV был образованный человек, астролог и алхимик и превосходный трубадур. Подобно своему деду Хайме I, он также составил на каталанском языке хронику своего царствования. Так как в тот момент, когда он диктовал эти слова, он был в Лериде, то можно предполагать, что тамошние ученые имели некоторое участие в этом воззрении короля, являющемся точно внезапным проблеском начинающегося Возрождения. В Лериде был с 1300 года древнейший, основанный Хайме II и одаренный привилегиями Бонифация VIII каталанский университет, где преподавали наряду с юриспруденцией и медициной также философию и свободные искусства. Мы, правда, ничего не знаем о научных экскурсиях каталанских профессоров в Афины и не можем выяснить, какими темными путями прошла в Испанию весть об эллинской древности. Эпоха Педро IV была именно временем расцвета наук и поэзии в Каталонии и Арагонии.

Интересно, что одним из первых деятелей гуманизма был арагонец Хуан Фернандец де Эредиа, современник господства каталанцев в Афинах. Этот знаменитый гроссмейстер ордена иоаннитов был другом Педро IV, которого он поддержал в междоусобной войне против арагонской унии. Как ни кратковременно было пребывание Хуана на Родосе и в Греции, он, однако, успел, как видно, приобрести там некоторые познания в эллинской литературе. Он заказал родосскому грамматику Димитрию Тало дики перевод биографий Плутарха на новогреческий язык, с которого один доминиканец, епископ тудернопольский, перевел их на арагонский. Вследствие своих отношений к Пелопоннесу Эредиа приказал перевести французскую хронику Морей на арагонский язык. В своем авиньонском дворце он собрал целую библиотеку. Гуманитарное образование и ревностное стремление к возрождению классической литературы делают этого испанца одним из самых выдающихся представителей раннего Возрождения наряду с Петраркой, Боккаччо и Колуччио Салютато. С этим славным флорентинским канцлером с 1375 года Эредиа подружился еще ранее в Авиньоне[609].

Педро IV осыпал афинских прокураторов своими милостями; особенно внимателен он был к епископу мегарскому, которому подарил поместья изменника Оливери Доминго в Фивах и назначал ренту из доходов капеллы Св. Варфоломея, устроенной во дворце на Акрополе; это первое историческое известие о герцогском дворце в афинской крепости и находящейся в ней капелле. Кроме того, король предложил папе назначить Бойля архиепископом фиванским. По его просьбе он принял одного священника Скордиоло в число двенадцати афинских каноников. Быть может, также благодаря ходатайству Бойля, король пожаловал всему духовенству обоих герцогств и их франкских и греческих жителей все права и вольности, предоставленные арагонскому духовенству[610]. Вместе с тем он приказал своему вице-королю позаботиться, чтобы все незаконно отобранные у церквей владения были им возвращены. Так как привилегия эта была распространена и на греков, то их церковь должна была получать в этом новую силу.

Вообще король арагонский, как новый владетель герцогства Афинского, старался стать в лучшие отношения к грекам, среди которых он имел немало мужественных и верных приверженцев. В это время в обоих герцогствах было три архиепископства: афинское с четырнадцатью суффраганами (викарными епископствами), из которых четыре — Мегара, Даулия, Салона и Бодоница — находились в самом герцогстве; архиепископство фиванское, не имевшее суффраганов, и неопатрейское с епископством Цейтун[611]. По организации Иннокентия IV афинская епархия имела одиннадцать суффраганов; стало быть, с тех пор прибавилось еще три, а бывшие фиванские суффраганы, Касториа и Заратора, не упомянуты.

Педро наградил и других своих приверженцев, греков и франков, привилегиями и поместьями. Так, Бернардо Баллестер получил замок Стири в Беотии, а Якову Ферреру, который при покорении Ливадии потерял свои поместья, были пожалованы тамошние владения одного изменника. Гражданам Фив и Ливадии король выразил признательность за их мужественную, хотя и безуспешную защиту. Так как большая часть их находилась в Негропонте, то он обращался к этим беглецам, как будто к гражданам этих городов в изгнании. Он сообщил им о назначении Рокаберти генеральным викарием, предлагая подчиняться ему. Так как указ этот относится к последним числам апреля 1381 года, то очевидно, что Ливадия и Фивы были в это время еще заняты наваррцами.

Феодор I Миситрийский

Ливадия была первым завоеванием каталанцев в Беотии; ей было даровано франкское право. Быть может, поэтому ни в одном другом греческом городе не было таких хороших отношений между испанцами и туземцами. Граждане ее предпочли выселиться, чем подчиниться наваррцам. В награду Педро подтвердил все привилегии, дарованные им его предшественниками. В Ливадии, как и в Фивах, существовала церковь Св. Георгия, который с византийских времен был одним из самых почитаемых святых в Аттике и Беотии. Голова его, как драгоценнейшая реликвия, сохранялась в этой ливадийской церкви. Поэтому король Педро учредил там орден рыцарей Св. Георгия[612]. Этот военный орден был очень близок его сердцу. Предшественники его на арагонском троне основали его в Альфаме, в епископстве тортосском, а папа Григорий XI, снисходя к его просьбе, снова утвердил его своей буллой от 15 мая 1372 года. Педро пожаловал знаки ордена, белую мантию и красный крест, дону Людовику Федрике, Хуану Арагона Эгинскому и Хофре Зарровире[613].

Глава XX

Виконт Рокаберти, генеральный викарий. — Отступление наваррцев в Элиду. — Ленники Каталанского герцогства. — Смерть последнего графа салонского. — Его вдова Елена и дочь Мария. — Возвращение Рокаберти в Испанию. — Его заместитель Рамон де Виланова. — Наваррцы в Морее. — Рожер и Антон де Лориа, регенты герцогства. — Упадок каталанской компании. — Связи Нерио и виды на Афины. — Он завоевывает город. — Смерть Педро IV. — Акрополь сдается Нерио. — Конец каталанского владычества

1. Отъезд Рокаберти в Грецию замедлился как потому, что в Испании нелегко было обойтись без этого выдающегося государственного человека, так и потому, что дорогостоящее снаряжение его галер велось с большим нерадением. Афинские и салонские послы давно уже возвратились на родину, а Рокаберти весной 1381 года все еще был в Каталонии. Педро известил о скором приезде вице-короля знатных лиц и общины, неопатрейских синдиков, салонских кастеллянов, графа Митру и албанцев, состоящих на его службе, Хофре Зарровиру, Людовика Фадрике, которому он приказал передать неопатрейскую крепость виконту Рокаберти и принять его отряд в свои укрепления.

Задача, принятая на себя виконтом в этой чужой стране, была очень нелегка: ему предстояло восстановить совершенно расстроенное государство под властью новой Арагонской династии и изгнать наваррцев, которые, правда, очистили Аттику, но держались еще в крепостях Беотии. Король Педро повелел ему успокоить страну всеобщей амнистией, которая должна быть дарована всем жителям. Изменившим отпрыскам рода Фадрике на Эгине возвращаются их поместья, но владельцем этого острова останется пожизненно Людовик Фадрике[614].

Для победы над наваррцами Педро старался снискать дружбу всех влиятельных больших и малых государств. Вступив в союз с бывшим греческим императором Матвеем Кантакузеном, теперь деспотом Мизитры, он поручил его покровительству свое герцогство[615]. Он поручил Рокаберти завязать дружественные сношения с Нерио Аччьяйоли и его тестем Сарацено на Эвбее, с венецианским байльи в Негропонте, с Магдаленой Бондельмонти, вдовой Леонардо I Токко Кефалонийского, с архиепископом Павлом Фоскари Патрасским и гроссмейстером Эредиа в Морее[616]. Все эти владетельные лица одинаково видели в наваррской банде врага; Венецианская республика особенно не могла допустить укрепления наваррцев в Беотии, откуда они уже после первых своих завоеваний намеревались напасть на Эвбею. Только из-за своей войны с Генуей Венеция не могла выступить с достаточной энергией против наемников. Педро IV требовал, чтобы негропонтский байльи, Панталеоне Барбо, оказал помощь его викарию Рокаберти и воспрепятствовал маркграфу бодоницкому, герцогу Архипелага и другим вассалам Венеции войти в соглашение с наваррцами[617]. Этого он добился. Но самой сильной его опорой был тогдашний повелитель Морей гроссмейстер Эредиа. Если еще в сентябре

1380 года король жаловался ему, что иоанниты притесняют жителей герцогства, то теперь он мог призвать его на помощь против общего врага[618].

Наконец виконт с четырьмя галерами отплыл от берегов Испании и весной или осенью 1381 года прибыл в Афины, где принят со всякими почестями. Здесь он нашел в должности кастелляна Акрополя Ромео де Беларбре и бывшего викария Кальцерана де Перальта, который уже освободился от плена и, согласно приказу короля, передал новому регйдору (правителю) крепость и город[619]. Таким образом Афины снова стали главным городом герцогства, между тем как Фивы все еще оставались в руках наваррцев. Эта банда держалась еще некоторое время в Ливадии и других беотийских городах, хотя, как видно, потеряв надежду на завоевание герцогства для де Бо, она еще до прибытия Рокаберти передвинулась главной своей массой под предводительством Майотто де Кокерель в Морею в расчете овладеть этой страной для своего хозяина. Гроссмейстер Эредиа и его рыцари должны были отступить. Наваррцы же, следуя примеру каталанцев, основали в Элиде военное государство. Столицей они избрали порт Зонклон, вблизи древнего Пилоса, с крепостью Наварином[620].

Войска, которые Рокаберти привел с собой, были недостаточны для того, чтобы преодолеть остававшиеся в Фивах и Ливадии наваррские гарнизоны[621]. Силы герцогства были совершенно истощены, Аттика и Беотия так опустошены и так обезлюдели, что король приказал поселить там греков и албанцев, освободив поселенцев на два года от налогов. Имущественные отношения вследствие нашествия наваррцев, бегства жителей и внутренних раздоров были в совершенном беспорядке. Все это предстояло упорядочить новому правительству. Если оно и должно было только применять уже существующие законы и установления, то Каталанское государство было все-таки раздроблено на большие и малые феодальные владения, с которыми арагонской короне пришлось заключать отдельные договоры.

В ленном регистре из канцелярии Педро IV перечислены важнейшие феодалы испанского герцогства Афины. Вот они:

«Дон Людовик Фадрике де Арагон, граф Сола и владетель Цейтуна.

Граф Митра, имеющий 1550 албанских наемников и, как вассал Арагонии, носящий королевское знамя.

Маркграф бодоницский, ежегодно поставляющий генеральному викарию четырех рыцарей в полном вооружении.

Рыцарь Хофре де Заровира.

Андреа Заваль, капитан неопатрейский.

Фома Депу, зять Рожера Лориа.

Мисили (т. е. Мелиссенос) де Новелле, владетель замка Эстаньоль[622].

Гальцеран Пюигпарадин и его брат Франческо, владетели Карденицы и Каландри (Аталанте).

Антонио де Лориа и брат его Рожер.

Рожер де Лориа и брат его Николай, сыновья Хуана де Лориа.

Вильгельм Фустер.

Вильгельм де Вита.

Педро де Баллестер, владетель Кабрены и Патриции[623]

Беренгар де Родайа и другие знатные мужи города Афин.

Петруцо Хуанес, сын рыцаря Гонсальво Хуанеса.

Рыцарь Андреа».[624]

Кроме маркграфа бодоницского, происходившего из венецианского рода Джиорджи, самого сомнительного из всех арагонских вассалов, и графа Митра, в этом списке имеются лишь две старые каталанские фамилии, действительно выдающиеся — Фадрике и Лориа. Все остальные — владельцы небольших замков или их ка-стелляны.

Людовик Фадрике, передав звание генерального викария виконту, удалился в свое графство Салону. Здесь он умер во второй половине 1382 года[625]. С ним исчез последний выдающийся человек каталанских Афин и угас его славный род. От супруги своей Елены Кантакузен он имел лишь одну дочь Марию, наследницу Салоны и Цейтуна. Судьба графства, важнейшего лены в герцогстве, зависела таким образом от брака этой девушки. Виконт Рокаберти желал сделать Салону достоянием своего рода и таким образом доставить ему главенство, которым пользовались Фадрике. Еще при жизни дона Людовика он просил руки Марии для сына своего Бернадуха, и молодые люди были действительно помолвлены с согласия короля Педро. И вот, когда Елена сообщила королю о смерти мужа, поручая его покровительству свою страну и права своей дочери, он обещал исполнить ее просьбу и утвердил за наследницей замок Сидерокастрон, но под условием, чтобы она вышла замуж за сына Рокаберти[626].

Самого виконта в это время уже не было в Греции. Это было повторением того же невнимания к значению наместника в герцогстве, которое так было пагубно во времена частых отлучек Монкады. Педро IV нуждался в услугах Рокаберти в Испании и в разбитой на партии Сицилии, управление которой он в 1380 году поручил своему второму сыну, Мартину, графу Эксерика и Луна. А здесь предметом соперничества баронов и иноземных государей, добивавшихся ее руки, была инфанта Мария, наследница Фредерика III. Юной принцессе, законной королеве Сицилии и герцогине афинской, грозила судьба несчастной Матильды Геннегау. Первоначально она была поручена покровительству великого юстициария дона Артале де Алагона, графа Мистретта, который по завещанию Фредерика был назначен генеральным викарием Сицилии и опекуном Марии[627].

Но в 1379 г. Вильгельм Рамон Монкада, граф Агоста, один из приверженцев Педро, похитил инфанту и увез ее в замок Агосту, который вслед затем осадил Артале. Рокаберти оставил Афины до лета 1382 года, передав свою должность рыцарю Рамону де Вилланова. Со своими четыремя галерами он отплыл сперва в Сиракузы и, подкрепившись в Сардинии, возвратился в Сицилию. Здесь он заставил Артале отступить от Агосты, откуда он взял инфанту с собой в Кальяри. Впоследствии король Педро женил на ней своего внука Мартина.

Как видно, после отъезда Рокаберти Рамону де Вилланову удалось окончательно водворить мир в герцогстве Афинском и освободить его от последних остатков неприятельских войск. Очистив Фивы и Ливадию, наваррцы направили все силы на создание своего государства в Элиде. Условия времени были для этого весьма благоприятны. Распадение неаполитанской монархии давало им возможность завоевать большую часть Ахайи. Королева Иоанна 2 мая 1382 года была умерщвлена по приказанию Карла III Дураццо, а этот новый неаполитанский король имел более важные заботы, чем освобождение Морей от этой банды наемников. В июле 1383 года умер также Иаков де Бо, последний франкский государь, носивший титул греческого императора. Своим наследником он назначил Людовика Анжуйского из дома Валуа; но и этот принц вскоре умер, и таким образом окончилось господство франков в Морее.

Теперь Майотто де Кокерель, бывший байльи дома де Бо, не имел над собой никакой власти; поэтому он завладел вместе со своими солдатами этой чужой землей, так же, как это когда-то сделали каталанцы с Аттикой и Беотией. Как последние опирались на связь с королевской Арагонской династией, так и наваррские наемники могли бы найти в короле наваррском некоторую опору, если бы он был могущественным государем. Но они отрешились от связи с родиной; их глава, Майотто, продолжал основывать свою узурпированную в Морее власть на прежнем законном своем титуле. Он именовал себя императорским байльи княжества Ахайского и города Лепанто, а следующие за ним по значению начальники, Пьетро Бур до де С. Суперан и Берардо Варвасса, присвоили себе звание императорских капитанов того же княжества. Таким образом наваррцы заняли прежнее место французского ленного дворянства, а также захватили ахайские поместья Аччьяйоли.

Теперь Венеция вынуждена была позаботиться о своих пелопоннесских колониях; поэтому она постаралась войти в дружественные отношения с наемниками, признав их законными владельцами занятой ими страны по договору, заключенному 18 января 1382 года наваррскими военачальниками с ректорами Корона и Модона. Король Педро, со своей стороны, мог быть только доволен тем, что неприятель удалился в Ахайю. Он также постарался быть в дружбе с наваррцами; он восхвалял их за то, что они добровольно оказали ему помощь против греков и турок, делавших набеги на герцогство; таким образом в 1385 году, когда он писал это, в Беотии не было ни клочка земли во власти наемников[628]. Своевременно Рамон де Вилланова также возвратился из Афин в Испанию, вручив правление братьям Лориа, Рожеру и Антону, сыновьям Рожера I, и назначив Андреа Заваля капитаном Неопатреи. Нуждаясь в его услугах, король отозвал его, так как вел в это время борьбу с своим собственным сыном инфантом Хуаном; причиной этой борьбы, волновавшей всю Арагонию, была ненависть, которую его вторая жена Сибилия питала к своему пасынку. Рокаберти оказался среди самых ревностных приверженцев инфанта, что возмутило Педро. Когда Вилланова прибыл ко двору, король потребовал от виконта, чтобы он освободил первого от всяких клятв и обещаний, которые он дал ему в качестве его заместителя в Афинах; тогда Рокаберти предъявил денежные требования. Но виконту пришлось подчиниться; король отнял у него звание генерального викария, передав временно бразды правления в герцогстве братьям Лориа; лишь после долгого промедления, которое, как он писал предводителям наваррцев, объяснялось его занятиями и важными заботами, он назначил новым наместником герцогств Афинского и Неопатрейского Бернардо де Кореллу[629].

2. Жизненные силы испанцев в Элладе были исчерпаны; как и прочие франкские колонии, не в пример венецианским, чуждые непосредственной связи с местным населением и с правительством своей родины, они также кончили вырождением. Вторжение наваррцев в связи с прекращением сицилийской династии и партийными раздорами, вызванными этим событием, было гибелью для военного строя Каталанского государства. Новый государь из арагонского дома, поглощенный в своей далекой земле сардинскими и сицилийскими делами, не обладал в достаточной мере ни средствами, ни силой воли, чтобы укрепиться в герцогстве Афинском, что он мог бы сделать, лишь затратив большие средства, при помощи значительного войска под умелым руководством.

Смельчак, которому суждено было наконец изгнать каталанцев из их прекрасной страны, давно был готов к этому. Это был не воин, не герой, а умный спекулянт и купец, унаследовавший удачу и значительную часть богатств своего приемного отца Никколо Аччьяйоли; с возрастающим самоудовлетворением наблюдал Нерио из Коринфа и Мегары разложение Каталанского государства и долго спокойно смотрел на совершавшуюся там перемену династий и призвание Педро IV, потому что и ему было весьма желательно, чтобы наваррцы не засиживались в герцогстве. Но когда они были изгнаны из страны, где король арагонский не мог быть для него страшен, он принялся за дело. Венецианцы не препятствовали ему. На Эвбее у него были могущественные друзья. Здесь был в особенном почете дом Сарачени, происходящий, верно, из Сиены, где до сих пор есть дворец этого рода. Главе семьи, Сарачено де Сарачени, Венецианская республика в 1370 году дала право гражданства. Жена Нерио, Агнеса Сарачено, была, кажется, его дочерью. Благодаря ей Нерио добился помощи негропонтского байльи, которого он — под предлогом совместной с венецианцами борьбы против турецких корсаров — склонил отдать ему в наймы галеру с экипажем. Хотя Нерио сам был владетелем коринфской гавани, откуда он отправлял пиратов на добычу, у него самого не было военных судов, на вооружение которых не дали бы согласия венецианцы. Его войска были также весьма незначительны; они состояли главным образом из наемников, албанцев и турок. Таким образом, печальнее всего то, что некогда столь страшное могущество каталанцев было сокрушено такими ничтожными средствами.

Раздоры между знатными каталанцами во время отсутствия Рокаберти и борьба из-за наследницы Фадрике облегчали предприятие Нерио. Он также искал руки юной Марии для своего зятя Пьетро Сарачено. Но ее гордая мать, отвергнув предложения выскочки, обручила дочь с Стефаном Дукой, сербским князьком в Фессалии, что восстановило против нее всех франков и греков, особенно владетелей Мизитры и Фессалоник. Оскорбленный Нерио начал против нее войну, напав на ее союзников, каталанцев. В 1385 году он вторгся из Мегары в Аттику. Так как в герцогстве не было еще вице-короля, то власть оставалась в руках Антона и Рожера Лориа. Они выступили навстречу врагу, но пали в сражении, и Нерио беспрепятственно вошел в открытую часть Афин. Это было в первой половине 1385 года; тотчас вслед затем он принял звание владетеля Коринфа и герцогства[630]. Лишь в Акрополе, так удачно выдержавшем за несколько лет назад осаду наваррцев, испанцы продолжали отчаянно сопротивляться; они послали гонцов ко двору короля просить его о скорейшей помощи.

Теперь Педро IV сообразил, какую ошибку он сделал, оставив герцогство без генерального викария и без войска. Напрасно искал он союзников. В письме к начальникам наваррцев в Морее от 17 июля 1385 года он называет их общими врагами в герцогстве лишь греков и турок, так что он, очевидно, еще не знал, что Афины уже в руках Нерио. Но удивительно также, что он не вспомнил об этом обстоятельстве год спустя, когда он 17 августа

1386 года писал тем же наваррцам, что будущей весной в герцогство будет отправлен Бернардо де Корелла с сильным отрядом[631]. Он благодарил Майотто и Суперана за услуги и обещал, что его вице-король будет с ними заодно душой и сердцем, тем более что его и короля наваррского связывает теснейшая дружба[632].

Педро потому уже рассчитывал на содействие наваррцев, что Нерио видел в них врагов, так как они захватили морейские владения дома Аччьяйоли. Однако не видно, чтобы они оказали королю какую-либо помощь. С отозвания Рокаберти он так небрежно относился к своим греческим владениям, как будто совершенно перестал дорожить ими. Вместо нового вице-короля Кореллы в Грецию был отправлен лишь небольшой отряд под предводительством дона Педро де По. Этому последнему испанскому коменданту Афин удалось высадиться в Пирее и пробиться в Акрополь, где он мужественно защищался более года[633].

Педро VI умер 5 января 1387 года. Его сменил на арагонском троне сын его Хуан; последний вновь назначил своего друга Рокаберти генеральным викарием герцогства, куда тот должен был отплыть с флотом. О назначении этом король сообщил из Барселоны начальнику наваррцев, Бордо де С. Суперану 17 апреля 1387 года[634].

В это время при арагонском дворе был Геральд Родонельс, присланный из Акрополя Педро де По. Несмотря на кольцо войск Нерио, крепость имела возможность сообщаться с Испанией. Геральд должен был принести новому королю присягу всех тех укреплений, где еще держался де По. Хуан повелел ему присягнуть виконту[635].

Очевидно, оставались еще — вернее всего, в Беотии — укрепления, где держалось знамя Арагонии. Но Нерио мог беспрепятственно продолжать осаду Акрополя и в то же время в союзе с негропонтским байльи нанести чувствительное поражение турецким пиратам, с чем его поздравила венецианская синьория[636]. Если Рокаберти с флотом и добрался до Пирея, то было уже поздно. Стесненный до последней крайности, потеряв надежду на подкрепление из Испании, мужественный Педро де По сдал, наконец, Акрополь. Дата этого события неизвестна; вероятно, оно произошло в 1387 году. Таким образом племянник Никколо Аччьяйоли вошел победителем в крепость Афинскую, и Каталанскому государству настал конец.

Преобразование правительственного механизма было совершено флорентинским завоевателем с изумительной быстротой. Покинутые королем арагонским, каталанские бароны не осмелились сопротивляться. Насколько славно было вступление их отцов в Элладу, настолько позорно было их бегство из этой страны, для населения которой они так и остались беспочвенной колонией иноземцев. Они испытали ту же участь, которая благодаря их предкам постигла некогда бургундцев. Покинув все свои лены и владения, возвратились испанцы в Сицилию и Арагонию. Ни у одного летописца мы не находим никаких сведений, когда и как их не стало в Греции. Все эти Лориа, Новеллесы, Фустеры, Баллестеры до такой степени исчезли из Аттики, что теперь самое тщательное исследование не может открыть здесь ни следа их былого существования[637]. Многие каталанцы менее высокого звания поступили наемниками к разным государям. Лишь в немногих местностях некоторое время оставались еще испанские роды; так, например, в Салоне, а также в Эгине, где удержалась боковая линия Фадрике. Этот остров после смерти дона Людовика перешел к Хуану, сыну Бонифацио де Арагона; когда последний в 1385 году умер, ему наследовала его дочь, имя которой неизвестно. Кажется, Нерио — вероятно, вследствие какого-либо договора — не беспокоил эту последнюю Фадрике. В 1394 году она вышла замуж за Антонелло Каопену, очевидно, испанца, дом которого еще некоторое время владел островом[638].

Остается, во всяком случае, поразительным тот факт, что отряд храбрых наемников сумел в течение семидесяти лет, несмотря на множество врагов, держаться в благороднейшей стране эллинов и обессмертить себя в истории Афин. Изо всех наемных войск, славных и страшных в Европе, ни одно не достигло славы каталанцев. Но и они являются неорганическим элементом в жизни Греции, чужеядным растением, которое лишь по непредвиденному случаю попало на классическую почву. Достославные геройские подвиги этой касты воинов были или бесполезны, или вредны для человеческой культуры, представляя собой памятный эпизод в кровавом эпосе средневековой военщины Западной Европы. Ни в Афинах, ни вообще в Греции каталанцы не оставили никаких памятников своего владычества или же таковые исчезли бесследно. Даже в Акрополе, где они, несомненно, произвели некоторые изменения, особенно устройством укреплений, не открыто никаких остатков последних[639]. Монет компании не существует. Их не чеканили ни каталанцы вообще, ни сицилийские герцоги для Афин. Монеты Фредерика II Сицилийского и его преемников имеют также титул Dux Athenarum et Neopatriae.

Глава XXI

Флоренция и Афины. — Переворот в Афинском герцогстве, совершенный Нерио. — Исчезновение феодализма. — Сближение с греками. — Восстановление греческого архиепископства в Афинах. — Возрастающий перевес греческой национальности. — Медичи в Афинах. — Поселения албанцев в Элладе. — Нерио и Венеция. — Его родство с Феодором Мизитрским и Карло Токко. — Венеция приобретает Аргос и Навплию. — Феодор завоевывает Аргос. — Нерио в руках наваррцев. — Он заключает с ними договор. — Нерио и Амедий VII Савойский. — Он становится данником султана. — Владислав Неаполитанский жалует ему Афины. — Феодор передает Аргос венецианцам. — Смерть Нерио

1. Уже в 1345 году республика на Арно вступила в мимолетные отношения с далекими Афинами в силу того обстоятельства, что Вальтер де Бриеннь, кратковременный властелин Флоренции, носил титул герцога афинского. Сорок лет спустя флорентинцы с гордостью могли указать на то, что один из их граждан занял в Акрополе трон, бывший достоянием домов ла Рош, Бриеннь и арагонцев. Сила флорентийского капитала сменила в обладании Афинами рыцарство крестовых походов и военное государство испанских конквистадоров. В 1387 году даже наиобразованнейшему флорентинцу не пришло бы на ум сравнить его цветущий родной город с античными Афинами, взвесить духовное значение обоих городов и вывести заключение, что Флоренция достойнее кого бы то ни было дать властелина городу греческих мудрецов и государственных мужей. Но мы можем сделать это, мы имеем возможность показать, что Флоренция уже в XIV столетии занимала на Западе положение, близкое к положению Афин во времена их лучшего расцвета.

Наряду с историей аристократической Венеции история Флорентийской республики представляет собой замечательный пример города, развившегося в государство такого культурно-исторического значения, что влияние его на вечные времена запечатлелось на жизни человечества. С эпохи расцвета древних Афин поистине ни один город не дал такой массы ума, изящества и красоты, как Флоренция.

Уже в конце XIV столетия в непрестанной борьбе с соседними тосканскими государствами она достигла благосостояния и видного положения. С высокой дальновидностью она сумела сохранить свою независимость между двух полюсов, папой и императором, и, несмотря на ожесточенные партийные распри гвельфов и гибеллинов, дворянства и простонародья, сумела спастись от тирании. Любовь к свободе, патриотизм, благородное честолюбие, неустанная деятельность и энергия во всех делах общественных и частных ставили город на Арно на первое место среди всех остальных общин Средней Италии. Народ Флорентинский, подобно афинскому демосу, поддавался всяким политическим страстям и волнениям с лихорадочной чувствительностью; вечно недовольный и жадный к переменам, он, однако, был одарен тонкой проницательностью и весьма опытен в проблемах государственной жизни. Искусное демократическое законодательство ослабило или совсем уничтожило неравенство между сословиями и создало свободное государство, где каждый честный гражданин мог добиться высших степеней почета. Но флорентийское государство по гуманности было значительно выше древних Афин, этой, по заявлению Павсания, лучшей демократии, ибо не рабство было его основой. В то время как в Афинах труд считался — даже величайшими мыслителями Греции — недостойным свободного гражданина, здесь он был жизненным принципом республики, которой правили цехи простых ремесленников с военным устройством.

Высокоразвитая индустрия и обширные торговые связи делали граждан богатыми и жизнерадостными. Просветленный взгляд на мир и умение наслаждаться всем, что красит и облагораживает жизнь, давали флорентинцам возможность достигнуть высоты образования, недоступной другим городам тогдашней Европы. А тосканское образование относилось к Италии приблизительно так же, как аттическое к Греции.

Церковь в Миситре

Флоренцию можно начиная с XIV столетия смело назвать душой Италии уже потому, что республика на Арно была более всего итальянским городом. Венеция, Генуя и Пиза, глубоко заинтересованные политическими и колониальными делами в Греции, обращали мало внимания на Италию; папство было в изгнании в Авиньоне и предоставило Рим его развалинам и мечтам о былом господстве над вселенной. Поэтому пульс национальной жизни Италии бился в эту эпоху по преимуществу во Флоренции. Здесь был первый центр современной европейской культуры; главные источники возрождения стекались в этой мастерской гуманизма, где вскоре приняли участие в работе и переселившиеся сюда греки. Грации, покинувшие после падения мира античной Греции род человеческий, ставший христианином и варваром, вновь появились на свет Божий прежде всего в веселом городе Флоренции; даже язык и красноречие итальянцев — как некогда у греков в Афинах — здесь достигли своей чарующей мелодичности. В флорентинско-тосканском духе было нечто общее с аттическим; в нем произошло первое интеллектуальное сочетание античного мира с христианством.

Когда Нерио Аччьяйоли сделался тираном афинским, Флоренция была уже залита светом раннего Возрождения. Арнольфо, Джиотто, Андреа Пизано и Орканья украсили этот город своими произведениями. Одного гения Данте, великого гражданина, который — подобно Аристиду в Афинах — испытал изгнание из родного города, было бы достаточно, чтобы обеспечить последнему вечную славу наравне с Афинами. Создатель «Божественной комедии» мог смело назвать себя вместе с великими умами эллинов, с Гомером, Орфеем, Сократом, Платоном, Диогеном и Фалесом, в царстве теней Лимба. После Данте явился Петрарка, величайший лирик Италии, блестящий, хотя и не оригинальный ум с поразительным интересом ко всем областям знания. А Боккаччо, друг великого сенешаля Аччьяйоли, в это время уже закончил свое блестящее поприще поэта и провозвестника античной науки. Он умер 21 декабря 1375 года, за десять лет до того, как Нерио стал властелином Афин. Наконец, Дино Компаньи и Виллани открыли длинную вереницу замечательных патриотов — историков Флоренции, какие могли быть созданы только государством с таким политическим оживлением и с таким богатством государственного гения.

Долговременные сношения Италии с Грецией чрез Анжуйскую династию и величие, достигнутое Николаем Аччьяйоли вследствие его отношений к неаполитанскому двору, обусловили тот удивительный факт, что в конце XIV века господином Афин стал флорентинец. Это, конечно, историческая случайность, но в эпоху, когда мощное развитие образованности латинского Запада восстановило его связь с эллинским духом, этот факт принимает все черты культурно-исторической законосообразности.

Со времени крестовых походов латинская Европа добивалась этой связи сперва при помощи торговых сношений, затем посредством грубой силы завоевания. Но мнение Марина Санудо подтвердилось. В своем произведении «Secreta fidelium cruris», посвященном папе Иоанну XXII, этот превосходно знакомый с Востоком венецианец высказал убеждение, что западные державы могут, конечно, уничтожить Грецию, но бессильны удержать ее в своих руках; что соединения Восточной и Римской церквей невозможно добиться силой, доказательством чему могут служить Кипр, Крит, Ахайя, Афины, Негропонт и прочие места, где римского исповедания держались иноземные победители, но не туземное население. Сближение Запада с эллинской культурой, действительно, совершено было не мечом завоевателей и не папскими посланиями; оно явилось результатом великого образовательного процесса в том созревшем для античной культуры веке, который извлек на свет Божий памятники классической литературы и искусства и дошел до понимания их. В продолжение двух столетий, протекших с латинского Крестового похода, Западная Европа, а особенно Италия, развивалась духовно в той же мере, в какой регрессировал греческий Восток.

Едва ли Нерио Аччьяйоли сознавал значение Греции для общечеловеческого просвещения; но он вызвал оживленные сношения итальянцев с Афинами. Этот город вступал в новую стадию своей истории, последнюю стадию своей самостоятельной жизни под властью франкских государей. Она может быть названа флорентийской эпохой. Итальянцы, особенно флорентинцы, сменили теперь в господстве над Афинами другие романские нации; они стали в более близкие и более гуманные отношения к грекам, чем их предшественники.

Столь легко доставшееся Нерио герцогство Афинское заключало в принадлежавших ему частях Мегару, Аттику и Беотию; и даже в эту последнюю страну уже проникли турки, которые, вероятно, в качестве его временных союзников или же его наемников заняли Ливадию[640]. Салона и Бодоница остались вне власти Нерио, равно как и Арголида, принадлежавшая роду Энгиен. Таким образом лишь Аттика и Беотия испытали полный переворот во всех имущественных отношениях. Вместе с испанским владычеством пал здесь и феодализм, уступив место совершенно новому порядку вещей. Прежние государи исчезли; их сменил просто богатый купец; добытые им земли были его частными владениями. Он мог раздавать их своим друзьям и сотрудникам, но баронами он их не делал. Ибо Нерио не привел за собой ни толпы жаждущего ленов дворянства, ни вообще военной касты завоевателей; он завоевал герцогство Афинское, будучи уже владетелем Коринфа, при помощи отряда наемников, которым он заплатил из своей кассы и мог, по желанию, отправить, когда угодно.

Греческому населению могло быть лишь выгодно то, что его завоевание не было нашествием. Долгая неволя ослабила национальное чувство греков; они были если не равнодушными, то пассивными зрителями как падения каталанцев, так и въезда их нового флорентийского повелителя. Если Нерио опасался какого-либо сопротивления со стороны греков, то он, конечно, еще до начала военных действий постарался тайными уговорами и обещаниями расположить к себе беотян и афинян.

Чувствуя необходимость в качестве незаконного владетеля, лишенного и тени права на завоеванную страну, приобрести точку опоры в ее населении, он старался пояснить грекам, что тягостный гнет каталанского дворянства сменился для них мягким правлением богатого и образованного флорентинца. Испанцы теснили греческую национальность; Нерио поднял ее, сделав ей важную уступку. Он разрешил, чтобы в Афинах, где со времен Михаила Акомината не было греческого архиепископа, был назначен таковой. Лишь как бы in partibus продолжало православное афинское архиепископство существовать в византийской иерархии. Митрополит афинский носил здесь по-прежнему титул экзарха Эллады и его управлению были подвластны епархии фиванская, неопатрейская, эгинская и эврипская. Нерио не изменил латинского церковного управления; резиденцией католического архиепископа остался Парфенон. Архиепископом был все еще Феликс де Пухаделль, последний испанец из владевших Афинами, не тронутый Нерио и умерший лишь в 1390 году. Но, не обращая внимания на неудовольствие латинского духовенства и римской курии, он принял греческого митрополита Дорофея, посланного в Афины Св. Синодом из Фессалоник. Он назначил ему местожительство в нижнем городе, вероятно, у храма Св. Дионисия подле Ареопага. Здесь жил греческий архиепископ и во времена турок; дом его стоял на том самом месте, где, по преданию, жил легендарный основатель афинской общины[641].

Так как национальное чувство греков единственным средоточием имело только их церковь, то официальное восстановление афинского архиепископства имело неизмеримое значение для афинян. Близились как будто лучшие времена для них. Теперь их город стал вновь столицей, так как Нерио поселился в Акрополе. Вероятно, греки были приняты также в состав афинского городского совета. Два гражданина греческой национальности, Дмитрий Ренди и Николай Макри, были публичными нотариусами, услугами которых пользовался Нерио при составлении государственных актов.

Отдельные примеры стали вскоре служить показателем возрастающей силы эллинизма в Афинах. Итальянцы эллинизировались. Одна ветвь переселившихся сюда еще во время каталанцев флорентинских Медичи нашла пристойным или полезным переделать свою фамилию в «Иатрос». Первым представителем этого дома является прямо названный афинянином Пьеро де Медичи, который — по удивительному совпадению — был в 1357 году байльи и генерал-капитаном Вальтера де Бриеннь в Аргосе и Навплии[642].

Хотя Пьеро был должностным лицом при роде де Бриеннь, сын его Николо с греческой фамилией Иатрос — принятой, кажется, еще его отцом — оказывается в 1387 г. в Афинах: 15 января этого года Нерио дал ему диплом на греческом языке, который был, судя поэтому, официально признан в Аргосе и Навплии, а равно и на венецианском Корфу.

Между тем как повсюду в Элладе оживление и развитие греческого национального элемента становилось все заметнее, говорящее по-гречески население Аттики, Беотии и Пелопоннеса проникалось элементами чуждой народности. Албанские колонисты все большими массами наводняли Грецию, опустошенную столькими войнами и вторжениями. Их появление совпало с тем моментом, когда скипетары, потомки древних иллирийцев из эпохи Олимпиады и Пирроса, спустились в первой половине XIV века со своих гор и двинулись на поиски новых мест на востоке и юге.

После распадения могущественной сербской монархии Душана албанцы покончили с деспотией Ангелов в Эпире, а затем вторглись в Фессалию и в непрестанной борьбе с каталанцами распространились вплоть до Сперхия. Мы встречали их даже на службе у графа Деметриады. Франкские и византийские государи по ту и по сю сторону Истма охотно принимали этот народ пастухов и воинов в свои безлюдные замки. В Пелопоннесе дал им место сперва деспот Мануил Кантакузен, затем его преемник Феодор. Нерио поселил их в кастеллянстве коринфском, а король Педро IV приказал своему наместнику Рокаберти впустить их в герцогство Афинское. Они проникли даже в Эвбею и постепенно населили Саламин и Эгину, Гидру, Парос, Специю и другие острова, которые до наших времен так проникнуты албанским элементом, как Элевзин и Марафон и как вся Аттика вплоть до афинских ворот[643].

2. Райнерио, или Нерио Аччьяйоли, владетель Коринфа и герцогства Афинского со всеми угодьями, как он именовал себя официально, был признан державами в своем новом звании. Венецианская республика была довольна падением каталанско-арагонского владычества в Афинах и она покровительствовала узурпатору, который был из итальянцев; к тому же он ввел в своем государстве ассизы Романии, действовавшие на Эвбее и во всех остальных франкских землях Греции.

Едва успев сделаться владетелем Афин, Нерио стал искать поддержки в союзах с сильными. Императора византийского и всю национальную партию эллинов он привлек на свою сторону восстановлением православной церкви в Афинах; затем в 1388 году он выдал свою дочь Бартоломмею, красивейшую женщину того времени, как ее назвал Халкокондила, за греческого династа в Пелопоннесе, Феодора Палеолога, которого отец его, император Иоанн V, назначил после смерти Димитрия Кантакузена деспотом Мизитры. В приданое она принесла ему право на будущее владение Коринфом[644]. Вторую свою дочь, Франческу, он выдал за Карло Тонко I, пфальцграфа кефалонийского и закинфского и герцога левкадийского, одного из самых крупных владетелей Западной Греции.

Род Тонко происходит из Беневента. Основателем их благополучия был Гульельмо, который вместе с другими итальянцами состоял на службе у императора Роберта и около 1330 года сделался его капитаном на Корфу. Он женился на Маргарите Орсини, наследнице пфальцграфа зантского Иоанна I, и таким образом Кефалония и Левкадия, как владения Орсини, также перешли к роду Токко, когда сын Гульельмо Леонардо I был в 1337 году возведен Робертом в сан первого графа кефалонийского и зантского. Он назвал себя также графом левкадийским. Сыном его и был Карло I, выдающийся правитель, как будто восстановивший на Ионических островах царство Одиссея, долгое время властно правивший Эпиром, Этолией и Акарнанией, вплоть до Ахайи, сильный военачальник и поклонник муз, как и супруга его Франческа.

Союз с Токко обеспечивал нового господина Афин от его худших врагов в Морее, от расселившейся там наваррской банды. После смерти Кокереля в 1386 году она выбрала своим главой Пьера де С. Эксупери (Бордо де С. Суперан); между тем на владение злосчастным княжеством Ахайским, опустошенным турецкими набегами, изъявляли притязания многие претенденты: Мария, вдова Людовика I Анжуйского, которому Иаков де Бо завещал свои права; Людовик Бурбонский — наследник номинального императора Роберта, и Амедей, внук Филиппа Савойского и Ахайского.

Падение влияния Анжуйского дома в Пелопоннесе, а Сицилии и Арагонии в Элладе, равно как покровительство Венеции, сделали могущественным флорентийского авантюриста.

Республика св. Марка вновь достигла полного господства в греческих морях, где плавало три тысячи венецианских кораблей. В 1387 году она получила даже остров Корфу, а Негропонт, после того как в 1883 году вымер род Карчери Веронских, а в 1390 г. — род Гизи, мог считаться ее полной, нераздельной собственностью. Если бы республика не была истощена долгой и ожесточенной войной с Генуей, откуда она наконец вышла победительницей, она, быть может, решилась бы предупредить турок и захватить наследие латинского Крестового похода и политического искусства ее великого дожа Энрико Дандоло; пока же она старалась овладеть безнадежно распавшимися остатками латинской монархии. Еще в 1333 году константинопольский байльи серьезно увещевал дожа решиться на это. Без всякого затруднения приобрели венецианцы на греческом полуострове гавани Аргос и Навплию, где род д’Энгиен угас с Гвидо, оставившим единственную дочь Марию. Еще во время господства каталанцев в Афинах отец предназначил ее в жены Хуану де Лориа[645]. Политическое искусство синьории воспрепятствовало этому браку и после смерти Гвидо устроило в 1377 году брак Марии с венецианским дворянином Пьетро Корнаро. Женщины всегда были причиной династических переворотов во франкской Греции. Дому Корнаро суждено было еще принести впоследствии Венецианской республике при помощи брака Кипр, жемчужину морей, теперь же он принес Венеции Аргос и Навплию. Ибо, когда в 1388 году Пьетро умер бездетным, то синьория пригласила вдову его прибыть в Венецию и убедила ее за незначительную ренту уступить ей эти земли.

Арголида со смерти первого ла Роша была леном герцогов афинских; роду Бриеннь и его преемникам удалось охранить ее от каталанцев. Поэтому Нерио с неудовольствием смотрел на переход этой страны к венецианцам; между тем помешать этому он мог только окольными путями. Но республика и так уже имела основание жаловаться, что он платит неблагодарностью за все ее благодеяния, так как он покровительствовал туркам и даже подбивал их к набегам на венецианские области. Она предложила ему прекратить это, и ее терпение или великодушие могло показаться слабостью.

Венецианцы заняли Навплию, но в Аргосе их предупредил Феодор, деспот мизитрский. Подстрекаемый своим зятем Не-рио, он напал врасплох на крепость[646]. Трудность собрать достаточный флот и боязнь взволновать Грецию войной, которая могла бы принести пользу лишь туркам, побудили Венецианскую синьорию прибегнуть вместо оружия к средствам дипломатического искусства. Она стала посылать своих представителей только к деспоту, требуя, чтобы он очистил Аргос; но он объявил, что не может этого сделать без разрешения султана. Так как венецианцы понимали, что Нерио истинный виновник проделки своего тестя, то они требовали от него, чтобы он побудил последнего выступить из Аргоса; Нерио обещал, но это были одни слова.

Крайне раздраженная синьория приказала своему представителю в случае, если Аргос не будет сдан, снять Негропонтский мост и таким образом прекратить всякие сношения подданных Нерио с островом. Из герцогства Афинского вывозились в Венецию и владения республики, главным образом, фиги и коринка; предметами ввоза, по преимуществу из Корона и Модона, были железо и ле-мехи. Эта торговля была воспрещена.

Для того чтобы отобрать у Феодора Аргос, Венеция вступила даже в союз с наваррцами, которые из ненависти к афинскому узурпатору предложили республике свои услуги против него; то же самое сделал архиепископ патрасский[647]. Но случай помог венецианцам. Сам Нерио попал в плен к наваррцам. Поразительно, как такой хитрец не заметил расставленной ему ловушки!

По приглашению С. Суперана уладить споры об Аргосе на личном свидании в Пелопоннесе, Нерио, снабженный охранной грамотой, явился к своим коварным врагам. Они захватили его, и Азан Цаккариа, великий коннетабль морейский, препроводил его в замок Листрену. Суперан мог быть уверен, что его предательство будет одобрено в Венеции.

Жена пленника была в это время в Коринфе, где часто проживал владетель Афин по своим обширным торговым делам. Агнеса Сарачино и не пыталась побудить подданных герцогства встать на защиту государя, нового и безразличного для них. Но Токко и Феодор требовали у Венеции через своих посланников освобождения тестя, на что республика ответила, что ничего не может сделать, пока ей не будет сдан Аргос. Братья Нерио в Италии, Донато, бывший наместник Коринфа, теперь гонфалоньер Флорентийской республики, и Анжело Аччьяйоли, тамошний кардинал-архиепископ, требовали от синьории родного города, чтобы она вступилась за своего гражданина. Флорентинские послы отправились в Венецию и даже к папе в Рим. В обеспечение того, что Нерио выполнит поставленные ему условия освобождения, Донато предлагал даже города Афины и Фивы, Мегару и баронство Коринфское: он обязывался лично отправиться с венецианскими кораблями в Грецию, чтобы там содействовать передаче Аргоса республике, так как брат его совершенно не виноват в том, что Феодор захватил этот город. Уполномоченным дожа будут переданы товарные склады Нерио в Коринфе, оцениваемые приблизительно в 15 000 дукатов; наконец, будет собран выкупной капитал, на который очень надеялись братья.

Они обратились также к Генуе, вечной сопернице Венеции, и просили ее о помощи[648].

Венецианский сенат оставался сначала глух ко всем этим просьбам и предложениям; но затем военные приготовления деспота Феодора и появление генуэзских крейсеров в Коринфском заливе заставило его согласиться на договор. 22 мая 1390 года участники собрались у Востицы, места, которое некогда принадлежало Нерио, но затем было отнято у него наваррцами; здесь были: Филиппо Пизани, кастеллян Модона и Корона, Микеле Контарини и Габриэль Эло, проведиторы Романии, уполномоченные дожа Антонио Вениери, наконец, сам Нерио и великий коннетабль Морей Азан Цаккариа.

Чтобы добиться освобождения, Нерио обещал отдать венецианцам в качестве заложницы самую любимую свою дочь Франческу, которая будет содержаться в Негропонте до тех пор, пока Аргос будет окончательно сдан республике. Нерио выполнит свои обязательства по отношению к наваррцам; на это назначен срок в один год. Нерио обещал дать республике в залог до своего освобождения Мегару, пока она получит Аргос; затем Венеция может продать его товары, лежащие в Коринфе, и вырученные деньги также удержать у себя в качестве залога. Если Феодор откажется сдать Аргос, то Нерио обязуется, по приказанию Венеции, силой принудить его к этому. После того как Арголида вся перейдет к Венеции, он вновь получит свои поместья и доходы, которые имел там и в Навплии во время Пьетро Корнаро. Наконец, он дал обещание способствовать тому, чтобы его тесть Сарачино де Сарачини отправил одного из своих сыновей на Негропонт в качестве заложника; если же тот откажется, то заложницей будет его дочь, Франческа[649].

Наваррцы со своей стороны потребовали значительного выкупа. Для этой цели Нерио конфисковал почти все церковные сокровищницы своей страны; он ограбил даже храм Парфенона и снял серебряные щиты с его портала. Когда крепость Мегара была сдана венецианцам, он получил свободу и в конце того же года возвратился в Коринф. Однако сдача Аргоса венецианцам была делом нелегким, так как деспот мизитрский не хотел его сдавать. Феодор был в греческом Пелопоннесе государем совершенно независимым, тем более что по смерти его отца Иоанна V в феврале 1391 года на византийский престол вступил его брат Мануил II. Долговременное царствование Иоанна V было вереницей несчастий и унижений; он испытал не раз мятежи своего сына Андроника и внука Иоанна, свержение с престола и заключение в темнице; он видел, как турки на его глазах утверждают во Фракии свою монархию; как нищий стучался он на Западе у дверей королей и папы и умер, обесчещенный и обиженный, турецким вассалом. Мануил II, талантливейший из сыновей Иоанна V, купил себе временный покой в своем умирающем государстве, но, конечно, не мог избавиться от цепей, в которых держал его султан, ибо и славянские государства на Балканском полуострове, бывшие в это время оплотом против неудержимо подвигающихся к Дунаю османов, уже пали.

Напрасно болгарский князь Сисман и краль сербский Лазарь напрягали силы, чтобы защититься от турок. В 1382 году после долгого сопротивления сдалась Мураду София, важнейшая крепость, представляющая собой ключ к Болгарии, Македонии и Фракии. Через балканские проходы османы вторглись уже в Боснию. Наконец в страшной битве на Косовом поле 15 июня 1389 года, где пали краль Лазарь и сам султан, решена была участь Сербии и придунайских стран. Новый султан Баязет мог готовиться к покорению Греции.

3. Освободившись из плена, Нерио Аччьяйоли стал с дипломатическим искусством справляться с своими затруднительными обстоятельствами. Венеция благоприятствовала в это время притязаниям графа савойского Амедея VII на Ахайю и даже заключила с ним формальный союз. Граф задумал овладеть Мореей, которую ему соглашалась продать наваррская компания. За это он обязывался отнять Аргос у деспота Феодора и передать венецианцам. Действительно, в 1391 году морейские бароны и главари наваррцев поднесли графу савойскому княжество, причем они обеспечивали Нерио владение Коринфом, не упоминая об Афинах, которые по-прежнему считались баронией княжества Ахайского. В этом положении и являются Афины в списке ленов Морей, составленном в 1391 году для Амедея. В качестве светских ленников здесь значатся: герцоги Афин, Архипелага, Левкадии, маркграф Бодоницы, граф Кефалонии, графиня Солы, владетель Аркадии, барон патрасский. Ленники из духовенства: архиепископы модонский, коронский и оленосский, рыцарские ордена немецкий и родосский[650].

Хотя Амадео и заключил такой договор с наваррцами, он, однако, вступил в переговоры, направленные против них, также с их заклятым врагом Нерио. В делах ахайских Аччьяйоли был заинтересован не только в качестве владетеля Коринфа и Афин, но также потому, что Владислав, король неаполитанский и представитель интересов Анжуйской династии, назначил его 21 мая 1391 года своим байльи в Морее[651]. Чтобы расстроить расчеты наваррцев, он даже предложил союз графу савойскому. Послы Амедея Альбертино Прована и Умберто Фабри прибыли в Афины и здесь 21 декабря 1391 года заключили с Нерио договор следующего содержания. Он признает графа савойского князем афинским и, стало быть, ленным сюзереном Афин; он дает обещание помогать ему всеми возможными способами овладеть Мореей и изгнать оттуда наваррцев; никого из них и вообще из врагов Амедея он в своей земле принимать не будет. Нерио обещал также склонить своего зятя Феодора принять участие в этом союзе, поскольку это не противоречит договору с Венецией, по которому Нерио обязался добиться, хотя бы оружием, сдачи Аргоса венецианцам. Амедей, со своей стороны, дал обещание возвратить Аччьяйоли отнятые у него наваррцами поместья великого сенешаля и Востицу. Договор был совершен в капелле герцогского дворца, несомненно, той самой, которая во время каталанцев была посвящена св. Варфоломею. В акте, написанном по-латыни, Нерио именовал себя господином Коринфа, герцогства Афинского и Неопатреи. Но договор этот остался на бумаге, а союз Амедея с Венецией также не осуществился, и граф савойский отказался наконец от своего безнадежного предприятия[652].

Между тем наваррцы призывали турков в Грецию. Султан Баязет, после покорения Сербии жестоко теснивший некоторое время императора Мануила, заключил с ним мир и в конце 1392 года отправил своего пашу Эвреносбега с войском на Фессалию, между тем как сам был занят в Болгарии. Турецкий паша опустошил по пути Аттику и Беотию и затем, не затронув Афин, перешел через Истм в Ахайю. Нерио, тщетно призывавший на помощь венецианцев, спасся тем, что тотчас же признал себя вассалом и данником султана. С этого момента роковая участь Афин была лишь вопросом времени.

Здесь обвиняли греческого архиепископа Димитрия в том, что он из национальной ненависти к латинянам призвал турок и таким образом отплатил изменой за благодеяния, оказанные православной церкви новым властелином Афин. Митрополит бежал в Константинополь, где стал под защиту Св. Синода. Но Нерио потребовал от патриарха византийского низложения изменника и еретика. Синод, правда, оправдывал Димитрия в возведенных на него обвинениях, но уступил, назначив вместо него афинским митрополитом Макария[653].

Несмотря на крайне неблагоприятные условия, Нерио Аччьяйоли удалось не только сохранить свои земли, но даже освободить их от ленных отношений к княжеству Ахайскому. Он сошелся с своим доброжелателем, Владиславом Неаполитанским, надеясь найти у этого воинственного короля, славой своей наполнившего всю Италию, защиту от наваррцев и турок, тем более что Владислав был членом большой лиги, имевшей целью новый крестовый поход и состоявшей из Франции, Венеции, Генуи и папы. Он добился от короля пожалования ему герцогства Афинского. Посол его, латинский архиепископ в Афинах Лудовико Аллиотто, назначенный им в преемники последнего испанского митрополита Пухаделя, выполнил с успехом поручение: И января 1394 года Владислав возвел Нерио в сан потомственного герцога афинского за услуги, оказанные его отцу Карлу II освобождением Афин от каталанцев. Отныне единственным сюзереном нового герцога был король неаполитанский. Он принес своему владыке через уполномоченного ленную присягу. Так как у Нерио не было законных сыновей, Владислав назначил его наследником в Афинах его брата Донато с мужским потомством. Другой брат его, архиепископ флорентинский и кардинал-легат Анжело Аччьяйоли был назначен митрополитом патрасским; король сделал его ахайским байльи и поручил ему совершить инвеституру над Нерио посредством золотого кольца[654].

Так флорентинский банкирский дом стал законным владетелем герцогства Афинского в то самое время, как другая банкирская фирма, Медичи, делала первые шаги к своему будущему господству во Флоренции: в 1394 году Джиованни Медичи был уже значительной особой и из его впоследствии знаменитых сыновей Козимо родился в 1383 г., Лоренцо в 1394 году.

Но царственные почести, которые Нерио заставлял воздавать себе, были лишь блестящей внешностью, не производившей на турок ровно никакого впечатления. Призывы папы начать крестовый поход остались без всякого действия; мало того: Суперан воспользовался помощью турок против Феодора и Нерио. Это, однако, побудило герцога афинского постараться наконец серьезно уладить свои недоразумения с Венецианской республикой. Он заставил Феодора сдать Аргос венецианцам, а сам получил от них обратно Мегару. 2 июля 1394 года венецианский капитан Гризони сдал эту крепость епископу аргосскому Иакову, уполномоченному Нерио[655].

Вскоре затем, в сентябре 1394 года, умер Нерио, первый герцог афинский из дома Аччьяйоли, талантливый флорентинец, столь счастливый, столь дальновидный, столь умелый в делах политических, начавший авантюристом и кончивший высоким саном, достигнутым среди неблагоприятнейших условий. Если бы Макиавелли была известна его биография, она составила бы интересную главу в его «Государе»[656].

Глава XXII

Завещание Нерио. — Он завещает Афины Парфенону и назначает Венецию покровительницей Афин. — Карло Тонко. — Греческая национальная партия в Афинах. — Турки занимают город. — Венецианцы заставляют их отступить. — Управление Афинами переходит к синьории. — Поход турок. — Неопатрея и Салона. — Битва при Никополисе. — Падение Аргоса. — Отчаянное положение деспота Феодора. — Антонио Аччьяйоли овладевает Афинами

1. Хотя, сообразно упомянутому нами определению короля Владислава, герцогство Афинское должно было перейти к Донато Аччьяйоли и его потомству, Нерио нашел, что это невыполнимо, и потому составил духовное завещание. Он распорядился всем своим достоянием в пользу своего рода, но поставил всю страну под защиту Венецианской республики.

Возлюбленная его, Мария Ренди, была дочь знаменитого нотариуса Димитрия. Из того, что в завещании своем он приказывает, чтобы женщина эта была отныне свободна и сохранила свое имущество, видно, что франкское право ее отца не распространялось на нее. Нерио имел от нее незаконного сына Антонио, которому завещал замок Ливадию и управление Фивами. Старшую свою дочь, жену деспота Феодора, он считал достаточно обеспеченной и оставил ей долговое обязательство в 9700 дукатов. Франческу, жену Карло Токко, он назначил своей универсальной наследницей. Она должна была получить Мегару и Базилику, равно как и другие принадлежащие ему земли, поскольку они не были уже завещаны другим; если у нее не будет наследника, земли эти остаются за ней в течение трех лет. Коринф она должна передать великому сенешалю Сицилии из дома Аччьяйоли, если он заплатит свой долг, обеспечением которого служит Коринф. Дело в том, что законным владельцем и палатином этого кастеллянства был после смерти (в 1391 г.) Анжело Аччьяйоли его слабоумный сын Джиакомо, между тем как брат его Роберт, граф Мальты и Мельфи и великий сенешаль Сицилии, вследствие междоусобий и династических раздоров в Неаполе не имел возможности выкупить Коринф[657].

Император Мануил II с семейством

Нерио оставил легаты другим родственникам, назначил большие суммы на благотворительные цели, возвратил церкви, конфискованные им, их капитулам. С особенным благочестием он отнесся к Парфенону (храму Санта-Мария в Афинах), где он хотел быть похороненным. Он оставил этой церкви капитал на содержание двадцати священнослужителей, коим вменялось в обязанность служить мессы за упокой его души. Свою богатую конюшню он также завещал Парфенону[658]. Все сосуды и драгоценности, взятые им в нужде, на выкуп от наваррцев, должны быть возвращены церкви, ее входные двери заново высеребрены, содержание и ремонт ее отнесены на средства города. Мало того, сам город завещал Нерио в собственность Парфенону, а все права, дарованные этому храму, поставил под защиту Венецианской республики[659].

Чудовищная идея Нерио — обратить целый город в достояние латинских священников Парфенона — может служить доказательством того, что город Афины не был в эту эпоху ни велик, ни богат и не был самостоятельной общиной. Делая Деву Марию собственницей славнейшего города исторического мира, умирающий герцог едва ли помнил, что Дева (Parthenos) того же храма на Акрополе была уже некогда госпожой Афин. Город Тесея вновь стал под защиту Божественной девы, и для него, конечно, было почетнее принадлежать обожаемой всем христианским миром святой, уже восемь веков тому назад вытеснившей из Парфенона свою языческую предшественницу Афину-Палладу, чем быть, как это случилось впоследствии, уделом Кизлар-Аги или начальника черных евнухов сераля в Стамбуле.

По распоряжению Нерио город Афины становился приблизительно в такие же отношения к архиепископу и причту Парфенона, в каких был город Рим к папе и собору Св. Петра. В качестве церковного имущества город делался духовной баронией, чем уже был в это время Патрас, метрополия Ахайи[660]. Но так как герцог в завещании поручал охране Венеции не только новые права собора Девы Марии, но и всю свою страну, и так как это постановление, наряду с другими практическими условиями, делало просто невозможным выполнение последней воли афинского Пипина, то завещание Нерио имеет лишь психологическое значение, как некоторый загадочный процесс в голове обремененного, вероятно, многими грехами и обратившегося к благочестию авантюриста. Легко могло случиться, что неблагодарность, которую он испытал от греческого архиепископа, не осталась без влияния на его решение. Но требование от афинских греков, чтобы они позволили ненавистному им латинскому духовенству распоряжаться своим городским имуществом и чтобы отныне их ректоры и судьи и кастелляны Акрополя назначались католическим архиепископом, было так чудовищно, что могло бы довести и этот бессильный народ до мятежа, если бы духовенство вздумало привести в исполнение волю герцога.

4 декабря 1394 года дон Антонио Вениери послал флорентийской синьории копию завещания. Но Донато, законный преемник своего брата в герцогстве Афинском, не изъявил притязаний на последнее, — потому ли, что он предпочитал оставаться гонфалоньером Флоренции, или потому, что непредвиденные обстоятельства помешали ему настаивать на осуществлении своих прав на далекую землю, ибо последняя воля Нерио тотчас же стала предметом распри ближайших наследников. Три претендента наперерыв истолковывали ее в свою пользу или же готовы были и вовсе нарушить ее: ловкий бастард Антонио, действительный властелин Беотии, могущественный герцог и пфальцграф Карло Токко, желавший дать слишком широкое толкование последним распоряжениям своего тестя, и, наконец, Венецианская республика, которой была поручена охрана всех владений Нерио и представитель которой следил за событиями из соседнего Негропонта.

Тонко завладел прежде всего Мегарой, затем в ноябре 1394 года явился в Коринф и потребовал от душеприказчиков, чтобы ему был сдан этот город, обещанный ему его тестем Нерио в приданое дочери. Они дали свое согласие, после того пфальцграф письменно выразил свое желание соблюдать точно распоряжения Нерио. Отсюда он отправился с ними в Кефалонию, где потребовал, чтобы ему возвратили его обязательство. Когда они ответили, что отослали документ во Флоренцию Донато, он заставил их под угрозой смерти выдать ему удостоверение, что он выполнил завещание. Затем душеприказчики поспешили в Венецию и Флоренцию, где протестовали против такого насилия.

Между тем Венеция нашла нужным воспользоваться завещанным ей правом патроната над Афинами и остановить растущие беспорядки в Аттике, которая легко могла стать добычей турок. Напомним, что Нерио был вассалом султана, которому обязался платить ежегодную дань. Все восточные эллины уже признавали страшного Баязета своим владыкой. Ничто не делалось без его согласия; всякий владетель, начиная с самого византийского императора, был его вассалом; всякий покупал его милость данью и, думая о самосохранении и усилении, обращался к османам. Турецкий государь стал для греков и латинян на Востоке тем же, чем были древние римские императоры. Греческие государи толпились при его дворе в Адрианополе; под его знаменами служили даже сыновья императора. Страшный легион янычар он образовал из христианских детей, оторванных от родного дома и воспитанных по-магометански. Смелость и величие этого нового мирового монарха, равно как его государственный ум, заставляли устрашенный христианский мир относиться к нему с уважением и изумлением. В союзе с турками был даже Карло Токко, который стремился завладеть недавно перешедшей к Венеции Арголидой и совершал на нее набеги, уступив Коринф своему зятю Феодору. Греческий гарнизон занял Коринф, и таким образом Истм, после почти двух столетий, вновь соединился с Пелопоннесом.

2. В Афинах пробудилась давно подавленная национальная партия. За все время франкского господства это было первым проявлением национального движения. Туземные архонтские роды, очевидно, усилились и сгруппировались вокруг греческого архиепископства. Митрополит Макарий был, конечно, взбешен переходом Афин к латинской церкви; ослепленный национальной ненавистью, он вел тайные переговоры с турками, и через несколько месяцев после смерти Нерио вторгся в Аттику с войском Фессалии паша Тимуфташ и без сопротивления занял нижнюю часть Афин. Только в Акрополе, усиленном во время господства испанцев новыми укреплениями, держался храбрый наместник Маттео де Монтона, один из душеприказчиков Нерио[661].

Теснимый турками, он посылал гонцов в Негропонт, предлагая тамошнему венецианскому байльи, Андреа Бембо, освободить город и завладеть им в пользу республики на условиях, коими афинянам обеспечивались их права и вольности. Бембо соглашался на это предложение с оговоркой, что окончательное подтверждение будет зависеть от дожа. Он послал с Евбеи отряд, заставивший турок отступить из Афин и из Аттики. Тогда Монтона сдал венецианцам Акрополь, и в конце 1394 года львиное знамя св. Марка впервые взвилось на зубцах крепости Кекропса[662].

Андреа Бембо известил дожа об этом важном событии, и Маттео де Монтона отправил в Венецию своего уполномоченного Леонардо Болонского, предлагая республике признать совершившийся факт занятия Афин и утвердить обещания, данные ее представителем в договоре. Синьория Венеции могла лишь одобрить смелый шаг своего первого министра на Востоке, хотя последствия его могли быть весьма серьезны; приобретение Афин и Аттики должно было натолкнуться на горячее противодействие всех недоброжелателей республики, султана, византийцев в Пелопоннесе, наследников Нерио. Но Венеция имела несомненное право и обязанность спасти и охранить Афины. 18 марта 1395 года сенат постановил вступить во владение городом.

В этом акте сенат заявлял, что не приличествует республике отказываться от Афин, ибо иначе они попадут в руки турок, чем обречены будут на гибель соседние владения, которые дороги Венеции, как зеница ока. Республика вступает во владение городом, признавая и утверждая все права, вольности, привилегии и исконные обычаи, соблюдение которых уже клятвенно обещано негропонтским байльи в договоре с Маттео де Монтона. В награду за важные услуги этот мужественный воин, «бывший главным виновником передачи Афин Венеции», получает из доходов города ежегодную ренту в 400 гиперпер; несколько меньшая рента назначена Леонарду Болонскому и двум другим афинянам, Джакопо Колумбино и греку нотариусу Макри, которые также старались для венецианцев. Реформу афинского строя республика откладывала до того времени, когда получит достаточные сведения о размерах городских доходов. В постановлении совета была прямая ссылка на завещание Нерио, в силу которого республика должна была взять на себя верховное господство над Афинами. Пожалование всего города храму было обойдено молчанием. Так как конюшня покойного герцога, которая должна была служить главным источником доходов храма, значительно уменьшилась вследствие покражи лошадей, а охрана Афин требовала теперь больших издержек, то было постановлено временно сократить число каноников до восьми. На будущего ректора афинского возлагалась обязанность определить совместно с двумя уполномоченными или прокураторами церкви Св. Девы доходы и бюджет причта.

Переход Афин во власть Венеции возбудил большое внимание в соседних государствах Греции. Тотчас после этого события Карло Токко принялся за набеги на Аргос и даже на Аттику. Можно было также опасаться беспорядков со стороны соединившейся с турками национальной партии Греции. Поэтому негропонтский байльи поспешил оградить себя от ее главы: он схватил Макария и отправил его в Венецию. Здесь архиепископ оставался в заключении; так как его обвиняли в переговорах с турками, то папа Бонифаций IX 27 мая 1390 года приказал епископу Читтановы Гилеберту нарядить над ним следствие.

Управление Афинами республика поручила одному своему дворянину с званием подесты и капитана; такому же дворянину были поручены также Аргос и Навплия. Но гордых nobili так мало прельщали тогдашние Афины и ничтожное вознаграждение, что дож Антонио Вениери сначала наткнулся на некоторое несогласие. Первый венецианец, украсивший себя титулом подесты афинского, был Альбано Контарини. 27 июля 1393 года он был назначен на эту должность с окладом в 70 фунтов; содержание нотариуса, венецианского помощника (socius), четырех служителей, двух простых работников и четырех лошадей отнесено на его счет[663]. В то же время для Акрополя назначены два начальника стрелков с ежемесячным окладом в шесть дукатов; днем в крепости может оставаться один из них, ночью же должны быть оба. Так как крепостные гарнизоны были в это время крайне малы, то республика нашла достаточным усилить через Контарини гарнизон Акрополя на двадцать ballistarii. В случае большей нужды в войске и деньгах для защиты города подеста должен был обратиться за помощью к кастеллянам Модона и Корона и к негропонтскому байльи[664].

Летом 1393 года Контарини прибыл в Афины и поселился во дворце Аччьяйоли в Акрополе. Вероятно, город, права и общинное управление которого не потерпели ни малейшего изменения, почувствовал сейчас же все блага венецианского правления, но Афины и Аттика впали в такую бедность, что Контарини в следующем году вынужден был просить у республики займа в 3000 дукатов, который она разрешила сроком на два года.

Герцогство Афинское могло теперь считаться несуществующим; Коринф, который был связан с ним лишь чрез личность Нерио, принадлежал теперь Феодору, деспоту Мизитры, Мегара — графу Токко, Беотия — Антонио Аччьяйоли; лишь Аттика и Арголида были под властью Венеции. Но и другие области, бывшие некогда провинциями или барониями герцога Афинского, к этому времени уже были оторваны от Афин потоком турецкого нашествия.

В 1393 году Баязет взял Виддин, Никополь и Силистрию, сверг последнего болгарского короля Сисмана и присоединил его землю к своей монархии. Затем он овладел принадлежащими императору городами у Черного моря и македонским побережьем и, осадив Константинополь, отрезал его от внешнего мира. Среди греческих государей, его данников, собравшихся при его дворе в Сересе, был также деспот Феодор, брат Мануила. Баязету надоели уже их бессильные козни, и он решил окончательно покорить эллинские провинции. Войска его, отправленные через Отрис, взяли Лариссу, Фарсал и Цейтун, спустились в долину Сперхия, заняли некогда соединенную с герцогством Афинским Неопатрею и через открытые Фермопилы вторглись в Фокиду и Локриду[665].

Владетельницей Салоны была еще Елена Кантакузен, вдова последнего Фадрике; вернее, однако, будет сказать, что там своевольничал всем ненавистный тиран, ее возлюбленный, священник. Часть греков была в союзе с турками; кажется, архиепископ фокидский Серафим изменил родной стране и предал ее султану. Едва показались турки, Елена открыла им ворота города. Баязет содержал ее в почетном плену, а дочь ее Мария была взята в его гарем. Так окончился род графа салонского; город и вся Фокида стали турецкими[666]. Еще ныне здесь, в древней Амфиссе Локров, твердыни Акрополя и франкская церковь напоминают о временах Стромонкуров и каталанцев.

3. Неизвестно, как далеко проникли на этот раз турки в Беотию и Аттику. Они добирались уже до Истма, за которым растерявшийся деспот Феодор готовился к обороне. Но триумф османов был остановлен внезапной вестью о том, что Сигизмунд, король венгерский, призванный на помощь императором Мануилом, в союзе с Францией и Германией перешел Дунай с могущественным войском, блистающим цветом западного рыцарства. Эта река была теперь оборонительной линией Европы со стороны турок; после падения Сербского и Болгарского царств окопами обороняющегося Запада стали Польша, Венгрия и Австрия. Баязет поспешил отозвать свои войска из Греции и двинулся из Галлиполи на север навстречу христианской армии. Его кровавая победа при Никополе 28 сентября 1396 года, где пали или попали в плен лучшие рыцари Венгрии, Германии и Франции, решила превосходство турецкого оружия над западными армиями и сделала султана нераздельным повелителем земель по сю сторону Дуная. Следствием победы при Никополе был набег турок на северное побережье Дуная; но султан переменил решение и, вместо того чтобы заняться покорением Венгрии, нашел нужным покончить предварительно с ничтожными остатками Византийской империи, а также довести до конца прерванные военные действия в Древней Греции. Осадив лично Константинополь, он отправил своего полководца Якуба, европейского пашу и Эвреносбега с пятидесятитысячным войском в Пелопоннес. В первый раз османские войска проникли в Грецию через перешеек. Аргос сдался 3 июня 1397 года; город был разграблен, несчастное население уведено в рабство. Лишь в твердыне Навплии Паламеде удалось удержаться венецианцам.

Франкская Морея принадлежала в это время законному князю ахайскому, наваррскому викарию Суперану. Князем признал его в 1396 году король Владислав посредством того же диплома, каким возвел ранее Нерио Аччьяйоли в звание герцога афинского. Суперан спасся от приступа, сделавшись данником султана.

Спарте также удалось избегнуть угрожавшей ей участи. Деспот Феодор удержался здесь и в других крепостях, так как турки были недостаточно сильны, чтобы покорить и Лаконию. Нагруженный добычей, отступил наконец неприятель через Истм. Однако положение Феодора, который к тому же обязался платить султану дань, было настолько безнадежно, что он в 1400 году решил продать Коринф родосцам, чтобы спасти этот «сильный, богатый, красивый город» от рук неверных[667]. Для этой цели он отплыл в галере со всеми своими сокровищами на Родос. Орден иоаннитов к этому времени счастливо оправился от внутреннего кризиса, так как вследствие церковного раскола и он распался было на две враждующие половины. Славный Эредиа умер в 1396 году в изгнании в Авиньоне, после чего преемник его в сане гроссмейстера Филиберт де Найльяк вновь восстановил братское единение иоаннитов. В то время как королевство Кипрское после убийства Педро I его восставшими приближенными в 1369 году и захвата Фамагусты генуэзцами в 1373 году пришло при последних Лузиньянах в полный упадок, орден госпитальеров был по-прежнему блестящей и страшной туркам военной республикой. В эту эпоху падения латинских и греческих государств на Востоке родосские рыцари возобновили свои отважные виды на Пелопоннес. Они заняли купленный ими Коринф, а отчаявшийся деспот Феодор уступил им за деньги даже Спарту[668].

По счастливому случаю Афины, подобно Мизитре, были пощажены турецким нашествием. Хотя турецкие историки и говорят о взятии города в последнем году VIII столетия геджры (1397 г. по Р. X.). западные летописцы не упоминают об этом[669].

А венецианцы продолжали при посредстве своих подест и капитанов править Афинами. Альбано Контарини сменил здесь в 1397 году Лоренцо Вениери, преемником его с 1399 года был Эрмолао Контарини: в 1400 г. капитаном афинским был Никколо Веттури[670]. В общем, республика не относилась к владению Афинами, как к чему-то особенно важному для его государственных интересов, хотя и понимала опасность, грозившую ей здесь. Дело в том, что бастард Антонио Аччьяйоли, подобно тому, как некогда его отец в Коринфе, ждал в Беотии удобного случая возвратиться в Афины. Он собрал свое войско в Ливадии, сильнейшей крепости этой страны, и поджигал турок, с которыми он был в союзе и делал разбойничьи набеги на венецианцев, своих худших врагов, напасть на берега Эвбеи и Аттики.

Несмотря на венецианское правление, положение Афин было настолько жалко, что в конце 1396 г. община эта отправила к дожу послов, прося его о помощи. Побочный сын Нерио и другие грабители — жаловались эти послы — разъезжают по стране с 30–60 всадниками, и афиняне бессильны против них, ибо от этих постоянных набегов город их опустошен и обезлюдел. Они просили подкрепления в 30 лошадей и 25 стрелков по крайней мере, и размеры военного дела были в эту эпоху настолько незначительны, что венецианский сенат счел достаточным дать афинянам всего тридцать всадников[671].

В 1399 году снова отправились в Венецию послы подесты и города, моля о спасении. Гарнизон Акрополя состоял в это время из 26 стрелков; сенат приказал усилить его еще тридцатью, а к 30 всадникам, которых имел капитан, прибавить еще 25, избранных в стране.

Позднее преемник Контарини, Никколо Веттури, получил 200 гиперпер на ремонт стен и зубцов[672]. Вследствие необходимости успокоить недовольных венецианским правлением, синьория повелела тому же подесте объявить в Афинах во всеуслышание, что каждый, кто чувствует себя обиженным венецианскими правителями, может принести жалобу синдикам в Негропонте или в Навплии.

В Афинах, однако, оставались, как видно, приверженцы дома Аччьяйоли; с ними мог войти в соглашение Антонио. В конце мая 1402 года ему удалось во время нового набега на Аттику овладеть городом; затем он тотчас же осадил Акрополь. Застигнутый врасплох, подеста Веттури и тот самый Маттео ди Монтона, который некогда с таким успехом защищал крепость от турок, обратились за помощью к Венеции. Известие об этом событии было получено тотчас после того, как новым подестой афинским сенат назначил Райнерио Вениери, которому поэтому приказано было не выезжать на место назначения. 22 августа 1402 года сенат объявил Антонио врагом христианской веры и повелел негропонтскому байльи оценить его голову в 8000 гиперпер[673]. Так как с Негропонта сыпались тревожные указания на то, что необходимо во что бы то ни стало отнять Афины, дабы не подвергнуть серьезной опасности Эвбею и другие владения республики, то синьория приказала байльи навербовать наемников, позаботиться о снабжении Акрополя войском, амуницией и провиантом и выбить неприятеля из города. Раздражение венецианского правительства было так велико, что оно приказало этому байльи разрушить и опустошить Фивы, если удастся взять этот город.

Между тем как Антонио, осадив город, теснил его без всякого успеха, так как немногочисленные стрелки гарнизона продолжали упорно защищаться, байльи Франческо Бембо деятельно готовился к помощи. Собрав 6000 человек, он двинулся по мосту через Эврип в Беотию, чтобы взять Фивы. Но ловкий Антонио сумел своевременно заманить венецианский отряд в засаду, где нанес ему полное поражение. Сам байльи вместе с другими офицерами попал к победителю в плен. Затем Антонио возвратился в Аттику и продолжал осаду Акрополя[674].

Счастье отчаянного смельчака устрашило и устыдило гордую республику, тем более что распространился слух, будто Антонио взял не только байльи со всем его войском, но и весь Негропонт. 7 октября синьория решила отправить в Негропонт в качестве provisor’a и байльи Никколо Фосколо; капитан залива должен был отвезти его туда на кораблях из Модона. Но 8-го пришло несомненно верное известие, что Негропонт не пал, что, наоборот, город, под управлением советников, защищается очень успешно и что герцог критский отправил им на помощь отряд[675]. Тогда дож отправил на Эвбею Томазо Мочениго с поручением потребовать от Антонио сдачи всех пленных и города Афин. Занятая во всех морях и на terra ferma, республика не сделала никакого серьезного усилия снарядить военный флот для завоевания Аттики, но удовольствовалась тем, что Эвбея обеспечена, и по обыкновению обратилась к дипломатическим уловкам. Но Антонио продолжал осаду Акрополя. В продолжение семнадцати месяцев с геройским мужеством держался здесь без всякой поддержки подеста Веттури. Когда последняя лошадь и последняя травка в крепости были съедены, храбрый венецианец сдался. Тогда и второй Аччьяйоли торжественно вступил в замок герцогов афинских. Он заслужил свое счастье: это был недюжинный человек.

Глава XXIII

Вторжение Тимура в Малую Азию. — Битва при Ангоре и падение монархии османов. — Возвращение императора Мануила с Запада. — Усобицы сыновей Баязета. — Султан Сулейман. — Мир восточных государств с Сулейманом. — Венеция признает Антонио Аччьяйоли законным владетелем Афин. — Восстановление монархии османов. — Могамет I. — Распадение княжества Ахайского. — Греки Мизитры завоевывают всю Морею. — Бодо-ница. — Мануил в Пелопоннесе. — Постройка Гексамилиона. — Мизитра. — Двор деспотов в Мизитре. — Гемистос Плетон

1. Покорение Афин было облегчено сыну Нерио гигантской катастрофой, одним ударом ниспровергшей все могущество турок и державшей все западные государства в лихорадочном возбуждении. Вновь разбушевалась одна из тех народных бурь, которые издавна вдруг подымались в глубине Азии, пронесшись с дикой силой циклона от Инда и Ганга через границы Китая до Персии и Волги. Страшный вождь этого урагана был Тимур, хромой сын одного монгольского князька; подобно Чингисхану он стал повелителем новой мировой монархии, средоточием которой он сделал Самарканд. Пройдя победоносно через Сирию в Армению и Малую Азию, он натолкнулся здесь на государство султанов, единственную азиатскую державу, способную преградить ему путь. В это время Баязет готовился к новому походу на Пелопоннес, предполагая в то же время напасть на Константинополь, где правил Иоанн Палеолог от имени своего дяди императора Мануила, который с декабря 1399 года объезжал европейские дворы, умоляя о защите. Но вторжение Тимура в Анатолию принудило султана отступить от Босфора и двинуться навстречу монголам.

Борьба двух могущественнейших владык этого времени за обладание Передней Азией и, быть может, за всемирное господство была решена в кровавой битве при Ангоре 20 июля 1402 года. Превосходно вооруженное и дисциплинированное войско Баязета было уничтожено массой монгольских орд, сам гордый султан был пленником приведен в палатку Тимура.

Турецкая монархия лежала у ног великого владыки Самарканда. Весь христианский мир неожиданно почувствовал себя спасенным и вздохнул свободно; угнетенный Константинополь и греческие государства были точно чудом избавлены от немедленной гибели. Правда, греки и франки могли еще трепетать при мысли, что страшный владыка Азии, подобно Дарию и Ксерксу, собирается раздвинуть границы своей монархии на всю Европу; поэтому византийский правитель поспешил согласиться на уплату потребованной от него ежегодной дани. Тимур взял Бруссу, где добычей его были неоцененные сокровища; он сделал своим вассалом императора небольшого, но цветущего Трапезунта и разрушил Смирну; но у преддверия Геллеспонта он остановился, так как, кроме 22 трапезунтских кораблей, у него не было флота, который мог бы переправить его полчища в Европу. Разрушив государство османов в Малой Азии и восстановив, в качестве своих вассалов, покоренных еще Мурадом сельджукских князей в их владениях Ментеше, Кермиане, Айдине и Карамане, он в 1403 году покинул Переднюю Азию и возвратился в Самарканд.

Около этого времени умер у него в плену султан Баязет: один из наиболее трагических примеров того непостоянства счастья, которым отмечены все истории завоевателей вплоть до обоих Наполеонов. Его сыновья, избежавшие ангорской резни, тотчас же начали враждовать из-за отцовского трона, который не пал еще в Адрианополе и мог быть восстановлен также в Бруссе. Очевидно, не было момента более благоприятного для западных государей и народов для того, чтобы прогнать турок из Европы в Азию. Но этот великий, невозвратный момент прошел бесполезно, ибо все западные государства заняты были своими внутренними революциями и войнами, а папство, разбитое расколом, потеряло свой моральный авторитет. В этой катастрофе, требовавшей от всех геройского напряжения, жизненная сила Запада оказалась равной нулю; наоборот, жизненность государства османов выказала такую мощь, что оно пережило даже этот смертельный кризис.

Весть об этих чрезвычайных событиях дошла до императора Мануила, когда он был при дворе Карла VI в Париже, куда прибыли послы, призывая его в Константинополь и давая ему даже надежду на заключение союза с Тимуром. Но прежде, чем он успел добыть на Западе средства и войско для возвращения на родину, Сулейман, старший сын Баязета, был провозглашен в Адрианополе преемником своего отца. Ничто не может служить лучшим доказательством бессилия, взаимной вражды и бессердечного эгоизма всех тогдашних государств и правителей Запада, чем признание верховенства нового султана даже в этот момент, когда сила турецкой монархии была надломлена внутренними раздорами.

Греческие государи поспешили восстановить свои прежние вассальные отношения к Высокой Порте. Антонио Аччьяйоли, лично отправившись ко двору султана в Адрианополе, старался получить его утверждение в звании владетеля Афин, и даже Венецианская республика признавала турецкого султана законным властелином Аттики. Она не стыдилась настаивать на том, чтобы он силой своего авторитета принудил узурпатора выдать ей эвбейских пленников и город Афины.

В качестве венецианского уполномоченного Пьетро Цено, владетель Андроса, ловкими услугами которого синьория уже пользовалась в аргосских делах, отправлен был в Адрианополь, где при турецком дворе действовал в противоположном направлении доверенный Антонио. Цено продолжал переговоры в Галлиполи. Тяжелое положение в Европе и Малой Азии, где сельджукский владетель Карамана и другие государи относились к нему враждебно, заставило султана уладить прежде всего все недоразумения с восточными государствами. Если он мог и не бояться крестового похода со стороны Франции, Италия, Германии и Англии, то перед ним все же была лига, к которой надо было отнестись серьезно, ибо она состояла из венецианцев, генуэзцев, родосских иоаннитов, герцога наксосского из дома Криспи и правителя византийского Иоанна. Он согласился на требования этой коалиции, — на освобождение от платимых до сих пор даней, на облегчения в торговых сношениях и сделал еще большие уступки. Греческому императору он возвратил даже столь важные владения, как Фессалоники с македонскими провинциями, остров Скопелос, Скиатос, Скирос, всю Фессалию, части Пелопоннеса и даже крепости на черноморском побережье. Родосцам он уступил Салону, Венецианской республике он обещал возвратить Афины и дать участок в пять миль длиной на греческом полуострове у Эврипа против Негропонта[676]. Так сильно было впечатление, произведенное на султана этим союзом. Чего бы нельзя было достигнуть, если бы Запад решился послать через Дунай войско в балканские земли, чтобы отомстить за поражение при Никополе!

Выдачи Афин, постановленной в мирном договоре, Венецианская синьория так и не добилась от Антонио. Наоборот, ей пришлось притвориться довольной и с осени 1402 года вести с узурпатором переговоры о новом соглашении.

Папа Иннокентий VII, король Владислав Неаполитанский и влиятельный кардинал Анжело Аччьяйоли деятельно работали в его пользу, а сам Антонио обращал к дожу настойчивые просьбы принять его в состав республики в качестве ленника. Сравнив издержки и усилия, которых стоило бы ей насильственное удаление Антонио из Афин, с действительными выгодами ее непосредственного господства в Аттике, республика пришла к заключению, что лучше отказаться от фактического владения Афинами и, сделав сына Нерио своим вассалом, оставить страну в его руках. Договор был заключен 31 марта 1405 года в Венеции. Из внимания к важным заступникам Антонио республика принимала его в свое лоно как своего сына; она разрешала ему владеть страной, крепостью и городом, «в новейшие времена носящим название Sythines», со всеми принадлежностями, правами и преимуществами. В ознаменование этого он и его наследники должны ежегодно в день Рождества жертвовать церкви Св. Марка в Венеции шелковую плащаницу ценой в 1000 дукатов. Он обязан быть другом друзей и врагом врагов Венеции, ни одного противника республики не пропускать через свою землю, а ее войскам давать свободный пропуск и провиант. В случае нападения на венецианские владения он должен идти на помощь. Торговля между его страной и Венецией объявляется свободной, установлена взаимная выдача беглых колонов. Антонио возмещает все убытки, понесенные венецианскими подданными во время войны, и возвращает все военные снаряды, попавшие в его руки при взятии Афин. Имущество бывшего правителя Афин, покойного храбреца Веттури, он должен отдать его детям. Республика прямо требует от Антонио, чтобы он изгнал из всех своих владений архиепископа Макарона, врага и предателя христианства, и выдал его Венеции, если ему удастся захватить архиепископа. Все прежние договоры, заключенные между герцогством Афинским и Негропонтом, возобновляются этим миром; договор распространяется также на маркграфа Бодоницы, гражданина и друга Венеции.

Султан Баязет I

В сущности, положив оружие перед удачей решительного авантюриста, приняв его в число своих граждан и признав повелителем Афин, Республика св. Марка потерпела чувствительное поражение. Ее отступление из Аттики произошло в тот самый момент, когда влияние ее стало вновь усиливаться и ее морское могущество было еще вполне нераздельно. Она владела островами Критом и Эвбеей; ей принадлежали в Ионическом море Корфу, в Далмации и Албании — Дураццо и целый ряд других гаваней и островов; в 1407 г. она приобрела город Лепанто, а затем Патрас с его областью[677]. В Пелопоннесе ей принадлежали Модон и Корон, Аргос и Навплия. Ее колониальные владения были так обширны, что при доже Томмазо Мочениго она достигла вершины своего могущества на море и высшего расцвета своей торговли, между тем как торговое значение ее соперницы Генуи уже пришло к концу. Но Венеция была истощена тяжелой войной с неудержимо надвигавшимися на ее владения османами, изменившими взаимные отношения держав на Востоке, и уже при доже Франческо Фоскари осторожная республика старалась приобрести точку опоры на итальянской terra firma, чтобы таким путем положить твердые основы своему национальному государству.

2. В течение десяти лет тянулись войны из-за султанского трона между четырьмя сыновьями Баязета, пылавшими завистью и ненавистью друг к другу. К счастью для восстановленной турецкой монархии, она не была раздроблена между враждующими братьями; основной принцип дома османов — династическое единство — остался неприкосновенным. В 1410 году Сулейман был свержен с трона и умерщвлен своим братом Музой в Адрианополе; в 1413 году Могамет I, третий и счастливейший из братьев, лишил Музу трона и жизни. Он восстановил османскую монархию, а последствия распри дали Греции немного покоя. Деспот Феодор мог возвратиться в Мизитру. Он продал этот город родосцам, но епископ и граждане смело изгнали явившихся рыцарей. Оскорбленный народ лакедемонский сохранял еще отчасти мужественную гордость своих предков; он не хотел гнуться под ярмом иоаннитов. Лишь на унизительных условиях принял он греческого деспота в свои правители. Баронство Коринфское Феодор также выкупил у рыцарей.

В франкской Морее произошли в это время важные династические перемены. Бордо де Санкт Суперан умер в 1402 году, оставив так называемое княжество Ахайское своим детям от брака с Марией Цаккариа. Этот знаменитый генуэзский род благодаря талантливости, геройскому мужеству и торговым спекуляциям, а также покровительству императора Михаила Палеолога и Филиппа Тарентского, приобрел Фокею с неисчерпаемыми залежами квасцов, остров Хиос с его масличными лесами и другие острова, добившись таким образом богатства и величия. Изгнанные в 1329 году с Хиоса императором Андроником, Цаккарии явились в качестве феодалов в Пелопоннес, где Мартино посредством брака с Жакелиной де ла Рош приобрел Велигости, Дамалу и Халандрицу. Внучкой Мартино и была эта Мария, жена Суперано, дочь Чентурионе I, владетеля Дамалы и Халандрицы. Она была регентшей, правя вместо своих детей и детей Суперана, еще несовершеннолетних, но ее племянник, хищный барон аркадийский Чентурионе и, сын ее брата Андронико Азана, изгнал ее с детьми из их родовых владений и провозгласил себя князем морейским. Король Владислав признал в 1404 году и этого узурпатора. Распадение последней частицы княжества Ахайского пошло так далеко, что византийцы получили возможность, опираясь на Мизитру, покорить всю франкскую Морею. Полтора века стремились они к этой цели и достигли ее по странной случайности как раз тогда, когда приблизился их последний час. Деспот Феодор готовился оружием вытеснить Чентурионе из Ахайи, но в 1407 году умер среди этих приготовлений в Мизитре, не оставив наследников, так как брак его с Барталомеей Аччьяйоли был бесплоден. Тогда Мануил II назначил его преемником своего сына Феодора.

Давно уже греческие императоры не были в таких мирных отношениях со своими наследственными врагами — турками. Мануил даже оказывал помощь Магомету I в его войне с Музой, и султан был ему благодарен за это. Если бы Мануил по возвращении своем с Запада сумел с известной дальновидностью воспользоваться этим обстоятельством, он, быть может, приобрел бы славное имя в ряду византийских государей, став восстановителем склонившейся к упадку империи. Но Мануил не сделал ровно ничего, удовлетворившись обещаниями султана Сулеймана, а потом Магомета I, который даровал мир ему и деспоту Мизитры. Собственный интерес заставлял султана, человека от природы мягкого и умеренного, серьезно соблюдать этот мир, избегая всякого столкновения с государствами Запада. Однако он вместе с тем показал, что не отказался от продолжения завоеваний своего отца. В июне 1414 года войска его осадили Бодоницу. Это старинное и вследствие близости Фермопильского прохода все еще важное франкское маркграфство дома Паллавичини досталось через Вильгельму, наследницу этого дома, ее второму мужу, венецианскому дворянину Никколо Джиорджи, у преемников которого султан отнял Бодоницу, несмотря на протесты Венеции[678].

Обеспечив себя миром с султаном, греческий император получил возможность посетить жалкие остатки монархии Константина, провести целый год в Фессалониках, владениях своего сына Андроника, и затем в 1415 году отправиться на такое же время в Мизитру, где он рассчитывал подчинить своему другому сыну деспоту Феодору II непокорных топархов и привести в его подданство весь этот полуостров. Он заботился также с чрезвычайным усердием о постройке Гексамилиона, стены через Истм, которую начал строить при помощи венецианцев[679]. Греки воображали, что и теперь, точно во времена персов, такая преграда сделает Пелопоннес недоступным для неприятеля. Тысячи рабочих трудились над этим гигантским сооружением. 13 марта 1415 года он прибыл в Кенхрею, где его приветствовали представители венецианских правителей Модона и Корона; 8 апреля приступили к работам, и в 26 дней между двумя морями выросла громадная стена со рвами, двумя крепостями и 153 укрепленными башнями. 26 июня император написал из Гексамилиона письмо дожу Томмазо Мочениго, где сообщал ему об окончании работ, и венецианцы поздравили его[680]. Современники были поражены этим сооружением, точно оно было подобно знаменитым валам Адриана, но им вскоре предстояло убедиться, что для янычар оно вовсе не было недоступно[681].

В то самое время, как Северная Эллада уже попала в руки турок и облако гибели носилось над всей Византией, последние проблески национального сознания греков собралась не в Аттике, а в Пелопоннесе. Мануил II мог считаться верховным властелином и во франкской Морее, где Чентурионе принес ему присягу. Таким образом, центр тяжести греческой монархии, потерявшей почти все свои составные части, был перенесен в ее исходную точку — в землю Пелопса, пока еще сравнительно безопасную от натиска турок. Мизитра или Спарта является в эту эпоху политическим и духовным средоточием эллинизма. Здесь были усыпальницы деспота Мануила и его брата Матфея, их отца императора Кантакузена и деспота Феодора I. Теперь Мануил II составил похвальное слово этому бесславному своему брату; оно дошло до нас и при всей своей превыспренности служит источником для истории этого времени, делая в то же время честь таланту замечательного императора своим образованием, красноречием и царственными манерами очаровавшего парижский и лондонский дворы.

Город Мизитра, резиденция деспота в трех милях от Лакедемона, затмила в эту эпоху как Фессалоники, так и Афины. Она заслуживает поэтому нескольких строк в средневековой истории, ее старинной соперницы. Новая Спарта Палеологов была маленьким местечком, отрезанным от всего мира и находившимся в постоянных сношениях с непокорными племенами Тайгета. Свою независимость лакедемоняне проявили прежде всего решительным изгнанием родосских рыцарей. Византийцам население Лаконии казалось, конечно, грубым и варварским. То, что некогда говорил Михаил Акоминат об Афинах, повторил теперь о Спарте Маза-рис, автор одного сатирического диалога мертвых: жить здесь — значит подвергаться опасности превратиться в варвара[682]. Ритор Димитрий из Фессалоник, блиставший при византийском дворе, выражал изумление, как Плетон (Плифон), образованнейший грек своего времени, может жить в Спарте, и писал ему по этому поводу: «То, что ты считаешь островом блаженных, есть лишь тень былого Пелопоннеса; города и законы исчезли здесь, и добродетель стала позором. Но ты, закоренелый филэллин, воображаешь, что один взгляд на спартанскую землю возвратит тебе ликурга, диктующего свои премудрые законы. Заблуждение исчезнет очень скоро, и ты будешь подобен тому человеку, который бежал от ужасов войны, к массагетам, подымающим руку на своих родных»[683].

Развалины спартанской старины давали еще некоторое представление о временах Ликурга и Леонида, Павсания, Лисандра и Агесилая. Знаменитый путешественник Кириак из Анконы посетил Спарту несколько позже, в 1437 году; он нашел здесь народ, физической силой напоминавший ему своих предков; он изумлялся геркулесовской силе одного юноши, поймавшего живьем эвротского вепря. Он видел прекрасные поля с многочисленными развалинами, покрытые обломками статуй. Вид этого меланхолического мира развалин побудил его перевести на итальянский язык греческие стихи в честь Спарты. Как раз в это время здесь пробуждался давно уснувший дух греческой науки. Двор деспота, образовавшийся в Мизитре с тех пор, как она стала уделом второго наследника византийского, находился в живейших сношениях с Константинополем, откуда он получал образцы роскоши и образованности, равно как представителей таланта. Здесь было как бы отделение умственной жизни Византии и средоточие образованных эллинов, ученых и софистов, бюрократов и куртизанов, старавшихся здесь составить карьеру. Блеск образованности казался здешним государям такой же необходимостью, как и византийским императорам. Есть доказательства, что уже в XIV веке в Спарте была школа переписчиков древних рукописей[684]. Мизитрский двор можно смело сравнить со многими дворами итальянского Возрождения, например, с двором Монтефельтре в Урбино и Гонзага в Мантуе. Он является как бы очагом греческого возрождения на почве, где в вере и сказаниях народа Лаконии, вероятно, всегда тлели скрытые искры классического язычества. Поэтому возродившееся здесь научное направление мысли могло изъявлять притязания на некоторую оригинальность происхождения.

При дворе Феодора II жил знаменитый византиец Георгий Гемист (Плетон), воскресший античный эллин, поздний неоплатоник из школы Прокла и фантастический почитатель древних богов; такими же до некоторой степени были вскоре вслед за ним и итальянские гуманисты, ставшие такими под руководством Помпония Лета. Вполне понятно, что грек, одушевленный горячей любовью к отечеству, даровитый последователь классической философии, мог отнестись отрицательно к тогдашней христианской церкви, как римской, так и православной, и смотреть с отчаянием на политическое и национальное разложение родной страны. Но мысль Гемиста через тысячу лет после Юлиана Отступника отодвинуть назад стрелку часов всемирной истории, воскресить религию богов и полубогов в виде выдуманного мистико-аллегорического культа и заменить христианскую религию фантастической смесью учений Зороастра, индийских брахманов, Платона, Порфирия и Прокла, — эта мысль граничила с безумием. Кажется, Гемист основал какую-то академию или секту в этом роде. К ученикам его, если не к адептам его мистической религиозной философии, принадлежали и такие выдающиеся платоники, как Мануил Хризолора и Виссарион.

Позже, во времена флорентийской унии, он перенес священный огонь язычества в этот город; он, по крайней мере, был здесь первым провозвестником славы и величия Платона и, как утверждает Фицинус, повлиял на Козимо деи Медичи настолько, что сама идея основания во Флоренции платоновской академии обязана по преимуществу ему своим происхождением. Сочинение Плетена «О различии между философиями Платона и Аристотеля» послужило поводом к долгому литературному спору о значении этих двух философских систем. Нераздельное владычество схоластики, основанное на извращенном и ложно понятом в Средние века Аристотеле, было таким образом поколеблено.

В том же 1415 году, когда император Мануил II добился верховной власти над Ахайей, Плетон посвятил ему и его сыну, деспоту Феодору два патриотических сочинения, где он призывал этих государей вдохнуть новую жизнь в Пелопоннес посредством социальных реформ. Ибо пагубное хозяйничанье архонтов и крупных землевладельцев, крепостное право толпы монахов и падение нравов привели, по его мнению, благородную родину эллинов на край гибели[685].

В этих теоретических рассуждениях, где указывалась необходимость для Пелопоннеса коренной социальной реформы вроде законодательства ликурга, Плетон, по странному случаю, задел впервые важный этнографический вопрос о происхождении ново-греков: он доказывал, что Пелопоннес, истинный рассадник благороднейших греческих родов, был всегда населен автохтонами, чистокровными эллинами. Он совершенно забыл о славянах и франках, но его современник и противник, византиец Мазарис, указал, что в Пелопоннесе живут народы, говорящие на различных языках; он различает здесь семь народностей: лакедемонян, итальянцев, пелопоннесцев, славинов, иллирийцев, египтян (цыган) и евреев[686].

Глава XXIV

Смерть Могамета I. — Поход Мурада II в Пелопоннес. — Антонио Аччьяйоли и его семья. — Нерио Аччьяйоли. — Флорентинцы в Афинах. — Альфонсо V Арагонский. — Положение дел в Константинополе и Пелопоннесе. — Палеологи в Патрасе. — Завоевание Фессалоник турками. — Эпир. — Герцогство Афинское под управлением Антонио. — Албанцы. — Рабство и крепостное право. — Город Афины. — Франкская башня в Акрополе. — Замок Аччьяйоли в Пропилеях

1. Таково было положение Греции, когда правителем остатков герцогства Афинского был Антонио Аччьяйоли, окруженный со всех сторон врагами, турками и византийцами в Пелопоннесе. Серьезная попытка овладеть Афинами сделала бы османов господами этого города так же легко, как это было с Неопатреей, Салоной и Бодоницей. Антонио с своим ничтожным отрядом не смог бы устоять перед ними. Его лучшим оружием были всегда деньги и дипломатическая хитрость, которыми он обладал в значительном количестве. Особенно выгоден был для него поэтому оборонительный союз с Венецией и мир, который пришлось Порте заключить с Венецианской республикой, после того как адмирал Лоредано в 1416 году уничтожил турецкий флот при Галлиполи. Сперва Антонио, конечно, старался не выполнить своих обязательств, так что синьории пришлось напоминать ему об этом. Напрасно старался он удержать за собой полосу земли у Эврипа, которая была им уступлена Венеции по воле султана. Синьория грозила снова лишить его права на Афины и наконец заключила с ним договор, по которому все укрепления в этой «пятимильной земле» оставались за Антонио, который, однако, лишен был права воздвигать новые.

Султан терпел греческого правителя в стране, которая по своему положению и свойствам была для него менее важна, чем остров Эвбея или Пелопоннес; но в 1416 году он все-таки опустошил Аттику и снова заставил Антонио, ставшего вассалом Венеции, признать себя его данником.

Могамет I умер в 1421 году, завещав свое государство своему великому воинственному сыну Мураду II. Император Мануил имел бестактность выставить в качестве претендента против законного наследника Мустафу, выдававшего себя за сына Баязета, что повело за собой сперва осаду Константинополя, а затем турецкий поход в Пелопоннес. Деспот Феодор просил защиты у венецианцев, призывая их к охране Гексамилиона. Они согласились, но под условием, что им за это будет отдан Коринф.

Теперь турецкая монархия окрепла настолько, что Мурад решил приняться опять за начатое его предшественником покорение Греции. В мае 1423 года он отправил из Фессалии пашу Турахана с сильным войском, чтобы изгнать Феодора II и венецианцев из их владений в Морее. Антоний, как турецкий вассал, должен был принять участие в этом походе. Великое сооружение Мануила, Истмийская стена, была взята янычарами приступом и затем разрушена[687]. Затем паша вторгся во внутрь полуострова; но и эта война в конце концов оказалась лишь набегом; после ужасающих грабежей турки возвратились через перешеек восвояси[688]. Все окончилось миром с императором, по которому деспот Мизитры обязался платить султану дань и сдать ему Гексамилион.

Эти бури не коснулись герцогства Афинского, где Антонио в течение многих лет правил сравнительно спокойно. Мягкостью и щедростью он приобрел даже любовь народа. Женой его была красавица-фиванка, дочь греческого священника, которую он увидал на одной свадьбе во время танцев и отнял у мужа. После ее смерти он вступил во второй брак с Марией, дочерью себастократора Льва, владетеля Итомы и значительной части Мессении, происходившего из старинного рода Мелиссенов, основателем которого был Цезарь Алексей Мелиссен, освободитель Константинополя от латинян. В приданое она принесла ему многочисленные владения в Пелопоннесе. Уже его браки с гречанками показывают, как возросло в это время значение эллинского элемента сравнительно с франкской народностью.

Но бесплодие законных браков было роковым уделом рода Аччьяйоли в Афинах; они оставляли свои владения незаконным сыновьям. Антонио усыновил двух дочерей своего приятеля или родственника эвбейского дворянина Протимо; из них Бенвенуту он выдал за Никколо Джиорджио, владетеля Кариста, который и после перехода Бодоницы к туркам именовал себя маркграфом этой страны. Другая, имя которой не дошло до нас, вступила в брак с Антонелло Каопена, сыном Алиото, владетеля острова Эгины.

Этот остров, носивший у венецианцев название Лейены (Leyenа), достался, кажется, Каталанскому дому Каопена из рода Фадрике д’Арагона. Постоянно теснимые турецкими пиратами, братья Алиото и Арно Каопена вынуждены были вскоре стать под покровительство Венеции. 3 марта 1425 года сенат согласился на их просьбу: Эгина остается пожизненным достоянием рода Каопена, но когда род этот угаснет, она переходит к Венеции. Плодородный остров Эаквдов, некогда одна из значительнейших морских держав Греции с превосходным портом, привлекал венецианцев уже своим положением между Аттикой и Арголидой. Земледелие было здесь очень развито; в договоре с Венецией Каопена обязались время от времени доставлять венецианским владениям Негропонту, Навплии и Салоникам хлеб по дешевой цене. Под протекторат Венеции приняты были по этому договору также Антонелло, незаконный сын Алиото и муж второй Протимо.

Тщетно протестовал герцог Антонио против этих приобретений Венеции.

Само собой понятно, что ни Никколо Джиорджио, ни Каопена не могли на основании своего родства с владетелем Афин изъявлять какие бы то ни было притязания на герцогство Афинское, которое должно было перейти к сыновьям его дяди Донато, получившим право наследования от короля Владислава. Сам Донато умер в 1400 году во Флоренции, оставив трех дочерей и пять сыновей. Из них Антонио выбрал Франческо; прибыв в Афины, Франческо получил от него замок Сикамин у Орона и исполнял его дипломатические поручения[689].

Из братьев Франческо молодой Нерио ди Донато еще в 1413 году был в Афинах, но не остался здесь[690]. Он возвратился во Флоренцию, сохраняя, однако, связи с своими греческими родственниками. В 1423 году он совершил путешествие в С. Мауру в гости к герцогу Карло Токко, жена которого честолюбивая, умная, могущественная Франческа Аччьяйоли была самой выдающейся женщиной в тогдашней Греции. Герцог левкадийский был в это время на вершине своего величия: кроме его островов, ему принадлежали также Акарнания, Этолия и Эпир, которые он завоевал у славян и албанцев. Он называл себя деспотом Романии, а супругу своей королевой или василисой ромейской. При его блестящем дворе вращались самые выдающиеся греки и итальянцы.

Нерио ди Донато также получал настоятельные приглашения от герцога Антонио прибыть в Афины, где в Пропилеях было уже так много гостей. Эти последние часы блеска на вершине Акрополя были также последними часами блаженства или, по крайней мере, спокойствия Афин. Боясь чумы, Антоний переехал в Мегару, откуда он 25 сентября 1423 года сообщил Нерио, что Афины свободны от эпидемии, свирепствующей еще в Фивах[691]. Он советовал ему объехать этот город, вследствие войны с Мореей, путешествовать с вооруженным прикрытием, высадиться в Ливадостро и оттуда отправиться в Афины[692]. Очевидно, герцог, в качестве турецкого вассала, не был уже лично на театре войны; вообще поход турецкий мог быть в это время уже закончен, и лишь его отголоски чувствовались еще повсюду.

Нерио последовал приглашению в Афины с тем большей готовностью, что там проживал его брат Антонио, ставший в 1427 году, благодаря родственникам, епископом кефалонийским. Второй брат Джиованни был в это время архиепископом фиванским[693].

Так удачно складывались обстоятельства для потомства Донато Аччьяйоли в Греции, уже затронутой мечом османов, все еще грозно висящим над нею. Вероятно, еще при Нерио I в Афины переселилось много итальянцев. Они обживались здесь, и некоторые из них пережили падение дома Аччьяйоли, так как даже в XVII столетии среди афинской аристократии наряду с греческими Халкокондилами и Палеологами было несколько итальянских имен[694]. Флорентинцы и тосканцы особенно часто искали счастья при афинском дворе. Среди этих итальянцев мы, конечно, не найдем такого, который вступил бы на греческую землю с благоговением пилигрима к классическому миру древности. Некий Уберто из Ареццо просил Нерио пристроить его при Карло Токко или при герцоге афинском в качестве преподавателя права, логики, натуральной и моральной философии или медицины, каковые науки в их целокупности были предметом усерднейших занятий сего достопочтенного мужа[695]. Как мы уже заметили, в Афинах давно уже проживала одна ветвь рода Медичи, назвавшая себя Иатрос. Теперь здесь был также один Макиавелли, Никколо, родственник того же Нерио, так как мать его Ааудамия была дочь Донато Аччьяйоли. Этот флорентинец, носивший имя, ставшее через сто лет знаменитым, состоял при афинском дворе и по поручению герцога писал отсюда в Санта Мауру к Нерио ди Донато, приглашая его приехать в Афины. Письмо его кончалось следующими интересными словами: «Ты никогда еще не видел столь прекрасной страны, ни столь прекрасного замка (Акрополя)».

Вообще Флоренция никогда не была в таких оживленных сношениях с Афинами и Грецией, как во времена Антонио. Прекрасный город гвельфов на Арно был на вершине своего благополучия; в 1406 году он победил Пизу, свою старую соперницу, сделавшись таким образом нераздельным господином Тосканы; в 1421 году к нему перешли гавани Порто Венере и Ливорно; а в последние часы существования Греции Флоренция пожелала сделаться морской державой наряду с Венецией и Генуей, посылать свои корабли в Африку, Сирию и Романию и, в качестве наследницы Пизы, захватить ее колонии. Она льстила себе, в сущности, тщетной надеждой стать сильной на Средиземном море: учредив должность consoli di mare, она отправила своих консулов — на основании договора с султаном Египетским — в Александрию и другие города Леванта[696]. Еще в конце XV века расцвет Флоренции, банки которой раскинули сеть своих отделений по всему торговому миру, вызывал злобную зависть венецианцев.

7 августа 1422 года флорентийская синьория в ответ на приглашение герцога афинского постановила заключить через своего посла Томмазо Альдеротти с «своим добрым другом и согражданином, каковыми были всегда и его предки», договор, которым флорентинцам предоставлялся свободный доступ в его порты. Антонио до такой степени считал себя греческим государем, что приказал совершить этот акт на греческом языке. Так как связь его с бессильной Анжуйской династией не имела никакой цены, то он старался найти опору в усиливающейся Флоренции, и былые отношения Аччьяйоли к Неаполю сменились союзом с родным городом, откуда происходил этот род великих банкиров.

2. Умного Антонио признали все заинтересованные в греческих делах государства, за исключением Альфонсо V, короля Арагонии и Сицилии. Этот замечательный государь, проживавший в 1421 году в Неаполе, где его усыновила королева Иоанна II, вместе с прочими своими отважными планами овладеть королевством Неаполитанским и опять соединить его с Сицилией вспомнил также о старинных правах Арагонии на герцогство Афинское. Неизвестно, был ли это пустой слух или действительный факт, но герцог получил известие, что Альфонсо пожаловал Афины одному каталанцу, Фоме Веральдо. Это серьезно обеспокоило его, и он поручил архиепископу фиванскому Иоанну, кстати отправлявшемуся в Рим, указать Венецианской синьории на опасности, грозящие со стороны каталанцев, и просить ее о помощи через посредство негропонтского байльи. Синьория успокоила Антонио, заверив его, что каталанцы, как это всем известно, обыкновенно делают много шума из ничего.

Венеция была по-прежнему благосклонна к Антонио, и его отношения к негропонтскому байльи были вполне дружественны. Самой природой указанные коммерческие сношения между Аттикой — Беотией и соседним островом были облегчены старинными торговыми и таможенными договорами еще со времен каталанцев или даже ла Рошей. Договоры были совершены в письменной форме и хранились в канцелярии байльи в Негропонте. Лучшие чистокровные кони Антонио паслись на Эвбейских горах, и его подданные часто укрывались на острове от турок со своими стадами и всем достоянием. Этот порядок вещей успел за много веков стать обычным, ибо еще в древности Эвбея всегда была таким убежищем: во время пелопоннесской войны афиняне переправили туда свои стада, когда Перикл посоветовал им перебраться из их аттических имений в город. Жителям Бодоницы, как подданным герцога афинского, Венеция также разрешила в тяжелые времена искать со всем их добром убежища в Негропонте.

Но особенно старался Антонио при помощи денег и дипломатических уловок поддерживать дружбу с турецким двором. Он добросовестно платил султану дань, ездил не раз в Адрианополь и играл роль вассала владыки османов, вероятно, искреннее, чем многие другие правители. Он понимал, что его существование зависит исключительно от настроения султана. С похода в Ахайю в 1423 году турки оставались спокойными зрителями перемен в княжестве, падения последнего франкского князя Чентурионе и водворения византийских правителей в лице братьев императора Иоанна VI, который после смерти своего отца Мануила I вступил на шаткий трон константинопольский.

Из братьев Иоанна Феодор II был деспотом в Мизитре, Константин Драгаз — владетелем Кларенцы и Мессении, Фома получил земли в Аркадии. Сильнейшим из всех шести сыновей Мануила был Константин. Поставив себе целью овладеть всем Пелопоннесом, хотя бы за счет своих братьев, он в мае 1429 года захватил Патрас, архиепископ и духовный князь которого Пандольфо Малатеста был в это время на Западе. Таким образом, эта столица франкской Ахайи стала снова византийской. Чентурионе также не мог удержаться в своих владениях. Фома принудил его в Каландрице отказаться от престола и выдать за него свою дочь Катарину. Когда Чентурионе в 1432 году умер, с ним исчезла последняя тень былого франкского государства Вилльгардуенов. Весь Пелопоннес, за исключением венецианских колоний в Мессении и Арголиде, возвратился теперь под власть греков после 225 — летнего господства франков.

Акрополь в 1670 г.

Между тем как в Пелопоннесе как будто еще раз вспыхнул таким образом угасающий дух византийской монархии, Фессалоники перешли к туркам. Этот большой торговый город принадлежал тогда венецианцам, которые купили его в 1423 году у слабоумного Андроника, сына Мануила, за ничтожную сумму в 50 000 золотых. Султан настоятельно желал во что бы то ни стало присоединить к своим владениям этот город, когда-то бывший уже некоторое время в руках турок. Напрасно посылали к нему венецианцы своих представителей, предлагая большие суммы за отказ от города[697]. Мурад отверг их предложение; 29 марта 1430 года пала древняя столица королевства Ломбардского, откуда более двухсот лет тому назад франки завоевали всю Элладу. Страшная гибель Фессалоник в потоках крови, пожарах и развалинах закончила порабощение Северной Греции[698]. Император Иоанн в отчаянии поспешил на Запад, ища спасения в подчинении власти римской курии путем церковной унии.

Взяв Фессалоники, султан отправил своего пашу Синана покорить Эпир. Здесь зять Антонио, знаменитый Карло Токко умер 4 июля 1429 года в Янине, не оставив прямых наследников. Его богатое государство, кроме Албании и Акарнании заключавшее в себе классические острова Итаку, Закинф, Кефалонию и Левкадию, перешло к его племяннику Карлу II, сыну его брата Леонардо[699]. Но турки заключили союз с честолюбивым Мемноном, побочным сыном покойного государя, и после долгой осады заставили Янину сдаться 9 октября 1430 года. Карл II обязался платить султану дань за Эпир и Акарнанию.

После всех этих перемен и таких успехов османов в западной Иллирии во всей Греции один Антонио Аччьяйоли был франкским государем, который хотя тоже был уже вассалом султана, но правил в своем собственном государстве, основанном еще путем латинского завоевания. Хотя и его положение было далеко не блестяще, оно все же пострадало от ужасов войны менее, чем другие греческие земли. На мрачном фоне всеобщего разорения Афины могли еще казаться оазисом в пустыне. Антонио, конечно, не нуждался в особенном напряжении мысли, чтобы понять, что падение герцогства Афинского перед мечом османов есть лишь вопрос непродолжительного времени. Но он отворачивался от будущего и старался пользоваться немногими часами настоящего.

Греческий историк афинянин Халкокондила, влиятельный отец которого был в близких отношениях ко двору Антонио, считал Аччьяйоли счастливейшим государем и выражал о нем такие суждения: «Он жил в благополучии, так как умел превосходно обставить свое правление во всех внутренних и внешних делах. Договор с венецианцами обеспечивал ему спокойствие; своей рассудительности обязан он долгой и счастливой жизнью. Он богател, так как мудро правил своим государством. Город Афины он разукрасил также весьма пышно» (IV, 213, 216). Этот портрет, конечно, верный, изображает государя редких достоинств, идеального государственного человека и правителя, который сумел в тягостнейших обстоятельствах своего времени чувствовать себя счастливым. Не таков был отец его, Нерио; не надеясь на то, что государство останется во власти его рода, он, умирая, с каким-то пренебрежением подарил славные Афины духовенству Парфенона. Но сын его счел это достояние стоящим благородных усилий; он овладел им силой оружия и охранял посредством дипломатического искусства.

К сожалению, Халкокондила не бросил взгляда на внутреннюю жизнь города и Аттики и не показал нам, испытывали ли также афиняне под властью Антонио нечто большее, чем зыбкое счастье спокойствия. Нам это представляется сомнительным, так как пропасть между греками и франками, несмотря на некоторые уступки, сделанные эллинам, далеко не была уничтожена. Ничто не доказывает нам, что эллинское население города Афин под властью Антонио значительно подвинулось вперед по пути национального развития. Хотя Аччьяйоли сами происходили из самой свободной демократии в Италии, однако на службе у неаполитанских Анжу они забыли о своем народном происхождении и сделались эгоистичными спекулянтами, а затем деспотами, как и прочие франкские хозяева Греции. И они были здесь иноземцами, власть которых в своей сущности основана была на таком же порабощении греческой народности, как и во времена ла Рошей и каталанцев, хотя они и были вынуждены предоставить грекам, особенно их национальной церкви, некоторые права.

Сельское население герцогства томилось под гнетом, конечно, все это время. Неприятельские набеги много раз опустошали Аттику и Беотию, землетрясения и эпидемии тяжко отразились на населении, значительная часть которого была уведена турками в рабство[700]. Многие местности обратились в пустыни. По Аттике и Беотии кочевали албанские и валашские пастухи со своими стадами, и их охотно принимали в качестве колонистов и здесь, и на венецианской Эвбее. Когда 300 албанских семей, недовольных своими землями в стране Антонио, переселились на этот остров, венецианский сенат разрешил было такое переселение, но потом, вследствие жалобы герцога, позволил им возвратиться в герцогство, причем, однако, негропонтскому байльи было приказано не выпускать тех албанцев, которые переселились на остров ранее из Ливадии и Фессалии и оказались здесь полезными. В начале XV столетия и острову Эвбее грозила опасность остаться без населения. Многие поместья и крестьяне перешли здесь во владение евреев. Когда однажды сюда переселилась тысяча семей, Венеция в 1401 году отменила тягостный налог в 50 сольди от дома, но вскоре восстановила его, так как на эти средства содержался в Негропонте сторожевой корабль.

Аграрные отношения, в общем, нигде не подверглись реформе, которая принесла бы с собой освобождение или улучшила положение крестьян. Крепостное право как было, так и осталось проклятием сельского населения. Servi представляли собой в Греции и вообще в тогдашней Европе главный элемент крупного землевладения, как и в древности. Когда в 1358 году жители Коринфа обратились с просьбой о защите от турок к государю Ахайи, императору Роберту, они прямо указывали на то, что теперь приходится служить даже таким коринфянам, которые привыкли к излишку в рабах и богатстве. В инвентарях помещика точно исчислялись достатки каждого его колона, причем члены семьи крестьянина перечислялись наравне с его скотом. Такие инвентари сохранились именно от греческих имений Аччьяйоли. Эти государи, как и другие землевладельцы их времени, не применяли к своим колонам гуманных принципов Флорентийской республики, которая еще в 1284 году отменила крепость земле.

Наряду с крепостным правом в поместных отношениях сохранялся также старинный институт рабства. Магометанский Восток разделял эту потребность в рабах с европейским Западом; греческие императоры и франкские правители должны были считаться с постоянным требованием рабов со стороны турок и монголов, а долгие сношения с Востоком притупили у торговавших здесь европейских народов и без того приниженное чувство человеческого достоинства. Обширные невольничьи рынки в Каффе и Тане снабжали молодыми татарами и кавказцами не только египетских султанов и других мусульман, но и Западную Европу. Ни один константинопольский или греческий аристократ, равно как ни один богатый гражданин приморского итальянского города, не счел бы противным христианству иметь рабов. Венецианские и генуэзские корабли привозили в огромных количествах молодых рабынь на рынки этих городов. Еще в конце XV века в одной Венеции насчитывали 3000 рабов из Северной Африки и Татарии. Венеция вывозила ежегодно 10 000 рабов; эта торговля доставляла ей во времена дожа Томмазо Мочениго (1413–1423) доход в 50 000 дукатов. Даже Флорентийская республика по решению совета 8 марта 1303 года разрешила ввоз рабов и рабынь, если это были не христиане. Рабов дарили друг другу. Так, царица (василиса) Франческа, супруга Токко, подарила молодому Нерио ди Донато рабыню Евдокию, что закрепила письменным актом[701]. Для спасения души своей или своих предков собственники иногда дарили своим крепостным свободу вместе с правом франкского гражданства. Герцог афинский Нерио II подтвердил привилегию, выданную Антонио Георгию Хамаху, и даровал этому греку и его потомству свободу за упокой души своего отца Франко[702].

Очевидно, что и при Аччьяйоли совершенно так же, как и во времена каталанцев, даже знатные греки не имели прав франкского гражданства. Достопримечательное доказательство этому мы имеем в указанном уже факте, что Нерио I лишь по завещанию даровал свободу и право распоряжаться своим имуществом своей возлюбленной, Марии Ренди, матери своего сына Антонио. А между тем отцом этой афинянки был оказавший столь важные услуги франкам нотариус Димитрий Ренди, который еще при каталанцах получил привилегию сочетать своих детей браком с латинянами и свободно распоряжаться своим имуществом. Вероятно, Мария не была его законной дочерью.

3. Резиденция Антонио была в Акрополе, так как Афины стали снова столицей уменьшившегося герцогства[703]. Фивы, бывшие при каталанцах местопребыванием правительства, потеряли это почетное положение; однако Кадмея со своим замком, очевидно, была в пригодном для жилья состоянии, так что иногда могла служить герцогской резиденцией. Кириак из Анконы прямо упоминает в 1436 г. фиванскую aula regia, где он списывал старые надписи.

Было бы весьма интересно знать, какую жизнь вели при дворе герцога в старом замке, чем там занимались кроме политики, какой, наконец, вид имели в это время сами Афины. Но ни один путешественник не оставил нам сведений об этом. Халкокондила особенно прославлял Антонио за то, что он украсил Афины. По его уверениям, герцог был чрезвычайно богат и потому имел во время своего многолетнего правления возможность окончить то, что, быть может, начато было его отцом Нерио, который, по словам историка, также украсил Афины прекрасными сооружениями.

Но сведения эти не представляют собой ничего ценного, так как мы не имеем ни плана города Афин XV века, ни определенных данных об афинских сооружениях Аччьяйоли. Главным предметом их страсти к постройкам должен был явиться, конечно, Акрополь. История этой сильнейшей крепости Аттики, вплоть до эпохи турок сокрытая во тьме, могла бы иметь для нас интерес лишь постольку, поскольку ее древности были изменены или заменены средневековыми пристройками. Замок Сетин франков оставался крепостью до выступления из него последнего греческого гарнизона в 1836 году. Хотя слова Никколо Макиавелли, что Акрополь — прекраснейший замок в мире, не заключают в себе такого чисто эстетического суждения, как приговор Педро IV Арагонского, однако и флорентинец имел в виду, конечно, не крепость стен и бастионов, а, скорее, чудное положение замка и его великолепные античные памятники.

Несомненно, конечно, что Аччьяйоли заботились об укреплении Акрополя, стараясь сделать его первоклассным стратегическим пунктом. Вероятно, уже ла Роши, а затем испанцы устроили в афинской крепости новые укрепления. До 1821 года франкские бастионы скрывали водопроводные трубы клепсидры у Панеиона, которые, таким образом, находились в черте крепости. Но вообще пристройки и перестройки в Акрополе при всех франкских герцогах до такой степени темны для нас, что мы ничего не знаем о происхождении так называемой франкской башни, равно как о времени сооружения «валериановской стены», соединяющей небольшую часть города с Акрополем.

Франкская башня, едва ли случайно получившая от афинян такое название, стояла на стилобате южного крыла Пропилеев, против храма Нике Аптерос. Это — неуклюжая, четырехугольная постройка с единственным входом с западной стороны и деревянной лестницей внутри. Она была 26 метров вышины и почти 8 метров ширины и совершенно сходна с франкскими башнями в Беотии. Материал, из которого она была выстроена, представляли плиты из пирейского камня и глыбы пентелийского мрамора. Храм Нике остался при ее сооружении нетронутым, но часть левой стороны Пропилеев была разрушена или вошла в постройку, на которую пошли ее мраморные плиты. Ее архитектура показывает, что она была воздвигнута ранее употребления пушек в Греции.

Неуклюжая громада башни, с площадки которой взгляд часового мог окинуть и море, и афинские улицы, оставался в течение многих столетий отовсюду видным символом средневековых Афин, олицетворяя собой варварский период их существования, как прежде медный колосс Афины Фидия служил символом классической эпохи их жизни.

В 1874 году башня была снесена, пав жертвой новейшего пуризма афинян, как пала в 1887 году прекрасная башня Павла III на римском Капитолии, уступая место национальному памятнику создателю единства Италии. Если есть случаи, где может быть оправдан этот принцип очистки античных монументов от варварских средневековых наслоений — принцип, в наши дни применяемый и в Риме, — то это, конечно, должно быть сделано по отношению к афинскому Акрополю. Такая обработка древности, разумеется, неразлучна с утратами для исторической науки; памятники одной исторической эпохи уничтожаются ради другой, и связь веков и событий, дающая славу городам и поднимающая историю на степень познания мирового единства, разрушается безвозвратно. Очистка афинского Акрополя от всяких негреческих наслоений была начата еще в 1835 году, в первом пылу восторга о возрождении эллинизма. Тогда пощадили башню, но снесли дворец Аччьяйоли[704].

Сооружение этого замка, соединенного с Пропилеями, может быть с полной уверенностью приписано двум первым Аччьяйоли. Несомненно, что постройка дворца на холме Акрополя начата была до франков: она относится, вероятно, еще к византийской эпохе. Теперь достоверно известно, что еще до Аччьяйоли, а именно при каталанцах, существовал «дворец замка Сетин». Здесь, очевидно, поселился Нерио, овладев Акрополем. Когда же герцоги из дома Аччьяйоли окончательно избрали Афины своей резиденцией, они обновили и закончили начатое их предшественниками здание дворца, сделав из него флорентинский замок. Главные архитектурные элементы и украшения дворца принадлежали Пропилеям. Их великолепные колоннады из пентелийского мрамора с пятью входами, фронтонами и прекрасной клетчатой крышей были в это время еще совершенно целы, так как лишь в 1656 году они были развалены взрывом пороха, и даже при этом случае прочность сооружения помешала полному разрушению.

При перестройке Аччьяйоли, — а быть может, уже их предшественники, — обошлись с этим чудным памятником так же бережно, как и афиняне при обращении Парфенона в церковь. Обмуровав западные колоннады, они обратили Пропилеи в продолговатый четырехугольник, из стен которого с обеих внешних сторон выступали дорические колонны. Средний проход разделял четырехугольник на две половины, в каждой из которых были расположены рядом по две великолепные залы. Для расширения помещения герцогского дворца северная часть здания была повышена и пристройка была протянута до Эрехтеиона.

Прекрасная, некогда украшенная картинами Полигнота и Зевксиса зала, так называемая Пинакотека в левом выступе Пропилеев, имела два античных окна и портик из трех колонн[705]. Она была поднята на один этаж и увенчана зубцами; в таком напоминающем крепость виде является Пинакотека на изображениях Акрополя даже в 1831 году. Здесь была устроена капелла со сводами, расходящимися от средней колонны[706]. Весьма вероятно, что капелла эта относится еще ко временам византийцев. В актах она упоминается впервые в 1380 году; в это время она была посвящена св. Варфоломею. Одиннадцать лет спустя герцог Нерио заключил в ней договор с послами графа Амедея Савойского, и в этом акте она называется просто «капелла дворца города Афин». Достойным преддверием служила замку Аччьяйоли большая мраморная лестница, тогдашнее состояние которой нам, конечно, неизвестно. Утверждали даже, — но неосновательно, — что ее построил Нерио[707].

Соединение новых элементов с античными, вероятно, придавало дворцу герцогов афинских странный характер, напоминающий средневековое здание сената на римском Капитолии. Нигде не сохранились имена архитекторов, осмелившихся взяться за перестройку знаменитого произведения античного зодчества. Если это были флорентинцы, то они строили герцогский замок в Афинах, быть может, в то самое время, как Филиппо Брунеллески, первый зодчий Возрождения, создавал купол флорентийского собора и палаццо Питти. Едва ли Брунеллески имел какие-либо определенные сведения о памятниках Акрополя. Он и его великие современники, Микелоццо и Леон Баттиста Альберти, создавая новоитальянский стиль, черпали вдохновение по преимуществу из римских развалин и из Витрувия; быть может, этот флорентинский стиль Возрождения выразился бы и в других формах, если бы эти артисты видели Грецию.

Уже потребности двора, не говоря о военном гарнизоне и духовенстве, должны были значительно увеличить население Акрополя. Можно поэтому предполагать, что вся его поверхность, где только было место, была покрыта домами. На планах города, составленных в XVII столетии Споном и инженером Вернедой, все пространство между Парфеноном и крепостными стенами заполнено маленькими домиками. Хотя эти планы представляют Акрополь в виде турецкой крепости, однако постройка этих жилищ принадлежит, конечно, еще франкской эпохе.

В чем еще состояли постройки и украшения, которые Халкокондила приписывает Антонио Аччьяйоли, нам неизвестно. Вероятно, историк употребил здесь риторический оборот или же имел в виду, главным образом, Акрополь; ибо там, где он рассказывает далее о посещении Афин завоевателем их Магометом, он говорит только, что султан восхищался «старинной прелестью» города. Последние герцоги афинские пользовались садами нижнего города, а именно они, кажется, построили у Каллироэ бани и виллу[708]. В этой части у Илисса была также перестроенная из маленького ионийского храма Геры церковь, носившая название Панагия на скале, а другая капелла поблизости получила в народе название Агиос Франкос, быть может, потому, что ее выстроили Аччьяйоли[709]. В 1674 году у моста через Илисс была разрушенная церковь с гербом этого рода. Ввиду оживившихся торговых сношений с Флоренцией можно, конечно, приписать первым Аччьяйоли заботы об улучшении Пирейского порта, хотя предположение, будто мраморных львов здесь поставил Антонио, несомненно, ошибочно.

Глава XXV

Смерть Антонио Аччьяйоли. — Переворот в Афинах. — Герцогиня-вдова и архонт Халкокондила. — Афинский историк Халкокондила. — Хроники Морей. — Нерио II, герцог афинский. — Его изгнание и удаление во Флоренцию. — Флорентийская уния. — Возвращение Нерио II в Афины

1. После тридцатидвухлетнего правления, самого продолжительного в истории франкского герцогства Афины, летом 1435 года умер бездетный Антонио Аччьяйоли, внезапно пораженный ударом. С ним окончился второй промежуток сомнительного благополучия, которым пользовались афиняне. Аттике предстояло теперь перейти в руки турок или пелопоннесских византийцев. Венецианская республика тоже должна была вспомнить, что она некогда владела Афинами, которые уступила Антонио; но она потеряла смелость и ни на что теперь не решалась. Она приказала негропонтскому байльи не противиться, если Афинами овладеют турки или наследники Антонио, но не давать город другим и, если можно, захватить его.

Ближайшими законными наследниками покойного были сыновья его кузена Франко, Нерио и Антонио Аччьяйоли, которых он сам женил на дочерях высоко уважаемого в Венеции Николо Джиорджио; последний в качестве супруга Бенвенуты Протимо был в родстве с герцогом Антонио. Нерио женился на Киаре, Антонио на Марии; наследником своим герцог сам назначил первого из двух братьев. Но завещание его оспаривали его вдова Мария Мелиссена и соединившаяся с ней греческая партия.

Лишь в конце владычества франков явилась, как мы имели уже случай заметить, такая партия в Афинах. С появления латинян, истребивших или оттеснивших в тьму безызвестности туземные архонтские роды, мы лишь с XIV столетия и лишь в сословии нотариусов вновь встречаемся с видными коренными афинянами[710]. После падения Каталанского государства греческий элемент становился все сильнее и сильнее. В противоположность испанцам, искавшим всегда национальной и политической связи с Сицилией и Арагонией, Аччьяйоли всегда избегали такой поддержки; поэтому им приходилось делать грекам все большие уступки. В восстановленном архиепископстве афинском греческий элемент нашел крепкую опору; сюда присоединялось могущественное влияние возрождения эллинизма в Пелопоннесе, ставшем наконец снова греческим. Едва ли также будет рискованным предположение, что то греческое Возрождение, которым Спарта была обязана Плетону, нашла живой отголосок в Афинах. Невероятно, чтобы этот патриот, имевший в виду нравственное и политическое преобразование всего греческого народа, не имел связей с Афинами и Элладой.

Тогдашним главой афинской национальной партии был Халкокондила, близкий родственник герцогини вдовы; происхождение его неизвестно. Фамилия его иногда является в сокращенной форме Халкондилес; позднее встречается в Афинах также форма Харкондилес. Сама герцогиня, гречанка из аристократического пелопоннесского дома, была против того, чтобы власть над государством ее покойного мужа перешла к его родственникам, с которыми она не имела ничего общего. Было очевидно, что похвальный план, задуманный ею вместе с родственниками, отнять Афины у франков и наконец возвратить грекам, не может быть приведен в исполнение без согласия турецкого суверена, всемогущего владыки Греции. Поэтому тотчас после смерти Антонио она отправила этого самого Халкокондила с большими денежными суммами в Адрианополь убедить Мурада отдать управление герцогством в руки ее и ее родственника. Но властелин отверг с презрением предложенную ему дань в 30 000 золотых, так как он мог распорядиться всей Аттикой по своему произволу. Афинский архонт был брошен в тюрьму, но успел бежать в Константинополь, откуда отплыл в Пелопоннес. По пути он был взят в плен греческими корсарами и в оковах доставлен султану, который простил его. Так неудачно кончилась попытка афинского аристократа провозгласить себя тираном родного города; сколько нам известно, это был первый и последний опыт в этом роде, на который решилась греческая национальная партия за все время существования франкского герцогства. Но если Халкокондиле и не удалось внести свое имя в список государей своей родины, то сын его, рожденный и воспитанный в Афинах, сделал это имя бессмертным в истории литературы. Вообще перед самым порабощением Греции османами здесь вновь явилось несколько славных мужей науки. Гемист Плетон озарил своим дарованием маленькую Спарту; одновременно с ним выдвинулся в качестве государственного человека Георгий Франца из Монемвазии — тот самый, который впоследствии, сосланный в Корфу, сделался историком перехода своей родины под власть турок. В то же время явился в Афинах преемник Дексиппа, Лаоник Халкокондила, сын архонта.

Замечательно, что начало и конец несравненной историографии греков отмечены одной и той же печатью национального происхождения. Как некогда персы, так теперь турки дали толчок греческой историографии. Но, к несчастью, Халкокондила и Франца, подражатели Геродота и Ксенофонта, были обречены судьбой стать историками порабощения своей родины новыми персами. Немалое самоотвержение потребовалось от Лаоника, когда он писал историю своего народа от 1297 до 1463 года, ибо она должна была под его пером обратиться в историю величия и кровавых триумфов османов. Сочинение его есть произведение бессодержательной и беспорядочной учености, но оно, наряду с другими византийскими историческими книгами этой эпохи, все же служит главнейшим источником изучения роковой борьбы Греции. Среди греческих учителей Италии он занимает почетное место наряду с Георгом Трапезунтским, Аргиропуло, Феодором Газой, Ласкарисом и Мусурусом; он преподавал в Перуджии, Флоренции и Милане, где умер в 1511 году. Под его наблюдением были впервые напечатаны в Милане Гомер, Исократ и Свида; он составил также греческую грамматику под заглавием Эротемата. Сын его Василий был также известен в Италии как филолог.

Причины духовного бесплодия, на которое был обречен город Платона в течение всего периода Средних веков, едва ли нуждаются в объяснении. Источники духовной жизни не связаны, как истоки рек, с вершинами одной и той же страны; они могут иссякнуть здесь и пробиться там, смотря по тому истощены или сгруппированы в известном месте необходимые элементы человечества. Если бы очаг науки не угас в Афинах, Италия, Франция, Германия и Англия, вероятно, надолго остались бы в беспросветной тьме. К судьбам науки может быть применено прекрасное сравнение с несением факела в афинской праздничной процессии. Уже в Средние века высказывалось воззрение, что наука в этом отношении подобна всемирной монархии — центр ее перемещается. Занятие науками является как бы духовной монархией, переходящей от одного народа к другому.

Альберик де Труа-Фонтэн в своей хронике, доведенной до 1241 года, говорит: «Как всемирная монархия от ассирийцев через различные государства перешла к восточным франкам, то есть к немцам, так и философия или мудрость от халдеев пришла через много разных народов к западным франкам или галлам; и произошло это следующим образом: Авраам вышел из Халдеи и в Египте изучил астрологию и арифметику; из Египта мудрость перешла к грекам, особенно в век философов; отсюда она явилась к римлянам, где при Сципионах ею обладали Катон и Цицерон, а при Цезарях — Виргилий, Гораций, Овидий, Сенека и Лукан. Из Рима она попала в Испанию, а отсюда в недавнее время и во Францию, к славным мужам Беренгару, Ланфранку и Ансельму». По мнению Венсана де Бовэ, науку из Рима в Париж перенес ученый Алкуин после того, как римляне получили ее у греков. В Livre de Clergie или Imagene del monde французский поэт прославляет появление во Франции наук, которые в Париже достигли теперь такого расцвета, как некогда в Афинах, городе великого благородства. В пьесе, представляющей рождение Спасителя, король египетский выступает со свитой, поющей хвалебный гимн философам, где говорится, что их секты залили всю Грецию потоком мудрости, которая потекла затем на Запад. В средине XIV столетия философ и историк Никифор Григора указывал также на передвижения науки, которая из Египта перешла в Персию и Халдею, откуда явилась в Афины; а теперь, выселенная отсюда, она, подобно птице, выгнанной из гнезда, кружится, не находя места. Таким же образом еще в конце XVI столетия в Тюбингене Мартин Крузиус в своей «Германо-Греции» высказывался о скитаниях науки из Египта в Персию и Халдею, затем в Афины и отсюда на Запад. Историк культуры, который из любви к Афинам ищет в варварском веке нескольких искорок, тлеющих на античном алтаре муз, должен довольствоваться тем, что из затерянных где-то известий узнает, что в XIV и XV веках были еще люди, имевшие или переписывавшие драгоценные рукописи[711].

Весьма тягостно, но более понятно, чем все другое, полное отсутствие в Афинах и вообще в Элладе туземных летописцев. Так как византийские хронографы не удостаивали вниманием историческую жизнь эллинов, то потомство лишь у последних могло искать данных этого рода. Утверждали, правда, что каждый греческий город имел в Средние века свою городскую хронику, в которую, как в жития святых, вносились исторические предания, и что хроники эти, сохранившиеся только на Кипре, были уничтожены турками. Это, конечно, возможно, но, к сожалению, не меняет того факта, что мы все-таки ничего не знаем о существовании таких летописей в Афинах и других городах Эллады.

Лишь одна Морея прославилась национальной летописью, которая, к счастью, сохранилась благодаря копиям в некоторых западных библиотеках. В то время, как до нас не дошло ни одно изложение истории Афин при франкских герцогах, мы имеем и греческую, и французскую хроники завоевания Пелопоннеса франками: драгоценные памятники обоих языков, на которых здесь говорили в XIV столетии, имеющие и историческое значение, несмотря на басни и ошибки, заключающиеся в них, эти хроники суть по преимуществу исторические книги. Греческая изложена в форме народной героической эпохи, отличающейся от прозы только «политическим» стихом. Так как она задумана шире, полнее и оригинальнее, чем французская, прозаическая, то на этом основывают мнение, что последняя представляет собой лишь одну из ее версий. Она была также переведена на итальянский язык и по поручению знаменитого Эредиа была изложена даже на каталанском языке.

Счастливая мысль изобразить в общедоступном произведении покорение Морей франкскими героями, а также рассказать потомству о подвигах и судьбах их потомков в течение всего XIII столетия могла, естественным образом, явиться лишь в то время, когда франкское государство в Пелопоннесе если и не исчезло с лица земли, то склонялось уже к полному упадку. Идея такого произведения могла прийти в голову только морейскому франку; быть может, он был наведен на эту мысль каким-либо государем или выдающимся феодалом. Предполагали, что это был Бартоломей Гизи, потому что на рукописи французской хроники отмечено, что в его замке в Фивах был экземпляр «Книги о завоевании». Но хотя Гизи и был облечен саном коннетабля ахайского, он, однако, был не мореец, но коренной венецианец и потому не имел, конечно, того живейшего интереса к истории дома Вилльгардуен, какой предполагает такое поручение составить эту историю. Несомненно, что составитель греческой эпопеи был человек, глубоко проникнутый франкским национализмом: он не только идеализирует франков, но дает самое необузданное выражение своему презрению к грекам и их церкви. Очевидно, его произведение рассчитано не на греческого читателя или слушателя, но лишь на франков, и то не на Западе, но в самой Греции. Но вместе с тем летописец выказывает исчерпывающее знакомство со всей греческой жизнью; постоянно извращая или передавая в народной форме французские исторические и географические названия в Морее, он никогда не ошибается в греческих названиях, и он пишет на простонародном языке Морей. В нем предполагают поэтому греко-франка или гасмула.

Во всяком случае, эта стихотворная хроника есть выдающееся явление в культурной истории франкской Греции. Она доказывает, что преобладание греческого языка было здесь так велико, что его вынуждены были усвоить даже франки. В том же XIV столетии норманны в Англии отказались от исключительного употребления в литературе французского и латинского, и вслед за Ричардом Ролле и Лоренсом Минот выступает Чосер — создатель английского поэтического языка. Ввиду отсутствия других словесных произведений вроде греческой стихотворной хроники, происходящих из Фив, Афин или Спарты, мы, конечно, не имеем основания считать ее доказательством, что во франкской литературе Греции произошел такой же процесс, как и в английской литературе. Слияние языков пошло в Британии гораздо дальше, чем во французской Греции. Хотя английский язык остался вполне германским наречием, так как сохранил англосаксонские флексии, однако, усвоив себе массу французских слов, он сделался той помесью романского и германского элементов, подобной которой нет на всем пространстве человеческой речи. Английский язык пытался смягчить это противоречие германским видоизменением и произношением французских звуков, и именно это сделало его одним из противнейших для слуха языков; но все же на этом языке писал свои бессмертные творения величайший поэт всех времен, а его дивная простота делает его более способным, чем всякий другой язык, стать международным всемирным языком.

Император Иоанн VIII

Но превращение греческого языка в новоэллинский, обусловленное разложением грамматики, исчезновением падежных окончаний, потерей наклонений — особенно неопределенного, — не имеет ничего общего с воздействием латинского и романского языков. Сношения греков с чуждыми, особенно с господствующими над ними народностями, вызвало появление иностранных слов в их родном языке; выражения из законодательного и административного словаря римлян наводнили юридический и литературный язык византийских греков, и новогреческая речь эпохи франков полна заимствованных французских и итальянских слов не только из области феодального и военного обихода. То же заимствование иностранных слов свойственно, в той или иной степени, всякому живому языку, но особенно немецкому, главным образом, в эпоху его одичания после тридцатилетней войны; даже в наше время требуются немалые усилия, чтобы очистить его от ненужных французских слов[712].

Вообще дух греческого культурного языка был все-таки, несмотря на свое разложение, слишком могуч, чтобы дозволить себе нечто большее, чем заимствование иностранных слов. Несмотря на долгое господство венецианцев, ни на Крите, ни на Корфу, ни в Негропонте, ни в пелопоннесских колониях не возникло смешанного жаргона. Однако число иностранных слов в языке греческой хроники чрезвычайно велико. Мы, к сожалению, не имеем никакой возможности сравнить его с аттическим народным языком XIV столетия. У нас нет ни одного образца этого языка, так как немногие греческие акты из канцелярии Аччьяйоли, дошедшие до нас, показывают, что составители их, греческие нотариусы, в служебных документах употребляли более чистый язык, чем в живой речи.

2. Наряду с национальной партией была в Афинах и франкская: партия приверженцев дома Аччьяйоли. К ней принадлежали не только итальянцы, придворные, чиновники и военные, бывшие на службе у покойного герцога, но и многие греки, враждебно настроенные против Халкокондила[713]. Как только он отправился в Адрианополь к султану, они поднялись. Герцогиню хитростью удалили из Акрополя; кажется, они обманули ее обещанием женить ее приемного сына Аччьяйоли на одной из ее родственниц. Затем они изгнали из города весь род Халкокондилов, заняли крепость и провозгласили Нерио II владетелем города Афин[714].

Его водворение в Афинах и быстрое появление турецкого войска под предводительством Турахана в Беотии расстроило планы третьего претендента на Афины. Ничто не могло быть естественнее намерения Константина Палеолога, деспота спартанского, воспользоваться удобным случаем воссоединить наконец Элладу с Пелопоннесом, вновь ставшим греческим. Еще при жизни герцога Антонио его доверенный и советник Франца, будущий историк, отправился в Афины, чтобы предложить Марии Мелиссене следующее соглашение: она уступит ему Афины и Фивы, ей же будут предоставлены земли в Лаконии, вблизи ее родовых владений[715]. Франца рассказывает, что, повинуясь настоятельному желанию герцогини, он продолжал вести с ней переговоры, и действительно весьма вероятно, что Мария, растерявшись после смерти супруга, сначала находила предложения деспота подходящими. В сопровождении целого отряда отправился посол Константина вторично, чтобы с утвержденным уже договором в руках вступить во владение Фивами и Афинами. Но здесь успел уже воцариться Нерио II; к тому же Франца узнал также, что Турахан уже вторгся в Беотию и осадил Фивы, которые сдались через несколько дней. Поэтому у Коринфского перешейка он повернул обратно в Стиларию к своему государю, ожидавшему венецианских кораблей, чтобы ехать в Константинополь. Из Негропонта Константин отправил своего уполномоченного в Фивы к Турахану, чтобы там переговорить с ним об Афинах, но посол ничего не успел и, возвратившись в Эвбею, уехал в Константинополь. Уже теперь турецкий султан мог без большого труда положить конец франкскому государству в Афинах; но он предпочел исполнить просьбу юного Нерио и пожаловать ему, как своему вассалу и даннику, Аттику и Беотию. Затем Турахан очистил Беотию.

По свидетельству Халкокондилы, новый герцог афинский был бессильный, слабовольный человек, неспособный управлять государством в столь тяжелых обстоятельствах. Тот же историк рассказывает, что Нерио II, прогнанный своим братом Антонио, переселился во Флоренцию и возвратился в Афины лишь после его смерти. Время его изгнания не может быть установлено с достаточной точностью[716]. Оно произошло между 1437 и 1441 годами, так как в 1437 г. Нерио был еще в Афинах, а в феврале и марте 1441 года он во Флоренции издавал акты в качестве владетеля Афин и Фив[717].

Нерио II был единственный из флорентинских повелителей Афин, видевших свой родной город. Здесь в этот момент господствовало чрезвычайное волнение. Папа Евгений IV, победоносно закончив свою борьбу с Базальским собором, перенес его 10 января 1439 года во Флоренцию. Сюда последовал за ним несчастный греческий император Иоанн VIII, явившийся на Запад молить папу и государей европейских о спасении Константинополя. Теперь ему пришлось серьезно считаться со старыми увертками своих предшественников относительно церковной унии. 6 июня 1439 года император и сопровождавшие его византийские епископы приняли католичество в флорентийском соборе. Эта уния не принесла стесненному Константинополю никакой пользы, наоборот, она, по мнению Францы, ускорила его падение.

Если Нерио II, что весьма вероятно, был в это время во Флоренции, он мог быть свидетелем этой торжественной сцены. Из двух греческих беглецов Иоанн VIII был представителем клонящейся к упадку законной монархии Константина, а Нерио Аччьяйоли представлял собой остаток тех франкских феодальных государств на греческом полуострове, которые были порождены злосчастным латинским Крестовым походом. При этом Флорентийская республика получила от беспомощного императора романского привилегию, по которой к ней переходили все права в Романии и Константинополе, принадлежавшие некогда Пизе[718].

Так как Флоренция была переполнена греками, то герцог афинский встретился здесь с знаменитыми мужами этой нации, как Гемистос Плетон, Феодор Газа, ученый епископ эфесский Марк, прославившийся впоследствии Виссарион Никейский и другие византийцы, нашедшие с течением времени в Италии вторую родину. После всего что франки причинили Греции, разграбив и истерзав ее, уничтожив ее в политическом и церковном отношениях и, наконец, отдав ее в руки турецкого варварства, единственной выгодой, которую извлек Запад из этого насилия, было знакомство с греческой литературой, как непреходящим сокровищем человеческого просвещения.

С тех пор как калабриец Леонтий Пилат благодаря Боккаччо сделался в 1360 году преподавателем греческого языка во Флоренции, здесь не прекращалось полное достославного усердия занятие эллинской наукой. Теперь были уже флорентинцы, которые могли читать Платона, Аристотеля и Гомера в оригинале.

С 1397 года во Флоренции учил Мануил Хризолора, учениками которого были Бруни, Николи, Манетти, Поджио и Траверсари. Строцци и Медичи, особенно, Козимо, были филэллины, они поддерживали своими богатствами не только падающий византийский трон, но и изучение греческой литературы. Среди этих флорентинцев бежавший герцог афинский представлял, вероятно, особенно интересную для всех фигуру, так как он явился в качестве наследника Тезея из самого города Платона. Вскоре Козимо пришел в голову план восстановить на Арно платоновскую академию.

Нерио II нашел во Флоренции также тамошних членов рода Аччьяйоли и между ними одного внука Донато, знаменитого впоследствии политика Анжело. Совет восьми в 1433 году сперва подвергнул его пытке, как приверженца изгнанного Козимо де Медичи, а затем сослал его на Кефалонию, откуда он через год возвратился в родной город, после того как Козимо получил возможность вследствие падения партии Ринальдо Альбицци торжественно водвориться во Флоренции. Брат этого Анжело, по имени Донато, ученик Аргиропуло, был впоследствии выдающимся эллинистом и одним из величайших государственных людей Флорентийской республики.

Аччьяйоли были горячими приверженцами Медичи. Поэтому герцог афинский нашел, вероятно, радушный прием у Козимо; здесь он мог слышать, что этот банкирский дом собирается стать властелином Флоренции, между тем как в далекой Греции былое величие Аччьяйоли было уже накануне гибели.

Нерио II, кажется, возвратился в Афины в том же 1441 году после смерти своего брата. Таким образом, он не пошел по стопам Отто де ла Роша, основателя франкского герцогства Афины, или Шамплитта, основателя княжества Ахайского, которые греческим владениям предпочли свои скромные имения на родине. Едва ли где-либо проявилось яснее, какое волшебное действие оказывает всякая власть на людей, чем в тогдашней Греции. Среди безнадежно гибнущих государств, под грозно сверкающими мечами янычар, франкские и византийские династы цеплялись за последние лоскутки своей былой силы. Близкие родственники, даже братья, как напр., братья императора Иоанна VIII, вели из-за них ожесточенную борьбу. Они напоминали об известных словах греческого куртизана Гелорида, который некогда заставил тирана Дионисия не отрекаться от престола, так как пурпур — лучший саван[719].

В качестве турецкого вассала Нерио II удалось закончить свое правление без роковой катастрофы. В 1447 году мы встречаем его в Акрополе рядом с его гостем, Кириаком из Анконы, первым франком, который посмотрел на Афины взглядом историка и незадолго до прекращения их политической связи с Италией и Европой ввел мир афинских развалин в область западной науки. В истории города Афин он занимает поэтому почетное место.

Глава XXVI

Кириак из Анконы. — Начало науки археологии. — Афинские развалины. — Собрание надписей, сообщения и рисунки Кириака. — Баснословные представления об античных документах. — Отрывки описания города Афин

1. Кириак де Пицциколи родился в 1391 году в Анконе, оживленном торговом городе, имевшем продолжительные связи с византийской монархией и долго принимавшем участие в торговле с Востоком наряду с Венецией, Генуей, Барселоной и Марселем. Предназначенный первоначально к коммерческой карьере, он был увлечен гуманитарными течениями своего времени и к врожденному стремлению видеть мир в нем присоединилось увлечение классической древностью.

Современники его из вожаков возрождения, центрами деятельности которых были дворы Евгения IV и Николая V, Федериго Урбинского, Козимо Медичи и Гонзага в Мантуе, — люди, как Поджио, Траверсари, Манетти, Николи, Леонардо Аретино, Гуарино Веронский, Флавио Биондо, — превосходили его познаниями. Но в то время как эти филологи и антикварии отыскивали, списывали и переводили греческие рукописи и клали основание римской археологии, в то время как великие мастера вроде Леоне Батиста Альберти, изучая римские развалины и усваивая принципы Витрувия, вводили в практику начала античного зодчества, Кириак с энтузиазмом пламенного исследователя приводил в связь западную науку с миром восточных развалин. Он посетил несколько раз Грецию, был в Архипелаге, Малой Азии, Сирии и даже в Египте.

В этом необыкновенном человеке как будто воскрес путешественник Павсаний, который еще во II веке объездил с научными целями древние культурные страны и которому обязано потомство сведениями о топографии, памятниках и художественных сокровищах греческих городов. Через тринадцать столетий после него купеческий сын из Анконы, единственной греческой колонии в Средней Италии, некогда основанной сиракузянами, равный ему по любознательности, хотя варвар в научном отношении по сравнению с ним, объездил давно превратившиеся в пустыню области эллинского Востока.

Предполагать, что в страну эллинов влекло Кириака преклонение перед этой родиной красоты и духа, значило бы ставить его слишком высоко. Его скорее увлекал просто пыл антиквара. Он собирал медали, произведения искусства и книги, срисовывал памятники и не жалел трудов, списывая античные надписи на месте. Поэтому он может считаться основателем науки о надписях (эпиграфики). Собрание надписей, которое он назвал комментариями древности, было главнейшим результатом его неустанных скитаний. Путешествия его охватывают период в 25 лет, так как он начал в 1412 году Египтом, Родосом и Малой Азией и окончил, кажется, около 1447 года Азией и Грецией.

Кириак учился на монументах Рима, где он был впервые в конце 1424 и в 1432 году, когда его венецианский друг Габриэль Кондульмер взошел на Св. Престол под именем Евгения IV В конце 1435 года он опять собрался в Грецию; в декабре он был в Корфу, в январе в Эпире, посетил Додону, затем Этолию, 26 февраля прибыл в Патрас, 21 марта в Дельфы; это был первый уроженец Запада, списавший здешние надписи. Затем он объездил Беотию, собирая надписи в Ливадии, Орхомене, Фивах и Эвбее. В Афины он прибыл 7 апреля 1436 года, во время правления Нерио II, и прогостил в доме своего друга Антонио Балдуино до 22 апреля. Он ограничил свои исследования самим городом, не заходя далее Элевсина, где он не нашел ничего, кроме больших развалин, между прочим, развалин водопровода. Пирей оказался в полном запустении, с гигантскими фундаментами прежних стен, остатками двух круглых башен и большим мраморным львом в порту[720]. Из Афин он отправился далее в Мегару, потом через Истм, где стену, восстановленную императором Мануилом, он нашел разрушенной турками, в Коринф, Сикион и через Патрас к герцогу Карло II в Левкадию. Он посетил Корфу и, объездив Эпир и Далмацию, возвратился на родину.

С герцогом Нерио он встретился впоследствии после изгнания его из Афин во Флоренции, куда Кириак приехал в 1439 году повидаться с многими выдающимися людьми, собравшимися здесь по случаю унии. Затем в 1447 году его путешествия привели его снова в Афины. Он писал об этом посещении одному из своих друзей: «Когда я отправился к флорентинцу Нерио Аччьяйоли, теперешнему герцогу афинскому, вместе с его двоюродным братом Нерио, мы нашли его в Акрополе, высшей части укрепленного города». Таким образом Кириак назвал «castell Sethines» его старым именем. Так как в этом письме он не почтил Нерио ни одним из эпитетов, обычных в устах льстящего государю гуманиста, вроде humanissimus, liberalissimus, literarum cultor amautissimus и т. п., то вероятно, что Аччьяйоли или не был к нему достаточно внимателен, или же не произвел на него впечатления образованного человека.

Но в качестве повелителей древней столицы муз Аччьяйоли все-таки не могли отрешиться от всякой связи с гуманитарными течениями своего времени. Они имели одно большое преимущество пред великими меценатами своей родины Италии: они превосходно знали греческий язык и, быть может, были также знакомы с кое-какими остатками греческой литературы. Тот факт, что итальянские искатели древних рукописей, сколько нам известно, не обращались за ними в Афины, доказывает, по крайней мере, если даже некоторые сношения этого рода остались нам неизвестными, что город философов не считался на Западе особенно богатым книжным рынком. Многие списки доставлены в Европу из различных местностей Греции, из Пелопоннеса, Модона, Навплии, Монемвазии, не говоря уж об Афоне и Константинополе; превосходные каллиграфы были доставлены островом Критом. Когда Иоанн Ласкарис в 1491–1492 годах путешествовал по Греции и Востоку для обогащения флорентийской библиотеки Медичи, он приобретал манускрипты в Корфу, Арте, Фессалониках, на Крите, в Пелопоннесе, в афонских монастырях и в Константинополе. В числе рукописей, привезенных им во Флоренцию, была одна — комментарии Прокла к «Республике» Платона в прекрасном списке X века, принадлежавшая, согласно надписи на первом листке, афинянину Гармонию. Неизвестно, однако, приобрел ли Ласкарис эту рукопись в Афинах. Если бы в самом дворце Аччьяйоли в Акрополе было какое-либо собрание редких греческих книг, такое сокровище едва ли ускользнуло бы от пытливого взгляда Кириака, и он где-либо сделал бы какое-нибудь замечание об этом[721]. Так, например, он не упустил отметить, что в Калаврите у классически образованного Георга Кантакузена он нашел выдающееся собрание книг, откуда получил Геродота и другие произведения. В Корфу он также приобретал рукописи.

Можно во всяком случае предположить, что во дворце Аччьяйоли было собрание классических произведений искусства, как несколько столетий спустя в доме французского консула Фовеля в Афинах. Можно, по крайней мере, предполагать интерес к этого рода вещам в герцогах афинских того времени, когда в Италии создавались первые музеи, когда папы и кардиналы собирали статуи, медали и геммы, когда Медичи и Ручеллаи устраивали во Флоренции кабинеты антиков, когда начали уже отыскивать в Греции произведения искусства. Хотя и невозможно доказать, что в эпоху раннего Возрождения в Италии, когда уже воскресла слава древнегреческой литературы, но имена Фидия, Праксителя и Мирона оставались еще в области сказаний, перевозились первоклассные произведения классической пластики из Эллады на Запад, — все-таки, вероятно, не одна древность попала туда через руки моряков и купцов, не один драгоценный мрамор соблазнил генуэзцев и венецианцев.

Вестфалец Лудольф, или Лудвиг, который в 1336–1341 гг. путешествовал по Востоку, замечает следующее: «Неподалеку от Патраса находится город Афины, где некогда процветала греческая наука. В эти времена это был первый из всех городов, но теперь превратился чуть не в пустыню. Ибо во всей Генуе нет ни мраморной колонны, ни порядочного скульптурного произведения, которое не было бы вывезено из Афин. Вся Генуя выстроена из Афин, равно как Венеция воздвигнута из камней Трои. Это оригинальное воззрение Лудольфа на происхождение генуэзских и венецианских сооружений опирается на предания об основании этих обоих чудных городов; но оно указывает, быть может, и на некоторые неизвестные факты — на то, что эти морские республики во время своего долгого владычества на греческих морях вывезли на родину массу древностей и драгоценного материала. Что касается Афин, то венецианцы продолжали их грабить таким образом вплоть до 1688 года. Стремление итальянцев коллекционировать древности обратилось естественным образом на Грецию. В Венеции восхищались греческими медалями; знаменитый Траверсари был в восторге от золотой монеты Береники, а Кириак в 1432 году показывал этому гуманисту в Болонье золотые и серебряные монеты Лисимаха, Филиппа и Александра. Флорентинцы не отставали от других в этом рвении, и именно они благодаря своим землякам Аччьяйоли находились в живейшей связи с Афинами. Но нам неизвестно, приобретали ли они там произведения искусства. Поджио, собиравший в своей вилле в Вальдарно антики, поручил одному путешествующему по Востоку минориту привезти ему статуи Минервы, Юноны и Дионисия и т. п. из Хиоса, где были открыты в одном гроте сотни таких статуй. Таким образом земли греческие стали известны как сокровищницы древнего искусства, и Запад захватил бы, конечно, громадное большинство этих сокровищ, если бы в то самое время, как в Италии все живее становилось увлечение античным искусством и понимание его творений, в Элладе не появились турки, снова скрывшие от мира сокровища Греции.

Подобно Риму и почти каждому другому городу античного происхождения, Афины были усеяны бесчисленным множеством остатков древних сооружений, которые или валялись в пыли, или употреблялись самым неподходящим образом. Великолепные вазы и саркофаги служили корытами для водопоя, мраморные плиты из театров и портиков лежали у порогов или служили столами в мастерских, понимающие в искусстве священники и граждане примуровывали к стенам церквей и домов всякие скульптурные произведения.

Когда французский путешественник Спон посетил в 1675 году Афины, он видел здесь много домов, над дверями которых вделаны были статуэтки или обломки барельефов, и он заметил, что во многих церквях и в частных жилищах сохранялись античные надписи[722]. Обычай украшать дома такими обломками появился в Афинах, как и в Риме, несомненно, в эпоху падения язычества. Иезуит Бабин, видевший Афины одновременно с Споном, изображает их городом с узкими улицами без мостовых, с жалкими домишками, но не из дерева, как в Константинополе, а из камня, взятого из старинных развалин. Вид Афин в XVII веке немногим, верно, отличался от картины города в XV в.

Во времена Аччьяйоли, если не считать немногочисленных громадных развалин и обращенных в христианские церкви языческих храмов, весь город со всеми его художественными сокровищами — подобно Древнему Риму — как будто опустился под поверхность нового города. Кучи земли и сады покрыли агору, Керамик, берега Илисса, южный склон Акрополя и место храма Зевса. Чудные гробницы перед Дипилоном и по улице Академии, отчасти явившиеся вновь на свет Божий, были под землей, так как среди надписей афинских, скопированных Кириаком, нет ни одной, взятой с этих гробниц. Бесчисленное множество художественных произведений было зарыто на Акрополе, где развалины и дома сплошь покрывали прежнюю поверхность земли. Простая случайность, вероятно, не раз вела здесь к открытию классических произведений скульптуры, и каждый удар лопаты на Акрополе, да и во всей черте Афин мог воскресить бесценные создания искусства. Но ни эстетические, ни дилетантские стремления, ни наука археологии не дошли еще до того, чтобы какой-либо полуневежественный антикварий из афинян или один из герцогов напал на мысль произвести здесь топографические исследования или раскопки. Ибо указание, будто Антонио Аччьяйоли делал таковые, покоится на предположении, которое ничем не может быть подтверждено[723]. Падение науки в Афинах находит себе достаточное объяснение в долговременном владычестве невежественных франков, из среды которых ни один государь не удостоился почетного названия мецената. Равным образом, сколько нам известно, ни один западный путешественник до Кириака не производил в Афинах археологических исследований. Кристофоро Буондельмонте, объездивший с 1413 г. берега и острова Греции и составивший в 1417–1421 гг. свой isolarium, не счел нужным, хотя сам был флорентинец, посвятить несколько внимания Афинам.

Лишь Кириак принес сюда дух Возрождения. Хотя он — несмотря на свое знакомство с греческим языком, который он изучал в Константинополе из любви к Гомеру, — не мог похвалиться достаточной ученостью, все же глаз его вследствие усердных исследований во время долгих путешествий набрался опытности, а сам он был в близких отношениях к основателям науки археологии в Италии[724].

2. Общее впечатление, произведенное на Кириака Афинами при первом посещении, нашло выражение в следующих его словах: «7 апреля прибыл я в Афины. Здесь прежде всего мне бросились в глаза гигантские развалины стен, а в самом городе повсюду, точно на полях, замечательные мраморные строения, дома, святые храмы, скульптурные изображения разнообразных предметов, сделанные с удивительным искусством, — все в виде громадных развалин и обломков. Но самое поразительное сооружение, это великолепный, чудный храм богини Паллады над городской крепостью, божественное создание Фидия с 58 прелестными колоннами в 7 пальм (palma — мера длины) в поперечнике. Оба фронтона его, стены, карнизы и эпистили украшены лучшими изваяниями, какие когда-либо выходили из рук художника». К сожалению, Кириак не смог быть Павсанием разрушенных Афин XV столетия. Он не сделал подробного описания города и не сообщил нам ни своих наблюдений, ни впечатлений[725].

Целью его было рассмотреть памятники и, главное, списать надписи. Он был таким образом предшественником Спона и Вьюлера, Чендлера Стюарта и Фурмона. Его собрание афинских надписей, как первая работа в своем роде, представляет собой нечто замечательное. Если эти копии и не всегда вполне верны, то в общем их точность засвидетельствована позднейшими исследователями[726]. Внося надписи в свою записную книжку, он указывал также место и памятник, где они скопированы, а иногда прибавлял к ним краткие отметки о времени. К сожалению, не все выясняется этими заметками в достаточной степени. Если Кириак приписывает «у ворот нового города» или «у новых городских стен», то из этого можно заключить, во-первых, что были выстроены новые стены, вероятно, при Аччьяйоли и, во-вторых, что часть города носила название «нового города». Но остается неизвестным, где была эта часть, — обозначает ли это название все, что окружено было так называемой Валериановой стеной[727].

Исследователю, собирающему надписи и срисовывающему памятники, ни одно место в Афинах не могло дать более богатых материалов, чем Акрополь. Кириак списал одну надпись на воротах его и другую, в первом дворике. Но вообще число эпиграмм, добытых им в Акрополе, весьма незначительно.

Он списал также две надписи на Парфеноне или вблизи дворца. У восточного входа (vestibulum) церкви Богоматери, о которой он не нашел нужным сообщить ни слова, он скопировал надпись на архитраве храма Ромы и Августа. Еще одну надпись он нашел на новой колонне, стоявшей посреди церкви, — стало быть, предназначенной для целей реставрации. Надписи, найденные на южном склоне Акрополя, также весьма немногочисленны; между ними мы встречаем надписи на памятниках хорегов Тразилла и сына его Тразикла, перед гротом Панагии Хризоспелиотиссы[728]. Кириак, кажется, считал этот памятник, а также монумент Лисикрата мраморными скамьями, скамьями из театра. Вообще, очевидно, театр Дионисия не был ещё забыт совершенно, хотя он, равно как и святилища Асклепия, разрушенные христианами в V столетии, был почти весь под землей; иначе Кириак списал бы и здесь несколько надписей, особенно с мраморных скамей[729]. По той же причине ему осталась неизвестной большая надпись на подножии статуи императора Адриана, которую воздвигли в театре афинские филы этому благодетелю города. Другие надписи в честь Адриана, собранные Кириаком, составляют столь несоразмерно большую часть его афинской коллекции, что даже одного этого собрания было бы достаточно, чтобы видеть, как велика была любовь императора к Афинам. Замечательно, что Кириак в развалинах Олимпия, от которого до его времени сохранилась еще 21 колонна с поперечными балками, нашел еще ряд пьедесталов, на которых некогда стояли в периболе святилища статуи, воздвигнутые греческими городами олимпийцу Адриану по случаю освящения законченного им храма. Кириак списал некоторые надписи с этих пьедесталов[730].

Заметки анконского путешественника имеют значение для истории Афин лишь постольку, поскольку дают представление о сохранившихся в эту эпоху античных памятниках. Если мы к вышеозначенным монументам, существование которых подтверждается надписями, скопированными с них Кириаком, прибавим те, которые он видел, как, например, Ареопаг, сохранившийся со своими 30 колоннами храм Тесея (по Кириаку — Марса), агору (форум), солнечные часы Андроника Кирреста, принятые Кириаком за храм Эола, памятник Филопаппа и гимназии без названия, то мы получим инвентарь памятников афинских, который, правда, короче современного, но все же заключает самые главные из нынешних античных развалин города Афин.

К сожалению, заметки Кириака весьма поверхностны; о вторичном его пребывании в Афинах у нас нет совсем никаких сведений, кроме письма из Хиоса от 29 марта 1447 года, где он говорит несколько подробнее о чудных сооружениях Акрополя, и то не о всех. Он видел крепость афинскую одиннадцать лет ранее, чем она занята была турками; поэтому описание ее тогдашнего вида было бы для нас драгоценно. В этом письме, однако, не сказано ни слова ни о стенах и укреплениях Акрополя, ни о входе, ни о группах зданий на вершине; нет даже описания герцогского дворца.

Пантеон. Рисунок Кириака

Он обратил внимание лишь на два античных сооружения: Пропилеи и Парфенон. Он не назвал первых по имени, равно как нет в его заметках названий Эрехтеиона и храма Нике; но ввиду того, что Леонардо Аретино в одном письме к нему говорит о его рисунке, изображающем «Пропилеи», то, очевидно, это античное понятие было знакомо Кириаку. Сам он называл великое создание Мнесикла «аула» и описал его в виде великолепной залы, из которой выступает наружу четырехколонный портик, а внутри на двенадцати колоннах в два ряда покоится блестящий штучный мраморный потолок. Очень прискорбно, что рисунок его утерян: здесь, несомненно, было — хотя бы неверное — изображение замка Аччьяйоли. Вообще же Кириак не принимал неправильных антикварских названий вроде арсенала Ликурга и канцелярии[731]. Хотя он не говорит прямо, что аула составляла часть герцогского дворца, ясно, что он имел в виду последний.

То, что храм Девы Марии в Акрополе есть древний Парфенон, было известно Кириаку так же хорошо, как всякому ребенку в Афинах. Но для него, исследователя Древнего мира в эпоху возрождения язычества, реликвии и картины христианской церкви не представляли никакой ценности. Он и не упоминает о ней ни словом, но с восторгом говорит о величавом храме божественной Паллады, «который, по свидетельству Аристотеля королю Александру, а также нашего Плиния и других знаменитых авторов, есть волшебное создание Фидия». Он насчитал в храме 58 колонн, по 12 на каждом фасаде и по 17 с обеих сторон; он обратил некоторое внимание на скульптурные украшения фронтонов и метоп и принял фриз за изображение побед города Афин во времена Перикла. Письмо свое он заканчивает замечанием, что общий вид великолепного здания изображен в «Комментариях» к его путешествию по Греции. Эти «Комментарии» не дошли до нас. По свидетельству друга Кириака Петра Рассано, он собрал свои заметки, рисунки и надписи в трех больших томах. После его смерти они погибли; сохранились одни фрагменты. Эти сокровища изумляли гуманистов Италии, которым никогда до сих пор не приходилось видеть ничего подобного.

В альбоме набросков римского архитектора Сан Галло-старшего от 1465 года сохранился целый ряд довольно далеких от истины изображений памятников, напр., башни ветров, монумента Тразилла, Филопаппа, портала Адрианова водопровода, вид Пирея со львом и двумя круглыми башнями и Парфенона.

Даже в Германию попали фрагменты дневников великого путешественника. Дюрер получил изображения афинских сооружений через посредство нюрнбергского врача Гартманна Шеделя, который срисовал их из одного экземпляра «Комментариев» в Падуе.

3. Свои афинские исследования Кириак делал, несомненно, при содействии местных знатоков древностей, без помощи которых он не сумел бы ориентироваться в развалинах города. В XV веке здесь должны были возродиться такие археологи, быть может, даже проводники, чичероне, так как к этому времени сношения Запада с Афинами стали оживленнее, чем во времена каталанцев. Многие образованные итальянцы, посещавшие двор Аччьяйоли, несомненно, должны были нуждаться в проводниках; поэтому-то здесь мог воскреснуть, хотя бы в очень скромной форме, старинный институт афинских проводников, процветавший еще во времена Павсания. Остатки классической древности были единственной гордостью афинян, вечно призывавшими их к борьбе с варварством, наложившим руку на создания их предков. В школах, которые, конечно, существовали, хотя и в жалком виде, грамматик бросал еще слабый свет на афинские развалины. Ни имена старых богов, ни мифологические сказания не были истреблены церковью в сознании народа; они жили в христианской форме в виде преданий и даже в народных обычаях. А память о великих мужах древности, хоть и затуманенная веками варварства, жила в народной памяти неистребимым сокровищем.

Так как с течением времени первоначальное назначение большинства античных памятников афинских, от которых во многих случаях оставались одни развалины, было забыто, то фантазия любителей древности и народа постаралась связать их с именами выдающихся мужей прошедшего. Большие массы развалин носили в Афинах обыкновенно название царского дворца или палациона. Если первое, будучи греческим словом, напоминает о римской и византийской монархии, то второе, очевидно, принесено латинянами. Пропилеи назывались в Афинах Palation megiston, остатки Олимпиона также Palation или Basileia, так как никто не знал, что это развалины некогда всемирно известного храма Зевса Олимпийского. Уже Михаил Акоминат не упоминает о нем. Кириак называет эти громадные развалины с гигантскими колоннами домом или дворцом Адриана, как называли его сами афиняне. Название это вызвано надписями на статуях этого императора, и исследователь, копировавший надписи, мог тоже видеть в них подтверждение того, что название это верно. Еще в 1672 году Бабин не знал, где находится в Афинах храм Зевса, так как он сомневался, не следует ли видеть знаменитый храм в дворце Фемистокла (так наз. гимназия Адриана). Через несколько лет после него ученый путешественник Спон был в таком же недоумении[732].

Предания, хранившиеся не столько в народе, сколько среди местных любителей древности, связывали со многими развалинами имена великих афинян: так то в Пилэ агоры, то в развалинах Стой Адриана усматривали дворцы Фемистокла или Перикла; в стенах Одеона Ирода Аттика — дворец Мильтиада, в других развалинах неизвестных строений — дома Солона, Фукидида и Алкмеона. Еще в 1674 году французскому маркизу Ноэнтелю показывали древние развалины дворца Перикла, а башню ветров называли гробницей Сократа[733]. Воспоминание о Демосфене было связано с памятником Лисикрата, с сохранившимся до наших дней прекрасным круглым портиком с шестью коринфскими колоннами, на которых некогда стоял треножник. Этот памятник хорега, украшавший вместе с другими такими же улицу Треножников, назывался в середине Средних веков, по свидетельству Михаила Акомината, фонарем Демосфена. Рассказывали, что великий оратор жил здесь или удалялся сюда для занятий, причем зажигал в честь своих богов светильники, от дыма которых почернел мрамор[734]. Другие памятники хорегов по той же улице считались, по преданию, также жилищами того или иного знаменитого афинянина.

Древние философы, перенесшие славу города мудрецов даже к арабам и туркам, не могли исчезнуть из памяти народа афинского. Живо еще было представление об их школах (didascaleia), и воспоминание о них связывалось с различными развалинами, после того как Академия, Лицей, Стоя и сады Эпикура, как жаловался еще Акоминат, исчезли бесследно. Во времена Кириака Академией называли какую-то группу базилик или больших развалин, место которых теперь определить невозможно. Показывали также «дидаскалион» Платона «в саду»; кажется, это была одна башня в садах Ампелокпии, древнем Алопеке. Здесь, впрочем, помещали также еще одну школу элеатов; ходили росказни о школах некоего Полидзела и Диодора на Гиметте. Возможно, что при этом имели в виду монастырь Кайсариани на этой горе. Греческие монахи вообще ставили очень высоко звание «философа»[735].

Лицей или Дидаскалион Аристотеля помещали в развалинах театра Дионисия, под двумя колоннами хорасического памятника Тразилла[736]. Кириак списал здесь греческую надпись, не упомянув о великом философе; он даже заметил, что остатки водопровода Адриана носят в народе афинском название «studia Aristotelis». Стою и школу Эпикура переносили даже в Акрополь, в те большие строения, которые представляют собой, вероятно, часть Пропилеев, а храм Нике, кажется, принимали за музыкальную школу Пифагора. На запад от Акрополя показывали школу циников, подле которой непонятным образом очутилась также школа трагиков[737]. Развалины у Калдироэ оказывались остатками сцены Аристофана[738].

Кириак был, вероятно, самый образованный, или, по крайней мере, самый любознательный из представителей Запада, посетивших Афины во время франкского владычества; он являлся представителем итальянской образованности в эпоху Возрождения, он был любимцем того папы Евгения IV, который ставил себе в заслугу воссоединение церквей греческой и римской; кроме того, он был в дружественных отношениях со многими выдающимися эллинами, равно как с могущественнейшими государями и со всей умственной аристократией Италии[739]. Поэтому он, несомненно, завязал и в Афинах знакомство с образованными греками, интересовавшимися научными вопросами. Мы, правда, не знаем имен таких греков; неизвестно также, был ли в это время кто-нибудь из Халкокондилов в Афинах. Неустанное рвение, с каким этот иностранец измерял и срисовывал памятники и списывал с них надписи, должно было произвести на афинян значительное впечатление. Сомнительно, чтобы до Кириака какой-либо грек вздумал заниматься составлением коллекции афинских надписей. Такая идея могла возникнуть скорее в Риме, как вследствие живейшего интереса, какой имела Западная Европа к резиденции императора и пап, так и потому, что политическое сознание римских граждан воспитывалось именно свидетелями древности.

Уже к эпохе Карла Великого относится собрание надписей Эйнзидельнского анонима. Ранее середины XIV века собрана была коллекция трибуна римского Кола ди Риенцо, а еще ранее было составлено столь распространенное описание города Рима, Mirabilia Romae. В Афинах такая же потребность могла быть обязана своим происхождением любви к родине, но еще скорее могла она возникнуть в ученой среде. Мы, однако, не имеем сведений, занимались ли такие мужи, как филэллины Михаил Пселл и Акоминат, собиранием афинских надписей.

Хотя пребывание Кириака в Афинах было непродолжительно, оно успело оставить здесь некоторый духовный след. Быть может, его влиянию обязаны двумя греческими фрагментами афинской топографии. Их можно назвать — правда, весьма отрывочными — афинскими «Мирабилиями», так как они по характеру вполне сходны с теми Mirabilia Romae XII века, которые во времена Кириака были единственным археологическим путеводителем по Вечному городу и оставались в этой роли даже после того, как Флавио Биондо сделал первые попытки научного описания Рима. Сходство этих археологических обозрений Афин и Рима обусловлено совершенно одинаковыми народными и мифологическими воззрениями на древность и ее памятники в это темное время.

Эти незначительные фрагменты составлены скорее афинянами, чем другими греками. Они доказывают, что во второй половине XV столетия в Афинах занимались этими предметами. Если эти описания и не имеют почти никакой научной ценности, то мы в них все-таки имеем единственные греческие произведения этого характера со времен Павсания. На них, во всяком случае, можно смотреть, как на список тогдашних классических развалин в Афинах: на христианские древности города составитель не обратил никакого внимания.

Упрекать греков и любителей классической древности этого времени в том, что они не оставили потомству ни топографической карты Аттики, ни плана города Афин, значило бы требовать от них невозможного. Если и производились какие-либо тяжелые опыты в этом роде, то они погибли для нас или ждут еще своего Колумба где-нибудь в библиотеках. Мы указывали уже, что, быть может, было сделано описание, пожалуй, даже изображение Акрополя, для Иннокентия III, и что нечто в этом роде могло также попасть в руки Педро IV Арагонского; но это лишь гипотеза. У нас нет ни планов, ни панорам громадного средневекового Константинополя; понятно, что их не могли оставить маленькие Афины. Осталось очень мало планов и изображений даже такого города этого времени, как Рим. Кроме известного плана Рима эпохи Иннокентия III и символического изображения на Золотой булле императора Людвига Баварского, все они относятся уже к эпохе раннего Возрождения.

В том же XV столетии начали понемногу и на Западе заниматься такими же изображениями Афин, хотя и в совершенно ненаучной и никуда не годной форме: для украшения миниатюрами и рисунками книг, где говорилось что-нибудь о Греции. В рукописях Космографии Птоломея и Isolarium Бондельмонте имеются символические изображения Афин в виде замка с зубчатыми стенами и башнями. В хронике Жана де Курси Афины изображены совершенно фантастически — в виде фландрского города, в известной нюрнбергской хронике Гартманна Шеделя они являются немецким городом[740]. Последняя панорама имеет надпись «Athene vel Minerva»; на ней в совершенно произвольном виде изображены группы домов и церковь с готическими фронтонами у моря. Замок со сводами на возвышенности, с круглой башней и стенами должен напоминать Акрополь. В основании этого изображения нет никакого непосредственного знакомства с местностью; не видно также влияния рисунков Кириака, ибо нет ни намека на древние развалины. Это просто шаблон, который даже повторяется в той же хронике для изображения Александрии, подобно тому как гравюра на дереве с подписью Софокл служит там же для изображения Ксенократа и даже римского историка Платины. Ничто не показывает разницы времени и идеалов более разительно, чем сравнение смехотворного нюрнбергского портрета с статуей великого трагика в Латеранском музее. Между тем эти гравюры названы в хронике Шеделя произведениями Вольгемута[741]. В всемирной хронике, состоящей из прекрасных миниатюр без текста и нарисованной миланцем Леонардо да Безоццо в XV веке, вида Афин нет совсем, хотя в этом замечательном альбоме изображены не только Тесей и Кодр и знаменитые афинские философы и поэты, но и несколько древних городов, как, например. Троя, Карфаген и Рим.

Глава XXVII

Константин призывает эллинов к свободе. — Мурад берет приступом Гексамилион. — Деспоты пелопоннесские покоряются туркам. — Константин XI, последний греческий император. — Султан Могамет II. — Смерть Нерио II. — Герцогиня-вдова и Контарини. — Франко, герцог афинский. — Падение Константинополя. — Восстание албанцев в Морее. — Падение герцогства Афинского. — Поход Могамета II в Пелопоннес. — Покорение этой страны. — Султан посещает Афины. — Прекращение христианского богослужения в Парфеноне. — Последние Палеологи в Ахайе. — Второй приезд султана в Афины. — Трагический конец последнего герцога афинского и его дома. — Превращение Парфенона в мечеть

1. Нерио II возвратился в Афины лишь для того, чтобы встретиться здесь с новыми бурями. Константин, старший брат императора Иоанна, провозгласил себя властелином большей части Пелопоннеса, сделав своей резиденцией Мизитру, так как княжество это было в 1443 году уступлено его братом Феодором II. Он не мог избежать пагубного влияния вечной борьбы с изменой, малодушием и всеми пороками разлагающейся Греции, но в нем живы были еще высокие идеалы и память о былом величии его родины. Он возвысился до мысли восстановить в Пелопоннесе падающую Византию. Быть может, это и удалось бы ему, если бы ему не пришлось делить власть со своими ничтожными братьями, что не замедлило повести к бесконечным распрям.

Улучив момент, когда султан Мурад был поглощен как событиями в придунайских землях, так и гигантским восстанием албанцев под предводительством Георга Кастриота, Константин попытался призвать к свободе и греков Эллады, воссоединить, если будет возможно, эту землю с Пелопоннесом и создать здесь греческое национальное государство. Не напрасно призывали отважного Палеолога папа, Венеция и Венгрия примкнуть к их союзу против османов: осенью 1443 года под влиянием Евгения IV поляки и венгерцы двинулись в крестовый поход под предводительством юного короля венгерского и польского, Владислава III, сына Ягелло и мадьярского героя Гуньяди. В ноябре 1443 года Мурад был разбит при Ниссе, и лишь суровая зима в холодных равнинах Гемоса принудила победителей отступить через Дунай.

Восстановив на Коринфском перешейке Гексамилион, Константин в союзе с братом своим Фомой двинулся прежде всего на Нерио, турецкого вассала. Весной 1444 года он вторгся в Беотию, занял Фивы и Ливадию и, грозя отсюда самим Афинам, заставил герцога признать его верховенство, обязаться платить ежегодную дань и поставлять ему войска. Затем он двинулся далее на север к Пинду, возбудил фессалийских валахов и албанцев восстать против ига неверных и занял Цейтун, Лидорики и другие местности. Эти успехи объяснялись временным ослаблением султана, который вынужден был летом 1444 года заключить в Сегедине мир, по которому он терял Сербию, Герцеговину и Валахию. К несчастью, король Владислав вследствие известия о мятеже караман-ского эмира в Малой Азии нарушил под влиянием кардинала Юлиана Чезарини мир; его страшное поражение и смерть в сражении под Варной 10 ноября были следствием его предательства. Этот злополучный день решил также судьбу Греции.

Нерио, владевший в это время почти одними лишь Афинами, сочувствовал очень мало освободительным стремлениям греков, осуществление которых должно было лишить его герцогства. Лишь по нужде стал он союзником и вассалом Константина; но последний так рассердил султана, что тот приказал паше Омеру, одному из сыновей Турахана, напасть с фессалийским войском на Беотию и Аттику. Опустошив эти страны, Омер с богатой добычей возвратился на север. После сражения под Варной Нерио поспешил отправить к своему повелителю послов с просьбой о прощении; он давал обещание вновь стать ленником султана и платить ему по-прежнему дань, после чего султан высказал ему свое благоволение и обещал восстановить его власть в его землях.

Тогда Константин, желая наказать Нерио за отречение от греческого дела, двинулся походом на Аттику и занял Афины; но угрожающие движения Турахана в Фессалии заставили его очистить Аттику[742]. Султан требовал от него сдачи всех занятых его войсками городов, Константин упорствовал, и положение оставалось неопределенным, пока Мурад весной 1440 года не взялся за дело серьезно.

Под влиянием настоятельных советов Турахана и Нерио двинуться в поход на Пелопоннес он собрал у Церета громадное войско. Правда, греческий деспот прислал к нему своих послов с просьбой о мире, но он имел смелость изъявлять притязания на перешеек и лежащие на север от него земли Эллады; султан приказал бросить в темницу послов, среди которых был также историк Халкокондила, и двинулся на юг[743]. У Фермопил он не встретил никакого сопротивления, так как греки сконцентрировали свои силы за укрепленным Гексамплионом. Он вступил в Фивы, где к его войскам присоединился отряд его ленника Нерио.

С громадным войском и обозом верблюдов и телег двигался Мурад по направлению к Коринфскому перешейку; у Мингии он остановился. Валы Гексамилиона отделяли лагерь османов от стоянки греков, собранных со всего полуострова Константином и его братом Фомой[744]. Это было последнее большое напряжение силы греков, и, как некогда, во времена Ксеркса, перед ними была варварская Азия, готовая ринуться на Пелопоннес. Турки уже научились пользоваться страшнейшим изобретением Запада, артиллерией, которая в 1446 году была уже усовершенствована настолько, что стены греческих городов не могли оказать ей никакого сопротивления.

Три дня рвали пушки и подкопы бреши в истмийских окопах; 10 декабря начался приступ. После отчаянного боя пал 14 декабря последний оплот свободы Греции к ногам янычар и сербов[745]. Напрасно пытался Константин, видя в отчаянии бегство своих войск, вновь собрать их; тогда ввиду того, что Коринф не был достаточно готов к сопротивлению, он бросился в глубь Лаконии. Триста греков, бежавших на один холм у Кенхреи, были изрублены по приказанию султана. Шестьсот пленных он выкупил у янычар и принес их в жертву памяти своего отца. В погоню за бежавшим деспотом он отправил отряд под предводительством Турахана, а сам двинулся на запад в Ахайю.

Он взял и опустошил Коринф, сжег покинутый жителями Сикион (Базилику) и Востицу и остановился перед Патрасом. Граждане этого торгового города бежали в Лепанто и другие венецианские города этолийского побережья; осталось лишь 4000 мужчин и женщин; все они были обращены турками в рабство[746]. Но крепость защищалась с таким мужеством, что султан решил снять осаду. Так как деспоты пелопоннесские, не надеясь на успех дальнейшего сопротивления, вели с ним переговоры о мире, то он возвратился в Фивы, увозя за собой достояние разграбленных городов и 6000 военнопленных. Покинутые бежавшими жителями и опустошенные Фивы впервые имели случай увидать восточную пышность султанского двора, где среди упоенных победой пашей и сановников Порты можно было заметить также жалкую фигуру герцога Афинского, покорного вассала султана.

В Фивы, которые отныне должны были считаться достоянием турецкой монархии, прибыли послы Константина и Феодора; они купили сомнительную пощаду своей власти в Пелопоннесе обязательством платить с своих земель в качестве турецких вассалов поголовную дань. С этого момента Пелопоннес, бывший, по мнению историка Халкокондилы, свободной страной, стал вотчиной султана. Но тамошние династы давно уже платили ему дань.

Через год после этого мира, 13 октября 1448 года, умер после двадцатитрехлетнего злосчастного правления император Иоанн VIII. Наследниками его оставались его три брата Константин, Фома и Димитрий. Стоя на краю пропасти, которая грозила поглотить всю Грецию, Димитрий имел еще все-таки достаточно честолюбия, чтобы вести распрю с своим старшим братом из-за лохмотьев византийского пурпура. Но сановники столицы отправили послов в Пелопоннес; на развалинах старой Спарты был 6 января 1449 года провозглашен императором ромеев и коронован Константин XI, последний преемник Константина Великого.

Совершено это было, конечно, лишь после унизительного разрешения турецкого султана, к которому еще в начале декабря был отправлен для переговоров об этом советник императора Франца. 12 марта Константин отплыл на каталанских кораблях в Византию. Мурад II, победам и государственному уму которого Турция, ставшая первой европейской державой, обязана новой блестящей эпохой своей истории, умер 5 февраля 1451 года. На престол империи османов вступил его сын, могучий Могамет II, имевший всего 21 год от роду.

В том же году умер и Нерио II, герцог афинский.

Весь род греческих Аччьяйоли ограничивался в это время двумя членами, малолетним сыном Нерио Франческо и сыном герцога Антонио по имени Франко, который вел при турецком дворе в Константинополе позорную жизнь в качестве заложника и в то же время любимца султана. Вдова Нерио, Киара, дочь Никколо II Джиорджио, владетеля Кариста и номинального маркграфа бодоницского, отправила тотчас же послов к султану с просьбой отдать ей Афины, как опекунше ее сына. При помощи больших затрат ей удалось добиться этого. Под крепкой охраной султана она могла бы спокойно окончить свои дни в Пропилеях, если бы она не сделалась жертвой безумной страсти, повлекшей за собой трагическую гибель дома Аччьяйоли и всего герцогства Афинского.

Красивая и еще молодая женщина воспылала вдруг любовью к венецианскому дворянину Бартоломмео Контарини, отец которого Приамо был кастелляном Навплии[747]. Так как Контарини был уже женат на дочери одного венецианского сенатора, то влюбленные стали искать способов устранить это препятствие, мешавшее их браку. Киара хотела возвести венецианца на афинский престол, сделав его своим законным супругом; она и довела его до преступления[748].

Ослепленный любовник отправился в Венецию, где жила его жена, отравил ее и, возвратившись в Афины, женился на герцогине. К чести латинского митрополита в Афинах надо заметить, что он не знал о злодеянии Контарини. Архиепископом был тогда, кажется, Николай Протимо, из эвбейских Протимо, родственников Аччьяйоли. Он принимал в это время участие в редактировании ассизов Романии, которые Венецианская синьория вручила в 1421 году негропонтскому байльи и комиссии эвбейцев. На основании тамошних и венецианских рукописей ассизов было составлено уложение, признанное в 1452 году сенатом республики[749]..

Между тем надменность Контарини оскорбляла афинян, и приверженцы дома Аччьяйоли не без основания опасались нового преступления со стороны дерзкого авантюриста, которому мешал еще юный Франческо, наследник Нерио. Когда они пожаловались на него султану, узурпатор попытался успокоить его и афинян, торжественно заявив, что он предполагает быть опекуном законного герцога афинского лишь до его совершеннолетия. Так как уверения эти не успокоили недовольных афинян, то он сам отправился с мальчиком в Адрианополь оправдаться перед султаном и — как он надеялся — получить его утверждение в звании опекуна. При турецком дворе он встретился с Франко, сыном Антонио, который ждал лишь удобного случая, чтобы самому захватить власть в Афинах. Такой случай представился теперь. Могамет II совсем не собирался предоставить Аттику венецианцам, которые водворились летом 1451 года на острове Эгине на основании договора с Каопеной и духовного завещания Антонелло, умершего бездетным. Сами эгинеты с радостью вручили свой остров республике.

Султан назначил Франко герцогом афинским; народ принял его со всякими почестями. Он водворился в Акрополе, захватил здесь тотчас же герцогиню Киару и приказал отвезти ее в мегарский замок. Это было в 1455 году. Эта жалкая трагедия преступных вожделений и борьбы ничтожных людишек из-за мимолетного пребывания на троне тянулась в Афинах в то время, как на берегах Босфора уже свершилось роковое падение. 29 мая 1453 года Константинополь был взят Могаметом II, и последний Константин обрел геройскую смерть на развалинах Византии.

Покорение великого города, именем и характером которого в течение целого тысячелетия была отмечена история Востока, города, который был связующим звеном между античной образованностью и христианством, давая опору и единство греческой церкви, было последним актом порабощения эллинской половины древнеримской империи. Отрезанная от латино-германской Европы, она погрузилась теперь в турецкое варварство. Громадный опыт воссоединить греческий Восток с Западом, начатый Европой еще в эпоху крестовых походов, имел одно следствие: он раздробил империю Константина на части, чтобы тем легче сделать ее добычей османов. Восток, процветавший при эллинах, римлянах, византийцах, стал под игом турецкого владычества кладбищем своей былой культуры.

Европейские государства, раздробленные, ослабленные и поглощенные династическими усобицами, были — не считая немногих бесплодных попыток — пассивными зрителями дальновидных успехов, а затем и полного торжества османских победителей. Потрясающая гибель Константинополя вызвала лишь пустые ламентации западных гуманистов да безответные призывы папы начать новый крестовый поход. Всякое злоключение, большое и малое, заставляет людей, потерпевших от него, исследовать его причины и, не признавая за собой вины, взваливать ее на чужие плечи; и греки также смотрели на падение своей столицы, как на кару, ниспосланную Господом Богом на Палеологов за унию. А папа и вместе с ним весь Запад, пылающий ненавистью к грекам, утверждали, что эта страшная катастрофа — заслуженное наказание за схизму[750].

Злополучный историк Франца, стараясь длинными рассуждениями опровергнуть эти мнения, находит под конец утешение в пророческом предсказании. Ибо, как некогда царство ассириян разрушено было вавилонянами, вавилонское — персами, персидское — македонянами, македонское — римлянами и, наконец, римское — османами, так погибнет в свое время и царство последних. Но вычисления его, или, вернее, астролога Стефана Александрийского, по которым государству султанов суждено существовать 365 лет, не оказались верными. Владычество османов в Константинополе длится уже 435 лет; в наши дни оно дошло почти до того же разложения, в каком была греческая империя при последних Палеологах, и час его падения будет, может быть, началом новой эры в жизни человечества.

2. Утверждение трона султанов в Константинополе подействовало уничтожающим образом на Венецию и на франкских и греческих государей Балканского полуострова и Архипелага. Тщетно старался красноречивый дож Франческо Фоскари возбудить совет и склонить его к геройскому решению — восстановить оружием честь Венеции. Испуганные торгаши предпочли отправить к султану послов, признавая таким образом совершившийся факт, и заключить с Могаметом II унизительный договор, лишь бы спасти торговые привилегии, фактории и колонии республики. Деспоты пелопоннесские Фома и Димитрий, не посмевшие после смерти брата принять императорский титул, купили у султана последнюю отсрочку своего владычества в Мизитре и Патрасе. Даже теперь эти тираны не вспомнили о клятве любить друг друга по-братски, которую некогда дали своей благочестивой матери Ирине, своему брату императору Константину и византийскому сенату; они враждовали между собой и с бесстыдной надменностью притесняли своих подданных. Франца, ставший после падения Константинополя министром Фомы, оставил подробное описание их усобиц; это одна из печальнейших страниц в истории Пелопоннеса.

Но в 1453 году здесь восстали против них албанцы, единственное племя Морей, сохранившее любовь к бранной жизни и свободе. Собравшись в числе тридцати тысяч воинов под предводительством Петра Буа, а затем честолюбивого греческого архонта Мануила Кантакузена, они попытались сделать то, чего добились в Албании их соплеменники, герои Георгий Балис, Иоанн Спата, Арианит и великий Скандербег, а именно основать на полуострове независимое государство скипетаров. Предлагая Венеции признать ее верховенство, они просили ее защиты. Боясь за свои владения Модон и Корон и подозревая, что генуэзцы или каталанцы могут овладеть Мореей, синьория отправила в июле 1454 года к деспотам Фоме и Димитрию Ветторе Капелло, возложив на него поручение передать им соболезнование Венеции по случаю гибели императора и Константинополя и склонить их к миру с албанцами. Затем Капелло отправился также к главам восставших племен[751]. Но посредничество его не увенчалось успехом. Осажденные в Патрасе и Спарте Палеологи призвали даже на помощь турок, и паше Турахану после кровавых столкновений удалось принудить албанцев подчиниться на легких условиях.

Герцогом афинским был в это время Франко — турецкий вассал. Страх и ненависть довела его до злодеяния, которое повлекло за собой его падение. По его приказанию герцогиня Киара была умерщвлена в мегарском замке, как утверждает Халкокондила, за преступные сношения с вышеупомянутым венецианцем Контарини. Боясь притязаний последнего на герцогство, он рассчитывал оградить себя от него посредством убийства его жены. Контарини оставался — или был задержан — с малолетним сыном Нерио II при адрианопольском дворе; теперь он выступил обвинителем Франко, которому сам проложил путь в Афины своими преступлениями.

Франческо Аччъяйоли

Могамету II наконец опротивели интриги этих авантюристов, и он приказал сыну Турахана обратить герцогство Афинское в турецкую провинцию. Страшный голод свирепствовал в это время в Элладе, и умы суеверного народа были поражены появлением кометы. Омер-паша вторгся в Аттику, опустошая страну и угоняя в рабство жителей. В округе афинской было разрушено целое местечко Сеполия — древний демос Сипалет, вблизи Академии и башни Тимона[752]. Была среди афинян партия, которая из ненависти к франкам радовалась вторжению османов, называя их своими освободителями и питая тайную надежду, что турецкое владычество обеспечит им не только полную сохранность, но и восстановление всех бывших прав и владений греческой церкви[753]. Однако нижний город, сдавшийся неприятелю без боя, подвергся всем ужасам варварского нашествия, особенно благодаря тому обстоятельству, что упорное сопротивление Акрополя привело янычар в ярость[754]. Франко, запершись в Акрополе, мужественно отражал приступы Омара; очевидно, крепость была снабжена новыми укреплениями, которые могли устоять даже против турецкой артиллерии. В продолжение двух лет держались в Акрополе, не уступая новым «персам», последние франки и кучка оставшихся им верными афинян. Мужество их тем почетнее, что надежды на помощь они не имели никакой. После падения Константинополя судьба ничтожного городка Афин не имела для Запада никакого значения. Отчаянные призывы, донесшиеся сюда из осажденной крепости, не обратили на себя ничьего внимания.

Напрасно заклинал Франко венецианского байльи соседнего Негропонта отважиться на помощь. Коннетабль афинский и знатнейшие граждане предлагали через посредство рыцаря Франческо Аччьяйоли Акрополь Венеции. Другие греческие государи также увещевали дожа войти в соглашение с султаном и наперерыв предлагали Венеции купить их обреченные на верную гибель владения. Но осторожная синьория ограничилась тем, что приказала правителям Негропонта оказать помощь всем островам и портам, которые изъявляли желание сделаться венецианскими. Так как в этот самый момент в Архипелаге должен был появиться папский флот под предводительством кардинала Скарампо, то подозрительный дож приказал байльи принять при высадке этого отряда в Эвбее все необходимые меры предосторожности.

Между тем паша Омар старался во что бы то ни стало овладеть Акрополем и украсить себя этими лаврами, а сам султан продолжал свое кровавое шествие по Морее. Он предлагал Франко самые мягкие условия. «Сын Антонио, — передавали посланные турецкого полководца, — ты бывал при дворе нашего властелина, который даровал тебе на некоторое время власть над этим городом; теперь он требует сдачи города, и я не знаю, сможешь ли ты держаться в нем против воли владыки. Сопротивление твое будет очень непродолжительно. Старайся снискать благоволение султана; тогда он пожалует тебе Шивы и Беотию и позволит тебе со всеми твоими сокровищами беспрепятственно выступить из крепости». Потеряв всякую надежду, Франко убедился, что выбора у него нет; он принял условия Омара, но потребовал, чтобы сам султан подтвердил торжественной клятвой его обещания. Когда требование его было исполнено, он сдал туркам Акрополь. Это было в июне 1458 года, еще при папе Каликсте III, который умер 9 августа[755]. Согласно договору, последний Аччьяйоли вместе с своей женой, гречанкой, дочерью моренского династа Димитрия Азана, с тремя детьми и жалкой свитой из служителей покинул Акрополь и переселился в Фивы, которые Могамет пожаловал ему в лен.

Хотя франкское государство просуществовало в Аттике два с половиной века, удаление последнего герцога афинского едва ли возбудит в ком-нибудь сочувствие, тогда как удаление последнего мавританского короля из Гренады, происшедшее через 35 лет, и в наши дни служит трагическим предметом сострадания даже для христиан. Владычество франков в Афинах угасло незаметно, не обратив внимания современников, ибо уже в это время все стали забывать ничем не выдающийся город. Да и что значила его печальная участь в сравнении с гибелью такого гиганта, как Византия? Весь Запад был наполнен элегиями риторов, призывавших государей и народы к крестовому походу против турок, но ни в высокопарных речах и буллах Пия II, ни в велеречивых ламентациях поэтов и ученых, ни даже в речах Виссариона нет ни намека на злополучные Афины. Тогдашние византийские историки тоже лишь мимоходом отметили гибель города, не выразив даже сожаления. Любовь к свободе, мужество и предприимчивость граждан Мальвазии произвели на историка Францу такое впечатление, что он посвятил им целых две страницы; об Афинах он почти не упоминает. Но судьба славнейшего города в мире не прошла без болезненного отклика в сердцах его греческих граждан, чему свидетельством служит элегия одного современника этого события, вероятно, афинянина. Его «тренос» аналогичен многочисленным плачам о падении Константинополя[756]. Это какой-то дикий крик не только «Афины», олицетворяющей город, но и эллинской музы, обезумевшей от отчаяния. Пропасть между классическими двустишиями Михаила Акомината и этими нечленораздельными звуками так велика, что просто внушает ужас[757]. Это стихотворение из 69 политических стихов на самом испорченном народном языке и в прескверном стиле написано, вероятно, тотчас же после турецкого вторжения. Автор его, несомненно, духовное лицо; он восхваляет Афины главным образом за то, что они были школой трех великих Отцов Церкви Григория Назианзина (Богослова), Василия Великого и Иоанна Златоуста. В заключение он обращается к Богородице, как к будущей спасительнице города.

3. Могамет II был в то время в Пелопоннесе, куда он двинулся с большим войском, узнав, что деспот Фома отказывается платить дань и взялся за оружие. Султан решил положить конец бессмысленным проискам враждующих братьев и безграничной неурядице, неизменно господствовавшей в стране благодаря преступному честолюбию ее государей, тирании архонтов и грабежам албанцев[758].

15 мая 1458 года султан остановился перед Коринфом, который в это время принадлежал деспоту Димитрию Палеологу и имел незначительный гарнизон под предводительством его зятя Матфея Азана и спартанского полководца Никифора Лукана. Оставив осадные войска у Акрокоринфа, он двинулся далее в Пелопоннес. До этого времени турки под предводительством своих превосходных полководцев Эвреноса и Турахана не раз делали разбойничьи набеги на эту страну, но окончательно покорить ее они не пытались. Да и теперь, несмотря на разрозненность греков, им нелегко было справиться с Пелопоннесом, где было несколько сильных крепостей и до 150 франкских замков, а горный характер местности благоприятствовал партизанской войне. Если среди пелопоннесцев и не явилось в этот момент героя вроде Георгия Кастриота из Кройи, который в эту эпоху гибели греческой нации с изумительной энергией защищал свою родину Албанию от турецких орд, то все же последние бойцы за свободу Морей, греки и албанцы, защищались с мужеством отчаяния.

Флиос, Акова, Этос, многие другие города и некогда славные в истории франкских баронов замки в Аркадии и Мессении были взяты османами приступом, жители вырезаны или уведены в рабство. После упорного сопротивления сдал и Димитрий Азан, тесть Франко, свой город Мухлион, известный во времена Вилльгардуенов под именем Никли, в земле Тегеатов. Но Могамет не решился напасть на деспота Фому в неприступной Монемвазии или двинуться в непроходимую Лаконию, населенную непокорными племенами, и отступил к Коринфу. Ворота этой сильной крепости, головы Пелопоннеса, как называл ее еще тогда Франца, были ему открыты трусливыми военачальниками 6 августа 1458 года. Это так устрашило деспота Фому, что он отправил к султану послов, которые купили мир, пожертвовав Эгионом, Калабритой, Патрасом и другими соседними местностями, которые действительно были отданы туркам.

Присоединив покоренные области Морей к Фессалии и вручив управление Омару, Могамет с добычей и пленными возвратился на север. По пути он получил приглашение своего паши почтить своим посещением покоренные Афины и с тысячей всадников и блестящей свитой придворных и сановников прошел через Мегару. В конце августа 1458 года покоритель Константинополя, уничтоживший Грецию, еще покрытый свежей кровью перерезанных пелопоннесцев, совершил торжественный въезд в Афины. Он нес несчастному городу почти четырехсотлетнее рабство.

Как бы бесчеловечен и безжалостен ни был этот страшный владыка, это, к счастью Афин, был все же не Ксеркс или Мардоний, но один из образованнейших государей Востока, даже не чуждый понимания всего высокого и прекрасного в жизни человечества. Он знал цену архитектурной пышности, что доказал в Константинополе, где воспрепятствовал разрушению Софийского собора и замечательных сооружений. Историк Франца, лично знавший его, сообщает, что он, кроме родного языка, знал греческий, латинский, арабский, халдейский, персидский, читал жизнеописания Александра, Константина и Феодосия и поставил себе целью превзойти этих великих мужей. Понятно поэтому, что даже такой «истребитель народов» питал некоторое уважение к Афинам, которые и у турецких историков носили название родины философов. Куртизан и панегирист Могамета II, грек Критобул, бывший при османах правителем Имброса, вдохновленный величием этого султана, написал его историю. Политическое существование древней метрополии Греции настолько потеряло былое значение, что он ни словом не упоминает в своем произведении о гибели Афинского герцогства. Но он оставил описание пребывания Могамета в Афинах, причем изобразил этого страшного варвара в виде одного из тех римских императоров, которые некогда прощали пороки живых афинян ради мертвых. Могамет, по словам Критобула, питал большую любовь к этому городу и его древностям; он много слышал о мудрости и добродетелях древних афинян и о замечательных произведениях, которыми они прославились среди греков и варваров, и потому хотел познакомиться с городом, с его страной, его морем и портами. Он восхищался всем, особенно Акрополем. Как мудрец и филэллин и великий государь, он осмотрел здесь все древности. Халкокондила также рассказывает, что Могамет гулял по Пирею и гаваням, по городу и Акрополю, с изумлением рассматривая былое великолепие Афин и выражая горячую благодарность Омар-паше за такое приобретение. Если даже в эту эпоху в душу османского владыки проникла хоть незначительная доля того непобедимого очарования, которым в древности пленяли Афины столь многих иноземных государей, то можно сказать, что город Паллады Афины именно в минуту глубочайшего падения одержал величайшую победу.

Благодаря сокращению торговли и истощению всяких других источников прибыли за время турецких походов в Грецию, а особенно вследствие грабежей Омара, население Афин сильно уменьшилось и пало, дойдя до того состояния, какое изображал Михаил Акоминат в конце XII столетия. Быть может, не без некоторого преувеличения, но, несомненно, на основании показаний очевидцев, Пий II Пикколомини думал, что от Афин осталось лишь небольшое укрепление и что своей славой в Греции город обязан Акрополю и находящемуся в нем великолепному храму Минервы. Едва ли возможно, чтобы население города доходило в это время, как утверждали некоторые, до 50 000[759].

Султан обошелся милостиво с афинянами, исполнив все их желания. Он подтвердил права, уже дарованные им Омаром. Община получила некоторое самоуправление при посредстве герусии, или совета старцев, под наблюдением турецкого правителя. Многие афинские роды получили патенты, коими они освобождались от караджа, подушного налога.

Особенную радость доставило греческому населению города унижение господствовавшей до сих пор латинской церкви и ее клира. Римское духовенство потеряло свое первенствующее положение в тот момент, как пало в Афинах господство франков и последний герцог афинский был изгнан в Фивы. За ним, несомненно, последовали не только почти все государственные чины, но и просто многие латинские граждане. Греческое духовенство поспешило возместить потери своей церкви и выхлопотать для нее у султана привилегии. При торжественном въезде его в город присутствовал также один греческий игумен, настоятель в Кайсариани, поднесший ему городские ключи, за что этот базилианский монастырь получил освобождение от караджа.

Желая расположить к себе афинян, Могамет объявил их богослужение совершенно свободным, не лишив при этом свободы и латинский культ. Католический архиепископ Николо Протимо оставался в городе и мирно правил общиной вплоть до своей смерти в 1483 году. Конечно, как только турки заняли Акрополь, ему пришлось прекратить богослужение в храме Парфенона, а со смертью его римское-католическое епископство исчезло, так как число франков в Афинах уменьшилось настолько, что они не могли уже образовать общину. Было мнение, будто церковь Девы Марии после перехода Акрополя к Омар-паше в 1458 году была возвращена православному духовенству. Это предположение основывалось на одной фразе из большого фрагмента описания Афин; в этой фразе говорится о герцоге афинском в прошедшем времени, а Парфенон назван храмом Богоматери (Theotokos). Таким образом, в то время как неизвестный автор составлял свое описание, храм, очевидно, еще не был превращен в мечеть, или же автор видел в нем просто исконный собор Афиниотиссы. Он, однако, не говорил ни слова о том, будто храм был возвращен турецкими завоевателями грекам, и в то же время выражает удовольствие, что храм Геры, обращенный герцогом в католическую капеллу, теперь «богобоязненный», то есть православными греками возвращен Пресвятой Богоматери[760]. С тем большим удовольствием отметил бы неизвестный автор фрагмента столь важное событие, если бы в то время, как он составлял свое описание, храм Парфенона был действительно передан греческому архиепископу. Но на самом деле произошло, что было наиболее естественно, а именно: заняв в 1458 году Акрополь, турки тотчас же воспретили вход в крепость как грекам, так и латинянам. Христианские храмы в Акрополе были, разумеется, заперты и в качестве таковых прекратили свое существование.

Омар поселился в Пропилеях, замке Аччьяйоли, султан же, быть может, предпочел раскинуть свои пурпурные шатры в масличной роще, у Академии или на берегах Илисса. Есть предание, будто он в Афинах избрал своим местопребыванием сады, на месте которых расположено теперь прелестное местечко Патисия, будто бы получившее свое название от него, падишаха. Могамет II был вообще единственный султан, посетивший Афины; он оставался здесь четыре дня. Затем он двинулся далее в Беотию, где в качестве любителя истории посетил древнюю Платею и Фивы. В Кадмее принял султана изгнанный сюда верноподданный его Франко Аччьяйоли, последний герцог афинский. Могамет пожелал также посетить соседнюю Эвбею, которую по мирному договору в апреле 1454 года предоставил венецианцам.

Давнишнее яблоко раздора, Негропонт, где в течение почти двух столетий царили в своих замках ломбардские триумвиры, давно уже был исключительным достоянием республики Сан-Марко, а со времен падения Константинополя он даже стал ее драгоценнейшим сокровищем в греческом море и ее значительнейшей торговой факторией. Властелин известил байльи Паоло Барбериго о своем посещении. Эвбейцы сперва испугались, но затем, когда султан 2 сентября перешел Эврипский мост с 1000 всадниками, встретили его с пальмовыми ветвями и подарками. Он благосклонно говорил с гражданами, прошелся даже по городу Негропонту и пытливым взором осматривал его с окрестных высот[761]. Это было за двенадцать лет до того, как он вновь явился на Эврипе с стодвадцатитысячным войском и более чем 100 галерами и совершил новый въезд в разрушенный Негропонт по трупам геройски павших венецианцев. После краткого пребывания на острове Могамет II возвратился в Фивы и затем двинулся далее на север.

4. Первое время герцога Франко не тревожили в его фиванском лене; обоим Палеологам, Фоме и Димитрию, также предоставлены были остатки их владений в Морее. Их старинная безумная ненависть все не могла утихнуть: едва успел султан покинуть Морею, один уже напал на владения другого, и братоубийственная усобица вновь всполошила несчастную страну. В Фоме не умирало гордое византийское сознание его царственного происхождения; его терзала эта необходимость находиться отныне в зависимости от милости султана. Его пустые надежды сбросить железное ярмо этого рабства еще находили себе постоянную пищу в риторическом энтузиазме Пия II, который снова призывал европейских государей к крестовому походу против наследственного врага христианства. Между тем отважный Георг Кастриота, единственный герой всей падающей Греции, нанес туркам в Албании чувствительное поражение. Враждующие братья даже примирились и еще раз взялись за оружие. Это последнее отчаянное восстание Пелопоннеса прославило свободолюбивых скипетаров, но окончилось страшным поражением.

Отправив в 1459 году своих пашей Гамзу и Саганоса с войсками в Морею, где повсюду завязался смертный бой, он в следующем году сам перешел Коринфский перешеек, чтобы окончательно обратить злосчастную страну в сплошной костер. Города и замки были взяты приступом, жители перерезаны тысячами. Упав духом, деспот Димитрий, которого предательски покинул брат его Фома, сдался в Мизитре в мае 1460 года. Он отдал свою жену и дочь в гарем султана и окончил свои дни в качестве пенсионера Порты. Города Пелопоннеса, былые феодальные замки вымерших франкских родов один за другим отдавались во власть бесчеловечных победителей, пока навсегда покинул страну последний Палеолог, Фома. В 1460 году он отплыл из Пилоса на Корфу[762].

Таким образом склонился перед турецким оружием весь Пелопоннес, кроме венецианских колоний Модона и Корона и защищенной своим неприступным положением Монемвазии (Наполи ди Мальвазия). Этот славный город даже во времена византийских деспотов сохранял свою автономию, обеспеченную за ним императорскими привилегиями; он пытался даже в этот страшный час отстоять свою независимость, но гибель Морей поколебала и его мужество. Сперва он сделал своим правителем одного каталанского корсара, Лупо де Бертань, но вскоре прогнал его. Затем здесь явился один авантюрист Занони с отрядом наемников, первоначально взятых папой для крестового похода. По его совету монемвазийцы отдались под покровительство папы, который прислал им коменданта с небольшим отрядом.

Могамет II мог опять оставить уничтоженный Пелопоннес, правителем которого он назначил иллирийского ренегата Саганоса-пашу, приказав ему истребить последние еще тлеющие искры греческой жизни. На обратном пути он опять был в Афинах. Город этот отстоял довольно далеко от его дороги и был уже достаточно знаком Могамету; очевидно, веские причины заставили его быть здесь вторично. Его военачальник в Акрополе известил его, что во время борьбы в Ахайе Франко в Фивах замышлял изменить султану. Неизвестно, существовал ли действительно такой заговор среди старых приверженцев флорентийского правления в Афинах, или же турки возвели на герцога ложное обвинение, чтобы навсегда покончить с этим последним остатком господства франков[763]. Если бы афиняне действительно провинились в глазах султана в том, что задумали вместе с своим бывшим герцогом захватить Акрополь, то султан наверное не удовольствовался бы тем, что приказал отвезти десять знатнейших граждан города в Константинополь. Франко служил в это время с беотийской кавалерией в турецком войске и получил приказ выступить против Леонардо Токко. Кажется, он отправился в Афины для того, чтобы лично принести султану присягу и выслушать его распоряжения. Но Могамет отправил его обратно в Фивы, где стояли в это время войска Саган-паши, которому приказано было убить Франко. Паша пригласил герцога в свою палатку и дружественно беседовал с ним до поздней ночи. Когда они расстались, турецкие телохранители паши внезапно окружили не ждавшего засады Франко, и последний герцог афинский из дома Аччьяйоли как последней милости просил позволения быть убитым в своей палатке.

Трех малолетних детей Франко, Маттео, Якопо и Габриэле, паша отправил вместе с их матерью в Константинополь, где они, получив турецкое воспитание, исчезли среди янычар. Вдова его, еще молодая и замечательно красивая женщина, возбудила в Стамбуле страсть бывшего протовестиария, Георгия Амойруци, предавшего в 1461 году государство императора трапезунтского Давида Могамету. Интригами сераля последняя герцогиня афинская была принуждена сделаться женой этого низкого предателя. Этот уроженец Трапезунта, человек выдающегося образования и таланта, представляет собой настоящий тип испорченного и развращенного рабством райи. В одном письме к Виссариону он горько оплакивает падение Трапезунта, а сам изменил своей вере. Он воспевал султана, как нового Ахилла и Александра, как сына греческой музы, и посвятил ему одну оду, написанную в стиле христианских гимнов к Деве Марии.

Так трагически окончила афинская ветвь Аччьяйоли из дома знаменитого сенешаля. Есть предание, будто в Афинах долго спустя жили еще захудалые отпрыски герцогского рода. Французский консул Фовель показывал путешественнику Пуквиллю одного погонщика ослов, говоря, что это потомок Нерио.

Если Парфенон не был еще в 1458 году сделан главной мечетью турецких Афин, то это было, вероятно, сделано в 1460 году по приказанию разгневанного султана.

Великолепному храму Афины-Паллады пришлось претерпеть вторую историческую метаморфозу. Как девять веков тому назад христиане уничтожили алтарь и священное изображение Партенос, так теперь разрушили алтарь Святой Девы представители той второй семитической религии, которая давно уже водрузила стяг Магометов на храме Иерусалимском и недавно — на куполе Святой Софии. Афинский храм Девы Марии стал мечетью. Алтарь и иконостас исчезли, христианская живопись замазана известью. В глубине храма поставлен минбар, магометанский налой, и устроена обращенная к священной Мекке ниша, михраб. Вскоре над юго-западным углом храма, где некогда была сокровищница Паллады, вырос стройный минарет, более высокий, чем бронзовая Афина в древности и франкская башня в Средние века, и отовсюду видный — символ турецкого владычества. По ступенькам из античных камней стал с этих пор каждый день подыматься на вершину минарета муэдзин, чтобы взывать над погруженным в глухое безмолвие рабства городом Солона и Платона, что нет Бога, кроме Бога, и Магомет его пророк.

Парфенон был первоначально святилищем языческой религии в ее высшей духовной форме; затем он служил по очереди храмом для двух великих религиозных форм, в которых нашло себе выражение христианство; наконец, он стал мечетью, молельней последователей религии Магомета, распространившей свое господство на страны и народы Азии, Африки и Восточной Европы. Ни в базилике Св. Петра в Риме, ни в Айя-Софии, ни вообще в каком бы то ни было храме на земле не возносили в разные времена люди столь различных нравов, культур, рас, эпох, языков своих молитв все тому же многоименному, но вечно единому неизвестному Богу, как здесь, в святилище Афины-Паллады. К чарам искусства и благородству древности, запечатленным на чудном здании, это обстоятельство присоединяет также культурно-историческую святость. Великолепный храм является для нас многообразным воплощением вечно меняющейся земной жизни. Парфенон стал символом метаморфоз не только в Афинах и Греции, но и в значительной части всего человечества.

Глава XXVIII

Европейские государства и монархия османов. — Афины под владычеством турок. — Борьба Венеции с турками. — Гибель ее греческих колоний. — Высший расцвет могущества султанов. — Запад отрекается от Греции. — Афины погружаются в тьму забвения и неподвижности. — Гуманистская наука и Афины. — Французские иезуиты и капуцины как основатели топографического изучения города. — Бабин, Гилье, Спои и Велер. — Венецианцы под предводительством Морозини завоевывают Афины. — Разрушение Парфенона. — Исследование афинских древностей англичанами. — Филэллинизм Запада. — Освобождение Греции. — Афины, столица греческого королевства

1. Наши читатели, вероятно, расстались бы в весьма пессимистическом настроении с историей Афин, если бы им пришлось остановиться в своих меланхолических размышлениях на том моменте, когда славный город, порабощенный османами, сменил совсем не позорное для него владычество франков на самый низкий уровень исторического существования, какой можно себе представить. Часто грозила ему совершенная гибель, но он, к счастью, переживал катастрофу, и таким образом благороднейший город мира не исчез с лица земли. Читателю не придется теперь отыскивать пустырь, заросший дроком и асфоделями, как те места, на которых некогда блистали великолепием Эфес и Милет; он увидит не жалкие остатки Афин в виде пары разбитых колонн на Акрополе да нескольких развалин у Илисса: он может в наши дни найти в городе Перикла расцветающую столицу королевства свободных эллинов. Поэтому он не будет иметь ничего против краткого обзора истории Афин от турецкого завоевания до их освобождения.

После падения Константинополя и покорения Греции Могаметом II, — что, в сущности, было гибелью античного мира в Европе, — враждебные отношения Востока и Запада приняли наиболее ужасающую форму, какую они когда-либо имели в истории.

Современный восточный вопрос выступил впервые в виде удручающего факта, а именно в виде преобладания Восточной Европы; это преобладание покоилось на военном могуществе магометанского народа, который не проносился ураганом над побежденными землями, подобно монголам, но обладал в высокой степени способностью сплотиться в большое, долговечное политическое целое. На развалинах Византийской империи и на могилах некогда процветавших культурных народов турецкий султан основал обширную магометанскую монархию. Возникнув вследствие завоевания и черпая жизнеспособность лишь в непрестанных войнах, она необходимо должна была следовать постоянному стремлению на Запад. Не только политическому строю Европы, но всему христианскому миру и западноевропейскому просвещению грозила крайняя опасность. Перворазрядное военное могущество давало Константинополю возможность захватить владычество над тремя частями света; воспрепятствовать этому стало с этих пор важнейшей задачей христианского Запада. Практический век оказался неспособным к религиозному энтузиазму крестовых походов; последние могли лишь обратиться в простые войны с турками, но состояние морально разложившейся римской церкви и государств европейского Запада, потерявшего способность воодушевляться высокими решениями и раздираемого династическими распрями, не давало сплотиться необходимым для такой борьбы союзам держав.

Папе первому, как главе христианской республики, приходилось считаться с громадными опасностями, какими грозило церкви падение Константинополя. Многовековые усилия римской курии подчинить своему влиянию эллинский Восток заканчивались этой катастрофой; но полумесяц мог быть перенесен еще далее, в сердце Европы, в самую Италию. Отчаянное положение папства перед лицом восточного или турецкого вопроса нашло себе выражение в трех моментах в жизни папы Пия II: во-первых, в его горячем увещании, обращенном к султану Могамету, принять христианство и править Восточной империей в качестве законного преемника Константина; во-вторых, в его бесплодном мантуанском конгрессе, и в-третьих, в его смерти в Анконе, запечатленной тоскливым разочарованием в том, что было целью его жизни — в крестовом походе для освобождения Греции.

С момента падения Эллады история греков раздваивается: одна половина идет в их порабощенном отечестве, другая — в изгнании. Подобно евреям после падения Иерусалима, они стали массами выселяться в чужие страны. Запад принимал их гостеприимно; их военные служили в европейских войсках в качестве страдиотов[764]. Их духовная аристократия находила убежище в столицах, в учебных заведениях Италии, снова перенося сюда греческую литературу. Подобно своим предкам в Древнем Риме, эти скитающиеся греки положили в образованном обществе Запада начало новой эпохе филэллинизма, который впоследствии был одним из важнейших нравственных стимулов освобождения Греции. Трудами Виссариона, Халкокондилы, Ласкариса, Аргиропуло, Газы и других созданы были в Италии великие рассадники новейшей образованности Европы. Влияние эллинской литературы на духовную жизнь Запада несомненно, но оно относится к более позднему времени и далеко не было глубоко, как утверждают современные греки. Источники итальянского гуманизма и всего духовного переворота Запада не были заимствованы извне; они коренились в латинской литературе и в работе мысли, совершавшейся в Западной церкви и школе. Данте, Петрарка и Боккаччо обязаны своим величием не мимолетному соприкосновению с эллинизмом, а Помпоний Лет не знал ни слова по-гречески. Оба великих культурных мира, эллинский и латинский, были слишком отдалены друг от друга многовековым отчуждением, чтобы их воссоединение совершилось так легко и скоро.

Пока в Европе совершался трудный процесс усвоения античной науки, иго турецкого варварства тяготело над превращенной в пустыню Грецией. Если истребление алчных архонтских родов османами являлось в данный момент скорее благодеянием, чем потерей для эллинского народа, то он вместе с этим исчезновением высших классов, с выселением за границу всего сильного и интеллигентного лишался всех элементов, питающих национальное самосознание. В нивелированной Греции осталась лишь однообразная масса рабов.

Но благодаря мечу янычар она была хоть избавлена от анархии. Освобождение несчастной страны от ее крупных и мелких тиранов было для нее истинным возрождением. В продолжение многих веков она была жертвой разбойничьих набегов, династических раздоров и войн, истерзавших ее до такой степени, что покой могилы она предпочитала этим мучениям. К тому же правление турок оказалось менее тяжелым, чем ожидали эллины. Магометанское завоевание не повлекло за собой появления в стране азиатских орд. Новая монархия преемников Османа, зародышем которой был кочевой шатер на берегах Оксуса, достойна удивления уже потому, что она покоилась не на грубой силе большого племени, но на династии великих государей, на военной касте, на заимствованной у сельджуков военно-феодальной системе и, наконец, на религиозном кодексе. Базисом страшного турецкого могущества было, во-первых, как и в Риме при самодержавных цезарях, слияние государства с дворцом владыки, все подданные которого являлись его рабами, и во-вторых, организация постоянного войска янычар.

Овладев наследием первого и последнего из Константинов, султан подчинил разнообразные провинции однообразному управлению пашей или наместников, которые собирали дань и посредством строгости и жестокости приучали презренную райю к покорности. Но даже самый беспощадный тиран, не имея возможности стереть с лица земли порабощенные народы, вынужден предоставить им некоторые права, с которыми — как с собственностью, семьей, общественным строем и религией — неразрывно связано существование личности и народа. Туркам приходилось тем более щадить эллинов, что последние представляли собой целый народ античной культуры, превосходивший их численностью. Правда, греки были лишены всех политических прав; их государство исчезло. Но общины остались. Султан считался хозяином всякой земельной собственности, и повсюду лучшие поместья перешли к турецкому военному дворянству, тимориотам; но грекам, для которых военная служба была недоступна, оставались — вместе с земельными владениями — еще море и связанный с ним промысел — торговля.

Города в Элладе сохранили остатки самоуправления, народ — свободу культа, церковь — свое исконное устройство.

Не в пример латинским завоевателям и папе, Могамет II и его наследники не старались уничтожить греческую национальную церковь. Султаны были веротерпимы; они весьма дальновидно покровительствовали патриарху и духовенству, чтобы удержать их от религиозного сближения с Римом и в то же время добиться при их содействии рабской покорности греков. Однако религия Могамета в Малой Азии, славянских странах Балканского полуострова и Албании приобретала массы прозелитов, страхом и корыстью побуждаемых переменить религию.

Турецкое государство продолжало в Константинополе с меньшими усилиями и меньшим успехом тот же процесс денационализации, над которым трудилась Византия. Турция старалась обратить христиан в магометан. Целые племена в Эпире отпадали от православной церкви. Несколько позже немало греков на Крите и Эвбее приняли ислам. В Византии можно было видеть в качестве ренегата даже одного из последних Палеологов — Мануила. Но лишь незначительная часть греков в древней Элладе последовала этому позорному примеру. Стремления турецкого правительства обратить эллинов в ислам были безуспешны; вместе с христианством сохранилась, благодаря усилиям церкви, и народность. Существование греческого народа было спасено благодаря неустранимой пропасти расы, веры и нравов. Сохранился греческий язык. Можно даже утверждать, что турецкое завоевание способствовало этому, положив конец романизации новогреческого языка.

Султан Могамет II

Что касается Афин, то ангел-хранитель и в это время не покидал славного города. Могамет II не пытался заселять их новыми поселенцами, как опустевшую Византию. Акрополь был занят турецким гарнизоном, но в нижнем городе и теперь и впоследствии число турок было настолько незначительно, что из них так и не образовалось наряду с афинянами известного слоя зажиточных граждан. Турецкий комендант (disdar) заведовал крепостью, воевода (woiwod) правил городом, кади творил суд и расправу. Наряду с этим греческие граждане сохранили муниципальный совет геронтов, который вместе с епископом афинским представлял собой мировой суд, решавший споры между туземцами. Подушный налог, карадж, был невысок.

Эти незначительные преимущества, в связи с бесценным благом свободы веры, заставили новогреческих историков прийти к выводу, что положение афинян в турецкой неволе было легче их положения под властью христиан — франков. Но это смелое утверждение опровергается уже тем фактом, что турецкому правительству было совершенно чуждо моральное представление о праве и законности; место права занимал необузданный произвол деспотов. Достаточно напомнить о жестокой дани мальчиками, наложенной на афинян, как и на остальных христиан, порабощенных султаном, чтобы охарактеризовать бесчеловечную тиранию, ставшую их уделом.

Каждые пять лет турецкие аги делали осмотр всех греческих детей, пятую часть которых, самых красивых и талантливых мальчиков, отрывали от семей и увозили в Стамбул. Здесь, в особом отделении сераля, занимавшемся воспитанием рабов, из них воспитывали фанатичных османов. Из этой христианской молодежи завоеванных провинций выходили не только янычары, но часто также лучшие слуги и выдающиеся министры султана. Один знаменитый английский филэллин заметил с благородным негодованием, что в долгом унижении греческого народа нет ничего более ужасного, чем эта апатия, с которой греки подчинялись этой повинности. В несчастных Афинах уже не нашлось Тесея, который избавил бы их от этого Минотавра. Лишь в последней трети XVII столетия этот налог исчез навсегда.

Так велика роль, которую играют в оценке блага отдельного человека и народа соображения материальной выгоды, что даже в суждениях об эпохе глубочайшего унижения Афин они занимают первое место. Настало время, когда городу марафонских бойцов пришлось считать особенным отличием и большим счастьем то, что он стал вотчиной начальника черных евнухов в константинопольском серале. Могущественный кисларага занял место великих афинских филэллинов древности; он милостиво снисходил к нуждам города, облегчал его тяготы и защищал его от злоупотреблений турецких правителей[765]. В этом извращенном и карикатурном виде нашел себе выражение культ Афин при османах.

2. Вообще историк Афин и Греции во время турецкого владычества имеет перед собой задачу столь же трудную, сколько неутешительную[766]. Он видит перед собой пустыню, где взгляд его тщетно ищет признаков жизни, на которых он мог бы остановиться. Он постоянно имеет в виду вожделенное освобождение благородной земли от неволи и жадно прислушивается к каждой песне клефта и паликара, чтобы убедиться, что муза Эллады жива еще в своем саркофаге и что при мысли о свободе бьется еще сердце порабощенного грека. Город Афины напоминает уведенную в неволю женщину, которая погибла или исчезла без вести. Из этого летаргического сна, из этого притупляющего равнодушия к нищете и унижению лишь изредка выводили Грецию войны, волновавшие ее моря, и так безнадежно было ее положение, что от приближения врагов ее владыки она ждала не освобождения, а ухудшения своей участи.

Борьбу с Турцией вели на суше Венгрия, Польша и Австрия, на море — Венеция. Во время падения Византии положение блестящей республики уже поколебалось, и вскоре все обстоятельства сложились против нее. Ее могущество обусловливалось Грецией, колониями и торговлей с Востоком. Здесь были источники ее богатства и силы. В ее падении героизм ее был, пожалуй, еще блестящее, чем в эпоху ее возвышения в XIII столетии. Ей удалось-таки отразить турок от Адрии и защищать Пропилеи Леванта — Ионические острова. В течение трех веков лев св. Марка охранял Европу от вторжения азиатского варварства.

Венецианцы многократно вели с султаном войны. В июле 1464 года они под предводительством своего генерал-капитана вторглись даже в Афины, которые недавно, во времена Аччьяйоли, были под их властью. К сожалению, их наемники опозорили честь венецианского имени беспощадным опустошением города, на который они напали, разграбили и поспешили скрыться, не осмелившись напасть на недоступный для них Акрополь. В том же году Спарта также была в продолжение нескольких дней занята венецианцами. Венецианский кондотьер Сисмондо Малатаста перевез останки Плетона, умершего здесь около 1450 года, в Римини и похоронил в тамошнем знаменитом соборе.

Венецианские и генуэзские колонии в Греции одна за другой переходили во власть турок. Остров Эвбея пал после геройского сопротивления венецианцев, 12 июля 1470 года Могамет II вступил в пылающие развалины Негропонта. Так лишилась Венеция своего достояния в Эгейском море. Через тридцать лет турки овладели также ее морейскими владениями, Модоном и Короном, затем Эгиной; в 1522 году они завоевали принадлежавший иоаннитам Родос, в 1540 г. Наполи ди Романиа и Монемвазию.

При Солимане I (1519–1560), властелине, не уступавшем в уме и силе ни одному из тогдашних государей даже в этот великий век Карла V, монархия османов достигла высшей степени своего могущества; она обнимала юго-восток Европы, лучшие земли Передней Азии, весь север Африки от Красного моря до Алжира. Она переступила Дунай. Султан овладел половиной Венгрии и уже грозил Вене; арена борьбы между Европой и Азией была перенесена с Балканского полуострова на среднее течение Дуная. Запад был в это время поглощен задачами первостепенной важности и внутренними кризисами. Возрождение образованности, реформация устаревшей церкви, возникновение монархии Карла V, которая вовремя противопоставила свое могущество турецкому, борьба между Испанией-Австрией и Францией за гегемонию в Европе — все эти события поглощали внимание Запада, отвлекая его от судьбы Греции.

После того как знамя пророка взвилось над Айя-Софией в Константинополе и над Парфеноном в Афинах, христианский крест засиял в Гренаде над Альгамброй. То, что магометане отняли у Европы на Востоке, было если не вполне, то хоть до некоторой степени возмещено падением владычества мавров в Испании. Открытие и колонизация Америки открыли перед человечеством новые неизмеримые перспективы; являлись надежды на новую жизнь и счастье по ту сторону океана, а открытие морского пути в Индию отняло у старых торговых путей Средиземного моря их исключительное значение: обстоятельство, повлекшее за собой упадок Венеции и монархии османов. Во всей всемирной истории нет момента подобного этому: здесь сливались новые, могучие жизненные силы, наполняя человечество обновленной жизнью, разбивая тяготевшие на нем оковы династического политиканства и подымая его от банальных мещанских идеалов к сознанию мирового единства. Устаревшее учение греков о неподвижности земли разрушено навсегда Коперником.

Можно возмущаться бессильной и бессердечной Европой XV века, которая, погрязнув в мелочном эгоизме, не сумела вовремя подняться на общую борьбу против колосса турецкой монархии и спокойно смотрела на гибель Греции; но в XVI веке уж нельзя упрекать Запад в том, что он, считаясь с совершившимся фактом, примирился с падением Греции и почти совершенно забыл ее. Афины исчезли с горизонта Европы. Уже в 1493 году немецкий гуманист в своей хронике ограничился заметкой: «Город Афины был славнейшим в области Аттики. От него остались лишь немногие следы». Мы видели уже, что Шедель на рисунке изобразил Афины немецким городом.

Лаборд собрал разбросанные известия западных писателей о судьбах Афин в XVI веке и показал, как они скудны. Жан де Вега, бывший в 1537 году на Востоке с французским флотом, замечает в своих путевых записках, что в Порто Леоне, гавани афинской, он видел большого каменного льва; в самом городе он не был. У мыса Суниона он слышал от лоцмана, что над колоннами храма здесь было некогда здание, где Аристотель преподавал философию, и что в Афинах тоже есть еще колонны, на которых стоял зал ареопага. Вильгельм Постель, посетивший между 1537 и 1549 годами Грецию, Константинополь и Малую Азию и написавший ученое сочинение об Афинской республике, кажется, не счел нужным видеть Афины. Француз Андре Теве, составитель космографии Востока, говорит, будто в 1550 году был в Афинах, но его рассказ об этом городе ограничивается такими пустяками: в доме одного ренегата ему случилось видеть прекрасную мраморную статую; больше в городе нет ничего интересного. «Есть там, правда, несколько колонн и обелисков, но они понемногу обращаются в развалины; есть следы гимназий, где, по словам жителей, Платон читал лекции. Они имеют форму римского Колизея. Ныне город, некогда столь славный, населен турками, греками и евреями, которые питают мало уважения к таким замечательным древностям»[767].

Долгое геройское сопротивление Фамагусты, страшное падение ее и гибель Кипра, затем гигантская победа соединенных флотов Испании, Австрии и Рима под предводительством дон Хуана Австрийского, одержанная 7 октября того же 1571 года при Лепанто, обратили вновь внимание Запада на Элладу. Нить классического образования, созданная Возрождением, вновь протянулась между Афинами и просвещенной Европой. Потребность науки иметь точные сведения о судьбе славного города нашла себе прежде всего выражение в вопросе: вообще существуют ли еще Афины? Этот вопрос поставил один немецкий филэллин Мартин Краус, профессор классической литературы в Тюбингене. Он обессмертил себя этим, подобно тому, как прославил свое имя безвестный римлянин, нашедший группу Лаокоона. Мартин Крузиус тоже вновь открыл Афины.

В 1573 году он обратился с письмом к Феодосию Зигомале, канцлеру патриарха константинопольского, прося сообщить ему, правда ли, что мать всякого знания, как утверждают немецкие историки, не существует, что город Афины исчез с лица земли, а на месте его осталось лишь несколько рыбачьих хижин. Ответ просвещенного византийца вместе с позднейшим письмом акарнанца Симеона Кабасилы, священника в том же патриархате, были первыми точными сведениями, успокоившими немецкого ученого насчет существования города; они бросили также первый слабый свет на состояние его памятников и растительную жизнь его народа[768].

Итак, в эпоху самого блестящего просвещения и гениальнейшего художественного творчества Европы был момент, когда само существование города Афин было неизвестнее и сомнительнее, чем в темную эпоху господства византийцев, которая настолько окутана мраком отсутствия истории, что даже в 1835 году один немецкий ученый высказал мнение, что после Юстиниана на месте Афин была в течение четырех столетий необитаемая пустыня. Афины были завоеваны и возвращены сознанию образованной Европы прежде всего наукой, и это завоевание было в XVI веке очень затруднено турецкими войнами и опасностями путешествия в отрезанную от всего мира Аттику.

Сравнительно с изучением города Рима археология Афин запоздала века на два. Первый большой шаг от средневековых римских «Мирабилий» к настоящему описанию города был сделан еще в XV веке гуманистом Флавио Биондо; к XVI столетию относится уже могучее развитие римской археологии. От самих афинян в этом отношении ждать было, конечно, нечего. Греки на Крите и Корфу, другие ученые эллинисты, собранные Альдом Мануцием в Венеции и преподававшие в греческих гимназиях в Мантуе, Падуе, Риме, в Париже, Женеве, Гейдельберге, посвящали все свои силы филологической критике.

В начале XVII столетия голландец Жан де Мэр своими многочисленными трудами, запечатленными железным прилежанием и поразительной начитанностью, положил основание афинской археологии. К этой двенадцатитомной коллекции должно быть присоединено также сочинение, излагающее историю Афин до турецкого господства.

Как ничтожно было даже в это время знакомство Запада с состоянием города, доказывает латинская книга жителя Ростока Лауремберга: «Точное и подробное описание древней и новой Греции»; автор повторяет старую басню, будто от Афин, некогда прозванных столицей муз, осталось всего несколько хижин, носящих название Сетин. Между тем Лаурембергу была известна «Туркогреция» Крузиуса, потому что в своем очерке истории Аттики он ссылается на письмо Кабасилы. На своей карте Аттики он изобразил Афины в виде круглого города, среди которого возвышается высокая конусообразная гора, увенчанная двумя готическими башнями.

3. Только непосредственным знакомством мог быть разрушен упорно державшийся в Европе предрассудок, будто Афины не существуют; это была заслуга французских иезуитов и капуцинов. Первые появились в Афинах в 1643 году; когда они переехали отсюда в Негропонт, место их заняли новые. Капуцины купили в 1658 году у турок памятник Лисикрата, так называемый фонарь Демосфена, и построили подле него свой монастырь. Этот прелестный памятник театрального богослужения древних афинян сделался исходным пунктом изучения топографии и древностей афинских. Французские монахи составили первые планы города. Таким образом, эти французы исполнили тот долг, которого не отдали науке их соотечественники во времена бургундских герцогов. Французские послы в Константинополе даже посещали Афины. Если тамошний представитель Людовика XIII Луи де Гэй (de Hayes) во время своего посещения в 1630 году бросил на чудный город лишь невнимательный взгляд поверхностного любопытства, то пребывание в Афинах маркиза де Ноэнтеля зимой 1674–1675 г. имело важные следствия. Жак Каррей срисовал для него изваяния Парфенона, а итальянец Корнелю Маньи составил отчет о путешествии. В том же 1674 году еще до путешествия маркиза ученый врач Спон в Лионе издал описание Афин, составленное иезуитом Бабином, долго жившим в этом городе, для аббата Пекуаля, домочадца маркиза в Константинополе. Его сообщение из Смирны от 8 октября 1672 года послужило важным толчком к более подробному изучению города. В 1675 году вышла книга Гилье (Guillet) о древних и новых Афинах. Этот француз не был здесь никогда, но он пользовался письмом Бабина и другими сообщениями, а также получил от капуцинов план города, что придавало его сочинению чрезвычайную ценность. Наконец, Спон сам обратился к самостоятельному изучению. В сопровождении одного англичанина, сэра Джорджа Вэлера, он прибыл в Афины в январе 1676 года. Его исследования положили основание современной науке афинской археологии.

Интересно, что путешественники этого времени уже не встречали в Афинах ни одного франка. Корнелио Маньи указывает только двух франков: французского консула Шатенье и английского консула Жиро, образованных людей, которые служили проводниками всем любознательным путешественникам. Из знатных афинских родов он называет Халкокондилов, Палеологов, Бенинцели, Лимбона, Преули и Кавалари; некоторые из этих фамилий похожи на латинские[769]. Бенинцели были, кажется, итальянского происхождения. Из их дома происходил Иоанн, ученый афинянин XVIII века. Халкокондилы принадлежали к известному в истории роду; но в народной речи фамилия их изменилась в Харкондила. В стое гимназии Адриана, где была церковь таксиархов, сохранились графитные надписи XVI столетия, где упоминаются имена Луизы и Михаила Харкондилэ. От франкской эпохи удержались в Афинах и другие имена, как, напр., Гулиермос, Финтерикос, Бенардес, Линардис, Неруцос (Нерио)[770].

В той же последней трети XVII столетия, когда ученые путешественники, французы и англичане, знакомили Запад с античными развалинами Афин, славный город неожиданно был отнят у турок. Монархия султанов, так долго наводившая ужас на Европу, стала клониться к упадку. Основной принцип Корана признавал только два класса людей, магометан и неверных, подобно тому, как для древних греков существовали только эллины и варвары, для евреев только приверженцы Иеговы и язычники; этот догмат, несогласимый с новыми условиями жизни, был смертным приговором рабовладельческого государства османов. Оно обрекло себя на вечное варварство и никогда не могло отказаться от жестокого угнетения порабощенных народов.

Турецкая монархия, водворившаяся силой оружия в лучших странах в мире, не имела силы создать из них культурное государство, какими некогда были монархия Александра и Византия. Государство азиатов осталось враждебной аномалией в Европе; оно не вошло в ее строй и из невежества и религиозного фанатизма не принимало никакого участия в ее экономическом и духовном развитии. Турция могла быть страшна Западу лишь до тех пор, пока жил в османах бурный дух завоевания, питаемый политическими неурядицами Западной Европы и поддерживаемый военной организацией Орхана, Могамета и Солимана. Своим дальнейшим существованием Турция обязана лишь тому обстоятельству, что обладание Константинополем стало нерешимым вопросом, бесконечно важным предметом опасений и зависти христианских держав. Все их трусливые старания направлены на то, чтобы отдалить решение этого вопроса, и даже в наши дни тезка великого Александра, победоносные войска которого остановились в Сан-Стефано у ворот Византии, не имел возможности разрубить своим мечом этот гордиев узел современной политики, как делал некогда отважный дож Дандоло.

Последние завоевания султанов были возможны только благодаря тридцатилетней войне и ее последствиям. Проект раздела европейской Турции, принадлежавший Валленштейну, не мог быть приведен в исполнение. Христианские державы дали в 1669 году великому визирю Ахмеду Кеприли отнять у венецианцев остров Крит. Лишь в 1683 году вместе с освобождением Вены наступила перемена: отлив Турции на юг. Султану пришлось не только отказаться от Венгрии, но и потерять Морею. Отрезанная от Средиземного моря Венецианская республика сделала в союзе с лигой держав отчаянную попытку возвратить себе былое положение на Востоке. Освобождение Греции, неотвязная платоническая мечта всех европейских филэллинов и вожделение порабощенных греков, никогда со времен падения Константинополя не было так близко к осуществлению, как во время венециано-турецкой войны 1685 года.

После победы при Патрасе афинские послы призвали генерал-капитана Франческо Морозини освободить их город. Флот республики вошел 21 сентября 1687 года в Пирейскую гавань. Кенигсмарк осадил Акрополь, 26 сентября, по несчастной случайности, бомба разрушила половину Парфенона, устоявшего перед двухтысячелетними бурями. Турецкий гарнизон крепости сдался и вместе с 2500 магометанских жителей города удалился в Малую Азию. Но афиняне упивались свободой лишь до 9 апреля 1688 года, когда Морозини, только что назначенный дожем, отказался от Афин, где не было возможности держаться. Он хотел увезти с собой в качестве трофея кариатиды западного фронтона Парфенона, но при отделении их случилось несчастье: фигура Нептуна, колесница победы с обоими конями и другие мраморные изваяния упали и разбились вдребезги. Морозини довез в целости только афинских львов, которые до сих пор стоят в Венеции перед арсеналом.

Эти памятники неудачного освобождения Греции и расхищения художественных сокровищ Афин — прекрасная параллель к памятникам разграбления Константинополя в 1204 году, бронзовым коням над порталом Сан-Марко. Надежды афинян рушились, и им пришлось искать спасения от ярости возвращавшихся турок на венецианских кораблях, которые перевозили их на Саламин, Эгину и Циклады, завоеванные республикой. В течение трех лет город оставался совершенно безлюдным, пока султан по ходатайству византийского патриарха не дал в 1690 году афинянам амнистию, разрешив им возвратиться в сожженный и полуразрушенный родной город[771].

По Карловицкому мирному договору 26 января 1699 года республика получила Морею; но она не имела возможности долго держаться на полуострове. Европейские события начала XVIII века дали новую отсрочку и даже неожиданный перевес разложившейся, но все еще сильной Турции. Победитель Петра Великого Ахмед III снова отнял в 1715 году Морею у венецианцев; несмотря на победы принца Евгения, вынудившие его сделать большие уступки Австрии, 21 июля 1718 г. султан получил по Пассаровицкому мирному договору Пелопоннес. Этим договором грекам обеспечена была личная свобода.

Временное пребывание венецианцев в Афинах нанесло древностям города невозместимый ущерб и повергло народ в новые бедствия. Лишь науке поход Морозини принес кое-какую пользу. Венецианские инженеры Вернеда и Сан Феличе составили более точный план Акрополя и города, опубликованный в книге Фанелли «Atene Attica». Здесь он коснулся в немногих чертах эпохи франкских герцогов.

Судьбы Греции во время владычества франков получили некоторое освещение еще в 1657 году в «Истории Константинопольского царства при французских королях», бессмертного Дю-Канжа, положившего основание всем нашим познаниям о средневековой Византии. Удивительно, что вслед затем французы надолго отказались от этой области исследования, особенно от изучения Афин, надолго уступив ее другим народам, прежде всего англичанам. Со времен Бэкингема и Арон деля в Англии увлечение собиранием греческих древностей стало всеобщим; еще в начале нашего века эта страсть нашла себе выражение в расхищениях Эль-джина. Богатые лорды посылали в Грецию и на Восток агентов или сами предпринимали туда путешествия, как, например, лорд Клэрмонт, для которого Ричард Дальтон в 1749 году срисовывал афинские памятники и изваяния.

Плодом усилий даровитых художников Стюарта и Реветта, с 1751 г. занимавшихся изучением города, был их замечательный труд «Афинские древности». Сюда надо присоединить также исследования, совершенные по почину основанного в 1734 году в Лондоне кружка дилетантов и собранные в 1776 г. в «Путешествиях по Греции» Чендлера. Труды английских ученых продолжаются и в XIX веке. Греция, окружившая имя Байрона культом благодарности, не сможет забыть так скоро заслуги также таких людей, как Мартин Лик и Джордж Финлей.

Так пробудилась в человечестве любовь к Афинам благодаря науке, ставшей могучей силой. Перед глазами всех людей, чутких ко всему высокому и прекрасному, она раскрыла чудную картину былого великолепия города, которому мир обязан самыми тонкими сторонами своего просвещения. Образованные страны пережили как бы второе возрождение эллинизма, ставшее зарей действительного освобождения Греции.

4. Но много еще времени прошло с возвращения рассеянных по миру афинян на родину в 1690 году, пока пробил желанный час освобождения. Население города сократилось до восьми-девяти тысяч душ, но, по свидетельству новогреческих историков, город стал понемногу оправляться и принимал деятельное участие в духовном возрождении эллинов.

К счастью, Афин не коснулись бури, вызванные в 1770 году попыткой России освободить Морею, когда албанцы, призванные турками, бесчеловечно опустошили Элладу и Пелопоннес. Со времен Екатерины II получает веское значение в мировой политике и становится в определенные отношения к восточному вопросу монархия Петра Великого, вновь возникший колосс византийского цезаризма в славянской форме. Отныне восточный вопрос не может быть решен без участия России. Все надежды эллинов обратились к этой державе, смертельной ненавистнице Турции и естественной защитнице греческой национальности уже по общности религии. В этой войне Россия приобрела некоторые части Крыма и право свободного плавания по турецким морям, но по Ку-чук-Кайнарджийскому миру 1774 года она оставила греков под игом турецкой неволи. Однако иго это стало несколько легче по мере того, как Турция ослабевала. Греки богатели от прибыльной торговли; паруса торговых судов, принадлежащих греческим городам, покрывали Средиземное море.

К XVIII веку относится пробуждение национального духа Греции. Многочисленные школы в стране и за границей поддерживали сознание ее единства. В 1812 году в самих Афинах возникло патриотическое общество любителей муз, дозволенное турками, не понимавшими его значения. Таким образом афиняне, сами того не предполагая, опровергли представление Бетховена, в «Афинских развалинах» которого, написанных в том же году, Минерва, пробудившись от двухтысячелетнего сна, с ужасом бежит из угнетенного турками города и находит разбежавшихся муз в Венгрии, Германии и Галлии[772].

Либеральные идеи, порожденные американской войной за независимость и французской революцией, переворот, совершенный в устаревшем деспотическом строе Европы Наполеоном, национальное движение среди порабощенных этим победителем и включенных в состав его гигантской монархии народов и, наконец, деятельность тайного патриотического общества Гетерии — таковы были моменты, подготовившие греческое восстание 1821 года.

Какого взгляда ни придерживаться относительно неизбежного воздействия долговременного рабства на нравственный характер угнетенного народа, необходимо, однако, признать, что война эллинов за освобождение явила изумленному миру зрелище истинного героизма. Жертвами и подвигами великой любви к родине, напомнившей патриотизм древних эллинов в борьбе против персов, греки завоевали уважение Европы и право продолжать историю Эллады в качестве свободного народа.

Франко Аччьяйоли

Во время этой ожесточенной борьбы счастливая звезда по-прежнему хранила Афины, хотя именно теперь пришлось городу подвергнуться опасности совсем исчезнуть с лица земли. 10 июня 1822 года восставшие афиняне заставили турок сдаться. 366 лет прошло с тех пор, как крепость Кекропса была в последний раз в руках греков. Но в роковом 1827 году, после падения Миссолунги, турки возвратились, и греческий гарнизон сдался им 5 июня. Афины были в это время так же пустынны, как после ухода венецианцев с Морозини. Когда затем кровожадный египтянин Ибрагим-паша был принужден европейскими державами очистить опустошенную Грецию, и изгнанные афиняне стали с 1830 года понемногу возвращаться в родной город, он был почти совершенно уничтожен. Лишь 31 марта 1833 года турецкий гарнизон навсегда покинул Акрополь.

До сих пор (1886) в Афинах живы люди, бывшие свидетелями этого исторического события. Вид Пропилеев, сохранившихся еще до их времени в форме замка Аччьяйоли, мог заставить их или другого знакомого с историей грека представить себе в этот момент удаление последнего франкского герцога из Акрополя, сравнив его с последним выступлением турок, и провести параллель между тем и другим иноземным игом. В 1833 году, когда афиняне получили от магометан свой родной город в виде кучи развалин, их приговор был бы, конечно, на стороне франков. Впоследствии этот взгляд изменился.

И недовольство современных эллинов тем, что родине их суждено было два раза пережить чужестранное владычество, и желание изгладить всякую память об этом вполне понятны. Но и франкское и турецкое господство суть моменты исторической жизни Греции, которые невозможно исключить из ее истории и уничтожить, как франкскую башню, замок Аччьяйоли и минарет на Акрополе.

Ни один вдумчивый историк не признает за политическими созданиями франков в Элладе большого культурного значения, но он найдет также, что современные греки глубоко неправы, видя в латинянах только тиранов. Они забывают, что франки вернули Афины и Элладу к исторической жизни и в известной степени способствовали их благосостоянию; быть может, Греция обязана им тем, что не сделалась провинцией какой-нибудь монархии варваров — болгар или албанцев. Во всяком случае, они восстановили ее сношения и связи с Западом, и потому средневековое господство французов и итальянцев над Грецией должно считаться, по крайней мере, одним из моментов, обусловивших приобщение эллинов к европейской культуре.

Несомненно, что франки раздробили Грецию и ослабили обще-эллинское национальное сознание. Поэтому нельзя не согласиться с мнением новогреков, утверждающих, что, наоборот, турецкое владычество, несмотря на тягость, сопровождалось положительной стороной для эллинов. Ибо лишь оно возвратило им единство, хотя это было лишь единство рабства, и тем положило основание их позднейшему национальному возрождению.

Султан Сулейман I

Вот почему новогреческие историки смотрят с меньшей ненавистью на турецкие времена, чем на эпоху латинян. Между тем как последние, близкие им по происхождению, религии и образованию, действовали разлагающим образом на внутреннюю жизнь их общества и церкви, эллинов со стороны азиатов постигла лишь обычная печальная участь бессильных народов — ничего, кроме заурядного рабства. Если бы османы, подобно арабам в Испании, оставили в Греции памятники своеобразного восточного просвещения, они обогатили бы историю Греции еще одной привлекательной картиной культурного уклада, и турецкая эпоха нашла бы сочувствующих ей историков, как нашли таковых мавры в современной Испании. Но этот грубый, неспособный к высшему развитию народ не оставил в Элладе иных воспоминаний, кроме памяти о его жестоком гнете, и самый мягкий приговор о турках, как владыках Греции, во всяком случае, должен быть лишь отрицательным и весьма умеренным; я предложил бы перефразировать для этого суждение Кассиодора о деятельности готов в Италии.

Одной заслуги перед Афинами нельзя отрицать за турками, как и за франками: они пощадили памятники древности. Значительнейшие перемены, совершенные ими, ограничиваются переделкой Парфенона в мечеть и постройкой бастионов, жертвой которых пал в 1687 году храм Нике[773]. Кроме того, в 1778 году воевода Хазеке обнес город стенами, для чего потребовалось снести некоторые античные сооружения, как портал водопровода Адриана и мост через Илисс. До этого времени в Афинах не было городских стен; путешественники Велер и Саон о них не упоминают.

Впечатление, произведенное афинскими памятниками еще на Могамета II, служило им защитой; правда, он ценил в них не остатки эллинской культуры, а просто красивые здания. Хотя такое понимание трудно предположить в его преемниках, никогда не посещавших славного города и едва ли помнивших о его существовании, но были другие обстоятельства, хранившие афинские древности. Турки-османы в Афинах в качестве народа вполне варварского не имели к истории Греции никаких отношений и были лишены всякого понимания памятников высшего расцвета человеческого гения; но красота сохранившихся храмов и развалин внушала им все-таки уважение. Ни немногочисленные магометане, проживавшие в Афинах, ни часто сменявшиеся наместники не имели нужды возводить здесь большие постройки и, стало быть, разрушать древние сооружения. Они и не подумали об улучшении общественного строя. «Османы в Греции ничего не разрушили, ничего не восстановили, ничего не создали», — заметил Ламартин. Это обстоятельство — столь благоприятное для памятников афинских — может быть объяснено главным образом вялостью турок, так сильно отличающей их от арабов. Линней, перечисляя признаки азиатского турка, или не заметил этой черты, или же считал ее составной частью меланхолического темперамента.

18 сентября 1834 года Афины были объявлены местопребыванием греческого правительства. Выбор мог одно время легко пасть на Навплию или Коринф, и предпочтение Афин вызывало порицания и даже насмешки над этим капризом антиквария. Но Афины стали столицей Греции так же не случайно, как и Рим был сделан резиденцией первого короля воссоединенной Италии. Священное имя Афин сделало необходимым этот выбор, хотя мир античного эллинизма отжил свой век. Этого требовали от нового поколения исторические воспоминания, руины, древняя твердыня богов — Акрополь. Можно сказать: Афина-Паллада сделала свой город столицей новой Греции. Он мог возродиться к новой исторической жизни лишь потому, что был еще цел ее Парфенон, потому что здесь пережили многовековое забвение другие свидетели великого прошлого, памятники, которых в Афинах было больше, чем в каком-либо другом греческом городе. Последний великий филэллин, новый Адриан, Людвиг Баварский, понял голос ангела-хранителя Афин, и в этом его великая заслуга.

Шесть столетий пролетело с тех пор, как в Афины торжественно въехал первый франкский герцог; 1 января 1835 года совершился въезд первого немецкого государя, носившего то же имя Оттона[774]. Не завоевателем являлся он, но первым королем, избранником эллинов. Город он нашел в развалинах. Никогда, ни во времена Синезия, ни при Михаиле Акоминате, ни даже в 1690 году он не был в таком жалком состоянии. Бедное население его — возвратившиеся из изгнания граждане и другие греки — ютилось в глиняных хижинах среди развалин церквей, домов, улиц и античных руин[775].

Воскресение греческого народа из его исторической могилы было зрелищем беспримерным в жизни человечества. Эллины, подобно внезапно воскресшим эфесцам, тоже никак не могли освоиться с переменившейся культурой. В этом новом существовании руководителем и наставником Греции был Запад.

Принимая во внимание безграничное истощение Греции, должно признать, что процесс ее приобщения к благам цивилизации совершился поразительно быстро. Это особенно относится к Афинам, — в наши дни наряду с Римом старейшей и в то же время младшей, если считать от ее возрождения, столице. Прошло лишь 53 года со въезда короля Оттона, и Афины теперь — чего не было со времен римского владычества — представляют собой город с населением в 100 000 человек, самый большой и красивый в Греции; если не Софоклу и Пиндару, то всякому византийцу он показался бы счастливым и многолюдным. Со своими широкими площадями, улицами и дворцами из пентелийского мрамора он протянулся вплоть до подножия Ликабетта через Илисс и Кефисс, а порт его, Пирей, сделался сам оживленным городом.

Азиатское варварство сменилось европейскими законами, нравами и наукой, вновь перенесенными на родную почву образованности. В афинских музеях, как и в римских, скопляются драгоценные остатки античного искусства. Греческие ученые изучают родную старину, и в общедоступных учебных заведениях, учрежденных за счет государства или на пожертвования одушевленных патриотизмом частных лиц, есть место всякой отрасли науки. Запад щедро вознаградил эллинов и Афины за все, чем он обязан античной Греции. В европейских университетах были современные греки посвящены в таинства новой науки и подготовились к своей задаче: извлечь родину из мрака варварства и способствовать ее духовному развитию и подъему.

Пала стена между эллинами и франками; они стали союзниками и друзьями страны, которую завоевали в Средние века их воинственные предки. Афины стали международным центром археологического изучения греческого мира, подобно тому, как Рим является центром изучения мира латинского. Еще в XVIII веке и даже вплоть до освобождения Греции исследователи лишь с трудом получали разрешение на кратковременное пребывание в городе и Акрополе; теперь иностранные правительства имеют в Афинах археологические институты. Французы ревностно трудятся здесь в духе своих великих научных традиций; такие же учреждения основаны здесь немцами, а в 1882 году даже американцами.

Хартманн Шеделъ. Афины

Влияние немецкого народа, одаренного чутким пониманием идеального мира древности, на современную Грецию началось всего полвека тому назад, так как явилось следствием призвания Оттона Баварского на греческий трон.

Немцам обязана нынешняя Греция своим первым гражданским законодательством, а Афины своим университетом. Если немцы — не считая Мартина Крузиуса — позже приняли участие в изучении Эллады и Афин, чем французы, итальянцы и англичане, то их работы в этой области все-таки составляют уже целую библиотеку. Вследствие национальной реакции греки устранили было немецкий элемент из своего государственного строя, но, по странному стечению обстоятельств, их второй король принадлежит также германскому народу и вышел из той страны варягов, герои-мореплаватели которой некогда увековечили свое пребывание в Афинах рунической надписью на пирейском льве. Слава счастливого города могла бы принадлежать Афинам хотя бы уж потому, что город этот, несмотря на многовековой упадок и рабство, остался сокровищницей для науки. Но Афинам выпала на долю более почетная роль и более важная задача, чем быть музеем Греции. Это теперь политическая, национальная и духовная столица всех эллинов, которые впервые за всю свою долгую историю соединились в одно королевство. Хотя пределы их государства по немилости европейских держав очень ограничены, оно может считаться большим в сравнении с государствами Древней Греции. Афинское правительство владеет почти всей европейской Элладой. Несколько лет тому назад в границы национального греческого государства включены Фессалия, часть Эпира и Ионические острова. Дальнейшее расширение границ может быть лишь вопросом времени.

Таким образом в состав нынешней Эллады вошли в значительной степени прежние греческие колонии Венеции. Бессмертная республика венецианцев, некогда сломившая государство ромейское и вписавшая свое имя на каждую страницу средневековой истории греков, сошла со сцены всемирной истории. Выполнив свою последнюю великую задачу, преградив путь поступательному движению османов, она покончила свое существование. Два других итальянских государства, также глубоко вовлеченные некогда в судьбы Греции, Неаполь и Сицилия, вошли в состав своего общего отечества, став его провинциями. Новые державы, в продолжение Средних веков не принимавшие никакого или принимавшие ничтожное участие в отношениях Запада к Востоку, выступили в течение последних столетий на первый план. Россия, надвигаясь с севера, овладела некоторыми областями и теперь почти охватила весь Понт Эвксинский. Англия сделалась морской державой невиданной доселе силы. В Средиземном море ей принадлежат Мальта и Кипр, бывшее королевство Лузиньянов; она наложила руку на Египет, где Суэцкий канал, последнее и важнейшее создание франков на Востоке, открывает Босфору и Геллеспонту морской путь в Индию. Австрия унаследовала юго-западные славянские области Иллирии; к Кроации, Славонии и Далмации она присоединила еще Боснию.

Происходящее на наших глазах возрождение балканских и при-дунайских народов, беспокойные национальные государства которых могут — с точки зрения их происхождения — быть названы историческим осадком великого переселения славянских народов, относится к числу важнейших явлений нашего времени. Турецкая монархия лишилась вследствие этого процесса значительной части своих европейских владений и доведена до такого же истощения, в каком была Византия при последних Палеологах. Народная валахо-славянская стена, которую султанам XIV и XV столетий удалось пробить при гигантских усилиях, вновь воздвиглась на наших глазах. Румыны, болгары и сербы, некогда столь страшные греческому государству, сбросив с себя иго турецкого верховенства, пытаются сплотиться в самостоятельные государства, тесно связанные с интересами и образованием Западной Европы. Теперь они не только отделяют нижнедунайские страны от Турции, но образуют также для всего греко-иллирийского континента и даже для самого Константинополя хранительную преграду, защищающую их от поползновений России. Они представляют собой равным образом вал, ставящий на севере пределы возможному расширению Греции. Тот факт, что византийцам не удалось эллинизировать балканских и при дунайских славян, а равно Фракию и Македонию, до сих пор продолжает отражаться на развитии национального государства греков, определяя его отношения к Константинополю.

Со времени возникновения государства Ромейского Греция стала византийской провинцией. Лишь франки отделили ее от Византии. Затем при Палеологах она воссоединилась с Константинополем, исключая собственно Элладу, где франкский город Афины и некоторые другие земли вплоть до турецкого завоевания оставались вне всякой связи с Византией. Турки восстановили эту связь. Наконец, освобождение Греции вновь разрушило эту старинную государственную связь эллинов с босфорской столицей.

Является вопрос, будет ли это отделение вечно, или, другими словами, возможно ли восстановление византийской монархии при помощи греков. Вопрос этот может глубоко интересовать теоретиков, но он лежит вне области исторических фактов; мы останавливаемся на нем лишь потому, что он может служить нам для уяснения современного значения Афин в новом процессе истории эллинов.

Как современный Рим, став столицей итальянцев, указывает на преобладание национальных принципов над великими космополитическими идеями, так и город Афины сделался душой всей страны эллинов. Судьбы города пришли к этому естественному исходу, тогда как жребий Константинополя еще не решен. В византийскую эпоху и даже во время владычества султанов пульс великой греческой семьи бился главным образом в столице Константина. Теперь он чувствуется в Афинах, исконной и законной сокровищнице греческой культуры. Мы надеемся, что город Паллады и муз надолго еще сохранит за собой эту роль и по мере развития Эллады будет приобретать все большее значение.

Но ему грозит новая опасность со стороны Византии — города, который никак не дает заключить себя в национальные рамки. Вновь восходящую на горизонте истории звезду Афин легко может опять затмить Константинополь, если по удалении османов с берегов Босфора на Айя-Софии вновь засияет греческий крест, и Византия станет средоточием нового культурного эллинского государства, которое с магнетической силой привлечет к себе все жизненные силы Греции.

В наши дни нет более волнующего всех вопроса, чем вопрос о будущности Константинополя, таинственнейшего и важнейшего из всех современных городов на земле, от непреложных судеб которого зависит не только участь Афин и Греции, но, быть может, и будущая политическая карта двух частей света.

Достопримечательности Афин

Когда я стоял у монумента Лисикрата в Афинах, мне живо вспомнились достопримечательности Рима. Во мне ожили и потекли вереницей воспоминания, о которых я уже писал в штудиях по римской истории. Я припомнил слова, написанные мною много лет назад в «Истории города Рима»: «Тот же дух легенд окутал мраком и монументы Афин, и памятники Рима. В Афинах многие величественные монументы носят название палатион, и память о философах еще в Средние века украшала многие руины титулом школ (дидаскалий) Сократа, элеатов[776], киников, трагиков, Софокла, Аристокла и др.».

Этот памятник хористам — единственный уцелевший из множества монументов, которые в свое время были воздвигнуты на улице Τρίποδες. Внутри этого монумента или, лучше сказать, здания, напоминающего маленький храм, окруженный колоннами, находилась награда, полученная этими хористами, — бронзовый треножник художественной работы. Павсаний видел его на афинской улице, но не знал, как именно оно называется. Все прочие монументы с тех пор давно утрачены; впрочем, еще в XVII в. в Афинах существовал и другой, которому народ дал прозвище фонарь (ττ φανάρι) Диогена.

Монумент Лисикрата был сооружен в 334 г. до н. э. Каждому знакомо его изображение: изящная постройка грациозных форм.

Шесть колонн коринфского ордера, соединенные мраморными перекрытиями, покоятся на высоком четырехугольном постаменте, а на плоском куполе, представляющем собой монолитную глыбу, покоится мраморный цветок, подставкой которому некогда служил треножник. От этого образа мраморного цветка монумент Лисикрата получил просторечное прозвище «Фонарь Демосфена» (λύχνος φανάρι или κανδΰλι του Δημοσθένους), или по-латыни «lucerna Demosthenis».

Можно вновь и вновь повторять эти народные прозвища афинских монументов, чтобы лучше понять дух, которым проникнуты достопримечательности Рима. Кроме того, в этой связи можно вспомнить и «Arcus septem lucernarum»[777] в Риме.

Это просторечное прозвище впервые прозвучало во вступительной речи знаменитого митрополита Михаила Акомината, обращенной к афинянам, в которой он упоминает о фонаре Демосфена (о Δημοσθένους λύχνος). Речь эта была произнесена в 1182 г., так что монумент Лисикрата задолго до этого успел приобрести свое просторечное прозвище. В письменных источниках оно упоминается гораздо позже — в знаменитом письме иезуита Бабена, а также в описании Афин Жюльета. Упоминает о нем и Георг Трансфельдт.

Этот достойный всякого внимания муж родился в 1648 г. в Восточной Пруссии. Еще в бытность школяром от мечтал увидеть собственными глазами Афины. Одно время, в августе 1672 г., он служил солдатом в Польше и в битве под Батовым попал в плен к татарам. Попав рабом-гребцом на турецкую галеру, он в 1674 г. участвовал в бою при мысе Сунион и оттуда сумел спастись бегством и бежал в Афины, где его взял под свое покровительство венецианский вице-консул Шутц, и спустя год Трансфельдт смог исполнить заветную мечту своей юности. Он написал на латыни весьма и весьма фрагментарную автобиографию, рукопись которой хранится в библиотеке в Гааге. Оттуда ее получил Адольф Михаэлис, заслуженный автор трудов по истории Парфенона, и опубликовал солидный фрагмент из нее под заглавием «Examen reliquarum antiquatum Atheniensium»[778] в ежегоднике Бюллетеня Немецкого археологического института в Афинах за 1876 г.

Трансфельдт описывает некоторые из руин великого города, наряду с излюбленным монументом Лисикрата. Греческая надпись была приписана им ему, а впоследствии, когда она была утрачена, — книге Спона (III, 2, с.31). Однако ошибка вскоре выяснилась, и монументу вновь вернулось его настоящее название, а традиция именовать его фонарем Демосфена отошла в прошлое. Между тем Бабен полагал, что этот памятник мог означать местоположение жилища Демосфена и что оно служило великому оратору храмом, где он произносил свои речи и где он якобы в честь своего идола зажигал лампады, нагар от которых остался на мраморном полу. Трансфельдт собственными глазами видел гимнасий, построенный Лисикратом для афинских юношей, который, однако, не мог противостоять простонародным сплетням и не смог победить их с помощью особой надписи. Мраморный цветок на куполе он принял за лампу; в ней Демосфен перед праздничными днями по ночам якобы обдумывал свои речи и жег масло. Ходили слухи, будто масло его лампы издавало особый запах. На это Бабен в своем письме от 8 октября 1672 г. из Смирны писал аббату Пекойлю в Лион, что ему образованные афиняне рассказывали, будто великий оратор уединялся в этом памятнике, обрезав себе волосы и бороду, чтобы предаться более глубокому уединению.

С особой любовью Трансфельдт говорит о монументе Лисикрата, поскольку он жил неподалеку от него, в монастырской гостинице, в том самом фонаре, где некогда Демосфен, а впоследствии — лорд Байрон. Здесь Трансфельдт предавался своим грезам и штудиям. В 1658 г. французские капуцины[779] прибыли в Афины в качестве миссионеров, сменив братьев-иезуитов, которые обосновались было здесь 13 годами раньше, но затем были высланы в Негропонте. Капуцины приобрели этот памятник в 1669 г. и устроили в нем приют. Так этот античный монумент, подобно арке Тита в Риме, «Arcus septem lucernarum», уцелел только благодаря тому, что оказался в ограде монастыря, построенного на месте роскошных храмов Венеры и Ромы, возведенных Адрианом. Капуцины использовали памятник как келью, и Анна Акерхьельм, приближенная дама графини Кенигсмарк, писала 18 октября 1687 г. из Афин своему брату: «nous allämes voir aussi un Capucin, qui se sert pour chambre de la lanterne de Demosthene…»[780]

Монастырский приют давно исчез; монумент Лисикрата сегодня живописно красуется на улице, которая проходит неподалеку от арки Адриана. По соседству стоит караульная будка. В ее стенах я узнал обломки разбитых надгробных плит, что напомнило мне, что приют некогда был связан с христианским кладбищем. На одном из разбитых могильных камней я прочел, что Мертруд, консул Франции и Италии в Кандии, скончался в Афинах 5 термидора 13 года. Старый квартал Афин — это заселенная албанцами Плака, пестрый лабиринт переулков с маленькими домиками и тесными двориками, местность, раскинувшаяся у подножия Акрополя. Когда стоишь перед памятником Лисикрата, эта городская крепость выглядит достаточно необычно. Ее восточная сторона являет собой скальный массив с глубоким выемом, в котором нет ничего греческого, нет никаких храмов, а одна лишь почерневшая крепостная стена с зубцами, так что их с полным правом во времена франков именовали «Rocca di Setines», о чем свидетельствует образ Средневековья.

Случилось так, что благодаря французским капуцинам это место приобрело для научной топографии Афин особое, можно сказать — историческое значение. Тамошние монахи оказались первыми представителями Запада, которые изучали, что называется, прямо на месте афинские древности, и можно смело сказать, что именно здесь сложилась старейшая топографическая школа. Благодаря их исследованиям была составлена первая панорама Афин — городской план, который Жюлье, помимо прочих обязательных для капуцина текстов, использует в своей книге «Афины древние и новые…» (Париж, 1675). Когда Трансфельдт в своем описании фонаря Демосфена пишет: «В мое время им владели капуцины, которые помимо богослужений держали здесь школу, так что вся их деятельность внушала лишь почет и уважение», он говорит это о весьма скромной школе для юношей в Афинах. Он умалчивает об исследованиях монахов, которые очень скоро приобрели весьма важное значение.

Я уже говорил, почему монумент Лисикрата пробудил во мне мысль заняться в Афинах поисками всего того, что подпадает под определение «Достопримечательное и удивительное» и может являть собой параллель аналогичным памятникам в граде Риме. Надо признать, что книг о достопримечательностях Афин крайне мало, что объясняется тем, что в Средние века получили широкую огласку исторические анналы этого города. Однако существуют два фрагмента описания Афин, относящиеся к XV в., точнее — к эпохе Кириака Анконского.

Благодаря этому путешествующему антиквару эпохи раннего итальянского Ренессанса началось научное исследование руин Афин, известных как ему, так и нам. На них и сами греки, и люди Запада стали смотреть глазами ученых. Многие флорентинцы прибыли ко двору герцогов Афинских из дома Аччьяйоли, но, кажется, никто из них не удосужился оставить записки об Афинах. Один такой, Никколо Макиавелли побывал в Афинах в 1423 г. и был буквально очарован представшими ему картинами, но этот современник и тезка знаменитого государственного деятеля написал из Афин своему другу всего лишь краткую записку: «Ты наверняка не видел более прекрасной страны, чем эта, и столь же прекрасной твердыни».

Несмотря на это Акрополь в этом виде уже в XIV В., когда каталанская компания господствовала в Афинах, и внимание самих испанцев привлекали не столько мощь одной из самых грозных твердынь романизированной Греции, сколько красота античных храмов Акрополя. Король Педро IV Арагонский, которому упомянутая компания передала власть в герцогстве Афинском, назвал в 1380 г. Акрополь «драгоценнейшим камнем, какой только есть в мире, и притом — такого рода, что все короли христианского мира совместными силами не смогли бы создать ничего подобного».

Спустя несколько лет после того, как Макиавелли постоял на вершине Акрополя, обуреваем гордыми помыслами, другой итальянец, а именно Кириак Анконский, первый из западных путешественников, восхищавшихся красотами классической древности, прибыл на Восток ради археологической науки, которая в его годы только начинала складываться.

Почти одновременно с ним, в 1417 г., Христофоро Бондельмонте объездил греческие острова и побережье, которые он описал в своем труде «Liber Insularum Archipelagi»[781], посвятив его кардиналу Орсини. Именно потому, что Бондельмонте был флорентинцем, более чем странно, что он не проявил интереса к Афинам.

Кириак же дважды побывал в Афинах: в апреле 1436 г. и в марте 1447 г. Тогда в городе правил Нерио II. Аччьяйоли же был правителем Стивса и Сетинеса, как в те времена на Западе называли Фивы и Афины. Романтическая красота франкского герцогства открылась перед ним в полной мере, и Кириак смог насладиться ее закатом, ибо всего через несколько лет турки не позволили ему вновь побывать в Афинах. А пока что он с энтузиазмом разглядывал «невероятной красоты мраморные постройки и всевозможные святилища как в самом городе, так и вне его, а также дивные художественной работы изваяния и колонны». Правда, все они давно лежали в развалинах. Кириак восторгался «чудесным мраморным храмом богини Паллады в Акрополе, божественным творением Фидия». Он посетил герцога Нерио в сопровождении его родного отца, Нерио ди Донато. «Мы нашли его, — писал он, — на Акрополе, высочайшей крепости в городе». К сожалению, Кириак имел мало опыта и навыка, чтобы по достоинству оценить один из самых странных княжеских дворов. Ему недоставало такта, который проявил Рамон Мунтанер при посещении Кадмеи в Фивах. У Кириака были лишь зоркие глаза, без устали любовавшиеся мраморным великолепием Пропилей, в которых был сооружен герцогский дворец. Он побывал здесь еще раз (в 1447 г.), оставив весьма точное описание Парфенона.

Башня Ветров

Наблюдения этого неутомимого исследователя впервые были сделаны в 1412 г., во время путешествия на Восток, а затем сопоставлены с руинами Рима, где Кириак в 1453 г выступил в роли провожатого императора Сигизмунда, когда его давний меценат и покровитель, кардинал Габриэле Кондульмер, занимал Святой престол под именем Папы Римского Евгения IV[782]. Однако он не обладал достаточно обширными знаниями об Афинах, и оба его посещения древнего города были весьма краткими. Если он и привез с собой в Италию записки о путешествии, они, видимо, были уничтожены. Сохранилась лишь часть его обширного собрания надписей, а также выполненные Джулиано да Галло рисунки различных греческих памятников, сделанные по эскизам из записной книжки Кириака. Они хранятся в собрании «Барбериана» в Риме, где их внимательно изучали Спон и Винкельманн. Эти рисунки побывали и в руках Дюрера, благодаря посредничеству нюрнбергского врача и гуманиста Хартманна Шеделя, который в бытность свою в Падуе сумел снять копии с этих записных книжек, содержащих греческие зарисовки.

В Афинах Кириак продолжил свою традицию сбора сведений о достопримечательностях и удивительных вещах, подобных описаниям всевозможных диковинок Рима. Это было плодом антикварных полузнаний и слухов, в основе которых лежали заметки Павсания. В своих афинских записках Кириак упоминает об остатках водопровода (акведука) императоров Адриана и Антонина[783] в Ли-кабеттосе. Акведук этот был прозван в народе «студией Аристотеля». Кириак слышал, что Олимпион называют «Дворцом Адриана», так что в этой связи не вызывают особого удивления простонародные названия памятника Аисикрата и водопровода у Андроникоса Киррестеса. Этот автор называет первый из них театральной сценой, а второй — храмом Эола.

Подобные простонародные названия восходят к эпохе высокого Средневековья. По мнению Фальмерайера, подобные названия, с первыми упоминаниями о которых этот славный ученый узнал из книги «Турко-Греция» Мартинуса Крузиуса, следует приписать первым албанским колонистам Афин, появившимся в XIV–XV вв. Их подхватил Михаил Акоминат, запечатлевший эти простонародные названия в своих сочинениях. Выходцев с Эпира[784], говорящих не по-гречески и абсолютно несведущих в афинских древностях и еще меньше — в происхождении и названиях древних монументов, не слишком интересовала история Афин. Однако они кое-что слышали о ней и называли арсеналом Ликурга[785] часть Пропилей, а фонарем Демосфена — памятник удачливым хористам. Подобные названия могли быть изобретены самими полуобразованными афинянами. Со временем они стали частью городской топонимики и в этом качестве были усвоены Акоминатом.

Уже во времена служения этого епископа, во второй половине XII в., состояние античных памятников в общем и целом было плачевным и требовало огромных сумм на реставрацию, о чем впоследствии писал Кириак. Дело в том, что этот знаменитый митрополит многократно упоминает целый ряд выдающихся памятников, представлявших собой остатки былого величия Афин. В своей вступительной речи он сказал: «Я не вполне убежден, продолжают ли древние Афины существовать и в наши дни, или же от них осталось лишь славное имя, когда меня некий периэгет прямо спрашивает об этом и хочет, чтобы я ответил ему: вот это — Перипатос[786], это — Стоя[787], здесь — Акрополь, там — Пирей, фонарь Демосфена, и когда он говорит подобным образом, я вижу перед собой истинного древнего афинянина».

В своей приветственной речи к претору Деметриосу Дримису уже знакомый нам Акоминат сказал: «Потрудись отыскать последние следы Эллады, Перипатоса или Аикейона (Ликея). Пока что ты сможешь увидеть разве что скальный утес Ареопага, являющий собой каменный гребень и славящийся достославным своим именем. Ты сможешь увидеть и небольшой островок Стой Пой-киле, но погруженной в глубокий сон, Стой, каменные плиты которой изгрызены беспощадным временем».

В другом месте автор с характерно риторическим пафосом сетует, что великий некогда град Афины не только утратил былую славу, но и само имя его забылось бы человечеством, если бы не неистребимые образы Акрополя, Ареопага, Гиметтоса и Пирея. В другой раз он перечисляет несколько иные достопримечательности: Гиметтос, Пирей, Элевсин, Марафон, Акрополь. Восседая на Гиметтосе, он бросает взор на Пситталию, Саламин и Эгину, расположенные напротив и перед ним. Он тут и там повторяет эти имена, а также называет и знаменитый источник Каллирои[788]. Как-то раз он упоминает и Керамикой.

В этом обстоятельном каталоге неизменно фигурирует только Акрополь, но, к сожалению, не упомянуты другие памятники, частично сохранившиеся даже в наши дни. Так, Пропилеи у него не упоминаются вообще, а Парфенон упомянут только мимоходом, благодаря возведенной в нем церкви. Храм Тесея также упомянут лишь в связи с церковью Святого Георгия в Керамикосе. Огромные фрагменты развалин Олимпиона занимают Акоминат столь же мало, как Стадион или акведук Адриана и Антонина, Театр Диониса или Одеон[789] в южной оконечности Акрополя, и многие другие крупнейшие памятники, частично сохранившиеся и в наше время.

Сей ученый епископ, к сожалению, не оставил никаких топографических заметок, отметив лишь некоторые памятники древности, которые показались ему наиболее значительными символами античного величия Афин. Это — прежде всего Акрополь, Ареопаг и старинные философские школы. Он отдает предпочтение Ликейону перед Перипатосом, а однажды упоминает даже о школе Аристотеля и описывает, в чем заключаются различия между ними. Стоя (известная также в свое время под названием Пойкиле, «Пестрая») была для него куда более важной, чем платоновская Академия, которую он вообще не упоминает в числе наиболее значительных названий. Возможно, это — чисто случайная недооценка, ибо в другом месте он все же вспоминает Академию, говоря, что Платон не случайно избрал это красивейшее место во всей Аттике для местопребывания философов и мудрецов. Это место считали одной из главных достопримечательностей Афин не только он, но и многие другие задолго до него. Так, за век с лишним до Акомината в том же русле рассуждал и Михаил Пселл[790]. Этот великий византийский ученый однажды, сетуя на упадок величия Афин, писал следующее: «В Афинах также существовали не забытые и в наши дни Академии и Стоя Хрисиппа[791], и Ликейон. Даже мне многое говорят имена ученых и прочитанные труды по философии; но все то, что казалось в них действительностью и истиной, исчезло». Пселл, энтузиаст и поклонник Древней Греции, оставил свидетельство об информации, которую ему еще в XI в. поведал один ученый грек. Информация эта касалась топографии Эллады, Аттики и Афин. Что касается самой топографии, то он черпал ее факты для своих друзей и близких по большей части из Страбона[792].

В XII в., когда достопримечательности Рима стали вызывать особый интерес, не нашлось другого такого ученого, который вознамерился бы посвятить свои силы изучению мира афинских развалин, как Михаил Акоминат, восторженный поклонник древностей, без преувеличения целые годы проживший на Акрополе. Он был по-настоящему озабочен вопросом изучения Афин. Об этом свидетельствуют заключительные стихи его монодии, посвященной закату и упадку Афин. Эта печальная песнь, написанная ямбическими стихами, в предисловии к греческой рукописи имеет латинское заглавие: «De pristinae urbis Athenarum dignitate»[793]. Эллиссен считает, что эта надпись не совпадает с приводимой Лаббеусом и Фабрициусом надписью о несхожести новых и старых Афин. На основании последних строк монодии он сделал вывод о том, что эти стихи на самом деле представляли собой как бы введение в некую обширную поэму или речь, предметом которой являлось сравнение старых и новых Афин.

Подобная точка зрении вполне согласуется с заключительными стихами. Совершенно очевидно, что Михаил намеревался возвеличить древние Афины:

Увы, Афин погибла слава древняя!

Ни тени, ни следа ее не донеслось до нас.

А посему прости, что я, коль мне позволено,

Вам покажу Афины — град прославленный,

Картина эта — цель сего писания.

Но увы, вмешался злой рок, и именно ему мы обязаны тем, что от эпохи Средневековья до нас не дошло красочных описаний Афин — этого подлинного мира развалин. Имена античных богов и героев, мудрецов, художников и великих горожан дошли до нас, несмотря на мрак Темных веков, знакомых всякому школьнику. Именно древностью датируются эти замечательные памятники и развалины. Даже несмотря на это просторечное название, восходящее, вне всякого сомнения, к кругам схоластов, загробная жизнь этих замечательных развалин продолжается, продолжается жизнь города, прелесть которого Павсаний воспел еще много веков назад в своих — увы, в большинстве своем утраченных! — творениях. Мы не знаем, составляли ли в эпоху Средневековья антиквары топографические записки о достопримечательностях Афин. Лишь от последних лет правления герцогов Аччьяйоли и первых лет засилья турок дошли до нас массивные грекоязычные манускрипты, характер которых вполне отвечает достопримечательностям Рима. Мы имеем в виду два знаменитых фрагмента: текст, который открыл Отфрид Мюллер, и обнаруженный Людвигом Блосом текст — так называемый Венский Аноним (Τά θιατρα καί διδασκαλεία τών Αθηνών), а также небольшой Парижский отрывок (περί τής Αττικής), который открыл Детлефсен и опубликовал его в «Gerhards Archäologischer Zeitung», 1862 г.

Коронелли. Афины

Людвиг Рос пытался доказать, что Венский Аноним возник вскоре после падения франкского герцогства под напором турок. В этом тексте о герцоге (δουξ) Афинском говорится в имперфекте, о турецком владычестве нет никаких упоминаний, а о храме Парфеноне говорится как о христианской церкви. Следовательно, Парфенон еще не успел превратиться в мечеть, как утверждает другой автор. Год, когда это произошло, неизвестен.

В Акрополе правил герцог Франко, последний правящий герцог из дома Аччьяйоли, после которого пригороды Афин в 1456 г. взял в свои руки паша Омар. Спустя два года герцог капитулировал и со всеми своими сокровищами перебрался в Фивы, которые ему в качестве ленного владения передал Могамет II. Султан лично посетил Афины в 1458 г.; он восхищался красотой древних руин античного города и обошелся с афинянами достаточно мягко. Но один неожиданно появившийся текст рисует султана в гневе. Захватив Морею, султан в 1460 г. двинулся на Афины. Он повелел отослать в Константинополь десять самых почетных горожан и казнить эрцгерцога Франко, что и было исполнено в Фивах. На основании этого принято считать, что это был жестокий султан. Он превратил церковь Девы Марии в мечеть. Так или иначе, как бы там ни полагал Людвиг Рос, утверждение, будто после отречения последнего герцога в 1458 г. православной вере в Греции фактически пришел конец, представляется мне весьма сомнительным. Аноним ничего не говорит о том, намерен ли он восславить храм Геры[794] в урочище Каллирои, который, по его утверждению, служил афинскому герцогу в качестве уединенной молитвенной часовни, и который, из «пущего благочестия», впоследствии был превращен в церковь Пресвятой Богородицы. Если же знаменитый Метрополь в Пантеоне в описываемую им эпоху служил греческому культу, не означает ли это, что сочинитель был особенно преисполнен национально-религиозного сознания? Карл Хопф относит превращение церкви в Пантеоне в мечеть к 1458 г., но без достаточных на то оснований. Имеющиеся факты позволяют считать более вероятным, что захват турками главной христианской церкви Афин имел место в 1460 г. или несколько позже. Примерно к этому году можно отнести и создание упомянутой анонимной рукописи. Я считаю 1460 г. вполне вероятной временной границей возвращения христианской часовни в бывшем храме Геры православным. Однако это событие могло произойти только благодаря падению власти афинских герцогов[795]. Греки вступили во владение этой часовней с позволения новых турецких властей, либо в 1456 г., когда Омар, сын Турахана, захватил город Афины, либо в 1458 г., когда в результате изгнания герцогов с Акрополя на месте франко-итальянских властителей установилась власть султана.

В 1458 г. турки взяли под свой контроль Акрополь, афинская твердыня оставалась мощной крепостью, крупнейшим бастионом в Аттике. Возникает предположение: а что, если у этой твердыни было какое-то другое применение, помимо чисто военного? Трудно предположить, что она оставалась эллинским святилищем; еще более трудно поверить в то, что в Пантеоне могли совершаться латинские или греческие богослужения. Куда более вероятно, что на некоторое время турки позволяли отправлять в крепости культ Пресвятой Девы Марии[796], а затем здание наконец было превращено в мечеть. А вот афинскому схоласту не было позволено прогуляться по вершине Акрополя. Когда он писал свои топографические заметки, он находился уже далеко за границами герцогства. И для того, чтобы подробно рассказать о зданиях крепости, ему не было надобности вновь побывать на месте и увидеть их вновь: он все уже дано знал и помнил.

Он писал по памяти, когда рассказывал о Пропилеях: «с северной стороны находится целая обширная канцелярия [выполненная] из мрамора, с белыми колоннами». Курт Вахсмут в своих записках отмечает следующее: «на северном холме, представляющем собой пинакотеку, некогда была сооружена канцелярия франкских герцогов». Это понимал и Людвиг Рос. Представляется странным, что за греческим словом καγγβλαρία[797] у автора фрагмента не следует естественное дополнение «герцога», что он вообще не говорит о находящемся там герцогском дворце, который еще Кириакус отмечает как «praecellentia aulae nobilissum opus»[798]. Что может быть более чуждым, чем подобный эпитет πάσα к этому существительному καγγβλαρία? Здесь явно имеет место расширительное понятие. Вся северная сторона Пропилей может быть охарактеризована как «канцелярия». Но следует ли под этим термином понимать франкско-герцогскую канцелярию в привычном значении? Возможно ли в сочинении, посвященном подобным достопримечательностям, употребление этого термина в его греко-античном значении? Как и арсенал Ликурга, античную канцелярию следует считать баснословным вымыслом. Если говорить кратко, я хотел бы показать этим термином, насколько недостоверны заметки Анонима в отношении хронологии и датировки.

Еще сложнее обстоит дело со вторым небольшим фрагментом «об Аттике». Сразу во вступлении термин Акрополь сопровождается франкским словом «castro»[799], а затем говорится об Афине Палладе, или церкви Пантеоне, с прилагательным τό ίσμαίδ. В этом звучащем на турецкий лад слове Бурсиан усматривает один корень τσαμί, а Вахсмут — ίσμαγίδιον. Так в старину назывался современный албанский квартал Плака, расположенный у подножия Акрополя. При этом упоминается один из мраморных львов (у Дипилона), который в 1688 г. был увезен Морозини вместе с двумя другими. Поскольку этот небольшой фрагмент, в общем, передает характер первого, большего фрагмента и в отдельных деталях согласуется с ним, можно утверждать, что по времени создания они отстоят не слишком далеко друг от друга. Первооткрыватель этого отрывка полагает, что почерки обоих фрагментов восходят к XV в. Бурсиан приписывает автору несколько античных реминисценций, которые отсутствуют у Венского Анонима, что отражает его эрудицию. Однако тщательное сравнение обоих фрагментов показало, что они восходят к общему источнику, каковым скорее можно считать грубоватую простонародную традицию, нежели холодную археологическую эрудицию образованного афинянина. Именно поэтому столь важно наличие второго фрагмента, ибо он является не перепевом первого, а самостоятельным текстом, свидетельствующим о том, что в Афинах еще в XV в. проявляли заботу об описании достопримечательностей города. и, однако, в обоих афинских фрагментах можно проследить влияние римского представления о достопримечательностях.

Средневековая книга о достопримечательностях Рима — это не слишком ценимое в литературе описание римлянами памятников своего города; оно основано на старинных описаниях городских достопримечательностей. К ним прибавлен целый ряд церковных заметок — и готово топографическое описание, известное «Mirabilia Urbis Romae»[800] и составленное из служебных донесений и простонародных легенд. Примерно в середине XII в. сформировался определенный литературный образец, на основании которого в эпоху раннего Ренессанса начались первые подлинно научные исследования антикварных реликвий и древностей города Рима. Основоположником этих исследований был Флавий Блонд. В 1447 г. этот выдающийся человек завершил труд «Roma Instaurata»[801] — первую попытку научного описания и исследования римских монументов.

Этот эпохальный труд имел своей предпосылкой целый ряд других текстов, восходящих к старинным (IV и V вв.) описаниям Рима императорского периода, а также к «Notitia»[802] и «Curiosum Urbis»[803] получившим многочисленные продолжения, такие, как описания Святого града Рима, и труд Эйнзидельнского[804]. Анонима в эпоху Каролингов[805], начало труда «Графия» в оттоновскую эпоху, «Ordines Romani», первые попытки составления плана Вечного города, «Достопримечательности», составленные в XII и XIII вв., собрания старинных надписей Кола ди Риенцо, Донди, Синьлоили, Поджио и прочих.

В том же 1447 г., когда Флавий Блонд посвятил свой труд «Roma Instaurata» Папе Римскому Евгению IV, Кириак Анконский, сам шесть лет тому назад посвятивший этому же папе свой собственный труд, во второй раз побывал в Афинах и собрал здесь обширную коллекцию надписей и зарисовок монументов. Это случайное совпадение во времени двух важнейших явлений топографической науки в двух крупнейших столицах античного мира свидетельствует по меньшей мере о взаимосвязи духовных течений тогдашнего мира. Это — волна первых научных импульсов, обращенных из Рима в Афины, это и итальянский антиквар, практически заново и в то же самое время открывший для Запада античные Афины. Самое любопытное здесь кроется в том, что человеком, который исследовал древний город и описал его чудеса и достопримечательности, оказался не афинянин, не грек. Новое открытие Афин стало делом человека Запада: труд поистине запоздалый, как и все, что связано с Афинами. Таким образом, оба фрагмента об Афинах оказались относящимися к одному и тому же периоду, ставшему объектом научной топографии. Они появились на три века позже, чем описание достопримечательностей Рима. Топография как наука возникла в Афинах в середине XVII в., главным образом — на основе работ французских капуцинов, изучавших монумент Лисикрата, и исследований Спона и Уилера.

Поскольку уцелели только те фрагменты описаний достопримечательностей Афин, которые в свое время были изучены Кириаком, я придерживаюсь мнения, что самое появление там этого выдающегося человека оказало громадное влияние на дальнейшие опыты по научному описанию города. Ученые итальянцы, такие, как Ауриспа, Филельфо и Джуарино, побывали в Константинополе, чтобы там, на месте, изучать греческую литературу, нам же не известен никакой другой иностранец, за исключением Кириака, который посетил бы Афины. Этот человек, носитель греческого языка, друг крупнейших ученых Италии, появился в Афинах как представитель образованности стран Запада. На самих афинян произвело сильное впечатление, когда они принялись копировать надписи, обмерять древние монументы, изучать античные монеты и артефакты, собранные им.

В числе главных целей его приезда в чужой город было и установление контактов с образованными афинянами. Полуобразованные комментаторы охотно сопровождали его в странствиях. Кириак, который был знаком и с «Достопримечательностями Рима», и с писаниями Флавия Блонда, стремился выяснить у образованных афинян, существуют ли вообще в обиходе письменные топографические руководства, путеводители, описания памятников города и т. п. В конце концов, он привлек к этим работам афинских антикваров. Так благодаря ему в Афинах развернулась широкая антикварная деятельность, в результате которой, особенно в ходе его последнего приезда, и были найдены фрагменты текстов, в том числе и два упомянутых выше.

Оба текста представляют собой фрагменты некоего целого, причем первый — описания города, а второй, возможно — некоего географического трактата, от коего сохранился фактически один лист, на котором речь идет о руинах Афин. Людвиг Рос считает многие листы, исписанные твердым почерком Венского Анонима, неудачным сочинением какого-то ученика, а Лаборд утверждает, что его сочинитель, видимо, был не афинянином, а греком откуда-то из-за рубежа, поскольку именно таким людям мог понадобиться путеводитель по Афинам, и они могли сочинить его. Однако очень сложно поверить в то, что оба упомянутых фрагмента представляли собой творение безвестных афинских антикваров, которые хотели просто составить опись памятников и достопримечательностей, существовавших в их время.

Несколько веков отделяют отрывок с описанием Афин от списка достопримечательностей Рима, и, несмотря на это, стиль и тон описания этих диковин настолько близки, что на первый взгляд может показаться, будто появление обоих описаний городов — Рима и Афин — относится к одной и той же легендарной эпохе средневековых воззрений на историю. Возникает даже вопрос о том, что, при наличии длительных связей Афин с Римом и Италией в эпоху франкского герцогства, нельзя в принципе исключить возможность того, что копии римских диковин передавались непосредственно в руки афинских антикваров, что не могло не повлиять на взгляды последних на особенности мира афинских развалин. Однако сходство с «Mirabilia Romae» («Достопримечательностями Рима») вполне может объясняться и развитием в русле одной и той же традиции как в Риме, так и в Афинах. В конце концов, искусство, которому афинский перигет посвятил свой трактат, было знакомо ему еще благодаря Павсанию: он обошел весь город и записал и зарисовал все наиболее важное.

Никакие промежуточные элементы не связывают эти фрагменты с перигезой Павсания. В их основе не лежат никакие официальные материалы, подобные перечням римских чудес в уже упоминавшихся описаниях. И это отсутствие, и совершенно иная природа топографии Афин помешали этому варвару — последователю Павсания (я говорю в основном о большем фрагменте, принадлежащем так называемому Венскому Анониму) провести деление на категории, присутствующее в «Достопримечательностях Рима», повествование в которых поэтапно описывает городские ворота, триумфальные арки, крепости, термы, дворцы, разного рода святилища, мосты, кладбища, а затем — отдельные храмы, колонны, христианские монументы и т. д., а затем переходит на городскую статистику, перечисляя все прочее по порядку. И даже эта последняя масса фактов убедительно согласуется с большим афинским фрагментом.

Завершив раздел под заглавием «Афинские театры и школы», его автор намеревается рассмотреть город согласно двум этим группам монументальных памятников. Он начинает, как задумал, но скоро тонет в лабиринте деталей и замечаний. Это заглавие представляется настолько неподходящим в отношении целого, что оно вряд ли может принадлежать самому автору. Оно обретает смысл лишь тогда, когда появляется упоминание о важнейшей для Афин категории «Храмы».

Автор этих фрагментов был настолько невежественным, чтобы провести прямую параллель с описанием Павсания. Он не пытается выяснить, погиб ли данный памятник или просто завален грудами мусора и развалин, как театр Диониса, Асклепион, Одеон Перикла или Метроон, Пританеи, Агора, гробницы в Керамикосе, стены, городские ворота и т. д. Он по большей части упоминает только о том, что видно на поверхности, и беспорядочно рассказывает о монументах, высящихся в городе по всем четырем направлениям: о стадионе на том берегу Илисса, о памятниках отдаленного Гиметтоса, о Аикабеттосе вплоть до границ Акрополя и до холма Мусейон.

По сравнению с «Достопримечательностями Рима» сразу же бросается в глаза, что греческий перигет совершенно не интересуется христианскими Афинами. Описание города Рима также явно выделяется предпочтением монументам языческой эпохи, но долг пилигрима требует как минимум перечисления священных мест страданий и мученичества христиан, например — кладбищ в списке достопримечательностей, а также упоминания знаменитых легенд, в которых фигурируют и христианские, и языческие элементы. Среди них можно встретить легенды об Августе и Сивилле, об императоре Юлиане Отступнике и статуе в его память, о строительстве Пантеона, о возведении базилики Святого Петра в Винколи, о Ватикане и прочих подобных достопримечательностях. Афинские гиды не могут предложить гостям памятников подобного рода, да и содержание легенд здесь куда более скудное.

Автор описания города Афин не удостаивает взглядом византийские или франкские церкви, хотя в его время число христианских церквей и часовен в Афинах было немногим меньше, чем в Риме. И хотя большинство их по большей части представляли собой небольшие, малопривлекательные сооружения, среди них было немало и таких, которые бесспорно представляли собой выдающиеся памятники христианского Средневековья и в наши дни привлекают пристальное внимание исследователей. Бабен в 1672 г. насчитывал в Афинах и в пределах окружности протяженностью в 1 милю вокруг них не менее 300 церквей. А в 1832 г. в Афинах насчитывалось 130 более или менее значительно разрушенных христианских святынь.

Афинский антиквар был преданным приверженцем греческой веры и, возможно, принадлежал к числу лиц духовного звания. Парфенон, этот живописный памятник античности, он называет церковью Божьей Матери, и этот храм был для афинских христиан тем же, чем для римлян — базилика Святого Петра. Статус этой церкви был столь высок, что в своем полном завещании, составленном 17 сентября 1394 г., герцог Нерио I Аччьяйоли завещал этой церкви весь город Афины со всеми находящимися в нем владениями. При этом он называет храм церковью Марии, хотя кое-где упоминает античное название Парфенон, а иногда — храм на Акрополе, умалчивая при этом и о Пропилеях, и об Эрехтейоне. Там же, где его рассказ обрывается на описании мраморной кельи и колоннады-перистиля, он свободно использует античное название. В своем труде Парижский Аноним уверенно именует этот храм, превращенный в мечеть, храмом Афины Паллады.

Согласно средневековой легенде, храм Парфенон — это творение царя Ясона[806]. Однако в афинском фрагменте «Достопримечательностей» это не упоминается. Эта легенда встречается только в «Liber Guidonis»[807]. Вместо мифического героя — предводителя аргонавтов в описании города Афин фигурируют имена Аполлоса и Евлогия, которые построили церковь неведомому богу. Лагорд отождествил эти неведомые имена с именами византийских зодчих, которые возвели храм Парфенон, а новейший исследователь вспомнил в этой связи иудео-христианского подвижника Аполлоса, о котором упоминается в Книге Деяний Апостолов (Деян. 18, 24; 19)[808]. Афинскому антиквару почему-то вспомнилось упоминание о жертвеннике Неведомому богу. Под этим названием христианский Парфенон еще долго фигурировал в текстах людей Запада, которым очень хотелось прочесть подобную надпись даже на фронтоне храма. Так продолжалось до тех пор, пока Спон решительно не провозгласил это вымыслом. Самое странное, что описатель Афин вообще не упоминал об апостоле Павле. Напротив, он именует Андреем апостола, выступавшего на Агоре в Афинах, и далее излагает легенду из Деяний Апостолов.

Из этого странного переплетения с христианскими легендами нелегко прийти к выводу, что сообщений об историях подобного рода сохранилось очень немного и что число их крайне невелико. Столкновение христианства и язычества в Афинах, где старая вера стараниями философов платоновской школы продержалась чуть ли не до VI в., было не столь ожесточенным, как в Риме, и превращение языческих Афин в христианский город происходило постепенно, без лишних конфликтов. Здесь не существовало никаких подземных катакомбных христианских Афин, и темная история церкви, основанной в городе святым апостолом Павлом, не возымела никаких всемирно-исторических последствий. Единственный легендарный героический образ здесь — это, конечно, святой Дионисий Ареопагит[809]. Еще в XVII в. на одном из скалистых холмов местные жители показывали дом первого епископа Афинского, а рядом с ним — колодец, в котором апостол Павел целые сутки скрывался от преследователей. Эти места по праву связаны с важнейшими христианскими преданиями в Афинах. Однако Бабен лишь упоминает о них, а между тем этот отец-иезуит был первым автором описания Афин, в котором наряду с античными монументами перечисляются и христианские церкви города.

При подобной скудости материалов Афинский Аноним приводит ряд простонародных легенд, возникших на протяжении веков вокруг античных монументов. Так, например, он рассказывает о сказочных двенадцати царях, которые возвели Царскую крепость (Олимпион), от двуликого Кекропа[810], который возвел стены Афин на Акрополе, покрыл золотом святыни внутри и снаружи и дал городу название Афины. В списке чудес и достопримечательностей Рима также говорится о золотых стенах Капитолия. Таким образом, прилагательное «золотой» является общим для обоих городов.

Понятие βασιλεύς (царский) со всеми монументами, лежащими в руинах, относится к воспоминанию об имперском величии римлян и византийцев, подобно тому как упоминание о «Палатионе», восходящее к императорскому дворцу Рима, при франках было перенесено на развалины Афин. Легенды об императорах и их сказочных дворцах были распространены по всей Римской империи. В самом Риме Вениамин Тудельский уверяет, что видел «80 дворцов 80 императоров, которые все именовались царями», а также немало других диковин.

В «Достопримечательностях Афин» греческий термин великая базилика был взаимозаменяемым с франкским «Палатия». Так, Пропилеи именовались «Палатион мегистон», а соответствующее ему определение «Palatium majus» в Средние века отождествлялось с Палатином. Развалины колоссального Олимпиона именовались Палатионом (или Басилей, Ойкос Басилейос), что означает Императорский замок, или даже «Domus Hadriani princeps»[811] как называет его Кириак. Ворота Адриана, ведущие в Басилею, по-гречески звучит «камара мегисти», что соответствует латинскому определению руин «camere, camerellе». Кроме того, описатель городских реликвий упоминает имена Адриана и Тесея. Агору с развалинами колонного зала на ней принимали за Палатио Фемистокла. При Бабене этот дворец считался Гимнасиумом Адриана, однако сам Бабен сомневался: не есть ли это остатки построенного Адрианом храма Зевса Олимпийского? Первым, кто верно узнал в нем Олимпион, стал Трансфельдт.

Афиняне обнаружили и другие древние постройки. Постройки эти также относятся к афинским достопримечательностям, подобно тому, как римляне опознали дворцы великого Древнего Рима. Здесь, в Риме, говорят о «Palatium majus in Pallanteo monte»[812] и четко узнают дворцы, возведенные Августом, Тиверием и другими императорами. Конечно, вам уже не покажут домов Сципиона, Вергилия, Горация или Катона, однако с гордостью назовут дворцы и сады Микенаса, Саллюстия, Октавиана, Домициана, Латерана, префектов Кромация и Евфимиана и обязательно сопроводят помпезным именем императора название дворца, давно лежащего в руинах.

В Афинах еще во времена Павсания показывали жилища знаменитых горожан, и эта традиция сохранялась долгое время спустя. Мы заметили, что крупным развалинам здесь любят давать имена таких великих афинян, как Фемистокл и Мильтиад, хотя эти люди просто не могли иметь столь громадных жилищ. В нашем труде значатся жилища (οίκημα, οϊκος) таких деятелей, как Фукидид, Солон, Алкмеон, расположенный неподалеку монумент Лисикрата — фонарь или жилище Демосфена. Здесь же находились и другие аналогичные памятники. Настоящий же дом Фемистокла находился в квартале Мелита на холме Нимф, который впоследствии исчез из памяти афинян, как местоположение жилищ других знаменитых афинян древности и даже место, где находилась Агора.

Показательно, что Аноним нигде не упоминает зданий, связанных с именем Перикла, тогда как маркиз Нуантель, посланник Франции, посетивший Афины в 1674 г., называет древние руины «дворцом Перикла».

В памяти простого народа не сохранилось и следа от бесчисленного множества статуй и прочих художественных сокровищ античности. Один описатель указывает, что неподалеку от дворца Фемистокла, возле «дома Полимарха», находились рельефные колонны Зевса (άγάλματα τού Διός). Под домом Полимарха Людвиг Рос и следом за ним Вахсмут имели в виду так называемый Гимнасион Адриана, в котором во времена франкских герцогов, а также турок находилась резиденция правителя города. Под статуей Зевса оба ученых понимали изваяние Теламона[813] или Атланта. Оба имени служили своего рода эпонимами. Никакой другой рельефной колонны Аноним не упоминает, и это, видимо, следует считать неясным указанием на перечисленные скульптуры.

Упомянутые украшения колонн в Афинах не сохранились, и даже надгробия в Дипилоне давно превратились в груды мусора. Давно исчезла сама память об Афине Промахос и Афине Парфенос, о колоссальной статуе Зевса в Олимпионе, о тысячах и тысячах статуй и изваяний на Акрополе и в остальных районах города. Лишь однажды описатель приводит легенду об Агальме Афинянине, а в другой раз — о Посейдоне, которому были посвящены две колонны, возвышавшиеся над театром Диониса, вместо треножников, которые первоначально были укреплены на них. Да еще можно вспомнить Горгонейон на городской стене, о котором говорится у Павсания.

Подобная забывчивость относится и к панораме Афин. Даже относительно того места, где Аноним упоминает Пропилей Стой έν ποικίλη ώραιότη τι περικχρυσωμένη, трудно поверить, что в данном случае он имеет в виду Стоя Пойкиле. Он нигде не называет имен художников. Фидий и Пракситель были совершенно забыты в Афинах, тогда как в Риме их имена были высечены на колоссальной конной статуе в термах Константина, которого список римских достопримечательностей, согласно знаменитой легенде, относит к числу величайших философов — провидцев будущего. Риму в этом отношении вообще выпала более счастливая участь, чем Афинам. От его наследия сохранилось несколько знаменитых изваяний, как показывают бронзовая фигура Волчицы и конная статуя Марка Аврелия. И лишь спустя несколько десятилетий после афинских находок на римском Капитолии начали организовывать первый музей.

Столь же слаба в Афинах и память о музыкальном и драматическом искусстве. В списке достопримечательностей Рима группа театральных объектов занимает отдельный параграф. В нем значатся и старый театр, и цирк, правда, перепутанные в не слишком отдаленные времена. В Афинах тоже есть здания, относящиеся к этому разряду: знаменитый театр Диониса, Одеон Перикла, Одеон Герода Аттика, стадион Ликурга по другую сторону моста через Илисс. Благодетель Афин украсил его мраморными сиденьями. Можно назвать и Агриппион, возведенный Агриппой в Керамикосе. Стадион этот еще в XV в. сохранился настолько хорошо, что Аноним упоминает о нем. Он называет его просто театром, считая его всего-навсего афинским театром, в то время как в Риме еще Кассиодор именовал театр Помпея Театрум Романум. Но антиквар забыл название главной арены Афин. Театр Диониса лежал в развалинах; отдельные его фрагменты он назвал школой Аристофана. Большие фрагменты Одеона Герода Аттика еще стояли на юго-восточной стороне Акрополя, так что их было невозможно не заметить. Описатель перенес на это место дворцы Мильтиада и Клеонида.

Для каждого афинянина память о великих деяниях минувшего должна иметь особую ценность. Поэтому возникла целая антикварная категория школ (дидаскалия); они специализировались только на афинских реликвиях. Ничего подобного в Риме не было; там помнили в первую очередь старые библиотеки, количество которых было заимствовано из «Нотаций». Афинский Аноним начинает даже свою книгу с Академии, которую относит к району базилик и вообще крупных развалин. Вторая школа, по его мнению — это элеатская; она располагалась в Ампелокипи. Третьей был Дидаскалион Платона в садах; четвертой — Полизелос на горе Гиметтос. Наконец, поблизости находилась школа Диодора. Само соседство этих имен показывает, до какой степени варварского невежества дошли афиняне той эпохи. Они настолько забыли истинное местонахождение знаменитой Академии, что поместили ее в некоем районе базилик, тогда как Дидаскалион Платона находился в Парадейсосе, или садах. Парижский Аноним помещает школу Платона в Академии, местонахождение которой вообще не указывает. Согласно простонародному преданию Бабен помещает ее в некой башне, находящейся на расстоянии мили от города и в четверти мили от Гиметтоса, а также в садах Апелокипи — старом Алопеке.

Столь же неточно определялось и место Ликея Аристотеля. Под этим названием Парижский Аноним обозначил объект, находящийся под мраморными солнечными часами на скальной стене над театром. Он указывает это место посредством двух колонн над гротом («Панагия Хрисоспелиотисса»), а Венский Аноним — Дидаскалион Аристотеля, как он называет Аикей, под теми же колоннами, в которых в XV в. видели руины театра Диониса. В полном противоречии с этим находится «студия Аристотеля», которую показывали Кириаку у остатков акведука Адриана.

Зал стоиков и школа эпикурейцев, как считалось, находились в больших роскошных постройках на Акрополе, однако неясно, в какой именно части Пропилеев они располагались, или же под ними имелся в виду Эрехтейон. Дело в том, что оба эти названия упоминались столь же редко, как и Парфенон. На том же Ακροполе помещали и малый Дидаскалион, считая его основанной Пифагором музыкальной школой, тогда как это, по-видимому, был храм Ники.

Знаменитые школы киников и трагиков помещали в неких неопределенных местах к западу от Акрополя, дальше, чем Дидаскалион Сократа, а башня Ветров, которую считали и храмом, и усыпальницей этого великого философа и даже именовали школой Сократа. Еврипид не оставил следов; Демосфен жив в монументе Лисикрата, риторам помельче отведен храм, в котором они выступали с надгробными речами в честь победителей в панкратионе и олимпийских чемпионов. В этом Бомосе Людвиг Рос, согласно указанию Анонима, поместил храм Ареса, или так называемый храм Тесея. Это место у греческого градоописателя напомнило мне фразу из «Достопримечательностей Рима» о том, что «Templum Martis, ubi elegebantur Consules in kalendas Julias, et moranbantur, usque in kalendas Januarius», и на нем торжествующие победители-римляне прибили отрубленные носы кораблей карфагенян.

В Афинах не найти следов монументов и других великих имен. Так, в городе не оставили следа последние софисты и философы-неоплатоники, а также их аудитории; Герод Аттик, Проаресий, Гимерий и Приск, Прокл и другие, которые вплоть до конца V в. н. э. давали Афинам право считаться городом-университетом. Не сохранилось следов Панафиней, Элевсинских мистерий и древних празднеств в честь Афины, равно как и музыкальных состязаний, Пникса и народных собраний и публичного суда. Лишь Ареопаг удержал былую славу и упоминается в связи со святым Дионисием Ареопагитом. Мы располагаем лишь фрагментом и поэтому не можем представить общую картину, созданную автором описания. Однако, судя по сохранившемуся фрагменту, можно смело сказать, что описатель афинских руин мог не слишком многое прибавить к сказанному.

Мне представлялось весьма заманчивым сопоставить топографические фрагменты Афин с достопримечательностями Рима, и именно в этом я и видел свою задачу. Представляют ли все прочие мелкие детали, относящиеся к топографическим подробностям Рима, интерес для исследователя топографии Афин, решит он сам, как и оценит по достоинству упомянутые фрагменты описа-ния Афин. Важнее было бы отметить, существуют ли какие-либо промежуточные тексты между этими фрагментами и Павсанием. На сегодняшний день таковых не выявлено.

Ландшафты Афин

Утром 23 апреля мы, в обществе приветливых и дружелюбных людей, решили отправиться из Афин в Чазию, чтобы осмотреть крепость Филе и познакомиться с Парнасом. Мы еще раз полюбовались величественным зрелищем, открывающимся с вершины Акрополя, когда лучи нового дня скользят по его крутым скальным уступам и заполняют розоватым утренним светом древний мраморный храм на его вершине. Утренний свет здесь действительно розовый и невольно напоминает розовоперстую Эос[814]. Гомера. Она разливает над горизонтом сияние, нежное, как цветы крокусов, и из его пурпурных лучей веером расходится нежный свет. Когда Гвидо Рени[815] впервые увидел это чудо Аттики, он придал своей Авроре и другим богам света именно этот чарующий колорит.

Я был весьма удивлен, увидев перед дверьми гостиницы троих жандармов. Неподалеку мирно отдыхали их кони. Они стояли на удивление спокойно и почти неподвижно, словно статуи, но — никоим образом не столь идеальные, как фигуры всадников на фризе Парфенона. Нам сказали, что местная полиция отрядила их для нашего сопровождения. Такое сопровождение путешественников было заведено после трагической гибели возле Марафона одного несчастного англичанина — гибели, которая разнесла по всему свету дурную славу о недостаточной безопасности в окрестностях Афин. Подобная предусмотрительность заслуживала одобрения, но сама мысль о том, что по дивным землям Аттики нас будут сопровождать жандармы, показалась нам настолько нелепой, что мы поблагодарили их и отослали. Нас еще более поддерживал тот факт, что здесь на протяжении многих лет не слышно ни единого случая грабежей, и к чести страны можно признать, что сегодня здесь всюду можно разъезжать, «имея в кармане золото».

Это отважное решение подарило нам время и возможность полюбоваться просыпающимися Афинами. Конечно, панорама города предлагает взору куда меньше интересного, чем просыпающийся Рим, Неаполь, Лондон и Париж, но никакое другое знаменитое место во всем мире не может сравниться с Афинами их строгой торжественностью. Нигде я утром не испытывал подобного чувства, когда рано поутру открываются убогие лавки на улице Гермеса, когда несколько любителей кофе рассаживаются за столиками перед кафе, спрашивают свежие газеты и уличные листки, а по дворцовой площади с грохотом прокатываются десять — двенадцать фиакров. Неоднократно воспетая нами карета все не появляется; наконец она показывается со стороны Стадионной улицы и тащится через площадь. В ней восседает какой-то узурпатор наших прав, и извозчик с бронзовым лицом проплывает мимо, не обращая внимания на наши приветствия и поклоны. Мы сами были виноваты в оскорблении «graeca fides» (греческой веры), поскольку не позаботились о том, чтобы нанять этого человека, как это принято в Афинах, да и во многих местах Италии, где для этого существует старинный институт вентурини. Так мы потеряли добрый час дорогого времени и лишь в семь часов смогли сесть в следующий экипаж.

Мы направились в новый квартал Афин, возведенный вокруг королевского дворца у Ликабеттоса, где воздух свеж и приятен, тогда как непрактично спланированные оттоновские[816] Афины занимают весь спуск с северной стороны Акрополя, к сожалению, навсегда скрыв под собой обширные районы античного города. Было бы куда лучше расположить новые Афины на Аикабеттосе или, если желательно было разместить их в более низком месте, следовало, например, предпочесть южную сторону подножия Акрополя, овеваемого морским ветром, где некогда находился старый город (άστυ) Афин. С красивой площади стадиона мы попали на площадь Согласия. Здесь, собственно говоря, оканчиваются цивилизованные Афины, Афины-город, и начинаются скромные предместья и пригородные районы, раскинувшиеся на достаточно открытом ландшафте. Отсюда дороги ведут в Патисию, в Мениди, в Чазию и далее влево, к Элевсину[817]. Мы дали самой оживленной проселочной дороге имя Чазии; она вела прямиком в Филе.

С левой стороны расположен Колонос; так именуются сегодня два небольших скальных холма, положение которых и дало название этому античному демосу, где некогда находились святилища и храмы Посейдона Гиппиоса, Прометея, Тесея[818], Эдипа и Эвменид[819]. В этом местечке родился Софокл[820]. «Покрыты лозой, лавром и оливой // И соловьиным пением звенят», — так описывает Антигона трагедии, проходившие в Колоносе. Сегодня подобные действа устраиваются в соседних садах и масличных рощах у подножия холма, а не на его голой вершине.

Под небольшим одиноким кипарисом видны два мраморных надгробия. О, как живописно это классическое место погребения, насколько превосходит оно даже самые прекрасные уголки на кладбищах Запада, даже пирамиду Гая Цестия[821] в Риме! На земле Софокла, на этой трагической арене, где Эдип в глубокой скорби сидит в роще Эвменид в Аиде, у врат великих Афин покоятся двое знаменитых ученых, представителей некогда славной науки, которая живет своей особой, таинственной жизнью на руинах былого величия Афин. Эти счастливцы — немец и француз, Готфрид Мюллер и Шарль Ленорман. Оба они скончались в Афинах; один — 1840 г., а другой — в 1859 г. На надгробии Ленормана начертаны греческие стихи, гласящие, что народ афинский здесь, в Колоносе, похоронил его сердце. Сердце Готфрида Мюллера, пожалуй, даже с большим правом покоится в земле Афин, чем сердце Ленормана — друга знаменитого Шампольона. Какой немец не остановится здесь в глубоком раздумье о том, что кровавая смерть принесла нашему Винкельману заурядную могилу в Триесте, а не место в Римском Пантеоне.

Платон[822] прогуливался и беседовал здесь с Софоклом, ибо неподалеку от Колоноса расположена Академия. Душу путника невольно электризует атмосфера, в которой ему, словно въяве, предстают образы идеалистов Греции, приветствующие его в уютной домашней обстановке. И все это происходит на земле Афин. На этой земле великий Рим поглотил космополитический дух личности. События и мировые связи здесь куда значимее, чем историческая индивидуальность. Но в тесном и ограниченном мире Афин значимым становится даже самое скромное, и величие человека проявляется в его собственном идеальном Я. Здесь все совершается словно на собрании богов. Все, что я лишь собирался высказать; уже выражено в знаменитой «Афинской школе», написанной Рафаэлем в Ватикане. Я часто спрашиваю себя, какое ощущение — блаженство или скорбь — более приметно выражено в современных афинянах, продолжающих совершать свой земной путь на руинах Древнего мира, от коего современных людей отделяет пропасть. Древний мир, где одна великая цивилизация сменяла другую. И это жизнелюбие — вовсе не их вина.

Вокруг Афин раскинулись необозримые пустоши, тогда как буквально поверх Древнего Рима возникла следующая мировая культура. Даже бедным афинянам, которые, несмотря на все трудности и препятствия, мужественно движутся к новой жизни, невозможно отказать в жизнелюбии. К тому же они еще так наивны, эти улочки новых Афин, которые в своей нищете и скудости пока что не сжились с именами героев античности, которые они носят. В порыве энтузиазма отстоять свое право быть эллинами они, словно заклинатели духов, населили пустые переулки именами и призраками великих мертвецов, и от олимпийских богов и героев великих мифов вдоль по всей античной истории города вряд ли можно найти хоть одно достославное имя, которое не получила хоть какая-нибудь улочка. Здесь и Афина, и Тесей, и Кодр[823], и Солон[824], и Перикл, и Фемистокл, и Софокл, и Фидий, и Еврипид, и Платон, и Эсхил, и Демосфен, и многие сотни других знаменитостей. Народ в Афинах еще более остроумен, чем местная управа и мэрия, и не придает этому великолепию названий улиц ровным счетом никакого значения.

Слава богу, что Колонос и его окрестности еще не щеголяют вновь построенными домами и новейшими переулками, этими порогами Аида, на которых могли бы красоваться имена Эдипа, Антигоны, Исмены[825], Тесея, Креонта[826] и Полидекта[827], а пока предоставлены буйству дикой природы. Здесь сразу же вспоминаются дымовые трубы, колеса машин или плантации табака и марены. Это было бы просто невыносимо, как современные картофельные поля в римской Кампании[828], которые в свое время повергали в такой ужас Вильгельма фон Гумбольдта[829]. Но подождите немного, для Афин настанет новая пора, когда не знающая пощады и жалости жизнь сделает полезными даже руины и фундаменты античных городов. Но будет ли в грядущем так же свято все то, что свято для нас? Мы, живущие и чувствующие сегодня, все еще остаемся детьми Ренессанса. Еще только вчера жили и творили Винкельман, Гейне и Вольф, Лессинг и Гете. Нашу идеалистическую «тягу к Греции» не поймет поколение поздних утилитаристов, подобно тому, как мы сегодня не понимаем восторгов по поводу крестовых походов. Реликвии Атридов[830] не вызовут в душах этого поколения ни малейшего волнения, как не вызывает его в нас скелет какого-нибудь доисторического мегатериона. Мы еще скорбим и плачем вместе с Гекубой[831]. Открытия, сделанные в Трое, Микенах[832] и Олимпии, волнуют нас так же глубоко и искренне, как современников эпохи Ренессанса, живших в XV и XVI вв., — находка статуи Лаокоона или античных захоронений дев на Аппиевой дороге[833] в Риме. Лучшее доказательство этому — наше следование в руле гуманизма сегодня, когда уже невозможно откопать новые неизвестные реликвии древности и невозможно сказать об античности что-либо принципиально новое. У нас еще есть время на свои иллюзии, но необходимо помнить, что гуманистические штудии с каждым днем все больше вытесняются реалистическими запросами.

Я часто любил глядеть вдаль с террасы храма Ники в Пропилеях, погрузившись в созерцание ландшафта Афин и пытаясь представить себе новое время, в первую очередь — в образе железной дороги, проложенной по землям всей Греции. Ничего странного видеть именно здесь эти шаги прогресса, привнесенного древним Прометеем в новую культуру. Поезд с четырьмя или пятью легкими вагонами, которые влачит за собой локомотив Аполлона, отправляется из Пирея у остатков длинной городской стены и спустя тринадцать минут прибывает к достаточно примитивному вокзалу. Вокзал этот возведен в Керамикос, возле Дипилона, возле захоронений древних афинян, стел и мраморных саркофагов, дивных надгробий Дексилеоса и Гегесона, вырастающих из-под земли на Агиа Триада. Взглянув на поезд, я вспомнил, как несколько лет тому назад видел поезда первой железной дороги, пересекавшие Кампанию в Риме, на почтительном удалении от остатков античных акведуков Клавдия и Марсия. Мне сразу же вспомнилось, что всего два года назад знаменитые стены Сервия Туллия[834] на Эсквилинском[835] холме благодаря протестам и борьбе, а также острой нехватке времени были спасены от ожесточенного строительного рвения римских прокладчиков железных дорог, желавших использовать эти стены для возведения вокзала. Однако этот римский локомотив взял штурмом Ватикан и буквально взорвал средневековый Рим.

Леке в своей топографии Афин отождествляет Платонов сад Академа с местом, подходящим определением для которого служат и история, и мгновение. Новейший топограф Афин Курт Вахмут говорит, что Академию Платона можно локализовать лишь весьма приблизительно. Сегодня здесь почти не заметны следы древних святилищ, которые видел еще Павсаний[836] на пути в Грецию, но что касается местоположения сада самого божественного философа, то его обычно ищут возле Колоноса, где надеются найти его Мусейон и даже его могилу. Именно в этом месте, где жили и учили величайшие гении человеческого духа, нашел приют и презиравший людей пессимист Тимон[837]. Башня (Πύργος) Тимона, человека, «который один-единственный знал, что ему никогда не найти счастья, кроме как скрывшись от всего человечества», видел в окрестностях Колоноса еще Павсаний. По правде говоря, остроумец не мог считать случайностью то взаимное сочетание контрастов, в котором проявляются различные философские воззрения на ценность человеческого бытия. О, если бы это действительно были контрасты! Именно здесь, в Колоносе, возвышенный дух Софокла обретает звучание пессимизма Тимона, так что его хор мог бы спеть знаменитую строфу:

Не родиться — благой удел,

Мир желания множит в живом,

Но иное блаженство есть:

Поскорее вернуться туда, откуда пришел.

Мост через Илиссос

Тимон Афинский взывает к далекой Британии, о существовании которой греки и понятия не имели, призывая шекспировский образ, и они, как равные, заключают дружеский союз в тени великого Софокла. Да и «Сон в летнюю ночь», смею вас уверить, прямо увязывает имя Шекспира с Афинами. Точнее говоря, его действие прямо связано с оливковыми рощами Колоноса. Ибо если попытаться найти локальную привязку для фантастических «Лесных сцен в Афинах» в этом дивном поэтическом творении, то в голову приходят только окрестности города, долина Кефиса[838], самая плодородная и наиболее подходящая для выращивания маслин.

Представление, которое европейцы во времена Шекспира имели об Афинах, видимо, было не столько темным, сколько абсолютно мифическим. Этого не избежали ни Чосер, ни Данте и Боккаччо. Все эти поэты называли Тесея «герцогом Афинским», и во времена как минимум одного из них реально существовало герцогство Афинское, и в городе действительно были бароны и герцоги. В такой ситуации Боккаччо был известен как друг Аччьяйоли. В одной из своих новелл («Giornata» II, VII) он изобразил реальные исторические Афины в сцене сделки. Тесей, «герцог Афинский» в «Сне в летнюю ночь», представляет собой своего рода коллективное отражение помянутых поэтов, а также смутное воспоминание о франкском герцогстве, которое после захвата города турками в 1458 г. было прочно забыто на Западе. Лишь спустя четырнадцать лет после смерти Шекспира в Европу постепенно стали проникать вести и слухи о забытых Афинах («onde ogni scienza disfavilla»[839]), после чего французский посланник дес Хайе посетил город Тесея и оставил весьма интересные записки о своем путешествии.

Знаменитый оливковый лес в наши дни тянется, словно зеленый, не слишком густой пояс вдоль фалернского[840] берега. Я убежден, что этот лес очень стар и постоянно обновляется молодыми деревьями. В замечательной хоровой оде «Эдип в Колоносе», в которой поэт воспевает эту рощу и великолепие цветов своего «блистательного» родного места, он упоминает о «полусонном» Кефисе, дарящем плодородие широким полям этой земли, а также присоединяет к этой хвале восторженное описание серебристых оливковых деревьев, которые сами, без всякого ухода, произрастают в здешних местах.

Сулла[841] простер свою смертоносную секиру на почтенные рощи Академа, да и в последующие века они часто подвергались опустошительной вырубке. Антигон[842] сжег храм Посейдона и священную рощу. Хроника Анаргири гласит, что банды каталанцев, захватившие и разграбившие в 1311 г. Афины, также безжалостно вырубали оливковые деревья к Колоносе. Однако эта хроника — позднейшая фальшивка; несмотря на это, вполне можно верить описаниям кощунственных выходок захватчиков, которые на протяжении многих десятилетий подвергали эту дивную страну легендарных героев и ее глухие провинции пожарам и грабежам. И все это происходило, так сказать, у самых ворот Константинополя. Затем эти священные рощи пережили алчные грабежи со стороны турецких правителей, оставаясь, вопреки всему, живым наследием масличных дубрав античности. В их постоянном выживании на протяжении многих темных веков распада и заброшенности Афин есть нечто величественное. Они сохраняются здесь словно проявление мощи природы, столь же несокрушимой, как и скалы Аттики, и, можно сказать, уникальной эллинской расы. Так оправдалось слово божественного поэта, который в одном из своих песнопений устами хора говорит, что никогда ни один враждебный повелитель древних или новых племен не будет владычествовать над оливковыми рощами этой благословенной земли, ибо на нее с небесных вершин взирают Зевс Мориос и Афина.

Точно так же и Кериссос, оливковый лес которого сохранился практически во всем своем первозданном величии, не поменял тихоструйного течения своих скальных потоков, еще во времена античности поивших густые лесные массивы на склонах Аттики. Он один сохранил немного влаги, когда более мелкие родники Каллирои, в каменном ложе Илиссоса, сочившиеся буквально по каплям, иссякли. Его вод оказалось достаточно, чтобы наполнить каналы, проведенные в пригородные сады, где сегодня красуются в полном цвету персиковые сады. Кериссос, как и его брат-близнец Илиссос, украшает свои берега роскошным ковром анемонов густого темно-пурпурного цвета. Таких цветов я не видел в Италии, даже — на вилле Дория Памфили возле Рима, славящейся своими знаменитыми анемонами. Сегодня здесь в полном цвету лаванда, устилающая речные берега, и повсюду пестрят нежные фиалки. Они растут в этом аттическом ландшафте в таком изобилии, особенно на морском берегу, что я теперь понимаю, почему древние поэты с таким восторгом говорили об Афинах, «увенчанных венком из фиалок».

Мы перебрались на другой берег Кефиса по мосту, высящемуся возле местечек Леви и Сефолии, и бросили оттуда восхищенный взгляд на Педион — равнину Афин. Она окружена живописным венцом гор. К западу высится темный Агалеос, который спускается к Саламинской[843] бухте, отделяя Афины от Элевсина. Белая дорога, которую мы там видели, — это древняя священная дорога, которая через перевал Дафни ведет в Коридаллос, к Элевсину. Агалеос на севере граничит с Парнасом — самой высокой горной вершиной Аттики, голая вершина которого покрыта снегами. Там, где высятся эти вершины, и пролегает наш путь к Филе. Вдали виднеется высокая скальная вершина: это — Гарма, которая получила свое название благодаря необычной ступенчатой форме. Другая дорога, проходящая к востоку от Парнаса, идет от Декелейи — второго перевала, который возле Филе ведет в Беотию, на берег Азопоса. К юго-востоку отсюда расположен богатый мрамором Брилеттос или Пентеликон, самый красивый горный массив в Аттике. Он тоже расположен в этой местности и очень напоминает Сабинские горы с пиком Монте-Джениаро в римской Кампании, являющимся их классическим завершением. Над просторами Афин, в царстве чистого и прозрачного эфира, эта гора возносит величественный фронтон своей мраморной пирамиды. Как и Сабинские горы, протянувшись по глубокой долине, пролегает древняя дорога народов, ведущая в Кампанию и отделенная от Альбанских гор. Здесь имеет место легкий спуск отрогов Парнаса относительно Пентеликона; это — перевал, ведущий в Марафон, Трикирифос и Рамнус. Почти к самому берегу моря спускается голый, лишенный растительности Гиметтос. Некогда, когда на его вершине шелестели леса, он славился огромными роями пчел. Со стороны, обращенной к морю, горы создают причудливо — живописные образования, внушительную стену на краю ландшафта, напоминающую Гарганус возле Мафредонии. И лишь когда вечер окрашивает мрачные скальные массивы в пурпурный цвет, Гиметтос буквально светится, что придает особую прелесть его очертаниям.

Олимпейон и Илиссос

Таково обрамление Педиона Афин. Он позволяет бросить взгляд на юг, на побережье моря с его бесчисленными островами и островками. Но и на этой просторной равнине, ближе к самим Афинам, вздымаются ряды невысоких скальных холмов. Голый холм Туроковуни (возможно — древний античный Анчесмос) с его характерными предгорьями являет собой древний обелиск Ли-кабеттос, образующий вместе со скальными массивами Акрополя, Ареопага, Пникса[844] и холма Нимф своего рода кольцо, похожее на кратер. Кольцо это во многих местах прорвано. Так, с северо-западной стороны простирается равнина Аттики, которая плавно спускается к Парнасу и Агалеосу и далее, к морю. Разрыв между Ликабеттосом и Акрополем представляет собой небольшую возвышенность, края которой проходят над Илиссосом, чтобы в дальнейшем стать берегами старого и нового Фалерона.

Трудно вообразить себе более пластически выразительнее скальные образования, чем те, что высятся в окрестностях Афин. Природа здесь на славу потрудилась над образами суши и кромки берега, предоставив им полную свободу творчества и возможность потрудиться резцом. Славные творения природы, эти скальные массивы высятся у моря, напоминая создания лучших афинских мастеров.

Я просто счастлив, что мне довелось увидеть эти творения природы на афинской земле и сравнить их с аналогичными памятниками на земле римской Кампании, по которой я так много и подолгу бродил. Надо признать, что и те, и другие трудно сравнивать, ибо они величественны по-своему. Вместо этого можно отметить, что Рим и Афины неразрывно связаны друг с другом, словно стороны одной и той же медали, наложившие свой отпечаток на весь классический мир. Обоим ландшафтам свойственна строгая и спокойная красота форм, разве что в римском преобладает великолепие, а в афинском — утонченная грация, словно и в этом нашла свое проявление особая черта творений эллинского духа: возвышенная серьезность. Как на полотне правильной перспективы, горы, словно рама, обрамляют плато, едва ли не самое величественное во всем мире. Афинская панорама скромнее, но богаче формами и сочнее и многообразнее колоритом. Гряда аттических холмов с особенно причудливым массивом бронзовых тонов посередине отбрасывает на город свой сказочный отсвет, и эфирная игра света и тени, которая благодаря пластическим рельефам образует причудливые образы, настолько поразительна, что невольно думаешь о чрезмерной роскоши и расточительности в упоении этими световыми эффектами. Сочетание темно-голубого, сверкающего моря, испещренного мозаикой островов, и его побережья с золотистым тоном этой скалистой земли дополняет естественную красоту этого природного полотна, благодаря чему оно предстает одновременно и порождением фантазии давних мифов, и свидетельством истории. Чего недостает римской Кампании — так это моря. Его светлая кайма виднеется лишь вдалеке, огибая величественной дугой торжественный Тибр, неотвратимо несущий свои воды в море.

Все линии и формы в ландшафте Афин как-то более духовны, утонченны, прозрачны и выразительны, чем на равнине Рима, но при этом — мельче и ограниченнее. Эфир, овевающий их, божественнее и светлее, и его невозможно сравнить ни с чем земным. Ибо красота природы, явленная на этой дивной земле, неизбежно пленяет душу наблюдателя, особенно если вспомнить, что здешнее небо заполнено божественными персонажами эллинской поэзии, а скорбная земля обильно полита благородной кровью героев и статистов славной истории. Подобно тому, как поля Элисия окружают, словно рамой, великие Афины, в Италии все предстает в более крупном масштабе, соответствующем величию Вечного города, во второй раз в истории ставшего повелителем мира. Грация и совершенная красота храмов и пластических творений Афин невольно делают все памятники Рима более плоскими и не столь изысканными. Но поистине волшебные формы аттического ландшафта не лишают римскую Кампанию трагедийной возвышенности ее памятников, несмотря на грозное дыхание мировых судеб, овевающее здесь целые поля величественных развалин.

Весна облачила афинскую равнину в нежную зелень, несколько смягчив ее заброшенную пустынность. Увы, одна и та же безмолвная заброшенность витает и над городом Тесея, и над градом Ромула. И там, и здесь над бескрайними полями парят орлы, и одни и те же цветки нездешнего мира — асфодели, покрывают холмистые местности. Идиллические стада овец, за которыми зорко наблюдают овчарки и пастухи, бродят по берегам Кериссоса и Илиссоса, совсем как их смиренные собратья на берегах Тибра и Анио. Молочные фермы в тени масличных деревьев и пиний и там, и здесь являют собой настоящие оазисы, разбросанные по ландшафтам.

Я был весьма удивлен, обнаружив, что равнина вокруг Афин заселена столь же плотно, как и римская Кампания. Здесь есть немало деревушек и селений, особенно возле Парнаса и Пентеликона, но эти живописные места, раскинувшиеся вокруг столицы эллинов, заселены не греками, а иноязычными албанцами. В римской Кампании за исключением немногочисленных селений и хуторов, раскинувшихся вокруг городского ядра, практически нет поселений. Лишь на склонах гор кое-где виднеются древние города, возникновение которых предание приписывает греческим колонистам и которые по возрасту не уступают Риму. Зато в Афинских горах нет никаких поселений; лишь у самого моря виднеется быстро растущий город-порт Пирей, а из Рима уже давно не видны ушедшие под воду портовые городки Остия[845] и Порт.

Творения древних на равнине Аттики почти незаметны. Зато в Кампании тут и там виднеются длинные фрагменты акведуков и консульских улиц древних римлян. Их дополняют остатки античных храмов, надгробий и вилл, а также башни и замки эпохи Средневековья. Поселения на равнине Аттики сравнительно молоды, и в них можно проследить следы античных тем, сохранившихся по большей части в громких названиях. Здесь напрасно искать руины времен феодального владычества франков, которое так колоритно описывали маршал Годфруа де Вильгардуэн и каталанский Ксенофон Эн Рамон Мунтанер. Но чего ради здесь могли бы появиться замки? Ведь это — не земли гвельфов и гибеллинов. Руины в Афинах скорее напоминают времена Ла-Роше, Бренны[846], арагонцев и флорентинцев, отстоящие от нас на два с половиной века. Бюшон в 1839 г. искал могилу ла Роша в одном аттическом монастыре, название которого дельфийский оракул открыл ему в числе предков Монса в Геннегау и, наконец, обнаружил ее благодаря подсказке нашего Людвига Росса в одном монастыре Дафни на святой дороге, ведущей в Элевсин. Там он обнаружил два безымянных саркофага, в которых покоились останки правителей Афин из некогда славного Бургундского дома. Все франкское на афинской равнине давно исчезло, как, впрочем, и все турецкое.

Акрополь в 1687 г.

Турки в Греции! Это — понятия, которые лишь с глубокой скорбью могут соседствовать друг с другом и, однако, турки разрушили здесь куда меньше, чем римляне, германцы, славяне и латиняне. Могамет II взял Афины под свою властную руку и поблагодарил своего пашу, завоевателя Афин, за то, что тот ввел его во владение столь прекрасным городом. В отличие от горячих арабов в других странах Южной Европы турки оставили в Греции весьма мало значительных монументов своего долгого владычества, а поскольку они не спешили с возведением оных, им не приходилось использовать для новых подстроек материалы для новых сооружений. Я охотно повторяю слова, которые сказал мне один образованный левантинец, француз по происхождению, капитан нашего судна на пути в Пирей: «Les Turcs en Grece n’ont rien demoli, rien restaure, rien cree»[847]. Точно так же не одни они виновники того, что Парфенон сегодня имеет тот вид, который мы видим. Виной тому — венецианцы и их немецкие наемники, а также Элгин. Именно им афиняне обязаны тем, что это чудо античного мира дошло до нас в виде печальной груды развалин.

Мы приближаемся к окрестностям Агалеоса и живописному холмистому ландшафту, поросшему оливковыми рощами и древними виноградными лозами. Нас ждут богатые пастбища и нивы, которые противоречат широко известной поговорке Фукидида[848] о скудости земель Аттики. Небольшие деревушки разбросаны слева и справа по сторонам дороги. Это и Каматеро, и Лиозия, и крупное селение Миниги. Этот район в древности принадлежал демосу Ахарна. Нам многое говорят имена Софокла, Платона и, разумеется, Аристофана — уроженца этих мест.

Здесь находится перевал, ведущий в Агалеос, и вдалеке сияет голубая вершина Киферона, а еще дальше — море. Прямо перед нами возносится в небо окутанный облаками Парнас. Во времена богов-парнасцев на его вершине, предположительно — в гарме, высилась бронзовая статуя Зевса Парнефиоса. У подножия Парнаса раскинулась обширная равнина, живописно перемежающаяся небольшими группами пиний и масличных деревьев. Собственно говоря, Каливия, как именовалась одна из здешних деревушек, — это не название в собственном смысле слова, а по-гречески понятие, обозначающее небольшой хутор при крупной деревне. Горные ручьи, стекающие с Парнаса по специально проложенным каналам, орошают поля и луга, покрытые свежей зеленью.

Отсюда путь ведет нас в горы, на Парнас, так что проехать здесь практически невозможно. Нас особенно поразило одно ущелье, по дну которого протекает ручей. Женщины стирали в нем белье. Дети чужеземной наружности, надо полагать — албанцы, с любопытством глядели на дорогу. Мы двинулись пешком по этой живописной глуши и, оглянувшись, бросили прощальный взгляд на далекий Акрополь и равнину Афин, а затем спустились с перевала вниз и направились к Парнасу. Здесь царило дикое горное уединение, словно на краю света. Дорогу нам то и дело переползали черепахи: они — коренные жители Аттики. Древняя Эгина чеканила на своих монетах изображение черепахи. Этих животных во множестве собирают на греческом побережье, и корабли доставляют этих существ в Бари, где их продают в гавани и где можно увидеть черепах самых разных видов. Во времена Павсания склоны Парнаса еще изобиловали дикими кабанами и медведями, а сегодня здесь нередко встречаются только дикие кошки.

Чазия, издали выглядящая черной каменной гаванью, возникла перед нами на равнине под сенью величественных горных вершин, к которым ведет перевал из Филе. Эта деревушка, новое название которой широко известно в Греции, — самая большая во всей Аттике. Ее немощеные улицы покрыты грязью, дома, стоящие прямо на земле, возведены из известняка. Внутренние дворы также немощеные, и на них, по здешнему обычаю, выходят все окна. На каждом шагу встречаются цистерны и широкие террасы. Ни единого знака стремления хоть как-то украсить свои жилища или домашний быт не видно в этом бедном селении. Увы, так убого и примитивно живут древнейшие обитатели Аттики, следы поселений которых встречаются еще в фундаментах скальных камер на афинских холмах.

Внезапно я заметил маленькую купольную церковь, под навесом портала которого был изображен Агиос Петрос (греч. святой Петр), держащий в руках некое здание. Кое-где на фасаде красовались круглые сюжетные изображения, выложенные из цветной мозаики. За церковью находилось кладбище, на коем не было никакой другой зелени, кроме старых корявых оливковых деревьев да одного-единственного маленького кипариса. На маленьких надгробных холмиках росли розмарины и белые лилии. Роль надгробий выполняли массивные камни причудливых форм, но без надписей. Рядом с ними лежали разбитые кружки и черепки сосудов с остатками углей. Возможно, здесь было в обычае зажигать уголь в качестве жертвы усопшему. На раскопках дворца в Микенах также были найдены в большом количестве черепки глиняных сосудов. Даже в наши дни в Греции еще существует обычай бросать наполненные водой кружки и сосуды на могилы усопших.

Чазия, как и почти все деревни Аттики, населена албанцами. Этот воинственный народ поселился на землях Греции в XIV в., будучи оттеснен туда турками. Албанцы появились здесь в январе 1688 г., после отступления венецианцев, а затем еще раз в 1770 г., после подавлении восстания, инспирированного русскими властями. С тех пор албанцы стали здесь крестьянами и поденными рабочими, трудолюбивыми илотами[849] новой Греции, отличающимися от коренных греков по расовому типу, языку и облику. Мне говорили о них в Афинах, где они заселяют целый беднейший квартал Плака под Акрополем, что это — народ трудолюбивый, терпеливый, но вялый и инертный. В большинстве своем хлебопашцы, они — закоренелые враги лесоводства. В Чазии они кормятся в основном за счет торговли дровами и углем, а их женщины — искусные вышивальщицы. Мы узнали об этом, побывав в доме владельца небольшой локанды[850], где мы остановились немного отдохнуть. Здесь мы уселись в просторной комнате, в которой не было вообще никакой мебели, за исключением деревянного сундука и нескольких полок на стенах для разной утвари. Женщины и дети сидели прямо на полу, скорчившись, у низенького очага. Они тотчас предложили нам купить у них красивые одежды, вышитые золотом и шелком, и эти сверкающие вещи хранились в полутемной комнате, словно легендарные сокровища из восточных сказок.

В роли нашего провожатого в замок Филе выступил некий хорофилакс. Так называется местный жандарм — молодой мужчина в особой униформе и красных башмаках с загнутыми кверху носками. Такую странную обувь носят на всем Востоке; она представляет собой плод многовекового развития азиатских сандалий, изображения которых встречаются на фигурах, запечатленных на античных греческих и малоазийских рельефах, например, на монументах Гарпий Ксанфа[851]. Наш провожатый шел в своей поистине ликийской обуви с легкостью вестника-Гермеса, а мы следовали за ним вдоль края пропасти, по берегу журчащего лесного ручейка, берега которого густо поросли олеандрами, лаврами и миртовыми кустарниками. На горных склонах мы увидели конические кровли хижин влахов, кочующих со своими стадами овец по всей Аттике. Их свирепые овчарки столь же бдительны, как и собаки пастухов римской Кампании, и путника, бредущего по горным тропам Аттики, невольно охватывает страх, стоит ему только услышать отдаленный лай этих овчарок-церберов, приближающихся к нему.

На самом краю грозной пропасти стоит монастырь; мы вскарабкались к нему по горным тропам, вьющимся под сенью благоуханных сосновых рощ. Греческая флора во многом схожа с флорой Южной Италии, но при этом она носит более южный, восточный и, так сказать, благородный характер. Так, например, в Италии я никогда не видел пышных зарослей вереска, мастичных деревьев и арбутаз (арбузье). Только пинии (Pinus Pinea) там, в Италии, более величественны, чем в Аттике, и здесь, в Пентеликоне, я встречал всего несколько их экземпляров. Более внушительные леса пиний есть в окрестностях Марафона, в Эвбее[852] и особенно на равнине Олимпии и в Пиргосе, что на полуострове Пелопоннес. Как пишет Теодор фон Хельдрейх в своем труде «Полезные растения Греции», самым распространенным видом пинии в Аттике является алеппская сосна, не образующая столь же густой кроны, как ее итальянский собрат, имеет от корня до макушки ветки, сплошь покрытые тонкими маленькими иглами. Она дает превосходную древесину, идущую как на стройматериалы, так и на дрова. Из нее делают древесный уголь и смолу ('ρητίνη). На пути нам встретилось немало стволов с зарубками, сделанными топором. В этих-то глубоких ранах дерева и скапливается смола. Она применяется в качестве вкусовой добавки к вину, любимому и популярному в Греции κρασί ρηταίνάο. Этот обычай восходит к античным временам; и хотя Гомер не упоминает о нем, этот рецепт знали Плутарх[853] и Плиний[854]. Возможно, обычай изображать тирс[855] с сосновой шишкой в качестве символа Диониса неким образом связан с этим вином, в которое добавляли смолу.

Монумент Лисикрата

Я уже упоминал об одном труде, посвященном природе Греции; кроме него я могу назвать вам еще целый ряд трудов этого же автора, например, «La Faune de Grece»[856] Наш земляк с давних пор живет в Афинах, где занимает пост директора Ботанического сада. Однажды я зашел к нему в гости, преисполнен всем, что затронуло мою душу на Акрополе, когда я любовался нежными растениями и цветами, вырастающими там прямо из белой как снег земли. Англичанин Ричард Дикти в 1855 г. опубликовал книгу «Flora of the Colosseum of Rome»[857]. Этот труд представляет немалый интерес, и мы должны были бы быть благодарными его автору, если бы не описания идеализированной флоры мира, а именно — растений, выросших прямо из следов античных божеств и великих людей в крепости Афины. И поскольку я разделяю подобное намерение господина Хельдрейха и предлагал ему составить подробное описание флоры Акрополя, он к моей пущей радости уверил меня, что уже обдумал этот план и почти привел его в исполнение. И вот здесь, в горной глуши Филе, я воспользовался возможностью вспомнить нашего заслуженного соотечественника и его обширный замысел. В самом деле, если на одних только развалинах амфитеатра Тита[858] насчитывается 420 видов растений, на скальном холме Акрополя наверняка будет найдено гораздо большее богатство аттической флоры.

А Филе все еще не видна. Мы поднимаемся по склонам по лабиринтообразным тропам между поистине циклопическими скальными валунами. Но наш проводник чувствует себя менее уверенно, и на его лице появляется выражение глубокой задумчивости. Наконец он просто исчез: пропал бесследно и беззвучно. Можно подумать, что он, как Эдип, провалился сквозь землю. Жандармы даже в цивилизованных странах провожают смертных самым безопасным путем и никогда не назначают чичероне-проводника по древним руинам. И мы, оказавшись в дикой глуши и будучи предоставлены своим демонам, продолжали медленно подниматься все выше и выше и, наконец, увидели перед собой знаменитую крепость. Но увы, нас отделяло от нее глубокое ущелье. В горной глуши перед нами лежал Филе, окруженный голыми скальными массивами, стены которых почти отвесно уходили в бездну. На одной из самых высоких скал расположился старинный монастырь, четырехугольник, сложенный из валунов. От него сохранились развалины башен и ворот. С руин стен свешивались раскидистые кустарники; прямо перед нами высились две насыпи. С одной стороны крепость прикрывает густая роща пиний, и именно там, с северо-западной стороны, и находится вход в крепость. Крепость имеет в окружности всего около 900 футов (согласно подсчетам Курциуса); однако она достаточно внушительна, чтобы держать под контролем перевал, ведущий вниз, мимо скальных ущелий, прямиком в Беотию.

На тот факт, что древнее пограничное укрепление — это и есть Филе, недвусмысленно указывает и его положение, и расстояние от Афин (100 стадий), и само его название, ττ Φυλί. История его возникновения неизвестна, и лишь геройский поступок Фрасибула сделал его название известным на страницах истории. Зимой 403 г. хитроумный афинянин вместе с 70 изгнанниками захватил крепость. Здесь он разбил отряды 30 тиранов, совершил рейд через Парнасский перевал в район Арахны, оттуда ворвался во вражеский лагерь, с победой вернулся в свое скальное гнездо, а затем, на этот раз уже с 1000 изгнанников, совершил поистине гениальный набег в Пирей, за которым последовало освобождение Афин. Увы, на героев, совершивших великие деяния, часто обрушивается зависть судьбы, и они иной раз переживают и себя, и свою славу. В ходе ожесточенной борьбы фракций Фрасибул впал в немилость, и лишь смерть от руки убийцы из числа горожан Аспендоса избавила знаменитого освободителя Афин от осуждения в ходе судебного разбирательства, которое затеял его бывший соратник Эргокл.

К нашему великому сожалению, сегодня доступ в старую крепость закрыт и ее можно осмотреть лишь вблизи, любуясь мощными стенами и бросая гордый взгляд на Афинскую равнину с высоты 2000 футов. Вдали виден парящий в воздухе Акрополь, сверкающее море, острова и побережье вплоть до берегов Пелопоннеса. Мы спустились в глубокое ущелье, где находился тот старинный монастырь, названный по-гречески εις τά κλειστά. Это — длинный каменный внутренний двор, образованный несколькими невысокими зданиями и маленьким храмом под типичным куполом, да скальная церковь, своды которой поддерживает одна-единственная колонна. Шестеро черноволосых и чернобородых монахов сидели во дворе во главе со своим игуменом. На всех были высокие черные камилавки и наметки, черные короткие куртки и длинные синие мантии из плотной ткани, гомеровской кнемис. Право, мне не доводилось видеть более красивых греков. В их гордом облике не было ничего монашеского. Они восседали, словно архонты, которым волей рока пришлось поселиться в этих горах. И было вполне естественно, что мой взор принялся было искать оружие, как будто они могли носить его. Вокруг находились женщины и дети, в том числе — одно дивно прекрасное дитя; казалось, все эти люди находились с монахами в отношениях более близких, нежели просто духовные. Монахи предложили нам своего смолистого вина, подарили свежесрезанные ветви лавра, которые есть в любом греческом монастыре, и наотрез отказались принять от нас хоть немного денег, которые мы тотчас отдали ребятишкам. Тут к нам подошли двое молодых, с ружьями на плече, мужчин, это были немцы из Афин, собиравшиеся через час-другой подняться в крепость. Мы пожелали им всего наилучшего, услышали в ответ то же самое и продолжили свой путь в Чазию.

Право, нигде в Аттике я не видел более величественной горной пустыни, чем здесь, возле этого скального монастыря, который, будучи обращен к северу, возносится над пропастью на величественном скальном утесе Гарма. Серебристые маслины, лавры, пинии и густые кустарники покрывают террасы на горных склонах, по которым бродят идиллические стада овец. Скоро скалы засияют серебряным цветом, затем на них проступит багряный румянец, а дальше, ниже — мрачная пропасть. Мы движемся дальше по скалистой дороге, окруженной с обеих сторон густым лесом. Нас догоняют и обгоняют погонщики ослов, бедные крестьянские женщины со своим скудным скарбом, и женщины, несущие в руках ярко раскрашенные пасхальные свечи, одетые в белые и голубые одежды. На шеях у них поблескивают массивные серебряные цепи, голова покрыта нарядным желтым платком, который повязан на турецкий манер, оставляя открытыми лишь подбородок и губы. Наш пропавший проводник не встретился нам даже здесь, в Чазии. Мы передали причитающееся ему вознаграждение уже знакомому нам хозяину локанты, присовокупив наш дружеский привет, чтобы приободрить пристыженного пройдоху.

На обратном пути мы направились по той же дороге через Парнас к Каливии, сделав небольшой крюк влево, чтобы осмотреть купольную гробницу у Мениди. Там нас ожидал мягкий живописный ландшафт, исполненный такой утонченности и прелести, что просто трудно было представить более резкий контраст дикой заброшенности соседнего Парнаса. На широких равнинах зеленели пастбища, и маленькие селения под сенью олив и пиний являли собой картину идиллического блаженства и умиротворенности. Этот ландшафт — та самая блаженная Ахарна, которую обессмертил Аристофан. Мягкость климата, плодородие земель, стойкость и мужество жителей — все это делает эти места одним из крупнейших демосов Аттики. В начале Пелопоннесских войн[859] жители Арахны выставляли три тысячи гоплитов[860]. Сегодня от древней Арахны не осталось и следа, так что даже само ее местоположение нелегко определить. Лики сперва искал ее в современном Мениди, затем посчитал, что эта деревня раскинулась на месте старого Пеониди. Бурсиан в своей «Географии Греции» поместил Арахну рядом с Мениди, в домиках и церквях которого сохранились фрагменты древних построек и стен. Мы же не вполне уверены в правомочности подобного решения вопроса об Аттике, поднятого Лики и Россом. Богатая почва ожидает исследователей в римской Кампании, где «ager Romanus»[861] была тщательно обследована, и ее местоположение на топографических картах значительно расширилось.

Мениди — весьма гостеприимное местечко, самое большое в Аттике после Чазии. Здесь также живут албанцы, занимающиеся, как некогда древние арахняне, земледелием и добычей угля. Просторные, чистые улицы, обилие церквей, жилые домики с уютными садами и палисадниками свидетельствуют о желании хоть немного скрасить нелегкое существование. Когда день склонился к вечеру, мы увидели, что многие жители мирно сидят, отдыхая, у дверей своих домов. Здесь были и патриархального вида старцы с длинными седыми бородами, покуривающие кальян совсем как турки и благодаря своей апатичной внешности и манере держаться еще более похожие на турок. Женщины в живописных одеяниях целыми стайками поглядывали на нас, стирали белье на ручье, или носили воду в огромные цистерны, вмурованные в пол двора… Словом, мирные картины Востока под сенью серебристых оливковых деревьев.

Поскольку это место расположено на возвышенности, приподнимающейся над Кефисом, с него открываются живописные виды Афинской равнины. Вдали виднеются темный Парнас и высокая Гарма. Отсюда рукой подать до Пентеликона с его скалами, мерцающими над Аттикой, старыми и новыми мраморными мостами. Внизу виднеется Татой, владение тогдашних эллинских царей, на перевале Декелейя, используя который, спартанцы блокировали Афины и в конечном итоге одолели противника. У подножия Пентеликона расположена Кифизия с пышными платановыми рощами, через которые несет свои воды Кефис. Старинное название этого места сохранилось; здесь некогда находилось любимое место отдыха сказочно богатого Герода Аттика[862] из Марафона, который дерзко состязался с императором Адрианом[863], стремясь украсить Афины прекрасными постройками и затмить его добрыми деяниями. Далее находится Марузи, деревушка, в названии которой слышен отзвук славы бывшего храма Артемиды Амарусии. Далее от Афин Кефис, следуя естественному уклону рельефа местности, течет по оливковым рощам зеленого пояса в сторону Пирея. Здесь в прозрачном воздухе высится Гиметтос, высокий пик Ликабеттоса, бронзовый Туркову — ни и обитель афинских богов. Вечер тихо опускает свои крылья на этот мирный ландшафт, добавляя к его красочному богатству нежные розовые тона дивного сияния, настолько чудесные, что это просто невозможно передать словами.

В четверти мили от Мениди, на дороге, ведущей в Афины, находится возвышенность Аикотропа, а на ней — доисторическая купольная гробница. Мне очень хотелось осмотреть ее, поскольку я видел подобные же гробницы в Микенах, а эта вновь открытая усыпальница явно относилась к древнейшему культу мертвых, и строительные принципы, лежавшие в ее основе, были чужды зодчеству Греции. Памятники подобного рода прежде были найдены только в Арголиде, а купольные гробницы в Лаконии[864] и Беотии[865] еще не были выявлены и обследованы. Фолос[866] возле Мениди очень близок к погребениям аргивян[867], и можно предполагать, что подобная погребальная система была широко распространена во всей Восточной Греции. В 1872 г. ее обнаружил один афинский торговец древностями; весной 1879 г. Немецкий археологический институт в Афинах организовал раскопки, после чего власти Греции предоставили ему почетное право создать компанию по проведению археологических работ.

Погребальный комплекс в некоторых деталях напоминает так называемую Сокровищницу Атрея[868] (или гробницу Агамемнона), а также еще один толос у Львиных ворот[869] в Микенах, которую обнаружил Шлиман[870] Параллельный дромос[871] (он вел в качестве парадного прохода к этим погребениям), сложенный из плохо отесанных каменных блоков, имел 3 м в ширину и 27 м в длину, вел вверх, к самому порталу гробницы, сложенному из четырех огромных, грубо обтесанных каменных плит. Над массивным архитравом (верхним блоком) в Микенах нет характерного разгрузочного треугольника, и на его месте находятся четыре плиты, разделенные небольшими интервалами. Треугольник заметен лишь с внутренней стороны; он перекрыт небольшими каменными блоками. Внутреннее пространство имело форму фолоса, достигая в высоту 9 м. Он образован из массивных колец, нижние из которых сложены из массивных известняковых блоков, а верхние постепенно уменьшаются и не скреплены никаким раствором. Стыки заполнены мелкими камешками. Внутренние поверхности выглядят достаточно гладкими, хотя на них нет следов искусственного обтесывания, однако они не были покрыты металлическими пластинами, подобно тому, как это имело место в Сокровищнице Атрея. Во время раскопок на сравнительно ровной площадке было обнаружено возвышение, занимавшее примерно треть общей площади внутреннего пространства. Судя по остаткам, это был некий цоколь. Купол был увенчан накладным (венечным) камнем, который был снят в ходе раскопок. В данном фолосе не было найдено ни остатков росписей, ни скульптур, обнаруженных в Сокровищнице Атрея. Лишь дверной проем был украшен разноцветными мраморными плитами. Это помещение производило странное впечатление — примитивную попытку создать сводчатое сооружение типа, не получившего в дальнейшем в Греции дальнейшего развития.

Во времена возведения этой гробницы Афины, возможно, вообще еще не существовали на этой земле, где поселилось некое незнакомое нам племя. После того как зодчий закончил планировку кургана и после того как в него были внесены тела покойных, вход в усыпальницу был наглухо замурован, дромос разрушен, и подступы к входу превращены в груду развалин. Так как столь обширные сооружения, как купольные гробницы, служили не для погребения одного-единственного человека — старейшины племени или выдающегося героя, а, как показали археологические раскопки в фолосе в Мениди, представляли собой целые семейные склепы, из этого следовало, что после кончины очередного родича склеп приходилось вскрывать и помещать туда тело покойного. Подобный метод не мог сложиться на протяжении жизни одного поколения; за подобным культом покойных стояли глубоко религиозные мотивы. Сколь могущественны они были, показывает не только их строительство в расчете на вечность, когда для проникновения в усыпальницу пробивались скальные шахты и скальные камеры и устраивались купольные сооружения, но и особое почитание усопших, принадлежавших к данному роду. Раскопки Шлимана показали, что покойные были обладателями поистине сказочных сокровищ, в числе коих были накладные украшения из золота, серебра, янтаря, жемчуга и тому подобного. Лица их часто покрывали золотые маски, голову венчали искусно сделанные диадемы, на груди покоились золотые пояса и нагрудники. На теле покойного находилось множество золотых пластинок и деталей, а рядом покоилось множество великолепных художественных изделий, сопровождавших покойного.

Сегодня невозможно с уверенностью сказать о том, была ли гробница в Мениди ограблена или сохранилась в нетронутом виде. Ценности, уцелевшие в ней до наших дней, и по числу, и по стоимости выглядят весьма скромными по сравнению с сокровищами из гробниц других горожан Микен и, пожалуй, более скромными, чем сокровища из усыпальницы в Спарте в аттической Мезогее. Там найдено очень много золотых пластинок, а также знакомых по Микенам изображений раковины Наутилус, азиатского крылатого сфинкса, розетки и слона. Обнаружено множество предметов из стеклоэмали (стеклянной пасты), стеклянных бусин, серебряных заколок, резных камей и резных пластин из слоновой кости с изображениями животных, бесчисленное множество черепков античных ваз, отдельные наконечники, но — ни единого меча, древесного угля или хотя бы пепла. Зато в изобилии присутствуют беспорядочно разбросанные человеческие кости и пять черепов.

Эта находка сегодня выставлена в зале Политехникума в Афинах наряду с сокровищами из Спарты, Навплии и Микен. Сравнение их показывает, что все эти памятники чуждой и малоизвестной культурной эпохи в общем и целом связывает общий характер и что они относятся к времени, когда в Греции отмечалось активное проникновение или заимствование из Азии чуждых, возможно — ассирийских мифологических образов и художественных типов. Новейшие раскопки умножили число этих культурно-исторических сокровищ, и благодаря этим находкам для истории греко-азиатского искусства открылись новые перспективы, а открытия захоронений на переднеазиатских островах и в Этрурии и Центральной Италии вообще сделали предметным изучение культуры этого региона. Позднейшие раскопки позволили решить вопрос о том, существовали ли (а если да, то какие) промежуточные формы между сооружением вертикальных шахтных усыпальниц и купольных гробниц. Усыпальница, обнаруженная в Микенах, куда древнее, чем известный толос в Микенах. Это в принципе верно, но нельзя исключить, что обе формы могли применяться параллельно, поскольку предметы, найденные в Микенах и Мениди, отражают весьма близкие художественные мотивы. Система купольных погребений, будучи довольно простой и примитивной, является очень древней. Она возникла из погребальных курганов. Конические архитектурные формы во все эпохи и у всех народов отражают примитивный этап развития культуры. Так, на полях Апулии[872] высятся так называемые казелли — конические домики, сложенные из каменных кольцевых структур, обработанных крайне примитивно. Сельские жители использовали их под хранилища и жилые постройки, аналогично уже знакомым нам фолосам, наиболее яркий пример которых — сокровищница Атрея.

Немецкий Археологический институт в Афинах опубликовал трактат «Купольная гробница в Мениди» (1880 г.). Помимо изображений этой гробницы и найденных в ней артефактов за общим описанием раскопок Аоллинга в ней помещены работы: «О технических аспектах сооружения фолоса возле Мениди» Рихарда Бона, «Вазы, найденные в гробнице в Мениди» Адольфа Фуртфенглера; «Доисторические гробницы в Греции» — доклад Ульриха Келера, занимающего пост директора данного института.

Мы возвращались из Мениди в Афины через Пиргом, бывшее владение некогда влиятельной в здешних местах императрицы Амалии, которое сегодня является частным владением. Аллея олеандров ведет к этой каменной ферме, напоминающей суровую средневековую крепость. Вокруг красуются живописные кипарисы. Неподалеку находится городок Кукуваонес, а рядом с ним — селение Геракли, последнее из баварских колоний, созданных в оттоновскую эпоху. Поистине, странная ветвь Виттельбахского дома, пытавшаяся прижиться на берегах Исара и Кефисса. Она не прижилась; греки сами вырвали ее и пригласили на ее место династическую ветвь другого немецкого дома с севера. Но случилось так, что сын того же самого народа, который в свое время преследовал духовные сокровища греческой старины, стал первым королем эллинов и способствовал тому, что благодаря тесным связям Германии с Грецией были заложены прочные основы нового эллинского государства. Баварцы не преуспели на этих землях; их колонии пришли в упадок. Непривычный климат, чуждые обычаи, неразвитая экономическая база, а также (как поведали мне здесь) усердные возлияния в честь Диониса, совершаемые вином со смолой, быстро привели к упадку баварских селений в Аттике, в том числе и этого — в Геракли.

Солнце медленно опускается над этим оцепеневшим миром покоя, о чем пел еще статик Гомер. Вечер уже укрыл землю и море красочным покрывалом, когда мы прибыли в Патасию, живописный пригород Афин. Высоко над землей в розовом сиянии купается Акрополь, одиноко возвышающийся над окрестными равнинами — Акрополь, где некогда обрели очертания и возникли самые возвышенные идеи человечества, не создавшего с тех пор ничего более величественного.

Послесловие

Когда Фердинанд Грегоровиус 19 января 1872 г. в конце заключительного тома своей «Истории города Рима в Средние века» написал слово «Конец», задача, которую он поставил перед собой, была наконец-то выполнена. Два года спустя Грегоровиус покинул Рим, который уже в качестве столицы объединенного Итальянского королевства вступил на путь, ведущий от классицистической идиллии к крупному современному городу. Покинул, поскольку его миссия, которая привела его в Вечный город, была окончена, а новый Рим утратил многие черты того очарования, которое удерживало в нем Грегоровиуса. Однако чары обаяния, которыми Вечный город буквально приковал его к себе, оказались настолько могущественными, что автор чуть ли не каждый год перебирался через Альпы, чтобы вновь увидеть свою давнюю любовь. Некогда он приехал в Рим безымянным и никому не известным писателем, с трудом справлявшимся с повседневными проблемами. Но немецкий идеализм и немецкое трудолюбие взяли верх, и, поселившись в Мюнхене, Грегоровиус сделался человеком, чья слава и известность гремели в обеих странах. И хотя коллеги по исторической науке поначалу встретили дело его жизни в штыки и отвергли его, однако впоследствии многочисленные научные общества, в том числе Баварская академия наук, приняли его в ряды своих действительных членов, что явилось внешним проявлением признания его выдающихся научных заслуг. Особым предметом гордости для Грегоровиуса стало присвоение ему звания почетного гражданина Рима. Он признавался государственному секретарю Тиле: «Я нисколько не добивался этого, но с радостью готов сказать, что рассматриваю эту честь как увенчание меня прекрасной пальмовой ветвью, явившейся наградой за мои долгие труды. И поскольку она совершенно заслуженна, я не променял бы это звание ни на миллион, ни на герцогский титул, если бы кому-то вздумалось предложить мне взамен то или другое. Этим вполне удовлетворено все мое честолюбие, так что у меня нет более другого желания, кроме как с чистой совестью провести остаток своих дней в тишине и покое, если мне только удастся найти такое местечко».

Впрочем, свою признательную благодарность Риму Грегоровиус выразил, создав во многих отношениях образцовый труд «Свидетельства о римском гражданстве со времен Средневековья». Отдельные отзвуки тем по истории города Рима фигурируют и в множестве небольших сочинений Грегоровиуса. Завершив свое главное творение, он более не видел перед собой новой задачи, достойной трудов и усилий, «поскольку», как писал он тому же Тиле, «после такого труда, каким была история Города, все прочее, попадающее в сферу моих интересов и возможностей, представляется мелочным и малозначительным… Я даже должен признаться, что в настоящее время вся эта книжная ученость и копание в бумагах утомляют меня. Мне приносят отраду лишь греческие авторы, и теперь я всецело посвятил себя греческому языку». И все же вышло так, что эти занятия греческим оказались — не вполне осознанно для самого Грегоровиуса — подготовкой к созданию новых замечательных произведений.

Дело в том, что люди типа Фердинанда Грегоровиуса, возможно, и могли бы наслаждаться отдыхом, но дух влечет их вперед, к новым трудам, придавая им новую творческую силу и энергию.

Уже в марте 1877 г. Грегоровиус пишет из своего «древнего и вечно прекрасного Рима»: «Поистине, когда я ступаю по этой священной земле, из нее в меня вливается некая живительная сила, и это позволяет мне надеяться, что мои слабые силы еще далеко не исчерпаны и им найдется новое применение. А пока что мне здесь более решительно нечего делать, и я вообще не знаю, хорошо ли мне браться за новый большой труд, который никоим образом не имеет римских истоков. Здесь потребно наставление мудреца, и притом — услышанное в надлежащее время; а я… даже пример интриг не делает меня более податливым и удобопреклонным… Мне представляется завидный удел бессмертия, предмет коего расположен между двумя перстами, такими, как Данте и Вергилий».

Однако вскоре Грегоровиусу довелось вновь ощутить в крови биение творческого пульса, почувствовать волнение, беспокойство, нерешительность, желание обрести предмет, коему он должен придать черты художественного образа. И когда ему показалось, что он наконец-то его нашел, он вновь со свежими силами взялся за работу. Это был труд о Тридцатилетней войне. Ему казалось, «что эта ужасающая эпоха является тем не менее самой важной для современной истории и своего рода пограничной полосой между двумя эпохами мировой истории». Вскоре он сообщал, что преисполнен решимости «написать, насколько это будет возможно, историю Тридцатилетней войны в двух томах — книгу, которую должен прочесть весь немецкий народ, и если я проживу еще пару лет, надеюсь, он сможет ее прочесть».

Грегоровиус взялся за труд со всей ответственностью, собирал материал, начав с изучения архивов, и в качестве пробного эссе опубликовал в 1879 г. небольшую работу «Урбан VIII[873]: конфликты с Испанией и императором», а в 1880 г. — эссе «Кривелли, резиденты герцогов и курфюрстов Баварских в Риме в период 1607–1659 гг.». Но увы, детальное описание этой эпохи со всем ее своеобразием не доставило автору продолжительного удовлетворения. При всем необозримом множестве источников — «шаге ingens et immensum[874]», как Грегоровиус как-то раз писал Тиле, он очень скоро отказался от мысли создать целостное изображение и вознамерился публиковать отдельные исследования и эссе, но затем пришел к осознанию того, что он «не сможет довести до намеченной цели свои штудии по истории Тридцатилетней войны, в том числе и по причине безграничного варварства немецкого письменного языка той эпохи — эпохи национального одичания».

Эти работы над историей Тридцатилетней войны сперва были прерваны жалобой семейства Гумбольдт, протестовавшей против намерения Грегоровиуса осуществить издание «Писем Александра фон Гумбольдта к его брату Вильгельму». Глубокое проникновение в образ мыслей этих духовно близких ему братьев наложило особый отпечаток на глубокое по содержанию введение, озаглавленное «Братья фон Гумбольдт». Однако определяющим для дальнейшей творческой судьбы Грегоровиуса все же стало его первое путешествие в Грецию.

Весна 1880 г. принесла ему исполнение одного из давних и заветных его желаний — собственными глазами увидеть земли древних греков. Ибо хотя Грегоровиус благодаря своим работам буквально сросся с эпохой Средневековья, давняя мечта гуманистов по прекрасной заре человечества — Древней Греции сохраняла для него свою неотразимую притягательность. Еще в 1853 г., во время своей первой поездки на Сицилию, он испытал особое благодатное чувство, подышав «воздухом Эллады». Как восторженно звучит гимн Афинам в авторском введении к истории города Рима, когда Грегоровиус воспевает их как «первое средоточие духа Запада, их науки, философию и прекрасные идеалы… Вся творческая деятельность мысли и фантазии сосредоточилась в столице эллинистического духа, и эта маленькая республика Афины Паллады с тех пор сохраняет безраздельное господство над умами человечества, и господство это продолжает и будет продолжать оказывать влияние на формирование народов». И страстное желание увидеть Афины стало бы всепоглощающим, если бы не властный образ вечного Рима, завладевший его воображением. Мы знаем, что Грегоровиус был буквально потрясен, впервые увидев Рим с высоты Капитолийского холма. Знаем мы и то, что прекрасная панорама моста через Тибр подсказала ему общий план истории города Рима. Мы можем представить себе, какие чувства обуревали его, когда Грегоровиус, которому исполнилось уже пятьдесят девять лет, устремил с вершины Акрополя взволнованный взгляд через лазурное Греческое море на видневшийся вдали Саламин. Теперь подле него более не стояла муза поэтического искусства, сопровождавшая его в первые годы изысканий по истории Рима: ее оттеснила строгая и серьезная Клио[875]. За его плечами лежала жизнь, преисполненная борьбы, труда и успехов. Но он сохранил чуткую восприимчивость ко всему прекрасному и возвышенному. Грегоровиус с полным правом писал из греческой столицы своему давнему другу Тиле: «Я даже не стану пытаться передать Вам те первые впечатления, которые я испытал здесь. Акрополь свободно парит над всей человеческой цивилизацией; он кажется мне некой олимпийской сценой, которая со всеми древними божествами взяла да и перенеслась на небо. Она (в отличие от Рима) не перекрыта и не заслонена никакой позднейшей цивилизацией. Старые боги не потерпели никаких следов христианства: они и творения Фидия не пожелали иметь никаких живых связей с потомками. Поэтому вокруг Аттики после распада Эллады не сложилось никакой значимой истории. За двадцать дней, проведенных в этой сокровищнице западной культуры, я узнал и прочувствовал больше, чем за такое же число лет, потраченных «над бумагами и книгами». Во мне пробудились последние слабые остатки давно утраченного жизнелюбия и жизнерадостности, когда я увидел перед собой развалины творений Фидия и постоял на насыпи на месте Элевсина или прошел под Львиными воротами в Микенах. Побывать здесь — значит окунуться в эфир духа, после чего у вас невольно возникает настроение с одинаковым равнодушием взирать на все прочие машины и механизмы». И когда Грегоровиус в Предисловии к «Атенаис» говорит: «Если сидеть на афинском Акрополе возле храма Ники Аптерос или Пантеона, всецело погрузившись в раздумья о славной истории Греции, воображению предстают и становятся все более явственными фантазии и образы далекого прошлого, и скоро невольно, как Одиссей в царстве теней, оказываешься в окружении целого хора эллинистических духов, которым можно задать самые неожиданные вопросы», — кажется, что с того часа, проведенного в молодости на мосту через Тибр, и вплоть до этого блаженного времени посещения Акрополя в душе Грегоровиуса сохранилась прежняя блаженная свежесть восприятия, и что в глубине души он нисколько не утратил юношескую способность восхищаться. Но теперь здесь, на Акрополе, Афина Парфенос, как некогда Юпитер Капитолийский, уже не повелевает ему создать некое величественное творение. Более того, в бытность в Афинах общение с греками наводит его «на мысль написать историю Афин эпохи Средних веков». В этом ему немало поспособствовал Спиридион Ламброс.

Однако любовь к Афинам глубоко таилась в душе Грегоровиуса и в последнее десятилетие жизни побудила его еще раз побывать в местах своей молодости. Знаменитый хронист истории города Рима стал и историком города Афин. И подобно тому, как первые предложения описания его странствий явились началом истории великого Рима, такую же роль сыграли и первые плоды путешествия в Грецию: описания из разделов «Корфу» и «Ландшафт Афин», о которых сам Грегоровиус упоминал как о параллели эссе о «Капри». Присущее Грегоровиусу мастерство в проведении параллелей между описаниями ландшафта и истории, разворачивавшейся в нем, позволило создать зрелое творение, снискавшее автору глубокую признательность всех жителей Корфу, поскольку греческий перевод этого эссе изучается в школах острова.

Сперва медленно, а затем все быстрее и быстрее Грегоровиус приближался к своей новой большой работе. История города Афин в Средние века давно представлялась ему весьма и весьма привлекательной темой для большого исторического труда, однако о том, чтобы осуществить это самому, он еще никогда не задумывался. Но после возвращения на родину эта мысль стала все чаще занимать его. 30 августа 1880 г. он пишет тому же Тиле: «То средневековое варварское любопытство, с которым я жил и состарился, все чаще обращает мой взор на Грецию, и если в моем распоряжении еще осталось несколько лет, то ничто так не привлекает меня, как написание истории города Афин эпохи Средних веков. Подобной «Истории» просто не существует, и изучение истории все более приближает меня к этой работе в надежде, что она будет завершена». Тридцатилетняя война безвозвратно отступила на второй план перед этими греческими штудиями. И уже 29 ноября 1880 г. Грегоровиус сообщает другу: «В своих аттических штудиях я стремлюсь найти нечто большее, с тем, чтобы получить возможно большую интеллектуальную пользу от классического путешествия в Элладу, но в мои планы никогда не входило изучение Афин в эпоху Средневековья, для чего надобны совсем иные силы и совершенно иной человек. Я выбрал для себя лишь отдельные группы подобных штудий. К ним относится обзор князей (правителей) Афинских; к ним же относится и почти завершенный мною большой трактат, который я назвал «Mirabilia urbis Athenarium»[876]. Мысль об этом пришла ко мне у монумента Лисикрата[877]. Я хотел бы попытаться сопоставить все те отражения и отсветы, которые Афины отбрасывали на воззрения людей, живших в эпоху Темных веков[878]. Здесь также особая одухотворенная концепция выражает личное впечатление от каменных следов далекого прошлого, как это редко случалось у ученого.

С начала января 1881 г. Грегоровиус выступает в Мюнхенском университете с чтением своих «Mirabilia». Теперь его штудии все глубже уводили его к источникам по греческому Средневековью. Особым подспорьем для него послужили сочинения архиепископа Михаила Акомината, которые передал ему Ламброс. Достойно удивления, с какой быстротой и основательностью Грегоровиус углубился в материал доселе неизвестных ему источников. Еще в 1881 г. вышел в свет его труд «Афины в Темные века», представлявший собой своего рода ядро, вокруг которого впоследствии должны были группироваться материалы по истории города Афины в эпоху Средневековья. Но даже тогда Грегоровиус еще всерьез не помышлял о том, чтобы написать ее самому, а вновь и вновь пытался убедить Спиридиона Ламброса взять на себя этот труд.

Кроме того, ему все чаще представал образ греческой императрицы Атенаис-Евдокии. Уже в декабре 1881 г. ее «История» вышла в свет.

На основе скудного и недостаточного материала Грегоровиус создал художественное произведение, каким в немецкой исторической литературе могут похвалиться лишь очень и очень немногие и которое сочетает в себе «пластическую красоту форм, богатую красочность в описаниях человеческих характеров, ландшафтов и событий» (Фридрих Альтхаус). Так уж повелось, что, когда в его истории появляются женщины, Грегоровиус изображает их портреты с особой любовью. Судьба афинянки, дочери философа, императрицы блистательной Византии, умершей безвестной изгнанницей в Иерусалиме, давала богатую пищу для художественного творчества. Сценой, на которой разворачивалась драма судьбы этой поразительной жизни, были три крупнейших города мира: Афины, Константинополь и Иерусалим. Автор и сам сознает фрагментарность своего небольшого труда и сетует на нее. В письме к Рюлю он признается: «Атенаис получилась весьма фрагментарной и являет собой всего лишь эссе, так что впредь я намерен лучше знакомиться с вещами, которые собираюсь привести в стройную систему. Я более не намерен писать толстенных томов». А в послании к Тиле Грегоровиус говорит: «Я в состоянии создавать лишь эскизные наброски и не намерен делать из них книгу». Он сравнивает эту работу с «потемневшей от времени византийской мозаичной картиной, из которой выпали многие и многие сверкающие мозаики». Надо признать, Грегоровиус очень скромно оценивает свой художнический дар. Его «Атенаис» — это нечто гораздо большее, чем мозаика, выложенная на скромном фоне. В особенности это касается более поздних изданий, где перед нами предстает настоящее историческое полотно, все детали которого прописаны с любовью и мастерством старых немецких живописцев, писавших старинные городские виды. «Атенаис» — это не творение византийского стиля; сам характер подачи материала делает ее чисто немецким произведением искусства, в котором его автор утверждает, что «оно отражает подлинную историю, куда более привлекательную, чем иные ублюдочные сочинения, которые именуются историческими романами». И тот факт, что в процессе этой работы он в изображении образа Киприана невольно перекликается с наиболее ранней версией легенды о Фаусте, в которой он может лишний раз продемонстрировать свое зрелое мастерство, доставляет ему особенную радость. И ошеломляющий книготорговый успех этой маленькой книжки (первое издание было распродано всего за два дня) обусловлен не тем, «что все византийское, как новинка, будоражит человеческое любопытство», а особой формой подачи материала. Обширная научная работа, лежащая в основе этой книги, была понята лишь немногими, а широкий читатель воспринял книгу как экзотическую новеллу.

Самому Грегоровиусу «Атенаис», помимо радости от шумного успеха, дала возможность совершить путешествие на Восток, так как византийская императрица оплатила его путевые расходы, как писал он в дружеском письме к Тиле. Итак, весной следующего года маститый шестидесятилетний автор отправился в поездку в Египет, Сирию и Турцию. Этапными вехами этого путешествия стали Каир, Иерусалим и Константинополь. На обратном пути домой Грегоровиус еще раз посетил Афины, а затем вернулся в «дорогой Рим». Благодаря посещению этих крупнейших культурных центров Востока он значительно расширил круг своих культурологических представлений и обрел свежие силы для создания новых произведений. Дело даже не только в том, что в его трех опусах — «Из Каира в Иерусалим», «Поездка к Мертвому морю» и «Сарды» — вновь зазвучала «поэзия скитаний и странствий». Грегоровиус привез на родину немало чисто научных сведений, поскольку его всегда тянуло пройтись по следам величайшего путешественника — римского императора Адриана, которому он посвятил отдельное историческое сочинение. Он полностью переработал старый текст, который был опубликован на Рождество 1883 г. В итоге получилась совершенно новая книга, «картина эллинско-римского мира той эпохи». «Я так долго медлил в одном моменте, в котором для меня был сосредоточен весь век земной. Это казалось мне кругом жизни, который должен вот-вот замкнуться», — писал он Тиле, и далее: «Адриан» стал первой моей научной работой, и полная переработка этого текста… видимо, станет моим последним трудом». После завершения этого труда он признавался: «Итак, я отдал последнюю дань вечному Риму, и это вселяет в меня особый внутренний покой». Это глубочайшее личное переживание вновь подвигло Грегоровиуса предаться творчеству, и именно это внутреннее сострадание к людям придает его писаниям особое очарование и позволяет ему торжествовать над теми, кто способен лишь на поверхностное понимание.

Но только такой труд, который не ведает отдыха, только неутомимое творчество и столь же неутомимые исследования наполняют для него жизнь смыслом. Работая над всеми этими новыми изысканиями, Грегоровиус занимался подготовкой и доработкой 4-го переиздания своей «Истории города Рима». Одновременно с этим он продолжал свои изыскания по средневековой истории Афин, и весной 1886 г. он наконец принял решение начать работу над «Историей города Афин в Средние века». Он, который всегда опасался, что отпущенный ему срок жизни не позволит завершить подобный труд, в свои шестьдесят пять лет ощущал в себе силы для столь масштабного труда. 14 марта Грегоровиус писал знакомым книгопродавцам, что побывал в Неаполе и Палермо, чтобы поработать в тамошних архивах и книгохранилищах. «Не могу отказать себе в удовольствии сообщить вам, что я успешно продвигаюсь по пути сбора дополнительных материалов к истории города Афин в эпоху Средневековья, над которой я работаю вот уже несколько лет. Эти наброски и материалы составят объемистый том и, хотелось бы надеяться, послужат небольшим, но весомым аналогом к «Истории города Рима в Средние века». А 13 мая он писал тому же издательству из Рима: «Я достаточно успешно завершил архивные изыскания в Неаполе и Палермо, но самое главное ожидает меня в Венеции, куда я намерен отправиться осенью. Видно, историю города Афин в текущем году завершить мне не удастся».

В июле, после возвращения в Мюнхен, Грегоровиус писал профессору Рюлю: «Надо признать, что вопреки моему желанию и без моего ведома один из моих знакомых распространил в газетах информацию о том, что я намерен приступить к написанию истории Афин. Между тем я вот уже несколько лет активно работаю над ней, и в общем и целом она уже практически написана. Спустя самое большее два года я надеюсь ее завершить. Этот труд сродни работе над мозаикой, от которой невозможно ожидать значительного и быстро результата. Одни лишь местные жители подбадривают меня, и над этим пустынным сном в летнюю ночь (читай: Афин в Средние века) один лишь Акрополь возносится в своем античном величии. В октябре я намерен на длительное время отправиться работать в государственный архив Венеции и ожидаю немало интересных сообщений от каталонцев из Барселоны.

В конце 1888 г. труд наконец был завершен. В июне 1889 г. он вышел в свет: в итоге получилось два солидных тома. Огромный труд, зиждущийся на твердом фундаменте, получил достойное завершение.

Рядом с внушительным «эпосом» «Истории города Рима в Средние века» новая книга являет собой скорее «Сон в летнюю ночь» франков, каталонцев и итальянцев, оказавшихся на священной земле Афин. Это — не грозные величественные события мирового масштаба, свойственные Риму, а приключения, напоминающие трагикомедию. «Своеобычная сущность Афин и Греции в эпоху Средневековья невольно вывела за рамки поля зрения историка величайшие проблемы человеческого бытия и общемировых отношений». Афины — это уже не крупнейший соперник Рима, игравший по меньшей мере тысячелетие эту завидную роль на берегах Босфора. Здесь нам встречаются куда менее значительные персонажи, но над всеми их поступками и делами сияет Акрополь и светится своей первозданной красотой храм Афины Парфенос. Величественный героический фон заключает деяния заурядных людей в великолепные рамки. И надо всем царит величественная трагика, трагика давно забытых миром древних героев, и само имя Акрополя не раз возвращалось из забвения и вновь становилось известным человечеству. Это придает произведению совсем особую, уникальную тональность, и мы смеем полагать, что лишь Грегоровиусу было по силам справиться со столь сложным материалом, творчески интерпретировать его и вдохнуть в него дыхание жизни.

Ему удалось показать со всей жизненной полнотой таких персонажей, как Михаил Акоминат и Никколо Аччьяйоли, и побродить с Кириаком Анконским по руинам былого великолепия Афин. Мы сопереживаем вместе с ним рискованные приключения компании каталанцев, которые в битве при Кефиссосе уничтожили цвет французского рыцарства. Мы видим при дворе деспотов Миситры весь цвет тогдашней византийско-франкской культуры, о котором и сегодня напоминает померкшее сияние этих средневековых греческих Помпей. Оказавшись на земле классической Греции, мы наблюдаем за борьбой между Византией и странами Запада, — борьбой, кровавый конец которой положили турки. В конце концов, речь идет не только о городе Афины, а обо всей совокупности греческих островов, которые также принимали участие в борьбе вокруг Акрополя. Все это расширяет рамки повествования. Так полагал, к примеру, Карл Круммбахер, основоположник византийской филологии.

«Рассматривая ограниченную узкими рамками историю города Илиссуса, мы изучаем ход развития малоизвестной и весьма недооцениваемой византийской культуры. С вершины Акрополя мы наблюдаем за многовековыми распрями между персами и арабами, славянами и норманнами и, наконец, за упорной борьбой Запада и Востока. Только на подобном величественном фоне можно по достоинству оценить историю Афин в Средние века. Благодаря ей Грегоровиус стал достойным коллегой двум классическим хронистам византийской эпохи — Гиббону и Финлею». Таким образом, «История города Афин в эпоху Средневековья» стала достойным панданом к истории Рима. Она открыла новый мир, бывший практически неизвестным для расхожего школярского сознания, и многогранную, колоритную жизнь. Она, как писал высоко ценивший ее историк литературы Р. М. Майер, стала третьим актом второй части гетевского Фауста, подводящим под него «историческую базу». Германский дух, который стараниями Эрнста Курциуса подарил вновь возникшей из забвения Греции классическую историю ее древности, благодаря трудам Грегоровиуса даровал ей и ее славное Средневековье. При этом филэллины еще мечтали о возрождении великой греческой державы со столицей и центром в Византии. Он мог лишь укрепиться в этой вере, так как в год выхода в свет «Истории города Афин в Средние века» состоялось бракосочетание сестры кайзера Германии Софии и греческого кронпринца Константина, и немецкое влияние в Греции стало еще более ощутимым. Однако история судила иначе. Поистине, это настоящая трагедия немецкого народа, что столь щедрые дары культуры, которые Грегоровиус даровал обоим народам, не получили достойного признания, и заключенная в них созидательная сила осталась невостребованной.

Когда «История Афин» была завершена, ее автор вынашивал планы новых творений. Его влекла история Иерусалима, изложенная в рамках истории крестовых походов. Они бы полностью замкнули «круг его земного бытия». Но судьба уже не оставила ему сил на это. Прочувствованная речь, произнесенная 18 ноября 1890 г. в Баварской академии наук и посвященная «великим монархиям или мировым державам в истории», явилась последним актом его духовного творчества.

1 мая 1891 г., спустя всего несколько месяцев после семидесятилетнего юбилея, смерть вырвала перо из рук неутомимого мыслителя.

Рим и Афины скорбно склонили головы над его прахом.

Фриц Шилльманн

Приложение

Византийские императоры

Аркадий, 395–408.

Феодосий II, 408–450.

Маркиан, 450–457.

Лев I, 457–474 (соправитель Лев II, 473–474).

Зенон, 474–491.

Анастасий I, 491–518.

Юстин I, 518–527.

Юстиниан, 527–565.

Юстин II, 565–578.

Тиверий II, 578–582.

Маврикий, 582–602.

Фока, 602–610.

Гераклий, 610–641.

Гераклий II Константин, 641.

Констанс II, 642–668.

Константин IV Погонат, 668–685.

Юстиниан II, 685–695.

Леонтий II, 695–698.

Тиверий III Апсимар, 698–705.

Юстиниан II вторично, 705–711.

Филиппик Вардан, 711–713.

Анастасий II, 713–716.

Феодосий III, 716–717.

Лев III Исавр, 717–741.

Константин V Копроним, 741–775.

Лев IV, 775–780.

Константин VI, 780–797

Ирина Афинская, 797–802.

Никифор, 802–811.

Ставракий, 811.

Михаил I Рангабе, 811–813.

Лев V Армянин, 813–820.

Михаил II Косноязычный, 820–829.

Феофил, 829–842.

Михаил III, 842 –867

Василий I Македонянин, 867–886.

Лев VI Философ, 886–912.

Александр, 912–913.

Константин VII Порфирородный, 910–959.

Роман II, 959–963.

Никифор II Фока, 963–969.

Иоанн I Цимисхий, 969–976.

Василий II Болгаробоец, 976 –1025.

Константин VIII, 1025–1028.

Роман III Аргирус, 1028–1034.

Михаил IV Пафлагониец, 1034–1041.

Михаил V Калафат, 1041–1042.

Константин IX Мономах, 1042–1054.

Феодора, 1054–1056.

Михаил VI Стратионик, 1056–1057.

Исаак I Комнен, 1057–1059.

Константин X Дука, 1059–1067.

Роман IV Диоген, 1067–1071.

Михаил VII Дука Парапинак, 1071–1078.

Никифор III Ботониат, 1078–1081.

Алексей I Комнен, 1081–1118.

Иоанн II, 1118–1143.

Мануил I, 1143–1180.

Алексей II, 1180–1183.

Андроник I, 1183–1183.

Исаак II Ангел, 1185–1195.

Алексей III, 1195–1203.

Исаак II вторично, 1203–1204 (Алексей IV, его сын, соправитель).

Алексей V Дука Мурцуфлос, 1204.

Феодор I Ласкарис (в Никее), 1204–1222.

Иоанн III Дука Ватаз, 1222–1254.

Феодор II Ласкарис, 1254–1258.

Иоанн IV, 1258–1259.

Михаил VIII Палеолог, 1259–1282.

Андроник II, 1282–1328.

Андроник III, 1328–1341.

Иоанн V, 1341–1376.

Иоанн VI Кантакузен, соправитель и соперник 1341–1355.

Андроник IV, 1376–1379.

Иоанн V вторично, 1379–1391 (Иоанн VII, 1390).

Мануил II, 1391–1425.

Иоанн VIII, 1425–1448.

Константин XI Драгаз, 1448–1453.

Латинские императоры в Константинополе

Балдуин I Фландрский, 1204–1205.

Генрих Фландрский, 1206–1216.

Петр де Куртенэ, 1217.

Робер II, 1221–1228.

Жан де Бриеннь, регент и номинальный император, +1237.

Балдуин II, 1228–1261.

Филипп I де Куртенэ, номинальный император, 1273–1283.

Катарина де Куртенэ, его дочь, супруга Карла де Валуа, номинальная императрица, 1308–1346.

Филипп II Анжу-Тарентский, номинальный император, 1313–1331.

Робер II, сын его, муж Марии Бурбонской, номинальный император, 1346–1364.

Филипп III, его брат, номинальный император, 1364–1373.

Иаков де Бо, номинальный император, 1373–1383.

Венецианские дожи

Доменико Сельво, 1071–1084.

Витале Фалиеро, 1084–1096.

Витале I Микели, 1096–1102.

Орделафо Фалиеро, 1102–1117.

Доменико Микели, 1117—ИЗО.

Пьетро Полани, 1130–1148.

Доменико Морозини, 1148–1156.

Витале II Микели, 1156–1172.

Себастиано Циани, 1172–1178.

Орио Малипиеро, 1178–1192.

Энрико Дандоло, 1192–1205.

Пьетро Циани, 1205–1229.

Иакопо Тьеполо, 1229–1249.

Марино Морозини, 1249–1252.

Фаниеро Цено, 1252–1268.

Лоренцо Тиеполо, 1268–1275.

Иакопо Контарини, 1275–1280.

Джовани Дандоло, 1280–1289.

Пьетро Градениго, 1289–1310.

Марино Джорджи, 1310–1312.

Джовани Соранцо, 1312–1328.

Франческо Дандоло, 1328–1339.

Бартоломмео Градениго, 1339–1343.

Андреа Дандоло, 1343–1354.

Марино Фалиери, 1354–1355.

Джованни Градениго, 1355–1356.

Джованни Дольфин, 1356–1361.

Лоренцо Чельзи, 1361–1363.

Марко Корнаро, 1363–1367.

Андреа Контарини, 1367–1382.

Микеле Морозини, 1382.

Антонио Вениери, 1382–1400.

Микеле Стено, 1400–1413.

Томмазо Мочениго, 1413–1423.

Франческо Фоскари, 1423–1457.

Паскуале Малипьеро, 1457–1462.

Кристофоро Моро, 1462–1471.

Герцоги афинские из французского дома да Рош и де Бриеннь

Отто де ла Рош, владетель Афин, 1205–1225.

Гвидо I, 1225–1263, с 1260 — герцог Афинский.

Иоанн I, 1263–1280.

Вильгельм I, 1280–1287.

Гвидо II, 1287–1308.

Вальтер I, граф де Бриеннь и Лечче, 1308–1311.

Номинальные герцоги и претенденты из домов де Бриеннь и д’Энгиен

Вальтер II де Бриеннь, владетель Аргоса и Навплии, 1311–1356.

Сойе д’Энгиен, 1356–1367.

Вальтер III д’Энгиен, 1367–1381.

Людовик д’Энгиен, граф Конверсано, 1381–1394.

Герцоги афинские из Арагонского дома

Манфред, инфант сицилийский, 1312–1317.

Вильгельм, инфант сицилийский, 1317–1338.

Иоанн Рандаццо, 1338–1348.

Фредерик Рандаццо, инфант, 1348–1333.

Фредерик III (король Сицилии), 1335–1377.

Мария, его дочь и наследница, герцогиня афинская и неопатрейская, 1377–1381.

Дон Педро IV эль Церемониозо, король Арагонский, 1381–1387.

Герцоги афинские из дома Аччьяйоли

Нерио I, кастеллян коринфский, владетель Афин, 1385, герцог афинский, 1394.

Антонио I, владетель Фив, с 1402 г. владетель Афин, герцог с 1405 по 1435.

Нерио II, 1435–1439.

Антонио II, 1439–1441.

Нерио II, вторично, 1441–1454.

Франческо, 1451–1454.

Франко, 1455–1458.

Генеральные викарии герцогства Афинского (и Неопатреи) во время господства каталанцев

Рожер Делор из Руссильона, 1311.

Дон Беренгар Эстаньоль де Ампуриас, 1312–1316.

Вильгельм Томас, капитан, 1316.

Дон Альфонсо Фадрике де Арагона, 1356–1359.

Гонсальво Хименес де Аренос (?)

Дон Маттео Монкада (Монтекатено), граф Адорно и Агоста в Сицилии, 1359–1361.

Рожер де Лориа, маршал герцогства Афинского и генеральный викарий, до 1363 г.

Маттео Монкада, вторично, с августа 1363–1367 Педро де Пюиг, владетель Карлицы и Каландри, исполняющий должность викария, 1365–1367.

Рожер де Лориа, вторично, 1367–1371.

Дон Маттео де Перальта, граф Кальтабелотта в Сицилии, 1371–1373.

Дон Людовик Фадрике де Арагона, граф Салонский, 1373–1381.

Дон Филипе Дельмау, висконте де Рокаберти, в 1381 г. назначен генеральным викарием, 1381–1385.

Рамондо де Вилланова, его заместитель с 1382 г.

Бернардо де Корелла, 1385.

Фелипе Дельмау, вторично, 1387.

Оба последние фактически не отправляли своей должности.

Составить последовательный список греческих и латинских епископов, архиепископов афинских с точными хронологическими данными не представляется возможным.

Князья ахайские

Вильгельм де Шамплитт, 1205–1209.

Готфрид Вилльгардуен, 1210–1218.

Готфрид II, 1218–1245.

Вильгельм II, 1245–1278.

Карл Анжуйский, король Неаполитанский, 1278–1285.

Карл II Неаполитанский, 1285–1289.

Флорентий Геннегау, 1289–1297 Изабелла Вилльгардуен, 1289–1301.

Филипп Савойский, ее муж, 1301–1307.

Филипп II Тарентский, номинальный император, 1307–1313.

Людовик Бургундский, 1313–1316.

Фердинанд, инфант майоркский, 1315–1316.

Матильда Геннегау, 1313–1318.

Иоанн де Гравина, 1318–1333.

Катарина Валуа (номинальная императрица), 1333–1346.

Робер II (ее сын, номинальный император), 1346–1364.

Мария Бурбонская, его супруга, 1364–1370.

Филипп III, номинальный император, брат Робера II, 1370–1373.

Иоанна I, королева Неаполитанская, 1373–1381.

Оттон Брауншвейгский, ее муж, 1376–1381.

Иаков де Бо, номинальный император, 1380–1383.

Карл III, король Неаполитанский, 1381–1386.

Владислав, король Неаполитанский, его сын, 1386–1396.

Петр Бордо де Санкт-Суперан, 1396–1402.

Мария Цаккариа, его супруга, 1402–1404.

Чентурионе II, барон Аркадии, 1404–1429.

Фома Палеолог, до 1460.

Примечания

1

Панегирик. Гл. 13.

2

Пиндар.

3

Сулла. Гл. 14.

4

Цезарь помиловал город на основании таких же соображений, как и Сулла: Appianus de bello civ II. с. 88. Dio Cassias ed. Reim p. 314.

5

Ряд эпиграфических надписей, высеченных благодарными афинянами в честь иноземных благодетелей, начинается именно с надписей, посвященных Ариобарзану. С. J. Atticar. III, 541 и сл.

6

Плутарх. Антоний. Гл. 72.

7

Летом 1887 г. открыт был фундамент этого храма — небольшой постройки из белого мрамора, имевшей в поперечнике семь метров и покоившейся на девяти колоннах ионического стиля.

8

Афиняне и ему воздвигли в Акрополе статую, фундамент которой с надписью: (С. J. Att. III, n. 330), сохранился поныне. Иосиф Флавий в De bello Jud., гл. 21 лишь в общих чертах упоминает о жертвенных дарах, принесенных Иродом Афинам, Лакедемону, Никополю и Пергаму.

9

Quid Pandioniae restant, nisi nomen Atkenae. Ovid. Metam. XV, 428. Vacuas Athenas; Horat. Ер. II, 2, 81. Присоедини сюда Wachsmuth, Stadt Athen. I, 663, прим. 4, против истолкования этих мест у Ellisen, Zur Gesch. Athens nach dem Verlust seiner Selbständigkeit, в Gotting. Studien 1; 790 и против Burckkardt’a Constantin, стр. 497.

10

Его агент Секунд Каринас (Tacit, Ann. XV, 95) уж конечно из Акрополя исхитил не одну статую, но только не из самых крупных и священных.

11

Siekler, Gesck. d. Wegnahme vorzügl. Kunstwrke. Gotha, 1803. Petersen, Allg. Einleit, in d. Studium der Arckäologie, deutsch v. Friedrichsen. 1829.

12

Nec pauciora Athenis. Hist. Natur. XXXIV, 17.

13

Для подробностей я отсылаю читателя к соответствующим отделам Герцберговой «Geschichte Griechenlands unter d. Herschaft d. Römer» и к моему сочинению «Der Kaiser Hadrian, Gemälde d. römisch-hellen. Welt zu seiner Zeit».

14

Скиф. Гл. 9.

15

Зосима 1, 29. Зопара XII, 23.

16

Так называемая Валерианова стена составляет спорный вопрос в топографии Афин. Вернее всего, постройки этого императора сводились не более как в восстановлению прежних городских стен. Воззрение Лика, что стена Валериана совпадала с линиями старинных укреплений, подтверждено Финлеем (Griechenl. outer den Römern, стр. 83) и принято Курциусом и другими.

17

Витерсгейм, Geschichte der Völkerwanderung. Bd. II, который наряду с Гиббоном наиболее обстоятельно изобразил ужасные вторжения готов, признает их только разбойничьими набегами отсталых войск и притом наиболее неудачными по сравнению с прочими набегами 267 г. Тем не менее, к сожалению, опустошение Греции этим шайкам все же удалось.

18

Требел. Поллион. Галлиен. Гл. И. Зосима относит занятие Афин ко времени Галлиена, а Цедрен и Зонара — к первому году царствования императора Клавдия II.

19

Даже относительно самого факта завоевания было высказано, безосновательно впрочем, сомнение у Германа. Griech. Staatsalterth., 4 изд. стр. 565 и у Герцберга. Griechenl. unter der Herrsch, d. Remer. III, стр. 170.

20

Сивере в Leben, d. Libanius, стр. 44 и Ваксмут в Stadt Ahten на стр. 708 сомневаются в показании Синцелла (на стр. 882), который один только и повествует о сожжении Афин, Коринфа и Смирны. То, что заимствовал Фалльмерайер (в сочинении «Welchen Einfluss hatte die Besetzung Griechenlands durch die Slaven auf die Schicksale d. Stadt Athen», на стр. 21) из так называемой летописи Анаргирийского монастыря, отвергли еще Финлей, Л. Росс, Эллисен и Гопф. Гертцберг (III, 171) выставляет лишь как догадку, будто при данных обстоятельствах Одеум Ирода Аттика подвергся разрушению огнем.

21

Зонара XII, 96. Анонимн. автор цитирует у Мюллера Frag. Hist. Graec. IV, 196 и у Мая, Coll. V Script. II, 248. Анонимный автор прибавляет, что это воззрение варваров опровергается римлянами и греками, которые были одинаково велики и в мире, и в войне.

22

Essais. I. Гл. 24.

23

Гертцбер III, 202.

24

Из «Skythika» Дексиппа по Боннскому изданию I, 21: Это может служить доказательством, что Афины были заняты варварами. См. об этом введение Нибура.

25

Единственно Требеллий Поллион (Gallienus, с. 13) говорит: ab Atheniensibus duce De-xipjDO scriptore hor. temporum victi sunt.

26

Заслуги эти произвели такое слабое впечатление на византийских летописцев, что Зосима, Цедрен (продолжатель Диона) и Синцелл о них совершенно умалчивают. Зонара, XII, гл. 26, замечает лишь, что Клеодам, афинянин, прогнал варваров, а о Дексиппе даже и не упоминает.

27

О Праксагоре Фотий, 62; Мюллер, Fragmenta Hist. Gr. IV.

28

Эвнапий Сардийский продолжал историю Дексиппа в IV веке. Отрывки из нее изданы Бекером и Нибуром (Bonn, 1829); Диндорф. Hist. Graec. min. I.

29

C. J. Atticar. III, 1, № 716. Надпись эту открыл Спон в 1676 году, в колодце.

30

Это в противность Нибуру (Script. Hist. Byr. I. стр. XIV) доказывает Б. Диттенбергер в Die attische Panathenaidenära, Comment, in honor. Momms. Cmp. 246. Он обращает внимание на надпись в честь высокообразованного служителя элевсинского культа, которой нельзя понимать иначе, как в виде намека на его достославное участие в освобождении Афин под начальством Дексиппа (С. J. А. III, 713).

31

Эвнапий, по Боннскому изд., I, 31.

32

Эвнапий в Aeclesius, стр. 462.

33

А именно: Афины, Кизик, Цезарею, Траллес, Сарды, Саталию, Антиохию, Кипр и Крит. См. аноним, писат. у Бандури. Imp. or. pars II, 40. Кодин, De Signis (стр. 53) и Финлей (ук. соч., стр. 152) полагают, что Константин подвергал греческие храмы опустошению по преимуществу в тех местностях, где христианство уже достигло преобладания.

34

Лишь Юстиниан при перестройке храма Св. Софии удалил оттуда статуи языческих божеств и распределил их по городу, Бандури. Т I, 14.

35

Об этом сане стратега и благодеянии, оказанном Константином Афинам, говорит Юлиан Orat. I in laudem Constantini, по изд. Шпангейма, стр. 8.

36

Böckh № 4770. Сл. с Burckhardt. Die Zeit Constantin’s des Grossen. 2-е изд., стр. 218–360.

37

Codinus. De Aedificiis. Ср. по Боннскому изд. стр. 85.

38

Эвнапий. Vita Proairesii, по изд. Boissonade. Стр. 90.

39

Подробности, касающиеся афинской академии, рассмотрены в известных сочинениях С. С. Zumpt’a: Ueber den Bestand der philosophischen Schulen in Athen. Weber'a: De acad. Litter. Athen., C. Ulmann'a, Gregorius von Nazianz; Sievers'a (Leben des Libanius), Zeller'a, Zinkeisen'а и Hertzberg'a, Bernhardy (Grundriss der Griech. Literaturgesch.), C. Wachsmuth’a: Ueber die Hockschule Athen, Burckhardt'a, R. Nicolai (Griech. Literaturgesch.) и т. д.

40

Ad S. Mariam in Fontana fuit templum Fauni, quod simulacrum locutum est Juliano et decepil eum. Mirabilia. — Massmann, Kaiserchronik, III, 574.

41

Lasaulx. Untergang des Hellenismus. Стр. 55.

42

Зосима IV, гл. 18. Как на поручителя в справедливости этого предания, он ссылается на философа Сириана и на сочиненный последним гимн к Ахиллу. Сам факт, быть может, и истинен, но церемония возложения флейты, конечно, могла совершиться так же таинственно, как и моление философа Прокла в храме Асклепия. Marin. Vita Procli. Гл. 29.

43

С. J. А., 636.

44

Эвнапий видит в катастрофе, вызванной вторжением Алариха, кару, ниспосланную на Грецию богами, оскорбленными неправомерным избранием гиерофанта. Я эти события подробно изложил в моем исследовании под заглавием «Hat Alarich die Nationalgütter Griec-Schriften zur Geschichte u. Cultur». T I).

45

Как то утверждает с великим жаром Фалльмерайер: против высказанных им насчет Разрушения языческих культов воззрений и направлено помянутое выше мое исследование.

46

Древние греки, как впоследствии христиане, веровали в чудодейственное появление спасительных героев. Павсаний в разрисованной галерее видел изображение Тесея, Афины и Геркулеса, помогающих грекам в борьбе их против персов. Wyttenbach в Annot. к Эвнапиевой «Vita Prisci», ed. Boissonade, на стр. 67, замечает, что появление Минервы у Зосимы невольно напоминает такое же вмешательство богини при осаде Пеллены этолийца-ми. Позднее Пресвятая Дева Мария самолично защищает стены Константинополя против аваров. Chron. Paschale под г. 626. (I, стр. 716 и сл.).

47

Lib. V, 6.

48

Утверждают, будто Зосима имел в виду тот тип Афины-Полиас, который воссоздают монеты и статуи. Curtius, Zur Periesese der Akropolis von Michaelis (Mittheil. d. Deutsch. Iustituts in Athen. II, 2 изд. 1877 г. Стр. 87 и сл.). По Курциусу, наименование колосса Промахос было вовсе неупотребительным в древности и явилось лишь впоследствии. Воспроизведение Паллады с Нике на руке открыли в Афинах на Барбакионе в январе 1881 г. Мне ни к чему напоминать знатокам дела о знаменитой афинской монете, на которой бронзовый колосс изображен стоящим посредине между Парфеноном и Пропилеями (Leake, Topogr. Atnen’s. Таблица I, фиг. 1).

49

Leake (Topogr. Atheln’s, deutsch v. Baiter и Sauppe, на стр. 231) этому верит.

50

Зосима (V, 6) прикрывает покрывалом взятие Афин. К сожалению, однако же, историческое сочинение Эвнапия, которым он пользовался, утрачено. Напротив, Филосторий АН, 2 говорит. Но еще Meursius в De fortuna Athenar. на стр. 107, как и Corsini, сомневался в показании Зосимы и ссылался на Гиерона Ер. 60 к Гелиодору и на Клавдиана: In Rufinum.

51

Tillemont (Hist, des Emp. V, art. 7) выставляет остроумную догадку, что дружествен-пьш прием был Алариху сделан лишь после того, как король, выведя свои войска из Греции, появился в Афинах в качестве властителя над империей. Но, допуская подобную гипотезу, Пришлось бы разрушить все сцепление фактов, какие приводит Зосима. Да и потом, зачем было бы Алариху, по выступлении из Пелопоннеса, опять возвращаться в Афины? На обратном же походе путь его наверное лежал через Коринфский залив на Акарнанию.

52

Himerius Oratio XVIII (по изд. Dübner’a).

53

In Rufin. II на стр. 186 и сл. он говорит: Если бы Стилихон в Фессалии не последовал императорскому приказу об отступлении, греческие города были бы спасены; nec fera Cecropias traxissent viucula matres.

54

Эвнапий, Vita Prisci стр. 67 Wyttenbach в Annot. к этому месту замечает, что Эвнапий не говорит, где находилась школа Приска; сам же Виттенбах сомневается, чтобы Приск погиб при этой катастрофе, как вообще сомневается и в покорении Афин в 396 г. Выражение же Эвнапия έξω των Αθηνων доказывает лишь, что все те, кто оставался в Афинах, получил пощаду. Напротив того, Sievers (Studieu стр. 347) усматривает в εξω противоположение родине Протерия и полагает, что он именно был умерщвлен в Афинах. Coreini, Fust. Att., 198, хочет вычитать у Эвнапия опровержение Мерсиуса и доказывает, будто все афиняне в одинаковой мере испытали от готов притеснения, если их не избег даже Гиларий, хотя он даже не жил в этом городе. Но, казалось бы, выражение Эвнапия Κοινή συμφορά скорее следует относить ко всей Греции, чем собственно к Афинам.

55

Гиерон ad Heliodorum называет Афины подчиненными под власть Алариха наравне с Коринфом и Спартой.

56

Зосима V, 6. Кладиан in Rufinum lib. II v. 186 и сл. выражается гиперболически:

Oppida semoto Pelopeia marte vigerent,

Starent Arcadiae, starent Lacedemonis agri,

Non mare fumasset geminum flagrante Corintho.

Nec fera Cecropiae traxissent vincula matres.

Слово stare в соединении c agri выражает только, что афиняне не были покорены готами, этом только месте и упоминает Клавдиан об Афинах. Он умалчивает об Афинах во всех остальных местах своего сочинения, трактующих об опустошении Греции, точно так же как мы это видим в de IV Cons. Honorii v. 471 и сл., in Eutropium lib, II v. 199 и сл. De Cons. I, v. 180 и сл..

57

См. мое исследование: «Hat Alarich die Nationalgötter Griechenlands zerstortü»

58

Цедрен I, 364. В последний раз об олимпийском храме упоминается под 384 годом. Lasaulx стр. 110. В своей известной монографии о падении эллинизма Лазо ни единым словом не обмолвился о готах.

59

Lasaulx, стр. 110.

60

Что вся Греция находилась в его власти, говорит и Гиерон в послании ad Heliodorum, Epitaphium Nepotiani: «Komanus orbis ruit et tamen cervix nostra erecta non flectitur. Quid putas nunc animi habere Corinthios, Athenienses, Lacedemonios, Arcadas, cunctamq. Graeciam, quibus imparant Barbari?» Гиерон (изд. Migne) Ер. I, 60 стр. 600. Послание это писано в 396 или 397 году.

61

По Орогию VII, 37 Аларих отступил с согласия Стилихона. См. по этому поводу Раllirnann, Völkerwander., стр. 217. Wietersheim, стр. 188. Carl Simonis, Versuch einer Gescli. des Alarich. Göttingen, 1838, стр. 22.

62

Если бы письмо и в самом деле было написано Иеронимом (I, 60) от 397 г., то уже тогда Греция находилась под властью Алариха. Унизительность для империи возведения в главнокомандующие Иллирии опустошителя края сознавал и Клавдиан: in Eutrop. II, стр. 214 и сл. De bello Pollentino, v. 535 и сл.

63

Синезий. Ер. 137. См. также мое сочинение Athenais, стр. 16.

64

Эту пополненную в пробелах трехстрочную надпись впервые обнародовал в «Αιων»‘e Куманудиос 2 октября 1881 г., а затем Свобода в Mittheil. d. Deutsch. Archäol. Institute in Athen за 1881 г. на стр. 312 и сл. Свобода доказал, что надпись эта могла быть сочинена отнюдь не позднее 401 г.

65

Эта надпись была найдена в гимназии Птолемея. Эвстратиадис в Arch. Ephimeris от 3 Февраля 1873 г. Выпуск 16. № 432 на стр. 143.

66

Codinus. De Sign, но Боннскому изд., стр. 47 См. также мое сочинение об Афинаиде на стр. 87.

67

Synesius, Ер. 136.

68

Himer. X.

69

Marinus. Vita Procli с 30. Богиня возвестила философу, что отныне будет обитать у Неро; поэтому Прокл и переселился в Афины в 429 г.; около 450 г. он занимал уже кафедру в Афинской академии.

70

По показанию архиепископа Цезарейского Арефы (ок. 900 г.) статуя парфенонской Афины была водружена в Константинополе перед зданием сената и слыла за статую богини Геи. Михаэлис, приводя это показание (в Parthenon на стр. 270), сомневается однако же в этом и предполагает тут недоразумение (стр. 45).

71

В нем значатся первые три легендарных епископа: Дионисий Ареопагит, Публий и вадрат, а затем Пистий. Lequien. Orient christianus. Vol. II.

72

Hertzberg, Gesch. Griech. unter den Römern III, 425 и сл.; Beutler. De Athenar Fateis. Упразднение Ареопага в общем относится к V столетию.

73

Corsini. Fasti Attici IV, 199, 201. По его мнению, титул эпонима-архонта в Афинах исчез лишь в 500 г.

74

В Synekclemos Гиерокла из Saec. VI значится. Метрополия обозначает здесь политическое понятие. Спарта была метрополией Лаконии.

75

Corsini. Fasti Att. IV, 201 вычисляет, что Боэций в Рим возвратился в 485 году, т. е. в год смерти Прокла. Вычисление Корсини, однако же, более чем сомнительно. Равным образом и Гиббон (V) полагает, что Боэций занимался изучением наук в Афинах, но соответствующее место у Кассиодора Var. I, ер. 45: Sic enim Athenieneium scholas longe positas introisti гласит скорее противное. Introisti вслед затем употребляется в смысле вообще ознакомления, узнавания: In preclaram artem, per quadrifarias mathesis januns introisti.

76

Иоанн Малала XVIII. 449. Прокопий, Hist. Arc. III.

77

Прокопий, Hist. Arc., с. 26. Ничего он об Афинах не говорит. Все новейшие исследователи судеб Платоновой академии принимали, что закрытие ее вызвано конфискацией ее капиталов; Lasaulx же ограничился замечанием, что «специальные капиталы Платоновой академии, по-видимому, оказались конфискованными». Наиболее решительное сомнение в упразднении Афинской академии Юстинианом выставил Папарригопуло в Gesch. d. Hellen Volks. Ill (1872), стр. 202 и сл.

78

Агатиас, Hist. II, 30, перечисляет их имена: то были Дамасций, Симплиций, Эвлалий, Присциан, Гермий, Диоген и Исидор. Уже сама численность их — 7, имевшая у пифагорейцев таинственный смысл, может навести на сомнения.

79

Pittakis, Ephim. Стр. 438; сооружение часовни он относит к X веку.

80

В этой местности предполагается существование церквей во имя св. Анастасия и апостолов, A. Mommsen, Athenae christ. № 40.

81

За время турецкого владычества здесь именно и находилась резиденция греческого архиепископа. Письмо Бабина к Пекуалю. Spon. Voyage, II, 200. A Mommsen. № 42.

82

Julevllе р. 492 по Leake и Lenormant.

83

Dursian. Geogr. Grieehenl. I, 339.

84

Кроме А. Моммзена и заметок Pittakis в Anciennes Athenes, я сошлюсь на Rangabe, «Athenes, la ville ancienne dans la ville moderne» (Mem. dell Inst, di Corr. Arch. Лейпциг, 1865) и на исследования Juberville’я. Результаты сих исследований не имеют значения для истории и малоценны даже для топографии Афин. Каким, напр., образом подтвердить доказательствами мнение Рангабе и Питтакиса о том, будто церковь 12 апостолов сооружена как раз на месте прежнего алтаря 12 богов? Или что церковь Ликодема произошла из храма ликейского Аполлона. Равным образом не более как игрой словами представляется догадка Ленормана (Voie Eleusienne стр. 19), будто церковь Св. Параскевы сменила Помпейон, где мисты обряжались для своих процессий. Большая часть афинских церквей подверглась разрушению во время войны за освобождение Греции и после того уже более не возобновлялась.

85

Jos. Jirecek. Geschichte der Bulgaren. Прага. 1876 г., стр. 81.

86

Эту стену восхваляет в своем панегирике (по Боннскому изданию, на стр. 500) оратор Приск из Газы как удивительное сооружение, от которого пришел бы в восторг сам Гомер.

87

О нападении гуннов (болгар) в тринадцатое лето царствования Юстиниана см. Прокопии De bello Persico. II, 4, стр. 168.

88

Zinkeisen впадает в заблуждение, утверждая (I, 645), будто после Алариха Ахайя превратилась в бесполезную часть Иллирийского наместничества и внимания не достойную.

89

Curtius. Attische Studien I, 77 и объяснительный текст к 7 картам, изображающим топографию Афин (стр. 57). Wachsmuth. Stadt Athen (стр. 705, 723), где приведена литература по этому предмету, не могущая, однако же, претендовать на большое значение для истории Афин.

90

Курциус полагает, что эта кольцеобразная стена, именуемая Валериановой, возникла по упразднении в Аттике гимназий, которые были закрыты Юстинианом. W Viseher в kleine Sehriften (II, 385) решительно опровергает наименование Куманудисом стены по имени Валериана (Jahresber. d. Archäol. Geseilsch. за июнь 1861 г.) и приписывает происхождение стены франкским герцогам, как то делают Wachsmuth в Stadt Athen на стр. 705 и 724 и Hertzberg в Gesch. Griechenlands unter den Römern III, 152.

91

Ступени лестницы начинаются внутри самого укрепления. Вход в Акрополь приходится под башней Никэ, и в нем Burnauf (в La ville et l’acropole d’Athenes на стр. 11) усматривает опорный пункт всего Юстинианова укрепления. Bursian в Geogr. Griech. I, стр. 360; Rhein. Mus. N. F. X, 485 стр. и сл., приписывает ворота, открытые Beule в укреплении, Юстиниану. Wachsmuth (на стр. 721) укрепление относит к тому времени, когда подвергся разрушению и сам Асклейпйон (т. е. после 485 г.).

92

К эпохе Антонинов или Септимия Севера относят найденную в крепости надпись, по которой некто ознаменовал себя заслугами при сооружении афинской крепости.

93

Zinkeisen полагает, что первые славянские поселения вообще идут с того уже времени; Hopf отрицает это. Fallmerayer I, 171 исчисляет от этого времени начало «умерщвления» и биографического превращения Греции.

94

Hist. Eccles. VI, 10.

95

Zinkeisen на стр. 697 вполне основательно ссылается на тот факт, что ни Феофилакту Симокаттскому, ни Феофану Исповеднику, ни Цедрену, ни Зонаре ничего не известно о вторжении аваров и славян в Элладу до 591 г. То же оспаривает и Папарригопуло в своей статье, направленной против Фалльмерайера. Афины, 1843. См. также разъяснения Hopf а в его Gesch. Griech. I, стр. 103 и сл.

96

Johis. Leunclavii Jur. Graeco-rom. I, 278.

97

Fallmerayer утверждает, что аваро-славяне с 388 г. вырезали всю Древнюю Грецию, и ссылается при этом на помянутое выше синодальное послание. Его мнение впервые оспорил Zinkeisen (стр. 703 и сл.); хотя он и не отвергал вполне утверждений патриарха, но в значительной мере ослабил их вескость и отрицал полное порабощение Эллады в 389 г. Папарригопуло (в назван, статье) впервые указал, что данные о порабощении Греции позаимствованы патриархом Николаем II от Евагрия. Hopf (I. 106) сомневается в данных, приводимых в синодальном послании. Выставленное им мнение, будто славяне завладели Грецией лишь в 730 г. и провластвовали там до 807 г., опровергает Gutschmidt (Literar. Centralbl. за 1868 г., стр. 641 и сл.) тем, что славяне побывали на Крите и прочих островах еще в 628 году.

98

Ужасная картина, созданная воображением многозаслуженного Fallmerayer’a (Welchen nantluss и т. д.) и подсказанная ему отрывками рукописи афинского Анаргирийского монастыря, новейшей компиляции из так называемой Городской хроники Анфима (появ. после г.), опровергнута L. Ross’oм (Arch. Aufs. 2-й сборник, стр. 113), Папарригопуло, Питтакис (Arch. Ephim. за 1833 г., стр. 940) II, наконец, Hopf’oм. Об этих хрониках недавно еще высказался Димитрий Кампуроглу в первом выпуске своей Turkokratia (история АФин), Афины, 1889.

99

Испуганные фантастическими картинами Fallmerayer’a, спасатели города расхаживают с фонарями в руках, разыскивая место расположения погибшей столицы, и наконец открывают следы ее давнишнего бытия. Это невольно напоминает напыщенные фразы Феофилакта Симокаттского (VII. 12), который заставляет в знак скорби о смерти императора Маврикия (602) восклицать греков: «Пусть умолкнут музы, а афиняне совлекут с себя белые одежды».

100

Johis. Diacon. Chron. Venet., Mon. Germ. IX, 8. Павел Дьякон, De gestis Langob. V, 0. Анастасий, Vitae Pont. p. 141 (Muratori III).

101

Песнь Пресвятой Девы Марии напечатана у Christ и Paranikas, Anthol. Graeca Carmin. Christianor. (в Лейпцигском издании 1811 г. на стр. 140 и сл.). Сличи с Prolog, на стр. 140 и сл. Эта чудная песнь и поныне поется в греческих церквях в пятницу на пятой неделе Великого поста.

102

W Unger. Byzant. Kunst (из Allg. Encyk. v. Erseh u. Gruber VII, 7 отдельн. оттиск).

103

Венская аноним, рукопись, перепечатанная у Wachsmuth в Stadt Athen на стр. 739. I о же говорит Кабазилас в письме к Крузию (Turcograecia VII, 18). Нечто подобное хотели даже вычитать на соответствующей надписи на Парфеноне, но ошибочность такого истолкования доказал еще Spon в Voyage en Grece VII, 151. См. Michaelis в Parthenon на стр. 56. Мнение о том, будто Парфенон был посвящен Hagia sophia, проводил заново Jueville в названном уже исследовании, но обосновать его доводами не смог, Arch. d. miss, scient. V, 470 и сл.

104

Надпись, в которой 630 г. указывается за дату перестройки Парфенона и которую Питтакис еще перед войной за освобождение греков будто бы разобрал на южной стене Парфенона, принадлежит, пожалуй, к прочим somnia fide ulla digna этого афинянина. С. J. G. IV по изд. Curtius u. Kirchhof под № 8660. За сочиненную принимает эту надпись и Bursian. N. Rhein. Mus. за 1836 г. на стр. 478 и сл. A. Mommsen на стр. 34 заметил, что греки в VII в. летосчисление не могли вести иначе, как от сотворения мира.

105

По Венской аноним. рукописи.

106

В 1836 г. это седалище открыто А. Россом из-под мусора в самой церкви (см. L. Ross. Arch. Aufsätze I. 118). Ad. Bötticher, Die Akropolis von Athen, Berlin. 1888, стр. 13.

107

Средняя плита фриза с высеченным на ней изображением Афины была тщательно запрятана позади церковных дверей, где ее и видел Бабин. (Письмо к Пекуалю.) Ueber die Transformation des Parthenon, Michaelis, указ, сочин. стр. 46 ff. Ussing, Ueber Plan und Einnchtung des Parthenon in Griech. Reisen u. Studien. 1867, стр. 198. Ad. Bötticher, указ, сочин.

108

Fr. Lenormant, La Grande Grece II. 255 и C. Bayet, L’art Byzantin. стр. 82 упоминают, впрочем, о маленьком афинском барельефе, изображающем коленопреклоненную Богоматерь и, по-видимому, относящемся к еще более ранней эпохе.

109

Из стенной надписи на Эрехтеуме некоторые ученые пришли к выводу, будто тамошняя церковь посвящена была Богородице. Ephim. № 3467 на стр. 1809 и Р. de Juleville, Rech, sur l’emplacement и т. д. (в ук. соч.) стр. 469.

110

Из афинских дошедших до нас церковных печатей печать епископа Иоанна является, по-видимому, наидревнейшею. На печати этой изображена надпись ΘΕΟΤΟΚΕ ΒΟΗΘΕΙ ΙΩΑΝΝΗ ΕΠΙΣΚΟΝΠΩ ΑΘΗΝΩΝ. Mordtmann, Rev. Arch. 1877 II, 55; Schlumberger, Sigillographie byzantine p. 172.

111

Иоанн Эфесский, сирийский историк церкви, первый повествует о том, что главы этой секты Конон и Евгений рукополагали епископов, которые затем основали новые общины в Риме, Афинах и Африке. См. Die Kirchengesch. des Johannes von Ephesus, aus dem Syrischen übersetzt von J. M. Schönfelder. Мюнхен. 1862 г., стр. 197.

112

Гопф, который обратил внимание на легенду о Гислене (I, 113), допускает, что старинные школы удержались отчасти, и Афины в эпоху Ираклия до некоторой степени являлись даже центром умственного образования. Гопф, впрочем, не придает значения тому, написал ли врач Стефан, родом афинянин, несколько медицинских сочинений, так как вовсе недостоверно, чтобы он изучал науки именно в Афинах. Стефан этот проживал в Александрии.

113

Фема Эллада упоминается византийцами весьма редко. Tafel, De Provinciis, ρ. XXXIV, считает вероятным, что Эллада подразделялась на две меньшие фемы.

114

Скрафия, Элевсис, Даулион, Херонея, Наупакт, Дельфы, Амфисса и пр. Это перечисление сделано по Гиероклу.

115

Для различения от западной средневековой империи Византийскую произвольно назвали Ромейской, или Романской, империей, а ее подданных — не римлянами, но ромеями. Наименование Романия (итал. Romagna) из Византии перенесено было на Равеннский экзархат для обозначения этой, в частности, страны Италии, единственно сохраненной греческими императорами, в отличие от итальяно-лангобардских провинций. Равным образом у Франков привилось имя Романия для обозначения Греции. Турки, наконец, византийское государство называли государством Rom'ов и удержали это понятие в позднейших словах Rumeli, Rümelia.

116

Папа Бонифаций в 422 г. назначил епископа в Фессалоники. Лев I Фессалоникийского епископа избрал в свои викарии и подчинил ему всех иллирийских митрополитов. Григорий I отдавал приказания иллирийским и ахайским епископам. Мартин I в 649 г. отлучил от церкви Фессалоникийского епископа. Jaffe, Reg. Pontif.

117

Theoph an. I, 623 церковный же летописец прибавляет, что мятежники были воодушевлены божественным рвением, т. е. почитанием икон. Cedrenus I, 796.

118

De signis р. 61. Ср. De aedificiis, стр. 77.

119

Выражение Χώρα у Константина Багрянородного означает, по мнению Папарригопуло, ненаселенную землю.

120

Феофан, стр. 662. Сюда же примечание Zinkeisen’a, I. 741 ff. Когда этот же император восстановлял в Византии водопровод Валенция, он со всех провинций согнал для этого ремесленников — из Азии и Понта 1000 каменщиков, а из Эллады и с Архипелага 500 горшечников. Theoph. 680.

121

Шафарик, Славянские древности (по немец, переводу Wuttke, II, на стр. 102) относит распространение славян по Пелопоннесу к эпохе между 746 и 799 гг. По мнению Zinkeisen'а (I, стр. 732), ославянение Греции вообще начинается лишь с VIII века.

122

Strabo, ed. Almeloven. Amsterdam 1707, lib. VII, p. 1251.

123

Lib. VIII, p. 1261.

124

Папарригопуло в эпилоге к его истории эллинского народа (1877 г., стр. 386) и Hist, de la civilis, hell. p. 393 и сл.

125

Τά Σλαβικά Морейской хроники на стр. 113. Montaignes des Esclavons; esclavons de la Chacoignie et de Cardalevo. L. v. de la Conq. 100, 133. От этих племен следует отличать майнотов и чаконов, потомков древних эллинов, смешавшихся с славянами. Даже в венецианских памятниках, относящихся к XV ст., Цакония, где лежит Монембазия, равнозначаща с Склавонией. Ad partes Zachonie vel Sclavonia, Sathas. Mon. H. Η. I, 298. Сатас, правда, чаконов принимает за албанцев, которые сами называли себя мирмидонами и из Фессалии перешли в Пелопоннес. По Сатасу, и милинги — мирмидоны, ибо μηλίγγόνι на чаконском и албанском диалектах равнозначаще μύρμηξ. Никифор Грегорас IV, 3, принимает слово чаконы за простонародное наименование Lakones. Маконский язык, принимаемый Конитаром за славянский, Thiersch (в своей статье об этом языке) производит от дорийского или пеласгийского.

126

Миклошич. Он оспаривает мнение Фальмерайера, который выводит вторжение болгар Из России. Фракия и Македония называлась Славинией. Феофан на стр. 633 говорит о τας Κατα Μακεδονίαν Σκλαβινίας.

127

Fallmerayer, указ, сочин. и J. Н. Krause. Geogr. Griechenlands, в Энциклопедии Эрша и Грубера, т. 83, стр. 296. Славянское происхождение некоторых из этих наименований весьма, впрочем, сомнительно. Прасто, напр., можно вместе с Leake’oм выводит из Proasteion (Peloponnesiaca, стр. 327). Окончания -ища и -ова Sathas отнюдь не признает славянскими. По его мнению, окончание οβα свойственно и греческому, и албанскому языкам; -бица выводит он из vicus. Часто встречаемая -ица представляется греко-иллирийским уменьшительным. Еще J. von Ow в «Die Abstammung der Griechen und die Irrtümer und Täuschungen d. Dr. Ph. Fallmerayer, 1847» в таком же смысле высказывается относительно этих окончаний.

128

Элевсинская надпись, равно как и открытая в Асирокампу, опубликованы впервые Рангабэ. Inscriptions Slaves. 138, у Lenormant, Rech. Arch, ä Eleusis. Стр. 404. Впрочем, Alb. Dumond во всей Фракии мог записать всего две славянские надписи.

129

Kiepert Lehrb. d. alten Geogr. на стр. 283 замечает: «Доказательством того, что исконное население в значительной степени удерживалось в Аттике благодаря малоценности ее земель, служит выразительно большое число древних наименований местностей, превышающе чуть ли не все старинные наименования Средней Греции в их совокупности».

130

Lenormant, назв. соч., стр. 411. Ramband, назв. сочин., стр. 228. Врана истолковывается как славянское переложение древнего Браурона.

131

Kopitar. Jahrb. d. Litteratar, Вена, 1830 (Slavisirung Griechenlands) высказывается за мирное заселение.

132

Быть может, правильна догадка, высказанная Lebcau в Hist, du Bas-Empire. Vol. XII. Ler. XVI на стр. 377, а именно, что Сарантапех был братом Ирины. То же можно вывести и из слов Феофана (на стр. 734). Иоаким Форопулос (Лейпц. 1887) не мог доискаться никаких новых сведений о роде Сарантапехов.

133

Theoph. Стр. 741. Из слов Зонары (III, 333) можно заключить, что император Константин сам наименовал ее Ириной.

134

Finlay, I, 92, 102. Утверждение Сурмелиса, будто Афины императрицей Ириной приведены были опять в цветущее состояние, опирается на сочинение Finelli; Atene Attica.

135

Феофан, стр. 734.

136

По Феофану, предприятие это должно было осуществиться в марте 799 года. Зонара ХV 13, ст. 367.

137

Предположение Гильфердинга (стр. 4), будто бельциты завладели Афинами, совершенно ни на чем не основано.

138

Lebeau ищет это местечко не в Сицилии, но в Халкидике, Феофан, стр. 773 и сл. Цедрен утверждает даже, что принцы пользовались любовью афинян.

139

Смотр невестам производился и в 838 г., когда Феофил обвенчался с Феодорой, дочерью турмарха Марина. Muralt, стр. 412.

140

Констант. Порфироген. De admin, imper. с. 30 р. 221 и сл. Оба эти племени осели, по его показанию, по обе стороны Тайгета. Гелос наименован был Черо и сделался главной крепостью черитов. L. Heuzey. Le mont Olympe et l’Acarnanie (Париж, 1860) упоминает о ечеро, или Черо, как об озере и местечке на фессалийских нижних склонах Олимпа, и принимает это слово за болгарское.

141

Theophanes, Contiu., lib. V, 318 называет этих мастериц γυναίκες σκιάστριαι. Хотя Pariset (Hist, de la soie II, 29), а вслед за ним и Heyd (Gesch. d. Levanthandels I, 62) правильно утверждают, что Феофан говорит лишь о льняных одеждах, тем не менее возможно, что Даниела обладала и шелковыми фабриками. О ней же повествуют Cedrenus II, 237 и Zonaras, XVI, 10.

142

Пример этому представляет житие св. Афанасия, епископа Мотонского, сицилийского гРека, спасшегося из Катании бегством от сарацинов. Acta SS. Jan. II, 1128 и сл.

143

Житие св. Луки неправильно именует этих морских разбойников турками.

144

Удивительное жизнеописание св. угодника записано одним из его учеников. Acta Sanctorum Febr. II, fob 83 и сл. Греческий текст «Жития» этого помещен в извлечении в т. CXI Patrol. — gr. Migne’a на стр. 442 и сл. Новейшее издание этого «Жития» выполнено Krernos’oм на счет монастыря Св. Луки, Афины 1874 г. См. также Hopf I, стр. 184 и сл.

145

Vita S. Niconis. Martene et Durand VI, стр. 838 и сл. «Quare a navale urbis, ubi praeclarum Dei matris templum situm est, proficiscens poenitentiamque intonans… так гласит перевод Sirmond’a, изобилующий погрешностями. Храм Богоматери не имеет ничего общего с Пиреем. Сам биограф, по происхождению лакедемонец, был настоятелем монастыря Св. Никона в Спарте и написал Житие Никона в 1142 г.

146

De admin, imper. с. 50, стр. 224. Schafarik. Slav. Alterth. II, 229 принимает майнотов за смешанную славяно-греческую народность.

147

Mazaris. Разговор мертвых 22 (Ellisen. Anal. IV. 239).

148

Sathas, основываясь на выборных списках Пелопоннеса (Моп. А. Н. IV, р. XLIII и сл.), доказывает это в подтверждение своей теории, будто в Элладе никогда не поселялись чужестранные народности, кроме влахов и албанцев. Но ведь и франкские роды собственно в Греции исчезли бесследно.

149

Leake. Peloponnesiaca, р. 326.

150

В византийскую эпоху это смешение должно было идти непрестанно и неудержимо. Даже сам аттический язык казался византийским ученым XV в. каким-то варварским наречием.

151

Миклошич (Die slav. Elemente im Neu-Griech.) насчитывает таковых 139. Он отвергает влияние славянского языка на образование спряжений и склонений в новогреческом языке. Новогреческое неопределенное наклонение с приставкой союза и окончания обще этому языку вместе с языками болгарским и албанским. Миклошич сравнивает славянское влияние На греческий язык с влиянием кельтского языка на французский и английский. Языку островных греков славизмы почти совершенно чужды.

152

Sathas (Mon. Н. Η. I. Введение, стр. X) ссылается на глоссарий, составленный в 1111 г. в Понтике, в Улиде (рукоп., принадл. Британскому музею), где собрана богатая сокровищница чисто греческих слов.

153

Это вытекает из Жития св. Луки. В т. CXI Patrol. Gr. (по изд. Migne) приведен целый ряд примечательнейших писем патриарха константинопольского Николая к Гимеону. Николай был избран в патриархи в 895 г., четыре года спустя после смерти Фотия, а умер в 924 г.

154

Le Quien. Vol. II. Надписи Питтакиса, открытые в Парфеноне, относят смерть Никиты к 881 г. (Bökh. № 9357), а Саввы — к 914 г. (№ 9358). Патриарх Николай, однакоже в одном из своих писем к Никите (Νικήτα’ Αθηνών) называет Савву прямо его предшественником. Patrol. Graec. Vol. CXI p. 329. Schlumberger p. 172 приписывает этому Савве красивую церковную печать с надписью: ΘΕΟΤΟΚΕ ΒΟΗΘΕΙ ΤΩ ΣΩ ΔΟΥΛΩΣΑΒΑ ΜΗΤΡΟΠΟΛΙΤΗ ΑΘΗΝΩΝ См. также Avers. Bildniss der Panagia mit dem Kinde в Bull. d. Cor. Hell, за 1876 г., стр. 558 и табл. XXII № 5.

155

Theophanes. Cont. VI, 356, 303. Георгий Монах, стр. 851. Зонара, Epist. XVI, 12. Muralt, стр. 468.

156

Le Quien. II, 167. Notitia Episc. 3 у Partliey в Hieroclis Synekd. p. 118. В Notitia Patriarch. Нила Доксопатрия, относящ. к XII веку (там же на стр. 300) при Афинской митрополии значатся 11 викарий, ибо к Сире (и Серифу) присоединяются еще Кеос и Фермой. Парфенонская надпись (С. J. Gr. № 9378) показывает под 919 г. смерть Германа, бывшего епископа Диаулии. В ряду афинских архиепископов показываются под г. 997 Теодегий, а под г. 1023 Михаил. По С. J. Gr. № 9363 Теодегий ум. в сентябре 1007 г., а Михаил в августе 1030 г. (№ 9364). Печать Теодегия приведена у Schlumberger. Sigill. Byzant. на стр. 173.

157

Имена Хаз и Юба семитического происхождения. Константин Багрянородный De admin, iniper. с. 50, p. 230 рассказывает о протоспатаре Хазе, бывшем родом из сарацин, который по смерти Льва VI (912 г.) вошел в большую милость к императору Александру.

158

Константин Багрянор. De admin, imp. р. 222.

159

Cedrenus II, 476. Glykas IV. 678. Zonaras, Lib. 17, 9.

160

Соответствовавшие кораблям коробовые своды видел еще и Бабин (Письмо к Пекуалю). Вид Акрополя от 1670 г. свидетельствует о существовании куполов и в то время. F v. Duhn. Mittheil. d. Deutsch. Archäol. Instit. in Athen. II год 2 вып. (1877 г.), стр. 38–47.

161

Hertzberg. Athen. 1855, стр. 221.

162

Константин Багрянород. De adminis. imp. Гл. 51, 52. Об Элладе он не упоминает.

163

Сага о Гаральде Севере в Scripta Hist. Islandor. de rebus gestis veter. Borealium. Hafniae 1835. Vol, VI. Ни эта сага, ни Саксон Грамматик и словом не обмолвливаются об Афинах.

164

Так рассказывает Hopf (I, 148), выводящий это из истолкования рунических письмен Гафном.

165

Младшая Эдда, Malskrudsfraedi II, с. 10, стр. 94 (по изд. Arnamagn). Этими разъяснениями я обязан г. Конраду фон Мауреру, ученому знатоку древнесеверной литературы, а его взгляды на счет рунических письмен и осведомленности Исландии об Афинах подтверждаются и г. Софусом Бугге.

166

Знаменитый путешественник Мандевилль (1322 г.) замечает в одном месте, что мореплаватели плыли от Крита в Родос, затем в Кипр, в Афины и Константинополь (Early travels in Palestine, изд. Th. Wrignt. London. 1848 г., стр. 136). В немецких путешествиях паломников в Св. Землю, начиная с 1346 г., я нашел единственного паломника, который побывал в Афинах, это Яков Брейнинг, но поездку он совершил лишь в 1579 г.

167

У Sathas’a IV 123. Равным образом и Пселл, подобно всем византийцам, употребляет слово «римлянин» для обозначения греков. Так, напр., и Фокиона называет он «Ρωμαίος» V, 522.

168

Ер. 103. Дикастом обеих фем Пселл, конечно, называет того самого мстительного Никифора из фамилии Буцеллариев, о котором упоминает и Михаил Атталиот на стр. 180 и след. Никиф. Бриенний, Coment., р. 36, говорит об евнухе Никифоре (Никифорице), состоявшем в царствование императора Михаила (1067–1068) логофетом Дромоса. Пожалуй, это — та же личность.

169

ΘΕΟΤΟΚΕ ΒΟΗΘΕΙ в виде монограммы — ΣΤΕΦΑΗΩ ΔΙΟΙΚΗΤ ΑΘΗΝΩΝ. Другая печать принадлежит некоему Христофору. Schlumberger (Sig. Byzant., стр. 170) относит первую печать к VIII–IX веку, а последнюю к XI столетию.

170

История города Рима в половине VI в. III, стр. 408.

171

Мелетий удовольствовался ежегодным доходом в 422 золотых, как уверяет его биограф Феодор Продром.

172

Современника Мелетия Феодора Продрома и Николая, епископа Метонского, который написал 30 лет спустя после смерти Мелетия его биографию. Оба эти жизнеописания издало Русское Палестинское Общество в 1883 г.; третья биография в новогреческой обработке напечатана в Νέος Παράδεισος критянина Агапия, Венеция 1641, 1644, 1872. Всеми этими житиями, весьма посредственными и преисполненными жалкого ничтожества, я обязан любезности г. Sathas’a. Этот последний о Мелетии высказался в введении к т. VII своих Mon. Hist. Hell.

173

Значит, это наименование удержалось у греков.

174

Я отмечаю упоминание и прославившегося в то время в Афинах врача Феодосия.

175

Анна Комнен. Al. VI, 7, 243.

176

Sathas в помянутом уже сочинении утверждает на стр. XXII, что Мелетий в городе варган в Элиде (от которого этот исследователь выводит наименование Морей) основал монастырь Миополис — средневековый Понтикокастрон.

177

Преемниками сельджуков в Мерве ныне являются русские, которые внутреннюю Азию переворачивают вверх дном, как и давние их предшественники, но русские стоят перед воротами Индии так же, как сельджуки некогда стояли перед воротами Константинополя. В Мерве (или Меру) были погребены в чудных мавзолеях и Альпарслан (+1072), и его сын Малек-шах. (+1092). Византийские летописцы называют сельджуков персами.

178

Привилегия эта была возобновлена в октябре 1148 г., в февр. 1187 г. и в нояб. 1198 г. Первый торговый договор Венеции с Византией, весьма скромный, относится еще к 992 г.

179

Еще точнее перечисление сделано в последней привилегии, дарованной венецианцам императором Алексеем III в ноябре 1198 г.; приводится она у Тафеля в назв. сочин.

180

Alexiad. IV, cap. 4.

181

Анна Комнен XI, cap. 10, аттестует пелопоннесца Перихитана превосходным предводителем флота.

182

Таким политическим центром и рисуется Евстафием Константинополь в надгробном слове Мануилу (в гл. 21).

183

Шелковая промышленность развилась в Греции с конца X века и долгое время сосредоточивалась в Константинополе и Фивах. Pariset Hist, de la Soie. II, 19, 64.

184

Освобождены были от налогов также и фабриканты пергамента: κογχυλευταί καρτοποΐοΐ. Константин Багрянор. De admin. Imp. гл. 51. Михаил Акоминат, op. ed. Ламброса II, 275 говорит о ловцах пурпурных раковин, приезжавших в Кеос.

185

Nicetas. De М. Comneno. II с. 8.

186

Athenes ancenne et nouvelle, 1676. То же подтверждает Spon, Voyage II, р. 235. Ephimeris от 13 ноября 1882 г. сообщает, как курьез, что первый израэлит, какой получил доступ в университет, был из Корфу и принят был в Афинский университет.

187

Finlay. Hist, of Greece IV, 56. Otto v. Freising, De gestis Frid. I, 33 упоминает о производстве шелка в Афинах наряду с Фивами и Коринфом.

188

Ephimer. № 271 (Böckh I № 9900) и в более исправном издании у Kumanudis (Att Epigr. № 3573). Здесь называются Иаков и Леонтий — сыновья некоего Иакова из Цезареи. Впрочем, осталось под сомнением, были ли они впрямь евреями. Lambros, Афины в конце XII в., стр. 31.

189

Его жизнеописание впервые обработал Ellisen монографически (Michael Akominatos von Chonae, Erzb. v. Athen, 1852). Из сочинений Акомината, дошедших до нас, некоторые изданы Р. Morelli, Tafel’eм и Ellisen’oм. В большую заслугу должно быть поставлено афинянину Спиридону Ламбросу, что он собрал отрывки творений Акомината, рассеянные по европейским библиотекам, особенно во Флоренции и Оксфорде, и издал их в свет, 2 тома, Афины 1879.

190

Монодия Евфимия у Tafelt, De Thessal. р. 399.

191

Равным образом и Никея славилась своим митрополитом, последователем Аристотеля, Евстратием. См. J. Sakkelion в Athenaion IV, 1875.

192

Ephim. Arch, за 1856 г. на стр. 1437, № 2950. Так как № 2949 относит кончину афинского митрополита Георгия Бурдеса на февраль 1190 г., когда Михаил уж несомненно состоял архиепископом афинским, то это показывает, как мало можно полагаться на парфенонские надписи Питтакиса. От Бурцеса, время архипастырской деятельности которого ныне не может быть и определено, до нас дошла проповедь, изданная Базилиосом Георгиадесом в Афинах в 1882 году, епископская печать с надписью: ΦΡΑΓΙΣ ΑΘΗΝΩΝ ΠΟΙΜΕΝΟΣ ΓΕΩΡΓΙΟΥ; Спир. Ламбросом (Афины в конце XII столетия, стр. 36) приписывается Ксеросу.

193

Питтакис издал найденные и им самим, и архим. Антонием надписи в Arch. Ephim. под № 2914–2993; в более правильном порядке размещены они в Согр. J. Gr. I, 9321 и сл. Сомнения в подлинности надписей (у Hopf'а I, на стр. 114 и сл.) выставляются не столько потому, чтобы Питтакиса подозревали в умышленном подлоге, сколько из-за сомнений в правильности чтения чрезвычайно трудно разборчивых надписей. Спирид. Ламброс (Афины в конце XII в., стр. 21; Об источниках афинской истории, Parnassos за 1881 г., стр. 240) признает надписи Питтакиса, как и Август Моммзен, за подлинные, несмотря на значительные уклонения от данных об епископах, сообщаемых Ле Киеном. (См. по этому поводу список афинских епископов, составленный архимандритом Панаретом Константинидисом, жур. Soter, за июнь 1878 г.).

194

Наряду с сомнительной надписью Питтакиса, относящей построение парфенонской церкви к 630 г., найдена одна из древнейших надписей в церкви Иоанна Предтечи Манкута, разрушенной после 1834 г. Эта последняя надпись гласит, что церковь сооружена в 871 г. Константином, Анастасией и их сыном друнгарием Иоанном. См. у Sakkelion в Deltion исторического и этнологического общества II, 29 и сл.

195

Немногие обломки, сохранившиеся от христианских изваяний в музеях, перечисляет L. V. Sybel (Katalog der Sculpturen zu Athen 1881, на VII стр. введения). Византийские христианские изваяния вообще редки.

196

Я замечу мимоходом, что в сентябре 1881 г. у Ликабетта открыта гробница дотоле неизвестного епископа Клематия. См. Ephimeris за сентябрь месяц.

197

«Монодия», стр. 357. Я не разделяю воззрения моего ученого друга Спиридона Ламброса, заслуженного издателя сочинений Акомината, который эти 30 лет архипастырства исчисляет от прибытия Акомината в Афины якобы в 1182 г. и полагает, что служба его в Афинах прекратилась не в момент его изгнания оттуда в 1205 г. но в 1214 или 1215 г., когда предположительно умер Никита. Афины в конце XII в., стр. 20 и сл.

198

Бароний, Ann. 1179 и. XII, говорит: «cum ego legatione fungebar pro Athenar. Episcopo, orbis scilicet lumine, ejus vices sustinent». Mustoxidi Delie Cose Corcyresi на стр. 417 и сл. весьма основательно принимает автора этого письма за Георгия Евфара, архиепископа в Корфу; напротив, Lambros (Op. Acorn. II, 625 и сл.) видит в нем Георгия Бардана, который с 1228 по 1236 г. был митрополитом корцирским. Известно, однако же, что Нектарий умер в 1181 г. (Fabricii Bibi. gr. IX, 311 cur. Harles); поэтому я за начало епископствования Акомината принимаю время, предшествующее 1175 г., напр., 1174 г. За 1175 г. высказываются Еllisen, Paparrigopulos, Hopf, Hertzberg и Успенский (в недоступной мне русской монографии о Михаиле Акоминате, напечатанной в Спб. в 1874 г.).

199

Михаил сам говорит в начале вступительной речи.

200

Что Акоминат поселился в Акрополе, не подлежит сомнению. Он сам пишет Михаилу Авториану (II, 12) об Акрополе. Мы имеем также митрополичью печать Михаила с надписью: МНР ΘΤ ΑΘΗΝΙΟ. R) МНТНР ΘΤ ΒΟΗΘΙ MOI ΤΩ ΣΩ ΔΟΤΛΩ ΜΙΧΑΗΛ ΤΩ ΜΗΤΡΟΠΟΛΙΤΗ ΑΘΗΝΩΝ.

201

Op. I, 205.

202

Здесь сказывается понимание архитектурных красот Парфенона; равным образом задается автор и вопросом о происхождении этого сооружения. — Парфенон приписывается аргонавтам II, очевидно, смешивается с Пропилеями.

203

Эта аттестация должна бы была привести Fallmerayer’a в некоторое смущение.

204

Это место в духе Дарвина см. в 1, на стр. 99 и сл.

205

I, 124. В предисловии к сочинениям (I, 4) Михаил отзывается об афинянах как о сонливых и невежественных слушателях и вспоминает даже пословицу о лире и осле. Вразумительнее оказалась другая его речь, произнесенная в афинском предместье, в церкви Св. Леонида, который в III веке, будучи епископом в Афинах, приял мученическую кончину в Коринфе. I, 150 и сл.

206

Lambros, Афины в конце XII ст. стр. 29.

207

К Дримису II, 83.

208

II, 137.

209

Позднейшее письмо из Хиоса, II, 275. В древности раковины ловились по преимуществу у Гитейона, Цитеры, Гермионы, Низироса, Коса и Гиароса. Kurtius. Gesch. Griechenl. 14, 625. Прим. 14.

210

II, 168.

211

II, 43.

212

К патриарху Леонтию, II, 175.

213

Philostr. ed. Kayser. Apollon. Ер. I, 352.

214

Cramer. Anecd. Graeca Parisiensia, Oxonii 1841, IV, 285.

215

К Дримису, I, 160.

216

II, 142.

217

Sathas. Bibl. gr. М. А. V, 525 и сл.

218

Legrand. Bibi, grecque vulgaire. Париж. T I. Об эволюции греческого языка см. труд Jean Psichari, Essais de grammaire hist, neogrecque. Париж, 1866 г.

219

Георгилас в XV в. присоединил к нему рифму. См. Mullach, Grammatik der griech. Vulgärspracke. Берлин, 1856 г. стр. 79.

220

На это жалуется Sathas в Le roman d'Achille (в Annuaire de l'Associat, des etudes grecques» vol. XIII, 1879 г., стр. 129). Он утверждает, впрочем, что Греция в Средние века вовсе Не была такой варварской страной, как думают, ибо обладала самобытной народной поэзией.

221

Gardthausen. Griech. Paläographie. Лейпциг, 1879 г. Стр. 412.

222

Броссе полагает, что монастырь этот — Генатский или Гелатский.

223

Г. Мурье в своих утверждениях об ученых занятиях грузин в Афинах опирается на Вардана как на источник. В переведенных у Броссе отрывках из Вардана об этом ничего не говорится, а основательнейший немецкий знаток армянской литературы г. Гейнрих Гюбшманн в Страсбурге удостоверил меня, что Вардан (см. венецианское издание его текста от 1682 г.) ни единого слова не говорит ни о средневековых Афинах, ни о Руставели.

224

Leyser. Hist, poetar, et poemat. M. Aevi, стр. 499. Личность Эгидия, однако же, весьма сомнительна, а указание Лейзера опирается лишь на Фабрициуса, который относит врача Эгидия к XII столетию.

225

Перевод этот сделан Николаем из St. Albans. Сам же Роберт перевел этику Аристотеля. См. Jourdin. Rech. crit. sur Tage et l’origine des traductions latines d’Aristot. Париж, 1843, стр. 39.

226

Матвей Парис. Ук. сочин., стр. 286: Quaedam puella, filia archiepiscopi Atheniensis, nomine Constantina.

227

Alexias. Предисловие, стр. 4.

228

Никифор Грегорас VIII, 3 стр. 293.

229

Hopf I, 177.

230

Спиридон Ламброс ссылается на это показание (Op. II, 244, 22) в своем исследовании «Афины в конце XII в.» и в введении к сочинениям архиепископа и отвергает достоверность подобных свидетельств. Папарригопуло (III, 603) в общем допускает существование в Афинах академии, но ограничивает ее воздействие на афинян, ссылаясь на жалобы Акомината на невежественность горожан. На показания Париса ссылается Lelandus в comment, de Scriptor. Britannicis, Oxoniae 1709, I, 266, замечая, впрочем, что разве что только немногие англичане отправились с научными целями в Афины; из таковых он называет — основываясь на Готтфриде Monensis — некоего короля Бладуда, а основываясь на Платине — Иоанну Ангелику (паписсу).

231

Chronica Majora, Vol. II, стр. 161 и сл. По рассказу Матвея Картафил был окрещен Ананией; он странствует по земле впредь до следующего пришествия Иисуса Христа и через каждые сто лет превращается опять вновь в тридцатилетнего человека.

232

Иоанн Диакон II, гл. 14.

233

Monum. Germ. II, 43. Сюда же Massmann, Kaiserchronik I, 118.

234

Моп. German. XXII, стр. 38 и сл.

235

Totas hausit Athenas. Mon. de gestis Pont. Anglor. Изд. Гамильтона, Лондон 1870, стр. 126.

236

Chron. Majora, V, 286.

237

Текст Истари издан Де Гуэ в Лейдене, 1870. Микэле Амари сообщил мне, что Истари, за исключением Эдризи, — единственный из арабских географов, упоминающих об Афинах, ибо соответствующее место, встречающееся у Ибн-Гаукала, не более как перевод, заимствованный из Истари. Равным образом это же место повторяет Абульфеда (в первой половине XIV в.). Абульфеда ссылается на Ибн-Гаукала и называет Афины Итшаниджа, е. городом греческих мудрецов. В философских сочинениях арабов Афины превозносятся в таком же роде, напр. в Фирист Могамеда-ибн-Ишаг. От арабов вести о славе Афин проникли в позднейшие турецкие летописи Сеадеддина и Хаджи Кальфа.

238

Речь к Дримису I, 160.

239

О Каллирое упоминает Акоминат неоднократно, II, 26, 44, 400; то же и о керамике II, 238. В сочинениях Акомината, кроме Гимета, не говорится о горах Педиона: не упоминаются вовсе Ликабетт и Анхесм.

240

Bursian I, 365 и сл.

241

Существование этого народного прозвища в XII веке показывает, сколь ошибочно Фальмерайер и другие приписывают его албанским переселенцам (Welchen Einfluss и т. д., стр. 51).

242

Этот плач впервые опубликован Boissonade’oм в Anecd. Gr. V, 374, а затем перепечатан у Ellisen’a в монографии его о Михаиле Акоминате и у Аамброса (II, 397). Это стихотворение представляется как бы введением к антикварскому, пожалуй, описанию афинских памятников, не осуществленному автором. Акоминат это стихотворение послал своим друзьям, в том числе Георгию Торникису, митрополиту эфесскому, который и отблагодарил его за эту присылку II, 412.

243

Евстафий. De Thessalonica urbe a latinis capta. Гл. 29.

244

Гл. 28 в ук. сочин.

245

Он подробно описал эти события (в своем сочинении De Thessalonica, capta); отсюда и почерпал Никита материал для своего повествования (в первых главах царствования Андроника). Совершенные норманнами в Фессалониках злодеяния повторились точка в точку при Sacco di Koma.

246

Nicetas. De Mamiele Comneno. VII, cap. 5.

247

Ramband, ук. соч., стр. 199 и сл. Свинцовые печати этих пропреторов Эллады и Пелопоннеса помещены у Lambros’a «Афины в конце XII в.» на стр. 25.

248

Акоминат I, 177. Его похвальное слово Бриеннию — I, 335. К сожалению, нам неизвестно, в чем претор проявил себя благодетелем Афин. Еще ранее в XI веке какой-то Бриеннии был стратегом фиванским и современником св. Мелетия (Neos Paradeisos, Венеция]о72, стр. 12).

249

Уже сами эти притеснения византийских чиновников служат опровержением взгляда, по которому Афины будто бы принадлежали архиепископу Михаилу en propre fief; Sathas это выводит из фразы, кинутой его братом, Никитой Акоминатом, в общих выражениях «οικεΐον λαχοξ». Mon. Hist. VII, стр. Hellen. LV. Когда позднее Сгур занял Афины, архиепископ сам ему заявил, что он лишь ведает предметы духовные, urbs capta, р. 801.

250

Даже Никита Акоминат, изобразивший жестокость и порочность Андроника в красках, достойных Светония, прославляет его как освободителя измученного народа (Lib. II, cap. 3). Восстановить честь Андроника впервые попытался Fallmerayer в своей Geschichte der Kaiserthums Trapezunt, стр. 23 и сл.

251

Hist. Bizant. VIII, cap. 8.

252

Похвальное слово Пселла помещено в V т. Bibi. Gr. Сатаса. Словом, это Roi Soleil, как Людовик IV наказывал именовать себя. William Fricker весьма правильно замечает, что понятие «византийство», которым мы привыкли обзывать придворное пресмыкательство, привилось повсюду, особенно же при немецких дворах в XVIII столетии (см. Em Wort über den Byzantinismus в Cotta’sche Zeitschr. für Gesch. u. Politik V, 1888).

253

I, 221. Ellissen’a следуя ему, и Hopf усмотрели в этом венце единственную подать, которая будто бы и взималась с обедневших Афин; в действительности же это был почетный Дар, приносившийся издревле. См. Lambros, «Афины в конце XII века».

254

Hypomnestikon I, 307.

255

Hypomnest. I, 308. Я не решаюсь отсюда заключать, чтобы и тогда еще в Пирее существовали корабельные верфи. Но когда Лев VI готовился к войне против Крита, фема Эллада выставила для императорского флота десять дромон при 3000 человек. Констант. Багрянород., De Caerim., стр. 633.

256

Montesqieu (Considerations, там, где он говорит о завоеваниях Юстиниана), однако же прибавил бы, вероятно, новое примечание, переживи он те успехи, которые в 1870 г. породили могущество германской армии; поместил бы он, впрочем, и другое еще примечание, если бы только познал то бремя военных расходов, которые истощают ныне европейские государства.

257

II, 103 к белиссариотам.

258

Hypomn. I. 308. Первое упоминание о Сгуре, или Льве, или его отце.

259

Lambros. Афины в конце XII в. стр. 95.

260

Издревле само правительство довольствовало жалованьем стратегов лишь на Востоке, на Западе же стратеги получали кормление от фем непосредственно. Констан. Багрянор., De Caerim., стр. 697.

261

К Феодору Иреникосу, II, 103 — к Георгию Падиатису, 103. Иреникос, которого восхваляет Никита Акоминат (De Alexio II, с. 4), заменил Константина Месопотамита в звании первого и всемогущего министра.

262

Акоминат как-то послал из Афин к одному из своих друзей мех с маслом и мыло. II, 137.

263

Hypomnest., стр. 310.

264

Акоминат, впрочем, заприметил однажды в Пирее торговые суда, прибывшие из Монембазии II, 137.

265

Монодия в честь Никиты. I, 348.

266

Эта монодия за всем тем является, однако же, вычурным, фразистым произведением.

267

К патриарху Феодосию Ксифилину II, 101 и в других местах нередко.

268

Анна Комнен, Alexiad., кн. X, 5 и сл.

269

Никита, De Alexio, кн. II, 9.

270

Письма Иннокентия III к Балдуину от ноября 1204 г. и к епископам, находившимся при лагере паломников, от 13 ноября (Bregniguy II, кн. VII, стр. 133, 201). Византийцы объясняли падение Константинополя, попросту объясняя это событие церковным расколом. Chalkokond, кн. I, стр. 7.

271

Refututio Cretis а. 1205. Венецианский архив Pacta fol. 139; перепечатывалось неоднократно.

272

Позднейшее обращение Никиты Акомината к империи, которая некогда блистала перед лицом всех народов чудным величием, а теперь взяла на себя обезображенную личину гетеры, продающейся любому тирану (De Alixio, кн. II, гл. 5, стр. 661), напоминает знаменитый Дифирамб Сорделло у Данте.

273

Первый греческий текст Гомера с примечаниями афинянина Деметрия Халкокондила появился в свет во Флоренции в 1488 г.

274

Но только не в таком множестве, о каком говорит Дорофей из Монембазии (Венеция, 1814 г., стр. 395), полагая, что завоеватели Константинополя взяли себе.

275

Стихотворение у J. Miller, Byzantinische Analekten, стр. 33.

276

На ней изображен св. Феодор с метрической надписью: ΣΕΒΑΣΤΟΥΠΕΡΤΑΤΟΝ ΜΑΡΤΥΣ ΜΕ ΣΚΕΠΟΙΣ AEONTA ΣΓΟΥΡΟΝ ΕΚ ΓΕΝΟΥΣ ΚΑΤΗΓΜΕΝΟΝ. Spir. Lambros, Athen, op. 99. Schlumberger, Sig. Byz., стр. 698.

277

Михаил Акоминат указывает на опасности, угрожающие Афинам от Сгура, в письме к логофету дромоса, Константину Торникису II, 124.

278

Евстафий. Похвальное слово Мануилу, 53.

279

Никита Акоминат, Urbs capta на стр. 802. Из этого замечания я могу вывести, что Сгур произвел нападение на Афины вслед за последним завоеванием города франками.

280

Вероятно, Алексей III и даровал своему зятю титул себастогипертатоса — необычайное видоизменение сана пангиперсебастоса, не упоминаемое вовсе у Кодина в сочинении De officiis.

281

Хроника Галаксиди по изд. Sathas (Афины, 1863, стр. 201) утверждает, будто Салона свое наименование получила от фессалоникийского короля, что, однако же, маловероятно.

282

Фукидид I, 10.

283

Во время турецкого владычества именно Акрополь и заселился магометанами и застроился их домами.

284

Akomin. II. 178. Никита не упоминает об ограблении церквей.

285

Акоминат, Монодия в память брата. Op. I, 337.

286

Tacitus, Annal. XVI, стр. 23. Приведено у Leake, Topographie Athens deutsch v. Saupрe, стр. 30.

287

Описание Коринфа у Никиты, кн. II, стр. 100.

288

De Mich. Palaeol. I, 84. У Вилльгардуена впервые встречается слово «Морея». Происхождение его и доселе остается невыясненным. Толкование Fallmerayer’a, будто это слово происходит от славянского «море» (приморская страна), оспорили Zinkeisen и Kopitar (Slavisirung Griechenl. в Jahrb. d. Lit. Вена, 1830). Hopf (I, 267) стоит за догадку Porcacchi, который выводит слово Могеа из Romäa (как metathesis последнего). Наконец Sathas с большим остроумием высказался за то, что это наименование произошло от исчезнувшего приморского города между Понтикосом и Оленосом в Элиде (Muria, Могеа, Moraias). (Mon. Hist. Hellen. 1880 г. I p. XXXI и сл.). G. Meyer (в своих Essays u. Studien zur Sprachgeschichte, на стр. 137) признает это объяснение за наиболее научное среди всех прочих. Напротив, Paparrigopulos полагает, что этим отнюдь не разрешается загадка, так как город Морея в Элиде неизвестен (Bull, de Corr. Hellen. Ecole Franс. d’Athenes 1881 p. 143 и сл.) Zacha-Пае V. Lingenthal (Deuts. Literaturzeit, за 1880 г. на стр. 196) принимает Amorea за имя прилагательное, равнозначащее Κοίλη (т. е. глубокая Элида).

289

Buchon, утверждая в Eclaircis, sur la Moree Franс. (на стр. 77), будто Бонифаций тогда же предоставил Шамплитту державные права над Афинами, Бодоницей и Негропонтом, опирается главным образом на свидетельство Livre d. 1. conq. (стр. 102), но это последнее исторически вовсе не обосновано.

290

Gulielmus Campaniensis Princeps totius Achajae. Так называет его Иннокентий III. 19 ноября 1205 Г. Ер. VIII, 153.

291

В смысле этого верховного властвования Бонифация над Грецией Никита и замечает (в Urbs Capta р. 841), будто Бонифаций получал дань и с Эллады, и с Пелопоннеса.

292

От первого брака на Элеоноре Савойской Бонифаций имел двоих детей — сына Вильгельма, унаследовавшего по отцу маркграфство Монферратское, и дочь Агнесу, вступившую в замужество с императором Генрихом.

293

В папских грамотах де ла Рош зовется неизменно: Dominus Athenarum; та же надпись выбивается и на первых монетах де ла Роша. Nos Guis de la Roche, Sire d’Athenes гласит грамота от 1259 г., о чем мы будем говорить ниже.

294

Buchon (Eclairciss. р. 316) принимает это за доказанное совершенно произвольно. Μεγας κύρ отнюдь не византийский титул. Так именует франкского властителя Афин греческая морейская хроника (ν. 223 и в др. местах). Де ла Роши титуловались только Sire, но никогда не Grand Sire, пока не сделались герцогами. Du Cange в своей Hist, de CP. I, 379 ошибается, когда высказывает догадку, будто де ла Роши в качестве генерал-адмиралов (Mega Dux) получили титул Grand Sire от франкских императоров; если бы дело обстояло Так, то они, конечно, употребляли бы этот титул постоянно.

295

По преданиям, вошедшим в хронику Галаксиди, ed. Sathas, р. 201.

296

Ощущается недостаток в карте афинского герцогства, так как карта Spruner-Menke не удовлетворительна.

297

В Греческой Морейской хронике неоднократно говорится об этом ленном реестре.

298

Греческая хроника Морей, изд. Бюшона. Сказанное о Морее приложимо и к Элладе.

299

Это неоднократно подчеркивается в Морейской хронике.

300

Законов Романии во французской редакции не существует вовсе. Лишь в 1421 г. распорядилось венецианское правительство издать их для Негропонта на венецианском диалекте. Canciani. Barbaror. Leges antiquae. Venezia. 1875, III, 493 и сл.

301

В Livre de la Conq. 409 говорится, что герцог Гвидо Афинский в 1301 г. поставил маршалом над Влахией дворянина, очевидно, этот сановник состоял в афинском герцогстве виконтом.

302

Поттгаст, 3620: 22 янв. 1209 г. Иннокентий принимает под свое покровительство аббата и canonici dominici templi (Atheniensis). О настоятеле афинского храма Господня сказано 14 февр. 1217 г. (Поттгаст, Addit. № 3439а).

303

Ер. XI, 236: Казалия Проковенико, Вертипос, Триклини, Платан, Фелин, Куриомонастырь, Кассас, Мениди, Духелей, Каликст, Персеконар, Катраперсета, Клацацундас, Хандебриде, Алианастасис, Потамо, Пирго, Гу, Маретон, Оаргите, Лаконита, Ватия, Литерне, Мортар. Среди этих наименований едва ли хоть одно славянское. Аббатство Св. Георгия в Керамике упоминается Акоминатом II, 238. Тафель, De Thessalon., стр. 460 видит в Духе-лее древнее святилище Του’ Αχελώου. Но это Декелейя, которую франки называли De Cella; Сурмелис, Аттика, стр. 18. Наименования исковерканы латинским переписчиком. В Литерне нельзя ли видеть Элевтеры? в Лаконита — Левконою? Кассас — это теперешняя Кастия недалеко от Филы (Фелин). Мениди существует и до сих пор. Потамо, прежде Демос, к югу от Марафона: Сурмелис, стр. 53. Я замечаю, что в подложной Cessio Donationum Ecclesiae Roman. Leonis VIII, относящейся ко времени Генрихов IV и V, старые церковные имения, подаренные Пипином и Карлом, возвращаются императору Оттону, и между ними civitas Athenarum, Pateranensis, Merathensis, Cathensis, Athenae. M. Germ. IV, 169 (Leg. II).

304

Phrantzes (lib. IV, с. I, р. 317) принимает Давлию совершенно ошибочно за Дельфы. Это Давлис в Фокиде на восточном склоне Парнаса, откуда дорога направляется на Арахову и Дельфы. Handbook for travellers in Greece, Murray Лондон, 1872, c 224. Мелетий, Geogr. ant. et mod. Ven. 1807, II, 314: Даулис, по-новогречески Дауадейас и Диаулейас, суффраганская епископия Афин. Hopf I, 233 отыскивает Даулию или Даволию ошибочно у Гравии в Южной Фессалии, а Авлону и Зоркой (Oreos?) в Эвбее. Приурочение обоих названий к определенной местности недостоверно. В виде догадки я замечу, что Зоркой ищут в Zarka к северу от Стиры на Эвбее, а Авалону там же — в Avalonari, к югу от Кум (J. В. Bury, The Lombards and Venetians in Euboia, Journal of Hellen. Stud., VII, 1886, 319). Под Авалоной можно было бы предположить Салону, если бы это наименование, употребительное у франков, судя по новогреческим аналогиям, не образовалось из приставки είς к Авлоне. Sathas (Chron. Galaxidi, р. 102) принимает Авлон или Авлону за беотийскую Авлиду, но в таком случае к какой же епархии следовало бы отнести епископство Салону?

305

Гофониил — этим, пожалуй, папа намекает на Оттона де ла Рош. Ср. с Книгой Судей, I, 13.

306

М. Crusius, Turcograecia, стр. 461. Это подтверждает правильность показания буллы tribus distincta partibus. Под последней третьей частью Кабаэилас, по-видимому, разумеет Адрианов город, где помещает и Олимпеум под простонародным обозначением Basileia. В примечании к письму Кабазиласа Крузиус, руководствуясь Фукидидом, различает άστυ μακρόν τείχος и λιμένες.

307

Wadding. Armal. Min. I, 202. Греческая провинция францисканцев — Романия — в 1260 г. обнимала епархии Негропонт, Фивы и Кларенцу IV, 133. Афины хотя здесь и не называются, тем не менее минориты и там основали монастырь. Вальтер де Бриеннь, по завещанию, сделал в пользу этого монастыря даже отказ, о чем я упомяну ниже.

308

В житии Мелетия (2-я половина XI стол.) назван монастырь по соседству с горным монастырем этого святого.

309

Hospitale S. Jacobi de Macra Atheniensis dioecesis: владение землями за госпиталем Св. Иакова де Андревилла подтверждено кардиналом-легатом Пелагием 4 февр. 1214 г. E. Strehlke, Tabulae ordinis Theutonici, Вердин, 1869, стр. 129. Заведения в Андравиде в 1237 г. были соединены с немецким орденом.

310

Письмо к сыну епископа Дмитрия в Каристосе. II. 210.

311

Акоминат перечисляет четыре города Кеоса, а равно и знаменитых уроженцев Юлиса, в том числе врача Эразистрата, в своем стихотворении Theano, сочиненном на Кеосе. Op. II, 387.

312

В писанном оттуда письме (II, 312) Акоминат насчитывает целый год странствий с тех пор, как покинул Афины.

313

К Василию Каматеросу, дяде императора Ласкариса, II, 257.

314

Письмо к Феодору Дуке, II, 326 и сл.

315

Судя по этому, остров Эгина находился под властью Сгура.

316

Именно собрание посланий архиепископа, писанных из Кеоса, особенно многочисленно — до 91 номеров, тогда как остальных насчитывается 90 №. Между ними встречаются письма, адресованные к императору Ласкарису, Феодору Дуке, архиепископу и епископам фиванским, неопатрейским, эврипсским, каристосским и наупактосским, к патриархам Автореяну и Евфимию Торнике, к духовным, государственным людям, врачам и т. д.

317

К Феодору Еврипскому, II, 293. Рукопись, о которой здесь идет речь, была, как то сумел доказать Ламброс, толкования болгарского епископа Феофилакта Блаженного на послания ап. Павла, от XI в.

318

Письмо к Феодору Дуке. Vol. II, 826.

319

Чужеземных повелителей Афин Акоминат неизменно называет «италиками», так как о Бургундии он ничего не ведал, но знал, что сюзереном Оттона де ла Рош был ломбардец Бонифаций.

320

II, 311. В этом письме Акоминат оправдывается от обвинения в том, будто, отъезжая из Афин, увез с собой большие сокровища. Он имел при себе лишь средства, какие ему потребовались для бегства, и они были израсходованы полностью в течение одного года.

321

Красивое письмо к Макремб. II, 301.

322

Potthast n. 3333.

323

Potthast и. 4299. Папа 21 августа 1211 г. поручает епископу в Цараторе, декану фиванскому и кантору давалийскому суд над архиепископом неопатрейским как над отщепенцем.

324

Письмо к племяннику Никите, II, 267 и сл.

325

Монастырь, который соединялся с митрополичьим домом, исчез; Мелиараки открыл следы его в теперешней народной школе, которая возведена на монастырских развалинах. В указ, сочин., р. 225.

326

За это императора и восхваляет Георгий Акрополит, стр. 31.

327

Raynald. Под 1210 г., п. 29.

328

Иннокентий III, ер. XIII, 16, р. 418.

329

Lib. XI, 121, 116. Когда Берард из страха вздумал уступить доходы церковной казны мегаскиру, тогда только что женившемуся, папа это воспретил.

330

Так папа воспретил архиепископу афинскому отлучать без достаточной причины от церкви Равано. XV, 100.

331

XV, 29. Пререкания между архиепископом фиванским и суффраганом цараторийским.

332

Равенникский акт 2 мая 1210 г., включенный в буллу Гонория III, Иннокентий III, Ер. II, 836. Подтверждение папы Ер. XIII, 192, 21 дек. 1210 г.

333

Акт от октября 1220 г., ратифицированный Пелагием 14 сентября 1222 г. в Фамагусте.

334

Об этой узурпации повествуется и в Ассизах Романийских (см. Beugnot, Rec. des hist, des croisades II, 401).

335

Грамота от июля 1209 г. у Tafel u. Thomas II, CCVII. Andrea Dandolo. Chron. (Mur. XII, 336).

336

Иннокентий III именует Вилльгардуена 24 марта 1210 г. М. nob. Princeps Achaiae. Lib. XIII, ер. 25. Ошибочно предполагают, будто лишь сын его приобрел титул, в грамоте от 1210 г., приводимой у Ducange, Hist, de Cp. I. 425, он титулует себя Ego.

337

Архиепископом Коринфским сделался француз Гальтер.

338

Готфрид I от брака с Елизаветой de Chappes имел сыновей Готфрида II, Гильома II и дочь, которая была выдана в замужество за Гуго, владетеля Каритены.

339

Qui uxoratus est, говорит об Оттоне Иннокентий III в письме к архиепископу ларисскому от 20 февраля 1208 г. Lib. XI, ер. 244.

340

Guillaume., Hist, des Sires de Salins., p. 65.

341

В судебном приговоре, постановленном императором Генрихом VI в пользу герцога Эда III Бургундского, в Франкфурте от 27 апреля 1193 г., между свидетелями значится Points de Roche. Plancher. Hist, de Bourgogne I, Preuves, № 138. Du Cange. Hist, de Cp. I. 53.

342

Документы свидетельствуют, что мегаскир покинул Грецию не ранее 1223 г. В сентябре 1223 г. папа абсольвировал О. de Rocca и Готфрида Вилльгардуена. 3 декабря 1224 г. папа уже пишет О. де Рокка, domino Athenarum, об оказании помощи теснимому Константинополю. Pitra Anal. Novissima I, p. 224 и сл. и р. 229.

343

По Dunod (ук. соч. стр. 104), Гюи де ла Рош уступил дяде за греческие владения свои имения в Бургундии.

344

Папа 12 февраля 1225 г. обратился с воззванием к совокупному духовенству Романии: «Ne capta Thessalonica desperent». Pitra. Analecta novissima. I, 230.

345

Elias Cairel, Mahn. Die Werke der Troubadours. III, 1 выпуск, стр. 93. Diez. Leben, u. Werke der Tr., p. 559. На взгляд поэта завоевание Фессалоник представлялось таким пустяком, что маркграфу не пришлось бы для этого прибегать ни к метанию камней, ни к метательным орудиям.

346

Schlumberger, Numismatique de l’Orient latin, Paris 1878. p. 130. Leake. Peloponnesiaca, p. 210.

347

Морейские летописи неоднократно называют Фивы резиденцией Мегаскира.

348

Никита, De Alexio, стр. 609. Отсюда можно заключить, что как в Константинополе, так и в Фивах такие фабрики были собственностью фиска.

349

Еврейский поэт Харизи из Андалузии — слагатель макам — посетив в 1218 г. Фивы, правда, об еврейских тамошних поэтах отзывается далеко не благосклонно. Horf. I, 164.

350

Около 1169 г. в инструкции генуэзским послам, отправляемым к византийскому императору, предписывается добиваться от императора свободного торга во всех его владениях, а в особенности заручиться разрешением на сделки с шелком apud Stivam, sicut Veneti soliti erant. Giomale Ligustico di Arch., Stor. etc. Genova, 1874, p. 156.

351

На седьмой колонне Тесеева храма найдена надгробная надпись: Vit. Conzadus Spinula 1453 die 20 yanuazio. Константин Цезиоз (Deltion d. hist. u. ethnol. Gesellsch. II, 1885, p. 23) в двух местах неправильно принял г за z, a «Spinula» ошибочно принимает за испанца.

352

В 1278 г. Венецианская республика требует возмещения проторей и убытков в пользу Георгио Дельфино, которого ограбил византийский адмирал, когда тот плыл со своей баркой из Афин в Негропонт. Венецианец этот обозначается как habitator Setine (т. е. обитатель Афин). Tafel u. Thomas, III, 178.

353

По свидетельству Marin Sanudo Torsello, Istoria del Regno di Romania (стр. 101), Гильом выписал из Шампаньи трех племянниц — мужьями их и сделались Гвидо Афинский, Томас II Солонский и Гульельмо да Верона, терциер Эвбейский.

354

Греческая Морейская хроника, стр. 113.

355

Греческое наименование замка (Μίζίθρα) (см. Греческую Морейскую хронику).

356

Nicetas, Urbs capta, 805 и сл.

357

На запутанную историю эвбейских династов свет впервые был пролит Hopf ом в его монографии о Каристосе и в большом его историческом труде. Краткий очерк истории Эвбеи дает John Bury в The Lombards and Venetians in Euboea в т. VII и VIII Journal of Hellenic Studies (1880 и сл.), опираясь на Гопфа.

358

Дож Райнерио Зепо подтвердил этот договор 1 сентября 1239 г. Гильому должны были предоставить доход в 11 000 скуди в том случае, если бы он утратил морейские владения.

359

Marin Sanudo стр. 104. Andrea Dandolo (Muratori XII, 364). Laurentius de Monacis VIII. 144.

360

Греческая Морейская хроника, а. 121 и сл.

361

В этой битве пали Гисберг де Кор и несколько не поименованных прямо баронов.

362

Греческая Морейская хроника, v. 1999.

363

Из надписи на монете князя ахайского, где выбито G. Princeps… Thebe, некоторые ученые пытались сделать вывод, будто Гильом II тогда же распорядился выбить эти монеты в Фивах.

364

Около 1266 г. Амори де ла Рош состоял во Франции комтуром рыцарей-тамплиеров.

365

Известные «турнуазы» с изображением колокольной башни Св. Мартина Турского и надписью D. Clarenza.

366

Греческая Морейская хроника.

367

Греческая Морейская хроника, 2131.

368

Франки употребляли для обозначения понятия «герцогство» слово ducheanme, которое греки превратили в δου χιάμοξ.

369

Прокопий в «De aedificiis» III, 3, р. 232 замечает о Юстиниане, Это относится к военачальнику пограничной крепости Арталезон в Армении. В житии св. Мелетия (жившего во второй половине XI в.) встречается афинский архонт, и сан этот у Сатаса (Mon. Hist. Hell. VII, р. XXI) переводится «duc d’Athenes». В том же житии св. Мелетия нахожу я еще Δούκας των Θηβϊΰν, но под этими словами надлежит разуметь стратега или претора Эллады.

370

Парижские купцы требовали от Гвидо, чтобы он возместил им убытки, понесенные от навплийских корсаров, а это проливает свет на торговые сношения между Парижем и Грецией.

371

Арагонская Морейская хроника, стр. 61 называет в числе начальствующих Оттона де ла Роша, брата и байльи Гвидо. См. также Liv. de Conq. р. 119.

372

Pachymeres I, 83 и сл. Георгий Акрополита, стр. 180.

373

Георгий Акрополита, стр. 183.

374

Морейская хроника, стр. 156 и сл.

375

Marin Sanudo, р. 107. Арагонская хроника Морей, стр. 66, прямо говорит, что герцог после своего возвращения из Франции был избран советом баронов в «правительство» княжества.

376

Гвидо в бытность свою байлем Ахайи отчеканил, по-видимому, одну монету с надписью: Gvi. Dvx. Atenes, на обратной стороне: De Clarentia, см. De Saulcy opus cit.

377

Патриарх Герман повелел изобразить императора Михаила с этим титулом и в облачении Константина на ковре, который был подвешен между двумя порфировыми колоннами в соборе Св. Софии. Pachymeres VII, 614.

378

Marin Sanudo, р. 115, говорит только о Фивах, но одна грамота, которую я еще приведу, указывает, что Балдуин отправился также и в Афины.

379

Грамота из d’Achery III, 642, данная в октябре 1261 г. в Афинах, у Riant, Exuviae sacrae Constantinopolitanae II. 144. Эти реликвии, которые, впрочем, хранились в драгоценной раке с греческой надписью, де Сикон принес потом в дар аббатству Citeaux; там же, стр. 143 и сл. Du Cange, Hist, de Cp. I, 367.

380

По Liv cl. 1. Cq. император требовал уступки Мальвазии, Мизифры и Маины; Арагонская хроника, стр. 67, прибавляет даже и Коринф, который, однако, начальник над Акрополем отказался сдать. Францес заимствовал эго из Никифора Грегораса IV, 1, который писал в XIV веке.

381

Арагонская хроника Морей утверждает, что Гвидо подал голос за предложение это, чтобы не подумали, будто он из мести желает оставить этого князя в плену.

382

Об этом говорится в Арагонской хронике Морей, а также, что Гвидо сопровождал Вилльгардуена в Никли.

383

Дож, однако, не утвердил этих статей; только три года спустя Венеция заключила довольно невыгодное для себя перемирие с императором.

384

Документы у Du Cange, Hist, de Cp. I, 455 и сл.

385

Брак этот совершен был только 15 окт. 1273 г. в Фоджиа, и вскоре после того Балдуин II скончался.

386

Livre d. 1. Cq. р. 269.

387

Греческая Морейская хроника, стр. 168.

388

После смерти своего первого мужа, Гисберта де Кор, она обручилась сначала с Гильомом II Веронским, одним из тревластников Эвбеи, а потом около 1276 г. с Жаном де Сент-Омер, которому она в качестве дочери-наследницы маршала Ахайи принесла в приданое это звание. Этот замечательный процесс из-за лена обстоятельно излагает Морейская хроника.

389

Никифор Грегорас IV, 9, приводит пространство обоих областей.

390

Pachymeres, lib. 1, 83. Варварская переделка Илиады, принадлежащая Константину Гермониакису, писателю XII века, по-видимому, фессалийского происхождения. Sathas, Le roman d'Achille, Annuaire de l'assoc. des etudes grecques. Vol. XIII, 1879, p. 433.

391

Pachymeres, lib. IV, 328.

392

Никифор Грегорас IV, гл. 9, стр. 119, рассказывает, что герцог дал себастократору 300 человек, все самых отборных афинян. Византийские историки не говорят о том, что и сам герцог принимал участие в этом походе, но об этом известно Марину Санудо.

393

Pachymeres, lib. V, 130.

394

Еще и теперь номархия Эвбея разделяется на три эпархии; Ореос называется теперь Ксерохори.

395

Об этом свидетельствует замечательное письмо дожа Пьетро Градениго к Фридриху III Сицилийскому, помеченное: Венеция, 28 марта 1280.

396

Вышеприведенные названия я заимствовал также у Санудо. Филагра на восточном берегу упоминается также иногда в венецианских грамотах. Весьма желательно было бы иметь землеописание Эвбеи в Средние века.

397

Marin Sanudo, стр. 119 и сл.

398

Niceph. Gregoras IV, 10. р. 177 и сл.

399

Рескрипт короля Карла Симону де Белловидере, С. Эразму, помеченный 11 апреля, но без обозначения года, разрешает Гуго взять с собой из королевства 100 лошадей и мулов ввиду его поездки в Афины. Этот том регестов в неаполитанском архиве помечен цифрой 1277.

400

Греческая Морейская хроника, стр. 260 и сл. Livre d. 1. Conq., стр. 237 и сл., где герцог афинский по ошибке назван Гвидо. Арагонск. хроника Морей, стр. 92. Между тем как Гопф в вышеуказанной статье, согласно с Бюшоном, относит этот брак к 1280 году, он в своей Gesch. Griecheul. I, 294 указывает вместо того 1277 год.

401

Marin Sanudo, р. 132.

402

Греческая Морейская хроника.

403

Георгий Константинидес, стр. 367.

404

Карл II в одном письме к Николаю де Сент-Омер из Тарасконы от 14 сент. Ind. V говорит о браке Изабеллы только как о предстоящем.

405

В качестве таковой П. Ламброс приписывает ей монету: HELENA DI GRA CARICIA S. F. (Semis Feudi). Rev. Num. T. XIV, 192.

406

Cap. 24i. (По изданию Ланда, Штутгарт, 1844).

407

Гардики (впоследствии Гардаки) называется так уже у Вениамина из Туделы и упоминается в качестве Castrum Cardicense и как местопребывание епископа в письмах Иннокентия III. Она лежала близ Зейтуна. Но где находилась Селицири?

408

Pachymeres II, lib. IV 285. Краль слишком рано вступил в свои супружеские права, и вследствие этого брак остался бездетным. Nicephor. Gregoras. VII, 5. ρ. 243.

409

Документ 1301 года у Guichenon, Preuves IV, ρ. 127. Введение к Liv. cl. 1. Cq. 70.

410

Во время своего регентства Гвидо распорядился отчеканить в Неопатрэ монеты (турнуазы), с именем опекаемого им князя и латинской надписью ANGELVS SAB’С. (Sebastokpator Comnenus) NEOPATRIE. Варианты DELLA PATRIA или PATRIA. Schlumberger, p. 382.

411

Nie. Gregoras, VII, 5. Из трех ее сыновей, Иоанна, Феодора и Димитрия, второй наследовал маркграфство Монферратское, в которое он и отбыл в ноябре 1310 г. Этот дом Палеологов просуществовал там до 1333 года. Du Cange, Eam. Aug. Byz. p. 202.

412

Сомнительно, чтобы французские властители Салоны носили графский титул; в одном списке франкских династов Романии (Венец, архив. Pacta, lib. III, fol. 79 t.) говорится только Thomas de la Sola dominus Salone. От этого последнего представителя своего дома сохранилась одна монета THOMAS R.) DEL LA SOLA. Schlumberger p. 349.

413

Wadding, Annal. Minor, ad. a. 1302, № 7.

414

Монеты маркграфа Бодоницы не встречаются.

415

5 декабря 1303 г. Эрре (Генрих) архиеп. Афинский, Маргарита, владетельница Матагрифона, Николай де Сент-Омер, великий маршал Ахайи, Анжельберт де Людекерке, великий коннетабль Ахайи объявили в Афинах, что Маго, герцогине Афинской, в день св. Андрея (30 ноября) исполнилось двенадцать лет. Документ из архива Mons St. Genois, Droits primitiis p. 336. В этот же самый день Матильда и Гвидо уполномочили рыцарей Жана Сосэ и Жана де Шивиньи принести от их имени присягу Вильгельму графу Генегау (Hainaut), за их фландрские имения, которые они получили от Флоренца; в числе свидетелей поименованы: Эрре, архиепископ Афинский, Николь, архиепископ Фивский, Фома, епископ Давалийский, бароны: Томас из Салоны, Анжельберт из Людекерке, Бонифацио из Вероны, владетель Каристоса и Гардики.

416

Странствования и подвиги этого каталонского отряда были описаны самим Рамоном Мунтанером, затем Франческо Монкада, Конде де Осона 1883.

417

Уже Вениамину из Туделы известно об арагонских купцах в Александрии.

418

Muntaner, с. 212: восклицает в изумлении, что ведь уж 400 лет не существовало в империи сана цезаря. Однако он ошибся. В 1179 г. Райнер Монферратский в качестве супруга Марии, дочери Мануила I, получил сан цезаря. Со времени Алексея Комнена существовало шесть высших придворных званий: деспот, себастократор, цезарь, великий доместик (маршал сухопутной армии), пангиперсебастос, протовестиарий. Codinus, De Off. с. 2.

419

Эти происки хорошо изложены у Moncada, Cap. L.

420

Одиннадцать галер и еще одно судно под командой Джов. Квирини и Марко Негротто: требование Фридриха II к дожу, предъявленное в Венеции 5 августа 1308 г., по жалобе Мунтанера. Венец, архив. Commemor. I, 128 t. у Preclelli, Reg. № 374. Время этого происшествия обозначено: infra mens. Julii proximi preteriti Indict. V.

421

Muntaner c. 243.

422

Muntaner с. 222.

423

Греческая Морейская хроника v. 3933 и сл. Арагонская хрон. № 336.

424

Таким образом, по словам Рамона Мунтанера, инфант был заключен в замке Сент-Омеров. Поэтому и герцог, по-видимому, проживал в нем. О самом владельце замка Николае III при этом случае не упоминается. Положим, понятие «замок Сент-Омеров», может, перешло уже на всю Кадмею.

425

Nicol. Special., Hist. Sicil. VII, 22.

426

Pachymeres II, 379, 393. Время не обозначено.

427

Время его кончины и погребения (6 октября) «в монастыре Дальфинэ ордена цистерцианцев, в афинской епархии» удостоверяет свидетельство о его смерти, выданное Гильому, фафу Эно (Генегау), к защите которого обратилась вдова покойного. Составители этого документа: Эрис, архиепископ афинский, декан Петр, кантор Жиль, Лоран, казначей афинской церкви, Жак, аббат монастыря Дальфинэ, Андрей Жефор (прежде бывший грозным пиратом, а теперь проживавший в Афинах), рыцарь Никол, де Лиль, Гильом де Вэт и Изамбер де Плезаис, дан он в Афинах 30 октября 1308 г. О дне смерти герцога 3 октября советники байльи негропонтского Андрей Дандоло и Энрико Морозини известили 13 октября дожа.

428

Монеты Гвидо II — последние достоверно подлинные монеты герцогов афинских, которые мы имеем.

429

St. Genois 1. с. Этим актом повторяется или подтверждается полномочие, выданное ей Гвидо и Маго 10 мая 1308 г. Ibidem.

430

Греческая хроника Морей (v. 6714) делает темную, ничем не подтвержденную заметку, что Бог не дал Гвидо наследников, так как он предавался пороку.

431

Amari, Vespro cap. 17.

432

11 авг. 1309 года дож уже представлял ему венецианца Петра, сына канцлера Танто, как каноника фиванского; равным образом — патриарху Николаю Константинопольскому (в Негропонте), Томасу Садонскому, маршалу ахайскому и рыцарю Антонио Фламинго. Венец, арх., Lettere, fol. 91.

433

Nicephor. Gregor. VII, 3, р. 237. Принцессу он неправильно называет дочерью герцога Ачинского. Cp. Hopf I, 237.

434

Nicephor. Gregor. VII, р. 249.

435

Nicephor. VII, р. 246. Похвала Хандреносу Феодула в его Presbeutikos (Boissonade, Anecd. Graeca, II, 188 и сл.).

436

Theodulos, стр. 200.

437

Мунтанер, с. 239. Дата бегства Сепуа важна для хронологии этих и последующих событий. Она видна из отчета об издержках миссии Сепуа в Романии, длившейся с сентября 1306 Г., когда он покинул Париж, до 23 апреля 1310 г., когда он возвратился в Моне. Последний его период обнимает время с 9 сентября 1309 г. по 29 апреля 1310 г. Du Cange, Hist. d. Cp. II, n. XXX.

438

Addellili, арабское слово, значит предводитель. Так назывались начальники альмугаваров. Amari, Vespro I, 233.

439

Он называет эту страну Валахия и говорит, что граница ее у Цейтуна.

440

Хрон. Галаксиди, изд. Сатаса, стр. 204.

441

Мунтанер говорит даже о договоре, заключенном с каталанцами в Кассандрии, что также неверно, как и сообщение Арагонской хроники п. 336, будто этот договор был заключен еще между Гвидо и Рокафорте.

442

Sassenay, Les Briennes, стр. 180.

443

По Гопфу (I, 389), они прошли через Фермопилы и Аокриду в Беотию и временно расположились в Фивах, что невероятно и не может быть доказано.

444

По одному свидетельству, датированному Sotto la Gyrona, 6 июня 1310 г. VIII Ind., он подарил венецианцу Цуану Квирину участок земли ценой в 1000 гиперпер и заложил ему за это аббатство Кохинту. Подарок его подтвердил впоследствии сын его знаменитый Вальтер и как номинальный герцог афинский, в Венеции 5 нояб. 1336 г. Lunzi, Della condizione politica delle isole Ionie sotto il dominio Veneto. Вен. 1858, стр. 124. Гопф под Гироной понимает просто Цейтун. Быть может, должно читать Гитона, потому что франкская форма для Zituni есть Giton или Gipton (Liv. de la Cq.).

445

Muntaner, c 240.

446

Muntaner, с 240.

447

Хроника ошибочно относит войну ко времени Гвидо. Кроме того, греческая хроника Морей V. 5946 сообщает, что причиной разрыва с герцогом было завоевание каталанцами Домока.

448

Nicephorus Gregoras, VII, стр. 25. Этот историк не упоминает ни о службе каталанцев у герцога, ни о победоносной войне последнего с императором.

449

Treugua, в Влахернах 11 ноября 1310 г. Thomas, Diplom. Veneto-Levant. n. 46. Смерть помешала моему другу Томасу, так много сделавшему для уяснения отношений Венеции к Греции, позаботиться о печатании 2 тома своего «Дипломатария». Весьма желательно, чтобы Венецианское Историч. Общество поспешило изданием переданных ему рукописей.

450

Никифор, VII, 7, стр. 252, 253. Мунтанер с. 240 считает 700 французских рыцарей и даже 24 000 челов. в пехоте.

451

Никифор, lос. Феодул, стр. 200.

452

Никифор считает 3300 всадников, 4000 пехотинцев. Он утверждает, что турки Мелика и Халиль еще в Македонии отделились от каталанцев, но часть их осталась, и как Мунтанер, так и Феодул указывают, что они сражались при Кефиссе.

453

Картина Ротмана, изображающая озеро Копаиду, в Мюнхенской Пинакотеке имеет теперь значение исторического документа.

454

Но Таланти не могло быть полем сражения. Очевидно поэтому, что тогда была у Кефисса местность под назв. Альмиро. Мнение Гопфа, что такое название носила в народе сама река, не доказано. Finlay, Н. of Greece IV, 144, думает, что сражение произошло у Скрипу, и Герцберг следовал за ним. Но Скрипу лежит на левом берегу Кефисса, через который перешли каталанцы. Поэтому поля битвы надо искать правее, приблизительно в направлении Ливадии.

455

Никифор, VII, 7, стр. 252.

456

Дата верна; только в 1311 г. 10 марта выходит в среду. К оригиналу завещания на пергаменте (в Труа) привешены еще две восковые печати; одна из них с надписью: sigillum Bonifacii de Verona. Оно начинается: L’an de grace mil trois cenz et once, lou macredi ä dis jourz de mars, nous Gautiers, dux d’Atheinnes, cuens de Brienne et de Liehe, и кончается: donne et fait au Gitom Гап et lou jours dessus dit. Напечатано у d’Arbois de Jubainville, Voyage paleogr. dans le departement de l’Aube, Troyes et Paris 1833, стр. 332 и сл.

457

День и месяц указаны лишь в греч. и франц. хрониках Морей (v. 3937; стр. 474). Год указан неверно. Понедельник только в 1311 г. выходит 13 марта. Дату сражения определил точно Гопф, I, 391.

458

Плутарх, Sulla XXI. Еще в его время там находили оружие и черепа, оставшиеся от орхоменского сражения. В 1840 г. нашли в замке Негропонте множество вооружений, которые, по мнению Бюшона, принадлежали убитым при Копаиде и, по его предположению, похороненным Бонифацием Веронским в Негропонте рыцарям. (Grece contin. стр. 134 и сл. и Sur les amies trouves ä Negrop.) Эти вооружения снова найдены в 1880 г. в кладовой музея Патисии и выставлены в музее афинского исторического общества.

459

Et lä fu occis par sa coulpe. Liv. d. 1. Cq.

460

Говорит Феодул, стр. 201, утверждая, что все пали, так что не осталось даже «зажигальщика». После битвы при Царндорфе Фридрих Великий писал Вольтеру, что она напомнила ему одну из тех трагедий, где в конце в живых остается один ламповщик. Мунтанер говорит, что пали все рыцари и около 20 000 пехоты.

461

Венец. арх., Commemor. II, 38.

462

Финлэй мог в свое время с полным правом находить, что оно занимало в Европе более значительное положение, чем королевство греческое, восстановленное державами. Finlay, Hist, of Greece IV, 148 (оксфордское издание, 1877).

463

Hopf, I. 368.

464

Найдено недалеко от Гиметта. С. 7. Gr. TV, n. 8752.

465

Еще во время господства османов гарем султана получал мед отсюда из монастыря Пентели. В последнем было до 5000 ульев, и он ежегодно посылал султанше 6000 фунтов меда. Spon. II, 223, 310. Babin (Письмо к Ресоil’ю) говорит в 1674 г. о травах, растущих на горе: d’оu vient que le miel du mont Hymette passe encore pour le plus excellent qui soit au monde.

466

Hist. Litter, de la France, t. XXI, стр. 144. Уже св. Доминик посылал своих монахов изучать греческий, арабский и еврейский языки.

467

Многое из этой литературы, как заметил в 1852 году Йог. Мюллер (Byz. Analekten, стр. 12), погребено в библиотеках. Многое, однако, извлечено с тех пор на свет Божий. Укажу на извести, монографии и собрания В. Вагнера, Леграна, Сатаса, Зампелиоса, Маврофридеса, Спир. Ламброса и др.

468

Действие поэмы Erotokritos происходит частью при дворе короля Геракла Афинского; но этот популярный роман написан уже в XVI веке греко-венецианцем Винцентом Корнаро на Крите. Gidel, Nouv. Etudes sur la litter, grecque moderne, стр. 477 и сл.

469

Это Флоризель Никейский, сын Амадиса Греческого.

470

Таково мнение одного французского исследователя, высказанное по поводу замка Мизитры. Однако, франкские замки в Греции заслуживают изучения с точки зрения их военного положения.

471

Греч. хрон. Морей v. 6747. В Liv. d. 1. Cq. об этом нет ничего, но итальян. переработка греческой хроники сохранила заметку.

472

Замечание Fallmerayer’a (Welchen Einfluss etc, стр. 45) — «город был велик, богат, пышен, украшен красивыми зданиями и многолюден» — очень преувеличено.

473

Нет никаких следов разработки этих рудников в Средние века; но свинцовые рудники, кажется, были там довольно поздно, так как Spon (Voyage, II, 205) слышал, что их забросили только из страха перед турками.

474

Название этого горного хребта и его обеих групп (Коридалос, Эгамеос, Пэкиле) спорно.

475

По Сурмелису (Attika, 149), уже Гонорий и Аркадий перестроили храм Аполлона в церковь, когда учились в Афинах. Но это невозможно доказать. Мраморные остатки малого храма Афродиты видели еще Лик, Додвель и Рос.

476

Арагонская хроника Морей, стр. 121.

477

Этот факт удостоверяется позднейшим патентом короля Фридриха III сицилийского и герцога афинского, выданным ливадийцу Николахио де Мауро.

478

В одном указе венециан, сената от 27 янв. 1340 г. возобновлены Никол. Тибертино права венецианского гражданина, потому что отец его, эвбеец, проживая в Фивах, потерял таковые. Об опустошении Фив — Chalkokond. lib. I, р. 19.

479

Molaricl loc. cit. стр. 143.

480

Араг. хроника Морей, п. 332, 333. Но бегство из осажденной крепости было бы очень трудно; поэтому герцогиня не ожидала, верно, появления врагов.

481

Легенда об уничтожении масличной рощи у Фальмерайера, Gesch. Moreas, II, 182. Халкокондила, афинянин, loc. cit. говорит лишь о разграблении Фив и умалчивает об Афинах.

482

Эпамин. Стаматиадис οι Καταλανοι стр. 223. Попытку патриотической защиты каталанцев сделал Antonio Rubio у Lluch в своей La expedition у domination de los Catalanos en Oriente jusgadas por los Griegos (Memor, de la R. Acad. de buenas Letras de Barcelona. T. IV, 1883). Никто не оспаривает геройства этих воинов; но ужасы, совершенные ими во время их многолетнего пребывания в Греции и описанные современниками Пахимересом, Феодулосом и Никифором Грегорасом (письмо к философу Иосифу, Boissonade, Anal. Gr. vol. II, 213), также невозможно оправдать, как злодеяния испанцев и ландскнехтов в Sacco di Roma.

483

Никифор Грегорас.

484

Теодулос, Ioc. cit. стр. 201. Мунтанер, с. 240.

485

Тьерри, II, lib. IV, стр. 18.

486

Мунтанер с. 231 говорит о них с симпатией и уважением.

487

К сожалению, этого важного акта нет в Палермском архиве, где сохранились лишь жалкие остатки документов, относящихся к Афинскому герцогству. Они относятся большей частью к последним десятилетиям господства сицилийских Арагонов и касаются управления, главным образом, назначения в герцогстве губернаторов. Актов дипломатического характера для Афин в архиве не имеется.

488

В Сицилии король Фредерик приказал сделать новый ленный кадастр. Gregorio Rosario, Consider. IV, 108 и Bibi. Sic. II, 464 и с л. descriptio Feudorum sub rege Frederico II около 1296 г. Другие списки феодов от 1343 г. (стр. 470 и сл.) и короля Мартина, 1408 г. (стр. 468 и сл.). Лишь из времен Педро II мы имеем краткий список баронов герцогства, о чем см. ниже.

489

В актах 1314 г. и много позже. Еще в 1367 г. так называл их Фридрих в одной привилегии (Палерм. арх., Reg. concll. п. 13, а 1317, fol. 123).

490

В договоре с Венецией участвуют герцогский викарий, маршал герцогства и т. д. В одном акте 1314 г. каталанцы сами от себя дают в лен Фессалоники дофину Гюи.

491

11 мая 1321 года упоминается Alvenus Dies majordomus вице-короля. Совокупность прав викария выражается в словах: cum omnibus juribus, rationibus, jurisdictionibus, dignitatibus, honoribus et prerogativis ad ipsum offitium spectantibus. Его вознаграждение определяется в общих выражениях sub solitis salariis, provisionibus et honorariis. (Патенты в Палерм. архиве).

492

Gregorio, Consid., соответств. отделы.

493

Так, впоследствии Фредерик III известил Фивы о назначении Симона их митрополитом, в той же форме, как и генерального викария. Reg. Cancell. а. 1365, 1366, n. 9, fol. 89-t.

494

Фредерик III в 1366 г. утвердил нотариуса Димитрия Ренди из Афин в гражданских правах франка. Палерм. арх. Reg. Cancell. 1364, 1368, n. 8, fol. 29.

495

Sathas, Mon. Hist. Hell. IV стр 20, 72. Чтобы отличаться от греков, венецианский наемник даже должен был стричь себе бороду.

496

Эта привилегия заключала также право оставаться и в смешанном браке греческого исповедания. Вследствие такого брака гречанки становились католичками; если же они переходили в свою прежнюю веру, то подвергались конфискации имущества. Reg. Cancell. а. 1346, n. 4, fol. 140-t.

497

Филипп Савойский умер в 1334 году. Дочь его Маргарита (от Изабеллы) вышла в 1324 г. за графа Рейнальда Форе и умерла бездетной после 1371 г.

498

6 апреля 1313 года в Лувре в присутствии короля французского Филипп передал свои права на Ахайю Матильде. Затем она подарила эти права своему жениху Людовику, который их снова уступил Филиппу.

499

Мунганер, 247.

500

Рикардо был сын Майо Орсини, первого владетеля Кефалонии и Занте. Этот род пфальцграфов Орсини происходил из Рима и возвысился при Анжуйской династии. Рикардо сам был графом Гранина и в 1286–1289 генерал-капитаном короля Роберта в Корфу.

501

Возможно, что она лично познакомилась с инфантом, когда он в 1308 году был в плену в Кадмее; это предположение одной остроумной женщины, Дианы де Гюльденкроне.

502

Muntaner, 264.

503

28 апр. XIII Ind. Копия в Miscellanea, т. IV, Decr. eclocum. Veneti, Cod. lat. XL, Class. XIV, стр. 19. Bibi. Marciana.

504

Zurita, Annal., II, 23.

505

Бракосочетание через представителя, 14 окт. 1313 г. в Никозии, Du Cange, fl. de Cp. II, 371. Mas Latrie, Hist, de Chipre, II, ч. I, 179.

506

По Арагон, хронике Морей (128), Матильда еще ранее своего супруга Людовика высадилась с 1000 бургундцев в Порто Июнко, затем с почетом принята в Каламате, откуда возбуждала французскую партию. Лишь позже прибыл Людовик из Кефалонии с графом Николаем.

507

Арагон, хроника Морей, стр. 136.

508

Его вторая жена, Изабелла Кипрская, вскоре после его смерти родила сына Фердинанда и вышла впоследствии замуж за Гуго д’Ибелэна, графа Яффского и Аскалонского.

509

Именно Беренгара Спинулу и Понция де Кабанеля. Reg. Ang. 1317 1318 А. n. 214, fol. 127.

510

Reg. Ang. n. 208, 1316 B. fol. 56.

511

Raynald a 1318, n. 34, где вместо Изабелла должно читать Матильда.

512

26 окт. 1318 г. папа увещевает ее вступить в брак. В 1319 г. переговоры о соглашении между ней и Робертом. Права свои на Ахайю она передала королю. Указ его сына Карла, Капуя 18 июня 1321 г. Уже 18 марта 1318 г. Иоанн именовал себя princeps Achaye. Письмо к дожу, Commem, vol. II, fol. 23.

513

Giov. Villani, IX. 173.

514

Островок в древности назывался Мегарис, в Средние века С.-Сальватор по монастырю. Весной 1886 года я осматривал Кастель дель Ово; внутри я нашел целый лабиринт мрачных галерей и темниц, среди которых капелла кажется каким-то богохульством.

515

Du Cange II, 376. Взгляд Бюшона (предисл. к Liv. cl. 1. Cq. р. XLI), будто Матильда завещала титул герцога кларенского своей родственнице Филиппине Геннегау, матери английского принца Лионеля, опровергает Leake, Peloponnesiaca, стр. 212. По его мнению, Лионель получил этот титул в 1362 г., как наследник Гильберта, ирла клэрского в Суффольке.

516

Аптекарю за 1503 фунта восковых свечей pro exeqiis quond. Mathilde de Annonia olim Principisse Achaye ac. quond. filie Despine Romanie neptis nostrae, uno. 31. tar. 7. gr. 16. Плотнику за деревянный катафалк 3 (?) tari. За мраморный гроб 1 unc. tar. 12 (?). 4 унца за покрывало из золотой парчи; за колокольный звон 16 tari. С. М. Riccio.

517

Неаполь, 22 нояб. 1312 г. — ее уполномоченным был Гумберт, тамошний архиепископ. Du Chesne, Hist, de la maison de Chatillon, Paris, 1621, Preuves, стр. 212.

518

S. Pauli Cod. Dipl, del S. Milit. Ord. Gerosl. II, 393. Отряд каталанцев называется в этом послании societas Cathalanorum commorantinm in partibus Romaniae. Понятие morari или commorari вполне соответствует скитаниям каталанцев; слово это употреблялось официально самими каталанцами и королем Сицилийским.

519

Zurita II, 16.

520

Dat. Montiliis Carpentorat. Dioc. XIX. Kal. Tebr. Pont, а IX Indices rer. al. Arag. regib. gestar. vol. III Hisp. III. Frkf. 1606. Папа именует убитого Вальтера tamquam Christi verus Athleta et fidelis pugil Ecclesiae — фраза, которую уже употреблял один из его предшественников, говоря о Карле Анжуйском.

521

Валенца, 16 авг. 1306.

522

Так говорит и хроника Морей.

523

Срав. акт от октября 1314 г., где Филипп Красивый заявляет, что Филипп Валуа, император Константинопольский и Гуго Бургундский передали Людовику Бургундскому все права на Салоники при его браке с Матильдой. (Ibid. стр. 29 и сл.).

524

Акт, совершенный канцлером Иаковом де Саусано, как по ошибке называется здесь Сарриано. В тексте сказано: castrum nostrum vocatum Sanctus Adamanus. Hanerat. в Hist, de Dauphine (Geneve, 1722), Preuv. vol. II, n. 24, p. 131.

525

Ibid. n. 23. n. 27.

526

Уже в 1313 г. он не позволил взимать корабельный налог. Reg. Comm. I, n. 393.

527

Мунтанер знал ее восьмилетней девочкой, когда он вместе с инфантом Фердинандом айоркским был в плену в доме ее отца.v

528

Commem. IV. fol. 97.

529

На этот договор от марта 1317 г. ссылается король сицилийский Фредерик в своих переговорах с Венецией. Thomas, Diplom. Veneto-Levantinum, p. 112.

530

Du Cange, Hist. d. Cp. II, 132.

531

Послами в Венецию были отправлены рыцари Иоанн де Валлибус и Альберт де Ландо. Com. vol. II, fol. 25-t, a d. 1318.

532

Portus de Sithines: Comm. IV 70.

533

В акте 11 мая 1321 г. вместе с главами каталанского отряда подписался также Petrus Gueraldi, mercator.

534

В одном письме к дожу в мае 1317 г. титулы его: герцог Великой Валахии и Кастории, владелец Афин и Патраса (Неопатреи). Reg. Com. I, lib. II, n. 41.

535

Nicephor Gregoras, VII, 13, стр. 279.

536

О захвате этих городов, Marin Sanudo, Ер. III, стр. 293, ed. Bongars; письмо написано в 1325 г. Неопатрея была местопребыванием митрополита, под властью которого состояло епископство Цейтун. Zurita, II, 397.

537

Marin Sanudo, loc.

538

Marin Sanudo, loc. Hopf, II, 422.

539

Иогес до Валлибус, гроссмейстер иоаннитов, байльи ахайский, епископ Иаков Оленосский, канцлер Веньямин, бароны и рыцари — дожу. Кларенца, 11 июня 1321 г. Равным образом от их же имени тому же их прокуратор фра Пьетро Градениго. Reg. Com. I, lib. II. n. 277 278; целиком в Mel. Hist. III, 54 и сл. n. XII и XIII.

540

Место не названо. Я сравнивал акт (напечат. в Mel. Hist. III, 49, n. XI) с копией в Cod. Trevisan. CI. X fol. 133 (Bibi. Marciana); привожу имена каталанцев, важные для истории: Jacobus de S. Superano, Jacob. Bajuli, Guilielmis Thomas miles, Sanctius Artissii, Sanet. Balduini, Raim. Rubei, Guillelm. de S. Martiali, Bertran de Artenis, Dominicus de Fontibus, Nicolaus Cavallerii, Petrus Gueraldi mercator, Petrus de Villafranca, Bern, de Cari, Bern. Cruciani, Raim. Peregrini, Bern, de Ventitrono, Guillelmus Baldomarii, Petrus Martinus de Algesira, Garzia Viagnes, Ruggerius Leporis, Raimundus Guillelmus de Roda, loh. de Arana, Iacob. Magistri, Petrus Ioannis, Guillelm. de Lumizana, Bereng. de Podio Viridi, Andreas de Rivopalo, Amaldus Sabaterii, Petrus Palatii, Iacobus de Palatiolo, Iohan. de Lachon al. vocatus Brusselus, Gerardus Bramondius, Guillelmus Bassada, cancellarius, Raim. Amaldi de S. Lucerio, Pedaolus de Queralti, Petrus Rapacie, Guil. Gueraldi, Petrus de Barbastro Layus, Franc. Caesis, Alvenus dies majordomus dicti D. Alphonsi Federici, Petrus Giordani, Romeus de Cesse, Guil. de Planis, castellanus et vicarius Athenarum, Petrus Maurocenus, Guill. de Almenario, Bemardus Olerii, notarius, Petrus de Roma, Petrus de Castro Gaudio, Bern, de Pombiano, Guill. de S. Stephano, procurator gener. Curie dicti D. Alphonsi, Berengar ae Teradis, vicarius Thebanus, nobilis Odo de Novelles miles et marescalchus ducatus Athenarum, et Petrus Costa pro se et tota compania. Многие из этих имен мы встретим впоследствии. Только двое — рыцари: Guillelm. Thomas и Odo de Novelles.

541

Патриарху констант, и архиепископу патрасскому. Авиньон, 1 окт. 1322 г. Raynaldus n. 49.

542

Concurrerunt in contratas Athenarum, что, пожалуй, может означать даже сам город. Marin Sanudo, Ер. XXIII, стр. 315.

543

Юрисдикция латинского патриарха в Негропонте распространялась даже на Фивы. Нотариальн. акт 1334 г. (июнь), выставленный в качестве автографа в прихожей Палерм. архива.

544

Венец, арх. Indice fol. 204-t.; к Vol. XI Misti.

545

Таково предположение Гопфа, I, 426. Это тяжкое преступление, как замечает с укором летописец, совершили каталанцы; но при этом он ничего не говорит об Альфонсо Фадрике.

546

Hopf, I, 426.

547

Лишь мимоходом он заехал в Сицилию, где был в мае 1332 года. Bozzo, Note stör., стр. 57.

548

Из эвбейских триумвиров особенным значением пользовался тогда Пьетро далле Карчери. Он умер до 24 дек. 1341 г., когда его вдова Бальсана известила Венецианскую синьорию о его смерти Misti, vol. XIX, fol. 62.

549

Положение дел в Эпире было таково: Фома, сын деспины (владетельницы) Анны был убит в 1318 г. своим племянником Николаем Орсини, который сделался затем деспотом эпирским. В 1323 г. последний убит братом своим Иоанном Орсини, к которому и перешла власть. Иоанн был впоследствии, в 1335 году, отравлен своей женой Анной.

550

Из сыновей Филиппа и Катарины Роберт и затем Людовик носили императорский титул; Людовик, как муж Иоанны I, был королем неаполитанским. Дочь Маргарита была замужем сперва за Робертом, королем шотландским, потом за Франческо дель Бальца (Ваих), герцогом Андриа.

551

Buchon, N. R. I, 48.

552

Письмо Р. к Анжело 1364 г., содержащее обзор его карьеры, у Tanfani, стр. 211 и сл.

553

Акт 1 февр. 1336 г., Buchon, N. R. II, 63, n. V.

554

Buchon, N. R. II, 114.

555

Фамилию Fredericus носит также другой побочный сын короля Фредерика II, Орланд, бывший родоначальником сицилийской ветви. Rocchi Pirri, стр. 73.

556

Педро называется primogenitus, Хайме secundogenitus Альфонса; акт у Gregorio Consider. IV, арр. 72. Кроме них, упоминаются их братья Бонифаций де Арагониа и Иоанн (Пал. арх. Reg. Сапе., а. 1346, п. 4, fol. 127); затем Хайме и Вильгельм. Дочь Альфонсо Симона вышла за Джорджио Гизи. — Об этом роде см. Hopf, Gesch. Ueberblick über die Schicksale von Karystos (Sitzungsber. der Wien. Acad. 1834, 337 сл.) и дополн. итальянский перевод этой статьи G. В. de Sardagna, Венеция, 1830.

557

Турецкий историограф Seadeddin в итальянском переводе Vincenzo Bratutti, Chronica dell origine e progressi della casa Ottomana, Вена, 1649, стр. 33 и сл.

558

Raynaldus а. 1341, п. 30.

559

Raynaldns а. 1343.

560

Mich. Platiensis, с 30.

561

Список афинских герцогов с некоторыми погрешностями составил D. Francesco Serio: Dissert, istor. del ducato di Atene e di Neopatria unito alia corona di Sicilia, Vol. II, собрания Opuscoli di autori Siciliani. Палермо, 1752. Список арагонских герцогов Афин у Hopf, Chron. Greco-Romanes, стр. 475.

562

Письмо Фредерика III к его юстициарию, Арталусу де Арагона, Мессина, 27 янв. IX Ind. (1555), у Gregorio IV, App. стр. 64.

563

Письмо Афанасия Лепантского к историку Никифору Грегорасу (I, XCIV).

564

Zurita lib. IX, 287.

565

Hopf, II, 13.

566

Ненависть флорентинцев преследовала его и после смерти. Боккаччо, De casibus viror, ill. (Аугсбург, 1595. с. 23, стр. 268) изображает его, как Villani, трусом, и рассказывает, будто он был убит одним флорентинским наемником во время позорного бегства.

567

Завещание сост. 18 июля 1347 г. (Arch. stör. Ital. 1872, стр. 39 и сл.). Вальтер выразил желание быть похороненным в аббатстве Beaulieu в своем графстве Бриеннь; он увеличил пожертвования церкви Св. Леонарда в Лечче, сделанные его отцом, сделал также подарки церквям и монастырям в Аргосе и Навплии, а равно и тамошним наместникам и служащим.

568

Cantacuzeni Hist. III, стр. 12. Этот замечательный человек в конце своей жизни написал в монастыре, уже как монах Иоасаф, свои мемуары, умелую автоапологию. Несмотря на велеречивость особенно в речах, мемуары принадлежат к лучшим и простейшим историческим произведениям византийцев. Сообщения императора часто находят подтверждение в трудах его современника, Никифора Грегораса.

569

Cantacuz. Lib. IV, 13, р. 90.

570

Об этом участии «афинских и фиванских латинян» в войне против Генуи см. Niceph. Gregoras, XXV, стр. 47.

571

Акт у Buchon, N. К. II, 143 и сл.

572

Постановление 18 марта 1160 г. G. Müller, Docum. suile relazioni delle cittä Toscane coll’oriente, Флоренция, 1879, стр. 8. 15 июля 1338 г. императрица Екатерина в Неаполе позволила Никколо Аччьяйоли, чтобы в случае его смерти и во время малолетства его детей, доходы с его греческих владений шли на сооружение Чертозы. Buchon, N. R. II, 104.

573

Изображение гробниц в атласе Бюшона, pi. XXXVI и сл. Еще лучше в родословной Аччьяйоли Литты. См. также портрет великого сенешаля Эмполи, находившийся никогда в Чертозе, а теперь во флорентин, академии.

574

Livre de la Cq. стр. 44, называет замок Аркадию, древнюю Кипариссию в Мессении l’ovre de Jaians. В греческой стихотворной хронике эти великаны называются все-таки «эллины», другими словами — язычники. Tozer, The Franks in the Peloponnese (Journal of Hellenic studies, London, 1883, т. IV, 196).

575

Согласно данному королем Неаполитанским Людовиком и королевой Иоанной разрешению; акт от 8 сент. 1354 г., Buchon, N. К. I, 83. Между свидетелями находился также Вальтер де Бриеннь, афинский претендент, не подозревавший, что некогда Аччьяйоли получат наследие его отца.

576

Buchon, N. R. II, стр. 198, n. XXXI.

577

Buchon, N. R. I, 126.

578

Акт в Неаполе, 7 нояб. 1366 г. Buchon, N. R. II, 204 и сл. n. XXXIII. Дипломом (Бриндизи, 26 февр. 1371 г. тот же Филипп II назначил Анжело Аччьяйоли пфальцграфом (palatinus) коринфским; ibid, стр. 280, n. XXXV.

579

Он умер в 1381 г., после чего звание герцога афинского перешло к его дяде Людовику Де Конверсано, который скончался в 1394 г., не оставив мужского потомства. На старшей его дочери Маргарите женился Пьетро дель Бальцо (Ваих), герцог тарентский. St. Genois, стр. XXXIX.

580

Уже Вальтер де Бриеннь, номинальный герцог афинский, приобрел для своего потомства право венецианского гражданства; затем 22 июля 1362 года оно было дано лично Гвидо Д Энгиену, который в этом дипломе именуется: Argos et Neapolis de Romania dux, et nepos quond. domini ducis Athenarum. Вен. Арк. Commem. VI fol. 144.

581

Письмо графа Лечче от 9 февр. 1370 г., Misti, XXIII, fol. 91.

582

Часть их пожалована прежними герцогами каталанцу Хайма Сипланесу и его наследникам; Фредерик III отобрал этот подарок, так как доходы с этих поместий должны были быть обращены на эту цель. Reg. Сапе. 1371, п. 13, fol. 209-t.

583

Reg. Cancell. 1347 –79 (теперь обознач. п. 6), fol. 62-t. Письмо из Мессины к Вильгельму Альменара от 19 янв. XII (1374).

584

Булла, 13 нояб. 1372, Raynald, n. 29.

585

О заслугах Ренди в Мегаре вспоминал в 1380 г. король Арагонский Педро. Документ из барцелонского архива у Rubio у Lluch, Los Navarros en Grecia, Барцелона, 1886, стр. 244.

586

2 апреля 13 Ind. (1375) король назначил вместо него нотариусом компании Маттео де Ювенио из Термини. Палерм. архив, Reg. Protonot. Vol. I, fol. 139-t.

587

Так говорит сам король в указе, Катанья, 9 апр. 1376 г. Reg. Cancell. 3 Ind. 1364. 1368, nr. 8, fol. 130. Одновременно с этим назначен фиванским викарием Николахио де Ардоино. Ibid. Vol. 13. а. 1371, fol. 177.

588

Патент Алоизию Федерици, Катанья, 9 апреля. Reg. Сапе. 3 Ind. 1364. 1368, п. 8, fol. 129. Γοпφ (II, 22) цитирует по п. 7, который теперь стал п. 8, и определяет 7 апреля. Наоборот, назначение в Reg. Proton Vol. I, a. 1349 –63 датирована 6 апреля. Указания индикта нет, но надо, несомненно, считать lud. XIII (1376), так как ранее на fol. 126 указаны и Ind. и год. Той же даты извещение короля всем подданным герцогства, что он назначил Фадрике викарием fol. 129-t.

589

Mont. S. Albanum, 7 июня (а не 3 янв., как Гопфа); Reg. Сапе. а. 1371, п. 13, fol. 176.

590

Misti, XXXIV, fol. 102-t., 16 апр. 1374 года: избрание представителей для передачи княжества королеве.

591

Dameto, Hist. Gen. del Reyno Balearico. Майорка, 1632, II, 213 и сл. Он оставил сына Хайме, который до 1362 г. был в Барселоне заложником, затем бежал в Неаполь, где женился на королеве Иоанне I. Затем он пытался оружием восстановить свои права на Майорку и Руссильон и умер в походе в 1375 г., не оставив наследников. Сестра его Изабелла вышла за Иоанна Палеолога II, маркграфа монферратского. Buchon, Eclaircissem., стр. 275.

592

Antonio de BofaruII, Hist, critica de Cataluna, 1876, IV, 597.

593

Список у Zurita, Anal. II, lib. X, n. 30, ρ. 377, дополнен по документам из архива Арагонского дома в Барселоне. Дону Антонио Рубио и Льюх (Rubio у Lluch) принадлежит заслуга издания этих до него неизвестных документов, бросивших новый свет на историю Афин в последние годы господства каталанпев.

594

Барселона 30 сентября 1379 г. Rubio, n. 10. В тот же день такое же письмо Кальцерану де Перальта, кастелляну, викарию и капитану замка и города Афин, п. 17. Первые послы герцогства отправились в Испанию, несомненно до 1379 г., когда при дворе короля были Беренгар Баллестер Фиванский и Франческо Феррер, уполномоченный Людовика Фадрике и Кальцерана де Перальта, викария афинского. Акт у Rubio, стр. 224 и сл.

595

Патент Рокаберти у Rubio, стр. 233. Педро извещает о его назначении города Фивы, Сидерокастрон, Ливадию, Неопатрею, Афины, 13 сент. 1379 г.

596

Rubio, стр. 40, называет, кроме того, Томаса Пу, Николая и Педро Дардини и Франческо де Лунда.

597

Как маркграф, так и герцог Архипелага названы союзниками наваррцев в письме Педро IV к негропонтскому байльи. Барселонский архив у Rubio, стр. 216.

598

Письмо Педро к Эредии, Лерида, 10 сент. 1380 года. Rubio, стр. 232.

599

8 мая 1381 года в Сарагоссе Педро IV повелел виконту Рокаберти возвратить владения Альменары его сыновьям и его вдове Франкуле, дочери Петра де Пюигпарадин; при этом король говорил о нем: qui proditorie fait in nostro servicio intus dictum castrum interfectus per inimicos nostros. Rubio, стр. 223. Jacobus Ferreri de la sola oriundus civitatis Barchinone, еле спасшийся от опасности, получает в награду имущество изменника грека Гаско Дураццо. CajDarocca, 8 мая 1381 г. Ibid., стр. 263.

600

Арагон, хроника, стр. 133.

601

О пребывании Johannes de Loria в плену у comes de Conversa говорит Педро IV в одном указе Рокаберти, Сарагосса, 8 мая 1381 г. Rubio, прил. II, стр. 217.

602

Падение Фив произошло ранее 10 сентября 1380 года. К этому дню относится указ Педро, данный в Лериде, где он говорит об одном изменнике (Rubio, стр. 234). Еще в последних числах апреля 1380 года король наградил Димитрия и Митро за защиту города и крепости Фив; он пришлет к ним Рокаберти, которого они должны принять. От той же даты — извещение фиванским беглецам в Негропонте, где он сообщает о скором прибытии Рокаберти, п. 3, стр. 218. 18 сентября 1380 г. он благодарит Димитрия и Митро, именуя их кастеллянами Салоны, что они защитили lo castell del Est tives. Rubio, n. 23, стр. 233. В письме же Педро к Рокаберти из Сарагоссы от 8 мая 1381 г., где он пишет: iuformati, quod antiqua civitas destives nuper fuisset per navarros. expugnata et capta, он, очевидно, имел в виду и замок.

603

Об этом говорит король Педро уже 30 сент. 1379 г. Rubio, n. 16. 20 мая 1380 г. он пишет: ei noble en Calceran de Peralta. Ia quäl es estat pres e encativat eil e sos Companyons et familia defenent lo dit pahis regal et ducal. Rubio, стр. 248.

604

10 сент. 1380 г. Педро говорит, что Одивери Доминга, вследствие измены которого пали Фивы, старался произвести смуту в городе и замке Сетине. Rubio, n. 36, стр. 254. Изменниками в Афинах названы Хайме Кономинес, Педро Коломер и Альберто Мантуанский, стр. 93, стр. 243 и сл.

605

Он был, вероятно, уроженцем Афин, где до сих пор есть эта фамилия.

606

Таким образом еще в то время в юридическом языке жило понятие conquistadores.

607

В качестве таковых перечислены: cumerxus, coltes, cavalcades, guardes e manifests e de tot altre embarch molestia ni emptax. Привилегия эта включена и в «афинские главы». Позже Педро пожаловал Ренди поместья, принадлежавшие прежде Вильгельму Альменаре в Афинах и Педро Ибаньецу в Фивах. Дертуза, 18 апр. 1383 г. Rubio, n. 52, стр. 270.

608

Sathas, Mon. Hist. H. III, 215. Так в Ливадии нотариусом был Николай де Мауро Ниола; нотариус Козма де Дураццо; Rubio, стр. 84, пр.

609

По приказанию Эредиа было переведено на испанский язык путешествие Марко Поло и скомпилированы большие хроники de Espanya и de los conquiridores, рукописи коих хранятся в Эскуриале, Kad Herquet, der Iohannitergrossmeister Heredia в Zeitschr. für Allg. Gesch., Cotta, Штутгарт, 1887, стр. 789.

610

Лерида, 10 сент. 1380, n. 37, стр. 254.

611

Список из арагонского архива у Rubio n. 42. Списком этим пользовался и летописец Зурита, II, lib. 10, n. 30.

612

Rubio, n. 28.

613

18 мая 1381 г., п. 31. Король, однако, хотел взять реликвию себе и приказал Рокаберти забрать ее приличным способом; 24 июля 1381 г. п. 29.

614

Указ Рокаберти восстановить в правах донну Дульче и ее сына Хуана; Сарагосса 8 мая 1381 г., п. 46, стр. 266. 18 мая приказ принять Хуана д’Арагона в число рыцарей Св. Георга № 51, стр. 569. В «Салонских главах» владетелем Эгины назван Педро, а не брат его Хуан, о котором здесь не упоминается.

615

Лерида, 8 сент. 1880 г. Rubio n. 21, стр. 233.

616

Rubio, стр. 110.

617

Rubio n. I, стр. 216.

618

Сарагосса, 8 мая 1381 г. Rubio n. 50, стр. 268. Zurita II, lib. 10, 30.

619

Сообщение Гопфа, что Кальцеран, возвратившись из плена, мужественно защищал Акрополь и выбил наваррцев из Афин, не может быть доказано.

620

Название Наварин (у Эдризи Irouda), по мнению Гопфа I, 24, происходит от наваррцев.

621

Zurita, Indices, стр. 355, приписывает освобождение Ливадии и других крепостей Рокаберти. Но еще весной 1383 года Фивы были в руках неприятеля, потому что в привилегии, данной 10 апреля этого года в Тортозе Димитрию Ренди, король говорит: si et quando civitas et vicaria destives ad dominium et obedientiam nostram venire contingat.

622

Название этого замка напоминает о первом викарии сицилианского герцога Афин, но местоположение его неизвестно.

623

Кабрена то же, что Херонея.

624

Rubio, n. 42, стр. 262. Этот список тождествен с приведенным у Зуриты II, lib. 10, с. 30.

625

Эта подлинная дата опровергает все басни о трагической участи последнего графа салонского. 18 нояб. 1382 г.

626

Письмо короля к Елене. Тортоза, 18 нояб. 1382. Rubio, n. 31, стр. 341. Гопф (I, 23) ошибается, называя сына Рокаберти Антонио и утверждая, что эта помолвка произошла против воли короля.

627

Zurita II, lib. 10, стр. 373.

628

Вилланова, 17 июля 1385 г.

629

Зурита утверждает, что король из ненависти к Рокаберти расстроил брак между его сыном и Марией Фадрике (dexo de casar). Об обвинении, которое Вилланова возвел на честолюбивого Рокаберти по поводу этого предполагавшегося брака, Зурита не говорит ничего.

630

Уже в одном акте 6 июля 1385 г., по Гопфу, 26.

631

Если молчание Педро загадочно, то национальная гордость Зуриты просто смешна: этот арагонский летописец ни словом не заикается о том, что Нерио взял город и крепость Афины.

632

Бордо С. Суперану, капитану войска в Морее и Майотто де Кокареллю, байльи морейскому, Барселона, 17 авг. 1386. Rubio, n. 40, стр. 259.

633

Zurita, стр. 291.

634

Rubio, n. 53, стр. 271.

635

Zurita, стр. 391, 1387 г.

636

Это способствовало согласию сената на просьбу Нерио дать ему для преследования пиратов галеру, за вооружение которой он хотел заплатить. Герцогу критскому было поручено вооружить ее и на восемь месяцев предоставить в распоряжение Нерио под начальством Джиованни Соранцо, supracomes’a. Misti, XL, 6 февр. Ind. IX. Еще 10 авг. 1386 г. галеры не были готовы. Ibid. fol. 37.

637

Rubio, op. cit. прилож., стр. ИЗ. Zurita, стр. 403 в 1392 г. упоминает о братьях Рожере и Николае Лориа среди сицилийских баронов. Chalkokond. L. II, стр. 69 говорит, что испанцы частью вернулись в Италию, частью оставались до смерти в Греции.

638

Родословная у Гопфа, Chron. Greco-Rom. 475.

639

Burnouf, La ville d’Athenes. стр. 59.

640

Chalkokond. IV, 213.

641

Spon, Voyage en Grece II, 200. Об этой церкви Aug. Mommsen, Athenae Christ., 42.

642

В апреле 1357 года он дал в Навплии привилегию одному тамошнему мессинскому купцу Грегорио ди Микеле Кателло. На дипломе печать с надписью GAVTIER DVC DE ATHENES CONTE DE BRENE ET DE LICCE SIGNOR DE FLORACE. 1342. Также печать с надписью PIERRE DE MEDICIS DE ATHENIS BIAVLVS ET GNAL. CAP° DE ARGOS ET DE NEAPOLI DE ROM(ANIA). Внизу 1342. Герб — золотой щит, на нем голова негра с белой повязкой и шесть красных шаров. Я нашел этот пергамент, копию Saec. XV в флорентийском архиве: R°, Acq°. Caprini 20 rnarzo 1204 –19 апреля 1418. Provenienze Arch. Mediceo.

643

Это переселение длилось еще долгое время. 22 мая 1425 года Венецианская республика приказала кастеллянам Корона и Модона принять в областях Зонклоне, С. Элиа, Молендинорум и т. д. двух албанских вождей с 5000 и 500 лошадей. Sathas, Μ. Н. Η. I, 176. Венеция приглашала албанцев колонизировать Эвбею, обещая им полную свободу: Provisio facta pro apopulando Insulam Negropontis, 20 anp. 1402. Sathas. lib. cit. II, 79.

644

Chalkokondylas, lib. IV, 208.

645

Трактат между Гвидо и викарием с одной стороны и афинской общиной — с другой около 1370 г. Reg. Commemor. III. lib. VII, n. 606.

646

Chronicon Breve относит это к 1389 г.

647

Misti LX, f. 157. XLI, fol. 56, 82.

648

Относящиеся сюда документы у Бюшона, N. Rech. II, 288 сл.

649

В акте Нерио назван не господином Афин, каковым его не признавали наваррцы, но лишь Коринфа.

650

Guichenon, Hist, de Savoie, I, preuv. 127 и сл. Hopf., Chron. Gr.-R. 229.

651

Hopf., II, 52.

652

Он умер в 1402 г. С братом его Людовиком (+1418 г.) угас род савойских князей Ахайи. Mas Latrie, Princes de Могее, 13. Saracino, Regesto dei Principi di casa d’Acaja. Турин, 1881, стр. 177.

653

Акт Синода от 1393 г. (март) у Миклошича и Мюллера, II, п. 435, стр. 165.

654

Buchon, N. К. II, 223. Пожалование дано в Гаэте 11 января 1394 г. Нерио и его наследникам дано in perpetuum civitas et ducatus Athenarum и он возводится в in ducem Athenarum. От 12 января 1394 г. дипломом Донато.

655

В этих актах Нерио называется везде владетелем не Афин, а Коринфа.

656

Портреты Нерио и его афинских преемников у Francesco Fanelli, Athene Attica (Венеция, 1707) более чем сомнительны. Этот венецианский юрист посвятил свою книгу, первый опыт истории города Афин до 1687 года, кардиналу Николаю Аччьяйоли.

657

Роберт умер бездетным в 1420 г. С ним и его братьями угас род Аччьяйоли.

658

Конюшни Аччьяйоли были, вероятно, очень велики. 6 нояб. 1425 г. Венеция позволила тогдашнему герцогу Антонио отправить на время опасности его чистокровных лошадей (rаtias equorum) на Эвбею. Sathas. Μ. Н. Η. I, 171.

659

Item lassamo all’ ecclesia di S. Maria di Athene la cittä di Athene con tutte le sue pertinentie e razioni.

660

Finlay, Hist, of Greece IV, 159 утверждает совершенно неосновательно, будто подарок Нерио возвратил на мгновение Афинам свободу после четырнадцативекового рабства.

661

В венецианских актах имя это везде пишется Монтона, а не Ментона. В Истрии была крепость Монтона, откуда мог происходить Маттео.

662

Navagero, Stör, venet. (Muratori XXIII, 1075). Так в постановлении Венецианского сената 13 марта 1395 года сказано, что посол Монтоны уже много месяцев находится в Венеции, то занятие Афин не могло произойти, как предполагает Гопф, в начале 1395 года.

663

Негропонтский байльи получал ежегодно 1000 гиперпер и должен был иметь одного socius, которому платил ежегодно 20 гиперп. и 2 робы, одного нотариуса и 8 служителей. Венец. арх., Bifrons М. 71.

664

Определение на должность Альбано Контарини. Misti. Vol. 43, cart. 76, без даты. Так как ранее находится указ от 27 июля 1395 года, то, быть может, commissio относится к той же дате. 18 июля Контарини был уже назначен, так как в этот день сенат постановил, что если Контарини, отправляющийся на место назначения, не найдет негропонтские галеры готовыми, то его должна отвезти галера с Кандии или Архипелага. (Misti, Vol. 43, cart. 71).

665

По хронологии Халкокондилы, представляющего собой главный источник для истории этого первого большого похода турок в Грецию, этот поход совершен был, несомненно, до битвы при Никополе.

666

Некоторые места у Халкоконд. (Lib. II, 67 и сл.) извращены; он прямо называет дона Людовика владетелем Сулы и покойным супругом Елены. Сообщения хроники Галаксиди о кончине последнего графа салонского совершенно несвязны, но рисуют ужасающую трагедию, героиней которой была преступная женщина.

667

Corinthiacae Ecclesiae Memorabilia, Lami, Del. Erudit. IV, 126.

668

Впоследствии император Мануил, брат Феодора, восхвалял эту постыдную сделку как образец дипломатического искусства. См. его надгробную речь у Combefis, Hist, haeresis Monolethar. II, 1132.

669

Zinkeisen, Gesch. des osman. Reichs, I, 339 отрицает это взятие Афин, а Hammer I, 206 принимает. Очевидно, здесь имеется в виду занятие Афин Тимурташем в 1393 году.

670

Альбано Контарини, первый венецианский правитель в Афинах, назначен 18 июля 1398 года подестой и капитаном Аргоса, где, по приказанию синьории, должен был принять переселенцев из Албании. Misti XLIV, fol. 26, 115. Выбор афинских правителей был произведен четырехкратным голосованием «большого совета» республики.

671

Misti XLIV, fol. 33, 30 янв. 1347 г.

672

Misti XLV, fol. 109 1401 г. 20 сент.

673

Sathas, Mon. H. Η. II, n. 311.

674

Chalkokoncl. IV, 241. Событие это произошло 4 и 5 сентября; так, 5-го советники байльи писали из Негропонта в Венецию. Sathas, II, 101. Provisiones сената.

675

Provisiones у Sathas II, n. 315. 7 и 8 окт. 1402 г. Байльи Н. Валлареско был впоследствии под судом и, п. 324, 7 июня 1403 г.

676

Гопф думает, что здесь подразумевается Ликония. Документ без даты, переведенный с турецкого на венецианский в венец, арх., Pacta VI, fol. 128, напечатан в Mel. Hist. III, 178 и сл. II. XXII. Издатель помещает его между 9 марта 1403 года (смерть Баязета) и 1 апреля 1405 г. (смерть Тимура). Гопф и Томас относят его к 1403 г. Гаммер, II, 607, ошибочно к 1408 г. Договор с султаном несомненно относится к 31 марта 1405 г., до мира Венеции с Антонио, о чем см. ниже.

677

Sathas, Mon. Н. Η. I, 1408 г. 28 авг. и следующие документы.

678

После неоднократных нападений турок, сопровождавшихся временным занятием, Бодоница окончательно пала 20 июня 1414 года и была совершенно разрушена. Hopf, II, 75.

679

Sathas, Mon. Н. Η. II, n. 241, стр. 30.

680

Misti LI, 48, 23 июля 1413 г. Здесь же письмо Examilii, 26 июня.

681

Phrantzes, I, с. 33 сл. Chalkokond. IV, 184. Современники Гемист Плетон (Elissen, Anal. IV, 2 отд. гл. 3, стр. 41) и Мазарис. (Разговор мертвых, ibid. гл. 23, стр. 243) считают стену замечательным сооружением и непреоборимой твердыней. Франца сочинил также послание к Мануилу об этой Истмийской стене.

682

Mazaris 1. с. 230 и примем. Элиссена, стр. 349.

683

Моп. Н. Η. IV, стр. XXXV.

684

Мизитра была родиной переписчика Николая (1311 г.) и известного Иеронима Харитонима, который впоследствии бежал в Рим и Париж (1467) и был учителем Рейхлина, Эразма и Будеуса.

685

Оба произведения изд. Эллиссеном lib. eit. Главное произведение Плетона — учение о государстве (Syngraphe законов), — было сожжено его противником, патриархом Геннадием. Остатки его издал Alexandre (Traite des lois) в 1858 г. в Париже. О Плетоне, кроме предисловия Эллиссена к обоим вышеуказанным трактатам.

686

Эллиссен, как и Гопф (II, 183), понимает под пелопоннесцами говорившее по-гречески ромейское население полуострова, под стлавинами — славян у Тайгета. Лакедемонян Гопф считает византийцами, которые явились в Пелопоннес вместе с стратегами и деспотами. Правильнее считать их чаконами, как делает N. F. Tozer, «Byzantine Reformer», Journal of. Hell. Studies Vol. VII, 364. Иллирийцы — это албанцы и, быть может, также валахи. В своем похвальном слове Феодору I сам император Мануил ставил ему в заслугу то, что он поселил 10 000 иллирийцев в опустевшем Пелопоннесе. Oratio Manuelis, р. 1086.

687

22 мая 1423 г. Chron. Breve.

688

Phrantzes, I, 40, стр. 117 и сл.

689

Маргарита назначила опекуном своих детей Нерио и Антонио венецианца Джиорджио Анжели.

690

Buchon, n. LIII, стр. 269. Лоренцо ди Палла пишет ему из Ареццо 17 февр. 1413 года, когда Нерио был при дворе Антонио, и просит привезти ему сокола. Нерио был женат на дочери Палла ди Нофри Строцци.

691

Еще во времена Спона (1675) Афины считались очень здоровым городом, между тем как в Фивах и Негропонте была чума. Известие это почерпнуто Споном почти дословно из известного письма Бабина. В своем письме, написанном по-итальянски, Антонио называет Асиины Setines, Фивы — Stivas, Мегару — Megra.

692

Buchon, N. R. II, 271 и сл. содержат много писем Антонио к Нерио из архива Риказоли.

693

Письма Токко и жены его к Нерио показывают, что он с мая 1424 года был уже в Родосе. В декабре он был опять во Флоренции. Он умер в 1430 г.

694

Fallmerayer, Welchen Einfluss etc., 47.

695

Buchon, n. LVII, p. 276.

696

Pagnini, Delia Decima, II, 45. С 1405 г. в Лондоне был флорентинский консул.

697

Romanin, Stor. Doc. di Ven. II, 233.

698

Это падение Фессалоник описал Иоанн Анагност.

699

У Леонардо было две дочери: Магдалена (по-гречески назв. Феодора), которая в 1428 г. вышла за Константина, деспота морейского, и позднее — последнего императора, и Креуза, жена Чентурионе. Buchon, N. R, I, 318.

700

С моровой язвы 1348 года, страшно свирепствовавшей в Греции, до 1431 года чума повторялась здесь девять раз. Chron. Breve.

701

В декабре 1424 г. Buchon, N. R. II, LXVI.

702

Это был, вероятно, популярный человек, потому-то в 1431 году канцлер, каноник и кантор афинский Вильгельм подарил ему участок земли. Свидетелями были другие Canonici majoris eccl. Иоанн де Бональма, Бернард Гамусти и другие. Buchon, N. R. II. LXIX, 290.

703

Это видно из актов, как, напр., торговый договор с Флоренцией (1422) и письма Лоренцо ди Палла к Нерио (1423) с надписью: Athenis, in curia nostri domini Antonii.

704

Башня была сломана на средства Шлимана. Эдуард Фриман порицал этот «вандализм» (Klio, август, 1877 г. и The Academy, 1885, стр. 9). Архитектор Лизандр Кавтанзогло пытался впоследствии оправдать афинян, доказывая, что башня была скверной турецкой постройкой (Athenaion VI, 1878, стр. 287 сл.). Его воззрения разделял Richard Bohn, Die Propyläen der Akropolis in Athen, 1882, стр. 7 При разрушении были открыты скульптурные фрагменты, плиты из Пропилеев и надписи, из которых одна относится к Публию Гереннию Дексиппу. A. Kumunudis в Athenaion IV, 1875, р. 195 сл. Этот замечательный археолог сперва защищал разрушение башни.

705

Beule, 1. с. I, 60 обвиняет герцога Нерио в том, что он сильно повредил Пропилеи, приказав пробить в мраморных стенах окна и двери и сделать надстройки; против этого возражал Бюрнуф, 1 с, стр. 78, по мнению которого Аччьяйоли только замуровали средние колонны и сделали между ними окна. Он считает эти простенки, которые видели в 1816 году Wilkens и в 1821 году Leake, несомненно флорентинскими. См. Richard Bohn, Die Propyläen, стр. 7 и сл.

706

Лишь в 1837 г. были удалены колонны и своды. Buchon, Grece continentale, 127.

707

Burnouf, стр. 83 с л. Beule I, 128 сл., наоборот, ссылается на надпись (у Ross, Demen Attica’s, 35), которая относится ко времени между Августом и Адрианом, и считает эту anabasis лестницей, возобновленной этими императорами. Новейшие исследователи считают эту лестницу римской, относя ее приблизительно к 38 г. по Р. X.

708

По венскому анониму (см. у С. Wachsmuth, Stadt Athen, стр. 735).

709

Храм Геры видел и срисовал еще Стюарт. Турки разрушили его в 1771 году.

710

Интересно, что и при Антонио в 1432 г. грек, вероятно, афинянин, занимал должность городского канцлера, Buchon, N. II, 290.

711

В 1339 году священник Камелос описал медицинские сочинения Орибазия и Миреза. Hopf, I, 434. В 1425 г. некий Антоний из Афин списал Полибия (в Лаврентианск. библ.).

712

Достаточно обратиться к нашим сочинениям по военному делу. Даже в большом труде германского генерального штаба о прусско-французской войне, которой Германия обязана своим национальным возрождением, имеется бесчисленное множество таких выражений, как маршировать «an der Tete» или выйти на «Lisiere» леса — образцы жаргонной тарабарщины, каких немало в греческом языке хроники Морей.

713

Chalkokond. VI, 321, называет эту противную партию представителями демоса.

714

Так понимаю я это темное место у Халкоконд. Женой Нерио II была Киара Джиорджио, дочь маркграфа Никколо II Бодоницского; сестра ее Мария вышла за брата Нерио Антонио. Hopf, II, 91.

715

Phrantzes lib. II, с. X, 158 сл. Приданое ее составляли здесь: Астрон, Агиос Петрос, Агиос Иоаннес, Платамона, Мелисон, Просастион, Леонидас, Кипариссия, Реонтас и Ситанас.

716

Hopf II, 113, относит изгнание к концу 1439 года, не указывая основания.

717

6 авг. 1437 года он подтверждает в греческом дипломе Георгию Камахи дарованные ему герцогом Антонио права франкского гражданства. Buchon, N. R. II, LXXI, 297 Затем имеется еще два латинских диплома Нерио (Флоренция, 24 февр. и 5 мар. 1441 г.), где он назначает Томмазо Питти своим прокуратором и уступает ему свои поместья за долги. В обоих документах он именует себя Magnific. Dom. Nerius, olim Franchi Domini Donati de Acciaiuolis de Plorentia Dominus Athenarum et Thebarum. Герцогского титула нет.

718

Греч, акт, Флоренция, авг. 1439 у Gius Müller, Docum. suile relaz. 175. Витторе Пизано вычеканил во Флоренции медаль Иоанна VIII. Изображ. в Gesch. der Byzantiner und des Osmanischen Keiches Герцберга, Берл. 1883, стр. 572.

719

В противоположность этому современная история может указать на отречение Милана, короля Сербии, возродившейся в скромных размерах монархии Душана.

720

В порту стоял один этот лев.

721

Рассказ другого, позднейшего Кириака, афинянина Питтакиса, носившего тоже это имя, о библиотеке в доме Нерио Аччьяйоли — явная выдумка. Он сообщил Фальмерайеру известное, им самим неверно датированное письмо афинян к патриарху. Fallmerayer, Welchen Einflus. ρ. 29.

722

Voyage de Grece II, 219.

723

Hopf, II, 90, говорит, будто Антонио, как это явствует из путешествия Кириака, покровительствовал искусствам с живым пониманием древности и производил различные раскопки. Но где это сказано у Кириака?

724

В том же 1447 году, когда он во второй раз был в Афинах, Флавио Бионда поднес папе Евгению IV свои Roma Instaurata.

725

Другие его письма напоминают уже отчасти манеру современного туриста, напр., сообщенные Тоццети: письмо о Сардах, 451.

726

Они вошли в Соrр. I. Gr.

727

Стены афинские охватывали небольшое пространство, так как храм Тесея находился in agro Athenarum, n. 96. Moenia Athenar. antiquissima magnis condita lapidibus (n. 74). Из ворот городских обозначены западные (75), северные (92) и porta novae civitatis (114). Западные ворота, несомненно, пирейские, как во времена Спона.

728

Голова Горгоны у южной стены Акрополя над стеной (Павсаний, I, 21), которую король Антиох приказал там укрепить, как трофей, быть может, занимала еще фантазию археологов, и имя Горгоны сохранялось в названии старого города Горгопико. Но, судя по заметке Кириака, надо думать, что действительно существовала статуя под названием Гобгона.

729

Кажется, многие развалины считались развалинами театров; так, парижский аноним (у Wachsmuth. Stadt Athen, 742) называет одно место у Каллироэ сценой Аристофана.

730

Так, от городов Помпеиополиса, Анемуриона, Керамоса, Себастополиса, Палеса, Дни, Сестоса, Милета и две статуи от частных лиц. В других местах он также видел пьедесталы, попавшие туда из Олимпиона. Впоследствии Спон, Чендлер и Фурмон нашли в Афинах еще другие надписи с посвящениями Адриану. Кириак списал на Пропилеях новой агоры надпись, содержащую эдикт Адриана о продаже масла, надпись на портале водопровода Адриана, знаменитую надпись на арке входа в Олимпий. Надписи, относящиеся к Адриану, занимают № 78–93.

731

Венек, анон. п. 10. Wachsmuth, Stadt Athen, 738, думает поэтому, что в северной части Пропилеев (Пинакотеке) помещалась канцелярия герцогов афинских, и мнение это разделяет А. Bötticher. Но приведенное место не дает права на такое заключение. Писец имел здесь в виду, очевидно, древнее время и рассказывал о какой-то античной канцелярии.

732

Babin, § 15, считает храм дворцом Адриана. Лишь в 1674 году немец Йог. Георг Трансфельдт определил значение развалин.

733

Венский анон. § 2 называет Башню Ветров «дидаскалейон Сократа». Народное название пещер у подножия Музейского холма «тюрьма Сократа» также, несомненно, очень старо.

734

Так, напр., еще Бабин в письме к аббату Пекуалю 3 окт. 1672 г. Трансфельдт первый определил настоящее название памятника.

735

По Бабину, школа Платона была в полумиле от города, в четверти мили от Гимета, в одной башне у Ампелокипи. Только в тамошних садах есть источник; там найдены развалины церкви, выстроенной, быть может, над храмом Венеры. Рангабе полагает, что Киносарг был в Ампелокипи. Bull. dell’Inst. 1850, стр. 132.

736

Венек. 4.

737

Вен. анон. За. Там же дидаскалион Софокла Зb.

738

Парижский анон. стр. 742.Парижский анон. стр. 742.

739

С извинительным тщеславием он перечисляет все связи этого рода в письме к Евгению (Itinerarium ed. Mehus) и приводит их похвалы в письмах и стихотворениях.

740

Laborde, I, 39 сл. В издании хроники Шеделя 1493 года fol. XXVI-t.

741

Наоборот, панорама Рима у Шеделя в общих чертах верна. В этой хронике имеются изображения почти всех выдающихся городов.

742

Chalkokond. VI, 320 сл.

743

Chalkokond. VI, 343.

744

Ducas с. 32 определяет число их в 60 тысяч.

745

Chalkokond, VII, 345. Греки обвиняли албанцев в измене. Ducas, 32.

746

Chalkokond, VII, 349.

747

Приамо, сын Антонио Надалино; Capellari, Н. Campidoglio Veneto, манускр. в Bibi. Marciana vol. I. О Бартоломмео он не сообщает ничего. Халкокондила называет отца Приамо (IX, 433). Buchon, Nouv. Rech. I, 187, называет его Пьеро Альмерио. Настоящее имя у Гопфа, II, 128.

748

Chalkokoncl, IX, 453.

749

Письмо дожа Франческо Фоскари байльи Лоренцо Онорати, 1433 года.

750

Взгляд духовенства был, очевидно, не разумнее мнения латинских гуманистов, которые в падении Константинополя усматривали наказание за разрушенную греками Трою. Халкоконд. VIII, 403.

751

В случае опасности посол должен был постараться, чтобы Кларенца, Патрас, Коринф и Востица также перешли в республики.

752

Surmelis, Attica, 106. Spon, Voyage II, 195, восхваляет прекрасные сады Сеполии. Один threnos о падении Константинополя оплакивает также разрушение этого местечка.

753

Греческим митрополитом мог в это время быть Исидор. Phrantzes, lib. II, 19, р. 203.

754

Вышеупомянутый плач (threnos) говорит об этих ужасах.

755

Франца говорит о взятии Афин султаном в июне, Chron. Breve тоже.

756

Из «плачей» этого рода наибольшую историческую ценность имеет Константинополида, уроженца Брешии, Убертина Пускула (Elissen III, 2 отд.).

757

Найдено в Петербургской библиотеке и издано Гавриилом Дестунисом, СПб., 1881.

758

Сп. Ламброс полагает (Parnassos, 1881, стр. 251), что стихотворение относится ко второму пребыванию султана в Афинах в 1160 г., но зверства, о которых в нем упоминается, могут быть скорее отнесены ко времени осады Афин Омаром. Дестунис замечает, что этим трем Отцам Церкви посвящен в 1837 г. новый афинский университет.

759

Столько насчитывает Surmelis, lib. cit. 43; столько же, полагает он, было и в Аттике. В 1378 г. Кабасила считал окружность Афин в 6–7 миль, а число жителей — 12 тысяч (Crusius, Turcograecia, VII, Ер. 18). Cornelio Magni, 1674 г. Relazione della citlä di Atene, P. 22 — также.

760

Этот храм у Илисса был посвящен Гере или Деметре.

761

Виктор Капелла в своей речи к венецианскому сенату (Chalkokond. X, 547) указывал на намерение султана ознакомиться с положением Негропонта для будущего завоевания, и это было вполне естественно.

762

Род Палеологов угас довольно жалким образом. Димитрий умер монахом в Адрианополе в 1470 году; Фома умер в Риме в 1463 г. Из сыновей его Мануил отправился в Константинополь, где потомки его обратились в турок, Андрей — в Рим, где он умер в неизвестности в 1302 году. Из дочерей его Елена, вдова сербского краля Лазаря, умерла монахиней в Левкадии, а Зоя в 1472 г. вышла замуж за великого князя Ивана III. Hertzberg, Gesch. Griechenlands, II, 378.

763

На связь афинских событий с попытками Сербии, Албании и Пелопоннеса добиться независимости есть туманные намеки в Cronica cli Benedetto Dei у Pagnini, Delia Decima, III, 251.

764

Замечательный институт страдиотов описан у Sathas, Mon. Н. Hell., книги VII и VIII. В их песнях продолжали свое существование предания древности и любовь греков к отечеству и свободе.

765

Кажется, это отношение Афин к сералю было установлено султаном по просьбе афинян. Spon, II, 242. Современные греки смотрят на это с исключительно практической точки зрения. Николай Мосхобаки, Афины, 1882, стр. 115.

766

Кроме Сурмелиса назову прежде всех Константина Сафу и шотландца Финлэя. Недавно начала выходить история афинян под турецким владычеством Димитрия Кампуроглу, от которой можно ждать много нового.

767

Laborde. I, 38 и сл. Евреев в Афинах Теве присочинил от себя.

768

Крузиус напечатал эти письма в своей знаменитой Turcograeci. Lib VII, 10, 18.

769

Во времена Ноэнтеля в Афинах находился один немецкий авантюрист, известный своей бурной жизнью, Георг Трансфельдт из Страсбурга, в Восточной Пруссии. Фрагменты его латинской автобиографии изданы Адольфом Михаэлисом: Examen reliquarum antiquitatum Atheniensium (Mit. d. D. Arch. Inst, in Athen, 1876).

770

Zesios в Deltion истор. общ. II. 26 сл. Эта церковь была, кажется, сооружена или восстановлена Михаилом Халкокондилой. Во времена турок набожные афиняне тоже строили церкви. Род Халкокондилов существует до сих пор.

771

Слезная мольба, обращенная изгнанными афинянами к патриарху, по неизвестным причинам отлучившему их от церкви. Surmelis, Katastasis, 71 сл. Как известно, Фальмерайер, введенный в заблуждение так называемыми фрагментами Анаргирского монастыря, сделал из этого трехлетнего безлюдья в Афинах четырехсотлетнее, относя его к эпохе VI–X столетий.

772

Это был пролог к открытию театра в Пеште; безвкусный текст принадлежит Коцебу.

773

В 1835 г. этот турецкий бастион был срыт, и Россу и Шауберту удалось реставрировать храм по его обломкам.

774

В новой Пинакотеке в Мюнхене есть картина Петра Геоса, изображающая этот въезд. Вдали виднеется храм Тесея.

775

В момент возрождения греческий народ был чужд целому миру явлений, познаний и понятий. Krummacher, Griech. Reise, 1886, р. XXVIII.

776

Элеаты — греческая философская школа, основанная ок. 540 г. Ксенофаном в юж-о-италийском городе Элее. Крупнейшим представителем элеатов был Парменид.

777

Арка седмисвечника (лат.).

778

«Исследование афинских реликвий и древностей» (лат.).

779

Капуцины — монахи ордена младших капуцинов, автономной ветви францисканского ордена. Орден капуцинов был основан в 1325 г. в результате реформ внутри францисканского ордена. Устав капуцинов отличался особой строгостью; братья ходили босыми и носили плащ с капюшоном (cappuccino), давший название ордену. В период Контрреформации капуцины сыграли столь же важную роль, как и иезуиты.

780

«Мы ходим смотреть на капуцина, который сделал своей кельей фонарь Демосфена» (франц.).

781

«Книга об островах Архипелага» (лат.).

782

Евгений IV (Габриэле Кондульмер) занимал папский престол в 1431–1447 гг.

783

Антонин Пий («Благочестивый»; 86 –161 гг.; римский император с 138 г.). Выходец из галльского сенаторского рода. В римской историографии считался идеальным императором.

784

Эпир — местность к западу от Фессалии, по другую сторону горной гряды Пинд. Эпир был заселен иллирийскими племенами, которых греки считали варварами.

785

Ликург — легендарный царь Спарты. В период между VI и VII вв. создал политические институты спартанского общества. В Спарте ему воздавались божеские почести.

786

Перипатос — галерея для прогулок в Афинском ликее, где располагалась школа Аристотеля.

787

Стоя (Стоя Пойкиле) — греко-римская философская школа, название которой происходит от греч. «Пестрый портик», где собирались основатели Стой. Просуществовала более 500 лет. Логика Стой превосходит логику Аристотеля.

788

Каллироя — в греческой мифологии: 1) одна из океанид (К. — греч. «прекраснотекущая»), дочь Океана и Тефиды, супруга Хрисаора, которому родила трёхголового великана Региона; 2) речная нимфа, дочь Ахелоя, супруга Алкмеона, мать Акарнана и Амфотера.

789

Одеон — открытый театр для музыкальных представлений. Древнейший одеон в Греции построил Перикл на юго-восточном склоне Акрополя.

790

Пселл, Константин (в монашестве — Михаил; 1018–1078), византийский ученый, философ, политик, сторонник возрождения платонизма, автор многочисленных трудов.

791

Хрисипп (ок. 280–204 гг. до н. э.) — греческий философ-стоик. Логика Хрисиппа близка к аристотелевской.

792

Страбон (ок. 63 до н. э. — 24 г. н. э.) — автор знаменитого семнадцатитомного труда «Географика», повествующего об истории и географии многих регионов Средиземноморья и представляющего значительный интерес и в наши дни.

793

«О достопримечательных вещах древнего града Афины» (лат.).

794

Гера — в греческой мифологии супруга и сестра Зевса, верховная олимпийская богиня, дочь Кроноса и Реи. Ее имя означает «охранительница», «госпожа». Брак Геры с братом — рудимент древней кровнородственной семьи. Вместе с остальными детьми Кроноса Гера была проглочена им, а затем, благодаря хитрости Метиды и Зевса, изрыгнута Кроносом.

795

По вероисповеданию — католиков.

796

Кстати сказать, Дева Мария под именем Мариам почитается и в исламе как мать великого пророка Исы (Иисуса).

797

Канцелярия (греч.).

798

«Дворец превосходнейшей и благороднейшей работы» (лат.).

799

Кастро — в ряде стран — название городков, выросших на месте римских укрепленных лагерей.

800

«Достопримечательности города Рима» (лат.).

801

«Восстановленный Рим» (лат.).

802

«Ознакомительные записки» (лат.).

803

«Городские курьезы» (лат.).

804

Эйнзидельн — город в Германии.

805

Каролинги — династия франкских королей, правивших в VIII–XII вв.

806

Ясон — в греческой мифологии герой, правнук бога ветров Эола, сын царя Иолка Эсона и Полимеды Участник Калидонской охоты, предводитель аргонавтов. Когда Пелий сверг своего брата Эсона с престола, тот, опасаясь козней узурпатора, отдал Ясона на воспитание кентавру Хирону, который научил его искусству врачевания.

807

«Книга Гвидона» (лат.). Ср. имя царя Гвидона в знаменитой сказке Пушкина.

808

«Некто Иудей, именем Аполлос, родом из Александрии, муж красноречивый и сведущий в Писаниях» и «Во время пребывания Аполлоса в Коринфе».

809

В начале VI в. н. э. появились наиболее таинственные тексты, надписанные именем св. Дионисия Ареопагита, так называемые «Ареопагитики», в числе которых особенно выделяется трактат «О небесных иерархиях». Между тем исторический св. Дионисий, член Афинского ареопага, был учеником св. апостола Павла и жил в I в. н. э., то есть за четыре века до широкого появления приписываемых ему сочинений. Поэтому его принято называть Псевдо-Дионисием Ареопагитом. Между тем этот факт — пример традиции надписывать все творения школы именем ее главы. Основной круг идей и откровений, изложенных в «Ареопагитиках», действительно восходит к св. Дионисию, но его труды долгое время хранились в устной традиции. Когда же эзотерическое течение в ортодоксальном христианстве стало угасать, ученики зафиксировали на бумаге доступное им содержание «Ареопагитик». Так возникли тексты, написанные на языке IV–V вв. и считающиеся творениями самого св. Дионисия.

810

Кекроп — в греческой мифологии афинский царь, рожденный землей. Это — получеловек и полузмей, что указывает на глубокую древность и хтонизм образа. Кекроп стал первым царем Аттики. При нем произошел спор между Посейдоном и Афиной за обладание Аттикой.

811

«Дом (дворец) императора Адриана» (лат.).

812

«Большой Палатин на Палатинском холме» {лат.).

813

Теламон — в греческой мифологии саламинский герой, отец Аякса. По древней версии — сын Актея и Г лавки, дочери саламинского царя Кихрея.

814

Эос — богиня утренней зари.

815

Рени, Гвидо (1575–1642) — итальянский живописец эпохи раннего барокко; автор реализированных полотен на мифологические и религиозные сюжеты.

816

Оттон — имена двух германских королей и императоров. 1) Оттон I (912–973, 962 г. — император). Повел ряд походов в Италию. 2) Оттон II (933–983). Сын Оттона I. Пытался захватить Италию, но встретил сопротивление Византии и арабов.

817

Элевсин — город, где находилось знаменитое святилище мистериального культа. Связан с Афинами особой священной дорогой. Одно время был убежищем афинских олигархов. Здесь проводились мистерии в честь Деметры и Посейдона, бывшие частью афинского государственного культа и проходившие в телестерионе, возведенном с VI в. на месте микенского мегарона.

818

Тесей — мифический герой, сын афинского царя Эгея (или самого Посейдона) и Эфры. Победитель чудовища Минотавра, участник плавания аргонавтов. С V в. в Афинах возник культ Тесея, которого считали основателем города.

819

Эвмениды — в древнегреческой мифологии афинское культовое название эриний. Из богинь мщения они превратились в покровителей Аттики.

820

Софокл (496–406 гг. до н. э.) — поэт, драматург, приверженец Перикла. В 443 г. до н. э. — казначей, в 441/440 гг. до н. э. — стратег. Из 120 трагедий и сатировских драм Софокла целиком сохранились лишь 7 трагедий на мифологические сюжеты.

821

Пирамида Цестия — надгробный памятник Гая Цестия Эпулона (ск. ок. 12 г. до н. э.). Находится в Риме у ворот св. Павла (в древности — Ports Ostiensis). Пирамида высотой ок. 36 м облицована толстыми мраморными плитами, а внутри усыпальница украшена богатой ростисью.

822

Платон («Широкий»; настоящее имя — Аристокл; 427–347 гг. до н. э.) — греческий философ, воспринимал Египет как первоисточник культуры и цивилизации. В диалогах «Тимей» и «Критий», в которых изложена история существования и гибели Атлантиды, Платон утверждает, что Солон (ум. в 339 г. до н. э.), совершил путешествие в Египет, чтобы поучиться мудрости у тамошних жрецов, утверждавших, что возраст их традиции превышает 9 тысячелетий. В диалогах «Федр» и «Филеб» Платон рассказывает о египетском боге или богоподобном человеке, который принес роду человеческому знания о числах, вычислениях, алфавите, математике и астрономии. Платон назвал его Тевт — искаженное древнеегипетское Тот.

823

Кодр — по преданию, последний царь Аттики, пожертвовавший собой при вторжении дорийцев (XII–XI вв. до н. э.). Посре Кодра царская власть в Аттике была отменена (предлог — никто не достоин быть царем).

824

Солон (638–339 гг. до н. э.) — величайший афинский законодатель, поэт и путешественник. Считается, что Солон в молодые годы жил в Египте и учился у тамошних жрецов.

825

Исмена — сестра Антигоны, не посмевшая нарушить царский запрет и похоронить брата Полинина. Пыталась спасти Антигону, взяв на себя часть вины.

826

Креонт: 1)Коринфский царь, приютивший Ясона и Медею. 2) Брат фиванской царицы Иокасты.

827

Полидект — внук царя Эола и сын Магнета. Царствовал на о. Сериф, где его брат выловил из моря ящик с Данаей и младенцем Персеем. Полидект полюбил Данаю и пытался силой овладеть ею. Впоследствии Персей, победив Медузу Горгону, отсек ей голову и превратил ею Полидекта и его сторонников в каменные статуи.

828

Область на западе Италии; древнейшие жители — оски. В VIII–VI вв. до н. э. Кампания активно заселялась греками. В конце VI в. Кампанию захватили этруски и удерживали ее более века. В 312 г. Кампанию с Римом связала Аппиева дорога. В ходе Пунических войн жители Кампании поддерживали Ганнибала. В 211 г. Рим захватил Кампанию и начал раздавать здесь обширные земельные угодья.

829

Гумбольдт, Вильгельм фон (1767–1833) — немецкий ученый, филолог, теоретик искусства, знаток истории и культуры Древней Греции.

830

Атриды — дети Атрея: Агамемнон и Менелай.

831

Гекуба — жена троянского царя Приама, мать Гектора, Париса, Гелен, Кассандры и др. Во вреся осады Трои пережила смерть всех своих близких и стала рабыней Одиссея. Она ослепила Полимнестора, убийцу своего младшего сына Полидора. За это она была превращена в собаку. Погибла при переправе через Геллеспонт.

832

Микены — город на полуострове Пелопоннес, центр микенской культуры — культуры материковой Греции и островов Эгейского моря, сложившейся в эпоху развитого бронзового века (2-я половина II тысячелетия до н. э.) и называемой культурой позднеэлладского периода. Наряду с городами, достигшими высокого уровня развития ремесел и имевшими роскошные сооружения (Микены, Тиринф, Пилос), существовали и небольшие поселения, не пострадавшие во время переселения дорийцев и покорившиеся им.

833

Аппиева дорога — крупнейшая магистраль Древнего Рима, шедшая от Капенских ворот на юг, огибая Альбанскую гору. Построена в 312 г. до н. э. цензором Аппием Клавдием Слепым и названа в его честь.

834

Сервий Туллий (VI в. до н. э.) — шестой царь Древнего Рима (378–334/33 до н. э.). Некоторые авторы связывают его с героем этрусских преданий. Провел реформу, по которой население было разделено на 3 классов, и каждый класс выставлял в войско определенное число центурий (сотен) воинов.

835

Эсквилин — один из семи холмов в Риме. Первоначально на Эсквилине находилось кладбище, а во времена Горация — особое кладбище для бедных. На западном склоне Эсквилина позже были сооружены Золотой дворец Нерона и термы Траяна. На восточной стороне размещались сады богатых римлян, в том числе — Мецената. Здесь же стояла галльская триумфальная арка.

836

Павсаний (II в.) — древнегреческий писатель, автор труда «Описание Эллады» в 10 кн. Этот труд — своего рода путеводитель но памятникам культуры, природы, архитектуры и искусства. Павсаний излагает ценнейшие сведения по греческой мифологии и массу ценных исторических данных.

837

Тимон Афинский (V в. до н. э.) — мизантроп, отшельник. Упоминается в сочинениях Лукиана, на основе коих были написаны трагедия Шекспира «Тимон Афинский» и «Человеконенавистник» Шиллера.

838

Кефис — река в окрестностях Афин; берет начало горах Пентеликона и впадает в Саронический залив.

839

«Откуда вылетели искры всех наук» (шпал.).

840

Фалерон — естественная гавань, которая до создания военного и торгового порта Пирей была единственной якорной стоянкой возле Афин. Из этой бухты начинался путь многих мифических героев, в частности — плавание Тесея на Крит.

841

Сулла, Луций Корнелий (138 –78 гг. до н. э.) — римский полководец, первый неограниченный диктатор. Провел множество успешных для Рима войн и сокрушил оппонентов на внутриполитической арене, главным из которых был Гай Марий и которого Сулла одолел в ходе гражданской войны.

842

Антигон — имя нескольких царей Македонии. 1) Антигон I Одноглазый (384–301 гг. до н. э.). Правил с 306 г. до н. э. 2) Антигон II Гонат (319–240/239 гг. до н. э.). Ученик стоика Зенона. Отразил нашествие галлов.

843

Саламин — остров в Эгейском море, у берегов Аттики, возле которого в 480 г. до н. э., в ходе Греко-персидской войны греческий флот в составе 350 триер под командой Эврибиада разбил персидский флот в составе свыше 800 кораблей (под командой самого царя Ксеркса).

844

Пникс — холм в западной части Афин, на котором в древности собиралось народное собрание. Для этого на холме была устроена обширная терраса. Сегодня здесь сохранились остатки трибуны для ораторов.

845

Остия — древнейшая колония, гавань и военный порт Рима в устье Тибра. Считается, что Остия основана при царе Анне Марции. Коренная реконструкция Остии была проведена при императоре Траяне. Вокруг гавани были возведены склады и жилые помещения, театр, термы и пр.

846

Бренна — князь кельтского племени сенонов, вторгшихся в Италию с севера и победивших римлян в 387 г. в битве при Аллии, разрушив Рим (кроме Капитолия). Ему приписывают знаменитую фразу «Горе побежденным!»

847

«Турки в Греции ничего не разрушили, ничего не восстановили, ничего не создали» (франц.).

848

Фукидид (460–396 гг. до н. э.) — греческий историк, основатель прагматической историографии, противостоявшей описательной историографии Геродота. Владелец золотых приисков, политик.

849

Илоты — местные жители Мессении и Лаконии, покоренные спартанцами и превращенные ими в государственных рабов.

850

Локанта (локанда; турецк.) — ресторан, закусочная.

851

Ксанф — город в Линии, почти все памятники которого были осквернены и разрушены.

852

Эвбея — большой остров у берегов Центральной Греции. В древности был заселен ионийцами. Главные города — Халкида и Эретрия, уже в VII в. до н. э. были крупными торговыми центрами.

853

Плутарх (46 –126 гг. н. э.) — греческий писатель-моралист. Получил всестороннее образование в Афинах и избирался архонтом Херонеи. Бывал в Риме и пользовался расположением императора Траяна. При Адриане был прокуратором провинции Ахайя. Имел статус почетного гражданина Афин. Из его многочисленных трудов (особенно знамениты «Сравнительные жизнеописания») сегодня сохранились около 150.

854

Имеется в виду Плиний Старший (23/24 –79 гг. н. э.), римский государственный деятель, историк, писатель. Из его многочисленных трудов сохранилась только «Естественная история». Его утраченные сочинения по современной ему истории широко использовались Тацитом. Плиний погиб во время извержения Везувия, наблюдая страшную катастрофу.

855

Тирс — жезл Диониса и его спутников. Изображался в виде палки, увитой плющом и виноградной лозой и украшенной на конце шишкой пинии.

856

«Фауна Греции».

857

«Флора римского Колизея».

858

Тит, Флавий Веспасиан (39–81 гг. н. э.) — император из рода Флавиев, правивший в 79–81 гг. Сын императора Веспасиана. В 70 г. н. э. захватил и разграбил Иерусалим.

859

Пелопоннесские войны — разгоревшаяся в 431–404 гг. до н. э. серия войн за господство в Греции между демократическими Афинами и олигархической Спартой. Впервые название «Пелопоннесские войны» употребил Цицерон. В итоге гегемоном в греческом мире стала Спарта, а главным победителем — персидский царь.

860

Гоплиты — тяжеловооруженные пешие воины, основа войск античных полисов.

861

«Римская область» (лат.).

862

Герод Аттик (Луций Вабуллий Гиппарх Тиверий Клавдий Герод Аттик, 101–177 гг. н. э.) — выдающийся представитель второй софистики, адепт аттицизма. Воспитывал императоров Луция Вера и Марка Аврелия. Обладая несметными богатствами, возвел Одейон в Афинах, водопровод в Олимпии. Из его сочинений сохранились лишь фрагменты труда «Об устройстве государства».

863

Адриан, Элий (76 –138 гг.; император с 117 г.) — римский император. Принимал участие в войнах Траяна. В особой жестокостью Адриан подавил восстание иудеев во главе с Бар-Кохбой (132–135). Вел громадное строительство в Риме. Велел украсить Афины роскошными постройками, в том числе — Олимпейоном.

864

Плодородная область на юго-востоке Пелопоннеса, между горными хребтами Парной и Тайгет в долине реки Эврот. Наряду со Спартой в Лаконии располагались поселения Амиклы и Селассия.

865

Беотия — наряду с Аттикой — крупнейшая сельскохозяйственная область Греции. Ведущую роль в Беотии играли Фивы. Афиняне считали беотийцев грубыми и неотесанными. Уроженцами Беотии были Гесиод, Пиндар и Плутарх.

866

Фолос — в античности — круглое строение с конической крышей. В микенский период фолосы служили церемониальными гробницами, иногда — на склонах холмов. Некоторые фолосы имели перистиль.

867

Аргивяне — у Гомера — общее название всех греков.

868

В греческой мифологии — царь Микен, отец героев Троянской войны Агамемнона и Менелая.

869

Львиные ворота — возведенные в XIV–XIII вв. до н. э. ворота в крепостной стене, окружающей дворец в Микенах. Ряды фасонной кладки наверху образуют над массивной 20-тонной плитой перекрытия свободный треугольник, закрытый плитой с рельефным изображением двух львиц, давших название воротам. Львицы, стоящие друг против друга, опираются передними лапами на пьедестал.

870

Шлиман, Генрих (1823–1890) — сын священника, торговец, разбогатевший на торговле в России, исследователь-дилетант, проводивший и финансировавший раскопки в ряде древних культурных центров Средиземноморья.

871

Дромос — сводчатый проход в камерную или купольную гробницу, находящуюся под курганом.

872

Апулия — область на юге Италии. Во времена Августа Апулия относилась ко второму региону. Во времена Пунических войн жители Апулии выступали на стороне Карфагена.

873

Урбан VIII (Маффео Барберини) занимал папский престол в 1623–1644 (Прим. пер.).

874

«Море огромное и бескрайнее» (лат.) (Прим. пер.).

875

Клио — муза истории (Прим. пер.).

876

«Достопримечательности города Афины» (лат.) (Прим. пер.).

877

Лисикрат — богатый афинянин. После победы хора мальчиков на празднике в честь бога Диониса (334 г. до н. э.) воздвиг на восточном склоне Акрополя оригинальный памятник: круглый монумент высотой Юме колоннами коринфского ордера.

878

Темные века — раннесредневековый период западноевропейской истории. В узком смысле этот термин относится к 476–800 гг., когда старая Римская империя пала, а новая, Священная Римская империя, еще не появилась. В расширительном толковании Темные века — период между 300 и 1000 гг., характеризующийся упадком интеллектуальной культуры и городской цивилизации, регрессом техники и постоянными военными конфликтами (Прим. пер.).

Content

Фердинанд Грегоровиус
История города Афин в Средние века
(от эпохи Юстиниана до турецкого завоевания)

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава Х

Глава XI

Глава XII

Глава ХIIа

Глава XIIIb

Глава XIIc

Глава ХIId

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Достопримечательности Афин

Ландшафты Афин

Послесловие

Приложение

Примечания