Чэнь Сяньда

В глубь истории: историческая концепция К. Маркса

本书受到中华社会科学基金

(Chinese Fund for the Humanities and Social Sciences) 资助

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», перевод, оформление, 2019

© ООО Издательство «Восток-Бук», 2019

© ООО «Издательство Китайского народного университета», 2019 Все права защищены.

Предисловие

В процессе преобразования мира человечество исследует его тайны – в сфере природы и общества. Одним из ярчайших открытий в истории человеческой мысли является созданный Марксом исторический материализм. Он позволил обнаружить общий закон развития человеческого общества и поднять занавес над общественным организмом. Неудивительно, что 17 марта 1883 г. Энгельс, произнося известную траурную речь над могилой друга всей своей жизни, оценил эпохальную заслугу Маркса и провозгласил исторический материализм его величайшим открытием.

Марксизм объединяет и экономику, и теорию научного социализма, но по-настоящему исторический материализм сосредоточен в его философии, где отчетливо проявляется оригинальность Маркса и его выдающийся вклад в культуру. Некоторые принципы этого учения можно обнаружить в первоначальной форме у предшественников Маркса: наивный материализм и идея диалектики появились в Древней Греции, Гегель впервые в истории в идеалистической форме изложил основные законы диалектического метода, а в XVIII в. французские материалисты и Фейербах установили материалистические принципы онтологии и гносеологии. В социальной сфере все было иначе. Хотя в долгих исканиях человечество обратилось к первичным формам материалистического подхода, в целом все они были идеалистическими. В отличие от сфер природы и познания, в которых новую теорию можно сформировать посредством инверсии, отбрасывания, очищения или дополнения фактов, в истории общества еще неизведанные самостоятельные законы необходимо открыть посредством обобщения всех выдающихся достижений культурного наследия человечества, повторного изучения прошлого и настоящего. Проделать путь от поверхности истории до ее глубин сквозь многообразие и путаницу ее идеологий, мотивов и случайностей – очень трудная задача.

Общественные науки могут стать такими же точными, как и естественные. Для этого прежде всего необходимо строгое определение качественности объекта, то есть научное понимание глобальных законов истории. Общественный организм отличается от живого, он имеет собственные специфические законы. И хотя каждая система в обществе имеет свои особенные структуры и функции, они составляют единое целое. Познать общество невозможно, не изучив законы его развития и не проанализировав природу и причинно-следственные связи социальных явлений. Однако познание общества не ограничивается качественным анализом, и поэтому в случаях, когда это возможно, необходимо также исследовать количественные данные. Научно-техническая революция способствовала тому, что методы кибернетики, теории систем и информации, а также математические методы проникли в социальные науки и создали условия для точного определения количественной обусловленности общественных явлений. Взаимопроникновение естественных и социальных наук – успешно развивающаяся тенденция, и тот, кто занимается философией, также должен стать частью мирового сообщества, современности, и суммировать новые достижения науки и техники. Естественнонаучные открытия еще больше наполняют и удостоверяют степень научности исторического материализма. Однако они не могут его заменить. Позитивистские и эмпирические методы неприемлемы в исторических доказательствах.

Как верно заметил Франц Меринг, «исторический материализм не составляет замкнутой системы, которую венчает безусловная истина»[1]. Это направление философии не решает проблем, не дает готовых ответов на вопросы запутанной и переменчивой истории, но оно предоставляет людям научную теорию и методы для того, чтобы найти правильные ответы. Вне зависимости от того, как совершенствовались инструменты исторического познания, открытие Марксом исторического материализма, изгнание идеализма навечно стало межевым камнем, возвышающимся на пути человеческого познания.

Маркс и Энгельс были неразрывно связаны между собой. Хотя у каждого из них были свои особенности и стиль, оба они являются основоположниками единой идеологической концепции. Их короткое знакомство в 1842 г. сначала не привело ни к какому сотрудничеству: Марксу показалось, что Энгельс придерживается младогегельянства, которое он как раз подвергал сильной критике. Повторная встреча весной 1845 г. в Брюсселе показала, что Энгельс в результате своих исследований самостоятельно пришел к выводам, похожим на те, что были у его единомышленника. Данная книга посвящена исключительно деятельности Маркса, однако это не значит, что мы не помним об историческом вкладе Энгельса в создание теории материализма.

Глава первая

Критика религии – дверь в реальную жизнь. О самосознании и свободе

История никогда не повторяется, однако нам известно множество удивительно схожих между собой событий. Тянувшийся в Западной Европе переход от теоцентризма к антропоцентризму был ярко выражен в Германии. Хотя там это движение не отличалось исторической грандиозностью, но и оно имело свои особенные достижения. Именно это открыло для молодого Маркса путь, который привел к реальной политической борьбе.

Антирелигиозная борьба длилась много веков. Вне зависимости от страны – будь то Италия, Англия, Франция, Германия и т. д. – везде она имела политический подтекст. Однако критика религии как проявление «отчуждения» является продуктом немецкой философской мысли. Тем не менее взгляды Гегеля, Фейербаха и Бауэра, сходившиеся на этой почве, имеют каждый свою специфику. В определенный период своей жизни Маркс участвовал в движении младогегельянцев. Обучаясь в Берлинском университете, он завязал тесную дружбу с видной фигурой среди младогегельянцев – Бруно Бауэром. Впоследствии Бауэр стал его учителем. Маркс начал рассматривать самосознание как сущность человека, потом он использовал его в критике религии. Так, он обратился к этому в своей докторской диссертации «Различие между натурфилософией Демокрита и натурфилософией Эпикура», а также в ряде работ, посвященных эпикурейской философии. Это свидетельствует о том, что Маркс, выдвинув самосознание на первый план, продолжил традицию спекулятивной диалектики немецкой классической философии.

Установление принципов самосознания. Спекулятивные проявления перехода от механицизма к субъектной активности

Буржуазный гуманизм, постепенно развивавшийся со времен эпохи Возрождения и воплотившийся во французском материализме, несомненно, содержит одно противоречие в вопросе о человеке: с одной стороны, его теории требуют повышения социального статуса людей и систематического развития учения о свободе, равенстве и братстве, основывающегося на естественном праве; с другой – их механистический подход отрицает субъективное положение человека и низводит его до уровня машины.

Энгельс подчеркнул это, критикуя английскую склонность к механицизму, берущую начало от Гоббса. По ней всякое движение сводится к механике, имеет начало и конец. В подобном ключе рассматриваются даже страсти человека. В связи с этим Энгельс писал: «Материализм становится враждебным человеку. Чтобы преодолеть враждебный человеку бесплотный дух в его собственной области, материализму приходится самому умертвить свою плоть и сделаться аскетом»[2].

Механистический подход противостоит идее человеческой активности. Это касается как английского материализма, так и французского. Рене Декарт продемонстрировал данную тенденцию в физике, выдвинув идею о том, что животные являются механизмами. Этот принцип развил Жюльен Офре Де Ламетри, который написал книгу «Человек-машина». Согласно его идее, человеческое тело представляет собой самодвижущийся механизм, живую форму вечного двигателя; оно не сделано из какого-либо драгоценного материала, природа сотворила его из того же «теста», что и у организмов других существ, изменив только «дрожжи». Поэтому у человека в сравнении с животным несколько больше колес и пружин, мозг ближе расположен к сердцу и поэтому получает больший приток крови – только и всего. Подобные суждения высказывал и Дидро. В «Разговоре Д’Аламбера и Дидро» он, споря, настаивает на том, что между чижом, органчиком, с помощью которого чиж выучивается петь, и человеком нет существенной разницы: органчик состоит из дерева, чиж – из плоти, человек – тоже, только у него она иначе организована; однако все они одного происхождения, одной формации, с одинаковыми функциями, и у всех единая цель[3]. Данный подход противостоит спиритуализму, дуализму и различным формам религиозного мистицизма, поддерживает единый принцип мировой материи и содержит некоторые рациональные элементы, однако при этом он сводит на нет специфическую человеческую сущность.

Переход от французского материализма к немецкой классической философии имеет двойственную природу. Так, в разрешении ключевых философских вопросов – это регресс. Для противостояния диалектики с метафизикой этот переход имеет прогрессивное значение, так как в процессе произошло движение от механицизма к диалектике. Маркс придавал большое значение достижениям диалектического метода немецкой классической философии: «Метафизика XVII в., побитая французским Просвещением и в особенности французским материализмом XVIII в., пережила свою победоносную и содержательную реставрацию в немецкой философии и особенно в спекулятивной немецкой философии XIX в.» (1955. Т. 2. С. 139).

В отличие от древнегреческой наивной диалектики, немецкая не рассматривает сам объективный мир. Другими словами, она носит не онтологический, а идеалистический характер. Несмотря на то, что понимание «субъекта», перешедшее от Канта к Гегелю через философию Фихте, не является совершенно единообразным, так как можно выделить субъективный и объективный идеализм, все эти представители немецкой классической философии подчеркивали значимость духа. Этим они изменили старый материализм, в свете которого человек воспринимался как машина, и, исходя из идеалистических воззрений, выдвинули на первый план созидательную роль субъекта. Таким образом, как минимум в двух аспектах были достигнуты значительные результаты:

1. Переход от объекта к субъекту. Старый материализм рассматривал в качестве объекта, цели познания, не только материальный мир, но и человека. Мыслители не видели между ними разницы и отрицали субъективное положение человека. Немецкая классическая философия обнаружила субъекта, отличающегося от объекта и созидающего его. Несмотря на то, что в фихтеанском «Я полагает не-Я», гегелевском «субъекте-субстанции» и в других их положениях «Я» и субъект оторваны от идеи материальности, все это реверсивно намекает на субъективное положение человека.

2. Переход от пассивности к активности. Старый материализм заостряет внимание на пассивной природе человека и рассматривает его как рояль, который звучит только тогда, когда по его клавишам стучит природа. Хотя эта теория и поддерживала материалистическую теорию отражения, она являлась негативной и интуитивной, отводила человеку пассивное положение в объективном мире и лишала его созидательной способности. Спекулятивные диалектические методы немецкой классической философии наделили объект свойствами пассивности и негативности и сделали субъект, представленный духом, позитивным, активным и самосозидающим началом.

Как считал Бауэр, на этих основаниях появилась философия самосознания младогегельянцев. Она базировалась на положениях Гегеля, но в некотором смысле и расходилась с ними.

Когда немецкая классическая философия достигла в своем развитии гегельянской, она покорила вершину идеалистического диалектического метода. С одной стороны, Гегель в своем учении об абсолютной идее логически и спекулятивно формулирует положение об активной функции субъекта, с другой – объединяет природу и человека, рассматриваемых в категориях субстанции и самосознания, тем самым делая их инструментами, с помощью которых абсолютная идея – их синтез – осуществляет свою внутреннюю необходимость. Младогегельянцы не были этим удовлетворены. Они взяли гегелевское «самосознание» и из зависимого возвели его до положения субъекта. Изначально младогегельянцы утверждали его значимость и были близки к формулированию человеческого места в мире, но в связи с тем, что Бауэр из самосознания сделал отдельный от природы и человека независимый субъект, единственного творца мира и всех вещей на небе и на земле, – все вернулось к фихтеанскому субъективному идеализму.

Философия развивается не линейно, а как будто по бесконечному кольцу или спирали (по-другому – спиралевидность общественного развития): французский материализм XVIII в. победил метафизическое учение о свободе воли XVII в.; немецкая спекулятивная философия отменила французский материализм и возродила метафизику XVII в.; Гегель опроверг фихтеанский субъективный идеализм и сделал поворот в сторону объективного идеализма; а представленные Бауэром младогегельянцы вернулись от Гегеля к субъективному идеализму Фихте. Маркс, который, присоединившись к младогегельянцам, начал собственную теоретическую и политическую деятельность, также поначалу делал акцент на значимости самосознания. Он отверг бауэровское противопоставление самосознания и субстанции, но не вернулся к абсолютной идее их слияния, а на основе гегельянской рациональности последовательно пришел к пониманию единства человека и окружающей среды, то есть ухватился за подлинных человека и человечество, таким образом по-настоящему раскрыв его место в природе и обществе и дав его активной роли научную формулировку. Разумеется, чтобы понять это, ему было необходимо пройти определенный путь, и знаменательная докторская диссертация была здесь лишь хорошим зачином.

Марксистские исследования самосознания

Первым, кто начал рассматривать эпикуреизм, стоицизм и скептицизм в рамках философии сознания, был Гегель, который изложил данный подход в «Феноменологии духа» и «Лекциях по истории философии». Однако он не относился к этим школам серьезно. По его мнению, они немногим превосходили уровень чувственной достоверности. Хотя в контексте истории идеологического развития в его системе присутствовали рациональные элементы, неприятие Гегелем данных учений не отвечало духу младогегельянской борьбы за свободу.

Маркс, будучи младогегельянцем, проявлял глубокий интерес к этим школам. Он обосновывал их большое значение как для древнегреческой философии (упадка которой после Аристотеля не признавал), так и для эллинистического духа вообще. Он утверждал, что «только теперь настало время, когда поймут системы эпикурейцев, стоиков и скептиков» (1975. Т. 40. С. 234).

Согласно Марксу, все они – «философы самосознания», а их «системы, вместе взятые, образуют законченную структуру самосознания». Такое пристальное изучение главным образом было вызвано политической потребностью противостояния прусскому абсолютизму. Позже он говорил в письме к Лассалю: «[Более позднюю] философию – Эпикура (в особенности его), стоиков и скептиков я специально изучал, но скорее из [политического], чем из философского интереса» (1962. Т. 29. С. 445). Однако в теоретическом плане обращение к данным школам было следствием развития принципов, сформулированных немецкой спекулятивной диалектикой – субъективности и активности. Анализируя в своей докторской диссертации различия между двумя натурфилософиями – Демокрита и Эпикура, – Маркс придал огромное значение активности самосознания.

Противостояние механистическому детерминизму

В вопросе о взаимосвязи необходимости и случайности Демокрит противостоит Эпикуру. Атомизм Демокрита сфокусирован на опытном знании, в нем сделан упор на необходимость: случай враждует с сильным мышлением, и то, что люди выдумали призрак случая, только свидетельствует об их беспомощности. Вопреки этому атомы Эпикура являются, скорее, не физической моделью материального мира, а особым символом самосознания, поэтому он не признает необходимость и делает акцент на случайности. Как писал Маркс: «У эпикурейцев господствующей категорией является случай» (1962. Т. 29. С. 105).

Можно сказать, что Демокрит считается с реальной возможностью, так как через нее посредством ряда обстоятельств, причин и оснований дедуктивно выводится необходимость. Эпикур, напротив, заостряет внимание не на ней, стремящейся к доказательству объективной реальности, а на противоположной ей абстрактной возможности, интересующейся не объектом, которому дается объяснение, а субъектом, который его дает. Настоящая концепция требует, чтобы данный объект был возможным, то есть его можно было бы помыслить. В этом случае никакая абстрактная вещь не будет мешать мыслящему субъекту, не станет для него преградой. Из этого следует, что Эпикура интересовал не объект сам по себе и не знание о природе, а пребывание в желанной «невозмутимости самосознания».

Очевидно, что при выборе либо необходимости, либо случайности невозможно избежать односторонности. Однако Маркс склоняется на сторону Эпикура, потому что целью эпикурейского отрицания необходимости были протест против механистического детерминизма и борьба за пространство свободы. Античный философ считал необходимость роком и был уверен, что она еще хуже, чем описывается в мифах о богах, милости которых еще можно добиться, обратившись к ним, в то время как рок – безжалостен и неумолим. Жить в его тени – значит быть в неволе судьбы. Поэтому эпикурейцы превозносили своего учителя за то, что он помог им «обрести свободу». Конечно, Маркс не опровергал необходимость, вслед за Гегелем он признал рациональность природы и попытался окончательно разрешить вопрос о ее взаимосвязи с необходимостью.

Отклонение от прямой линии – это свобода воли

Движение атомов с отклонением является особенностью эпикурейской философии, в этом состоит ее основное отличие от натурфилософии Демокрита. По мнению Маркса, закон отклонения атомов от прямой линии возник в учении Эпикура неслучайно, а, напротив, имел для него определяющее значение. Он покончил с господством слепой механистической необходимости, так как нарушение заданного движения есть проявление свободы воли (1962. Т. 29. С. 170).

Согласно Марксу, если бы атом двигался только по прямой линии, он был бы всего лишь точкой в пространстве: при наличии пространственной определенности отсутствовало бы самостоятельное движение. Признав прямолинейность направления атомов, Эпикур в то же время выдвинул идею об их отклонении, тем самым обосновав принцип подвижности и позволив динамике «подчиняться своим собственным законам». В силу того, что движение по наклонной линии отрицает прямолинейное и тем самым его утверждает, наличное бытие, относящееся к атому, находится не в какой-либо другой вещи, а непосредственно в нем самом. Отклонение одного и того же атома порождает многоатомные отталкивания и столкновения, из которых и формируется мир. Маркс образно описывал это так: «Как Неве вырос под шумную военную пляску куретов, так мир образуется здесь под звуки борьбы атомов» (1962. Т. 29. С. 100). Поэтому он разделял суждение Лукреция о том, что наклонное движение разрушило «оковы судьбы», и считал, что только движение по наклонной может выразить подлинный атомистический дух – безусловность и свободу самосознания. Он высоко ценил символическое стремление к свободе, которое заключалось в учении Эпикура, однако не соглашался с его взглядом на свободу как на отрешенную от внешнего мира невозмутимость самосознания. Маркс развил теорию об отклонении атомов. По его мнению, реализация атомистической концепции происходит только после «снятия» противоположного себе бытия, то есть прямолинейного движения, и возникновения связей с другими вещами (при столкновении атомов). То же самое и с человеком, который при возникновении отношений с другим перестает быть просто продуктом природы. Чтобы это произошло, необходимо разрушить противоположное себе наличное бытие – замкнутость в себе и самоизоляцию – и начать взаимодействовать с другим субъектом. Маркс подчеркивал, что эпикурейское учение изменило внутреннюю структуру царства атомов, и считал, что оно уже содержало в себе идею того, что отталкивание есть первая форма самосознания. Поэтому внутренняя свобода обособленного субъекта «есть свобода от наличного бытия, а не свобода в этом бытии» (1962. Т. 29. С. 185), а подлинная заключается в коммуникации людей друг с другом.

Превращение самосознания в практическую силу

Маркс рассматривал эпикурейство как философию самосознания, так же он воспринимал и младогегельянство, которое продолжало учение Гегеля и отвечало за его развитие в этой области. Оно создало отдельное направление гегелевской философии, посвященное самосознанию, его индивидуальным вариантам.

В отличие от Бауэра, также подчеркивавшего значимость этого явления, Маркс не вернулся к фихтеанскому субъективному идеализму и не ограничился только самосознанием, а сделал упор на его единстве с внешним миром. Являющееся духовной силой, оно должно быть обращено к внешнему миру в виде воли. Маркс писал: «Таков психологический закон, что ставший в себе свободным теоретический дух превращается в практическую энергию и, выступая как воля из царства теней Амента, обращается против земной, существующей помимо него действительности» (1962. Т. 29. С. 210). Его представление о практике еще оставалось в рамках субъективного идеализма: он рассматривал ее как теорию, превращающую понятие в основание для критического соизмерения индивидуального существования и особой реальности. Однако установив посредством практики отношения между самосознанием и существующей реальностью и поставив вопрос об обмирщении философии или проникновении ею мира, Маркс полагал, что только в первом случае, то есть при переходе к действиям, философия может устранить свои внутрисистемные недостатки и ошибки. Таким образом, привлечение категории «практики» сдержало движение самосознания в сторону волюнтаризма и открыло путь для окончательного разрешения вопроса об активной роли субъекта.

Религия как отчуждение самосознания. Человеческая сущность выше божественной

Категория «отчуждение» широко использовалась среди младогегельянцев. Маркс, часто встречавшийся с членами клуба докторов наук, заметно подвергся этому влиянию. Уже в «Тетрадях по истории эпикурейской философии» и докторской диссертации он, анализируя различие между натурфилософией Демокрита и Эпикура, применяет это понятие, в частности, при анализе атеистических мыслей Эпикура против религии. Несмотря на то, что позиция Маркса относительно отчуждения по-прежнему оставалась идеалистической, она все же представляет интерес для полного понимания процесса развития его мышления.

В ходе изучения атомистической теории Эпикура Маркс поднял вопрос о понятийном отчуждении. Он полагал, что в соответствии с античным философом атом не обладает свойствами. Признание обратного противоречило бы самому его понятию. Переменчивость характерной особенности указывает на изменчивость атомов, однако они не меняются. Тем не менее логически все же необходимо признать наличие у них свойств. Отделенные чувственным пространством множественные атомы движутся по наклонным линиям и отталкиваются друг от друга. Между ними нет непосредственного сходства, каждый из них отличается от остальных и от своей чистой сущности, то есть они все обладают качественным разнообразием. Именно «благодаря качествам атом получает существование, противоречащее его понятию, полагается как отчужденное, отличающееся от его сущности наличное бытие» (1962. Т. 29. С. 177).

Маркс высоко ценил Эпикура за то, что тот объективизировал в своей концепции противоположность субстанции и бытия. В силу того, что каждый единичный атом обладает качественной определенностью и из-за этого вступает в противоречие с собственным понятием, из их взаимного отталкивания и сцепления рождается мир явлений. Очевидно, что без объективизации противоречия между бытием и сущностью ему неоткуда было бы появиться. Таким образом, переходя в мир явлений из мира сущностей, атомы обременяют себя множеством его связей, и он становится внешней формой понятия «атом». Поэтому Эпикур связал воедино оба мира, тогда как Демокрит не увидел противоречия между сущностью и явлением в понятии «атома». Он то говорил о них как об одном, то различал их, опуская явление до уровня субъективной фикции. Поэтому Маркс подчеркивает: «Только Эпикур понимает явление как явление, то есть как отчуждение сущности, которое само проявляет себя в своей действительности как такое отчуждение» (1962. Т. 29. С. 187). Другими словами, он рассматривал мир явлений в качестве отчуждения понятия атома и интерпретировал античного философа, не выходя за рамки гегелевского подхода. Однако отметим, что в мышлении Маркса здесь впервые появляется вопрос о противоречии сущности и бытия, который становится одним из основных содержательных пунктов «отчуждения».

В «Тетрадях по эпикурейской философии» Маркс также поднимает вопрос об отчуждении от природы. Она является жизненно важным фактором для человека и тем началом, без которого он не мог бы существовать. Однако в условиях крайне низкой производительности природа превратилась в объект поклонения людей, а некоторые особые явления, не поддающиеся человеческому пониманию, например, грохот грома, лунное или солнечное затмение и многие другие, стали вселять ужас. Зачастую люди воображали, что за природными явлениями скрываются сверхъестественные силы. Такое отношение человека к природе, его подчинение ей, является одним из видов отчуждения. Как говорил Маркс: «Всякое отношение к ней как таковое оказывается в то же время и ее отчужденностью» (1962. Т. 29. С. 139).

Здесь Маркс особенно отмечал мысль Эпикура об отношениях природы и человека и возражал против идеи поклонения небесным телам, культам которых следовало множество древнегреческих философов. К ним относились пифагорейцы: Платон и Аристотель. Это поклонение было связано с религиозными идеями. Небесные светила почитались за богов, а самая высокая вершина считалась их обителью. В то время в них верили и греки, и варвары. Они думали, что боги бессмертны так же, как и небесные светила, поэтому они жили на небесах. Таким образом, движение, местоположение, затмения, восходы, заходы и другие подобные явления находятся в управлении и установлении наивысших неуничтожимых сущностей, то есть богов.

Эпикур выступал против такого мировоззрения, присущего всему греческому народу, и боролся с поклонением небесным телам. Он считал, что самое большое беспокойство, рождающееся в сердцах людей, исходит из веры в благие и неуничтожимые божественные светила. Философ был не согласен с теологической и телеологической интерпретацией природных явлений. Он полагал, что учения о заходах и восходах луны и солнца, положении созвездий и затмениях не содержат в себе веских оснований связывать с этими явлениями благосклонность судьбы и возникают от страха людей перед непознаваемой природой. Поэтому, согласно Эпикуру, если устранить религиозное толкование, то можно принять другую, какую угодно интерпретацию в отношении небесных светил, так как главное – это искоренить страх людей перед ними и самим избавиться от него.

Как считал Маркс, необходимо устранить отчуждение от природы, страх перед ней и зависимость от нее, и признать, что она обладает собственным разумом: «Когда мы признаем природу разумной, наша зависимость от нее прекращается» (1962. Т. 29. С. 139). Однако существует два вида рациональности: мыслящий сознающий себя разум, то есть бог, и «гегельянский», то есть мировой дух. Маркс, в то время придерживающийся взглядов Гегеля, стремился прийти к заключению о несуществовании бога, исходя из его философии: «Лишь тогда, когда природа признается вполне свободной от сознательного разума, рассматривается в самой себе как разум, она становится полным достоянием разума» (1962. Т. 29. С. 139). Взгляд на природу как на воплощение рациональности, конечно же, идеалистичен, но в некоторой степени он логичен, ведь ее развитие – это необходимый и систематичный процесс. Стоит только признать и понять ее рациональность, и тогда можно будет сразу освободиться от страха и преклонения перед ней и тем самым устранить отчуждение от нее.

В докторской диссертации Маркс развивает мысль о всесторонней борьбе атеизма, одним из главнейших оснований которой является младогегельянское положение об отчуждении самосознания в отношении религии.

Точка зрения, согласно которой боги сотворены людьми, является довольно древней. Однако переход от наивного антропоморфизма к учению об отчуждении длился очень долго. Подход древности к богам был наивным и интуитивным. Он делал акцент на сходство по форме, но не по духу, и в нем заключалась глубокая мысль: «Образы, которым поклонялись верующие, были созданы по человеческому подобию».

Атеистическая мысль французского просвещения XVIII в. была всесторонней, глубокой и богатой, но по-прежнему содержала в себе лейтмотив создания богов человеком. Однако ее аргументы уже не ограничивались формальным сходством, а затрагивали взгляды людей о богах, их отношение к ним, характерные черты божественных образов. Например, Гольбах полагал, что бог – не что иное как преувеличенный человек, «поэтому отношения, предполагаемые человеком между собой и этими невидимыми существами, всегда списаны с человеческих». Почитание, ужас, заискивание людей перед богами похоже на то, как они ведут себя перед лицом, могущества которого опасаются и милости которого стараются заслужить. Поэтому Гольбах говорит, что культ поклонения человека богам, «иначе говоря – система его поведения перед богом, должен соответствовать его представлениям об этом боге, точно так же как сам этот бог создан человеком на его собственный лад»[4].

Учение немецких философов вобрало в себя разумные идеи из истории о сотворении человеком бога. В отличие от прежнего примитивного взгляда на веру как на обман немецкая философия рассматривает ее с позиции отчуждения человеческой сущности от религии, воспринимаемой в качестве необходимого явления. Однако Фейербах и Бауэр при этом имели несколько иной взгляд на нее в связи с иным подходом к сущности человека. Находившийся в то время под влиянием Гегеля Маркс в определенной степени склонялся к точке зрения Бауэра и рассматривал религию как отчуждение самосознания с целью опровержения различных доказательств существования бога.

Маркс различает значение бога и его существования. Говоря об обладании богом, подлинной персонифицированной реальностью, он утверждает, что таковой не существует. Если мы вместе с нашими богами отправимся в страну, где верят в другого бога, то, естественно, не обнаружим там нашего. Как какая-нибудь определенная страна для иноземных богов, так и страна разума является для бога вообще областью, где его существование прекращается. Однако, говоря о его значении как силы, возвышающейся над человеком и влияющей на его поступки в независимости от того, христианская у него вера или какая-либо другая, необходимо признать некоторый реальный характер божественного воздействия. Как Молох (божество) был властителем всех вещей в древности, так и дельфийский Аполлон являлся реальной силой в жизни древних греков – это говорит о колоссальном влиянии представлений о богах на человеческую жизнь.

Именно потому, что бог не есть персонифицированное бытие, любые доказательства его бытия «представляют собой не что иное, как доказательства бытия существенного человеческого самосознания, логические объяснения последнего» (1975. Т. 40. С. 232–233). С точки зрения Маркса, самое непосредственное бытие – самосознание, а бог есть его отчуждение. Поэтому все доказательства божественного бытия свидетельствуют о человеческих представлениях о боге, что говорит о расколе самосознания. В этом смысле все аргументы в пользу его существования только доказывают его несуществование, опровергают все представления о нем.

Однако Маркс мыслил не так, как остальные младогегельянцы, полностью разделявшие идеи Бауэра. Признав религию отчуждением самосознания, он также стал исследовать причины появления религии с точки зрения мира, природы и человека. Маркс утверждал, что бог существует, так как: природа плохо устроена, есть неразумный мир, мысль не существует. Иными словами, представления о богах не появляются тогда, когда мир и природа устроены в соответствии с разумными принципами, а самосознание соответствует рациональности. Таким образом, идеи Маркса не полностью соответствуют Бауэровским. Он не просто поместил религиозный вопрос в рамки самосознания, но развил его в контексте устроения мира и природы, чем наметил дальнейшее направление своих исследований религии и ее истоков с материалистической точки зрения.

Взаимоотношение между человеком и богом является важнейшим вопросом в политической жизни и мысли человечества. Маркс рассмотрел его отдельно в приложении к своей докторской диссертации и подверг критике Плутарха, нападавшего на эпикурейский атеизм.

Первоначально Маркс не противопоставляет человека и бога, а напротив, подчеркивает их единство. Например, в 1835 г. в работе о проблемах религии он отдельно рассматривает эту необходимость: «Наше сердце, разум, история, слово христово громко и убедительно говорят нам, что единение с ним безусловно необходимо, что мы без него не можем достигнуть своей цели, что без него мы были бы отвержены богом, что только он в состоянии был спасти нас» (1975. Т. 40. С. 591). Разумеется, это не говорит о том, что Маркс был набожным верующим, а всего лишь свидетельствует о влиянии на него традиционных религиозных этических взглядов. Присоединившись к младогегельянцам, он разделил их трактовку самосознания как человеческой сущности и полагал, что человеческая сущность возвышается над божественной: «Рядом с человеческим самосознанием не должно быть никакого божества», «человеческое самосознание – высшее божество» (1975. Т. 40. С. 154). Это отчетливо демонстрирует его политическую установку и теоретический подход, направленные против религии и феодализма.

С Древней Греции и до Средних веков ведущую роль занимала концепция, согласно которой бог возвышался над человеком. Это указывает не только на могущество церкви и положение духовенства, но и, в идеологическом плане, на наивысший божественный авторитет. Многие философы и богословы всеми силами доказывали величие господне, ничтожность человека и необходимость господства бога над ним. К примеру, Ансельм Кентерберийский заявлял: «Кто презирает себя, тот в чести у бога; кто себе не мил, тот мил богу. Будь поэтому ничтожен в твоих собственных глазах, чтобы быть великим в глазах господа; тем больше будет тебя ценить бог, чем презреннее ты будешь во мнении людей»[5]. Фома Аквинский тоже открыто излагал свой взгляд о превосходстве теологии над философией и необходимости подчинения всех наук ее положениям, так как ее несомненность «устанавливает свои основоположения в свете божественного знания, не подверженного заблуждениям»; «эта наука преимущественно говорит о вещах, превышающих возможности человеческого разума, в то время как прочие науки изучают только те вещи, кои разум приемлет»; а целью теологии «является вечное блаженство, с каковой, как со своей конечной целью, сообразуются цели всех прочих практических наук»[6]. Таким образом, бог лишил человека истины познания, права и радостей мирской жизни.

Переломным моментом стал подъем идейной волны гуманизма в эпоху Просвещения, который ознаменовал собой переход от теоцентризма к антропоцентризму. Начиная с ранних гуманистов, таких как Пико делла Мирандола, Хуан Луис Вивес, Эразм Роттердамский и Монтень, ратовавших за человеческую свободу и достоинство, и вплоть до основывающегося на естественном праве учения французских просветителей о равенстве и братстве все делали человека центральным понятием и утверждали, что он превосходит бога. Например, Данте говорил: «Человеческое благородство, поскольку это касается множества его плодов, превосходит благородство ангела»[7]. Петрарка открыто просил о наслаждении человеческими благами: «Я не мечтаю стать богом, стяжать бессмертие и охватить небо и землю; мне довольно людской славы, ее я жажду и, смертный сам, желаю лишь смертного»[8]. Шекспир с еще большей страстью восхвалял человека: «Что за мастерское создание – человек! Как благороден разумом! Как беспределен в своих способностях, обличьях и движениях! Как точен и чудесен в действии! Как он похож на ангела глубоким постижением! Как он похож на некоего бога! Краса вселенной! Венец всего живущего!»[9] Руссо «наиболее полезным и наименее продвинувшимся из всех знаний» называл «знание человека»[10]. Выдвижение его на передний план, превознесение над богом стало колоссальной исторической заслугой буржуазного гуманизма.

Маркс продолжил эту традицию в своей докторской диссертации. Он особо подчеркивал, что сознание является наивысшей духовной сущностью, и тем самым ставил человека над богом. Маркс восхвалял Эпикура, называя его «величайшим греческим просветителем» в связи с тем, что в эпоху владычества богов над всем сущим он, смертный, осмеливается обратить взор вверх и бросить вызов небу и «порицать тех, которые думают, что человек нуждается в небе». Он отрицает вечность небесных чертогов и ставит самосознание превыше их, и «его собственный голос заглушает раскаты небесного грома, затмевает сверкание небесной молнии» (1975. Т. 40. С. 232–241).

Согласно Марксу, человек может находиться в двух видах взаимоотношений с богом: либо он боится и смиренно раболепствует перед ним, либо «в пестрой одежде взмывает ввысь», не испытывая никакого страха. К первому виду принадлежат люди в оковах религиозной мысли Плутарха, ко второму – те, которые твердо придерживается атеистической мысли Эпикура и Лукреция, кто более нравственен и свободен. Маркс говорил: «Тот, кому доставляет больше удовольствия вечно копаться в самом себе, чем собственными силами строить целый мир, быть творцом мира, – тот несет на себе проклятие духа, на того наложено отлучение, но в обратном смысле, – он изгнан из храма и лишен вечного духовного наслаждения, и ему приходится убаюкивать себя размышлениями о своем личном блаженстве и грезить ночью о самом себе» (1975. Т. 40. С. 92). Так как Маркс ставил человека превыше бога, то и философию он почитал выше теологии. Первичной основой его философского исследования является неустрашимый свободный дух, подвигающий людей к достижению самосознания, а религия, напротив, означает утрату самосознания.

Энгельс, перешедший от литературного движения «Молодая Германия» к младогегельянству, также превозносил самосознание. Возражая против иррационализма и обскурантизма Шеллинга, он поэтично сравнил самосознание с «фениксом»: «Идея, самосознание человечества и есть тот чудесный феникс, который устраивает себе костер из драгоценнейшего, что есть в этом мире, и, вновь помолодевший, опять восстает из пламени, уничтожившего старину» (1970. Т. 41. С. 226).

Вне всякого сомнения, постановка Марксом самосознания во главу угла и его рассмотрение религии как отчуждения самосознания является идеалистическим взглядом на историю. Однако в сравнении со взглядом на человека как на чистый объект, подчиняющийся своей естественной природе, или некий механизм, его трактовка в качестве активного субъекта посредством выдвижения самосознания на первый план значительно упростила продвижение к исторической истине.

Свобода как родовая сущность духовного существования. Род и вид свободы

Критика религии означает только вхождение в мир реальной жизни. В отличие от уподобившегося теологу Бауэра, Маркс не только обращал свой взгляд на религию, но и уделял большое внимание самым насущным вопросам.

Обратив взор на мирскую жизнь, он прежде всего столкнулся с проблемой свободы печати, которая во время политической борьбы в Германии была особенно актуальна. Она свидетельствовала о растущем противоречии между активно развивающейся капиталистической экономикой и феодальным абсолютизмом. Еще более явным оно стало после того, как 24 декабря 1841 г. прусское правительство издало указ о цензуре новых книг и газет. В Германии борьба за свободу печати стала предпосылкой к защите всех видов свобод. Без борьбы за нее все остальные лопнули бы как мыльный пузырь. Однако здесь мы делаем акцент на исследовании не политики, – революционно-демократической деятельности Маркса, противостоявшего цензуре и осуждавшего Прусский абсолютизм, – а философии, которая означала отчуждение человеческой сущности, нашедшей отражение в его аргументации в пользу свободы печати.

Вопрос о свободе повсеместно возникает в ходе противостояния буржуазного класса феодальной системе, его борьбы за свой суверенитет. Однако в связи с разным уровнем экономического развития и состояния классовой борьбы каждая страна неизбежно обретает свою специфику. Например, в экономически развитой капиталистической Англии вопрос о свободе связан прежде всего со свободной торговлей; во Франции, где классовая борьба является относительно показательной и острой, в большей мере рассуждают о политической свободе. Свобода, равенство и братство – революционный лозунг французской буржуазии в борьбе за установление самоуправления. В Германии этот вопрос переводится в духовную сферу и становится особенностью мышления, разума и сознания, обретает гносеологический и этический характер. Хотя в представлении о свободе в немецкой классической философии преломлялись требования немецкой буржуазии, но все-таки оно ограничивалось сферой мышления.

Путь немецкой классической философии отличался от французского Просвещения XVIII в. Тем не менее она обозначила вступление в немецкую буржуазную революцию с оглядкой на уже свершившиеся революции в Англии и Франции. Поэтому принцип свободы стал основным в немецкой классической философии. В «Лекциях по истории философии» Гегель называет Руссо одним из двух «исходных пунктов» немецкой философии, а его принцип свободы рассматривает как «переход к кантовской философии, которая в теоретическом отношении положила в свое основание этот принцип»[11]. В действительности Кант был очень нерешителен, так как в своих противопоставлениях свободы и необходимости, морального и естественного закона, человека как сущности чувственной, полагающейся на опыт, и как духовной, он сводит вопрос о свободе воли к самому познающему и нравственному субъекту и рассматривает ее как первый постулат этики. Кант говорит: «Без этой свободы (в последнем истинном значении), которая одна лишь бывает a priori [независимо от опыта] практической, невозможен никакой моральный закон, никакое вменение по этому закону»[12]. Другими словами, без свободы воли человек не может сам следовать голосу нравственности, и нравственный закон в этом случае теряет основания и смысл.

Под влиянием французской революции особое внимание значению свободы уделял также Фихте. В работе «Требование к правителям Европы возвратить свободу мысли, которую они до сих пор подавляли» он рассматривает самостоятельное мышление как неотчуждаемое человеческое право и говорит, что правители не вправе ограничивать его у народа. Однако Фихте, основываясь на идеалистических представлениях о мире, воспринимает свободу как особенность «Я» и потому относит ее к области спекулятивной философии.

Гегель рассматривает ее с позиций объективного идеализма и полагает, что она относится к духовной природе. Материальная субстанция есть сила тяжести или притяжения, а духовная (или сущность) – это свобода. Все атрибуты духа образованы из нее, все прибегает к ее средствам, все преследует и порождает ее. Поэтому Гегель называет ее «единственно истинным духом»[13].

Согласно его теории, история человечества идет по пути осознания свободы. Прогресс здесь определяет развитие цивилизации. Восточные народы еще не знают сущности духа и что свобода «очеловечивает» человека, поэтому они не свободны. Они знают свободу только одного человека – самодержавного правителя. Римляне знали, что она принадлежит лишь некоторым, а не всем людям. Одни германские народы знают, что свобода – это то, что делает человечество человечеством. Поэтому Гегель рассматривает ее сознание как движущую силу истории, критерий, который делит всемирные процессы развития на этапы, и способ ее исследования: «Смутное чувство последнего определения было движущим побуждением веков и тысячелетий; это чувство вызывало гигантские перевороты»[14].

При всей идеалистичности этого взгляда он содержит в себе рациональные моменты. В его фокусе история не предстает как нечто застывшее и неизменное, а оказывается вовлечена в процесс всемирного развития, где исторический и социальный прогресс связаны вместе с человеческим в сознании свободы. Таким образом, мы видим историю не с личной точки зрения, а с общественной, всеобщей. Гегель особенно не принимал противопоставление свободы и необходимости, так как считал, что первая, несомненно, диалектически связана с познанием второй.

Около 1842 г. Маркс, проживающий в Германии, в которой есть своя философская традиция, в целом не преодолевает рамки гегелевского идеализма в своих взглядах на человека и его сущность.

Что есть человек? Маркс считал, что это «духовная сущность», «разумное животное», или, как он говорил позднее в письме Руге, «Люди – это мыслящие существа» (1955. Т. 1. С. 373). Конечно, это не говорит о том, что Маркс не признавал реальность телесной природы человека. Он только заострил внимание на коренном различии между человеком и животным, заключающемся в том, что действия второго находятся во власти слепых инстинктов, а инстинктивную деятельность первого сдерживает разум. С одной стороны, их разделение по принципу наличия или отсутствия разума является верным, но если оно имеет единственное и решающее значение, то это идеализм. Люди могут различать человека и животного с помощью сознания, разума, религии или других присущих человеку вещей, однако по-настоящему демаркационная линия между ними проводится по производству материальных благ. В то время Маркс по-прежнему оставался в рамках принципа разумности и был действительно далек от обнаружения решающего разграничения между человеком и животным.

Маркс тогда придавал значение всеобщей человеческой природе. Он задавался вопросом: «Разве не существует всеобщая человеческая природа, подобно тому, как существует всеобщая природа растений и звезд?» (1955. Т. 1. С. 101) Эта так называемая всеобщая природа является свободой, «свобода есть ведь родовая сущность всего духовного бытия» (1955. Т. 1. С. 59). Данный взгляд на существо человека является непременным результатом разграничения его и животного на основании разумности, так как основным атрибутом разума является свобода, которая есть «разумное существо» (1955. Т. 1. С. 88). Поэтому использовать одно из них в качестве мерила будет равнозначно употреблению в том же смысле второго. Время от времени Маркс проводил линии разграничения между человеком и животным с помощью понятия свободы, так как первый способен свободно осуществлять свободу, «в противном случае архитектор отличался бы от бобра лишь тем, что бобр – это архитектор, покрытый шкурой, а архитектор – это бобр, не имеющий шкуры» (1955. Т. 1. С. 68). Очевидно, что его познание связано с постижением его сущности. Если рассматривать человека как существо природное, то акцент делается на его физической характеристике; если духовное – то подчеркивается его внутренняя сущность. И только если раскрыть его как социальное существо, становится возможным постичь его социальную сущность.

Очевидно, в то время понимание Марксом человека и сущности человечества было идеалистическим. Свобода не предполагает самостоятельности духа. Нельзя сводить ее к произволу самосознания, мышления, разума. Бунт против несправедливой реальности происходит не с помощью осознания свободной сущности человека, а непосредственно решается реальными общественными отношениями. В рабовладельческом обществе раб рассматривался как говорящее орудие и был лишен всех прав; в крепостном строе крестьянин был прикован к земле и не обладал свободой личности, передвижения и какой-либо политической самостоятельностью, но, несмотря на это, они не выдвигали лозунгов борьбы за нее. Они боролись против своего властителя посредством саботажей, бегства и даже восстаний не из-за понимания собственной свободной сущности, а потому что это было определено их классовым статусом. Свобода как настоящий лозунг борьбы и рассмотрение ее в качестве сущности человечества – все это является следствием капиталистических экономических отношений, для развития которых прежде надо было осознать необходимость избавления от кандалов и пут феодализма. В то время Маркс еще не достиг такой степени осознания, однако его идеалистическое понимание человеческой сущности уже содержало некоторые разумные моменты.

Маркс воспринимал свободу как особенность духа (разума) и полагал, что каждый имеет право раскрыть свой индивидуальный моральный облик и использовать для его формирования собственный стиль, то есть способ выражения. «Стиль – это человек» (1955. Т. 1. С. 6). Поэтому основания для свободы печати и книжной цензуры совершенно различны. Первая воплощает свободу мысли, присущей человеку, поэтому ее невозможно отнять; а прусская книжная цензура, наоборот, противоречит ей, она есть порождение несвободы. Протестующий против свободы печати борется не только с ней, в этом «он оспаривает человеческую свободу» (1955. Т. 1. С. 44). То, что Маркс рассматривает эти явления, приводя в качестве критерия человеческую сущность, является революционным в плане его политических стремлений, но идеалистическим – в отношении понимания истории. Тем не менее стоит обратить внимание на то, что Маркс решает этот вопрос с позиции субъективно-объективных отношений и полагает, что проявления свободы – это не только субъективное, но и объективное право. «Но если мы оставим даже в стороне все субъективное, а именно, то обстоятельство, что один и тот же предмет различно преломляется в различных индивидах и превращает свои различные стороны в столько же различных духовных характеров, то разве характер самого предмета не должен оказывать никакого, даже самого ничтожного, влияния на исследование? <… > Разве, когда предмет смеется, исследование должно быть серьезным, а когда предмет тягостен, исследование должно быть скромным? Вы, стало быть, нарушаете право объекта так же, как вы нарушаете право субъекта» (1955. Т. 1. С. 7–8).

Именно потому, что Маркс обратил внимание на субъектно-объектную связь, он не изолировал свободу в рамках внутренней характеристики субъекта. Если бы мы рассматривали ее в этом качестве, то наше внимание неизбежно было бы сконцентрировано на «Я», и тем самым мы противопоставили бы человека и окружающую среду, его внутреннюю сущность и внешние условия. Маркс не пошел по этому пути. С одной стороны он утверждал, что свобода – это родовая сущность, с другой – обусловливал ее взаимосвязью субъектов. Еще в докторской диссертации он не соглашался со взглядом Эпикура на свободу как на внутреннюю характеристику субъекта (символизирующего самосознание атома), указывая на то, что «абстрактная единичность есть свобода от наличного бытия, а не свобода в этом бытии» (1970. Т. 40. С. 185). В первом рассуждении в защиту Рейнского окружного комитета Маркс критикует немецких демократов, осуждая их за то, что «перенося свободу с твердой почвы действительности в звездное небо воображения, они тем самым воздают ей честь», и, напротив, «видят профанацию в каждом соприкосновении их идеала с будничной действительностью» (1955. Т. 1. С. 73). Согласно его идее, это и есть одна из причин того, что свобода в Германии всегда остается лишь иллюзорной и опечаливающей надеждой. К началу 1844 г. Маркс стал еще отчетливей замечать, что она – совсем не то, чем является чистое естественное состояние для животного. Некоторые немецкие либералы стремились к достижению естественного состояния, ища ее историю в первобытных лесах. Маркс иронизировал по этому поводу: «Но чем же отличалась бы история нашей свободы от истории свободы дикого кабана, если бы ее можно было отыскивать только в лесах?» (1955. Т. 1. С. 416).

Несмотря на утверждение Маркса о том, что свобода есть сущность человека, реальность противостояла ему, и он видел, что в самодержавной Пруссии лишь немногие наслаждаются ей. Согласно его взглядам, в действительности она присуща человеку, и нет никого, кто противился бы ей, а если и есть, то они выступают за неволю других людей. К примеру, ограничивая печать, ее противники осуществляют собственную свободу. Проблема заключается в том, что они рассматривают ее только как атрибут отдельных лиц и классов, используют ее в частном значении и противостоят ей в универсальном смысле. Их так называемая свобода в действительности является классовой привилегией. Аргументации Маркса основываются на человеческой сущности, однако он смотрит на классовый антагонизм через призму свободы и привилегий, ее частного и всеобщего вариантов.

Противостоя низведению печати до уровня промысловой и способствуя избавлению литературной деятельности от кабалы и корыстных побуждений, Маркс поднимает вопрос об отношении рода и вида свободы. Под первым он понимает всеобщую свободу, свободную человеческую сущность, а под вторым – различные ее частные виды, например, промысловую, собственности, вероисповедания, печати, суда и другие – «все это различные виды одного и того же рода, то есть свободы вообще, без собственного имени» (1955. Т. 1. С. 75). С одной стороны, если среди многообразия форм взаимно ограничивающих видов один из них ставится под вопрос, то в этом положении оказывается и все родовое понятие в целом. Поэтому особая форма свободы не является исключительным вопросом, «это – общий вопрос в пределах особой сферы» (1955. Т. 1. С. 83). С другой стороны, в разнообразии форм между видами имеются различия. Каждая из конкретных сфер является свободой определенного характера и подчиняется собственным законам. Вопрос печати относится к области внутренней свободы, и публикация является самым распространенным способом индивидуального выражения духовного бытия. Для нее ценность представляет разум, а не воля цензора. Нельзя ограничиваться рамками буржуазной промысловой свободы, целью которой является чистая нажива. Маркс писал: «Быть свободным по-твоему для меня все равно, что не быть свободным вовсе, – ведь столяр едва ли был бы удовлетворен, если бы ему вместо свободы его ремесла предоставили, в качестве эквивалента, свободу философа» (1955. Т. 1. С. 75). Его взгляд на род и виды свободы по прежнему носил умозрительный характер, однако он выдвинул самостоятельные практические сферы и законы каждой из них, что означало прогресс в продвижении к реальному анализу этого важного понятия.

Подход Маркса к свободе, направленный против прусского абсолютизма, в этот период времени обладал ярким революционно-демократическим окрасом. Философ полагал, что именно из-за абсолютистской системы Германия развивалась медленно, а ее мысль была крайне бедной. Эта страна взрастила привилегированных персон с чопорными косичками, которые со своим педантизмом и ничтожно-крохоборческими диссертациями стали между народом и духом, жизнью и наукой, свободой и человеком. Из-за системы абсолютизма и реакции в печати немецкая философия приобрела еще более спекулятивный характер, так как не могла и не смела открыто выражать свои взгляды. По этому поводу Маркс замечает: «Единственная область литературы, в которой тогда еще билась живая жизнь, – область философской мысли, – перестала говорить по-немецки, потому что немецкий язык перестал быть языком мысли. Дух говорил непонятным, мистическим языком, ибо нельзя уже было говорить в понятных словах о том, понимание чего запрещалось». Поэтому он полагал, что «цензура, несомненно, нанесла жестокий и непростительный ущерб развитию немецкого духа» (1955. Т. 1. С. 39).

Антагонизм собственнических интересов и человечности

Когда молодой Маркс перешел от вопроса свободы печати к критике дебатов Рейнского ландтага по поводу закона о краже леса, он обратился от духовной к сфере материальных интересов, от выражения требований духовной сущности человечества – к апологии обездоленных масс, сознательно подвергающихся давлению как в политическом, так и в социальном плане. Однако его взгляды относительно понимания истории в основном оставались идеалистическими, хотя и содержали некоторые серьезные идейные начала.

Согласно Марксу, феодальная система является в каком-то смысле нечеловеческой и «представляет собой духовное животное царство, мир разделенного человечества» (1955. Т. 1. С. 125), так как в ее иерархии люди были твердо закреплены за определенным классом – совсем как животные, которые при рождении принадлежат к определенному виду. Единственная форма равенства животных в реальной жизни – это принадлежность к одному виду, но не роду: он проявляется в борьбе разновидовых животных за утверждение своей родовой принадлежности. Таким же образом в феодальной иерархии равенство носит видовой (внутриклассовый) характер, но не распространяется на род (человечество). Между видами (классами) идет ожесточенная борьба. Если мы говорим, что животные как природные существа составляют животный мир, то иерархическое классовое общество – это его духовная версия. Пруссия как раз и представляет собой такое общество. Рейнский ландтаг планировал приравнять к краже сбор крестьянами хвороста и с помощью публикации закона придать действиям крестьян серьезность грабежа. Они требовали «вместо человеческого содержания права <…> животной формы права» (1955. Т. 1. С. 126), то есть хотели превратить закон в присущий животному миру способ ограбления одного вида другим. Маркс воспротивился незаконным действиям прусского абсолютизма.

В «Дебатах Рейнского ландтага» некоторые люди, ссылаясь на то, что в их территориальных лесах крестьяне часто сначала подрубают молодые деревья и ждут, пока они засохнут, чтобы затем собрать хворост, высказывались за то, чтобы представить это как «кражи». Маркс был против того, чтобы «жертвовать правом человека во имя права молодых деревьев». Если этот параграф закона был бы принят, то множество людей, свободных от преступных наклонностей, оказалось бы в тени преступления, позора и нищеты. Маркс громогласно взывает: «Побеждают деревянные идолы, а приносятся в жертву люди!» (1955. Т. 1. С. 121) – или: «Лесовладелец взамен куска дерева получает то, что было человеком», то есть ради древесины у тех, «кто не имеет ничего, кроме самого себя», отобрали «жизнь, свободу, человечность» (1955. Т. 1. С. 153).

Борясь с принесением человека в жертву ради древесины, Маркс заявляет, что тот «должен победить лесовладельцев», то есть жителям Рейнской области необходимо бороться против представителей собственнического класса, на них лежит обязанность представлять интересы всей провинции. Почему же Рейнский ландтаг смог принять этот жестокий закон? Маркс рассматривал этот вопрос с позиции частной выгоды и экстериоризации сущности законодателей.

Лес есть чужая собственность. Закон о его краже защищает интересы лесовладельцев. «У интереса нет памяти, ибо он думает только о себе. Не забывает он только об одном, что ближе всего его сердцу – о себе самом» (1955. Т. 1. С. 144). Согласно требованиям, истинные законодатели не должны иметь какие-либо еще мотивы, кроме борьбы с противоправными действиями, от них требуется «с величайшей гуманностью» разработать справедливое законодательство для предотвращения преступлений и избегать превращения в них провинностей, которые были обусловлены особыми обстоятельствами. Однако когда частные интересы законодателя становятся его конечной целью, законодательной основой, то он начинает рассматривать всех людей, интересы которых идут вразрез с его собственными, как ужасных злоумышленников, вынашивающих зловещие замыслы, сводит все, что касается «уровня материальных средств частного интереса» (1955. Т. 1. С. 156), к преступлению, наказанию и жизни обвиняемых, и пытается разделаться с ними путем издания законов. Как немой не сможет говорить, если ему подарить рожок, так и частные интересы, поставленные законодателем на царский трон, не могут устанавливать справедливые законы. Наоборот, если они становятся законодательными мотивами и основаниями, то происходит отчуждение сущности законодателей, и законы, установленные ими, просто не могут быть гуманными. Маркс пишет по этому поводу: «Частный интерес всегда труслив, ибо для него сердцем, душой является внешняя вещь, которая всегда может быть отнята или повреждена. А кто не дрожит перед опасностью потерять сердце и душу? Как может своекорыстный законодатель быть человечным, когда нечто нечеловеческое, чуждая материальная сущность, составляет его высшую сущность?» (1955. Т. 1. С. 133) Другими словами, законодатели утрачивают собственную человеческую сущность, если их сердца и души составляет нечеловеческая материя – частный материальный интерес.

Таким образом, частный интерес противостоит человечности. Для защиты своих интересов собственники прибегают к всевозможным средствам, не принимая во внимание их природу. В Трирском округе Германии правитель первоначально для защиты своих интересов всячески распространял религию, охранял личные интересы путем усиления религиозного чувства. Затем с помощью ограничения пайка и принуждения к труду он заставил преступников повиноваться. «Вместо молитвы, упования и песнопения – хлеб и вода, тюрьма и принудительная работа в лесу! Как щедр был ландтаг на пышные слова, чтобы уготовить жителям Рейнской провинции место в раю; как щедр он теперь на слова, лишь бы посадить на хлеб и на воду целый класс рейнских жителей, погоняя их кнутом на принудительную работу в лесу, – идея, которая не могла бы прийти в голову даже голландскому плантатору по отношению к его неграм. Что все это доказывает? Только то, что легко быть святым, когда не хочешь быть человечным» (1955. Т. 1. С. 156). Очевидно, что религия тоже действует против человечности. Маркс заметил, что даже сама природа частных интересов наделена этим свойством. К примеру, хворост – это дар природы, проявление сочувствия к беднякам. Природный мир также делится на богатых и бедных: с одной стороны – ветки сломленные и сухие, оторвавшиеся от органической жизни, с другой – богатые листвой, не отделенные от стволов. Неравенство между людьми распределяется подобным же образом. Если покрытые зеленой густой листвой деревья находятся в собственности лесовладельцев, то хворост, «бедняк» мира природы, принадлежит неимущему народу. Поэтому Маркс говорит: «В этой игре стихийных сил беднота чувствует благожелательную к себе силу, более гуманную, чем человеческая. Вместо случайного произвола привилегированных выступает случайность стихийных сил, вырывающих у частной собственности то, чего она добровольно никогда не выпустит из своих рук. Как не подобает богатым претендовать на милостыню, раздаваемую на улице, точно так же не подобает им претендовать на эту милостыню природы» (1955. Т. 1. С. 130). В человеческом обществе неимущие обираются в пользу собственников в природе – наоборот. Получается, что при феодальной системе, где одни люди живут за счет других, природа оказывается более дружелюбной, чем человек. Разумеется, Маркс вовсе не персонифицирует ее и не приписывает ей сознательных намерений, однако он напрямую выуживает из нее мысль о благоприятном для бедняков неписаном законе, в чем очевидно влияние на него идеи естественного права французских просветителей.

Маркс с пренебрежением относился к собственническим интересам, называя их «низменным материализмом», и полагал, что «нет ничего более ужасного, чем логика своекорыстия» (1955. Т. 1. С. 142). Несмотря на то, что в конфликте частного и всеобщего он требовал, чтобы вторые без колебаний подчинялись первым, в реальности все было с точностью до наоборот. Частный интерес не знает ни отечества, ни провинции, ни общего духа, ни даже местного патриотизма, его единственной целью является материальная выгода. Поэтому Маркс говорит: «Лес остается лесом, как в Сибири, так и во Франции, лесовладелец остается лесовладельцем как на Камчатке, так и в Рейнской провинции. Если, следовательно, лес и лесовладелец как таковые станут издавать законы, то эти законы будут отличаться друг от друга только местом, где они изданы, и языком, на котором они написаны» (1955. Т. 1. С. 160). Хотя Маркс и выражал возмущение в отношении частных интересов в этическом и эмоциональном плане, однако теоретически он начал понимать их значимость.

Если до этого Маркс рассматривает свободу печати как духовное требование (например, в первой статье, посвященной дебатам Рейнского ландтага), то в дальнейшем, в «Оправдании мозельского корреспондента», напротив, начинает сводить ее с вопросом о материальном интересе, подчеркивая, что «потребность в свободной прессе с необходимостью вытекает из особого характера того бедственного положения, какое переживает примозельский край» (1955. Т. 1. С. 192). Так как свободная пресса является продуктом общественного мнения и в то же время может создавать его, только ей под силу преобразовать частные интересы во всеобщие путем возбуждения общественного внимания и сочувствия к бедственному положению примозельского края, поэтому «свобода печати является действительной потребностью». По сравнению с решением вопроса исходя только из духовной природы это было еще одним прогрессивным шагом.

Глава вторая

Исторические исследования в Кройцнахе. Переход от критики религии к исследованиям государства

Перейдя от критики религии к бичеванию указа о цензуре печати и закона о краже леса, Маркс постепенно добрался до самого важного здесь вопроса – государства. В Пруссии тех времен это была и крайне актуальная, и крайне серьезная теоретическая проблема. Без ее решения Маркс не смог бы продвинуться дальше. Именно в Кройцнахе, занимаясь историческими исследованиями, Маркс написал работу «К критике гегелевской философии права», в которой впервые раскритиковал идеалистические взгляды Гегеля, что ознаменовало значительный прогресс в вопросе о взаимосвязи между гражданским обществом и государством.

Однако осмысление этого заняло у Маркса определенное время. В своей работе он проводит марксистский анализ вопроса о государстве, через который проступает его двойственность в отношении человека, человеческой сущности и отчуждения, что заключает в себе как развитую марксистскую мысль, так и примесь фейербаховского антропологизма. В это время Маркс стоял на пороге нового этапа.

Человечное и бесчеловечное государство

Подобно переходу от теоцентризма к антропоцентризму в восприятии истории, похожие перемены произошли и во взглядах на государство. Течение буржуазного гуманизма сыграло в этом прогрессивную роль, противостоя теологическому взгляду на государство и стремясь рассмотреть его с точки зрения человека.

Теократические учения, рассматривающие государство по его отношению к богу, доминировали относительно долгий период времени. Они выводили из божественной воли происхождение, характер и предназначение государства, а также проповедовали идею власти от бога, превосходство церковной власти над политической и подчинение монарха папе римскому. К примеру, Аврелий Августин, говоря о двух градах – божьем и земном, – под первым понимал церковь, а под вторым – государство и полагал, что царство бога превосходит земное. Таким образом, вся власть идет от бога. Церковь представляет его на земле, поэтому государство обязано ей подчиняться. Задача императора состоит не в том, чтобы отстаивать службу, а в том, чтобы защищать церковные законы и уничтожать «еретиков». Фома Аквинский объединил некоторые принципы философии Аристотеля с теологическим учением Августина и доказывал то, что государство устроено в соответствии с божественной волей, а его основные принципы управления и порядок происходят от бога; точно так же естественное и позитивное право человека исходят из вечного закона божьего, то есть воспроизводят его требования. Эти застывшие теологические догматы, пренебрегающие мирскими и рациональными требованиями человека, превознесли бога над человеком и стали препятствием на пути истинного открытия сущности и происхождения государства.

Одним из важнейших изменений, возникших с расцветом буржуазного гуманизма, был взгляд на государство с точки зрения человека. Подобно тому, как Коперник преодолел геоцентризм и положил начало освобождению естественных наук из оков теологии, в социальной сфере был брошен вызов богословским догматам. Маркс высоко оценивал этот идейный переворот. Он писал: «Макиавелли, Кампанелла, а впоследствии Гоббс, Спиноза, Гуго Гроций, вплоть до Руссо, Фихте, Гегеля, стали рассматривать государство человеческими глазами и выводить его естественные законы из разума и опыта, а не из теологии» (1955. Т. 1. С. 111).

Тот факт, что Маркс включает в этот ряд Гегеля, совершенно не означает, что между ним, Руссо и другими не существует никакой разницы. В действительности взгляды на государство вышеупомянутых авторов совершенно не одинаковы. Например, Гуго Гроций, Гоббс и Руссо принадлежат к представителям теории общественного договора, которые полагали, что государство является результатом заключения сделки людей между собой; Гегель утверждает, что государство есть действительность нравственной идеи, «нравственный дух как очевидная, самой себе ясная, субстанциальная воля», «дух, пребывающий в мире и реализующийся в нем сознательно»[15]. В противоположность сторонникам теории договора он подчеркивает, что интересы единичных людей не являются главной целью, для которой они соединены. В отношениях между государством и индивидом предназначение первого вовсе не заключается в обеспечении и защите права собственности и личной свободы, и «индивид обладает объективностью, истиной и нравственностью лишь постольку, поскольку он член государства»[16]. Несмотря на такие различия во взглядах, все эти мыслители отказываются от идеи божественного вмешательства и выводят потребность в государстве из человеческой природы (разума и свободы). Общим для них является возвышение человека над богом, а не наоборот, и поэтому вся суть государства заключается для них в естестве и потребностях человека. С одной стороны, абсолютная идея Гегеля является объективным духом, который практически не имеет отношения к человеку, с другой – она есть не что иное, как абстрагирование человеческого разума и превращение его в отдельную от субъекта вещь. Поэтому гегелевское в решении вопроса о государстве также осуществляется с позиции человека, только в виде абсолютной идеи.

Во время работы Маркса в «Рейнской газете» его взгляды в этом отношении в целом оставались в рамках гегелевского идеализма. Несмотря на разделение этого понятия на «надлежащее» и «действительное», он не попался на их абсолютном противопоставлении. Напротив, на основании этой дифференциации Маркс ожесточенно критиковал прусский абсолютизм и через грезы об истинном государстве выразил свою радикальную политическую позицию.

В чем заключается сущность государства? Согласно Марксу, оно должно быть «осуществлением политического и правового разума» (1955. Т. 1. С. 12). Поэтому его сущностью и основой является разум. Поскольку государство соответствует разумному общественному бытию, то его подлинные общественно-воспитательные методы в отношении собственных граждан заключаются в том, чтобы побудить их стать его членами, преобразовывать свои частные цели во всеобщие, грубый инстинкт – в нравственные склонности, природную независимость – в духовную свободу. Отдельная личность должна слиться с жизнью целого, а целое – найти свое отражение в сознании каждой отдельной личности. В силу того, что сущность государства есть воплощение разумной свободы, государство должно равно относиться к своим гражданам, например, так называемых расхитителей леса ему необходимо оценивать именно с позиций своего статуса: «Государство должно видеть и в нарушителе лесных правил человека, живую частицу государства, в которой бьется кровь его сердца, солдата, который должен защищать родину, свидетеля, к голосу которого должен прислушиваться суд, члена общины, исполняющего общественные функции, главу семьи, существование которого священно, и, наконец, самое главное – гражданина государства. Государство не может легкомысленно отстранить одного из своих членов от всех этих функций, ибо государство отсекает от себя свои живые части всякий раз, когда оно делает из гражданина преступника» (1955. Т. 1. С. 132). Именно то, что оно является воплощением разумности, и обуславливает его отличие от правительственных органов и официальных лиц. Несмотря на то, что в абсолютистской системе они заявляли, что воплощают государственный разум, в действительности они искажали его природу, их образ мысли был чиновничьим. Это противоречило сущности истинного государства, которое должно поддерживать своих граждан в борьбе против подобных правительственных органов: «Нравственное государство предполагает в своих членах государственный образ мыслей, если даже они вступают в оппозицию против органа государства, против правительства» (1955. Т. 1. С. 15). Идеалистический характер взглядов Маркса способствовал тому, что он не понял по-настоящему сущность государства и его реальной взаимосвязи с правительственными органами, с чиновничеством.

Государство тесно связано с правом. Нет таких законов, которые осуществлялись бы без опоры на государство, и нет такого государства, которое бы осуществляло свои функции, не используя при этом законодательство. Наряду с рационализацией государственной сущности Маркс считал, что действительный закон «выражает положительное бытие свободы» (1955. Т. 1. С. 63), то есть утверждает и признает свободу в законодательной форме. Он должен быть не средством препятствования и подавления свободы, а наоборот – положительным, ясным и универсальным стандартом. Внутри закона свобода приобретает безличное, теоретическое, независимое от произвола отдельного индивида существование. Поэтому Маркс обобщающе выразил свою точку зрения относительно этого: «Свод законов есть библия свободы народа» (1955. Т. 1. С. 63).

Истинное государство и истинное законодательство – это эталон, стандарт. Согласно Марксу, реальная вещь изменчива и отличается от других, она не может стать для разума критерием оценки, но зато он может таким для нее. В данном вопросе это подобно превращению понятия самого государства в критерий. Маркс пишет: «Истинное государство, истинный брак, истинная дружба нерушимы, но никакое государство, никакой брак, никакая дружба не соответствуют полностью своему понятию» (1955. Т. 1. С. 163). Подобно тому, как в природе распад и смерть наступают сами собой, когда тот или иной организм перестал соответствовать своему назначению, так же и мировая история решает вопрос, не отклонилось ли какое-нибудь государство от своей идеи настолько, что не заслуживает дальнейшего сохранения. На этом основании Маркс поднял вопрос о человечном и бесчеловечном государстве. То, которое соответствует своему понятию, то есть отвечает критерию разума и свободы, является истинным. Так как те же критерии составляют основу природы человека, его можно назвать человечным. Маркс пишет: «Философия требует, чтобы государство было государством, соответствующим природе человека» (1955. Т. 1. С. 110) – то есть реальным осуществлением разумной свободы. Напротив, государство, которое таким не является, «есть плохое государство», то есть бесчеловечное. Точно так же истинный закон есть «разумное правило», то есть совпадающее с «существом свободы». Там, где закон реально осуществил свободу, он является действительным. Если он подавляет свободу, тем самым противодействуя природе человека, то он превращается в публичное признание беззакония. Поэтому разница между действительным и формальным законом такая же, «как между произволом и свободой» (1955. Т. 1. С. 66).

Марксова теория и методы разделения государства на человечное и бесчеловечное, истинное и плохое с использованием человечности в качестве критерия в целом были идеалистическими, так как они еще не освободились от влияния абстрактного гуманистического понимания истории. Однако стоит отметить два пункта во взглядах Маркса.

1. Он воспротивился взгляду Гегеля, апологета Прусского государства, согласно которому государство есть действительность нравственной идеи, и от гегелевских предпосылок пришел к обратному выводу: абсолютизм в Пруссии не соответствует понятию государства и не является истинным. Так, например, планы утвердить закон о краже леса и превратить собирающих хворост крестьян в воров говорят о том, что прусское правительство относилось к своим гражданам не в соответствии с государственным духом, и его действия не были основаны на принципах разума и всеобщности. Пруссия фактически действовала вопреки сущности государства, хотя и называлась таковым. Она отрешилась от общепринятого порядка и превратилась в прислугу и инструмент лесовладельцев. Все государственные службы страны превратились в уши, глаза, руки и ноги лесовладельцев, занимаясь ради их интересов подслушиванием, подглядыванием, оцениванием, защитой, арестами и преследованиями. Таким образом, духом Пруссии управляли не общественные – разум и свобода, – а частные интересы. Такое положение дел не соответствует понятию государства.

Также прусское абсолютистское государство не являлось истинным по той причине, что оно хотело «сделать опорой государства не свободный разум, а веру» (1955. Т. 1. С. 12), то есть утвердить себя на религиозном основании и сделать христианскую сущность государственной нормой. Это было смешением таких понятий, как политические и религиозные принципы, религиозное и мирское, государство и церковь. В государстве могут сосуществовать различные верования, и государство не должно притеснять ни одну из религий или распространять какую-нибудь одну. В противном случае оно является не государством, а церковью, противостоящей государственной сущности.

Прусский закон также не является истинным, так как он не соответствует сущности такового – гарантировать и осуществлять свободу. В действительности в Пруссии «уже самые законы, издаваемые правительством, представляют собой прямую противоположность тому, что они возводят в закон» (1955. Т. 1. С. 16). Например, когда прусское правительство издало указ о цензуре печати, ее целью было ограничение свободы, поэтому, согласно Марксу, несмотря на то, что это был государственный акт, это был «не закон, а полицейская мера, и даже плохая полицейская мера» (1955. Т. 1. С. 65). Несмотря на идеалистичность оснований, заявленных Марксом, в отношении истинного государства и закона ему удалось выразить свои критические взгляды и неприятие абсолютизма, а также устремления к совершенной политической системе.

2. Маркс не останавливался на этом, а изо всех сил стремился обнаружить истоки данного положения и поднимал вопрос о частных интересах. Он считал их крайней формой себялюбия, не знающей ни отечества, ни провинции, ни общего духа, ни даже представления о местном патриотизме. Как только представители частных интересов становятся носителями государственного авторитета и оказываются в контексте законодательства, это начинает вести к отступлению от понятий реального государства и закона. В опубликованной в «Рейнской газете» статье «О сословных комиссиях в Пруссии» Маркс пишет: «В истинном государстве нет места такой земельной собственности, такой промышленности, такой материальной сферы, которые, в этом своем качестве грубых материальных элементов, вступают в соглашение с государством; в нем существуют только духовные силы». Помимо этого, Маркс считал, что в истинном государстве «господствующим началом является не материя, а форма, не природа вне государства, а природа государства, не лишенный свободы предмет, а свободный человек» (1975. Т. 40. С. 290–291). Возмущаясь тем, что частные интересы предопределяют государство и закон, Маркс все-таки не мог не признавать этот факт. Впоследствии он обратился к вопросу материальных интересов и наметил направление для окончательного разрешения данного вопроса.

Человек – сущность всей общественной организации. Социальные и физические качества человека

Обосновав важность критерия человечности для решения вопроса о государстве, Маркс не мог не обратиться к историческим исследованиям нравов и обычаев. После закрытия редакции «Рейнской газеты» в марте 1843 г. он в Кройцнахе занялся исследованиями истории, результатом которых стали пять «Кройцнаховских тетрадей». Марксистские работы отличались масштабностью: они затрагивали Францию, Англию, Германию, Швейцарию начиная с VI в. до нашей эры и заканчивая тридцатыми годами XIX в., а также касались Польши и других стран. Маркс сравнивал истории каждой страны, уделяя особое внимание изучению имущественных отношений и форм правления, изменению государственного устройства и многим другим вопросам. Данные исследования оказались чрезвычайно важными для рассмотрения сущности государства и критики идеалистического взгляда Гегеля на него.

В передовице из № 179 «Кельнской газеты», написанной в июне 1842 г., Маркс включает Гегеля вместе с Макиавелли, Гоббсом, Руссо и другими в ряды тех, кто смотрит на государство с точки зрения человека. Однако после обращения к Фейербаху и вслед за более глубокими историческими исследованиями он обнаружил, что, несмотря на большую диалектичность мысли Гегеля по сравнению с французскими просветителями, его взгляд на государство не соответствовал подходу с позиции человечности, а представлял собой «логический, пантеистический мистицизм».

Согласно Гегелю, действительная, она же абсолютная, идея работает исходя из определенных принципа и цели. Таким образом, она становится самостоятельным субъектом. Действительное отношение семьи и гражданского общества к государству превращается в воображаемую внутреннюю деятельность идеи, отвлекается от них в процессе движения. Поэтому, согласно Гегелю, главным является не поиск человеческой деятельности в государстве, а «эзотерическая часть» – «находить в государстве повторение истории логического понятия» (1955. Т. 1. С. 225).

Обсуждая разделение политического строя на различные власти, компетенции и сферы деятельности, Гегель проводит параллель с организмом, поэтому многообразие аспектов и полномочий в нем носит не механический, а взаимосвязанный характер. Философ превращает каждое его звено в нечто абстрактно-логическое, так что отношения между ними совпадают с разумом. Вследствие этого и политический строй государства подразделяется на три части в соответствии с природой идеи: законодательная, правительственная и власть государя. Первая устанавливает и утверждает всеобщие вещи; вторая способствует тому, чтобы каждая частная сфера и индивидуальное дело подчинялись всеобщим делам; третья объединяет все власти в руках одного человека, она есть вершина и отправная точка конституционной монархии, олицетворение идеи, воплощение окончательного волевого решения.

Таким образом, внутренние связи государственного производства, компетенций и строя у Гегеля основываются на идее. Несмотря на то, что его взгляд на государство является немецкой версией буржуазных политических практик, он по-прежнему носит идеалистическую окраску. Маркс, критикуя его подход, пишет: «Государственный строй, следовательно, разумен, поскольку его моменты могут быть растворены в абстрактно логических моментах.

Государство должно различать и определять свою деятельность не соответственно своей специфической природе, но согласно природе понятия, которое является мистифицированной движущей силой, присущей абстрактной мысли. Разум государственного строя есть, следовательно, абстрактная логика, а не понятие государства. Вместо понятия государственного строя мы имеем строй понятия. Не мысль сообразуется с природой государства, а государство сообразуется с готовой мыслью» (1955. Т. 1. С. 239).

Гегель также затрагивает тему человека и человеческой деятельности, но рассматривает ее как подчиняющуюся деятельности идеи. Он переходит не от реального человека к государству, а наоборот; рассматривает не государство как наивысшую реальность для человека, а монарха как его «высшую действительность» и «наличное бытие идеи».

Почему Гегель превозносит идею и принижает человека? Он вовсе не отступается от исторической традиции буржуазного гуманизма. В действительности он грезит о воплощении достижений французской буржуазной революции в германских условиях. Проблема в том, что Гегель не был согласен с буржуазным гуманизмом, воспринимающим историю через понятие человечности, но всеми силами пытался найти историческую закономерность вне человечности – в своей вымышленной абсолютной идее. Тем самым он сделал из истории закономерный процесс, а из человека и человеческой деятельности – инструмент для осуществления идеей своей внутренней цели. Причина, по которой Гегель делает это, заключается в том, что он хочет: 1) дать жизнеописание абстрактной субстанции, идеи, так что человеческая деятельность и т. д. должна выступать у него как деятельность и результат чего-то другого; 2) заставить действовать сущность человека не в его действительном человеческом существовании, а как некую воображаемую единичность, из-за чего все действительное эмпирическое существование принимается за момент идеи.

Обратившийся в это время к Фейербаху Маркс под влиянием его антропоцентрических идей переходит от сомнений и колебаний в отношении гегелевского объективного идеализма к его критике. Он возражает гегелевскому пониманию семьи и гражданского общества в качестве «определений идеи» и настаивает на том, что они есть «социальные формы существования человека», «осуществление его сущности», «ее объективирование». Поэтому в противоположность трактовке Гегелем идеи как эзотерической части государства Маркс выдвигает положение о том, что «человек всегда остается сущностью всех этих социальных образований» (1955. Т. 1. С. 264). Другими словами, различные социальные формы вовсе не являются определениями и моментами идеи, а представляют собой присущие человеку существенные качества действительного субъекта и выражают его всеобщность. В их отсутствие человек был бы некой абстракцией, недействительным существованием, голым понятием. Очевидно, что Маркс воспринимает семью и гражданское общество как различные социальные формы, как действительное существование человека, что намного рациональнее по сравнению с восприятием их в качестве отдельных моментов идеи, чисто умозрительных логических категорий, и ближе к раскрытию сути вопроса. Однако его высказывание о том, что сущностью всех социальных образований является человек, и объективирование его сущности, очевидно, является преждевременным по сравнению с тем выводом, к которому он пришел весной 1845 г., а именно: сущность человека есть совокупность его общественных отношений. На этом этапе выдающийся успех Маркса состоял не столько в самом содержании высказывания, сколько в его очевидном стремлении преодолеть гегелевский идеализм.

Этот тезис, очевидно, является преодолением клейма фейербаховского антропоцентризма. Если Фейербах рассматривал теологию как науку о человеке и считал, что в нем сокрыты религиозные тайны, то Маркс полагал, что человеческую сущность объективируют различные социальные формы и общественные объединения, которые в ней заключены. Маркс превзошел Фейербаха по нескольким пунктам.

1. Он рассматривал семью, гражданское общество и государство как социальные формы человеческого бытия, что противостояло той точке зрения, согласно которой человек есть отдельная от общества природная сущность. В действительности Маркс через полгода пришел к тому, что человек не является чем-то абстрактным, существующим вне мира, а принадлежит ему, государству и обществу.

2. Гегель пренебрежительно относится к народу. Он полагал, что без государя, правительства, суда и чиновничества народ был бы неопределенной абстракцией. Маркс считал, что в соответствии с данным подходом получается «как будто не народ есть действительное государство». В реальности «государство есть нечто абстрактное. Только народ есть нечто конкретное» (1955. Т. 1. С. 250). Действительный человек и народ выступают как «действительное основание» государства: «Не государственный строй создает народ, а народ создает государственный строй» (1955. Т. 1. С. 252). Таким образом, Гегель сделал из человека субъективированное государство, а Маркс из государства – объективированного человека. При этом Маркс вовсе не рассматривал его как обособленного индивида: «Личность без лица есть, конечно, абстракция, но лицо есть действительная идея личности только в своем родовом бытии, в качестве лиц» (1955. Т. 1. С. 249) – только в этом случае возможно действительное бытие.

3. При изложении взаимосвязи государственных функций и человеческой деятельности Маркс, критикуя гегелевское учение о системе наследования, осуществляет первичный анализ вопроса о социальных и физических качествах, который открывает Марксу новый путь, отличный от антропоцентризма Фейербаха.

Несмотря на то, что Гегель с позиции объективного идеализма рассматривал государство как воплощение идеи и анализировал его функции и деятельность в соответствии с чисто логическими требованиями, он не мог не понимать: социальная сфера – это человеческая сфера, и вся наблюдаемая общественная деятельность проявляется соответствующим образом. Вследствие этого он в «Философии права» признает, что государственные отправления «связаны с индивидами, которыми они осуществляются и совершаются». Однако Гегель подчеркивал, что их взаимосвязь происходит «не со стороны их непосредственной личности, а со стороны их всеобщих и объективных качеств», поэтому государственные функции связаны с индивидами «внешним и случайным образом»[17]. В Средние века они считались частной собственностью, должности могли продаваться и передаваться по наследству, как, например, некогда во французском парламенте или в английской армии, где разрешалось торговать офицерскими должностями до определенной степени. Утверждение Гегеля о внешней и случайной взаимосвязи индивидов с государственными функциями и властями означает, что те обладают полномочиями управлять государственными делами совершенно не потому, что они от рождения наделены ими, а в силу присущих им объективных качеств, то есть особых индивидуальных способностей, умений и характера, соответственного воспитания и подготовленности к особым делам. Взгляд Гегеля с одной стороны противостоит феодализму.

Однако опорной точкой гегелевской философии был объективный идеализм. Философ рассматривал государственные функции и сферы деятельности чисто логически и абстрактно, связывая государство с идеей, а вовсе не с человеческой деятельностью. Маркс противостоял такому подходу. По его мнению, государственные функции и сферы деятельности являются воплощением не внутренних требований идеи, а человеческих способностей. Только через индивида, реализующего общественный долг, государство может выполнять свои функции. Отношения между ними являются не внешними и случайными, а внутренними и необходимыми. Так как человек – это совокупность всех своих общественных отношений, то государство – это действительность человеческой сущности, ее объективация и способ человеческого существования и действия. Несмотря на наличие фейербаховского антропологизма во взглядах Маркса рассматривать государство с позиций человеческой деятельности логичнее, чем по-гегелевски представлять его в сфере чистой идеи. Маркс поднимает тему о двоякой характеристике человека (физиологической и социальной) и утверждает, что сущность человека «составляет не ее борода, не ее кровь, не ее абстрактная физическая природа, а ее социальное качество». По его мнению, государственные функции и сферы деятельности связаны с индивидом, но «не в качестве физического, а в качестве государственного индивида, они связаны с государственным качеством индивида», так как функции государства есть «не что иное, как способы существования и действия социальных качеств человека». Поэтому при изучении человека индивиды «должны рассматриваться по своему социальному, а не по своему частному качеству» (1955. Т. 1. С. 242).

Маркс развивает тему социальных и физических качеств человека при рассмотрении системы престолонаследия.

Подход Гегеля, основывающийся на взаимосвязи государственных функций, сфер деятельности и индивидов, заключается в том, что единство государства должно быть представлено одним человеком – государем. Он выступает в виде «персонифицированного суверенитета», «вочеловечившейся суверенности». В одном отдельном государе, исключающем всех остальных людей, воплощены «государственный разум» и «государственное сознание». Поэтому государь, являющийся «лицом, специфически отличным от всего своего рода, от всех других лиц», «рассматривается как наличное бытие идеи» (1955. Т. 1. С. 248, 263, 264).

Почему государь передает власть по наследству? Согласно Гегелю, это происходит благодаря порядку престолонаследия, то есть естественной преемственности, когда при освобождении трона предотвращаются притязания клик. В таком случае это всего лишь следствие, превращенное в основание, которое основывается не на имманентной идее государства, а на чем-то внешнем. Точно таким же образом, если полагать, что государя можно избирать, то поскольку ему надлежит заботиться о делах и интересах народа, постольку и тому следует сделать выбор, кому он поручит заботу о своем благе. Если только из этого решения населения возникает право на правление государством, то данный взгляд будет «поверхностным». В действительности «избирательная монархия представляет собой едва ли не худший из институтов»[18]. Гегель не прибегает к объективной истории как таковой, а приходит к системе престолонаследия, исходя из понятия «монарха», так как наследственность власти государя есть «содержащийся в ее понятии момент»[19].

Это означает, что сын государя предопределен быть правителем, то есть физическое рождение способствует тому, что некий человек занимает наивысшую государственную должность. Подобно тому, как животное обладает от рождения определенным местом, характером, образом жизни и т. д., человеческое рождение связывается с занятием крупной государственной должности. В этом проявляется смешение физических и социальных качеств человека. Рождение дает человеку лишь индивидуальное бытие и, прежде всего, дает жизнь лишь как природному индивиду. Государственные функции и полномочия являются социальными, а не природными продуктами, поэтому между физическими и социальными качествами или, иными словами, между рождением человека и его индивидуализацией в определенном социальном положении и выполнении социальной функции нет непосредственного тождества. Маркс пишет по этому поводу следующее: «Я являюсь человеком в силу рождения, независимо от общественного признания, пэром же или королем от рождения я являюсь лишь в силу общего признания. Лишь признание делает рождение этого человека рождением короля; следовательно, королем делает человека не рождение, а признание его таковым. Если рождение, в отличие от всех других определений, непосредственно дает человеку определенное общественное положение, то это значит, что тело человека делает его носителем данной, определенной социальной функции. Его тело оказывается его социальным правом. В этой системе телесное достоинство человека, или достоинство человеческого тела (в более развернутом виде это можно было бы выразить так: достоинство физического, природного элемента государства), выступает в такой форме, что определенные, а именно высшие социальные звания являются званиями определенных, предопределенных рождением, тел» (1955. Т. 1. С. 342).

Здесь Маркс отчетливо разделяет человеческое физическое качество (рождение) и социальное (положение в обществе). Вне всякого сомнения, родившись, человек получает свой жизненный удел, физическое существование, но это не является причиной и основанием для обладания определенным социальным статусом. Система майората, которая включает в себя престолонаследие, – это политический строй, основанный на частной собственности. Маркс пишет об этом: «В таком государственном строе, в котором гарантией является майорат, гарантией политического государственного строя является частная собственность. В институте майората это принимает такой вид, что подобной гарантией служит особая разновидность частной собственности. Майорат есть лишь особая форма существования всеобщего отношения между частной собственностью и политическим государством. Майорат есть политический смысл частной собственности, частная собственность в ее политическом значении, то есть в ее всеобщем значении. Государственный строй является здесь, таким образом, государственным строем частной собственности» (1955. Т. 1. С. 346). Поэтому Маркс критикует Гегеля за то, что он доказал, что монарх должен родиться, но не то, что рождение делает его таким. Если человек предназначен быть монархом исходя из природы, физического рождения, то суверенитет, монархическое достоинство в таком случае надо было бы считать чем-то таким, что дается рождением. Тело монарха определило бы его достоинство. Таким образом, по Гегелю высочайшей инстанцией в государстве вместо разума оказалась бы физическая природа, и качество монарха определялось бы по рождению так же, как и в случае со скотом. Человек и животное утрачивают свои отличия: лошадь порождает лошадь, монарх порождает монарха. Маркс иронизирует по этому поводу: «Что человек в силу рождения предназначен быть монархом – это так же может стать метафизической истиной, как догмат о непорочном зачатии богоматери Марии» (1955. Т. 1. С. 256).

Отчуждение политического государства и двойственность человеческой сущности

Взгляд Маркса на вопрос о государстве в работе «К критике гегелевской философии права» свидетельствует о переходе от разоблачения священного образа отчуждения к его несвященным образам, от критики религии и теологии – к критике политики и государства. Восприняв основные идеи «Сущности христианства» Фейербаха и связав их с собственным опытом и теоретическими рассуждениями периода работы в «Рейнской газете», в частности с историческими исследованиями в Кройцнахе, Маркс проанализировал отношения между политическим государством и гражданским обществом. Гегель рассматривал второе вместе с семьей как сферы идеи государства, полагая, что дух разделяется на них, чтобы их преодолеть и стать для себя бесконечным действительным духом. Маркс противостоял такой точке зрения. Наравне с политическим государством он также выделил неполитическое (или материальное), которое в действительности означает гражданское общество. Маркс развил эту мысль: «Разум государства не имеет, следовательно, никакого отношения к распределению материала государства между семьей и гражданским обществом. Государство возникает из них бессознательным и произвольным образом. Семья и гражданское общество являются как бы темной природной основой, из которой возгорается светоч государства» (1955. Т. 1. С. 223). Таким образом, гражданское общество рассматривается в качестве основы, а образование политического государства является не результатом мистической силы идеи, а бессознательным, то есть объективным, процессом.

Маркс признал обусловленность политического государства семьей и гражданским обществом или, иными словами, их тождество, а также раскрыл их отделимость друг от друга, то есть их «отчуждение внутри единства». Гегель при этом полагал, что между государством всеобщих интересов и особыми интересами семьи и гражданского общества существует противоречие. Однако он пытался примирить это противостояние через посредничество: «Оно [государство] имеет свою силу в единстве всеобщей конечной цели государства и особого интереса индивидов». Однако Маркс, развивая тему отчуждения в своих исторических исследованиях, рассматривал процесс взаимного отчуждения политического государства, с одной стороны, и семьи и гражданского общества – с другой, имея в виду последовательность развития истории. Согласно Марксу, в рабовладельческом обществе Древней Греции сам государственный строй был един с народной жизнью, то есть у политического государства не было «субстанциального единства» с гражданским обществом. Оно не обладало формой иллюзорной всеобщности возвышения одного сословия над другим. Общее дело государства имело частное значение для граждан, как таковое оно было подлинным единственным содержанием жизни и воли граждан. В Средневековье, во время феодального общества, это единство достигло «вершины». Сословия гражданского общества вообще стали политическими. Феодалы, крепостные, помещики, гильдии ремесленников, другими словами, собственность, торговля, общественные организации и каждый отдельный человек – все обладало определенным политическим положением, так как социальная сфера носила государственный характер. Маркс писал об этом следующее: «Вершиной гегелевского тождества были, как он сам признает, Средние века. Здесь сословия гражданского общества вообще и сословия в политическом смысле были тождественны. Дух средних веков можно характеризовать так: сословия гражданского общества и сословия в политическом смысле были тождественны, так как гражданское общество было политическим обществом, так как органический принцип гражданского общества был принципом государства» (1955. Т. 1. С. 301).

Капиталистическое общество имеет другой вид. То, что «тождество [гражданского общества и государства] уже исчезло» и они стали «двумя действительно различными сферами», свидетельствует об отделении политического государства от гражданского общества.

Рождение и развитие капиталистического общества вынудило средневековые политические сословия стать социальными, иными словами, они утратили свойственные им привилегии и характер. Сословное положение в гражданском обществе было другим, нежели в политическом государстве. Вне зависимости от принадлежности к какому-либо сословию (классу), формально все обладали равными правами. Таким образом, члены гражданского общества в политическом аспекте избавились от своего сословия, от собственного действительного положения в частной жизни. Даже если у человека ничего не было за душой и он жил только продажей собственного труда, государство признавало, что у него были равные политические права с зажиточным богачом. Поэтому отличия каждого человека в имуществе, образовании и вероисповедании как будто носили внешний и несущественный характер, и единственное, что определяло его, было его значение как «человека», члена государства. В этом переломном моменте значительная роль принадлежит Французской буржуазной революции. Согласно воззрениям Маркса того времени, только ей удалось завершить переход от политических сословий к социальным и поспособствовать тому, чтобы сословные отличия гражданского общества утратили изначальный политический смысл и стали носить социальный характер, безотносительный к политическим привилегиям.

Таким образом, между политическим государством и гражданским обществом произошло отчуждение. В реальной жизни между различными классами в капиталистическом обществе, похоже, есть равенство, а в политической жизни – нет. В частной жизни главенствующим является принцип индивидуализма, каждый человек – это независимый «атом», индивидуальное существование – конечная цель, а труд и деятельность – всего лишь средства. В политической жизни каждый становится «гражданином», общественным существом. Такое государство подобно надклассовому сообществу, возвышающемуся над враждебными интересами, подобно потустороннему бытию, которое отделилось от гражданского общества и не имеет к нему отношения. Маркс писал: «Из различных моментов народной жизни с наибольшим трудом совершилось формирование политического государства, государственного строя. Он развивался по отношению к другим сферам как всеобщий разум, как нечто потустороннее по отношению к ним»; «потустороннее существование политического государства есть не что иное, как утверждение их собственного отчуждения. Политический строй был до сих пор религиозной сферой, религией народной жизни, небом ее всеобщности в противоположность земному существованию ее действительности. Политическая сфера была единственной государственной сферой в государстве, единственной сферой, содержание которой, подобно ее форме, было родовым содержанием и представляло собой подлинно всеобщее, но поскольку эта сфера противостояла другим сферам, то и содержание ее становилось формальным и особым. Политическая жизнь в современном смысле есть схоластицизм народной жизни. Монархия есть законченное выражение этого отчуждения, республика же есть отрицание этого отчуждения внутри его собственной сферы» (1955. Т. 1. С. 254). В этом сравнении Маркс рассматривает государство как религиозную сферу внутри политической жизни. Подобно тому, как человек отчуждается от своей сущности ради богов, ради всемогущего, всезнающего, милосердного и человеколюбивого бога, в политике люди смотрят на буржуазию как на небесное царство равенства, как на другого «бога», противопоставленного реальной жизни граждан. Это и есть отчуждение. В действительности государство устанавливается гражданским обществом. Нося буржуазный характер, оно является вовсе не небесным царством равенства, а инструментом угнетения одного класса другим. Причина существования в нем формального равенства, при котором отброшены все различия в собственности, образовании, вероисповедании и людям дарованы гражданские права и свободы, заключается в стремлении к укреплению и защите существующего неравенства.

В капиталистическом обществе государство и гражданское общество взаимно отчуждаемы, что одновременно приводит к раздвоению человеческой сущности. Единый человек становится, с одной стороны, гражданином государства, с другой – членом гражданского общества. По этому поводу Маркс рассуждал: «Гражданское общество и государство оторваны друг от друга. Следовательно, и гражданин государства оторван от гражданина как члена гражданского общества. Человеку, таким образом, приходится подвергать самого себя существенному раздвоению. Как действительный гражданин он находит себя в двойной организации: в бюрократической, – она представляет собой внешнее формальное определение потустороннего государства, правительственной власти, не затрагивающей гражданина и его самостоятельной действительности, – ив социальной, в организации гражданского общества. Но в последней он, в качестве частного лица, стоит вне государства; эта организация не касается политического государства как такового» (1955. Т. 1. С. 307). Например, рабочий в политическом государстве как гражданин обладает формально по закону равными правами, а в гражданском обществе, в сфере частной экономической жизни, он пребывает в крайней нужде. Ирония заключается в том, что его политическое «равноправие» существует отдельно от его действительно неравноправного положения.

Данная ситуация отличается от Средневековья, которое Маркс называет «животным периодом в истории человечества». Сословная система феодального общества не только является воплощением внутреннего раскола общества, но и «отделяет человека от его всеобщей сущности, делает его животным, непосредственно совпадающим с определяющими его особенностями» (1955. Т. 1. С. 313). Подобно тому, как естественные инстинкты определяют привычное поведение зверей и их место в мире, физическое рождение и кровное родство человека определяет его социальное положение и политические права. Фиксированная сословная система феодального общества вынуждает богачей рождать других себе подобных, а простолюдин всегда остается простолюдином и превращает человека в животное, непосредственно обусловленное его природными особенностями. В действительности сословные привилегии и система престолонаследия такого общества есть общественный строй, установленный системой частного землевладения. Роль самой связи кровного родства и такого устройства заключается в требованиях и воплощении механизма частной собственности и не зависит от природных качеств человека. Маркс выразил данную точку зрения, критикуя взгляд Гегеля на монархическую власть и систему престолонаследия.

В капиталистическом обществе кровное родство никоим образом не может предоставить человеку политические права. Однако в связи с отделением от гражданского общества государства в нем существует отчуждение другого рода. Маркс пишет: «Наше время, цивилизация, совершает ошибку в обратном направлении. Оно отделяет от человека, – как нечто только внешнее, материальное, – его предметную сущность. Оно не считает содержание человека его истинной действительностью» (1955. Т. 1. С. 313). Экономическая жизнь индивида (включая труд) воспринимается только как сфера частной жизни, как нечто, не связанное с человеческой сущностью, а абстрактное политическое равноправие – как его ключевая характеристика в качестве общественного существа. На самом деле именно гражданское общество и экономическая деятельность по-настоящему заставляют человека стать человеком. В то время Маркс излагал эту мысль неточно и не вдавался в детали, однако выдвинутая им идея о том, что человеческая натура и сущность являются «подлинной действительностью», выявила новое направление в его поисках и потенциально заключала в себе элементы мысли об отчуждении от труда.

Маркс проанализировал вопрос об отчуждении не только государства и гражданского общества, но и политического строя как такового. Сначала он сконцентрировался на изучении процесса перехода политического и материального государства (гражданского общества) от субстанциального единства до взаимного отделения. После Маркс сосредоточился на исследовании различных форм политического устройства, в частности – взаимосвязи демократической системы с монархией, олигархией и республикой, и изучил вопрос об отчуждении политической формы государства.

По его мнению, государство есть объективирование человека. Подобно идее о том, что не религия создает человека, а он – ее, так и государственный строй строится им, а не наоборот. Демократия как раз и воплощает этот принцип. По этому поводу Маркс пишет: «В демократии же сам государственный строй выступает как одно из определений, и именно – как самоопределение народа. В монархии мы имеем народ государственного строя, в демократии – государственный строй народа. Демократия есть разрешенная загадка всех форм государственного строя. Здесь государственный строй не только в себе, по существу своему, но и по своему существованию, по своей действительности все снова и снова приводится к своему действительному основанию, к действительному человеку, к действительному народу и утверждается как его собственное дело. Государственный строй выступает здесь как то, что он есть, – как свободный продукт человека». «В демократии не человек существует для закона, а закон существует для человека; законом является здесь человеческое бытие, между тем как в других формах государственного строя человек есть определяемое законом бытие» (1955. Т. 1. С. 252).

Поэтому Маркс восхваляет демократию, называя ее «родовым понятием» государственного строя, а другие формы государственного устройства – «видами», тем самым используя ее как критерий для их оценки. Маркс сравнил эту взаимосвязь с положением христианства по отношению к другим религиям. Так, в его основе лежит обожествленный человек, и потому оно является субстанцией всех остальных религий. Также и демократия есть объективирование человека, и поэтому она становится родом для всех видов государственного устройства. Однако в некоторых из них, например, в монархии, народ, создавший государство, напротив подчиняется политическому строю и законодательству, что, в свою очередь, является «завершенным отчуждением».

Разведение политического государства и гражданского общества, государственного устройства и человеческой сущности непременно должно быть устранено. Историческая задача состоит в способствовании тому, чтобы политическое государство вернулось из потустороннего мира в действительный, в возрождении былого единства, являющегося демократией, то есть буржуазной демократией. Она не только не устраняет отчуждение, но, наоборот, углубляет его. По замыслу Маркса демократия есть восстановление подлинного единства всеобщности (политического государства) и особенности (гражданского общества), восстановление единства государства с человеком, снятие противопоставления государства, закона и человека – демократия есть «самоопределение народа и определенное его содержание». Она устраняет раздвоение человеческой сущности и заставляет человека стать по-настоящему «социализированным человеком». Очевидно, что эта гипотеза Маркса содержала в себе туманное и утопичное представление об обществе будущего.

Каким образом можно устранить раздвоение человеческой сущности? Как снять отчуждение политического государства и гражданского общества? В чьих силах взять на себя ответственность за эту важнейшую историческую задачу? Маркс развил эту мысль после завершения своей работы «К критике гегелевской философии права».

Глава третья

О пути освобождения пролетариата. Теория отчуждения в сочетании с доктриной социальной революции

Важную роль в формировании материалистического понимания истории у Маркса играют исследования, которые он проводил в 1843 г. в Кройцнахе. Их результаты не только вошли в труд «К критике гегелевской философии права», где с их помощью он на первоначальном этапе разрешил вопрос об отношениях гражданского общества и государства, но и нашли применение в работе «К критике гегелевской философии права. Введение» и статье «К еврейскому вопросу». Изучив историю французской буржуазной революции и Декларации прав человека и гражданина, Маркс обнаружил, что политическое освобождение буржуазии носит ограниченный характер, и поставил вопрос об эмансипации всего человечества. Таким образом, материалистический взгляд на историю формировался у него не изолированно: его становление было тесно связано с поисками способов полного освобождения пролетариата и исследованием исторической миссии рабочего класса.

В это время Маркс еще не пришел к материалистическим историческим воззрениям и излагал свою теорию социальной революции с точки зрения отчуждения. Восприятие человека как наивысшей для людей сущности, понимание человеческой эмансипации как возврата человеческого мира самим людям – все это, несомненно, несет в себе отпечаток фейербаховского гуманизма. Однако следует заметить, что в таких привычных терминах, как «род», «родовая сущность», «единство индивида и рода», Маркс не только излагает проблемы, связанные с освобождением человечества и исторической миссией пролетариата, но и использует их, когда исследует светскую основу религии, открывает функции частной собственности и денег, постулирует уничтожение объективных отношений, порабощающих человека. Другими словами, он делает еще один шаг в направлении материалистического взгляда на историю.

Человек – политическое животное и член гражданского общества

Трудясь, человек творит себя, отделяет себя от животных, делает гигантский скачок в материальном развитии. Следующий прорыв происходит, когда он, ликвидировав частную собственность и преобразовав старые производственные отношения, переходит к сознательному регулированию производства, избавляется от анархии и борьбы за существование, из животной среды существования попадает в истинно человеческую. Мысль, которую Маркс неоднократно излагает в своем позднем творчестве, в его ранних сочинениях присутствует еще в зачаточной форме и носит гуманистический оттенок.

В труде «К критике гегелевской философии права» Маркс рассматривает историю Средних веков через призму отчуждения. По его мнению, феодальная иерархия заставляет человека отказываться от его универсальной сущности и превращает его в животное, напрямую попадающее под гнет собственных установок.

Именно поэтому Маркс называет Средневековье «животным периодом в истории человечества, человеческой зоологией». Соотнеся это с абсолютистской Германией того времени, он приходит к выводу, что его родина – это филистерский мир, мир политических животных. В условиях абсолютной монархии повелеваемый народ – не люди, а все равно что кони, которых разводят на ферме: они полностью принадлежат хозяевам. Те, в свою очередь, тоже не являются людьми, они такие же животные, филистеры, которые имеют своим единственным чаянием выживание и размножение.

Естественно, что при таком режиме не существует истинно человеческих отношений между людьми, они предстают в форме животных взаимосвязей, поддерживающихся за счет звериной природы и несовместимых с человеческими качествами. Поэтому Маркс и замечает, что «единственный принцип деспотизма это – презрение к человеку, обесчеловеченный человек» и «где монархический принцип не вызывает никаких сомнений, там и вовсе нет человека» (1955. Т. 1. С. 374). Здесь имеет место скорее не научное обоснование истинной сущности абсолютного режима, а морализаторские упреки, которые философ от имени всех людей бросает в адрес абсолютизма.

Он остро критикует современных буржуазных либералов, которые, с одной стороны, провозглашали, что человек должен стать человеком, а с другой – сохраняли абсолютизм и стремились привить достижения Великой французской революции на немецкой почве. Однако это было невозможно. Новый прусский император того времени, в отличие от своего отца, Фридриха Вильгельма III, под внешней либеральностью скрывал самодержавную сущность. После же того, как он прибегнул к некоторым принудительным мерам, его «пышный плащ либерализма упал с плеч, и отвратительнейший деспотизм предстал во всей своей наготе перед лицом всего мира» (1955. Т. 1. С. 371). Таким образом, для перехода от реальности политических животных к демократическому миру людей необходимо разрушить старую мировую основу.

Что же в конечном счете такое человеческий мир? Маркс в то время с надеждой взирал на французскую буржуазную революцию. Незадолго до выхода «Рейнской газеты» в своих письмах к Арнольду

Руге от марта и мая 1843 г. он превозносит Голландию: «Самый ничтожный голландец – все-таки гражданин в сравнении с величайшим немцем» (1955. Т. 1. С. 371). Помимо этого, он утверждает, что абсолютная монархия обесчеловечивает мир, а Великая французская революция, напротив, «восстанавливает человека».

Однако по прошествии кройцнахского периода воззрения Маркса меняются. Изначально он почитает французскую революцию за восстановительницу человека, но позже обнаруживает, что в результате свершившегося люди лишились человечности и не признали человеческую сущность своей истинной действительностью. В связи с этим Маркс выделяет два господства: человека и частной собственности. Великая французская революция установила второе, не ликвидировав отчуждение, а, наоборот, доведя его до крайности. Она вернула к жизни не человека, а члена гражданского общества. Переломным моментом в этих размышлениях Маркса становятся его исторические исследования в Кройцнахе.

Французская буржуазная революция оказала влияние на целую эпоху. Немецкие теоретики того времени уделяли особое внимание ее опыту, результатам и лозунгам. Среди них можно выделить два направления. К первому относились Гегель, Фихте и Шеллинг, которые в молодые годы всей душой были обращены к французской революции и восхищались ее достижениями. Ее практику они превратили в свою теорию, а требование развивать капитализм отразили с помощью абстрактных, туманных философских понятий. Впрочем, позже эта революция стала их ужасать, а якобинцы, которые, как известно, ратовали за ее развитие, – внушать им ненависть и отвращение. Они стали считать, что Великая французская революция зашла слишком далеко. Маркс придерживался иного мнения. Размышляя о возможных путях развития Германии, в своих исторических исследованиях он особенно интересуется французским революционным опытом. Маркс прочитывает «Историю последних пятидесяти лет» Карла Людвига, «Критическое изучение посмертного труда баронессы де Сталь» Жака Шарля Байеля, «Историю французской революционной эпохи» Эрнста Вильгельма Готлиба Ваксмута, «Историю Франции после Реставрации» Жана Шарля Доминика де Лакретеля, «О причинах, характере и последствиях июльской революции» Карла Ланцицолле. Также он изучает воспоминания якобинца Жана-Батиста Луве де Кувре, «Обращение к потомкам» госпожи Ролан де ла Платьер, «О революциях Франции и Брабанта» Монтеге, а кроме того, – Декларацию прав человека и гражданина от 1789 г. и Конституцию 1793 г. В своих разысканиях он приходит к признанию исторической значимости французской революции, но помимо этого также отмечает социальную и политическую ограниченность данного события. Таким образом, Маркс обнаруживает, что буржуазная революция – это всего лишь политическое освобождение, она не делает из животного истинного человека, а просто превращает его в члена гражданского общества. Результаты своих исследований он всесторонне излагает в своей полемике с Бруно Бауэром по вопросу об освобождении евреев.

Бауэр решает эту проблему с позиций идеалистического отчуждения. Он сводит все к теологии и рассматривает религиозное освобождение как предпосылку к избавлению от политической неволи. По его мнению, евреям, живущим в христианских странах, для обретения свободы необходимо потребовать, чтобы местные христиане отказались от своих религиозных предрассудков. Однако если евреи сохраняют свои религиозные убеждения, то как они могут требовать у других отказа от их собственной веры? Самое упорное противостояние христиан и евреев происходит на религиозной почве, и, чтобы его устранить, обе стороны должны расстаться со своим вероисповеданием. Это касается и евреев, стремящихся к политической эмансипации, и христианских государств, которые могут освободиться только через освобождение других народов. Во-вторых, ликвидация религии означает возврат к самосознанию. Бауэр полагает, что христианство и иудаизм – это разные этапы в развитии человеческого духа, и если представить, что человек – это змея, то обе эти религии – кожа, которую он сбрасывает. В таком контексте отношения иудеев с христианами предстают человеческими, а не религиозными: «Только когда евреи и христиане отбросят ту особую сущность, которая разделяет их и обрекает на вечную изоляцию, признают универсальную человеческую природу и примут эту природу как истинную сущность, лишь тогда мы увидим в них людей»[20].

Маркс смотрит на еврейский вопрос иначе. Он считает, что Германия, так называемое христианское государство, – это абсолютистская держава. В ней «имеет в действительности значение не человек, а его отчуждение. Единственный человек, имеющий значение, король, есть существо специфически отличное от всех других людей, к тому же еще и освященное религией существо, непосредственно связанное с небом, с богом» (1955. Т. 1. С. 396). Поскольку религиозный дух не стал светским, но остается в тесной связи с политикой, то в Германии критика религии становится предпосылкой всякой другой критики.

Однако это вовсе не означает, что отказ от веры ведет к политической эмансипации. Это два отдельных вопроса. С точки зрения идеологии борьба против религии подразумевает схватку со старым миром, который она охраняет, и поэтому критику вероисповедания можно развить до политической. Маркс по этому поводу говорит: «Ближайшая задача философии, находящейся на службе истории, состоит – после того как разоблачен священный образ человеческого самоотчуждения – в том, чтобы разоблачить самоотчуждение в его несвященных образах. Критика неба превращается, таким образом, в критику земли, религии – в критику права, теологии – в критику политики» (1955. Т. 1. С. 415). Однако полное искоренение вероисповедания – это совсем другое дело. Фактически политическое освобождение имеет своей предпосылкой не отказ каждого человека от веры, а избавление государства от всякой религии вообще, упразднение ее и ее привилегий. Когда государство вырвется из собственных религиозных пут и перестанет как политическая единица оборонять какое бы то ни было вероисповедание, встанет на собственную защиту, только тогда оно в опоре на национальное законодательство методами, соответствующими его собственной сущности, сумеет эмансипироваться от религии. Поэтому политическая эмансипация, или буржуазная революция, всего лишь переводит религиозные воззрения из сферы публичного права в сферу частного, придавая им индивидуальный характер.

Политическое освобождение не только не устраняет религиозного отчуждения, но и вообще не способно на это. В частной жизни человек может придерживаться неких религиозных воззрений, но в политике, ввиду отмены государственной религии и ее привилегий, он рассматривается как гражданин, равный в правах со всеми остальными, – вне зависимости от вероисповедания. Таким образом, в результате политической эмансипации человек не становится полноценным, а расщепляется: на еврея или протестанта с одной стороны и гражданина – с другой. Более того, человеческая личность также включает в себя и торговца, и поденщика, и помещика. Короче говоря, в социальной сфере у человека возникает один статус, а в политической – другой. Это свидетельствует о том, что при господстве капиталистической частной собственности человек одновременно ведет свою жизнь и в царствии небесном, и на грешной земле. В гражданском обществе он – частное лицо, эгоист, противопоставленный всем остальным, который живет своей мирской жизнью. В политике он действует как гражданин и существует в райском царстве сообразно со своей родовой сущностью. Маркс предпринимает серьезный анализ этого противоречия. По его словам, «там, где политическое государство достигло своей действительно развитой формы, человек не только в мыслях, в сознании, но и в действительности, в жизни, ведет двойную жизнь, небесную и земную, жизнь в политической общности, в которой он признает себя общественным существом, и жизнь в гражданском, обществе, в котором он действует как частное лицо, рассматривает других людей как средство, низводит себя самого до роли средства и становится игрушкой чуждых сил. Политическое государство относится к гражданскому обществу так же спиритуалистически, как небо относится к земле» (1955. Т. 1. С. 391). Следовательно, истинный индивид неуниверсален, он – не родовое существо; однако будучи им, в политической жизни он утрачивает действительную индивидуальную жизнь и превращается в ложную универсалию.

Освобождение государства от религии не означает, что то же самое происходит с человеком. Политическая эмансипация не только не помогает людям отторгнуть религиозные убеждения, но, напротив, таит в себе основу их возникновения. По мнению Маркса, отчуждение в мышлении человека собственной родовой сущности и возвеличивание ее до божества тождественно отделению человеческой сущности в форме государства, имеющему место в политике.

Пока существует противоречие между индивидом и родом, пока человек не стал истинным родовым существом, религия не исчезнет. У Маркса сказано: «Члены политического государства религиозны вследствие дуализма между индивидуальной и родовой жизнью, между жизнью гражданского общества и политической жизнью; они религиозны, потому что человек относится к государственной жизни, находящейся по ту сторону его действительной индивидуальности, как к своей истинной жизни; они религиозны, поскольку здесь религия есть дух гражданского общества, выражение отрыва и отдаления человека от человека» (1955. Т. 1. С. 397).

Очевидно, что политическая эмансипация не способствует истинному очеловечиванию животного. Начиная с эпохи Возрождения, буржуазные гуманисты представляют человека альфой и омегой бытия, но он, по мнению Маркса, является не истинным, а эгоистическим, не более чем членом гражданского общества. Это «человек в его некультивированном, несоциальном виде, человек в его случайном существовании, человек, каков он есть, человек, испорченный всей организацией нашего общества, потерявший самого себя, ставший чуждым себе, отданный во власть бесчеловечных отношений и стихий, одним словом, человек, который еще не есть действительное родовое существо» (1955. Т. 1. С. 397).

Отталкиваясь от этого, Маркс проводит критику бауэровской концепции прав человека. Согласно Бауэру, евреи, оставаясь сами собой и не отказываясь от своей религии, не могут претендовать на общие личные права. Для этого им необходимо принести в жертву свое вероисповедание. Бауэр рассматривает буржуазные права человека как воплощение общечеловеческой природы, противоположные особой еврейской сущности.

Маркс придерживается иной точки зрения. В буржуазной традиции выделяют две области общих прав человека. К первой относятся политические свободы, то есть гражданские права, включающие в себя право на участие в политическом сообществе, в государственной деятельности. Вторая содержит в себе права человека, а именно: свободу вероисповедания, неприкосновенность личности, прав и имущества. Индивид, о котором здесь идет речь, является членом гражданского общества, соответственно, эти права принадлежат гражданину вообще. Они не только не соответствуют человеческой природе, но и отторгают ее. Благодаря им эгоизм людей только поддерживается и развивается, а вовсе не преодолевается. Именно поэтому Маркс говорит: «Ни одно из так называемых прав человека не выходит за пределы эгоистического человека, человека как члена гражданского общества, то есть как индивида, замкнувшегося в себя, в свой частный интерес и частный произвол, и обособившегося от общественного целого. Человек отнюдь не рассматривается в этих правах как родовое существо, – напротив, сама родовая жизнь, общество, рассматривается как внешняя для индивидов рамка, как ограничение их первоначальной самостоятельности. Единственной связью, объединяющей их, является естественная необходимость, потребность и частный интерес, сохранение своей собственности и своей эгоистической личности» (1955. Т. 1. С. 402). Очевидно, что положительные достижения буржуазной политической эмансипации не приводят к эволюции от политического животного до истинного человека, а всего лишь превращают его в члена гражданского общества. Чтобы разрешить данное противоречие, необходимо ликвидировать раскол между индивидом и родом, освободить человечество.

Возврат человеческого мира и человеческих отношений самому человеку

Чтобы превратить члена гражданского общества в истинного человека, необходимо выступить против крайних проявлений самоотчуждения и вернуть людям истинные человеческие отношения и мир. К этому заключению Маркс приходит в результате анализа взаимосвязи между политической и человеческой эмансипацией.

Согласно позиции немецкого мыслителя, если евреи не откажутся от своей религии, они вправе требовать политической эмансипации, хотя она и не разрешит проблему освобождения еврейского народа. В действительности они уже освободились, когда овладели богатством, и играли значимую роль в реальной политической жизни Германии, несмотря на то, что их политические права были чрезвычайно ограничены. Этот факт признает и Бауэр. В своем «Еврейском вопросе» он отмечает: «Еврей, который, например, в Вене только терпим, определяет своей денежной властью судьбы всей империи. Еврей, который может быть бесправным в самом мелком из германских государств, решает судьбы Европы. В то время как корпорации и цехи закрыты для еврея или еще продолжают относиться к нему недоброжелательно, промышленность дерзко потешается над упрямством средневековых учреждений»[21]. Однако Бауэр подходит к еврейскому вопросу с идеалистических позиций. По его мнению, отсутствие у иудеев политических прав в теории, но обладание большой властью на практике – ситуация вымышленная, мнимая. Так считает Бауэр, но фактически здесь имеет место противоречие между политическим и финансовым могуществом. Если в человеческом представлении политическая мощь превыше денег, то в действительности все как раз наоборот: государственная власть – раба финансов. Маркс на этот счет замечает: «Еврей эмансипировал себя еврейским способом, он эмансипировал себя не только тем, что присвоил себе денежную власть, но и тем, что через него и помимо него деньги стали мировой властью» (1955. Т. 1. С. 409).

Иудаизм и гражданское общество подходят друг другу. В своей основе иудейская религия носит абсолютно светский характер. Ее формируют реальные потребности и меркантильные интересы. Мирской кумир еврейства – торговец, еврейский бог в мире – деньги. С другой стороны, реальные потребности, корыстные интересы и финансы лежат также в основе гражданского общества, поэтому оно непрерывно исторгает все тех же евреев. С точки зрения исторической необходимости этот народ составляет особую его часть, и то, что они продолжают существовать, никак не противоречит истории, а, напротив, согласуется с ней. Следовательно, конечный результат эмансипации евреев – освобождение человечества от них самих, то есть от торговли и власти денег.

Рассуждая об отношениях действительного еврея с иудаизмом, о мирской основе этой религии, Маркс снова прибегает к понятию отчуждения. В отличие от труда «К критике гегелевской философии права», здесь он переключает свое внимание с взаимного отчуждения политического государства и гражданского общества на само это общество. Поскольку его базис – это практические нужды и своекорыстие, которые концентрируются, в свою очередь, в финансовой потребности, Маркс особенно тщательно изучает деньги и определяет их господство крайним проявлением человеческого отчуждения.

Он считает их результатом отчуждения человеческой природы: «Деньги – это отчужденная от человека сущность его труда и его бытия; и эта чуждая сущность повелевает человеком, и человек поклоняется ей» (1955. Т. 1. С. 410). Они – высшее божество, перед которым меркнут все остальные боги. В то время Маркс еще не обладал глубокими экономическими познаниями и был неспособен научно обобщить истоки, сущность и функции денег, резюмировать их место и роль в товарной экономике, кроме как с позиции отчуждения. Однако следует отметить, что немецкий философ не рассматривает их как отчуждение самосознания, а связывает их с трудом людей, человеческой деятельностью и товаром. В этом уже прослеживаются зачатки теории отчужденного труда.

Маркс рассматривает деньги в качестве всеобщего экономического эквивалента. Другими словами, они не оставляют ничего святого для человека, превращая все в товар. Деньги – универсальная стоимость всех вещей, поэтому они обесценивают все мироздание, включая природу и мир людей. Человек во власти частной собственности и денежных средств не просто не уважает природу – он относится к ней с пренебрежением, поскольку она (и растительная, и животная) превращается в собственность, в объект человеческого присвоения. Равным образом люди презирают теорию, искусство и историю, человека как самоцель. Все становится товаром, даже взаимоотношения между полами и даже сама женщина превращается в предмет купли-продажи. Деньги – как сущность отчуждения человеческого труда и плодов этого труда – управляют тем, что человек производит, то есть его деятельностью. Более того, только так люди становятся способными действовать и производить. Такое отчуждение «порывает все родовые узы человека, ставит на их место эгоизм, своекорыстную потребность, претворяет человеческий мир в мир атомистических, враждебно друг другу противостоящих индивидов» (1955. Т. 1. С. 412). Оно и означает уход человеческих отношений и мира от самого человека.

Маркс проникает в мирские основы иудаизма и обнаруживает, что хотя иудейская религия по форме и противоположна христианству, но на практике они едины. Пик развития иудейского духа, сосредоточенного на практических потребностях, своекорыстии и культе денег, приходится на гражданское общество, а оно, в свою очередь, реализуемо только в христианском мире. Эту точку зрения Маркс излагает спекулятивным философским языком: «Христианство возникло из еврейства. Оно снова превратилось в еврейство». «Христианство есть перенесенная в заоблачные выси мысль еврейства, еврейство есть низменное утилитарное применение христианства». «Еврей является практическим христианином, а практический христианин снова стал евреем» (1955. Т. 1. С. 412). Иначе говоря, в области мышления христианин поклоняется богу, а в реальной жизни он гоняется за деньгами. Проповедничество, пост христианского миссионера – все это становится товаром, а церковный чин – прибыльной должностью. Так, неудачливый предприниматель может сделаться священником, а разбогатевший священнослужитель – оставить сан и заняться коммерцией. Евреи же преклоняются перед деньгами, ставят их над всеми остальными богами. Различие между этими религиозными доктринами состоит в том, что христианство носит спиритуалистический характер, направляющий все мирские стремления и потребности в царство божие и отчуждающий человеческую природу в виде божественной сущности, а иудаизм превращает небесного владыку в светское божество – деньги. Именно в этом смысле Маркс полагает, что хотя самоотчуждение человека от природы и самого себя завершилось в христианстве, именно еврейство сумело «превратить отчужденного человека, отчужденную природу в отчуждаемые предметы, в предметы купли-продажи, находящиеся в рабской зависимости от эгоистической потребности, от торгашества» (1955. Т. 1. С. 412).

Отчуждение должно быть уничтожено – в этом Маркс согласен с Фейербахом. Однако тот говорит об этом лишь в отношении религии. По его мнению, панацея против всех болезней общества кроется в том, чтобы вернуть родовую человеческую сущность самому человеку. В этом смысле Бауэр, полагая отказ от религии предпосылкой политической эмансипации, не выходит за пределы фейербаховского понимания. Маркс придерживается иного взгляда. Он выделяет два уровня в проблеме ликвидации религиозного отчуждения:

1. Освобождение государства от религии, то есть отмена религиозных привилегий и государственной религии. Это то, что буржуазные революции стремятся и могут осуществить. Доказательство тому— опыт Франции и Северной Америки.

2. Полное устранение религиозного отчуждения. Для этого недостаточно действия политических революций. Необходимо уничтожить мирскую основу религии.

Существование такого мировоззрения, как религия, красноречиво свидетельствует о перевернутости мира, ее породившего. Поэтому необходимо вернуть человеку не только его родовую сущность, отчужденную в этом виде, но и все человеческие отношения, весь мир людей, устранить противоречие между чувственным и родовым бытием индивида во всех сферах жизни, ликвидировать взаимную изоляцию членов гражданского общества и искоренить у каждого эгоистическое корыстолюбие. Когда реальный индивид станет родовым существом не только в политической, но и в повседневной жизни, в своих взаимоотношениях и труде, лишь тогда он из члена гражданского общества эволюционирует в истинного человека. В этом и состоит человеческое освобождение. Как сказано у Маркса: «Философское превращение немца, проникнутого поповским духом, в человека будет эмансипацией народа» (1955. Т. 1. С. 423).

Окончательное освобождение пролетариата возможно только в результате полного возрождения человека

Критика Марксом гегелевской философии есть критика самой системной, богатой и полноценной из философий, – немецкой философии государства и права, – направленная на Германию, но не ограничивавшаяся ею. С одной стороны, внимание к современности предполагает анализ прошлого таких передовых стран, как Англия и Франция, которое продолжает проявляться и в их настоящем. С другой, эта критика вышла за пределы политической эмансипации и отталкивалась уже от так называемых истинно человеческих проблем, которые касаются уже не только Германии, но и всего мира. Маркс замечает: «Как только современная политико-социальная действительность сама подвергается критике, как только критика возвышается, следовательно, до истинно человеческих проблем, – она оказывается за пределами немецкого status quo» (1955. Т. 1. С. 418).

Здесь Маркс уже не задается вопросом, способна ли Германия осуществить политическую эмансипацию, подобную английской и французской, а озвучивает новый: «Может ли Германия достигнуть практики a la hauteur des principes [пер. с фр. – на высоте принципов], то есть революции, способной поднять Германию не только до официального уровня современных народов, но и на человеческую высоту, которая явится ближайшим будущим этих народов?» (1955. Т. 1. С. 422) Тогда Маркс еще отвечает на него утвердительно.

Что есть истинно человеческая революция, та, которая поднимает на человеческую высоту? Пусть буржуазные либералы воображают, что говорят от имени и за человека, пусть Маркс некогда считал Великую французскую революцию человеческим возрождением, однако впоследствии он обнаружил, что политическая эмансипация, несмотря на то, что она превращает индивида в гражданина, делает его в то же время одиноким и эгоистичным. Это освобождение не всего общества, а лишь его части. Здесь человек не овладевает всей своей сущностью, а утрачивает ее. Истинно человеческая революция – это освобождение человечества, ее цель – вернуть отчужденную у него природу. Об этом Маркс пишет: «Единственно практически возможное освобождение Германии есть освобождение с позиций той теории, которая объявляет высшей сущностью человека самого человека» (1955. Т. 1. С. 428). И еще: «Критика религии завершается учением, что человек – высшее существо для человека, завершается, следовательно, категорическим императивом, повелевающим ниспровергнуть все отношения, в которых человек является униженным, порабощенным, беспомощным, презренным существом» (1955. Т. 1. С. 422).

Позиция Фейербаха состоит в том, что «человек есть наивысшая сущность человека», что является весьма антитеологическим, антирелигиозным утверждением. Под первым «человеком» философ имеет в виду род, а под вторым – индивида; иными словами, род есть сущность индивида. Согласно религиозно-богословским доктринам бог – наивысшее персонифицированное бытие, существующее помимо человека, а Фейербах переворачивает это, провозглашая дух отчуждением человеческой родовой сущности и в связи с этим постулируя: человеческий бог не находится вне человека, им должен стать сам человек. Философ констатирует: «Человек человеку бог»[22]. Он возводит истоки богословия к гуманизму, ищет тайну духа в человеке, однако его учение о противоречии между индивидом и родом так и не дает религии научную интерпретацию.

В тот период Маркс соглашается с тезисом Фейербаха о сущности человека, но повторяет его не совсем в том же смысле. Он замечает слабость фейербаховской теории. Во-первых, в качестве логического обоснования своей критики религии Фейербах исходит из того, что человек творит религию, а не религия – человека, при этом он делает человека абстракцией, природным существом. Маркс считает, что «человек – не абстрактное, где-то вне мира ютящееся существо. Человек – это мир человека, государство, общество» (1955. Т. 1. С. 414). Анализируя природу евреев в статье «К еврейскому вопросу», он подчеркивает: «Сущность современного еврея мы находим <… > не как абстрактную, а как в высшей степени эмпирическую сущность, не только как ограниченность еврея, но как еврейскую ограниченность общества» (1955. Т. 1. С. 413). Во-вторых, по мнению Маркса, Фейербах этим тезисом подводит итог всей своей критике религии и не выходит дальше за рамки противостояния человека и духа. Маркс указывает на то, что в Германии критика религии уже завершилась, и необходимо от опосредованной политической борьбы переходить к непосредственной, низвергнуть все отношения, в которых человек является униженным, порабощенным, беспомощным, презренным существом, то есть, говоря марксовым языком, «совершить революцию, начав ее с самого основания», «уничтожить всякое рабство» (1955. Т. 1. С. 428). Несмотря на это, для обоснования человеческой эмансипации положения о человеке как наивысшей человеческой сущности недостаточно. Оно гуманистически окрашено и развертывает революционные требования, исходя из того, что индивид отчуждается от человеческого мира и человеческих отношений, становится угнетенным и неспособным реализовать свою человеческую сущность.

Самое значительное достижение работы «К критике гегелевской философии права. Введение» состоит в том, что в ней определяется историческая роль пролетариата. Маркс говорит о рабочем классе как о сердце, материальном оружии, ключевом элементе действительного человеческого освобождения.

После переезда в Париж Маркс сходится с лидерами Союза справедливых и французских тайных рабочих обществ, участвует в митингах рабочих и тем самым обретает непосредственные знания о пролетариате, особенно теоретические. Он открывает для себя внутренние отношения рабочего класса с капиталистическим обществом, с современной промышленностью, отмечая, что это «такой класс гражданского общества, который не есть класс гражданского общества», «такое сословие, которое являет собой разложение всех сословий» (1955. Т. 1. С. 427). Пролетариат принадлежит гражданскому обществу, поскольку он является капиталистическим классом. К примеру, в Германии он сформировался в ходе развития капиталистической промышленности. Однако в то же время он не является частью гражданского общества, потому как рабочие «скованы радикальными цепями» и противостоят голосу капитализма – буржуазии. Маркс обнаруживает между пролетариатом и буржуазией всестороннее противоречие, в результате которого фундаментальным требованием рабочего класса становится отмена частной собственности. Он осознает, что освобождение пролетариата и человеческая эмансипация – едины: только подарив человечеству свободу, рабочий класс освободит и самого себя. Далее, анализируя классовую борьбу в Германии и сопоставляя немецкую буржуазию с французской, он подчеркивает, что в Германии «княжеская власть находится в борьбе с королевской, бюрократ – в борьбе с дворянством, буржуа – в борьбе с ними со всеми вместе, а в это время пролетарий уже начинает борьбу против буржуа.

Буржуазия не дерзает еще сформулировать, со своей точки зрения, мысль об эмансипации, когда развитие социальных условий, а также и прогресс политической теории объявляют уже саму эту точку зрения устаревшей или, по крайней мере, проблематичной» (1955. Т. 1. С. 427). В связи с этим во Франции буржуа выступили в роли освободителей, а в Германии только пролетариат, принужденный своим «непосредственным положением, материальной необходимостью, собственными цепями» (1955. Т. 1. С. 427), ощущает потребность в человеческой эмансипации и возможность ее достижения.

Однако также следует заметить, что анализ, который Маркс предпринимает в отношении роли и функций пролетариата, все еще основывается не на изучении капиталистического способа производства, а на теории человеческого отчуждения. По его мнению, пролетариат может и должен принять на себя великую миссию по освобождению человечества, так как он «представляет собой полную утрату человека и, следовательно, может возродить себя лишь путем полного возрождения человека» (1955. Т. 1. С. 428). Жизненные условия, ситуация и место пролетария в капиталистическом обществе противоречат его человеческой сущности. Рабочий утратил качества, соответствующие природе человека и поэтому способен прийти к полной эмансипации, только заново овладев ими.

В дебатах с Руге об истоках и значении Силезского восстания ткачей 1844 г. Маркс выступает против принижения исторической роли этого события и дает высокую оценку революционному духу немецкого пролетариата, постулируя, что социализм должен пройти через революцию, свергнуть нынешнюю власть и уничтожить старые отношения. В то же время он продолжает стоять на своих идеях об отчуждении. По его мнению, французская буржуазная революция 1789 г. была следствием невозможности людей оказывать влияние на политику. Революционные события стали актом политической эмансипации, в результате которого человек стал родовым существом в сфере политики. У пролетарской революции другой характер. Сообщество, которое покидают рабочие, отличается от политического. Пролетарии не бесправны в этом смысле, они вообще утрачивают человеческую природу. Маркс говорил: «Та общность, от которой рабочего отрывает его собственный труд, есть сама жизнь, физическая и духовная жизнь, человеческая нравственность, человеческая деятельность, человеческое наслаждение, человеческая сущность. Человеческая сущность и есть истинная общность людей» (1955. Т. 1. С. 447). «Человек» и «человеческая жизнь» – понятия куда более глубокие и значимые, чем «гражданин» и «политическая жизнь», поэтому Маркс называет пролетарскую революцию «протестом человека против обесчеловеченной жизни» (1955. Т. 1. С. 447).

Он связывает отчуждение с теорией социалистической революции, крайне содержательно излагая проблему политической и человеческой эмансипации. Однако только лишь с этой позиции невозможно в действительности научно объяснить диалектические отношения и объективные экономические основания взаимосвязи между этими двумя явлениями. Отмечая несомненную ограниченность политического освобождения, Маркс при этом считает утопичными планы по реализации политической революции в Германии. По его мнению, точка зрения о том, что Германия «может перескочить одним сальто-мортале не только через свои собственные преграды, но вместе с тем и через те преграды, которые стоят перед современными народами» (1955. Т. 1. С. 423), тем самым проведя в жизнь эмансипацию человечества, не является состоятельной. Фактически, вскоре после того, как у Маркса складывается полноценный материалистический подход к истории, он меняет свои первоначальные воззрения на отношения между политическим (буржуазная революция) и человеческим (пролетарская революция) освобождением, определяет роль и место рабочего класса в буржуазных революциях. Маркс подчеркивает, что революционный протест буржуа против феодалов и абсолютизма ускоряет развитие пролетарских революционных движений, а пролетарии «могут и должны участвовать в буржуазной революции, поскольку она является предпосылкой рабочей революции. Но рабочие ни одного мгновения не могут рассматривать буржуазную революцию как свою конечную цель» (1955. Т. 4. С. 351).

И раньше, и сейчас на Западе были и до сих пор существуют некоторые ученые, которые, ухватившись за идеи Маркса о роде, родовой сущности и ликвидации отчуждения человека от его сущности, называли и продолжают называть его «истинным социалистом». Это неверно. Он сам опровергает эту точку зрения. Говоря о своей статье «К еврейскому вопросу» и о сочинении «К критике гегелевской философии права. Введение», он утверждает, что «попадающиеся там по традиции философские выражения – как “человеческая сущность”, “род” и т. п. – дали немецким теоретикам желанный повод к тому, чтобы неверно понять действительный ход мыслей и вообразить, будто и здесь опять все дело только в новой перелицовке их истасканных теоретических сюртуков» (1955. Т. 3. С. 224). Несомненно, вследствие влияния Фейербаха некоторые его рассуждения тогда были гуманистически окрашены и поэтому обладали неким сходством с «истинным социализмом», базировавшимся на фейербаховском гуманизме. Однако при этом важно знать, что Маркс апеллировал к пролетариату, боролся против пропаганды любви, проповедовал полное уничтожение частной собственности и всестороннюю перестройку старых отношений через критику оружием, что в корне отлично от взглядов «истинных социалистов». Окончательное освобождение Маркса от влияния фейербаховского гуманизма длилось долго, и в этом ключевую роль сыграл поворот к политико-экономическим исследованиям.

Глава четвертая

Сочетание философии и экономики. От отчуждения к отчужденному труду

Если в ходе кройцнахских исторических исследований в 1843 г. Маркс подходит к определению отношений между гражданским обществом и государством и определяет важность человеческой эмансипации, то в результате экономических исследований в Париже в 1844 г. он анализирует само гражданское общество, перейдя от понятий надстроечного отчуждения к экономическим основам. Таким образом, в сфере истории и науки Маркс в течение трех коротких лет развернул собственные экономико-исторические исследования, проследил ход развития от религии к государству и праву, а затем – к гражданскому обществу. Без этих исследований формирование материалистического взгляда на историю было бы немыслимым.

Записи, которые Маркс ведет в Париже («Парижские рукописи»), помимо истории и социалистических идейных течений, во многом касаются экономики. Он изучает Адама Смита, Давида Рикардо, Жана Сэя, Жана Шарля Сисмонди, Фредерика Скарбека,

Джеймса Милля, Антуана Дестюта де Траси, Фридриха Шульца, Джона Мак-Куллоха, Пьера Буагильбера и других ученых, ведет конспекты их работ и комментирует их. Этот ранний период марксовых экономических исследований характеризуется выдвижением концепции отчужденного труда, с помощью которой он критикует буржуазную экономическую науку и по-новому интерпретирует факты и выводы этой науки. «Конспект книги Джеймса Милля “Основы политической экономии”», тесно связанный с «Экономическо-философскими рукописями 1844 г.», занимает особое место в «Парижских рукописях». Эта значимая работа посвящена анализу отчужденного труда.

Изучение отчуждения в экономике. Попытка установить и объяснить принципы всех экономических категорий

Маркс, который перешел на сторону пролетариата и возложил на рабочий класс великое дело освобождения человечества, больше не удовлетворялся установками и методами буржуазной экономической науки. К тому времени он еще не создал собственных особых категорий, а потому пользовался фактами, материалами и категориями буржуазной политологии. Маркс приложил все усилия для того, чтобы раскрыть природу отчуждения в экономической сфере и стремился отыскать основополагающий принцип, с помощью которого можно разъяснить все политэкономические категории. Результатом этой исследовательской работы стала концепция отчужденного труда.

У этой концепции, конечно, есть своя философская база – доктрина об отчуждении, которая постепенно формировалась в недрах классической немецкой философии. Однако Маркс отбрасывает эту спекулятивную традицию, предложенную предшественниками, и фокусируется на анализе экономической действительности. Саму концепцию отчужденного труда он принимает за эффективное оружие в критике буржуазных политэкономистов и разрешении тех проблем, которые оказались им не по зубам.

В 1840-е вопрос о частной собственности превратился в фундаментальную теоретико-практическую проблему, которая возникла как результат нараставшего рабочего движения и различных социалистических веяний. До Парижа в некоторых своих статьях, комментирующих дебаты рейнского ландтага, Маркс косвенно уже затрагивает этот вопрос, когда изучает феномен материальных интересов, а в полемической статье «Коммунизм и аугсбургская “Allgemeine Zeitung”» констатирует неизбежность и разумность претензий пролетариата на имущество, принадлежащее среднему классу. После ухода из «Рейнской газеты» и погружения в исторические исследования он уделяет большое внимание материалам, касающимся влияния формы собственности на политическое устройство. В сочинении «К критике гегелевской философии права», анализируя систему преемственности по старшему сыну, он рассуждает об отношениях частной собственности и государственного политического строя. Поэтому, обращаясь к экономике, он выступает против того, как буржуазные политэкономы признают существование частной собственности и защищают эту капиталистическую систему. В выдержках из его комментариев к трудам Сэя мы видим критику этого фундаментального ограничения буржуазной политэкономии: «Частная собственность есть факт, обоснованием которого политическая экономия не занимается, но который составляет ее основу. Нет ни одного богача без частной собственности, и политическая экономия по своей сути есть наука обогащения. Следовательно, нет никакой политической экономии без частной собственности. Вся политическая экономия покоится, таким образом, на факте, который не обязателен»[23].

Как же в конце концов объяснить исторический характер частной собственности? Связать ее с трудом? История показывает, что это вряд ли возможно. К примеру, английский экономист Джон Локк, исходя из того, что труд принадлежит человеку, делает вывод о соответствии личной собственности человеческой природе и, следовательно, о ее рациональности и неизменности. Он говорит: «Что бы <… > человек ни извлекал из того состояния, в котором природа этот предмет создала и сохранила, он сочетает его со своим трудом и присоединяет к нему нечто принадлежащее лично ему и тем самым делает его своей собственностью. Так как он выводит этот предмет из того состояния общего владения, в которое его поместила природа, то благодаря своему труду он присоединяет к нему что-то такое, что исключает общее право других людей»[24].

Хотя английская классическая политэкономия сама создала трудовую теорию стоимости и превратила частную собственность из простого, чистого объекта в человеческий труд, она все равно объявила ее состоявшимся фактом, а ее предпосылкой назвала дифференциацию капитала, земли и труда. Английские классические политэкономы рассматривали труд всего лишь как средство к существованию, подразделяли добавленную стоимость материалов на прибыль и земельную ренту, воспринимали заработную плату как рациональный, естественный метод распределения, способствующий росту национального богатства. Они не вдавались в вопрос о том, чей труд порождает частную собственность, но видели в ней предпосылку и ставили свой интерес в качестве основы взаимосвязи между зарплатой и капиталистической прибылью.

В отличие от них Маркс направляет усилия на установление истоков частной собственности. В качестве теоретической и методической базы он, еще до полноценного создания своего материалистического метода и закона диалектического движения производительных сил и производственных отношений, использует доктрину отчужденного труда. Маркс рассматривает частную собственность как историческое явление, своего рода отчуждение, и считает, что «к частной собственности мы приходим посредством анализа понятия отчужденного труда, то есть отчужденного человека, отчужденной жизни» (1974. Т. 42. С. 97). В результате этих исследований он и пришел от отчуждения к отчужденному труду.

Величайшим достижением английской классической политэкономии – начиная с ее основателя Уильяма Петти и заканчивая ее завершителем, Давидом Рикардо, – становится создание трудовой теории стоимости. Рикардо преодолевает непоследовательность и спутанность, присущие ее вариантам у Петти и Адама Смита, и дает четкое и прозрачное определение постулату об обусловленности рабочего времени стоимостью товара. Однако после его смерти в 1823 г. последователи вульгаризируют эту теорию, а утопические социалисты используют ее для получения выводов в пользу рабочих: поскольку стоимость создается трудом, то все товары должны отходить в распоряжение трудящихся. Так, английский утопический социалист Джон Фрэнсис Брей замечает: «Только труд создает стоимость. Каждый человек имеет неоспоримое право на все то, что может доставить ему его честный труд. Присваивая себе плоды своего труда, он не совершает никакой несправедливости по отношению к другим людям, так как нисколько не нарушает их права действовать таким же образом. Все понятия о высших и низших, о хозяине и наемном рабочем порождены пренебрежением к основным принципам и возникшим отсюда неравенством имуществ»[25]. Поэтому Брей считает, что «при справедливой системе обмена стоимость всех продуктов определялась бы полной совокупностью издержек их производства, и равные стоимости всегда обменивались бы на равные стоимости». А отношения рабочего и капиталиста нарушают трудовую теорию стоимости, «вся сделка между рабочим и капиталистом оказывается простой комедией: в действительности это по большей части не что иное, как бесстыдный, хотя и узаконенный, грабеж»[26]. Усердие, с каким эта теория применялась с утопически-социалистических позиций, вызвало протест деятелей правого толка. К примеру, Джон Казенов в 1832 г. декларировал: «Доктрина о том, что труд является единственным источником богатства – опасна, поскольку она неверна и, к несчастью, служит идеологической опорой для тех, кто провозглашает все имущество собственностью рабочего класса, а получение доли другими, – ограблением и обманом рабочих»[27].

Маркс не только не соглашается с попытками выводить из трудовой теории стоимости заключения, выгодные для рабочих, но и критикует ее. Он считает, что хотя ее отправным пунктом и является положение о труде как истинном духе производства, она оставляет трудящегося ни с чем, а собственнику дает все. По этой причине Маркс старается раскрыть отчужденный характер труда.

Критикуя трудовую теорию стоимости, он, конечно же, не отрицает некой связи, существующей между производственными расходами и стоимостью, но не соглашается с тем, как Рикардо оставил в стороне конкуренцию и взаимоотношения между спросом и предложением, сделав затраты на производство единственным ценоформирующим фактором. По его мнению, это была недопустимая абстракция. В своих комментариях к идеям Милля о том, что стоимость валюты (золота и серебра) регулируется в зависимости от производственных затрат так же, как и в случае с другими товарами, Маркс подчеркивает: «Милль – как и вообще школа Рикардо – совершает ту ошибку, что формулирует абстрактный закон, не учитывая изменения и постоянного упразднения этого закона, благодаря чему он только и осуществляется. Если постоянным законом является, например, то, что издержки производства в конечном счете – или, вернее, при спорадически, случайно устанавливающемся соответствии спроса и предложения – определяют цену (стоимость), то столь же постоянным законом является и то, что такого соответствия нет и что, следовательно, стоимость и издержки производства не находятся в необходимом отношении друг к другу. Спрос и предложение соответствуют друг другу лишь какое-то время, вследствие предшествующих колебаний спроса и предложения, вследствие несоответствия между издержками производства и меновой стоимостью; это колебание и это несоответствие вновь наступают вслед за установившимся на какое-то время соответствием. Это действительное движение, лишь абстрактным, случайным и односторонним моментом которого является указанный закон, превращается новейшими политэкономами в акциденцию, в нечто несущественное» (1974. Т. 42. С. 17). Маркс ставит серьезный акцент на влиянии отношений спроса и предложения, а также конкуренции, на цену. Существенно его внимание к условиям, при которых действуют те или иные закономерности. При этом он делает вывод об отсутствии неизбежной взаимосвязи между производственными расходами и общей стоимостью, которая трансформируется в рыночную под воздействием различных факторов. Маркс приходит к заключению, что данная трудовая теория возводит абстрактное, случайное и фрагментарное до уровня закона. Таким образом, он выступает против ее самых основополагающих принципов.

Кроме того, он основательно вскрывает внутреннее противоречие этой теории, по которой получается, что все результаты труда принадлежат рабочим, но фактически пролетариат получает в виде зарплаты их минимальную часть, необходимую для существования. Ее дают трудящимся как рабочим, но не как людям, она направлена на их воспроизводство в качестве рабочей силы, а не человеческого рода. Все произведенное – это труд омертвленный, а капитал – накопленный, поэтому всякая вещь покупается за него. Впрочем, в действительности труда рабочих никогда не хватит, чтобы оплатить все вещи, наоборот, это пролетарию постоянно приходится продавать себя. Это единственное, что используется для увеличения стоимости данного природой богатства, однако на практике большая часть произведенного товара присваивается в виде ренты или прибыли ленивыми землевладельцами и усердными капиталистами, которые только командуют трудящимися и нежатся в роскоши. Труд – единственная неизменная цена за товар, но в реальности нет ничего более случайного и подверженного влиянию спроса и предложения. Одним словом, между теорией стоимости, исходящей из труда, и тем, как она выступает в защиту интересов буржуазии, существует фундаментальное противоречие. Принципы этой теории расходятся с действительностью. Поэтому социализм, основывающийся на этой теории, может быть лишь утопическим. Фактически, вопрос состоит не в том, чтобы установить количественное отношение труда к стоимости, а в анализе его отчужденного характера. В противоречие вступают труд, созидающий всю продукцию, и положение трудящегося, то есть отчужденный труд противостоит самому себе. Можно сказать, что трудовая теория стоимости, разработанная буржуазной классической политэкономией, отдает собственникам все, тогда как Маркс в своей концепции отчужденного труда пытается проследить истоки бедности пролетариев и обосновывает интересы рабочего класса.

По его мнению, во всей буржуазной политической экономии только Смит, Сэй и Рикардо были теми учеными, которые делали эту науку полноценнее, реалистичнее и все активнее и осознаннее развивали ее на поприще человеческого отчуждения.

В соответствии с ней безземельный рабочий-бессеребренник рассматривается всего лишь как трудящийся, а не как человек. Его минимальный и единственный доход, в котором он нуждается, должен позволять покрывать расходы на его жизнь (в то время, пока он трудится) и содержание его семьи. В глазах буржуазных экономистов пролетарий – не более чем трудящееся животное, скот с самыми базовыми плотскими потребностями. Значимость определенной денежной суммы определяется не тем, сколько на нее можно прокормить рабочих, а какую прибыль она принесет.

Разбирая подход Рикардо к валовому и чистому доходу, Маркс резко критикует презрительное отношение к пролетариям, проявляемое со стороны буржуазной политической экономии. Английский ученый относит заработную плату к расходам на производство, то есть к статье затрат; смысл имеет только увеличение чистого дохода – ренты и прибыли. Уменьшение числа рабочих как раз ведет к нему, что является благом для государства. В этом четко прослеживается враждебность к трудящимся. Маркс подчеркивает: «Поскольку политическая экономия отрицает всякое значение валового дохода, то есть объема производства и потребления без учета излишков, она отвергает весь смысл самой жизни, и потому в своей абстракции впадает в фарисейство. Следовательно, можно откровенно заявить:

1. Политическая экономия беспокоится вовсе не о государственных интересах, не о человеке, а только лишь о чистом доходе, прибыли и ренте, которые и есть конечная цель государства.

2. Человеческая жизнь ничего не стоит.

3. Стоимость рабочего класса – это, попросту говоря, необходимые затраты на производство, рабочих нанимают единственно для получения чистого дохода, то есть ради прибыли капиталиста и ренты земельного собственника. Трудящийся неизменно и неизбежно остается рабочим механизмом, и достаточно будет того, чтобы выделять требуемую сумму на поддержание его функционирования»[28].

Маркс также осуждает невнимание Рикардо ко всему случайному и действительному. По его мнению, отношение к экономическому закону как к значению, выводимому из среднего арифметического, затмевает человека: рикардисты нивелируют действительные жизненные обстоятельства человека и делают упор на абстрактное движение материи, в результате чего реальный материальный процесс, происходящий с частной собственностью, превращается в общую, абстрактную формулу. Поэтому Маркс заявляет: «Среднее арифметическое – настоящее оскорбление, очернение человека». И далее: «Рикардо интересуется общими законами. А то, как эти законы осуществляются, приведут ли они к разорению миллионов человек, с точки зрения самих законов и политических экономистов не имеет никакого значения»[29]. Эта же позиция выражена в марксовом заключении о враждебности трудовой теории стоимости по отношению к человеку, о том, как она, якобы признавая человека (его труд), на деле полностью отрицает его.

По мнению Маркса, буржуазная политическая экономия в целом противопоставлена человеку. Он резюмирует, что в ней нет места человеческой природе – там обосновалась нечеловеч-ность. Однако в этом нет ее (и тем более Рикардо) ошибки. Эта дисциплина представляет собой научную исповедь капиталистов, отражение современной капиталистической промышленности в их сознании, поэтому чем она правдивее и полнее, тем упорнее отстаивает естественность и разумность человеческого отчуждения.

Маркс выдвигает концепцию отчужденного труда в ходе критики буржуазной политэкономии – назло ее фундаментальным установкам, методам и выводам. Он считает, что, в отличие от классической политэкономической школы, современные экономические исследователи не должны исходить из неизменности системы частной собственности, разделения капитала, земельной собственности и труда, тем самым скрывая отчуждение. Напротив, необходимо «осмыслить существенную взаимосвязь между частной собственностью, корыстолюбием, отделением друг от друга труда, капитала и земельной собственности, между обменом и конкуренцией, между стоимостью человека и его обесценением, между монополией и конкуренцией и т. д., между всем этим отчуждением и денежной системой» (1974. Т. 42. С. 87).

Современные экономические теории и методы не допускают интерпретации (как в классической политэкономической традиции) всех экономических явлений с точки зрения войны (то есть конкуренции) между корыстолюбцами и скупцами. В отличие от классических политэкономов Маркс в то время плотно занимается проблемами частной собственности и отчужденного труда и разъясняет с помощью них все категории политэкономии, видит в них конкретное, раскрывшееся проявление торговли, конкуренции, капитала, денег.

Следовательно, как только Маркс от надстройки углубляется в экономический базис, переключается на анализ гражданского общества и критику буржуазной политической экономии, то он неизбежно переходит от отчуждения к отчужденному труду. Это играет решающее значение. Он преодолевает подход, согласно которому труд изучается только с точки зрения количественной определенности, углубленно анализирует природу труда и приобретает множество ценных знаний об особенностях капиталистического способа производства и борьбы буржуазии с пролетариатом. Однако концепция отчужденного труда – не научная форма. Она все еще включает в себя элементы фейербаховского гуманизма и не способна быть теоретико-методической основой всей политэкономической науки, что и подтверждается развитием философской мысли после Маркса.

Человек – субъект общественной связи. Истинное и отчужденное общество

Мы уже говорили, что в том, как западноевропейские гуманистические веяния развились во французский материализм XVIII в., безусловно, существует одно противоречие: с одной стороны, он унаследовал традиции гуманизма, признавая человека истоком и конечной целью, сформулировал доктрину о свободе, равенстве и человеколюбии, основывающуюся на его правах. С другой – в рамках французских материалистических учений развился механицизм, была отвергнута доминирующая роль людей, а декартово суждение о животном как о механизме расширилось до теории о том, что человек тоже является механизмом. Заслуга учения немецкой классической философии об отчуждении состояла в том, что в нем было восстановлено главенствующее положение человека, хотя и в идеалистической форме. Однако только Марксу удалось решить проблему человеческой сущности.

В «Конспекте книги Джеймса Милля “Основы политической экономии”» (далее – «Конспект») Маркс, рассуждая об отчуждении, отмечает, что человек есть «субъект общественной связи», и подчеркивает: человек, о котором он говорит, – не понятие, не абстракция, игнорирующая реальную личность, а «действительный, живой, особенный индивид» (1974. Т. 42. С. 119). В отрыве от него так называемого человека не существует.

По мнению Маркса, действительные индивиды – не одинокие и изолированные, а «тотальные существа», или, говоря фейербаховским языком, родовые. Однако Фейербах, считая таковым человека, а включенность в коллектив, в человеческую интеграцию – его единственно реальной сущностью, заостряет внимание на нуждах полов. Маркс в этом плане рассматривает человека как тотальное существо и делает упор на потребности людей в трудовых плодах друг друга, то есть на взаимодополняемости человеческой деятельности и ее продуктов в процессе производства. Производственная деятельность общественна по характеру. Так, Маркс указывает: «Обмен – как человеческой деятельностью внутри самого производства, так и человеческими продуктами – равнозначен родовой деятельности и родовому духу, действительным, осознанным и истинным бытием которых является общественная деятельность и общественное наслаждение» (1974. Т. 42. С. 23).

Поскольку человек – это тотальное (или родовое) существо, то Маркс замечает: «Человеческая сущность является истинной общественной связью людей» (1974. Т. 42. С. 23). Следует обратить внимание, что здесь он делает акцент на связи человеческой, общественной, а не естественной, то есть обусловленной биологическим видом человека. Марксу удается преодолеть ограниченность фейербаховских воззрений на человека как на природный вид, как абстракцию общевидовых особенностей, и сосредоточиться на общественных отношениях. С точки зрения природных свойств человек формально представляет собой вид, но фактически он является изолированным индивидом. В плане общественных отношений мы имеем дело с индивидами, но в действительности перед нами общность, социальные существа, потому что ни одна отдельно взятая особь не способна существовать вне общества. Таким образом, если в сочинении «К критике гегелевской философии права» Маркс заостряет внимание на особой общественной природе человека с позиций взаимосвязи между людьми и государством, то в данном случае он уже переключается на производство и утверждает, что человеческая сущность заключена в общественной связи, возникающей в ходе производства и обмена.

Таким образом, истинная общественная связь людей по Марксу – это не чисто эмоциональные и идеальные, а самые что ни на есть реальные, объективные отношения. Они формируются в ходе активной реализации людьми своей общественной природы, предпринимаемой ими в целях удовлетворения своих материальных потребностей. Маркс отмечает: «Истинная общественная связь возникает не вследствие рефлексии: она выступает как продукт нужды и эгоизма индивидов, то есть как непосредственный продукт деятельного осуществления индивидами своего собственного бытия» (1974. Т. 42. С. 24). Такие формулировки, как «эгоизм», в данном случае неточны и не связаны с моралью, но общий смысл остается ясным: общественная связь формируется в процессе производства, человеческой деятельности.

Рассматривая действительного человека в качестве индивида, Маркс подчеркивает, что общественная связь создается в ходе производства, а человеческая природа – социальна. По сравнению с теориями Гегеля и Фейербаха, такую позицию Маркса можно считать большим шагом вперед. Гегель полагал субъектом отчуждения абсолютную идею. Фейербах – человека как природное существо, оторванное от конкретных исторических условий и производственных отношений. Наравне с ними обоснование действительного человека Марксом относится к ключевым моментам перехода от идеализма к старому материализму и в конечном счете к историческому материализму.

Положение о действительном человеке как субъекте не является простым абстрактным высказыванием, это конкретное единство диверсифицированности объективного исторического процесса, воспроизведенного в мышлении. Его научный уровень определяется уровнем изучения самих законов истории, ее объектов и субъектов. В то время Марксу пока не удается выйти на такой уровень, что весьма заметно в его подходе к взаимоотношениям между человеческой сущностью и производством.

Еще не сформировав собственной идеологии, в своих теоретических воззрениях он остается далек от полноты и завершенности. Его теория противоречива. С одной стороны, Маркс отмечает, что сущность человека складывается в ходе активного производства продукции, отвечающей человеческим нуждам. С другой – использует ее как критерий: «Наше производство было бы в такой же мере зеркалом, отражающим нашу сущность» (1974. Т. 42. С. 36). Такая постановка вопроса резко отличается от впоследствии выдвинутого Марксом тезиса о человеческой сущности, которая составляет в своей действительности всю совокупность социальных отношений.

Общественная связь объективна и неизбежна, ее существование не определяется человеческой волей. Маркс подчеркивает это: «От человека не зависит, быть или не быть этой общественной связи» (1974. Т. 42. С. 24). Однако ее характер и конечная форма (отчужденная или человеческая) обусловлены степенью, в которой она согласуется с человеческой сущностью.

Что есть отчужденное общество? По словам Маркса, «до тех пор, пока человек не признает себя в качестве человека и поэтому не организует мир по-человечески, эта общественная связь выступает в форме отчуждения». Следовательно, отчужденным является общество, в котором человек становится «отчужденным от своей собственной сущности» (1974. Т. 42. С. 28).

В отчужденном обществе «не человеческая сущность образует связь наших производств друг для друга» (1974. Т. 42. С. 33). Производство носит явный утилитарный характер, его цель – присвоение. Каждый производит для себя, а не для другого. То, что производит один, не связано напрямую с другим. Каждый видит в собственной продукции только свой овеществленный личный интерес и ничего более. Таким образом, производство здесь не служит человеку и обществу.

В конечном счете оно существует только для удовлетворения нужд. Продукт обязательно должен быть употреблен. Продукция производителя по определению является объектом потребности и желания другого человека. Однако то, что кто-то нуждается в продукте, не дает ему права распоряжаться им. Продукт не признает чужой потребности, равно как и человеческой природы, его признание распространяется лишь на другой продукт. Вследствие этого единственно верным считается только вещное, а не человеческое право. Так, продукты присваиваются посредством обмена. Человеческие связи и общение осуществляются через вещи, подавляются отношениями между ними. Сначала отдай и только потом бери – таков нерушимый принцип. По поводу этого Маркс замечал: «Единственно понятный язык, на котором мы говорим друг с другом, – это наши предметы в их отношениях друг к другу. Человеческого языка мы не поняли бы, и он остался бы недейственным; одной стороной он ощущался бы и сознавался бы как просьба, как мольба и потому как унижение и вследствие этого применялся бы с чувством стыда и отверженности, а другой стороной он воспринимался бы и отвергался бы как бесстыдство или сумасбродство. Мы взаимно до такой степени отчуждены от человеческой сущности, что непосредственный язык этой сущности представляется нам оскорблением человеческого достоинства, и наоборот, отчужденный язык вещных стоимостей представляется чем-то таким, что вполне соответствует законному, уверенному в себе и признающему самое себя человеческому достоинству» (1974. Т. 42. С. 35).

Таким образом, человек опустился до уровня материального орудия, средства. Для того чтобы завладеть чужим товаром, он должен сначала произвести собственный и наоборот. Люди рассматривают друг друга как инструмент и средство для производства того, в чем они нуждаются. В результате происходит обесценивание человека. Его ценность заключается уже не в самом человеке, а в том, чем он владеет: «Наша взаимная ценность есть для нас стоимость имеющихся у каждого из нас предметов. Следовательно, сам человек у нас представляет для другого человека нечто лишенное ценности» (1974. Т. 42. С. 35).

В отчужденном обществе не существует истинных человеческих отношений, есть лишь отношения между собственниками. Именно это специфическое обладание частной собственностью разделяет и объединяет людей. Всякий может приобрести особую собственность другого человека, только если откажется от своей. Возникающую при этом между двумя собственниками связь инициируют не люди, а специфическое свойство вещи, которой они владеют. Подтверждая свое право на нее, люди в то же время передают друг другу ее часть. Поэтому в таком обществе социальная связь двух собственников является следствием взаимного отчуждения частной собственности. Отчужденное имущество, которое люди присваивают себе, забирая его у других, – это результат чужого труда, а их собственный продукт отрывается от них и переходит во владение других лиц. Таким образом, каждый человек предстает как символ иной частной собственности, а отношения между людьми предстают в отчужденной форме вещных отношений.

Маркс сопоставил такое общество с истинным в его представлении. В «Конспекте» он философски резюмирует его особенности: «Человек отчужден от самого себя и общество этого отчужденного человека есть карикатура на его действительную общественную связь, на его истинную родовую жизнь; его деятельность оказывается в силу этого мукой, его собственное творение – чуждой ему силой, его богатство – его бедностью, сущностная связь, соединяющая его с другим человеком, – несущественной связью и, напротив, его оторванность от другого человека оказывается его истинным бытием; его жизнь оказывается принесением в жертву его жизни, осуществление его сущности оказывается недействительностью его жизни, его производство – производством его небытия, его власть над предметом оказывается властью предмета над ним, а сам он, властелин своего творения, оказывается рабом этого творения» (1974. Т. 42. С. 24).

Маркс критикует буржуазную политэкономию, потому что видит в ней апологию отчужденного общества, признанного здесь за норму. Эта наука рассматривает общественную связь людей и их родовую жизнь с точки зрения обмена и торговли. По ней человек от природы является собственником, а общество всегда было торговым. К примеру, Дестют де Траси считал, что общество – это ряд взаимных обменов. Адам Смит говорил: «Общество есть торговое общество. Каждый из его членов является торговцем» (1974. Т. 42. С. 27). Поэтому Маркс осуждает буржуазных политэкономистов за то, что они превратили отношения между людьми в вещные и, используя последние в качестве отправной точки, «эту отчужденную форму социального общения фиксировали в качестве существенной и изначальной и в качестве соответствующей человеческому предназначению» (1974. Т. 42. С. 24).

Если в отчужденном обществе нет места человеческой сущности, то в истинном все ей соответствует и организуется по образу и подобию человека и в наивысшей форме воплощает его характер как общественного существа. В нем человеческие связи больше не принимают форму денег, обмена, торговли; товар, принадлежащий одному, перестает быть силой, властвующей над ним самим и другими, символом эквивалента и начинает удовлетворять потребности общества как такового. Природа человека становится той связью, благодаря которой люди производят друг для друга: «Отчужденный язык вещных стоимостей» вымещается «человеческим». В «Конспекте» Маркс философски высказывается по поводу истинного общества: «Предположим, что мы производили бы как люди. В таком случае каждый из нас в процессе своего производства двояким образом утверждал бы и самого себя и другого: 1) Я в моем производстве опредмечивал бы мою индивидуальность, ее своеобразие, и поэтому во время деятельности я наслаждался бы индивидуальным проявлением жизни, а в созерцании от произведенного предмета испытывал бы индивидуальную радость от сознания того, что моя личность выступает как предметная, чувственно созерцаемая и потому находящаяся вне всяких сомнений сила. 2) В твоем пользовании моим продуктом или твоем потреблении его я бы непосредственно испытывал сознание того, что моим трудом удовлетворена человеческая потребность, следовательно, опредмечена человеческая сущность, и что поэтому создан предмет, соответствующий потребности другого человеческого существа. 3) Я был бы для тебя посредником между тобою и родом и сознавался бы и воспринимался бы тобою как дополнение твоей собственной сущности, как неотъемлемая часть тебя самого, – и тем самым я сознавал бы самого себя утверждаемым в твоем мышлении и в твоей любви. 4) В моем индивидуальном проявлении жизни я непосредственно создавал бы твое жизненное проявление, и, следовательно, в моей индивидуальной деятельности я непосредственно утверждал бы и осуществлял бы мою истинную сущность, мою человеческую, мою общественную сущность» (1974. Т. 42. С. 36).

В рассуждениях Маркса на эту тему содержится множество серьезных мыслей, в частности, о временном, историческом характере отчуждения, о том, что в условиях частной собственности человеческие отношения выражаются в форме вещных связей, что в истинном обществе целью производства является удовлетворение потребности. Таким образом, здесь еще в нечетких философских терминах выражено гениальное предположение о противостоянии двух общественных систем – капиталистической и социалистической. Однако в части оснований и методов это рассуждение еще не совсем научно и несет на себе заметный отпечаток фейербаховского гуманизма. На этом этапе Маркс еще не подозревал, что это не человеческая сущность опредмечивается в виде общественных отношений, а наоборот, отношения формируют сущность. С точки зрения производительных сил каждой эпохи любые социальные взаимосвязи – как отчужденные от природы человека, так и единые с ней, – возникают и существуют на рациональных основаниях. Разделение общества на отчужденные и истинные на основании критерия человеческой сущности не позволяет определить его научно и может легко уйти в область моральных порицаний.

Отчуждение при труде ради заработка. О деньгах и кредитах

В «Конспекте» Маркс дает предварительную характеристику отчужденному труду. На это сочинение, а также на первую рукопись из цикла «Экономическо-философские рукописи 1844 г.» (далее – «Рукописи») существуют разные точки зрения. Однако «Конспект» по содержанию главным образом представляет анализ в области производства всеобщих товаров (так называемый труд ради заработка) – в частности, исследование отчуждения труда, возникающего при переходе от натурального хозяйства к товарному производству. Здесь, как и в «Рукописях», затрагиваются отношения труда и капитала после того, как производство всеобщих товаров перерастает в капиталистическое производство, однако внимание на этом не заостряется. В «Рукописях», в отличие от «Конспекта», главная роль в описании отчужденного труда отводится буржуазии и пролетариату. С точки зрения истории и логики «Конспект» идет в одной связке с «Рукописями», он стал источником и теоретической подготовкой к их созданию.

В «Конспекте» Маркс часто пересказывает воззрения Джеймса Милля, но помещает их в теорию об отчужденном труде, который рассматривает как исторический процесс, постепенно развивающийся в ходе товарного производства и обмена.

Он считает, что в диком, неразвитом состоянии человек берет за производственный критерий объем своих непосредственных потребностей, то есть производит то, что напрямую удовлетворяет его нужды. Сверх прямой потребности люди ничего не производят, довольствуясь только непосредственно необходимым. Однако этот взгляд неполноценен. В действительности производственные

объемы определяет не спрос, который становится низким вследствие отсталости производства, хотя и оно обязательно испытывает на себе его обратное влияние. Однако в данном случае важен вопрос не о том, как диалектически проанализировать эти отношения, а о том, как Маркс изучает их с точки зрения отчуждения. Он считает, что когда спрос и предложение равны, непосредственной целью производства становится удовлетворение собственных потребностей, обмен товарами прекращается, вследствие чего исчезает отчуждение, при котором продукция трудящегося отрывается от него самого.

После появления прибавочного продукта ситуация начинает меняться. Хотя в грубой форме отчужденной частной собственности, то есть случайном обмене товара на товар, труд и является непосредственным жизненным источником трудящегося, его активной реализацией как индивида, излишки своей продукции он обменивает при этом на такие же у других людей. Получается, что через обмен труд частично становится источником дохода, что порождает трансформацию целей и природы трудящегося. Результаты труда перестают существовать только для удовлетворения нужд самого производителя, они «производятся как стоимость, как меновая стоимость, как эквивалент» (1974. Т. 42. С. 27). Формально прибавочный продукт производится, исходя из потребностей буржуазии и пролетариата, но фактически с помощью него и те, и другие присваивают чужую продукцию, стараясь завладеть как можно большим ее количеством.

Маркс видит в обмене общественные отношения, связь, но не между людьми, а между частной собственностью, в отношении которой происходит взаимное отчуждение. Взаимодополнение и взаимоудовлетворение, возникающие в результате такого обмена – не более чем фикция. Обмениваясь, люди грабят и обманывают друг друга. Поэтому Маркс подчеркивает, что общественная связь, проявляющаяся в виде бартерного обмена, противоположна истинной общественной связи. Он отмечает: «Обмен, или меновая торговля, есть <… > общественный, родовой акт, общественная связь, социальное общение и интеграция людей в рамках частной собственности и потому – внешний, отчужденный родовой акт.

Именно поэтому он и выступает как меновая торговля. В силу этого он вместе с тем является также и противоположностью общественному отношению» (1974. Т. 42. С. 26).

Если в случае взаимного обмена прибавочным продуктом отчуждение произошло только частично, то труд ради заработка – это уже полностью отчужденный труд.

Он служит не удовлетворению потребностей и не случайному обмену, а является производственной деятельностью, цель которой – осуществление обмена. Переход к труду ради заработка неизбежен. Нужды индивида многоплановы, а то, что он производит, – односторонне. Индивид не способен произвести все необходимое для себя, поэтому человеческий труд все больше и больше осуществляется ради заработка. Посредством продажи собственной продукции человек начинает добывать средства к существованию. Маркс в первую очередь изучает отчуждение, присущее именно такому роду труда. Он говорит: «В труде ради заработка заключено: 1) отчуждение и случайность труда по отношению к трудящемуся субъекту; 2) отчуждение и случайность труда по отношению к его предмету; 3) то, что назначение рабочего определяется потребностями общества, которые, однако, ему чужды, которым он вынужден подчиняться в силу эгоистической потребности, в силу нужды и которые для него имеют значение только как источника удовлетворения его непосредственных нужд, как и он сам имеет для общества значение только раба потребностей общества; 4) то, что для рабочего сохранение его индивидуального бытия выступает как цель его деятельности, а его действительная работа имеет для него значение только средства; так что он живет только для того, чтобы добывать себе жизненные средства» (1974. Т. 42. С. 27). Аспекты, которые Маркс здесь анализирует, связаны с четырьмя положениями об отчужденном труде, приведенными в «Рукописях», но вместе с тем отличаются от них. Они едины в базовых установках – воззрениях на труд, который является для человека свободным проявлением жизни, истинной, деятельной собственностью, наслаждением жизнью. Если его осуществляют ради заработка, он становится формой отчуждения, так как в нем не реализуются человеческие природные дарования и духовные стремления: он служит выживанию, получению средств к существованию. Труд ради заработка проистекает не из внутренней необходимости (врожденной любви к труду), а из случайных внешних потребностей (выживания). Поэтому для трудящегося он – не самонаслаждение, а мука. Эти идеи позже получили развитие в «Рукописях», однако там Маркс уже не делает упор на анализе противостояния между индивидом и обществом, формирующегося как результат товарного производства и обмена. В «Конспекте» описано, как индивид попадает в рабство к общественным нуждам (они, а не таланты и склонности трудящегося, определяют то, какой труд он выбирает и что производит), которые теперь становятся средством его существования. В «Рукописях» Маркс уже фокусируется на вскрытии антагонистических отношений пролетариев и капиталистов, на факте присвоения вторыми результатов труда первых.

В его рассуждениях об отчужденном труде ради заработка четко прослеживается влияние фейербаховского гуманизма: общественная связь, формирующаяся под воздействием товарного производства и обмена, противопоставлена человеческой природе. Однако их положительная сторона проявляется в том, что Маркс применяет диалектический метод для исследования экономического развития, описывает процесс перехода от натурального хозяйства к производству всеобщих товаров, а затем – к капиталистическому товарному производству. Кроме того, он рассматривает историческое развитие экономического отчуждения в процессе товарного производства и обмена, которые, в свою очередь, базируются на системе частной собственности. Таким образом, Маркс фактически стремится проследить истоки отчужденного труда.

Его концепция – теоретико-методическая основа, от которой он в то время отталкивался, изучая политическую экономию. Особенности этой философии проявляются в анализе денег и кредитов, предпринятом им в «Конспекте».

Маркс дает высокую оценку взгляду Джеймса Милля на деньги как на средство расчета, полагая, что тот очень удачно выражает всю суть явления в пределах одного понятия. Однако немецкий философ, не удовлетворившись таким подходом полностью, выводит из него отчуждение. По его мнению, сущность денег заключается, прежде всего, не в том, что с их помощью передается собственность, а в том, что они опосредуют человеческую продукцию. Когда деньги выступают посредником, это говорит о том, что труд и продукция людей предназначены не для удовлетворения потребности, а для финансовой выручки, и что деятельность общества превращается в денежный атрибут. Человеческие желания, действия и отношения с другими людьми попадают во власть денег, которые обретают статус настоящего божества. Именно это имел в виду Маркс, когда говорил, что в деньгах «обнаруживается всеобъемлющее господство отчужденной вещи над человеком» (1974. Т. 42. С. 28).

В отрывке из «Рукописей», в котором написано про деньги, Маркс придерживается той же позиции, что изложена выше, но дает ее в более развернутом виде. Он анализирует отчуждение с точки зрения денежных функций. В то время ему еще не удается всесторонне исследовать их многообразие. Он сосредотачивает свое внимание на функции денег как средстве обращения. С их помощью можно присвоить себе все что угодно; они превращают наши желания и потребности из замыслов в реальность. Без них человеческим желаниям никогда не суждено воплотиться. Потребность, подкрепленная деньгами, – осуществима, а та, в основе которой человеческая природа, – нет. Лишь они связывают потребность с требуемым, человеческую жизнь – со средствами к этой жизни. Таким образом, деньги, появившиеся изначально как средство (обмена), превратились в цель жизни человека, а обогащение – в жизненный ориентир. Свой конец есть у всего, кроме денег. Их мера – безмерность, количество – бесконечность.

Универсальная покупательная способность денег приводит к тому, что они переворачивают человеческие свойства и природные качества с ног на голову. Они способны превращать красоту в уродство, врага в друга, преданность в предательство, любовь в ненависть, зло в добро, раба в господина, глупость в ум и наоборот. Маркс отмечает: «Так как деньги, в качестве существующего и действующего понятия стоимости, смешивают и обменивают все вещи, то они представляют собой всеобщее смешение и подмену всех вещей, следовательно, мир навыворот, смешение и подмену всех природных и человеческих качеств» (1974. Т. 42. С. 150).

От анализа денег Маркс переходит к рассмотрению кредитов. Если посредническое действие финансов приводит человека к отчуждению, то, данные в долг, они, кажется, устраняют это отчуждение, возвращая доверительные отношения между людьми. Однако Маркс подчеркивает: «это лишь видимость преодоления отчуждения, возврата человека к самому себе и в силу этого к другому человеку»: в действительности кредит не только не снимает отчуждения, но и являет собой «гнусное и крайнее самоотчуждение» (1974. Т. 42. С. 21).

Богатые крайне редко ссужают бедных. Даже если такое случается, это не говорит о доверии между людьми. Для богача гарантией возврата долга выступают сама жизнь, способности и упорный труд бедняка. Смерть должника – наихудший исход для кредитора, поскольку она ведет к потере капитала и процентов. Поэтому в такой кредитной системе богач не рассматривает бедняка как человека, а оценивает его в деньгах. Точно также он дает взаймы другому богачу не оттого, что тот – человек, а потому что он богат и символизирует собой определенные имущественные ценности. Следовательно, кредит выступает посредником в обмене, теми же деньгами, только возведенными в совершенно идеальную форму.

Таким образом, деньги при кредитовании не исчезают, в них превращается сам индивид, заменяя собой в расчетах металлическую или бумажную валюту. Формально кредит возвращает средства расчета от их материальной формы к человеческой, но к человеку не как к таковому, а как к бытию того или иного капитала и процентов. Следовательно, в кредитных отношениях «материей, телом денежной души являются уже не деньги, не бумаги, а мое собственное личное бытие, моя плоть и кровь, моя общественная добродетель и репутация. Кредит вкладывает денежную стоимость уже не в деньги, а в человеческую плоть и в человеческое сердце» (1974. Т. 42. С. 22). Именно поэтому для подделки денег требуется материал, а чтобы получить обманом кредит, достаточно собственной личности. Человек превращает себя в подделку.

С точки зрения экономической науки произведенный Марксом анализ несет в себе немало серьезных идей. Маркс изучает отношения между частной собственностью, обменом и финансами, излагает вопрос о неизбежности порождения денег частной собственностью, рассматривает товарно-стоимостные отношения, определяет деньги «действительным существованием стоимости как стоимости» (1974. Т. 42. С. 19). Он также критикует монетаризм и взгляд на деньги, характерный для классической буржуазной политэкономии, полагая первый суеверием грубым, а второй – утонченным. Наконец, Маркс анализирует роль кредита в углублении антагонизма между собственниками и рабочими, между крупными и мелкими капиталистами. Однако поскольку он считает деньги и кредит отчуждением человеческой природы, то склоняется к их негативной оценке, не выясняя того положительного значения, которое имеют для развития общества товарное производство, обмен, деньги и кредиты.

Глава пятая

Всестороннее изложение концепции отчужденного труда. Отчуждение наемного труда

В «Рукописях» Маркс дает наиболее законченное описание концепции отчужденного труда. Кроме главы «Отчужденный труд», посвященной только этому вопросу, фактически во всем произведении, – от материалов первой рукописи о заработной плате, прибыли и ренте, до третьей, «Критики гегелевской диалектики и философии вообще», – эта проблема затрагивается или прямо, или косвенно. Можно с уверенностью сказать, что концепция отчужденного труда была той теоретико-методической базой, на которой Маркс в то время основывался в анализе общественных проблем и экономических явлений.

Однако в отличие от комментариев к «Основам политической экономии» Джеймса Милля «Рукописи» анализируют труд, который направлен не на производство всеобщих товаров, а именно – наемный, существующий в рамках капиталистической системы. Антагонизм буржуазии и пролетариата (труда и капитала) является ядром теории отчужденного труда. В «Рукописях», проанализировав зарплату, прибыль и земельную ренту, Маркс обобщенно рассматривает его различные определения, дает первоначальное объяснение его характеру и подразумеваемым им антагонистическим отношениям. В нем он стремится отыскать причины «обесчеловечивания» пролетариев в условиях капитализма.

Истоки бедности пролетариата – в наемном характере труда

Стремительное развитие производства, начавшееся с появления и утверждения капиталистического способа производства в качестве господствующего, не принесло всеобщей зажиточности, а породило крайне бедный рабочий класс. Пока в небо устремлялись высотки, множились и трущобы. В положении рабочего класса с наибольшей остротой и явственностью проявились все беды капиталистического общества. Ситуация, в которой он оказался, привлекла к себе внимание социалистов. Еще больше она взволновала Маркса и Энгельса.

Энгельс сосредоточился на практических исследованиях. Прибыв в ноябре 1842 г. из Германии в Англию, после двадцати одного месяца полевых наблюдений и личных контактов он собирает полноценный материал, подтвержденный официальными исследованиями, и предпринимает серьезный анализ положения английского пролетариата. По его собственному признанию, в книге «Положение рабочего класса в Англии» «изложено то, что» он «видел, слышал и читал» (1955. Т. 2. С. 239). Маркс же поначалу делает упор на философских размышлениях. В сочинении «К критике гегелевской философии права. Введение» он описывает положение немецкого пролетариата с помощью такого предельно философизированнного обобщения, как «полная утрата человека». В начале своего перехода от философских исследований к политэкономическим Маркс еще оставляет эту характеристику в качестве фундаментального принципа в изучении положения рабочего класса, однако уже стремится использовать для объяснения указанной проблемы теорию и фактологическую базу буржуазной политической экономии.

Буржуазная политэкономия сосредотачивала силы на обосновании преимуществ капиталистической частной собственности перед феодальной, игнорируя все негативные последствия капиталистического строя и оставаясь безразличной к нищете и горестям рабочего класса. Она рассматривала бедное существование рабочих как необходимое логичное условие укрепления национального благосостояния и поэтому интерпретировала ужасное положение пролетариата с выгодой для буржуазии. В связи с этим буржуазные политэкономисты делали акцент только на положительных аспектах труда, замалчивая негативные, скрывали вред, который рабочим наносило капиталистическое заводское производство. В отличие от них Маркс, утверждая позитивную роль труда, вместе с тем выдвигает теорию о его отчуждении. Поэтому эта теория, как она представлена в «Рукописях», тесно связана со стремлением немецкого философа познать трудовые особенности, а также настоящее и будущее рабочего класса в условиях капиталистического строя.

При капитализме труд отделен от капитала и земельной собственности. Это свидетельствует о нелегком положении трудящихся, ведь они могут жить лишь за счет труда, который к тому же становится односторонним вследствие его разделения. Эта дифференциация является отправной точкой для всех представителей буржуазной политической экономии, считающих, что прибыль производится капиталом, рента – земельной собственностью, а заработная плата – трудом, и тем самым скрывающей факт трудового отчуждения и дающей неверные представления об источниках прибыли и арендной платы. К тому времени Маркс еще не создал свою теорию прибавочной стоимости, и у него не было четкого указания на то, что из усилий рабочих создается не только заработная плата, но и прибыль, рента, проценты. Однако уже тогда он замечает, что разделение капитала, земельной ренты и труда смертельно для рабочего, потому что оно приводит к его полной зависимости от первых двух факторов. Только продавая себя, тот способен временно объединить труд с остальными средствами производства (капиталом и землей). Поэтому при капиталистическом строе он всегда остается товаром, «существование рабочего сводится к условиям существования любого другого товара» (1974. Т. 42. С. 48) и находится в абсолютной власти закона спроса и предложения. Жизнь пролетария определяется потребностями общества, которые, в свою очередь, обусловлены движением капитала и земельной собственности. Если спрос на труд рабочих намного превышает предложение, часть трудящихся обрекается на нищету или голодную смерть. Следовательно, рабочий не просто должен бороться за материальные средства к существованию, но добиваться работы, то есть сражаться за средства к труду и возможность трудиться.

Человек – это тот же товар, именно поэтому в силу экономических законов при капитализме он никогда не будет способен избавиться от бедности. К этому выводу Маркс приходит, проанализировав положение рабочих в разные периоды развития капиталистического производства.

Адам Смит не отрицал, что от упадка общественного богатства больше всех страдают рабочие. В результате уменьшения спроса возникает массовая безработица, заработные платы снижаются. Когда же общество процветает, и прирост богатства продолжается, зарплаты также непрерывно растут, а положение рабочих улучшается. С этой точки зрения причины бедности рабочих – не в их общественном положении и не в характере их труда, а в уровне производственного развития общества. Чем более развито общественное производство, тем богаче становятся пролетарии. Таким образом, буржуазию и пролетариат связывают общие интересы.

Маркс не согласен с этим мнением. Он считает, что хотя в обществе с растущим благосостоянием есть спрос на рабочих и больше предложений (а отсюда – рост зарплат), повышение заработной платы побуждает пролетариев к переработке. Чем больше они хотят получить, тем больше вынуждены жертвовать собой, отказываясь от какой бы то ни было свободы и рабски трудясь на службе у алчности. Прирост общественного богатства подразумевает увеличение накоплений капитала, при котором результаты труда рабочих все больше сосредотачиваются в руках капиталистов, и пролетарии начинают сильнее зависеть от капитала. Поэтому даже при самой благоприятной для них общественной обстановке они обречены на смерть от переработки и превращение в механизмы, рабов капитала. Следовательно, обнищание – это неотвратимая судьба рабочих. Маркс говорит об этом: «При движении общества по наклонной плоскости вниз – прогрессирующая нищета рабочего; при прогрессе общественного благосостояния – особый, сложный вид нищеты; в обществе, достигшем наибольшего благосостояния, – постоянная нищета» (1974. Т. 42. С. 51).

В подтверждение своих воззрений Маркс цитирует «Движение производства» Фридриха Шульца, «Разрешение проблемы народонаселения и пропитания» Чарльза Лаудона, «О нищете рабочих классов в Англии и во Франции» Евгения Бюре, «Новую теорию социальной и политической экономии, или Исследования об организации обществ» Константина Пекера и другие произведения.

Почему при капитализме рабочие неизбежно беднеют и теряют человечность? Отчего рост общественного богатства не способен изменить их положение к лучшему? Отвечая на это, Маркс обращается к анализу природы труда, отмечая: «При прогрессирующем состоянии общества гибель и обнищание рабочего есть продукт его труда и произведенного им богатства. Иными словами, нищета вытекает из сущности самого нынешнего труда» (1974. Т. 42. С. 53). По сути своей так называемый современный труд обладает капиталистическим наемным характером. Однако в «Рукописях» Маркс использует не это чисто экономическое понятие, а более философизированное – «отчужденный труд». Иначе говоря, только он заставляет человека создавать богатство для других, а для себя – бедность.

Далее немецкий философ переходит к анализу природы отчужденного труда, а от него – обратно к объяснению положения рабочего класса. Изучение труда он тесно связывает с исследованием трудящегося. Уже в работе «К критике гегелевской философии права», Маркс, рассматривая особенности классов гражданского общества, замечает: «Люди, лишенные всякой собственности, и сословие непосредственного труда, конкретного труда, в меньшей степени являются сословием в гражданском обществе, чем той почвой, на которой покоятся и движутся его круги» (1955. Т. 1. С. 311). В «Рукописях» в полной мере воплощается положение о непосредственном труде как о фундаментальной особенности рабочего класса. Чем глубже и обстоятельнее Маркс анализирует его положение, тем больше раскрывает вынужденный характер этого труда, ненавистный им, принудительность труда в капиталистической системе, тем четче показывает обстоятельства, в которых находится пролетариат. Исходя из этого, Маркс резко критикует подход буржуазной политэкономии, разделяющий труд и трудящегося. Буржуазные политэкономы изучают только труд, а трудящийся и его положение им безразличны. Они видят в нем лишь орудие производства. Философ подчеркивает: «Политическая экономия не рассматривает рабочего в безработное для него время, не рассматривает его как человека; это она предоставляет уголовной юстиции, врачам, религии, статистическим таблицам, политике и надзирателю за нищими» (1974. Т. 42. С. 54). И далее: «Политическая экономия не знает незанятого рабочего, не знает человека труда, поскольку он оказывается вне этой сферы трудовых отношений. Плут, мошенник, нищий, безработный; умирающий с голоду, нищенствующий и совершающий преступления человек труда, все это – фигуры, существующие не для политической экономии, а только для других глаз, для глаз врача, судьи, могильщика, надзирателя за бедными и т. д.; это призраки, витающие вне сферы политической экономии» (1974. Т. 42. С. 101). Движение от труда к трудящемуся становится не только воплощением четкого классового характера марксовой политэкономии, но и новым методом изучения положения трудящегося, исходящим из труда. Поначалу несовершенный, этот метод тем не менее предвосхищает, что именно труд станет ключом к пониманию истории.

Свободная осознанная деятельность – классовая природа человека. Истинный и отчужденный труд

Идеи об отчужденном труде появились у Маркса в результате перехода к политэкономическим исследованиям и их синтеза с немецкой спекулятивной философией. Они отличались от гегелевских и фейербаховских умозрительных доктрин об отчуждении, но все еще сохраняли в себе особенности теории отчуждения так, как она была сформулирована у классиков немецкой философии, а именно: с точки зрения противопоставления обесчеловеченной сущности субъекта самому человеку.

Эта теория тесно связана с проблемой субъектно-объектных отношений. Появляются вопросы о том, кто отчуждается (субъект) и во что (объект)? На основании первого можно выделить духовную, гуманистическую и трудовую теории отчуждения, а второго, связанного с проявлением и порождением отчуждения, – определить отношение конкретного философа к обществу и его знания о нем. Начиная с Гегеля и вплоть до Фейербаха мыслители увязывали отчуждение с субъектно-объектными отношениями. Гегель в «Феноменологии духа» описывает диалектическое движение, при котором объект расщепляется субъектом, а затем снимается и возвращается к объекту. Фейербах в «Сущности христианства» раскрывает религиозное отчуждение, основываясь на анализе того, как субъект опредмечивает собственную сущность в виде духа. Маркс выступает против превращения отчуждения в абстрактные взаимоотношения объекта и субъекта, но пока его концепция отчужденного труда не развилась в исторический взгляд на историю, он также объясняет отчуждение с точки зрения субъектно-объектных отношений. Он подчеркивает: «Человек удваивает себя уже не только интеллектуально, как это имеет место в сознании, но и реально, деятельно, и созерцает самого себя в созданном им мире» (1974. Т. 42. С. 94). Поэтому у каждой теории отчуждения есть соответствующая концепция сущности субъекта. В зависимости от изменений представлений о нем, об отчужденном человеке, совершалась эволюция мнений в этой области.

Гегелевская теория отчуждения пропитана духом объективного идеализма, что особенно проявляется в том, как он ставит на место субъекта отчуждения абсолютную идею. По мнению философа, субстанция и есть субъект. Абсолютная идея, не связанная с каким бы то ни было человеческим мышлением, является самостоятельной субстанцией; но она же – и субъект, единственная деятельная созидательная сила, в то время как объект, существующий лишь в качестве доказательства его существования, движим и пассивен.

Поэтому весь процесс возникновения и устранения отчуждения – это непрерывный круговорот, в котором абсолютная идея то опредмечивается, то вновь возвращается в исходную форму. Она же выступает и субъектом этого процесса, ведет его.

Основываясь на этом, немецкий философ усматривает в самосознании сущность человека. По утверждению Маркса, «человеческая сущность, человек для Гегеля равнозначны самосознанию. Поэтому всякое отчуждение человеческой сущности для него – не что иное, как отчуждение самосознания» (1974. Т. 42. С. 160). Именно поэтому всю беспорядочную действительность индивида он рассматривает как особую форму, обусловленность самосознания, в котором растворяется объективное отчуждение, действительно существующее в обществе с системой частной собственности.

В действительности сознание и самосознание человека – не две разные вещи. О первой мы говорим, когда имеем в виду знание субъекта о внешнем предмете, то есть осознаем вещи помимо себя. Если же объектом субъекта выступает сознание, то речь идет уже о самосознании. Таким образом, его сущность – тоже сознание, но такое, которое способно осознать самое себя. Обычное животное – неактивный, несознательный субъект. Ему присущи некая психическая деятельность или определенные элементы сознания, но самосознание у него отсутствует. Это характерная черта человека, но не сущность, определяющая его таким, как он есть, его отличие от других животных. Сообразно с этим умозаключением Маркс критикует Гегеля, говоря, что у последнего «отчуждение самосознания не рассматривается как выражение, как отражающееся в знании и мышлении выражение действительного отчуждения человеческой сущности. Напротив, действительное, являющееся реальным отчуждение есть по своему внутреннейшему скрытому – и раскрываемому только философией – существу не что иное, как проявление отчуждения подлинной человеческой сущности, самосознания» (1974. Т. 42. С. 160).

Фейербаховская гуманистическая теория отчуждения придерживается специфических взглядов на субъект и человеческую сущность. В противоположность Гегелю он делает субъектом не самосознание, а чувственное родовое существо, человека, от которого самосознание неотделимо, тем самым ставя вверх дном гегелевскую философию, которая и так изначально была перевернута с ног на голову. Однако фейербаховская теория отчуждения по-прежнему повествует об отчуждении и возврате человеческой сущности. По его мнению, человек представляет собой единство индивидуального и родового. Всякий действительный индивид – это не только телесное, эмпирическое, чувственное, но и родовое существо, не способное существовать независимо и изолированно от других. Индивиды нуждаются друг в друге, и поэтому каждому из них присуща общая природная абстракция, та родовая сущность, которая объединяет их множество. Поэтому фейербаховский род – это не общество, и его сущность заключается не в общественной, а в естественной природе человека. Так называемая духовная сущность есть не что иное, как отчуждение человеческой природы – саморазделение цельного человека-субъекта, то есть опредмечивание собственной сущности в виде независимой от человека духовной субстанции. Фейербаховский человек абстрактен, так как он представляет собой чисто чувственное существо, вырванное из конкретных исторических условий. Родовая сущность, о которой идет речь у Фейербаха, – также абстракция. В историческом понимании теория, основанная на таком человеке и такой сущности, все же относится к идеализму.

Теория отчужденного труда Маркса совершает огромный переворот во взглядах как на субъект, так и на человеческую сущность. В «Рукописях» он сосредотачивается на поиске действительного субъекта отчуждения. С этой точки зрения он подводит итог истории политической экономии. Несмотря на то, что тогда он отрицает присущую ей трудовую теорию стоимости, но именно из нее, берущей начало у физиократов и завершившейся у Рикардо, он выводит абстрактную философскую мысль о том, что труд становится сущностью субъекта богатства. По мнению Маркса, монетаризм и меркантилизм с их взглядом на частную собственность только как на вещь, опредмеченную сущность, занимаются фетишизмом. В действительности «субъективная сущность частной собственности, частная собственность как обособленная деятельность, как субъект, как личность, это – труд» (1974. Т. 42. С. 108). Однако английская политическая экономия не обнаружила истинный субъект, разделила труд и трудящегося и сосредоточилась лишь на исследовании первого.

Так, Гегель находит в труде человеческую сущность, но воспринимает его как деятельность абстрактного духа, философское мышление. Фейербах обнаруживает человека, но не понимает сущности труда. В отличие от них, в своих «Рукописях» Маркс полагает субъектом отчуждения не гегелевскую абсолютную идею, не фейербаховского естественного человека и не чисто экономический по форме труд вообще, а конкретного человека, трудящегося, занятого в материальном производстве. Маркс видит в таком труде отчуждение, а в нем – труд, а в отчужденном труде – самого трудящегося, которого ставит на место субъекта.

Однако чтобы объяснить отчуждение, по-прежнему остающееся теоретико-методической основой своих исследований, ему необходимо изучить сущность субъекта. В то время Маркс еще находится во власти этой традиции. Его посредником является человеческая сущность. Он описывает ее, разграничив человеческую и животную деятельность, после чего, проведя параллель между ней и наемным трудом при капитализме, противопоставляет истинный труд отчужденному.

В то время он изучает человека как вид и сосредотачивается на том, чтобы раскрыть свойство человеческого рода, его сущность. Маркс полагает, что «в характере жизнедеятельности заключается весь характер данного вида, его родовой характер» (1974. Т. 42. С. 93). В отличие от животного, которое неотделимо от своей жизнедеятельности и воплощает в ней все свои свойства, человек ведет осознанную, неинстинктивную деятельность. Его жизненные действия являются предметом его собственной воли и сознания, управляющего этой деятельностью. Поэтому Маркс пишет: «Свободная сознательная деятельность как раз и составляет родовой характер человека» (1974. Т. 42. С. 93). Концентрированное выражение такой деятельности – труд. Согласно своему свойству, он должен быть свободным и осознанным.

Его концепция, следуя спекулятивной традиции, объясняет отчуждение с точки зрения сущности субъекта и рассматривает капиталистический наемный труд как отчужденный и противоположный человеческой сущности. Однако, несмотря на это, она опирается на экономические реалии, а не на чистые логические выкладки. Маркс неоднократно подчеркивает, что берет за отправной пункт современный экономический факт: «К своим выводам я пришел путем вполне эмпирического анализа, основанного на добросовестном критическом изучении политической экономии» (1974. Т. 42. С. 43). Он не отделяет логический анализ от изучения экономической действительности: «Мы исходили из экономического факта – отчуждения рабочего и его продукции. Мы сформулировали понятие этого факта: отчужденный труд. Это понятие мы подвергли анализу. Мы анализировали, стало быть, лишь экономический факт» (1974. Т. 42. С. 95).

Какие же экономические реалии подвели Маркса к мысли об отчужденном труде? Прежде всего, это отношения, возникающие в условиях капиталистического строя между человеком и его продукцией и трудом, между рабочим и капиталистом.

Связь рабочего с тем, что он производит, является самой непосредственной и легко осязаемой объективной действительностью. В капиталистическом обществе трудящийся производит товары, но не обладает ими. Напротив, чем его продукция больше и чем выше ее качество, тем он беднее и ближе к превращению в дешевый товар. По этому поводу Маркс замечал: «Чем больше рабочий производит, тем меньше он может потреблять; чем больше ценностей он создает, тем больше сам он обесценивается и лишается достоинства; чем лучше оформлен его продукт, тем более изуродован рабочий; чем культурнее созданная им вещь, тем более похож на варвара он сам; чем могущественнее труд, тем немощнее рабочий; чем замысловатее выполняемая им работа, тем большему умственному опустошению и тем большему закабалению природой подвергается сам рабочий» (1974. Т. 42. С. 89).

Маркс обнаруживает, что взаимоотношения рабочего с собственным трудом – это отношения с чуждым предметом, так же как с духом в религии, где чем больше человек отдает, тем меньше он получает. При наемном труде все обстоит так же. Чем больше рабочий производит, чем могущественнее враждебный предметный мир, который он создает, тем беднее его внутренний мир, тем больше он обделен имущественно. Это свидетельствует о том, что продукция трудящегося, результаты его труда становятся чуждым ему существованием, той силой, которая не зависит от него и вступает с ним в антагонизм.

Впрочем, Маркс отмечает два аспекта в этих отношениях – опредмечивание и отчуждение. Первый является особенностью материального производства, единой для всех типов обществ, и заключается в том, что всякий товар создается в процессе трудовой деятельности и поэтому представляет собой зафиксированный в предмете овеществленный труд. Без овеществления труд немыслим, однако оно необязательно сопровождается отчуждением. Частная собственность – это связующее звено между опредмечиванием и отчуждением. В ее системе эти несвязанные процессы становятся сторонами одного производства. Овеществление труда представляет собой и ту силу, с помощью которой рабочий создает товары, творит множество внешних сущностей, и ту, самостоятельную, которая созидает противостоящее, чуждое ему. Это и есть отчуждение. Маркс подчеркивает эту обусловленность. Только «при тех порядках, которые предполагаются политической экономией», то есть в условиях частной собственности, «это осуществление труда, это его претворение в действительность выступает как выключение рабочего из действительности, опредмечивание выступает как утрата предмета и закабаление предметом, освоение предмета – как отчуждение» (1974. Т. 42. С. 88). Поэтому опредмечивание отличается от отчуждения: первое порождает последнее только при определенных условиях. В развитых западных капиталистических странах в ходе мощного развития производительных сил и научно-технического прогресса все сильнее обнажаются общественные пороки, безработица и упадок общественной морали. Главная причина этому – не опредмечивание и не производственное развитие, а сама система частной собственности.

Маркс начал изучать отчуждение с точки зрения продукции, то есть взаимоотношений между результатами труда и трудящимся, а затем перешел к труду, его отношениям с трудящимся. По мнению немецкого философа, отчуждение, возникающее при капитализме, выражается не только в произведенном продукте, но и в производственной деятельности. Продукция – результат жизни. Ее отчуждение есть не что иное, как итог отчуждения самого труда. Если бы рабочий не подвергался этому в ходе производственной деятельности, то он не отчуждался бы от результатов собственного труда. Таким образом, от анализа внешних отношений продукции и трудящегося Маркс перешел к рассмотрению взаимоотношений между собственно субъектом (трудящимся) и его трудом.

С точки зрения субъекта труд изначально присущ человеку и является воплощением особых человеческих творческих возможностей и свободы воли. Однако при наемной трудовой деятельности труд для рабочего превращается в нечто внешнее, не относящееся к его (человека) сущности. Рабочие трудятся не добровольно, а по принуждению. Это самопожертвование, самоистязание. Поэтому, трудясь, рабочий чувствует себя не счастливым, а несчастным. Он не способен свободно реализовать свои телесные и духовные силы, а лишь истощает свою плоть. В нерабочее время у него будто гора падает с плеч, а в рабочее он беспокоен и уныл.

По форме капиталистический наемный труд является свободным. Чтобы заставить рабочего трудиться, капиталист не пользуется палкой или силой политического принуждения. Рабочий не находится у него в личной зависимости и не принадлежит ему, как раб или крепостной хозяину. Однако фактически наемный труд несвободен. Это не прямое политическое, а косвенное экономическое принуждение, в котором закон вершит не палка, а голод. Не являясь собственностью одного капиталиста, рабочий принадлежит всему буржуазному сословию. Поэтому его труд происходит не из естественной приязни к труду, а из иных потребностей, то есть является средством к существованию. Как только нужда плоти или остальные формы принуждения исчезнут, люди сбегут от такого труда, как от чумы. Получается, что человек считает свободной только ту деятельность, которая связана с реализацией им своих животных функций – питания, утоления жажды и размножения. При осуществлении труда – истинной человеческой функции, несвойственной ни одному другому животному виду, – он, напротив, ощущает себя не более чем животным. В связи с этим Маркс считает, что отчужденный труд поставил все с ног на голову: «То, что присуще животному, становится уделом человека, а человеческое превращается в то, что присуще животному» (1974. Т. 42. С. 92).

Поскольку он рассматривает в качестве субъекта трудящегося, во взаимном отчуждении его и труда он видит самоотчуждение и в данном случае рассуждает об отношениях рабочего с его собственной деятельностью. По мнению Маркса, отчуждается не что-то находящееся извне субъекта, а он сам: «Собственная физическая и духовная энергия рабочего, его личная жизнь <… > выступает как повернутая против него самого, от него не зависящая, ему не принадлежащая деятельность». А отношения рабочего с результатами его труда становятся «отчуждением вещи» (1974. Т. 42. С. 92), это связь с производимой вещью, а не с производительной деятельностью. В статье «К еврейскому вопросу» он высказывает мысль об отчуждении вещи как практическом самоотчуждении человека, правда, в этом случае речь идет уже о религии и деньгах. В «Рукописях» Маркс продолжает развивать это положение. Отчуждение трудящегося от его продукции невозможно без отделения от него труда. Если над трудящимся властвуют результаты его труда, это является следствием самоотчуждения, происходящего с рабочим в процессе производства.

Маркс замечает, что эта проблема касается не только отношений человека с вещью (отчуждение продукции) и самоотчуждения (отчуждение труда), но и взаимоотношений между людьми. Изолированный человек никак не может быть связан с этим, поскольку оно может отчуждаться, только находясь в обществе. Поэтому в обществе «отчуждение человека, вообще любое отношение, в котором человек находится к самому себе, реализуется, выявляется лишь в отношениях человека к другим людям» (1974. Т. 42. С. 95).

Если труд и его результаты чужды трудящемуся и господствуют над ним как враждебная сила, то кому же они в таком случае принадлежат и кто заставляет его трудиться? Маркс очень тонко отвечает на этот вопрос: «Если продукт труда не принадлежит рабочему, если он противостоит ему как чуждая сила, то это возможно лишь в результате того, что продукт принадлежит другому человеку, не рабочему. Если деятельность рабочего для него самого является мукой, то кому-то другому она должна доставлять наслаждение и жизнерадостность. Не боги и не природа, а только сам человек может быть этой чуждой силой, властвующей над человеком» (1974. Т. 42. С. 96). Следовательно, власть вещи над человеком и труда над рабочим в конечном счете сводится к власти человека над человеком. От очевидного факта о том, что продукция не принадлежит рабочему, Маркс переходит к анализу отношений самого субъекта, занятого в процессе производства (трудящегося), с его трудом. В результате немецкий философ раскрывает взаимное отчуждение между людьми: эксплуататорские отношения, при которых капиталист безвозмездно присваивает прибавочный продукт и прибавочный труд трудящегося.

По сути, то, что так происходит при капитализме – объективная действительность. Однако Маркс, не удовлетворившись одним только ее описанием, ищет ей объяснение. Частично еще находясь под влиянием фейербаховского гуманизма, он объясняет вышеописанный факт с помощью теории отчуждения человеческой сущности. Исходя из нее, он обобщает суть отчуждения вещей и самоотчуждения и переходит к отчуждению между людьми.

В «Рукописях» Маркс смотрит на род и родовую сущность иначе, чем Фейербах: полагает свободную осознанную деятельность родовой сущностью людей, производство – их активной родовой жизнью и находит этому подтверждение в том, что они преобразуют природу посредством практического созидания предметного мира. Однако в то время для Маркса точкой опоры становятся различия между человеком и животным, поэтому он старается объяснить противоположность человеческого производства и так называемого производства животного: «Животное, правда, тоже производит. Оно строит себе гнездо или жилище, как это делают пчела, бобр, муравей и т. д. Но животное производит лишь то, в чем непосредственно нуждается оно само или его детеныш; оно производит односторонне, тогда как человек производит универсально: оно производит лишь под властью непосредственной физической потребности, между тем как человек производит даже будучи свободен от физической потребности, и в истинном смысле слова только тогда и производит, когда он свободен от нее; животное производит только самого себя, тогда как человек воспроизводит всю природу; продукт животного непосредственным образом связан с его физическим организмом, тогда как человек свободно противостоит своему продукту. Животное строит только сообразно мерке и потребности того вида, к которому оно принадлежит, тогда как человек умеет производить по меркам любого вида и всюду он умеет прилагать к предмету присущую мерку; в силу этого человек строит также и по законам красоты» (1974. Т. 42. С. 94). В этих размышлениях содержится множество серьезных идей, но проигнорирована самая базовая функция труда, который рассматривается здесь как внутренняя потребность, не зависящая от телесных нужд человека, как свободная сознательная деятельность, направленная на самореализацию, самосозидание. Тем не менее Маркс оценивает действительный труд согласно именно этим критериям. Очевидно, что такой подход еще нельзя назвать научным.

На основании двух определений отчужденного труда Маркс выводит третье. Он сводит отчуждение вещи и самоотчуждение к отчуждению у человека его родовой сущности. Отчуждаясь от результатов труда, человек в то же время отделяется от природы, в которой он развертывает свою трудовую деятельность и производит продукцию. Отчужденный труд отнимает у людей предмет их производства. Это подразумевает, что самодеятельность и свободная деятельность людей становятся простым средством для поддержания их телесного существования. Поэтому с точки зрения субъекта отчуждение вещи и труда означает то же самое по отношению к его родовой сущности. Маркс пишет: «Родовая сущность человека – как природа, так и его духовное родовое достояние – превращается в чуждую ему сущность, в средство для поддержания его индивидуального существования. Отчужденный труд отчуждает от человека его собственное тело, как и природу вне его, как и его духовную сущность, его человеческую сущность» (1974. Т. 42. С. 94). Следовательно, человек утрачивает то, что делает его человеком, опускается до уровня животного, на котором производство служит всего лишь для поддержания плоти.

Через отчуждение человека от его родовой сущности Маркс также объясняет и взаимное отчуждение людей: «Положение о том, что от человека отчуждена его родовая сущность, означает, что один человек отчужден от другого и каждый из них отчужден от человеческой сущности» (1974. Т. 42. С. 95). Очевидно, что поскольку человек утрачивает собственную родовую сущность, то отношения между такими людьми уже не истинно человеческие, а отчужденные. Таким образом, отталкиваясь от объективной посылки о том, что труд рабочего и его результаты присваиваются капиталистом, Маркс умозрительно формулирует суть взаимного отчуждения между людьми.

Как следует из изложенного выше, его концепция раскрывает характер наемного труда при капитализме, отношения капиталиста и пролетария – эксплуататора и эксплуатируемого. Это большой шаг вперед по сравнению с трудовой теорией стоимости английских классических политэкономистов, сосредоточенных на количественном анализе труда. Однако в ее философской интерпретации, предложенной Марксом, еще заметно влияние фейербаховского гуманизма.

Она не полностью преодолела традицию, присущую классической немецкой философии. Согласно ей отчуждение рассматривается с точки зрения человеческой сущности, которую Маркс определяет как свободную сознательную деятельность, труд. Однако в отличие от традиции он отталкивается от экономических фактов, и поэтому в его «Рукописях» отчуждение не превращается в абстрактные субъектно-объектные отношения. Маркс, наоборот, конкретизирует его с помощью понятия отчуждения для того, чтобы объяснить взаимосвязь между трудящимся и результатами его труда, физическими и интеллектуальными способностями. Он отмечает: «Отчуждение проявляется как в том, что мое средство существования принадлежит другому, что предмет моего желания находится в недоступном мне обладании другого, так и в том, что каждая вещь сама оказывается иной, чем она сама, что моя деятельность оказывается чем-то иным и что, наконец, – а это относится и к капиталисту, – надо всем вообще господствует нечеловеческая сила» (1974. Т. 42. С. 137). «Я», о котором здесь говорится, – это пролетарий, а «другой» – капиталист. Суть концепции Маркса тесно связана с разоблачением капиталистической частной собственности. Поэтому отчуждение, о котором говорится в «Рукописях», продолжая опосредоваться человеческой сущностью, по своему содержанию уже подразумевает, что материальная и духовная деятельность рабочего превращается в чуждую силу, властвующую над ним. Подобное явление присуще лишь капиталистическому обществу. Мы отказываемся принимать понятие отчуждения в качестве теоретико-методической базы исследований, но согласны с тем, чтобы использовать его для выражения конкретных явлений в капиталистическом обществе (включая некоторые закономерности).

С точки зрения объективных оснований марксовой концепции отчужденного труда при изучении проблемы отчуждения нам следует обратить внимание на следующие моменты.

1. Отчуждение – это объективное явление, оно не является переживанием субъекта или фрейдистской непреодолимой напряженностью, возникающей между человеческими инстинктами и культурой. Это не психическое отклонение, вызванное подавлением культурой инстинктивных импульсов человека. Маркс рассматривает отчуждение, происходящее при капитализме, как «действительное, являющееся реальным отчуждение», «отчуждение действительной жизни» (1974. Т. 42. С. 117).

2. Отчуждение связано с деятельностью субъекта, это господство человеческой материальной и духовной деятельности и ее результатов над ним. Поэтому оно не одно и то же с проблемой подчинения человеческих действий объективным законам. Для достижения целей человек должен следовать объективным законам – это всем известное правило, применимое в любом обществе. Человеческие действия и воля подчиняются закону, а никак не наоборот. Степень знания его при этом неважна. Отличие лишь в том, что когда знаешь закон, то подчиняешься осознанно, а в противном случае – по принуждению. В знании и применении закона человек всегда развивается от принудительного соблюдения к сознательному – это обусловлено движением от свободы к необходимости. Знание закона неисчерпаемо, но и человек не всегда находится в отчужденном состоянии.

3. Отчуждение является противоречием, но не равно ему. Оно – лишь его проявление, конкретная контрадикция между объектом и субъектом, который вместе со своими творениями сформировал ее при определенных условиях. Если отождествить отчуждение и противоречие, то не только исчезнут специфические детали отчуждения, но и извратится сущность противоречия. Обе его стороны, с одной стороны, антагонистичны, а с другой – едины, неотчуждаемы друг от друга. Поэтому вывод о всеобщем характере отчуждения на основании всеобщности противоречия недопустим.

4. Отчуждение возникает в определенных исторических условиях. Оно всегда обусловлено, а не безусловно, временно, а не вечно. Взгляд на отчуждение как на явление, неизбежное для всех обществ, культур и исторических периодов, как на всеобщую судьбу человечества, – пессимистичен.

Анализируя отчуждение при капитализме, Маркс ведет речь не только о пролетариях, но и о собственниках. Он считает, что нечеловеческая сила, управляющая всем и проявляющаяся при отчуждении, господствует и над капиталистами. Однако Маркс разграничивает пролетария и собственника: «Все то, что у рабочего выступает как деятельность отчуждения, у не-рабочего выступает как состояние отчуждения» (1974. Т. 42. С. 99). Рабочий – это производитель, поэтому его отчуждение в концентрированной форме предстает в его деятельности, в занятиях принудительным, недобровольным трудом, в непрерывном производстве продукции, которая ему противостоит. Однако отчужден и буржуа: над ним властвуют товар и деньги. Его судьба зависит от судьбы его товаров на рынке. В ходе конкуренции некоторые разоряются и нищают. Помимо этого, Маркс отмечает: «Реальное, практическое отношение рабочего в процессе производства и его отношение к продукту у противостоящего ему не-рабочего выступает как теоретическое отношение» (1974. Т. 42. С. 99). Здесь он вскрывает буржуазность английской классической политэкономии, указывая на на то, что она описывает законы не истинного, а отчужденного труда. Отчуждение, порожденное капитализмом, то есть антагонизм между трудящимся и результатами его труда, а также присвоение буржуазией пролетарских прибавочных продукта и труда, английские политэкономы превращают в теорию и постулируют разумность такого положения. Таким образом, в вопросе отчужденного труда теоретический подход буржуа абсолютно противоположен реальной позиции рабочих.

Вдобавок Маркс делает важное замечание: «He-рабочий делает против рабочего все то, что рабочий делает против самого себя, но этот не-рабочий не делает против самого себя того, что он делает против рабочего» (1974. Т. 42. С. 99). Другими словами, капитализм – это общество отчуждения, в котором собственник и пролетарий находятся в разных ситуациях. Первому капитализм не вредит, а приносит пользу. Хотя он также живет во власти вещи, но нельзя ставить на одну доску производство и присвоение продукции, продажу и присвоение труда (силы). Эту мысль Маркс продолжит развивать в «Святом семействе».

Получается, что теория отчужденного труда не претендует на полную научность, однако вся ее критика уже направлена на капиталистический строй, на раскрытие наемного положения пролетариата в его условиях.

Частная собственность и отчужденный труд. Многообразие форм отчуждения при капитализме

Маркс рассматривает частную собственность и отчужденный труд как два базовых фактора, с помощью которых можно описать все экономические категории, и считает, что «в каждой из категорий, например торговле, конкуренции, капитале, деньгах, мы найдем лишь то или иное определенное и развернутое выражение этих первых основ» (1974. Т. 42. С. 98). Однако понятие отчужденного труда является более фундаментальным, поэтому Маркс разворачивает вокруг него критическое исследование частной собственности и других экономических категорий.

В «Рукописях» Маркс уделяет повышенное внимание изучению частной собственности, что вполне логично. Как говорилось выше, в 40-е годы XIX в. эта проблема относилась к числу основополагающих и имела приоритет. В то время ее уже сформулировало рабочее движение и прямо или косвенно затрагивали различные социалистические учения. Еще в период работы в «Рейнской газете» Маркс в полемической статье «Коммунизм и аугсбургская “Allgemeine Zeitung”» заявлял – на основании действительного рабочего движения в Англии и Франции – о справедливости присвоения собственности средней буржуазии пролетариатом. Впоследствии, анализируя проблему человеческой эмансипации в статье «К еврейскому вопросу», он вновь касается этого вопроса. Однако ни в одной из этих статей Маркс не рассуждает о природе и истоках частной собственности. Это происходит только в «Рукописях», когда он переключает свое внимание с философии на политическую экономию.

По мнению Маркса, вся буржуазная политическая экономия использует частную собственность как безусловную предпосылку, свершившийся факт: «Политическая экономия исходит из факта частной собственности. Объяснения ее она нам не дает» (1974. Т. 42. С. 86). Однако трудовая теория стоимости, разработанная английской классической политэкономией, признает, что стоимость создается трудом, и тем самым переносит сущность частной собственности в сам субъект: «Отвергается находящееся вне человека и не зависящее от него, – то есть подлежащее сохранению и утверждению лишь внешним способом, – богатство; иными словами, отвергается эта его внешняя, бессмысленная предметность, поскольку частная собственность воплощается в самом человеке и сам человек признается ее сущностью» (1974. Т. 42. С. 109). «То, что раньше было внешним по отношению к человеку бытием, реальным его отчуждением, стало лишь актом отчуждения» (1974. Т. 42. С. 109). Поэтому в соответствии с логикой трудовой теории стоимости существование частной собственности не вечно, у нее есть истоки. Для выхода из этого тупика классическая буржуазная политэкономия смешивает продукцию и товар, труд вообще и его наемную форму в одно понятие, в результате чего остается скрытым отчужденный характер труда при капитализме и увековечивается частная собственность.

Маркс разграничивает труд вообще и отчужденный труд. Он сосредотачивается на изучении отношений второго с частной собственностью, стремится отыскать ее истоки. По его мнению, оба явления взаимодействуют друг с другом, между ними существует причинно-следственная связь. Собственность есть порождение отчужденного труда и в то же время средство его отчуждения. Полностью это становится явным на ее заключительной ступени развития – капиталистической, когда происходит разделение капитала, земельного имущества и трудящегося. С другой стороны, частная собственность – это сгусток, скопление отчужденного труда. В то время у Маркса еще отсутствовало понятие прибавочной стоимости и не была создана теория накопления капитала. Однако анализ отчуждения между людьми помогает ему усмотреть тот факт, что труд и продукция рабочих присваиваются капиталистами. Он понимает, что рабочий, производя продукцию и тем самым противопоставляя собственный труд самому себе, создает отношение другого человека, капиталиста, к этой продукции (ее присвоение), к его труду (присвоение труда) и, наконец, к самому себе. Иными словами, капиталистическое производство – это не только создание материальных ценностей, но и воспроизводство отношений частной собственности. По этому поводу Маркс замечает: «Посредством отчужденного труда рабочий порождает отношение к этому труду некоего человека, чуждого труду и стоящего вне труда. Отношение рабочего к труду порождает отношение к тому же труду капиталиста, или как бы там иначе ни называли хозяина труда. Стало быть, частная собственность есть продукт, результат, необходимое следствие отчужденного труда, внешнего отношения рабочего к природе и к самому себе» (1974. Т. 42. С. 97).

Впрочем, Маркс, который стремился обнаружить истоки частной собственности, не удовлетворяется таким выводом и, отталкиваясь от него, переходит к причинно-следственному анализу. В результате он приходит к тому, что частная собственность порождается трудом, а не наоборот: «Правда, понятие отчужденного труда (отчужденной жизни) мы получили, исходя из политической экономии, как результат движения частной собственности. Но анализ этого понятия показывает, что, хотя частная собственность и выступает как основа и причина отчужденного труда, в действительности она, наоборот, оказывается его следствием, подобно тому как боги первоначально являются не причиной, а следствием заблуждения человеческого рассудка. Позднее это отношение превращается в отношение взаимодействия» (1974. Т. 42. С. 97).

Маркс ставит перед собой сложный вопрос, в то время неразрешимый. Если отчужденный труд первичен по отношению к частной собственности и порождает ее, то почему изначально происходит его отчуждение? Он спрашивает: «Мы приняли как факт отчуждение труда, и этот факт мы подвергли анализу. Спрашивается теперь, как дошел человек до отчуждения своего труда? Как обосновано это отчуждение в сущности человеческого развития?» (1974. Т. 42. С. 98). Конкретного ответа у Маркса нет. Уровень развития современной политэкономии не позволял ему найти научное, обстоятельное решение этой загадки. Впрочем, он все же формулирует общее направление ответа: «Для разрешения этой задачи многое нами уже получено, поскольку вопрос о происхождении частной собственности сведен нами к вопросу об отношении отчужденного труда к ходу развития человечества» (1974. Т. 42. С. 98).

Нетрудно заметить, что, изучая эти отношения в их взаимодействии, Маркс в своих доказательствах ходит по кругу: частная собственность у него порождает отчужденный труд, а тот в свою очередь порождает ее. При попытке проследить ее истоки он приходит к заключению, что она происходит из труда и теперь снова не может полностью вырваться за общие рамки человеческого самоотчуждения. По его мнению, неверно считать человека чем-то внеположным частной собственности и обращаться к нему только когда речь заходит о труде. В действительности рассуждать и о том, и о другом – значит говорить о человеке. Частная собственность порождается отчужденным трудом, а в нем проявляется отчуждение человеческой сущности. Поэтому с точки зрения субъекта она оказывается самоотчуждением. «Материальная, непосредственно чувственная частная собственность является материальным, чувственным выражением отчужденной человеческой жизни» (1974. Т. 42. С. 117). Таким образом, Маркс вполне логично переводит обозначенную выше проблему в область вопроса о взаимосвязи отчужденного труда с развитием человека. Придя к тому, что первое здесь обусловлено вторым, Маркс пытается понять, как появилась частная собственность, которая в результате оказывается не чем иным, как сгустком отчужденного труда.

Несостоятельность данного подхода станет ясна, когда Маркс выведет происхождение частной собственности непосредственно из становления производительных сил, из развития разделения труда и обмена. Однако уже на данном этапе его объяснение содержит в себе множество рациональных элементов.

1. Частная собственность не существовала всегда, у нее есть точка отсчета. Здесь ставится вопрос, который английская классическая политическая экономия всячески замалчивала, что открывает дорогу к его решению.

2. Частная собственность не является чем-то несвязанным с человеком, это продукт труда. Это положение лишено умозрительности.

3. Начала отчужденного труда лежат не вовне человека, а в людях, их развитии, из которого этот труд следует выводить.

Если обойтись без понятия человеческой сущности, выйти за рамки схемы «самоотчуждение – отчужденный труд – частная собственность» и напрямую изучать их материальные истоки, уровень развития и отношения друг с другом, то можно получить все для решения указанной задачи.

В «Рукописях» Маркс не ограничивает анализ отчуждения отчужденным трудом, но тем не менее отводит ему центральное место и разворачивает вокруг него исследование нескольких экономических категорий, характерных для капитализма.

Посредством этого немецкий философ раскрывает природу капиталистической заработной платы, критикует мнение о том, что положение рабочего класса можно улучшить, подняв ее, и точку зрения Прудона о равенстве заработных плат как цели революции.

По его мнению, идентичность зарплаты и частной собственности при капитализме является неизбежным следствием отчужденного труда. Капиталистическая заработная плата несет в себе его отчуждение. Во-первых, рабочий не владеет продуктами, которые создает, лишь часть их возвращается ему в виде зарплаты. Поэтому такой заработок означает бесплатное присвоение собственником другой части труда рабочего. Во-вторых, труд предстает не как самоцель, а направляется на заработок, то есть он не обусловлен внутренними потребностями человеческой жизнедеятельности. Проанализировав зарплату, Маркс приходит к мнению, что ее насильственное повышение будет означать всего лишь ее улучшение, а вовсе не признание его человеческого назначения и достоинства. При капитализме размер зарплаты не меняет наемной сущности труда, так же как в древности все рабы на невольничьем рынке – невзирая на их стоимость – продолжали оставаться рабами. Поэтому в условиях капиталистического строя невозможно судить о характере труда, исходя только из этого. Сосредотачивая внимание лишь на повышении зарплат, общество не способно решить фундаментальные проблемы рабочих, сделать их людьми. Что же касается равной для всех оплаты труда, о которой мечтал Прудон, то она всего лишь выводит капиталистические взаимоотношения отношения одного рабочего со своим трудом на уровень всех людей. Все становятся работниками с одинаковой зарплатой, а общество – абстрактными капиталистами. Следовательно, пру-доновское равенство оплаты труда – это попытка преодолеть экономическое отчуждение в области этого самого экономического отчуждения, то есть иллюзия.

Усматривая в зарплате проявление отчужденного труда, Маркс призывает к ее уничтожению: «Заработная плата есть непосредственное следствие отчужденного труда, а отчужденный труд есть непосредственная причина частной собственности. Поэтому с падением одной стороны должна пасть и другая» (1974. Т. 42. С. 98). В 1844 г. у Маркса еще не сложились идеи о распределении по труду и о двух ступенях развития коммунизма. Он еще не задается вопросом о том, какие формы примет распределение товаров личного потребления после ликвидации частной собственности. Его высказывание о зарплате как продукте отчужденного труда направлено против капитализма. Недопустимо считать, что в условиях заработной платы при социализме рабочая сила неизменно остается товаром, а труд по-прежнему отчужден. Социалистическая зарплата, формирующаяся на основании распределения по труду, по характеру в корне отличается от капиталистической.

Для объяснения природы капитала Маркс также обращается к частной собственности и к отчужденному труду. Согласно теории Адама Смита, капитал – это накопленный труд. В соответствии с концепцией Маркса капитал является накоплением не индивидуальной деятельности капиталиста, а отчужденной. Иными словами, капиталист способен стать таковым только за счет эксплуатации труда других людей, а не в опоре на собственный труд. Капитал – это сгусток отчужденного труда.

Почему капиталист вправе присваивать себе труд и продукцию других людей? На чем это основывается? Сэй считает, что согласно формальному праву правопреемство – вопрос юридический. Однако наследованием устанавливается только наследник имущества, а не право частной собственности капиталистов по отношению к результатам труда других людей. Специфика капитала – в его праве распоряжаться трудом и продукцией рабочих. Капиталист обладает таким правом не в силу своих личных или человеческих качеств, а в силу непреодолимой покупательной способности. В связи с этим капитал для рабочих – чуждая сила, с помощью которой капиталист реализует свое право распоряжаться их трудом и которая, ко всему прочему, господствует не только над трудящимся, но и над ним самим. По отношению к этой силе человек превращается в машину для производства и потребления. Он становится ничем, а продукция – всем.

Рассуждая о земельной ренте, Маркс также затрагивает проблему отчуждения. По его мнению, феодальное землевладение уже подразумевает, что над людьми властвует некая чуждая сила – земля. С одной стороны, крепостной крестьянин – это придаток к земле, он пожизненно к ней привязан, с другой – носитель права первородства также принадлежит ей. Формально старший сын наследует землю, фактически – земля наследует его. Таким образом, и крепостной, и наследник являются придатками земли, находятся в ее власти. Исторически именно земля породила господство частной собственности. Землевладение лежит в первооснове этой системы. Власть земли, этой чуждой силы, над человеком в действительности является владычеством частной собственности.

Однако при феодализме господство над землей не предстает непосредственно в виде простой власти капитала. Когда земля полностью вовлекается в движение частной собственности и становится товаром, феодальная система землевладения превращается в систему капиталистической собственности, и отчуждение развивается еще больше. Земля как капитал управляет рабочим классом, крестьяне подчиняются ей именно в этом качестве, и кроме того, она властвует над земельным собственником в силу того, что находится под действием закона конкуренции: увеличивается, уменьшается, постоянно переходит от одного человека к другому. В зависимости от этого движения капитала земельный собственник также переживает взлеты и падения. В связи с этим Маркс замечает, что после того, как земля превращается в товар, «место средневековой поговорки “нет земли без сеньора” занимает поговорка нового времени “деньги не имеют господина”, ярко выражающая господство мертвой материи над людьми» (1974. Т. 42. С. 82).

Немецкий мыслитель также подробно исследует отношения частной собственности, объясняя присущее им отчуждение. Он проводит анализ двух видов капитала, один из которых принадлежит капиталисту, а другой – пролетарию. Откуда у рабочего-бессеребренника могут быть какие-то средства? Ответ: эти средства – он сам. Это в субъективной форме, а в объективной – капиталом рабочего является его труд. Он отличен от того, который принадлежит капиталисту: он живой и поэтому бедный. Рабочему достаточно перестать трудиться хотя бы на одно мгновение, потерять работу – и труд перестанет быть для него капиталом; рабочий теряет свою прибыль – зарплату. Поэтому при капитализме он существует не как человек, а как пролетарий. Так он обладает теми человеческими качествами, которые чужды ему и в которых нуждается капитал – другими словами, он поддерживает свое телесное существование с помощью труда. Прекратив трудиться, он перестает быть рабочим, но тем самым и утрачивает право на существование, нищает, умирает от голода и ложится в могилу.

Следовательно, в глазах буржуазных политэкономистов рабочий – это не человек, а механизм, а заработная плата – смазка, обеспечивающая непрерывное вращение колес этого механизма, расходы на его техобслуживание. Таким образом, смерть и замена рабочего сродни обновлению оборудования.

Кроме того, Маркс изучает отчужденную природу капиталистического производства, которое относится к человеку как к товару. В этом качестве он обладает самосознанием и способен на самодеятельность, но он – не человек, а «существо и духовно и физически обесчеловеченное» (1974. Т. 42. С. 101).

Маркс проникает в сущность частной собственности и показывает, что антагонизм труда и капитала – это ее наиболее фундаментальное отношение. Производство, которым занимается трудящийся, чуждо ему самому, природе, людям вообще. Чуждо оно и с точки зрения свободной сознательной деятельности. Занятый в этом процессе становится исключительно человеком труда. Через него он не созидает себя, но «ежедневно может скатиться из своего заполненного ничто в абсолютное ничто, в свое общественное и потому действительное небытие» (1974. Т. 42. С. 102). Система наемного труда – это чудовище, которое нуждается в жертвах. Рабочий – это производитель, трудящийся, оторванный от капитала и земли, а потому «ничто». В самом начале производственной деятельности он еще представляет собой «заполненное ничто», пышущее духовными и телесными силами, но в процессе труда превращается в опустошенного калеку, деградируя до «абсолютного ничто», небытия, подобно тем молодым работницам шелкопрядильных фабрик в «Перевале Номуги». Все так, как говорил цитируемый Марксом Бюре в своем сочинении «О нищете»: «Крупные промышленные города растеряли бы в короткий срок свое рабочее население, если бы из соседних деревень не было бы непрерывного притока здоровых людей, свежей крови» (1974. Т. 42. С. 58).

В капиталистических потребностях, производстве и разделении труда Маркс также усматривает отчуждение.

У человеческих нужд, конечно, есть естественная основа. Однако их суть и уровень зависят вовсе не от природы и желаний человека, а от характера производства. Человеческие потребности предстают в виде общественных нужд. Производство и воспроизводство не только позволяют удовлетворять текущий спрос на продукцию, но и непрерывно создают новые потребности. Спрос со своей стороны также стимулирует производственную деятельность.

Цели социалистического и капиталистического производств различны. Маркс считает, что в социалистическом обществе человеческие потребности широки, многосторонни, и задача производства состоит в постепенном их удовлетворении. Следовательно, новые способы и средства производства – это «новое проявление человеческой сущностной силы и новое обогащение человеческого существа» (1974. Т. 42. С. 128).

При капитализме, наоборот, непосредственной целью производства становится не удовлетворение нужд, а погоня за прибылью. «Каждый человек старается пробудить в другом какую-нибудь новую потребность, чтобы вынудить его принести новую жертву, поставить его в новую зависимость и толкнуть его к новому виду наслаждения, а тем самым и к экономическому разорению» (1974. Т. 42. С. 128). Поэтому чем больше объем капиталистической продукции, тем сильнее власть предметов над человеком, угнетение его: «Поэтому вместе с ростом массы предметов растет царство чуждых сущностей, под игом которых находится человек, и каждый новый продукт представляет собой новую возможность взаимного обмана и взаимного ограбления» (1974. Т. 42. С. 128). С помощью нового продукта капиталист подавляет конкурентов, завоевывает рынок и получает прибыль.

Отчуждение здесь выражается в том, что частная собственность не способна превращать грубую потребность в человеческую. Идеализм частной собственности сводится к фантазиям, прихотям, причудам, она превращает человека в «изобретательного и всегда расчетливого раба нечеловечных, рафинированных, неестественных и надуманных вожделений» (1974. Т. 42. С. 129). Евнух льстит своему повелителю, старается возбудить притупившуюся способность к наслаждениям, чтобы снискать себе его милость. Капиталист в промышленности – такой же евнух. Он смотрит на потребность как на слабость потребителя, которая позволит ему опустошить его карман. Поэтому Маркс пишет: «Промышленный евнух приспосабливается к извращеннейшим фантазиям потребителя, берет на себя роль сводника между ним и его потребностью, возбуждает в нем нездоровые вожделения, подстерегает каждую его слабость, чтобы затем потребовать себе мзду за эту любезность» (1974. Т. 42. С. 129).

Помимо потребностей богачей в капиталистическом обществе также существуют нужды бедняков. Отчуждение потребности, с одной стороны, подразумевает, что странные желания богачей и, соответственно, средства их удовлетворения становятся все утонченнее.

С другой – оно включает в себя скотское одичание, огрубение, упрощение бедняцких нужд. Не потянув высокую арендную плату за жилье, человек поселяется под землей, вновь возвращается в пещеру. Свет, воздух и простейшая, присущая даже животным чистоплотность перестают составлять его потребность. Маркс так описывает бедную жизнь рабочего: «Человек лишается не только человеческих потребностей – он утрачивает даже животные потребности» (1974. Т. 42. С. 130). «Ни одно из его чувств не существует больше не только в его человеческом виде, но и в нечеловеческом, следовательно, не существует больше даже в его животном виде» (1974. Т. 42. С. 130). Таким образом, даже нужды животного богаче и разнообразнее, чем у рабочего.

Маркс крайне проницательно замечает, что потребности богатого и нужды бедняка – это по сути две стороны одной медали. Именно рост объема потребностей и средств к их удовлетворению приводит и к их утрате. Между тем буржуазная политическая экономия рассматривает такое отчуждение как норму, всемерно оправдывает его. Она сводит нужды рабочего к поддержанию минимального уровня телесного существования, которое «объявляет человеческой жизнью и человеческим существованием» (1974. Т. 42. С. 131). Фактически буржуазный политэконом «превращает рабочего в бесчувственное и лишенное потребностей существо» (1974. Т. 42. С. 131).

Отчуждение потребности в действительности подразумевает, что разный образ жизни обусловлен способом производства. Одежда, еда, жилье, деятельность, развлечения рабочих – и по количеству, и по качеству – не идут ни в какое сравнение с таковыми у собственников. Проведя четкое сравнение потребностей богачей и бедняков, Маркс показывает, насколько поляризованы при капитализме классы буржуа и пролетариев. Конечно, в сравнении с тем, что было сто лет назад (в начальный период развития капиталистической промышленности), жизнь современного западного рабочего стала немного иной, так как изменился жизненные условия всего общества. Однако на этом основании нельзя сделать вывод о том, что в нуждах и их реализации рабочие готовы сравняться с буржуа. Порог бедности может изменяться, но безработица и нищета остаются извечными компаньонами капиталистического строя. Именно к такому положению Маркс приходит в результате анализа отчуждения потребности.

Предпринятое им исследование денег также обладает своей спецификой. Вопрос о финансах как проявлении отчуждения мы уже рассматривали в связи с изучением «Конспекта книги Джеймса Милля “Основы политической экономии”». Здесь следует отметить, что анализ денег с точки зрения отчуждения человеческой сущности обязательно приводит к их морализаторской оценке. Подход, при котором причины извращения миропорядка, упадка добродетели и погребения человеческих отношений под толстыми пластами эгоизма видят единственно в деньгах и отчуждении природы человека, нельзя назвать научным. Если есть товар, то обязательно будут деньги. То, что люди отводят им особое место, не является следствием отчуждения человеческой сущности и не зависит от субъективной воли. Это обусловлено объективными законами товарной системы, которые никому не под силу изменить. Деньги – это неизбежное порождение противоречия товарного производства. Они представляют определенный прогресс в ломке пространственно-временных рамок бартерного обмена и в уничтожении в нем ограничений, связанных с индивидуальными потребностями. Наконец, они стимулируют товарооборот и способствуют общественному развитию. Однако деньги не разрешили, но углубили противоречие товарного производства. Зло, которое, по всеобщему мнению, несут деньги, проистекает не из них самих, а из частной собственности. При иной системе собственности свойства и функции денег меняются.

Существует два подхода к роли денег. Первый принадлежит единоличным крестьянским хозяйствам, находящимся на самообеспечении, и заключается в том, чтобы ограничить товарное производство и отвергнуть деньги, потому что они являются причиной всех бед. При этом считается, что ликвидация денег поможет людям вернуться к природе, к простой, душевной и честной жизни, излечит все болезни общества. Эта точка зрения нашла отражение в политике некоторых династий феодального Китая, которая подразумевала активную поддержку сельского хозяйства и пренебрежение торгово-промышленным комплексом. Некоторые даже высказывались за упразднение денег, считая, что «чувства народа приходят в смятение, он отворачивается от земледелия и устремляется к торговле, ряды земледельцев скудеют, нет удержу порокам и злодействам, и причиной всему – деньги». Ученые династий Вэй и Цзинь, преследуя идеалы чистоты и возвышенности, презирали деньги, не говорили о них, называли их «это самое».

У Маркса иное отношение к деньгам. Он критикует капиталистический недуг с позиций социализма. Однако, теоретически и методически опираясь на понятие отчуждения, немецкий философ не может подвергнуть функции денег серьезному научному анализу. В деньгах легко усмотреть лишь негативные стороны и навесить на них этические ярлыки.

В «Рукописях» Маркс выходит на новый уровень в изучении положения пролетариата при капитализме, борьбы и противоречий между пролетариями и буржуа, а также в анализе некоторых экономических явлений, характерных для капитализма. Истинно научное исследование капиталистического способа производства не допускает простого сосредоточения на негативных его последствиях. Оно требует поиска первопричины. Для этого Марксу необходимо было выйти за рамки вопроса об отчуждении человеческой сущности и приступить к созданию материалистического взгляда на историю.

Глава шестая

Внутреннее противоречие концепции отчужденного труда и переход к материалистическому взгляду на историю

Переход от отчуждения к отчужденному труду имел переломное значение в развитии идеологии Маркса. Однако концепции отчужденного труда было еще далеко до исторического взгляда на историю, в ней было внутреннее противоречие. Усматривая в истинном труде сущность человека и сосредотачиваясь на субъекте, Маркс не мог избавиться от старой модели историописания, которая опиралась на понятия отчуждения и возврата человеческой природы. Когда он стал смотреть на отчужденный труд как на отвлеченное историческое явление и сконцентрировался на анализе формирования объективных взаимоотношений между человеком, природой и людьми в ходе производства, это привело его к трактовке общественного развития как естественно-исторического процесса, к изучению внутренних законов исторического движения и в конечном счете – к историческому материализму. В «Рукописях» присутствуют обе тенденции, в чем проявляется вся сложность и противоречивость процесса формирования его идеологии. Однако эволюция в сторону материалистического взгляда на историю преобладает, что обусловлено политэкономическими исследованиями Маркса. Кроме того, в создании материалистического подхода к истории нельзя недооценивать и роль позитивных элементов гегелевской диалектики, которые он критически воспринял.

Гуманизм в концепции отчужденного труда

Концепция отчужденного труда превосходит теории отчуждения Гегеля и Фейербаха. Она содержит элементы материалистического взгляда на историю, но не равна ему. В ней еще сохраняются следы фейербаховского гуманизма, а также в определенной степени присутствует недостаток, свойственный теориям-предшественни-цам, – подход к отчуждению как к теоретико-методической основе в изучении всех вещей и явлений.

То, что человеческая природа берется в качестве критерия и история интерпретируется через отчуждение от нее, неизбежно приводит к смещению акцента в исследовании с исторического процесса на сущность человека. Стремление отыскать ее – вечную, неизменную, делающую индивида таким, какой он есть, – ведет к воззрению на нее как на отправной пункт человеческой истории. На определенном этапе развития цивилизации у человека происходит отчуждение его изначальной сущности. Объективное существование людей вступает в противоречие с их природой. В нем и состоит суть истории. Поэтому конечная цель исторического процесса – это возврат человеку отчужденной у него сущности.

Эта теория неизбежно выводится из отчуждения человеческой сущности. К ней приходят многие мыслители. Так, Гегель начинает с самоотчуждения (абсолютной идеи) и через возвращение объекта субъекту добивается их единства. Бауэр рассматривает религию как отчуждение самосознания человека, обрести которое вновь тот может только отказавшись от нее. Наконец, Фейербах выдвигает положение о религии как отчуждении человеческой природы и приходит к выводу о том, что для восстановления полноценного, истинного человека необходимо вернуть людям их сущность.

По-разному определяя эту отчужденную сущность, все мыслители приходят к общему заключению о необходимости ее возврата субъекту. Отчуждение и возврат составляют два неотъемлемых, ключевых звена теории отчуждения. Поэтому, в соответствии с внутренней исторической логикой, объясняя и описывая исторический процесс с помощью теории отчуждения человеческой сущности, мы непременно помещаем его в рамки схемы «человек – не-человек – человек». В ходе этих мистических спекуляций он оборачивается историей человеческой сущности.

Очевидно, что при таком подходе необходимо сосредотачивать все внимание на субъекте, а объективные законы оставлять за бортом. Далее, в историческом развитии главенствующее положение отводится сущности человека. Все направлено на реализацию человеческой природы, все должно соответствовать ей. В этом случае в фундаментальное противоречие всего человеческого общества вступают не производительные силы и отношения (что в классовом обществе выражается в форме классового антагонизма), а существование человека и его сущность. Оно достигает своего апогея, когда человек полностью утрачивает свою сущность и все, что соответствует его человеческой природе, после чего начинается исторический процесс ее восстановления. Подобный взгляд на историю искажает представления не только о движущих силах исторического развития, но и обо всем ходе истории. История человечества – это не хроника, повествующая об отчуждении и восстановлении человеческой сущности. Ее единство с существованием как отправная точка истории, рабовладельческое, феодальное и капиталистическое общества как ее отчуждение и коммунистическое – как ее возврат – все это вымышленная триада. В действительности первобытное общество никак нельзя назвать золотой или райской эпохой человечества, также и классовое общество нисколько нельзя охарактеризовать как упадок, уничтожение человеческого рода. Борьба против Средневековья в свое время ограничивала кругозор исследователей: они рассматривали эту эпоху как прерывание истории и игнорировали гигантский прогресс, совершенный человечеством в тот период. То же самое ждет и анализ исторической роли капиталистического общества, не подкрепленный верным историческим подходом. Фактически, человеческая история развивается. В смене различных способов производства прослеживается направление исторического прогресса. Несмотря на некоторые противоречия и отступлениями в этом развитии, в целом оно устремлено только вперед. Так обстоит дело и с производственным процессом, и с прогрессом в науке, и со сменой этических норм. Даже экономико-политическое положение трудящихся непрерывно изменяется: из рабов, лишенных свободы личности и считающихся орудиями производства, они превращаются в полузависимых крепостных крестьян и, наконец, промышленных рабочих Нового времени.

Исторические воззрения Маркса в 1844 г. нельзя смешивать с таким подходом. Однако и его материалистический взгляд на историю, который тогда еще продолжал формироваться, еще не может полностью освободиться от влияния традиционной идеологии. В том, как немецкий философ использует отчуждение в качестве теории и метода своих исторических исследований, четко просматривается влияние спекулятивной мысли, что в концентрированной форме выражается в «Рукописях», где четко прослеживается отношение к коммунизму.

Маркс рассуждает о коммунизме в тесной связи с ликвидацией частной собственности, и это одна из его наиболее выдающихся идей. Однако в своих рассуждениях он по-прежнему отталкивается от сущности субъекта: «Коммунизм как положительное упразднение частной собственности – этого самоотчуждения человека – и в силу этого как подлинное присвоение человеческой сущности человеком и для человека; а потому как полное, происходящее сознательным образом и с сохранением всего богатства предшествующего развития, возвращение человека к самому себе как человеку общественному, то есть человечному» (1974. Т. 42. С. 116). В другом фрагменте он излагает эту проблему еще подробнее: «Подобно тому как частная собственность является лишь чувственным выражением того, что человек становится в одно и то же время предметным для себя и вместе с тем чужим для самого себя и бесчеловечным предметом, что его проявление жизни оказывается его отчуждением от жизни, его приобщение к действительности – выключением его из действительности, чужой для него действительностью, – точно так же и положительное упразднение частной собственности, то есть чувственное присвоение человеком и для человека человеческой сущности и человеческой жизни, предметного человека и человеческих произведений, надо понимать не только в смысле непосредственного, одностороннего пользования вещью, не только в смысле владения, обладания. Человек присваивает себе свою всестороннюю сущность всесторонним образом, следовательно, как целостный человек» (1974. Т. 42. С. 120).

В приведенных выше рассуждениях Маркс, основываясь на человеческой сущности, сводит частную собственность к самоотчуждению, противопоставлению этой сущности самому человеку. В 1844 г. для Маркса такой подход в целом систематичен. В работе «К критике гегелевской философии права. Введение» немецкий философ рассматривает религию как священный, а закон и государство – как несвященный образ человеческого самоотчуждения. В «Святом семействе», увидевшем свет вскоре после «Рукописей», он высказывает мнение, что и буржуазия, и пролетариат в равной мере являются самоотчуждением человека. Несмотря на то, что в «Рукописях» исследования направлены уже не на простое состояние вещи, а на субъект творения, человеческий труд, тот, однако, представляет собой идеальную человеческую сущность, не обусловленную производственными отношениями и характеризующуюся качественной неопределенностью. Замкнувшись на субъекте и исходя только из сущности человека (даже если определять ее как свободную осознанную деятельность), выяснение причины человеческого самоотчуждения и порождения ею частной собственности, сословия и государства представляется невозможным. Факт самоотчуждения в качестве предпосылки требует обоснования. Подобная логика рассуждений в некоторой степени схожа с тем, как Фейербах обращается с религией, и означает остановку на полпути. Если не переходить от человеческой сущности к анализу общества, которое ее формирует и определяет, не искать в нем истоков отчуждения и останавливаться на самом человеке, то вырваться за рамки гуманизма будет невозможно. Поэтому при истинно научном взгляде на историю исследователь должен исходить из определенного общественно-экономического периода и переносить акцент на изучение законов общественного развития. Только так можно дать научное объяснение отчуждению человеческой сущности и выяснить его причины.

При трактовке частной собственности как отчуждения человеческой сущности все специфические противоречия, возникающие при ее различных формах, сводятся к противоречию изначального характера человека по отношению к тем условиям жизни, в которые он помещен. Его природа становится критерием для определения типа общественных отношений и строя, и достоинства и недостатки режима оцениваются на основании соответствия сущности человека. В действительности такой критерий субъективен и произволен. Так, английские классические политэкономы и буржуазные философы Просвещения полагали, что феодализм противоречит человеческой природе и лучше капитализма ничего нет, поскольку он согласуется с эгоистическим характером человека. Утопические социалисты, в свою очередь, придерживались мнения о том, что капиталистический строй угнетает природу человека, а коммунизм ей соответствует. Таким образом, каждый может придумать совершенную систему сообразно с собственным взглядом на человеческую сущность, напрочь при этом отвергая объективное изучение истории. И сегодня некоторые западные мыслители придерживаются такого подхода. По их мнению, прогрессивная роль капитализма заключается в том, что этот строй совпадает с эгоистической природой человека, утверждает и в полной мере раскрывает ее. Он разжигает в людях энтузиазм к погоне за личной выгодой, стимулируя тем самым развитие производительных сил и научно-технический прогресс. То есть в рамках данного подхода так называемая человеческая природа рассматривается в качестве движущей силы общественного развития. Не частная собственность порождает частнособственнический менталитет, а наоборот, он приводит к ее возникновению. Историческая прогрессивность капитализма заключается не в том, что он отвечает развитию производительных сил, а в его соответствии эгоистической природе человека. Не капиталистическое товарное производство вызывает конкуренцию, а своекорыстные стремления людей сподвигают их на самоотверженную борьбу. Однако фактически конкуренция – это закон товарного производства, то есть он обладает экономической, а не человеческой природой, и неподвластен воле людей. Действуя в рамках системы частной собственности, он отражается в человеческом сознании и выражается в том, что человек преследует личные интересы. Энгельс говорит об этом в 1847 г.: «Чтобы не погибнуть, буржуазия должна беспрепятственно развиваться, ежедневно увеличивать свои капиталы, ежедневно уменьшать издержки производства своих товаров, ежедневно расширять свои торговые связи, свои рынки, ежедневно улучшать свои пути сообщения. К этому ее побуждает конкуренция на мировом рынке» (1955. Т. 4. С. 60).

Конечно, на социалистических предприятиях также необходимо поощрять конкуренцию, так как социалистическая экономика – это плановое товарное хозяйство, которое не в состоянии отринуть общие законы производства. Однако в обществе социализма цели, характер и сфера конкуренции отличаются от тех, которые характерны для капитализма. Вне сомнения, социалистическая конкуренция тесно связана с материальными интересами индивидов, но заботу о них нельзя отождествлять с индивидуализмом. Мы ратуем за верное устройство государственных, коллективных и индивидуальных отношений. То, что в социалистическом обществе трудящийся заботится о собственных интересах, вовсе не проистекает из его эгоистической природы, а определяется уровнем развития производительных сил и способом распределения. Смешивать материальные интересы с эгоизмом человека – это все равно что говорить о любви и распутстве, расходах и расточительстве как о тождественных друг другу вещах.

Гуманизм, содержащийся в концепции отчужденного труда, заключается не в том, что Маркс критикует капитализм с использованием таких эпитетов, как «нечеловеческий», «обесчеловечивание» и т. п. В качестве обвинений в адрес капиталистического строя и в определенных условиях эти выражения лишь усиливали эмоциональный оттенок сообщаемого. Дело в другом, а именно: эта теория рассматривает существующее при капитализме противоречие между существованием человека и его сущностью.

Иными словами, речь идет о противопоставлении жизненных условий рабочего и его человеческой природы. Концепция Маркса тяготеет к оценке справедливости общественного строя с точки зрения сущности человека. Научное объяснение капитализма в этих рамках было бы невозможно, единственное, что из этого может получиться – это красочное моральное обличение. Такая (как у раннего Маркса) теоретическая логика неизбежно приводит к выводу о том, что ликвидация частной собственности есть переход от не-человека к человеку, то есть восстановление людьми собственной утраченной сущности и возврат к общественному человеку (человеку как таковому).

В высказываниях Маркса о коммунизме заключено множество серьезных идей. К примеру, он выступает против грубого уравнивания частной собственности, понимаемого как ее равномерное распределение. Ему не импонирует идея непосредственного присвоения материальных благ как единственной цели существования, он делает упор на всестороннее развитие человека. Кроме того, Маркс критикует уравнительный коммунизм за его подход к ликвидации частной собственности как к отрицанию всей материальной и духовной культуры и за его пропаганду непритязательного аскетизма. Он подчеркивает, что необходимо сознательно сохранять все богатство наследия былых эпох, способствовать обогащению человека, а также тому, чтобы он становился цельным и всесторонне овладевал своей природой. Однако поскольку Маркс идет от отчуждения сущности, он помещает ликвидацию частной собственности и полноценное человеческое развитие в собственную схему ее возврата. Индивид должен сам овладеть ей, но в условиях собственничества она отчуждается, человек совсем ею не владеет – ни о какой всесторонности не может быть и речи. Получается, что между индивидом и родом, существованием и сущностью имеется противоречие, которое способен разрешить только коммунизм. Только он позволяет не-человеку стать человеком и всесторонне овладеть собственной природой за счет уничтожения частной собственности и самоотчуждения. Таким образом, требование отказа от частной собственности Маркс в то время обусловливает не высоким уровнем развития производительных сил, а необходимостью возврата человеческой сущности, под которой понимается не новая, сформированная на основе новых производственных отношений, а именно возвращенная, всесторонне присвоенная. Условие всестороннего развития обусловлено здесь не высокоразвитостью производства и потребностью в ликвидации старой системы разделения труда, а тем, что это обязанность человека как такового. Объективные законы исторического развития при этом превращаются в законы об отчуждении и возврате человеческой сущности. Здесь нет и намека на научный подход.

От преодоления Фейербаха – к историческому материализму

Всякая вещь несет в себе противоречие. Это утверждение верно и для сферы мышления, особенно для Маркса, который выделился из традиции немецкой классической философии. Достижения и ограничения концепции отчужденного труда наглядно демонстрируют это положение.

Оценка степени влияния Фейербаха на исследования Маркса у ученых может разниться. Несомненно одно: оно существовало. В творчестве Маркса и Энгельса есть чрезмерное множество соответствующих рассуждений. Маркс не может полностью преодолеть это влияние вплоть до 1844 г. В «Рукописях» присутствует не только высокая оценка идей Фейербаха, но и следы его влияния в комментариях по поводу некоторых вопросов. Неудивительно, что в письме тому от августа 1844 г. он хвалит его «Основные положения философии будущего» и «Сущность веры по Лютеру. Дополнение к сущности христианства», замечая: «В этих сочинениях Вы <… > дали социализму философскую основу, и коммунисты сразу так и поняли эти Ваши работы» (1962. Т. 27. С. 381).

Впрочем, Маркс – не чистый фейербахист. Пусть в то время его теория отчуждения все еще несла на себе отпечаток фейербаховского влияния, однако именно она послужила для него важным звеном в переходе к материалистическому взгляду на историю.

Кажется странным, что в одной и той же концепции сочетаются взаимно противоречивые вещи. На самом деле в этом нет ничего странного. Пока Маркс находился в плену субъекта и анализировал труд с точки зрения внутренних потребностей человека, он не мог преодолеть спекулятивную традицию, которая описывала историю через отчуждение и возврат человеческой сущности. Когда он увидел в труде основу существования и развития общества, проник в действительный процесс труда и проанализировал различные отношения, связанные с ним, то сделал тем самым возможным переход к историческому материализму. Он отмечал: «Там, где прекращается спекулятивное мышление, – перед лицом действительной жизни, – там как раз и начинается действительная положительная наука, изображение практической деятельности, практического процесса развития людей» (1955. Т. 3. С. 26). Важнейшим результатом «Рукописей» было то, что Маркс рассмотрел отчуждение труда как объективное общественное явление, проник в экономические процессы капитализма, в саму систему частной собственности, глубоко познал роль производительного труда в формировании личности человека, а также отношения между ним и природой, природой и обществом, между людьми, проложив тем самым путь к материалистическому пониманию истории.

Фейербах тоже называл себя коммунистом, но основывался при этом на гуманизме. Он исходил из того, что человек представляет собой единство индивидуального и родового, подчеркивал, что люди – родовые существа, которые нуждаются друг в друге и общаются между собой, из чего следует, что коммунизм таится в самой их сущности. Маркс придерживался иного мнения. Рассматривая в «Рукописях» коммунистический строй как возврат человеческой сущности, он тем не менее выводил его не напрямую из нее, а из закона движения частной собственности. Сказав, что все коммунистическое движение «находит себе как эмпирическую, так и теоретическую основу в движении частной собственности, в экономике» (1974. Т. 42. С. 117), он начал отворачиваться от обоснования коммунизма через человеческую сущность и отыскал точку опоры для перехода социализма от утопии к научной доктрине.

Маркс активно занялся исследованием капиталистической частной собственности и усмотрел в отношениях пролетария и буржуа противостояние между трудом и капиталом. В результате исторического анализа он пришел к заключению, что хотя в Древнем Риме и Турции это самое противостояние существовало, оно было вызвано не системой частной собственности и поэтому выражалось в антагонизме между бедными и богатыми. Древние пролетарии не содержали общество, это оно содержало их. С пролетариатом Нового времени – порождением капиталистической частной собственности – было совсем по-другому. Здесь имел место антагонизм труда и капитала. Так, с одной стороны находились пролетарии: они не владели средствами производства, однако созидали богатство. С другой стороны были капиталисты: не трудящиеся, но способные распоряжаться сгустком чужого труда и присваивать его. Именно в этом заключается внутреннее противоречие капиталистической частной собственности: она и источник противостояния между буржуа и пролетариями, но в то же время и способ его разрешения.

Основываясь на законах движения капиталистической частной собственности, Маркс анализирует тенденцию упрощения классовых отношений в капиталистическом обществе, а именно – все больший раскол общества на два больших класса, буржуазию и пролетариат. В промышленности происходит непрерывное расслоение среднего класса. В сельском хозяйстве земельные собственники становятся ничем не примечательными капиталистами, лишающими землю и ренту – богатство феодальной системы собственности – сословных различий и превращающими их в капитал и прибыль. Таким образом, в сельском хозяйстве, так же, как и в промышленности, возникает противоположность труда и капитала. Как замечает Маркс: «Исчезает различие между капиталистом и земельным рантье, между хлебопашцем и промышленным рабочим, и все общество неизбежно распадается на два класса – собственников и лишенных собственности рабочих» (1974. Т. 42. С. 86). В упрощении классовых отношений и заключается обострение классовой борьбы. Это противостояние, прежде ослабленное, сокрытое за сложной сословной системой, теперь находит свое непосредственное выражение в антагонизме между буржуазией и пролетариатом, «эта противоположность труда и капитала, будучи доведена до крайности, неизбежно становится высшим пунктом, высшей ступенью и гибелью всего отношения» (1974. Т. 42. С. 102).

Кроме того, отталкиваясь от закона движения частной собственности, Маркс также изучает положение деревни. В результате капитализации земли она стала приносить своим собственникам максимальную ренту, а фермерам – максимальную прибыль на капитал, в то время как заработная плата сельскохозяйственных трудящихся снизилась до предельного минимума. К тому же под действием закона конкуренции часть земельных собственников и фермеров-арендаторов разорилась и превратилась в пролетариев, а зарплаты сельскохозяйственных рабочих, к тому времени и так уже довольно низкие, стали еще ниже. Маркс заключает, что такое положение вещей неизбежно ведет к революции.

Поскольку он видит в капиталистической собственности исток антагонизма между буржуазией и пролетариатом, он не соглашается с тем, что положение рабочих можно улучшить путем повышения заработной платы, не изменяя эту систему. Маркс называет такой подход реформизмом. Вне сомнения, экономическая борьба необходима, и повышение зарплаты в результате победы в определенной степени способно улучшить жизнь трудоустроенных рабочих, но не изменит положение рабочих в корне. Пока существует капиталистическая частная собственность, пролетариям вечно будет отведено место наемных трудящихся. Эта точка зрения до сих пор актуальна. Не важно, какие новые черты проступают в современном капиталистическом обществе, как сильно меняются условия и суть труда вследствие активного продвижения механизации, автоматизации и информатизации производства и насколько вырастает доля «белых воротничков» – пока в основе всего лежит капиталистическая собственность, базовая классовая структура общества не претерпит коренных изменений. Рабочие останутся сословием наймитов. Противостояние буржуазии и пролетариата не исчезнет, и противоречие останется неразрешенным.

Критику уравнительного коммунизма Маркс также основывает на знаниях о капиталистической частной собственности. Это учение было самой ранней формой социализма в истории социалистической мысли. Оно требовало не уничтожения частной собственности, а перераспределения личного имущества, поэтому ему не удалось преодолеть эту капиталистическую систему. Наоборот, уравнительный коммунизм стал наиболее универсальным, завершенным и полноценным проявлением частнособственнических отношений. Его теоретики отрицали материальную и духовную культуру, мечтали уничтожить все, что, будучи частной собственностью, не могло быть присвоено всеми, стремились насильственно свести на нет талант, отвергали личность, поощряли нищету, варварство и воздержание. Уравнительный коммунизм не только не превзошел систему капиталистической частной собственности – он даже не добрался до ее уровня. Приверженцы этого учения не сумели по-настоящему присвоить частное имущество – напротив, они только сделали шаг назад.

По мнению Маркса, в капиталистической системе собственности заключены две противоположности – материальное богатство и духовная бедность. Положительное упразднение частной собственности вовсе не предполагает отказа человека от созидания материальной и духовной культуры. Бедность ни в коем случае не является социализмом. Все необходимое для формирования нового общества людям следует искать среди творений капиталистической системы собственности. Необходимо идти вперед, а не отступать. «Коммунизм, это – вовсе не бегство, не абстракция, не утрата порожденного человеком предметного мира, не утрата принявших предметную форму сущностных сил человека, не возвращающаяся к противоестественной, неразвитой простоте нищета» (1974. Т. 42. С. 169).

Маркс связывает коммунизм с положительным упразднением частной собственности и поэтому ставит вопрос о коммунистическом движении. В противоположность утопическому и истинному социализму коммунизм Маркса означает не просто пропаганду, но революцию: «Для уничтожения идеи частной собственности вполне достаточно идеи коммунизма. Для уничтожения же частной собственности в реальной действительности требуется действительное коммунистическое действие» (1974. Т. 42. С. 136). Обращение к практике, революции, действию – вот важнейший вывод, к которому приходит немецкий философ.

В концепции отчужденного труда также содержатся элементы исторического материализма. Анализируя отчуждение труда как объективный экономический феномен, Маркс затрагивает множество насущных вопросов: о роли труда, об отношениях трудящегося человека и природы, между трудящимися людьми, о взаимосвязи между экономическим и идеологическим отчуждением. Это позволило Марксу наметить путь к интерпретации истории и общества через труд.

Так, он пишет: «Вся так называемая всемирная история есть не что иное, как порождение человека человеческим трудом, становление природы для человека» (1974. Т. 42. С. 126). Кроме того, он подчеркивает, что «сама история является действительной частью истории природы, становления природы человеком», «история есть истинная естественная история человека» (1974. Т. 42. С. 164). Эти идеи неотделимы от отчуждения труда.

Хотя этот процесс содержит в себе противостояние между человеком и природой, между людьми, сам человек в результате этого еще не становится истинным. Его появление – результат всей предшествующей истории, полной реализации трудоспособности через всю человеческую деятельность, включая ее отчужденные формы. Частично оставаясь в рамках гуманизма, такой подход все-таки содержит в себе рациональные моменты. Во-первых, Маркс связывает труд с историей и считает, что история человечества созидается человеческим трудом. Во-вторых, природа и общество неотделимы друг от друга. Человеческая история – не более чем процесс перестройки и присвоения природы человеком, превращения ее в человеческую природу. Поэтому Маркс критикует ту тенденцию, в рамках которой истинно человеческими сферами деятельности считались религия, политика, искусство и литература, а производство отодвигалось на задний план.

Маркс усматривает в частной собственности самоотчуждение человека, однако не останавливается на этом. Его следующим шагом становится анализ отношений между производством и системой частной собственности, материальным и духовным производством. Он говорит: «Ее движение – производство и потребление – есть чувственное проявление движения всего предшествующего производства, то есть оно представляет собой осуществление или действительность человека. Религия, семья, государство, право, мораль, наука, искусство и т. д. суть лишь особые виды производства и подчиняются его всеобщему закону» (1974. Т. 42. С. 117). Увидев в капиталистическом строе чувственное проявление движения всего предшествующего производства, Маркс не только показывает исторический характер капитализма, но и прослеживает его истоки. Вместе с тем он рассматривает политическую настройку и различные формы идеологии как факторы, подчиняющиеся общим законам материального производства, чем вскрывает их истинные корни. Впрочем, интерпретация всей надстройки непосредственно с позиций производственного процесса выглядит по-прежнему очень обобщенной – без погружения во внутреннюю структуру и различные функции множества элементов производства. Тем не менее Маркс выбрал верное направление, даже несмотря на то, что его интерпретация была лишена научности в отношении того, как механизм и процесс духовного производства обусловливается производством материальным.

В то время у Маркса еще отсутствует понятие общественной формации, и поэтому в рассуждениях о движении частной собственности к двум важным звеньям общественного развития он двигается наощупь. Анализируя земельную ренту и отношения частной собственности, он рассматривает неизбежность победы капитализма над феодализмом, капитала над рентой, движимого имущества над недвижимостью. По его мнению, если товарная экономика проникает в феодальную систему частной собственности, а земля превращается в товар, то последнюю необходимо заново разделить и консолидировать, что неизбежно приведет к появлению крупной земельной собственности капиталистического типа, то есть к возникновению крупного капиталистического сельского хозяйства. Поэтому как бы ни боролись феодальные земельные собственники – им этого не избежать. Кроме того, вследствие разорения сельского хозяйства аграрное население начнет мигрировать в города, в сферу промышленности, тем самым наращивая мощь промышленного капитала и способствуя победе капитализма над феодализмом. В связи с этим Маркс замечает, что «из действительного хода развития с необходимостью вытекает победа капиталиста, то есть развитой частной собственности над неразвитой, половинчатой частной собственностью» (1974. Т. 42. С. 106), и констатирует: любые попытки воспрепятствовать этой тенденции совершенно безрезультатны.

Немецкий философ также рассматривает развитие от капитализма к коммунизму как действительный, необходимый элемент последующей истории. Собственность не вечна. Для осуществления своей жизнедеятельности – труда – человек прежде «нуждался в частной собственности», а «теперь нуждается в упразднении частной собственности» (1974. Т. 42. С. 144).

В этих рассуждениях Маркс набрасывает общие контуры человеческого развития: феодальное общество —► капиталистическое общество —► коммунистическое общество. Хотя эта схема неполна, она охватывает основные этапы исторического развития человечества и его перспективы.

В «Рукописях» он пока не формулирует принципа взаимосвязи между общественными бытием и сознанием, однако в анализе движения частной собственности он уже во многом подходит к этому принципу. К примеру, анализируя историю экономической теории, он рассматривает развитие от меркантилизма к физиократической школе и, наконец, к английской классической политэкономии не как чистый мыслительный процесс, а как становление самого общества в проекции на экономико-теоретическую сферу. В оценке, данной Франсуа Кенэ, важнейшему мыслителю-физиократу, Маркс отмечает, что эта школа непосредственно представляет собой экономическое разложение феодальной собственности. Рассуждая об Адаме Смите и Рикардо, он высказывает мнение о том, что английская классическая политэкономия является продуктом реальных функций и действительного движения частной собственности. Соответственно, теоретические противоречия этой науки являются отражением внутренних неразрешимых проблем самой капиталистической промышленности. Исследуя капиталистический товарный фетишизм, Маркс разграничивает его с античным природным фетишизмом, поскольку обе разновидности преклонения перед вещами существуют в отличных друг от друга условиях. Он считает: «Чувственное сознание у фетишиста иное, чем у грека, потому что его чувственное бытие еще иное» (1974. Т. 42. С. 135). В данном случае у немецкого философа используются формулировки «чувственное бытие» и «чувственное сознание», однако смысл этой фразы ясен: бытие определяет сознание.

Вместе с тем он анализирует отношения между человеческим сознанием и социальной жизнью, общественными объединениями. Он неоднократно подчеркивает: «Мое всеобщее сознание есть лишь теоретическая форма того, живой формой чего является реальная коллективность, общественная сущность» (1974. Т. 42. С. 118). Не сознание людей определяет их бытие – напротив, «как родовое сознание, человек утверждает свою реальную общественную жизнь и только повторяет в мышлении свое реальное бытие» (1974. Т. 42. С. 119). Поэтому, говоря о противопоставления бытия мышлению, Маркс отдельно отмечает: «Таким образом, хотя мышление и бытие и отличны друг от друга, но в то же время они находятся в единстве друг с другом» (1974. Т. 42. С. 119).

Кроме того, Маркс полагает, что религиозное отчуждение происходит в сфере сознания, глубинах человеческой души, а трудовое – в действительной жизни, то есть носит экономический характер. Ликвидация отчуждения подразумевает, что оно устраняется в обеих областях. Однако все не так просто, как у Фейербаха, который полагает устранение религиозного отчуждения способом решения всех социальных проблем. Как раз наоборот, Маркс говорит о «положительном упразднении частной собственности», «положительном упразднении всякого отчуждения», и в этом выражаются его воззрения на роль экономических факторов в общественном развитии.

Изучение отчужденного труда при капитализме помогло ему продвинуться в понимании проблемы классов и классовой борьбы. Однако немецкий философ был не первым, кто выделил эти явления, существующие в современном обществе. До него классическая буржуазная политэкономия в определенной степени уже занималась экономическим анализом всех сословий. В «Рукописях» содержится немало высказываний, заимствованных у ее теоретиков, – о зарплате, прибыли и земельной ренте. Несмотря на то, что в буржуазной политической экономии есть множество рациональных моментов, эта наука считает прибыль доходом от капитала, ренту – доходом с земли, а зарплату – доходом от труда, скрывает истинный источник земельной ренты и прибыли, тем самым искажая реальную сущность отношений между классами в капиталистическом обществе. Еще не сформировав в то время теорию прибавочной стоимости, Маркс через взаимное отчуждение трудящегося и его продукции, труда раскрывает факт присвоения капиталистом продукции и труда рабочего. Он считает, что в обществе с капиталистической системой собственности власть капиталистов проявляется в господстве капитала, «взаимоотношение между собственником и работником сводится к экономическому отношению эксплуататора и эксплуатируемого» (1974. Т. 42. С. 82).

Буржуазная политическая экономия видит в капиталистическом обществе гармоничный организм, а Маркс заостряет внимание на антагонизме общественных классов. Капиталист и земельный собственник, опираясь на капитал и землю, присваивают себе большую часть продукции, а «на долю рабочего приходится в лучшем случае столько, что при наличии у него четырех детей двое из них обречены на голодную смерть» (1974. Т. 42. С. 52). Таким образом, в капиталистическом обществе разворачивается борьба вокруг собственных экономических интересов классов: «Всюду в политической экономии мы видим, что основой общественной организации признается враждебная противоположность интересов, борьба, война» (1974. Т. 42. С. 74).

Фейербах – материалист, но история находится вне его кругозора. Исследуя ее, он впадает в идеализм. Замыкаясь на гуманистических исследованиях сущности человека, он отрезает себе путь к научному пониманию человеческого общества. Маркс идет другим путем, и хотя он еще не избавился окончательно от фейербаховского влияния, но уже сосредоточился на анализе самих общественно-экономических явлений и постиг феномен капиталистической частной собственности и ее фундаментальное противоречие. Социально-экономические исследования помогли Марксу прорваться сквозь рамки фейербаховской идеологии и проложить маршрут к научному пониманию человеческой сущности.

Критическое переосмысление гегелевского подхода к отчуждению. Изучение диалектического движения истории

Маркс сформировал свое учение, отталкиваясь от гегелевской философии. В процессе создания марксизма он также применяет положения фейербаховской доктрины. Вначале он критиковал спекулятивный идеализм Гегеля с позиций фейербаховского материализма и параллельно прибегал к гегелевской диалектике для преодоления метафизики и интуитивности, характерных для философии Фейербаха. Тем самым Маркс еще больше отдалялся от него и становился ближе к Гегелю, – казалось, что он возвращается в отправную точку. В действительности у него имело место материалистическое переосмысление гегелевской диалектики, и основа, заложенная под это переосмысление, была обстоятельна как никогда прежде.

Под историческим материализмом зачастую ошибочно понимают просто материализм, забывая про диалектику. Это односторонний подход. Исторический материализм включает в себя диалектику истории и раскрывает диалектические законы человеческого общественного развития. В ходе формирования своего материалистического взгляда на историю Маркс критически воспринимает и перерабатывает немецкую классическую философию, в особенности гегелевское учение о единстве и борьбе противоположностей. Энгельс отмечал: «Материалистическое понимание истории и его специальное применение к современной классовой борьбе между пролетариатом и буржуазией стало возможно только при помощи диалектики» (1961. Т. 19. С. 322–323).

В гегелевской философии Маркса больше всего привлекала диалектика, а не схоластические размышления и дедукция чистых понятий. Именно она побудила Маркса в 1837 г. сменить свою антипатию к Гегелю на интерес. В неоконченном сочинении «Клеанф, или о началах философии и философской необходимости» он, подражая Гегелю, через такие духовные проявления, как идея, религия, природа и история, пытается объяснить дух с точки зрения философии, диалектически. В «Тетрадях по эпикурейской философии» он страстно превозносит диалектику и ее непреодолимую силу: «Диалектика есть внутренний простой свет, проникновенный взор любви, внутренняя душа, не подавляемая телесным материальным раздроблением, сокровенное местопребывание духа» (1975. Т. 40. С. 116–117). Помимо этого, он сравнивает ее с бурным потоком, «сокрушающим вещи в их множественности и ограниченности, ниспровергающим самостоятельные формы, погружающий все в единое море вечности» (1975. Т. 40. С. 117). Все находится в движении, изменении, застывших форм не существует.

Критика гегелевской идеалистической диалектики, а также ее переосмысление Марксом отталкиваются не от природы, а от общества. В отличие от Фейербаха, который уделял чрезмерное внимание природе и недостаточное – политике, он наделял огромным значением социальную действительность. В труде «К критике гегелевской философии права», анализируя идеалистическую диалектику Гегеля, Маркс концентрируется на взаимоотношениях гражданского общества и государства, то есть на самой мучительной проблеме, с которой он столкнулся в период службы в «Рейнской газете». Мишенями его критики были как диалектика Гегеля, так и его идеалистический взгляд на историю. Гегель относил гражданское общество и семью к сфере идеи государства, а саму идею сделал субъектом, тем самым превратив взаимоотношения семьи и гражданского общества с государством в отношения собственно идей. Маркс перевернул отношения между ними, и в этом был заключен не только общематериалистический смысл (возврат в исходное состояние отношений между предметом и предикатом, которые Гегель поставил с ног на голову). В результате данного возврата был сформулирован важнейший принцип исторического материализма. Именно вокруг антагонизма между гражданским обществом и государством и внутреннего конфликта каждого из них Маркс строит свои рассуждения о противоречии вообще. Критикуя гегелевскую теорию, в которой тот опосредованно примиряет противоречия между собой, он обосновывает собственную классификацию, в которой, наоборот, разграничивает их, исходя из разницы внутренних сущностей. Маркс особенно подчеркивает, что необходимо изучать противоречие в самих объективных вещах, что «подлинно философская критика современного государственного строя не только вскрывает его противоречия как реально существующие, но и объясняет их; она постигает их генезис, их необходимость. Она их постигает в их специфическом значении. Это понимание состоит, однако, не в том, чтобы, как это представляет себе Гегель, везде находить определения логического понятия, а в том, чтобы постигать специфическую логику специфического предмета» (1955. Т. 1. С. 325).

В «Рукописях» Маркс стремится последовательно претворять в жизнь этот принцип объективности: познавать особые противоречия, заключенные в конкретном специфическом предмете (капиталистическая система частной собственности), раскрывать их, познавать их истоки и неизбежный характер. Он объединяет политэкономические исследования с анализом противоречий. Серьезное изучение капиталистической экономики помогло ему понять и объяснить ее внутренние противоречия. Анатомируя «гражданское общество», Маркс делает следующий шаг в критическом преемстве гегелевской идеалистической диалектики и в определенной мере открывает историческую диалектику.

В 1844 г. он вновь возвращается к критическому переосмыслению гегелевской идеалистической диалектики, и это тесно связано с его политэкономическими исследованиями. Он не только видит, что английская классическая политическая экономия по своей теоретической основе идеалистична, что английские политэкономы объясняют экономические явления как борьбу, или конкуренцию, между алчущими и корыстолюбцами, но и отмечает ненаучность ее методов. Она полагает вечным и свершившимся фактом то, что требует обоснования, – к примеру, связь между частной собственностью, разделением труда и обменом, – и не анализирует причины и развитие этого. Английские политэкономы противопоставляют неизбежное случайному, объясняют конкуренцию непреднамеренными внешними обстоятельствами, и ничего не говорят нам о том, «в какой мере эти внешние, с виду случайные обстоятельства являются лишь выражением некоторого необходимого развития»[30]. Они категорично противопоставляют конкуренцию монополии, профессиональные объединения – свободе предпринимательства, феодальную собственность – разделу земельного имущества, однако не замечают взаимосвязи во всем изучаемом ими движении, того, что вторые указанные явления есть неизбежный результат первых. К тому же, некоторые деятели английской классической политэкономии делают упор на единстве интересов землевладельцев и капиталистов с одной стороны и всего общества – с другой, скрывают антагонистическое противоречие, существующее между пролетариями и собственниками.

В отличие от английских политэкономов Марксу, взращенному на немецкой классической философии, было свойственно диалектическое мышление. Он направил силы на изучение истоков и развитие частной собственности, на анализ ее внутренних противоречий, с исторической точки зрения исследовал то, как отношения между трудящимся и средствами производства от непосредственного или опосредованного единства перешли к противостоянию. Кроме того, Маркс не признает капиталистический строй гармоничным организмом, но раскрывает противоречия, существующие при капитализме между людьми, между человеком и природой, опредмечиванием и самоутверждением, свободой и необходимостью, индивидом и родом, бытием и сущностью, усматривая их решение в положительном упразднении частной собственности. Концепция отчужденного труда резюмирует все эти рассуждения, поэтому помимо моментов, сформулированных под влиянием фейербаховского гуманизма, она содержит в себе анализ объективных противоречий. Если убрать из этой концепции фейербаховский антропологизм, ее диалектические элементы тут же сомкнутся с историческим материализмом.

Маркс, который в то время занимался материалистическим преобразованием гегелевской диалектики и стремился применить ее в своих политэкономических исследованиях, был неудовлетворен тем подходом к ней, который проповедовали младогегельянцы в лице Бауэра. Накрепко вцепившиеся в самосознание, – часть философской системы Гегеля, – они сделали его предпосылкой собственной философии и увязли в болоте гегелевского идеализма, повторяли положения философа слово в слово. При этом они изо всех сил отрицали связь с ним, что в результате привело их к «полному отсутствию сознательности по отношению к внешне формальному, но в действительности существенному вопросу о том, в каких же взаимоотношениях мы находимся с гегелевской диалектикой»[31]. В частности, после того как Фейербах опубликовал свои «Предварительные положения к философской реформе» и «Основы философии будущего», младогегельянцы в отпор фейербаховской критике, направленной против Гегеля, жонглировали его же фразами. В 1844 г. они все еще не понимали, что «пора критически размежеваться со своей матерью, гегелевской диалектикой»[32]. Они призывали к критике, но направили ее острие на материализм, на пролетарские массы, при этом совершенно некритически относясь к гегелевской идеалистической философии, которую исповедовали.

Маркс не был безоговорочен в своем отношении к тому, как Фейербах смотрит на гегелевский вопрос. Основоположник марксизма высоко оценивал суровую фейербаховскую критику в адрес Гегеля и перенимал эти критические идеи. Однако он замечал, что в вопросе диалектики Фейербах прибегает к некоторым упрощениям, к примеру, сводит к трехчастной формуле «религия – философия – философия религии» гегелевскую концепцию отрицания отрицания, тем самым игнорируя ее богатое содержание и универсальность. По мнению Маркса, «Фейербах рассматривает отрицание отрицания только как противоречие философии с самой собой, как философию, утверждающую теологию (трансцендентность и т. д.) после того как она подвергла ее отрицанию, то есть утверждающую теологию вопреки самой себе»[33]. Открыв сущности гегелевской идеалистической философии (перевертывание отношений между бытием и сознанием с ног на голову), он не смог прийти к выводу о необходимости критического анализа гегелевской диалектики.

Именно поэтому в 1844 г., создавая «Рукописи», Маркс высказывает мнение, что «критический разбор гегелевской диалектики и философии вообще представлялась мне совершенно необходимой <… > потому, что подобная работа еще не проделана»[34].

В отличие от того, как он делал это в 1843 г., теперь он выбирает предметом своей критики «Феноменологию духа». Это обусловлено тем, что Маркс делает основной упор на всю философию и идеалистическую диалектику Гегеля, а не на какую-нибудь отдельную его проблему вроде той, что освещалась в труде «К критике гегелевской философии права». В связи с этим наиболее подходящим объектом такого критического анализа естественным образом становится центральное произведение гегелевской философии – «Феноменология духа». Напомним, что в 1844 г. Маркс формулирует концепцию отчужденного труда, выстраивая вокруг нее анализ капиталистической собственности и наемного труда. Чтобы разграничить ее с идеалистической теорией отчуждения, принятой в немецкой классической философии, ему было необходимо изучить «Феноменологию духа», поскольку именно в этой книге Гегель излагает умозрительную теорию о самоотчуждении абсолютной идеи и снятии этого отчуждения. Рассматривая гегелевский труд в своих «Рукописях», Маркс, с одной стороны, вскрывает идеалистическую сущность его взгляда на отчуждение, а с другой – признает, что некоторые его положительные результаты помогли углубить наши познания о диалектической природе исторического процесса.

В первой же строке «Гегелевской конструкции феноменологии» – заметки, составленной в ноябре 1844 г., – Маркс подчеркивает: «Самосознание вместо человека. Субъект – объект» (1974. Т. 42. С. 226). Это наиболее общая характеристика, которую он дает в адрес идеалистической сущности теории отчуждения, сформулированной в «Феноменологии духа».

«Вещность», появляющаяся в результате отчуждения субъекта (самосознания) и объекта (самосознания), представляет собой историческое воплощение схемы, которую Гегель рисует для самоопредмечивания абсолютной идеи и снятия отчуждения. Следовательно, антагонизм «объект – субъект», порожденный отчуждением, основан на противопоставлении не человека и его реальных творений, а абстрактной мысли и действительного чувства, что имеет место в сфере мышления. Например, в своей «Феноменологии духа» Гегель рассматривает богатство и государственную власть как отчуждение, но понимает под ними не объективно существующие явления, а лишь их мыслеформы, то есть видит в них чистые категории. Самосознание должно созидать вещь единственно для того, чтобы через переход от субъекта к объекту и обратно прийти к самореализации и самопознанию. Поэтому субъект есть движущее, а объект – движимое, первый активен, а второй – пассивен. Предметное сознание здесь пропадает из вида, поскольку оно всегда создается как свидетельство творческой силы субъекта. Снятие отчуждения подразумевает отказ от предметности, возврат объекта субъекту. В связи с этим в гегелевской «Феноменологии духа» «вся история отчуждения и все устранение отчуждения есть не что иное, как история производства абстрактного, то есть абсолютного мышления, логического, спекулятивного мышления» (1974. Т. 42. С. 157). Такой взгляд на отчуждение, конечно же, идеалистичен. Однако в нем в абстрактной форме заострено внимание на созидательной функции субъекта, на том, что субъект добивается развития через противопоставление себя объекту и последующее снятие этого эффекта. Поэтому гегелевский подход к отчуждению служит серьезным толчком к диалектическому пониманию истории (человека и окружающей среды, объектов и субъектов в истории).

Маркс заметил, что Гегель постигает отчуждение человека через отчуждение духа и выступает за устранение отчуждения, из-за чего его подход содержит в себе также и критические элементы. К примеру, существенной частью «Феноменологии духа» является критика религии, государства и гражданского общества. Впрочем, гегелевский критицизм нереволюционен и не носит практического характера, он фиктивен и лишь создает видимость строгого анализа. Это происходит в результате влияния идеалистической сущности гегелевского взгляда на отчуждение. У Маркса сказано: «Уже в “Феноменологии” – несмотря на ее решительно отрицательный и критический вид и несмотря на действительно содержащуюся в ней, часто далеко упреждающую позднейшее развитие, критику, – уже заключен в скрытом виде, в качестве зародыша, потенции, тайны, некритический позитивизм и столь же некритический идеализм позднейших гегелевских произведений, это философское разложение и восстановление наличной эмпирии» (1974. Т. 42. С. 157).

Этот мнимый критицизм проявляется главным образом в следующем. Во-первых, гегелевское снятие отчуждения не приводит к истинному преобразованию предмета с помощью реальной деятельности: оно сводится к движению познания в чистой мысли, к постижению сущности субъекта в самом этом предмете. Поэтому когда в философии Гегеля говорится об устранении религии, государства или права, то имеются в виду не эти реальные объекты, а догматика, теория государства и юриспруденция, превратившиеся в объект познания, в то время как по-настоящему те предметы, о которых идет речь, продолжают существовать в неизменном виде. Маркс проницательно разоблачает данную черту: «Это мысленное снимание, оставляющее в действительности нетронутым свой предмет» (1974. Т. 42. С. 168). Во-вторых, Гегель не только не снимает это отчуждение, но фактически выступает апологетом его существования, смешивая его с опредмечиванием. По мнению философа, опредмечивание – это необходимое звено в самореализации и самопознании самосознания, которое сперва овеществляет себя и только потом через снятие предметности объекта возвращается к самому субъекту. В этом и заключаются отчуждение и устранение отчуждения, которое также является и процессом самоутверждения самосознания. Следовательно, снятие отчуждения утверждает его как инобытие самосознания. Так «человек, понявший, что в праве, политике и т. д. он ведет отчужденную жизнь, ведет в этой отчужденной жизни как таковой свою истинную человеческую жизнь» (1974. Т. 42. С. 166). Это совершеннейшее оправдание прусского государственного устройства и законов Пруссии, отрицающее необходимость их коренного преобразования.

Однако Маркс вместе с тем признает и рациональные элементы гегелевской идеалистической диалектики, оценивая их с точки зрения двух аспектов. Первый заключается в роли труда в развитии человеческой истории, второй – в диалектических перспективах этого развития. Указанные рациональные элементы гегелевского идеализма он очищает, развертывает, экстраполирует на иные области исследования, тем самым приближаясь к пониманию диалектического процесса истории.

Маркс отмечает: «Гегель стоит на точке зрения современной политической экономии. Он рассматривает труд как сущность, как подтверждающую себя сущность человека» (1974. Т. 42. С. 159). По его мнению, Гегель «ухватывает сущность труда и понимает предметного человека, истинного, потому что действительного, человека как результат его собственного труда» (1974. Т. 42. С. 159). Впрочем, с другой стороны, он утверждает: «Человеческая сущность, человек для Гегеля равнозначны самосознанию». «Гегель знает и признает только один вид труда, именно абстрактно-духовный труд» (1974. Т. 42. С. 159).

Если Гегель видит человеческую сущность в самосознании, разве можно считать, что он рассматривает в качестве нее труд? Как он может заявлять, что постиг сущность труда, если признает только духовный труд? Два этих противоречивых высказывания свидетельствуют о том, что Маркс разглядел сущность гегелевского идеализма и усмотрел в нем положительное значение.

Гегель знал о роли труда и рассуждал о ней в «Иенской реальной философии», «Феноменологии духа», «Философии права». Особенно продуманным является обоснование, к которому он прибегает в «Феноменологии», анализируя отношения раба и господина и утверждая, что последний вследствие отхода от труда становится рабом раба, а тот, трудясь, заново обретает себя и превращается в хозяина своего господина. Однако здесь следует отметить: говоря, что Гегель рассматривает труд как человеческую сущность, Маркс имеет в виду главным образом не описанную выше идею, а самосознание, то есть в гегелевском понимании труд предстает как человеческая сущность лишь в абстрактном смысле. Опредмечивание и отчуждение «Я» самосознания, снятие отчуждения и возврат к субъекту, его самоутверждение и развитие, происходящие в ходе всего указанного процесса, – все это в действительности описывает возникновение «Я» человека и сущность человеческого труда. Именно посредством опредмечивания и отчуждения труда, а также через непрерывное преодоление последнего человек побуждает субъекта (себя) к развитию. Если заменить гегелевское самосознание человеком, поставить на место таких абстрактных действий, как самоустановление и самоустранение, реальный труд, а на место отчуждения самосознания и его снятия – отчуждение труда и, соответственно, его снятие, тогда все перевернется, и мы получим действительное порождение человеческого «я» трудом человека. Поэтому Маркс замечает, что Гегель понимает труд как деятельность самопорождения человека абстрактно, вследствие чего он ставит отношения между бытием и мышлением с ног на голову. Таким образом, получается, что этот акт «носит только формальный характер, потому что он абстрактен, потому что человеческая сущность сама признается только как абстрактная мыслящая сущность, как самосознание» (1974. Т. 42. С. 169). Достижение Маркса состоит в том, что за идеалистической оболочкой гегелевской философии он сумел разглядеть рациональное ядро, а именно: то, как Гегель в сложной и запутанной форме – через отчуждение самосознания и его снятие – показал исторический процесс развития человека в труде. Здесь Маркс уже не пересказывает Гегеля, а пересматривает его идеи.

Кроме того, он положительно оценивает гегелевскую идею исторической диалектики. В отличие от Фейербаха, который рассматривает концепцию двойного отрицания лишь как спекулятивную игру признания и в то же время отвержения теологии, Маркс видит в ней рациональность и универсальность. У Гегеля субъектом истории выступает самосознание, и в этом причина его теоретической оторванности от реального человека и действительной истории. Вместе с тем в его идее о том, что отчуждение самосознания и его снятие является процессом отрицания отрицания, отражен действительный ход истории. Впрочем, поскольку Гегель отходит от реального субъекта (человека) и действительной истории (действительного человеческого труда), реальная человеческая жизнь превращается у него в абстракцию, мистификацию. Этот абсурдный подход тем не менее содержит в себе элементы рационального – «абстрактное, логическое, спекулятивное выражение» (1974. Т. 42. С. 155) для движения истории.

Маркс признает и универсальность двойного отрицания. Содержательную, живую, чувственную, конкретную деятельность Гегель вводит в эту схему, подменяя абстракцией все содержание этой деятельности, превращая ее в абстрактную форму. Конечно, это идеалистично. Однако как логическая категория, как образ мысли данная абстракция рациональна. Трансформировавшись в абстракцию, она становится универсальной формой, применимой к любому содержанию. У Маркса об этом говорится: «Поэтому это – всеобщие, абстрактные, присущие всякому содержанию и вследствие этого одновременно и безразличные ко всякому содержанию и именно потому имеющие силу для всякого содержания формы абстракции, формы мышления, логические категории, оторванные от действительного духа и от действительной природы» (1974. Т. 42. С. 171). Под универсальным характером немецкий философ (имея в виду категории гегелевской философии) понимает применимость двойного отрицания к логике, натурфилософии и философии сознания, представляет отрицание отрицания как рычаг системы гегелевских теоретических построений. То есть двойное отрицание еще не достигает уровня объективного закона, которому следуют природа, общество или мышление, – такого, как позже описывается у Энгельса в «Диалектике природы» и «Анти-Дюринге». Тем не менее он рассматривает эту гегелевскую концепцию как чисто логическую форму, применимую для любого содержания, чем в определенной мере подтверждает ее универсальность.

При всем идеализме гегелевского взгляда на отчуждение он все-таки несет в себе некоторые положительные элементы. Поэтому его критическое переосмысление имело большое значение для формирования марксовой диалектики истории.

Глава седьмая

Человек и общество. Человек и природа

В «Рукописях» Маркс восхищается Фейербахом, считая его первым, кто начал натуралистическую, гуманистическую критику. Периодически он именует себя совершеннейшим или полным натуралистом и гуманистом, выражая таким образом свою точку зрения по поводу коммунизма и некоторых философских проблем. Вне сомнения, в отдельных вопросах человека, природы и общества Маркс еще испытывает фейербаховское влияние, однако вместе с тем он уже и превосходит его. Эти отличные от фейербаховских идеи и становятся положительным фактором, который сыграл свою роль в переходе Маркса к материалистическому взгляду на историю.

Объективная реальность. Отчужденная природа и очеловеченная природа

Особенности фейербаховской философии заключаются в натурализме и гуманизме. Фейербах делает упор на объективной реальности природы, рассматривает ее как материальное, чувственное существо, подчеркивает, что человек является ее детищем, ее частью. Он выстраивает свою систему на основе этого единства, полагая совокупность человека и его человеческого базиса – природы – единственным, универсальным, наивысшим предметом. В преклонении перед человеком и природой выражается фейербаховский дух борьбы против религии, против умозрительного идеализма. Однако Фейербах смотрит на взаимоотношения человека с природой как на отношения между двумя природными объектами, поэтому он не способен по-настоящему научно объяснить их.

Философ заостряет внимание на объективной реальности природы, противопоставляя ее гегелевской абсолютной идее. В своих воззрениях на природу как на первичную, извечную субстанцию, без которой «человеческая индивидуальность, “самость”, сознание превращаются в ничто, иначе говоря, в пустую нематериальную абстракцию»[35], он материалистичен. Тем не менее Фейербах усматривает в природе объект созерцания, а не практической деятельности, и наследует учение Спинозы о природе как «причине самой себя», то есть о постижении мира природы только через саму природу и устранении человеческой практической деятельности из отношений между человеком и природой.

Маркс 1844 г., естественно, признавал объективную реальность природы. Однако в его концепции отчужденного труда появляется новый элемент – изучение природы как объекта труда. По его мнению, фундаментальная суть труда – опредмечивание, то есть то, что трудящийся сосредотачивает собственные сущностные силы в продукции. Предпосылкой этого должен быть объективно действительный характер природы. «Рабочий ничего не может создать без природы, без внешнего чувственного мира. Это – тот материал, на котором осуществляется его труд, в котором развертывается его трудовая деятельность, из которого и с помощью которого труд производит свои продукты» (1974. Т. 42. С. 89). В связи с этим в отношениях между трудящимся и продуктами труда Маркс усматривает взаимоотношения человека с природой, «отношение к чувственному внешнему миру, к предметам природы, как к миру чуждому, ему (человеку) враждебно противостоящему» (1974. Т. 42. С. 91). В своей концепции он превращает природу в объект труда и в целях исследования вводит ее в трудовой процесс.

Именно оттого, что он делает ее объектом практической деятельности, критика, направленная в адрес гегелевской идеалистической теории единства объекта и субъекта, становится намного глубже и обстоятельнее, чем у Фейербаха. Тот обращался к природе, чтобы дать отпор абсолютной идее, и делал акцент на объективно-действительном характере первой. Но поскольку у него природа оторвана от человеческого труда, ее понимание абстрактно: «Природа, взятая абстрактно, изолированно, фиксированная в оторванности от человека, есть для человека ничто» (1974. Т. 42. С. 164). Маркс же, в свою очередь, утверждает объективность предметов с точки зрения диалектического единства субъекта и объекта.

На его взгляд, человек – это субъект, вовне которого существуют независимые от него предметы. Человек нуждается в этих предметах, они необходимы для воплощения и подтверждения его сущностных сил. Субъект (человек) проявляет свою жизнь только посредством реальных, чувственных предметов. К примеру, голод – одна из естественных человеческих потребностей, для удовлетворения которой человеку нужен внешний природный мир, внешние предметы. Нарисованной лепешкой голода не утолить. Даже самая простая и грубая пища – и та представляет собой материальное бытие. Впоследствии в «Святом семействе» Маркс, критикуя абсолютную субъективность младогегельянцев и отрицая абсурдные идеалистические теории объективности, объясняет эту проблему на примере любви. Поэтому у него говорится: «Существо, не имеющее вне себя своей природы, не есть природное существо, оно не принимает участия в жизни природы. Существо, не имеющее никакого предмета вне себя, не есть предметное существо» (1974. Т. 42. С. 163).

Маркс не только познает объект с точки зрения субъекта, – рассматривая природу как объект труда и желаний человека, как объективную реальность, существующую вовне субъекта, – но и наоборот, через него постигает субъект, видя в первом чувственное существо, обусловленное внешними обстоятельствами.

Маркс соглашается с точкой зрения Фейербаха о том, что человек – это природное существо. Другими словами, это действительная, телесная, полнокровная материальная единица, стоящая на твердой земле и обменивающаяся веществом с природой. Однако человек – живое природное существо, и поэтому он активен. Жизненные и природные силы, которыми он наделен, выражаются в его стремлении овладеть предметами. Из этого следует, что человек вместе с тем является и страстным существом. Впрочем, будучи природным, телесным и чувственным, он, равно как и остальные животные и растения, ограничен объективными вещами, независимыми от него, то есть пассивен. По мнению Маркса, человек включает в себя две природы:

1. Собственную человеческую, которую составляет телесное бытие и его атрибуты, то есть то, что Маркс именует органическим телом человека;

2. Природу вовне человека, не зависящую от него – неорганическое тело человека.

Отталкиваясь от объективной реальности человека, Маркс развертывает критику в адрес Гегеля.

По немецкому философу-идеалисту, человек – это непредметное, то есть независимое от объективных вещей, существо, так как его сущность заключена в самосознании, создающем все вещи. Снятие отчуждения заключается в снятии предметности, возврате предмета к «Я», его соединении с самосознанием. Человек, с одной стороны, лишен собственной природы (плоти), с другой – становится лишенным ее, беспредметным, бесплотным духом. В связи с этим Маркс замечает, что у Гегеля «человек рассматривается как непредметное, спиритуалистическое существо».

Без сомнения, человеку присуще самосознание, однако оно имеет характер человеческого, зависящего от материальных признаков. «Я» есть не что иное, как его абстракция. Всякий человек – это «Я». Его глаза, уши и вообще каждый орган несут в себе его. Самосознание же представляет собой свойство человеческой природы – органов чувств – и не существует без нее. Именно поэтому Маркс подчеркивал, что «ощущения человека, его страсти и т. д. суть не только антропологические определения в [узком] смысле, но и подлинно онтологические утверждения сущности (природы)» (1974. Т. 42. С. 146). Иначе говоря, с помощью своих органов чувств люди напрямую ощущают внешний объективный мир, живой и чувственный, поскольку всякому ощущению соответствует определенное предметное бытие. К примеру, для зрения это световые волны, а для слуха – звуковые. Именно свойства внешнего мира определяют различные способы восприятия. Более того, своими органами чувств человек подтверждает существование предметного мира, а с другой стороны, – и самого субъекта как предметного чувственного существа.

Остановившись на этом, Маркс не превзошел бы Фейербаха. Между тем он не только противостоит спиритуализму, выступает против идеалистического подхода, приравнивающего человека к самосознанию, и заостряет внимание на том, что он является предметным природным существом. Помимо этого Маркс видит в человеке особое природное существо: «Человек – не только природное существо, он есть человеческое природное существо, то есть существующее для самого себя существо и потому родовое существо» (1974. Т. 42. С. 164).

«Родовое существо» – выражение фейербаховское. Маркс наполняет этот термин иным содержанием.

По мнению Фейербаха, люди – не изолированные друг от друга, никак друг с другом не связанные индивиды, а род, то есть они все принадлежат к одному роду. Это обусловлено не только тем, что они объективно обладают общей сущностью, но и тем, что они осознают эту свою характерную особенность, могут преодолеть собственную индивидуальную ограниченность, понять, что и они сами, и другие люди помимо них, – иначе говоря, те «ты», которые находятся за пределами «я», – все представляют собой род «человек». Следовательно, объектом для человека может быть не только индивид, но и род. Маркс придерживается иного мнения. Он так же признает, что индивид наделен сознанием и рассматривает род как человеческую сущность, иными словами, видит в себе родовое существо. Однако причина, которая определяет родовую принадлежность человека, – это труд. Философ неоднократно подчеркивает: «Сознательная жизнедеятельность непосредственно отличает человека от животной жизнедеятельности. Именно лишь в силу этого он есть родовое существо» (1974. Т. 42. С. 93). И еще: «Практическое созидание предметного мира, переработка неорганической природы есть самоутверждение человека как сознательного – родового существа»; «именно в переработке предметного мира человек впервые действительно утверждает себя как родовое существо» (1974. Т. 42. С. 94). Эти утверждения свидетельствуют об осознании Марксом того, что в процессе труда человек устанавливает отношения не только с природой, но и с другими людьми. Ни один изолированный, обособленный индивид не способен трудиться вне этих отношений, поэтому производство является активной родовой жизнью человека. Несмотря на то, что в то время Марксов взгляд на труд был еще достаточно абстрактен, выбранное им направление является верным – поиск основ родовой сущности человека не в родовом сознании, а в труде.

В понимании Фейербаха человек как природное чувственное существо и как родовое эквивалентны. Его родовой характер – общая сущность всех людей – в то же время является и общим свойством людей как природных существ, их чистым природным атрибутом, выражающимся во взаимосвязи отдельных индивидов. У Маркса все иначе. Конечно, он не отрицает природного характера человека и, критикуя спиритуализм и религию, заостряет на нем внимание. Тем не менее немецкий философ считает, что природность у людей отлична от таковой у других животных, является обобществленной. Например, питание и половой акт в их представлении – это истинно человеческие функции. Имея сходство с питанием и размножением у животных, эти действия, однако, несут в себе человеческие черты. Только в абстракции, отрывающей их от круга прочей человеческой деятельности, от их общественной, временной природы и «превращающей их в последние и единственные конечные цели, они носят животный характер» (1974. Т. 42. С. 91).

В соответствии с этой точкой зрения, характеризующейся диалектическим единством, Маркс критикует то, как уравнительный коммунизм ратует за общность жен. Он считает, что взаимоотношения обоих полов – это прямые, естественные и необходимые отношения между людьми. В них связь человека с природой является непосредственной связью между людьми, и наоборот. Потребность в отношениях с противоположным полом определена природой, однако эта установка все же имеет человеческий характер, поэтому при помощи ее анализа можно выяснить степень всего развития человека, понять, в какой мере его естественное поведение обретает человекоцентристскую направленность. Обобществление жен – это взгляд на женщину как на жертвенного агнца на алтаре всеобщего чувственного наслаждения, как на рабыню. Господство промискуитета означало бы, что по отношению к самому себе человек безгранично отступил, опустился до уровня животного.

Связь человека с природой Маркс анализирует с точки зрения естественного бытия людей, поэтому он в некоторой степени преодолевает слабые положения фейербаховской идеологии – о взаимосвязи между человеком и живым миром единственно как об отношениях природы с самой собой, живых природных объектов – с неживыми.

Маркс убежден, что в плане телесной жизни и человек, и животное зависят от природы, причем уровень этой зависимости у человека выше, чем у простого животного: чем больше природных ресурсов он использует для жизни, тем сильнее он зависим. Если корове для жизни требуются лишь вода и трава, то человеку этого мало. К тому же чем активнее развивается общество, тем больше люди нуждаются в природе. В древности спокойно обходились без нефти, но в индустриальном обществе она стала для человека жизненно необходимой. В духовной жизни люди также немыслимы без природы, поскольку она является предметом и естественных наук, и искусства. По этому поводу Маркс замечает: «Природа есть неорганическое тело человека, а именно – природа в той мере, в какой сама она не есть человеческое тело. Человек живет природой. Это значит, что природа есть его тело, с которым человек должен оставаться в процессе постоянного общения, чтобы не умереть. Что физическая и духовная жизнь человека неразрывно связана с природой означает не что иное, как то, что природа неразрывно связана с самой собой, ибо человек есть часть природы» (1974. Т. 42. С. 92). Говоря о том, что природа – это неорганическое тело человека, а он сам – ее часть, Маркс стремится подчеркнуть зависимость людей от природы, заострить внимание на тесной, неразрывной связи между ними. Таким образом, он наследует и подтверждает материалистические принципы, содержащиеся в фейербаховском натурализме.

Разумеется, немецкий философ не ограничивается этим. Взгляд на человека как часть природы – отнюдь не его изобретение. Биолог Томас Генри Хаксли в своей книге «О положении человека в ряду органических существ» подробно описывает взаимосвязь между людьми и животными с точки зрения сравнительной анатомии, эмбриологии и палеонтологии, определяет место человечества в животном мире, впервые выдвигает гипотезу о том, что у нас общий с обезьяной предок. В философии Фейербах неоднократно подчеркивал единство человека и природы. В 1844 г. Маркс оригинально рассуждает об этих отношениях с точки зрения исторического развития и, изучив природу от ее отчуждения до очеловечивания, как основополагающий фактор вводит в них труд.

Очеловечивание и отчуждение в этом плане соотносятся друг с другом. Оба эти явления связаны с человеческим трудом. Отчужденная природа неотделима от отчужденного труда, очеловеченной природы и истинно человеческого труда.

В процессе отчужденного труда природа противопоставляется человеку. Будучи условием человеческого существования, она изначально должна была давать материал как для труда, так и для жизни трудящегося. Однако чем больше при этом рабочий присваивает себе ее внешний, чувственный мир, тем сильнее он превращается в раба собственных предметов. Природа не наделяет рабочего объектами труда и не дает ему средств к поддержанию телесного существования, но, напротив, противостоит трудящемуся как капитал. Поэтому только при помощи отчуждения труда рабочий способен объединить его с капиталом, сделать природу объектом своей деятельности. С другой стороны, в случае ликвидации частной собственности человек и труд становятся истинными, и тогда природа из отчужденной становится очеловеченной. Антагонизм человека и природы устраняется, она перестает быть капиталом, отдаляющим людей друг от друга, притом что реальным объектом труда является звено человеческой взаимосвязи. Нетрудно заметить, что рассуждения Маркса об отчужденной и очеловеченной природе едины с его же взглядами на отчуждение и возврат человеческой сущности. Тем не менее, остановившись на этом, мы воспримем эти его идеи лишь как откорректированную версию фейербаховского антропологизма, что будет неверно. Рационализм Маркса заключается в том, что он изучает трансформацию отчужденной природы в очеловеченную в тесной связи с человеческой деятельностью, рассматривая ее тем самым в сфере человеческой истории.

Для самой природы не существует проблемы отчуждения. Об этом в связи с ней мы рассуждаем применительно к ее отношениям с человеком, с человеческой деятельностью, возникающим в процессе отчужденного труда. Вследствие этого они включают в себя два аспекта: порабощение человека природой, предстающей в форме капитала, и ее преобразование им. Маркс пишет об этом: «Становящаяся в человеческой истории – этом акте возникновения человеческого общества – природа является действительной природой человека; поэтому природа, какой она становится – хотя и в отчужденной форме – благодаря промышленности, есть истинная антропологическая природа» (1974. Т. 42. С. 124).

В этом смысле отчужденная природа есть вместе с тем и ее очеловеченная, то есть имеет истинный антропологический характер. Тесно связанная с человеческой деятельностью, она представляет собой продукт человека, творение истории. Постижение природы через действия людей – важнейшая идея, характерная не только для гносеологии материалистической диалектики, но и для материалистического взгляда на историю. Впоследствии в «Немецкой идеологии» Маркс продолжает развивать эту мысль, используя термин «историческая природа». Он отмечает, что окружающий нас «чувственный мир вовсе не есть некая непосредственно от века данная, всегда равная себе вещь, <…> он есть продукт промышленности и общественного состояния, при том в том смысле, что это – исторический продукт, результат деятельности целого ряда поколений» (1955. Т. 3. С. 42). Понимая природу не с точки зрения исторического развития, мы превратим отношения человека с ней в трудноразрешимую загадку.

По мнению Маркса, не только отчужденная природа является порождением истории, плодом человеческой деятельности. Истинное очеловечивание ее, то есть устранение противостояния между ней и людьми, также «возможно лишь посредством совокупной деятельности человечества, лишь как результат истории» (1974. Т. 42. С. 159). Истинным человек становится в результате своего собственного труда, с помощью которого он очеловечивает и природу.

Несмотря на то, что отдельные рассуждения немецкого философа еще отмечены печатью гуманизма, его важным достижением становится введение труда в отношения между человеком и природой. Только труд позволяет отличить их от взаимоотношений между животным и живым миром.

Животное непосредственно связано с природой, является ее частью и самим собой воздействует на нее. Человек реализует свои отношения с природой посредством труда. Он преобразует ее не только с помощью орудий, но и ее собственными силами. В этом заключается его особая субъективно-активная деятельность. Например, дождевой червь рыхлит землю, однако в его случае это не субъективная активность, а лишь биологическая потребность. Человек использует данную потребность в целях мелиорации, проявляя этим свою чисто человеческую субъективную активность.

Животное зависит от природы, адаптируется под нее, но человек посредством труда ее изменяет, приспосабливая под свои нужды. Люди не ждут от нее милости, они обращаются к ней с требованием. Человеческий труд, скорее, сравним с приручением, а не с охотой; с выращиванием урожая, а не с собирательством.

Сфера деятельности животного определяется природой. Оно действует в определенных рамках и не пытается выйти за них. Человек, наоборот, непрерывно расширяет их. Область человеческой деятельности не ограничивается единственно природой, но в большей степени обусловлена уровнем производства и науки. Вместе с их развитием человек непрерывно увеличивает сферу приложения своих сил. Своеобразным подтверждением этому служит космическая экспансия человечества.

Особые, отличные отношения между человеком и природой таят в себе определенную опасность – уничтожение природы. Животное – само по себе природа, составляющая экологического равновесия. Человек таковым не является. По незнанию он способен нарушить это равновесие. Следовательно, преобразуя природу, ему необходимо формировать условия, благоприятствующие его существованию и развитию, а не разрушать их, охранять и улучшать среду своего обитания, а не разорять ее.

Сегодня в мире развитие науки и техники идет огромными шагами. То, как люди изменяют природу, по глубине и охвату совершенно несравнимо с тем, как это происходило в прошлом. Однако если на основании этих новых достижений начать относиться к природе грабительски, присваивать ее плоды, нарушать законы, это неизбежно приведет к обострению противоречий между ней и людьми. Социальные недуги и загрязнение окружающей среды, которые промышленное развитие принесло в последние десятилетия, уже привлекли к себе внимание и возбудили всеобщую обеспокоенность. Техногенные катастрофы, повлекшие за собой множество человеческих болезней и смертей, постигли долину бельгийской реки Маас, Донор (США), Лондон, город Екайти префектуры Фукуяма и городок Минамата префектуры Кумамото (Япония). Особый ужас у мирового сообщества вызвала трагедия (Бхопальская катастрофа), которая случилась в декабре 1984 года в городе Бхопал в индийском штате Мадхья-Прадеш. На заводских площадях американской транснациональной корпорации «Юнион Карбайд Индия» (Union Carbide India Limited) произошла утечка ядовитых газов, унесшая жизни более двухсот тысяч человек. Конечно, из этого нельзя делать вывод о том, что нам нужно выступить против научно-технического развития и преобразования природы и вернуться в естественное состояние. Американское движение за возврат к нему выступает за то, что недопустимо нарушать естественный ход вещей – приверженцы этой идеологии даже не отдают детей учиться, не носят одежды, пропагандируют употребление в пищу сырого мяса. Хотя в этом веянии в искаженном виде отразился реальный протест против капитализма, оно совершенно не согласуется с направлением развития эпохи. Это главным образом проблема общественного устройства, работая над которой, необходимо также развивать кологические исследования, стараться раскрыть законы отношений человека с природой и прийти к положительному балансу в деле ее переустройства.

Взгляд Маркса на труд как на связующее звено между человеком и природой также прогрессивен. С этой точки зрения природа предстает не как объект созерцания, а как объект человеческого труда. Философ подчеркивает, что, производя, люди превращают ее в свой продукт и свою действительность, в овеществление человеческой родовой жизни. В этом немецкий философ видит всю человеческую мощь. Однако из этого вовсе не следует то, что Маркс отрицает объективную реальность природы и в этом плане противостоит Ленину.

Ленин посвящает свою работу «Материализм и эмпирический критицизм» изучению того, существовала ли природа до появления человека. Он ясно отмечает, что когда на Земле не было и еще не могло быть людей и иных живых организмов, сама планета уже была. Такой подход нисколько не противоречит постулатам немецкого философа. Ленин не соглашается с Махом и Авенариусом, с их учением о «принципиальной координации». Поэтому он делает упор на объективности, на том, что Земля существовала и до людей. Маркс рассуждал о взаимодействии человека и природы после появления первого, поэтому акцентировал внимание на субъекте, на преобразовании природы человеком. Таким образом, доктрины Маркса и Ленина характеризуются отличными друг от друга углами зрения. Советский идеолог не отрицает тех изменений, которые человек производит с природой после своего появления. Однако Маркс в 1844 г. также не высказывался против существования Земли до человека. Это подтверждается тем, что даже в рассуждениях о взаимодействии человека с природой он подчеркивает ее объективную реальность и отвергает гегелевский идеалистический подход к снятию отчуждения как к «распредмечиванию».

Общественная природа человека. Общественный и необщественный человек

Что касается взаимоотношений человека и общества, у Маркса в 1844 г. еще отсутствует категория производственных отношений и понимание того, что их совокупность составляет социум, находящийся на определенном этапе исторического развития. Немецкий философ берет за мерило человеческую сущность и именует будущее социалистическое общество просто обществом, а капиталистическое общество, основанное на системе частной собственности, – «не-обществом». Однако в его анализе перехода от необщественного человека к общественному, особенно в исследовании отношений так называемого человека в «общественном состоянии» с обществом, содержится множество позитивных, рациональных моментов.

Что такое человек? По мнению Маркса, это не только изолированный индивид, но родовое, социальное существо. В своих сочинениях «К критике гегелевской философии права», «К еврейскому вопросу», во «Введении к критике гегелевской философии» и «Критических заметках к статье “Пруссака” “Король прусский и социальная реформа”» Маркс вновь излагает эту точку зрения. Отличие «Рукописей» от вышеперечисленных трудов заключается в том, что благодаря политэкономическим исследованиям Маркс определяет труд сущностью человека и потому увязывает трудовую деятельность с человеческими общественными свойствами. В ходе нее у людей возникает связь с другими людьми. Человек не способен трудиться в одиночку. Поэтому Маркс считает, что обмен и человеческой деятельностью в производстве, и продукцией между людьми – все это родовая деятельность человека. Трудясь, люди обрекают себя на общественные связи, что воля отдельных личностей изменить не в силах.

Впрочем, проблема состоит в том, являются ли такие общественные связи истинно человеческими, и зависит от того, совпадают ли они с общественной природой человека. В условиях частной собственности человек производит только в целях присвоения. Производство не просто утилитарно (удовлетворяет потребности), но и индивидуалистично, эгоистично (служит удовлетворению личных нужд). Оно носит характер не опредмечивания человеческой сущности, а овеществления непосредственных, своекорыстных потребностей человека. Поэтому в системе частной собственности производство не общественно, не направлено на удовлетворение человеческих нужд. Кажется, что люди производят, чтобы удовлетворять потребности друг друга, фактически же – чтобы препятствовать присвоению собственной продукции другими. Отсюда следует вывод о том, что буржуазное общество – это не истинный коллектив, согласующийся с человеческой природой, а не-общество.

Основываясь на этом, Маркс разворачивает критику буржуазной политической экономии. Она рассматривала обмен и торговлю как родовую, истинную жизнь человека, а общество – как серию взаимообменов, как деловое сообщество, каждый член которого является торговцем. «Общество – каким оно выступает для политэконома – есть буржуазное общество, где каждый индивид представляет собой некоторый замкнутый комплекс потребностей и существует для другого лишь постольку, – а другой существует для него лишь постольку, – поскольку они обоюдно становятся друг для друга средством» (1974. Т. 42. С. 140).

По мнению Маркса, в своих воззрениях буржуазные политэкономы фактически приравнивали отчужденную форму общественных отношений к форме, соответствующей человеческой природе. Тем самым они защищали капиталистическую частную собственность, поэтому видели в ней и в разновидностях ее движения неизменную данность и сводили все общества к буржуазным. Маркс, который выступал против собственничества, полагал буржуазное общество не-обществом. Однако у Маркса явно прослеживались элементы фейербаховского антропологизма. В качестве критерия у него выступала человеческая сущность, и всякий коллектив, сообразующийся с природой человека, вследствие этого он называл обществом, а иной – не-обществом. В этом сказывалась, скорее, морализаторская оценка, а не политэкономический анализ. Индивидуализм и эгоизм рассматриваются как признаки потери человеком общественности. Поэтому Маркс считает, что капиталистическое общество – не истинное, а гражданское. Член его – не родовое существо, а только индивид, выделившийся из социального монолита. Единственное, что связывает его здесь с обществом, – личная выгода, охрана собственного имущества и защита собственного эгоизма. Корыстолюбие противоположно общественному характеру человека. «Чем больше и многообразнее становится могущество общества в рамках частнособственнических отношений, тем эгоистичнее, тем менее общественным <… > становится человек» (1974. Т. 42. С. 28).

Утверждение Маркса о том, что буржуазное общество – это не-общество, и каждый человек в нем – необщественный, противоречит его же суждению о людях как существах по сущности своей социальных. В то время Маркс «разрешал» это теоретическое противоречие с помощью доктрины об отчуждении человеческой сущности. Человек по своей природе должен быть общественным существом, однако в условиях частной собственности и в результате отчуждения человеческие отношения превращаются в нечеловеческие, а человеческая природа – в нечеловеческое бытие. Вследствие этого человек становится неспособен воплотить собственную родовую сущность и утрачивает ее. Таким образом, антагонизм индивида и рода, бытия и сущности здесь есть не что иное, как противоречие между должным (каким должен быть человек) и сущим (каков он в действительности), между человеком и не-человеком. Данный образ мыслей еще оттеняет фейербаховский антропологизм.

Если не принимать отчуждение в качестве теоретико-методологической базы исследований, то следует отметить, что буржуазное общество – вовсе не не-общество, а одна из общественных формаций. В нем люди не утрачивают своего социального характера, напротив, оно отличается даже большей общественностью, чем предшествующие ей – такие как первобытное общество, в котором связующим элементом выступают кровнородственные отношения, а также рабовладельческое и феодальное, основывающиеся на сельскохозяйственном производстве. Развитые товарно-денежные отношения устранили феодальный барьер и сформировали не только единый национальный, но и – за счет международной торговли – мировой рынок. Впоследствии этот момент серьезно освещается в «Манифесте коммунистической партии»: «Потребность в постоянно увеличивающемся сбыте продуктов гонит буржуазию по всему земному шару» (1955. Т. 4. С. 427). И там же: «Буржуазия путем эксплуатации всемирного рынка сделала производство и потребление всех стран космополитическим» (1955. Т. 4. С. 427). «Это в равной мере относится как к материальному, так и к духовному производству. Плоды духовной деятельности отдельных наций становятся общим достоянием. Национальная односторонность и ограниченность становятся все более и более невозможными, и из множества национальных и местных литератур образуется одна всемирная литература» (1955. Т. 4. С. 428). Другими словами, общественный характер капиталистического производства еще сильнее связал людей друг с другом.

Умозаключение Маркса о том, что капитализм – это не-общество, касается тогда еще неясного противоречия между частным и общественным трудом. В капиталистическом обществе он носит общественный характер, деятельность каждого собственника предназначается обществу, является частью всего общественного производства. Однако производитель всякого товара вместе с тем является и собственником, результаты труда принадлежат ему самому, то есть такой труд в то же время и частный. Поэтому в системе капиталистической частной собственности человеческий труд не напрямую выражается в общественном. Его посредником выступают деньги, и из частного он превращается в общественный только путем обмена. Люди не лишаются своих социальных свойств, не обособляются друг от друга, но связи между ними всегда происходят через вещи, предстают в виде взаимоотношений между предметами, что заслоняет человеческие взаимосвязи. Индивид, одинокий, как атом, – лишь мнимая внешняя оболочка этой вещной связи.

Отталкиваясь от такого взгляда на общество и не-общество, Маркс в 1844 г. объединяет свои представления об обществе с родовой связью, о которой говорит Фейербах. В письме ему он замечает: «Единение людей с людьми, основанное на реальном различии между людьми, понятие человеческого рода, перенесенное с неба абстракции на реальную землю, – что это такое, как не понятие общества!» (1962. Т. 27. С. 381) Под обществом здесь понимается социум, избавленный от частной собственности, такой, о котором сказано в «Рукописях», то есть коммунизм в тогдашнем понимании Маркса. Он и есть воплощение человеческой сущности или, иначе говоря, возврат человека к себе самому, общественному, истинному. Тем самым Маркс разрешает противоречие между индивидом и родом, о котором он говорил до 1844 г. Род перестает быть силой, противостоящей индивиду. Человек возвращает себе человеческий мир и отношения, становится истинным родовым существом как в трудовой, так и в политической жизни.

В концепции отчужденного труда необходимо обратить внимание не только на гуманистические элементы, – отчуждение и возврат человеческой сущности, – но и на рациональные положения. Идеи Маркса о ряде изменений, происходящих с человеком после того, как он вновь овладеет собственной сущностью и превратится в общественное существо, содержат в себе важные замечания, касающиеся взаимоотношений между человеком и обществом, природой и обществом, а также между объектом и субъектом при коммунизме.

Маркс начинает серьезно изучать капиталистическую частную собственность. Он связывает ее положительное упразднение с возвратом человеческой сущности, рассматривая это как предпосылку к ликвидации всего отчуждения. Тем самым он ухватывает самую суть проблематики капиталистического общества. Поэтому в «Рукописях» он изначально планирует сосредоточиться на изучении связи частной собственности с общественной и с истинным человеком, которые возникнут после ее ликвидации. Другими словами, он утверждал, что одна система имущественных отношений сменится другой, но в то время он еще не мог знать, какой вид она примет. Это воззрение резко отличается от подхода классической буржуазной политологии к частной собственности как к вечной и незыблемой данности, от ее равномерного распределения, на котором стоят уравнительные коммунисты.

Отдельного внимания заслуживает идея ассоциаций Маркса. Так, проанализировав проблему разделов земельных владений, он отмечает, что это является следствием упразднения земельной монополии, вследствие которого, однако, изменяется лишь форма монополии, – концентрация или рассредоточение земли, – а сущность (система собственности на землю) остается нетронутой. Чтобы не вернуться к еще более уродливой земельной монополии, необходимо уничтожить систему земельной собственности и перейти к ассоциациям. «Ассоциация, в применении к земле, использует выгоды крупного землевладения в экономическом отношении и впервые реализует первоначальную тенденцию раздела – равенство. Точно так же ассоциация восстанавливает разумным путем, а не посредством крепостничества, барства и нелепой собственнической мистики, эмоциональное отношение человека к земле: земля перестает быть объектом торгашества и благодаря свободному труду и свободному наслаждению опять становится подлинным, личным достоянием человека» (1974. Т. 42. С. 74). Идея ассоциаций указывает путь, отличный от развития системы землевладения. Однако ответ на вопрос о том, какие формы примут эти ассоциации, может дать лишь социалистическая практика.

Маркс также затрагивает отношения между человеком и производством, человеком и обществом. В условиях частной собственности трудящийся производит не только себя как товар, но и воспроизводит присвоение труда и продукции капиталистом, то есть тем самым он создает условия для своей физической и духовной деградации. Отказавшись от этой системы, человек начнет производить человека – себя самого и других. Продукция больше не будет отчуждением труда, но воплотит в себе индивидуальность трудящегося. Она перестанет быть меновой стоимостью, и ее начнут использовать непосредственно для удовлетворения потребностей других людей, то есть для общества. Именно в условиях, в которых не будет частной собственности, человек и общество объединятся: «Как само общество производит человека как человека, так и он производит общество» (1974. Т. 42. С. 118).

При упразднении частной собственности «деятельность и пользование ее плодами, как по своему содержанию, так и по способу существования, носят общественный характер» (1974. Т. 42. С. 118). Здесь имеется в виду не только то, что коллективный, всеобщий труд множества ассоциированных индивидов выражается в виде общественной деятельности. Даже такая деятельность, при которой человек мало контактирует с другими людьми, например, научные исследования, все равно является общественной. Точно также и материал, требующийся для научных работ, и язык, которым мыслители пользуются в своей деятельности, – все это плоды социума. В таком обществе научные изыскания ведутся ради него самого, а не для отдельного индивида.

Поэтому при системе частной собственности общество противостоит индивиду. Оно – родовая сила, чуждая отдельной личности. Родовая жизнь (включая экономику, политику и сознание) представляет собой некую абстрактную универсалию, противопоставленную индивидуальной жизни. После упразднения частной собственности это положение меняется: «Прежде всего следует избегать того, чтобы снова противопоставлять “общество”, как абстракцию, индивиду. Индивид есть общественное существо. Поэтому всякое проявление его жизни – даже если оно и не выступает в непосредственной форме коллективного, совершаемого совместно с другими, проявления жизни, – является проявлением и утверждением общественной жизни» (1974. Т. 42. С. 119).

При господстве частной собственности природа присваивается частью людей в виде капитала, но противопоставляется трудящемуся, воплощает в себе не общественную, а отчужденную сущность человека. Преобразование природы не связывает людей друг с другом, а разобщает. С другой стороны, при отказе от частной собственности в отношениях человека с природой происходят коренные изменения: «Человеческая сущность природы существует только для общественного человека; ибо только в обществе природа является для человека звеном, связывающим человека с человеком, бытием его для другого и бытием другого для него, жизненным элементом человеческой действительности; только в обществе природа выступает как основа его собственного человеческого бытия. Только в обществе его природное бытие является для него его человеческим бытием и природа становится для него человеком» (1974. Т. 42. С. 118). Лишь упразднив частную собственность, человек действительно перестанет рассматривать природу только как средство к существованию и начнет путем ее преобразования развивать собственную всесторонность, ликвидирует отчуждение между человеком и природой. Поэтому Маркс отмечает: «Общество есть законченное сущностное единство человека с природой, подлинное воскресение природы, осуществленный натурализм человека и осуществленный гуманизм природы» (1974. Т. 42. С. 118).

С этой позиции Маркс также исследует изменение перцептивных способностей субъекта. Он пишет: «Ясно, что человеческий глаз воспринимает и наслаждается иначе, чем грубый нечеловеческий глаз, человеческое ухо – иначе, чем грубое, неразвитое ухо, ит.д.» (1974. Т. 42. С. 121). И далее: «Вот почему чувства общественного человека суть иные чувства, чем чувства необщественного человека» (1974. Т. 42. С. 122). Определения «первобытный», «нечеловеческий», «необщественный», подразумевают одно значение, а именно – человека в условиях существования частной собственности, то есть утратившего собственную общественную природу. Под общественным здесь понимается человек, отказавшийся от частной собственности. Конечно, такая дифференциация лишена научности. Однако ее рациональный момент состоит в том, что Маркс анализирует трансформацию человеческих ощущений не просто с точки зрения физиологического строения органов чувств, а в контексте ликвидации частной собственности и субъектно-объектных взаимоотношений будущего общества.

В условиях капиталистического собственничества субъект становится глупым и односторонним. Все его физические и духовные чувства обедняются, взамен остается только одно – обладание или присвоение. В объекте – природе – он начинает видеть лишь чистую пользу, эффективность, она превращается для него в капитал или средство к существованию – еду, питье, одежду, жилье. Это характеризует необщественного человека. У него есть уши, но нет музыкального чувства, он не может воспринимать мелодию; имея глаза, он не обладает чувством прекрасного, не ощущает красоты форм. «Чувство, находящееся в плену у грубой практической потребности, обладает лишь ограниченным смыслом», «удрученный заботами, нуждающийся человек нечувствителен даже по отношению к самому прекрасному зрелищу; торговец минералами видит только меркантильную стоимость, а не красоту и не своеобразную природу минерала; у него нет минералогического чувства» (1974. Т. 42. С. 122).

При отказе от частной собственности субъектно-объектные отношения изменяются коренным образом. Субъектом становится общественный человек, или истинный, а объектом – не отчужденный, а истинно человеческий предмет. Последний присваивается индивидом посредством зрения, слуха, нюха, вкуса, осязания, мышления, созерцания, ощущений, надежд, деятельности и любви. Однако он не просто односторонне обретается и потребляется: человек, чувственно присваивая собственную продукцию, предметного человека и его произведения, всесторонне развивает и обогащает собственную сущность. В этом процессе все богатство ощущений человека-субъекта – глаз, воспринимающих красоту формы, ушей, обладающих музыкальным чувством, – только начинает постепенно раскрываться и развиваться. По этому поводу Маркс замечает: «Уничтожение частной собственности означает полную эмансипацию всех человеческих чувств и свойств» (1974. Т. 42. С. 120).

Маркс рассматривает ликвидацию частной собственности как решающее звено в переходе от так называемого необщественного человека к общественному. Ее положительное упразднение он связывает с всесторонним человеческим развитием, с уничтожением недугов капиталистического общества, с новыми отношениями между индивидом, природой и обществом. Очевидно, что здесь Маркс уже в достаточной мере оценивает роль политэкономических факторов. Однако он воспринимает упразднение частной собственности как требование, обязательное для соответствия общества человеческой природе, а основанием для классификации капитализма как не-общества считает индивидуализм и эгоизм. Это говорит о том, что в своем понимании общества, человеческой сущности и отношений между ними Маркс еще не достиг уровня материалистического взгляда на историю.

От «практики» – к «труду». Роль естествознания в общественном развитии

Важнейшим достижением Маркса в «Рукописях» стало то, что он связал в них труд и производство с практической деятельностью, вывел ее за рамки теоретической критики, наделил чувственным материальным содержанием и тем самым проложил себе путь к открытию законов исторического развития через анализ материальной деятельности человека.

В немецкой классической философии идеалистический подход, сосредоточенный на роли практической деятельности и труда, представлен в сочинениях Гегеля. В «Феноменологии духа» он рассматривает труд в качестве звена, которое субъект, созидая, а затем – снимая объект, использует для самореализации и самоутверждения. В «Логике», проанализировав процесс познания, философ определяет практику как движение к абсолютной истине, как необходимый элемент единства объекта и субъекта. Такое понимание практической деятельности и труда полностью сходится с его подходом к активной функции субъекта. Однако поскольку Гегель полагает в качестве субъекта абсолютную идею, а на место объекта ставит ее отчуждение, субъектно-объектный антагонизм, предстающий в виде природы или общества, сводится не более чем к противостоянию различных форм сознания и самосознания, происходящему в чистой мысли. Поэтому труд и практика, представляющие собой проявление субъектной активности и объединяющие субъект с объектом, являются деятельностью не чувственно-материальной, а абстрактного духа.

После смерти Гегеля его ученики не удовлетворились чистой спекулятивностью его философии и, пытаясь от мысли перейти к деятельности, создали философию действия. Первым этот вопрос поднял Август Цешковский, ученик старогегельянца Карла Мишле. В 1838 г. он опубликовал «Пролегомены к историософии», в которых провозгласил, что отныне философия «становится практической философской наукой, точнее говоря, философией практической деятельности, философией “практики” (praxis), философией будущего, оказывающей непосредственное влияние на общественную жизнь, и развивающейся в конкретной сфере»[36]. Однако Цешковский не выходит за рамки идеализма. Он рассматривает практику всего лишь как критику теории, а не как революционную деятельность, реально перестраивающую общество, и считает, что чистая теоретическая критика способна изменить существующий режим. В дальнейшем ни младогегельянец Мозес Гесс, автор статей «Философия действия», ни Бауэр не сумели преодолеть такого подхода к практической деятельности. К примеру, в «Исповеди слабого духа» Бауэр отмечает: «До сих пор мы считали теорию практикой»[37].

Воззрения Маркса на практическую деятельность формировались неотделимо от изменения и становления всего его мировоззрения. Когда он еще стоял на гегельянских позициях, его взгляд на практику был идеалистическим. В своей докторской диссертации «Различие между натурфилософией Демокрита и натурфилософией Эпикура» и подготовительных материалах к ней он, рассуждая о взаимоотношениях философии с миром, подчеркивает, что она предназначена не для познания внешнего мира и наблюдения за ним, она – персонаж, забравшийся на сцену и напрямую вступающий с связь со всем миром: «Таков психологический закон, что ставший в себе свободным теоретический дух превращается в практическую энергию и, выступая как воля из царства теней Амента, обращается против земной, существующей помимо него действительности» (1975. Т. 40. С. 210). Впрочем, в то время Маркс считал, что превращение теории в практику выражается не в практической деятельности человека, а в критике самой теории. Поэтому он говорит: «Практика философии теоретична. Именно критика определяет меру отдельного существования по его сущности, а меру особой действительности – по ее идее» (1975. Т. 40. С. 210).

Когда Маркс перешел от идеализма к материализму, от революционного демократизма – к коммунизму, его подход к практической деятельности серьезно изменился. Он перестает ограничивать практику сферой мышления и определять ее как теоретическую критику и начинает видеть в ней революционную борьбу. Немецкий философ приходит к заключению, что его анализ гегелевской философии права – это теоретическая критика предшествующей политической идеологии. После этого нельзя оставаться только в теоретической деятельности – необходимо «погрузиться <… > в такие задачи, для разрешения которых имеется одно только средство – практика» (1955. Т. 1. С. 422). Он спрашивает себя: «Может ли Германия достигнуть практики a la hauteur des principes, то есть революции, способной поднять Германию не только до официального уровня современных народов, но и на человеческую высоту, которая явится ближайшим будущим этих народов?» (1955. Т. 1. С. 422). И отвечает: может. Однако нельзя опираться только на теоретическую критику, необходимо прибегать и к революционной практике: «Оружие критики не может, конечно, заменить критику оружием, материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой» (1955. Т. 1. С. 422).

Начав в Париже изучать политэкономию, Маркс связывает воедино труд, производство и практику и в результате обнаруживает фундаментальнейшую деятельность человечества – практическую. С помощью анализа отношений между человеком и природой он раскрывает ее особенности и, проведя исследование труда, объединяет естественную и человеческую историю и развитие человеческого познания. Как только он углубляется в процесс труда, то, наконец, отыскивает путь к отказу от антропологизма, к историческому материализму.

Труд свидетельствует о том, что человеческая практическая деятельность материальна. Ее предпосылкой являются объективно существующие предметы, на которые она воздействует. Деятельность, не направленная на опредмечивание, не может быть подлинно практической. С точки зрения субъекта человек постольку способен с помощью практики преобразовывать природу и создавать для себя предметный мир, поскольку сам является живым объективным существом, а не самосознанием. Труд, на котором базируется их единство, обусловливает обмен веществ между ними. Поэтому Маркс особо отмечает, что человек «только потому творит или полагает предметы, что сам он полагается предметами и что он с самого начала есть природа. Таким образом, дело обстоит не так, что он в акте полагания переходит от своей “чистой деятельности” к творению предмета, а так, что его предметный продукт только подтверждает его предметную деятельность, его деятельность как деятельность предметного природного существа» (1955. Т. 1. С. 359).

Из труда следует, что человеческая практика представляет собой общественную деятельность. Как считает Маркс, производство – это деятельная родовая жизнь человека, и именно в труде, преобразующем предметный мир, он впервые действительно утверждает свою принадлежность к роду. Если он представляет собой чисто природное существо, он может взаимодействовать с природой либо как одинокий индивид, либо как животная популяция. Однако в действительности такой труд будет жизнедеятельностью животного, а не человека. В ходе переработки природы у людей, во-первых, происходит обмен веществ с ней, а во-вторых, они обмениваются друг с другом результатами собственного труда. Вне общества отношения человека с природой невозможны.

На основании труда мы заключаем, что человеческая практика – это осознанная целенаправленная деятельность. Животное действует инстинктивно. Хотя в его жизнедеятельности, как и у человека, может проявляться целеустремленность, однако это результат длительного естественного отбора, адаптации к природе. Жизнедеятельность животного не проявляется в нем в субъективной форме. Человеческая деятельность иного характера. Человек делает труд предметом своей воли и сознания. Изменяя объективный неорганический мир, он осуществляет свою цель и превращает в материальный результат то, что вначале существует лишь в его человеческом представлении.

Таким образом, Маркс, анализируя трудовой процесс и его важнейшие элементы, обнаруживает фундаментальное свойство практики: это чувственная материальная деятельность, направленная на преобразование объективного мира.

Конечно, в то время он делал упор на естественные, сущностные силы человека и не исследовал роль орудий труда. В действительности же трудящийся использует главным образом не собственные органы, данные ему природой, а воздействует на объекты труда с помощью производственных орудий. У людей нет особых физиологических приспособлений, адаптированных к окружающим их природным условиям. По силе, выносливости, скорости, реакции они никоим образом не превосходят других животных. Однако, используя в перестройке природы орудия производства, они способны превратить неблагоприятные естественные условия в такие, которые способствуют существованию и развитию человечества. Без изучения этих орудий анализ труда будет неполным.

Природа имеет свою историю. Развитие естественного мира происходит и без участия людей. Однако через труд человек устанавливает связь с природой и на протяжении длительного периода по частям вводит ее в сферу человеческой деятельности, превращает чистую нечеловеческую сферу в историческую. Именно труд способствует формированию действительных исторических отношений между ней с одной стороны и человеком и обществом – с другой.

Если таким образом люди делают природу исторической, то история человечества – это также и ее история. Человек создает общество и устанавливает этапы собственного развития не вовне своих отношений с ней, а внутри них. Становление природы для него определяет ход формирования человеческой истории. Оба процесса объединяет труд. По сути, все движение человечества – это развитие материального производства, преобразования естественной среды людьми, получения из нее средств для своего существования. Человеческая история перестанет существовать, если из нее исключить взаимоотношения природы и человека.

Таким образом, она определяется и в ходе перестройки естественной среды человеком, и в процессе преобразования людьми самих себя, потому что, изменяя природу, мы сами непрерывно меняемся. Это касается не только трансформации различных общественных отношений, но и модификации когнитивных способностей человека. Маркс не уделяет особого внимания первым – уровень его исследования в то время еще не позволял ему этого сделать, – однако скрупулезно описывает вторые, происходящие с субъектом вследствие человеческого труда.

Как и некоторые другие исследователи до него, он признает, что человек – это часть природы, но подчеркивает: люди созидают самих себя трудом. Как и всех животных, которым необходимо производить, у них есть собственная производственная деятельность, то есть история – это не биологическая хроника, а летопись общественного развития. Следовательно, чувства человека формируются в неразрывной связи с обществом, с трудовой деятельностью. Маркс особо отмечает, что становление пяти органов чувств является продуктом всей предшествующей истории, и заостряет внимание на роли, которую опредмечивание труда играет в формировании человеческих ощущений во всем их богатстве и разнообразии.

Особо примечательно то, как немецкий философ сообразно с развитием производства того времени подчеркивает роль промышленности. Он пишет: «История промышленности и сложившееся предметное бытие промышленности являются раскрытой книгой человеческих сущностных сил, чувственно представшей перед нами человеческой психологией» (1974. Т. 42. С. 123). Здесь речь идет о промышленности в широком смысле этого слова, о деятельности всего человечества – труде. Маркс, обнаруживая всю глубину и широту своей мысли, объединяет историю и продукты труда с развитием человеческого познания, рассматривает продукцию как нечто, к чему можно непосредственно прикоснуться. Вся история человеческого познания свидетельствует: появление новой продукции, в особенности усовершенствование современных наукоемких товаров, говорит не только об уровне развития производительных сил, но и об углублении познаний человечества. Всякий новый продукт – свидетельство прогресса в этом отношении. Нельзя оценивать сам труд и его продукты исходя только из их эффективности, то есть с точки зрения удовлетворения материальных нужд человека. Неправильно отрывать их от развития когнитивных способностей самого субъекта. «Такая психология, для которой эта книга, то есть как раз чувственно наиболее осязательная, наиболее доступная часть истории, закрыта, не может стать действительно содержательной и реальной наукой. Что вообще думать о такой науке, которая высокомерно абстрагируется от этой огромной части человеческого труда и не чувствует своей собственной неполноты, когда все это богатство человеческой деятельности ей не говорит ничего другого, кроме того, что можно выразить одним термином “потребность”, “обыденная потребность”?» (1974. Т. 42. С. 123).

В этом отрывке Маркс резюмирует фундаментальный изъян, характерный для всех существующих и существовавших гносеологических доктрин, и закладывает основу научного познания.

Определяя труд как решающий фактор человеческого саморазвития и формирования истории человечества, Маркс уделяет повышенное внимание роли практической деятельности в человеческом познании. Именно в «Рукописях» он закрепляет за практикой главенствующее положение, подчеркивая, что «разрешение теоретических загадок есть задача практики и опосредствуется практически», «истинная практика является условием действительной и положительной теории» (1974. Т. 42. С. 135). Кроме того, немецкий философ определенно выступает против того, чтобы ограничивать разрешение теоретического антагонизма лишь сферой познания, теоретической критикой. Он выступает за то, чтобы видеть в данной проблеме вопрос, прежде всего, практический, и искать из нее выход в развитии самого общества: «Разрешение теоретических противоположностей само оказывается возможным только практическим путем, только посредством практической энергии людей, и <… > поэтому их разрешение отнюдь не является задачей только познания, а представляет собой действительную жизненную задачу» (1974. Т. 42. С. 123). Предшествующая философия не могла одолеть эти теоретические противоположности именно потому, что не выходила за рамки мышления и видела в них только теоретическую задачу, совершенно игнорируя практику.

Маркс придает большое значение труду, а потому и естественным наукам. Несмотря на то, что тогда он не рассматривал их в качестве производительной силы, ему удалось обстоятельно и полно оценить роль естествознания в обществе.

Немецкий философ критикует антагонизм между естествознанием и философией. К середине XIX в. в естественных науках разворачивается колоссальная деятельность и осваивается непрерывно растущий материал, однако противостояние философской и естественной сфер познания, начинающееся со времен средневековой схоластики, так и не находит своего разрешения: они отдаляются друг от друга. Натурфилософские учения, созданные мыслителями прошлого для того, чтобы объединить обе дисциплины, – и те были не более чем фантазиями. Натурфилософы не объясняют связи в природе с точки зрения естественных наук, а подменяют действительные отношения мнимыми. В предшествующих натурфилософских учениях, конечно, присутствуют отдельные рациональные догадки, но все это умозрительная философская система, которая не была истинным слиянием философии и естественных наук. То же самое можно сказать про Гегеля и Шеллинга.

Маркс подтверждает эффективность и просветительскую функцию естествознания. В самом деле, начиная с эпохи Возрождения, оно борется против религии и церкви. Немало великих ученых, бросивших вызов религиозным суевериям, отправились на костер или пали жертвами инквизиции. Впрочем, Маркс подчеркивал, что нельзя сводить роль естественных наук лишь к этому. По факту же «зато тем более практически естествознание посредством промышленности ворвалось в человеческую жизнь, преобразовало ее и подготовило человеческую эмансипацию, хотя непосредственно оно вынуждено было довершить обесчеловечение человеческих отношений» (1974. Т. 42. С. 124). Он замечает, что при капитализме развитие и прогресс естественных наук внутренне противоречивы. С одной стороны, они непосредственно обесчеловечивают, то есть капиталистическое применение естествознания состоит в том, чтобы служить все большей эксплуатации рабочего класса, повышать ее градус, делать капитал более конкурентоспособным, чем труд. С другой стороны, развитие естественных наук способствует улучшению производства, повышению квалификации и культурного уровня рабочих, создавая тем самым материальную основу для освобождения человечества.

Важная мысль Маркса о роли естествознания указывает нам путь к правильному пониманию взаимоотношений между научно-технической и общественной революциями в развитых капиталистических странах. Последние десятилетия в мире развернулась научно-техническая революция, ее флагманами являются микроэлектроника, биоинженерия, оптоволоконные технологии, новые материалы и новые источники энергии, освоение морей и океанов, космонавтика. Эти нововведения особо заметны в развитых странах. В процессе развития научно-технической революции неуклонно трансформируются техническая и промышленная структуры производительных сил, условия и содержание труда. Кроме того, это влияет на ценностные нормы, повседневную жизнь, культуру и образование человека. По мнению Маркса, нельзя согласиться с тем, что в результате научно-технической революции различные противоречия внутри капиталистического общества исчезнут и будет создана доктрина всеобщего богатства, в которой все классы будут стремиться к «интеграции». Этот переворот не заменит и не ликвидирует социальной революции. Хотя он и принес некоторым развитым капиталистическим государствам относительные стабильность и процветание, в отдаленной перспективе ее применение в условиях капитализма не только не смягчит, но, напротив, обострит противоречия между развитыми державами и неразвитыми странами, капиталом и трудом, монополистическими организациями. У науки и техники нет ресурсов, чтобы автоматически разрешить базовые противоречивые моменты капиталистического общества. Все, что они имеют, это лишь возможность подвести под эти противоречия более полноценную материальную основу. С другой стороны, мы выступаем против учений, нарушающих ход истории, противопоставляющих научно-техническую революцию историческому прогрессу. Общественные пороки, всплывающие в развитых капиталистических странах на поверхность, – преступность, наркомания, падение нравов, отдаление людей друг от друга, – не проистекают напрямую из развития науки и техники, а коренятся в самом общественном строе. Не размежевывая науку и технику со способом их общественного применения и сводя все болезни капиталистического социума к научно-техническому прогрессу, мы отдаляемся от сути проблемы.

С еще большей проницательностью Маркс отмечает: «Впоследствии естествознание включит в себя науку о человеке в такой же мере, в какой наука о человеке включит в себя естествознание: это будет одна наука» (1974. Т. 42. С. 124). Если в 40-е годы XIX в. это всего лишь был некий прогноз, то в наши дни взаимопроникновение естественных и общественных наук стало уже реальностью. Благодаря появлению множества смежных дисциплин разрыв между естествознанием и общественными науками непрерывно сокращается.

Глава восьмая

«Экономическо-философские рукописи 1844 г.»: особенности доктрины и место в истории

Восхождение от отчуждения к отчужденному труду стало поворотным моментом в развитии идеологии Маркса. «Экономическо-философские рукописи 1844 г.», в которых он сосредотачивается на изложении идеи отчужденного труда, занимают важное место в формировании у него материалистического взгляда на историю. Однако на протяжении более чем полувека с момента публикации «Рукописей» вокруг них разворачивались острые затяжные дискуссии мирового масштаба. Это не только отражает всю важность марксизма в политической жизни нынешнего мира, но и свидетельствует о том, что различные философские течения пытались и пытаются найти некие «основания» для ревизии марксизма в сочинениях самого Маркса. Верная оценка «Рукописей» и в особенности всесторонний анализ концепции отчужденного труда чрезвычайно значимы для правильного понимания того, как формировался материалистический взгляд немецкого философа на историю.

Основная идея «Рукописей» и ее философское обоснование

Почему «Рукописи» стали центром дискуссий? Не потому ли, что они относятся к раннему творчеству Маркса? Не совсем так. В «Посмертных трудах Маркса и Энгельса», вышедших в 1902 г. под редакцией Франца Меринга, собраны сочинения обоих философов, датирующиеся 40-ми годами XIX в., а также впервые опубликована докторская диссертация Маркса «Различие между натурфилософией Демокрита и натурфилософией Эпикура». Она была окончена в 1841 г. – раньше, чем «Рукописи». Кроме того, труд «К критике гегелевской права», впервые увидевший свет в 1927 г., был написан в 1843 г.

Может быть, всему причиной незрелость «Рукописей»? Тоже не совсем верно. Они появились после того, как воззрения Маркса в основе своей трансформировались уже дважды. В некоторой степени незавершенное, это сочинение все же содержит множество важных моментов. В сравнении со своим творчеством до 1844 г. здесь Маркс не отступает, а наоборот, становится ближе к материалистическому пониманию истории.

Помимо объективных причин, «Рукописи» стали средоточием споров еще и в силу своих теоретических особенностей. Теоретически и методологически это сочинение отталкивается от идеи отчужденного труда, и поэтому основная идея «Рукописей» и ее обоснование конфликтуют друг с другом. Это оставляет пространство для самых различных интерпретаций марксизма.

В этом смысле «Рукописи» являются достаточно концентрированным и систематически изложенным произведением о человеке и отчуждении. Однако его основная идея – не абстрактные спекуляции на тему двух указанных вопросов, а рассуждения о положении пролетариата и пути к человеческому освобождению. В 1843 г. в сочинении «К критике гегелевской философии права» Маркс стремится разгадать тайну государства и решить вопрос об отношениях между ним и гражданским обществом. Через год в «Рукописях» он обращается к анатомированию гражданского общества, чтобы отыскать причины нечеловеческого положения пролетариев и пути к их освобождению в экономике, в самой частной собственности и ее упразднении, или, по его собственным словам, разгадать «загадку истории».

В «Рукописях» он придает этой идее большое значение. Пусть он еще исходит из предпосылок, выведенных классической буржуазной политэкономией, пользуется ее языком и применяет ее законы, тем не менее по уровню он превосходит буржуазных политэкономов. Маркс ставит два вопроса. Во-первых, какой смысл с точки зрения человеческого развития в том, чтобы сводить большую часть человечества к абстрактному труду? Это фактически вопрос о положении и исторической задаче пролетариата в условиях капитализма. Во-вторых, в чем ошибочность того, чтобы надеяться улучшить положение рабочего класса путем повышения зарплат или чтобы, подобно Прудону, выступать за реформизм, революционной целью которого является равенство доходов? В данном случае речь идет уже о пролетарских революционных задачах и путях к полному освобождению пролетариев. Следовательно, «Рукописи» изучают не абстрактного человека, а противостояние двух больших классов – буржуазии и пролетариата. На эту борьбу и тяжелое положение рабочих проливают свет рассуждения Маркса о капитале и труде (то есть об антагонизме буржуа и пролетариев, «враждебной взаимной противоположности») как сущности капиталистической частной собственности. Эту же задачу немецкий философ решает, размышляя о различных видах отчужденного труда, о том, что размежевание капитала, земельной ренты и труда для рабочего губительно, смертельно, что, вне зависимости от упадка или подъема капиталистического производства, ему не избежать нищеты. Все внимание Маркса в то время было приковано именно к пролетариату.

Кроме того, в «Рукописях» он ставит себе цель не эмансипировать некого абстрактного человека, а окончательное освободить рабочий класс. В самом сочинении говорится именно про эмансипацию всего человечества, что рассматривается, однако, как результат разрешения антагонизма между трудом и капиталом, полного упразднения частной собственности, а не как цель, стоящая выше освобождения пролетариата. Маркс отмечает: «Эмансипация общества от частной собственности и т. д., от кабалы, выливается в политическую форму эмансипации рабочих, причем дело здесь не только в их эмансипации, ибо их эмансипация заключает в себе общечеловеческую эмансипацию; и это потому, что кабала человечества в целом заключается в отношении рабочего к производству и все кабальные отношения суть лишь видоизменения и следствия этого отношения» (1974. Т. 42. С. 98).

Однако особенными «Рукописи» делает, скорее, не их основная идея, а ее теоретическое обоснование. Их основная концепция начала рассматриваться еще в «Немецко-французском ежегоднике», от курса которого «Рукописи» впоследствии не отклонились, продолжив и развив существовавшую идеологическую линию. Впрочем, в 1844 г. появился новый фактор – Маркс обратился к изучению политической экономии, ознакомился с множеством трудов английских политэкономов. Немецкого философа, чьи воззрения по большей части уже претерпели две фундаментальных трансформации и который приступил к поиску научных аргументов в пользу воплощения коммунизма, не удовлетворяли подход и методы классической политэкономии, отношение этой науки к частной собственности и рабочим, а также различные социально-утопические учения. Однако чем же ему было вооружиться в критике буржуазной политэкономии и системы капиталистической частной собственности? Элементы традиционной идеологии и новые элементы, появившиеся в марксовой мысли в 1844 г., противоречили друг другу. С одной стороны, Маркс прибегает к помощи политической экономии и, исходя из экономических фактов, раскрывает сущность и противоречия капитализма; с другой – обращается к философским категориям и соответствующе осмысляет эти факты.

В предисловии к «Рукописям» Маркс как раз поясняет этот момент. Хотя на масштабы, глубину и продолжительность фейербаховского воздействия на Маркса существуют различные точки зрения, трудно отрицать, что в 1844 г. – в то время, когда «Рукописи» и были созданы, – Маркс, во многом превосходя Фейербаха, по-прежнему находился под его влиянием. Так, он заявляет: «Положительная критика вообще, а следовательно, и немецкая положительная критика политической экономии, своим подлинным обоснованием обязана открытиям Фейербаха» (1974. Т. 42. С. 44). Кроме того, он особо отмечает фейербаховские «Предварительные положения к философской реформе» и «Основы философии будущего», полагая, что «после “Феноменологии” и “Логики” Гегеля это – единственные сочинения, которые содержат подлинную теоретическую революцию» (1974. Т. 42. С. 44). Наконец, к числу «содержательных и оригинальных немецких трудов» он относит несколько статей Гесса. Во всех перечисленных здесь трудах содержатся важные положения о человеческой сущности и ее отчуждении.

Без сомнения, Маркс уделяет большое внимание анализу системы частной собственности, то есть валютной системы. В «Рукописях» он ставит своей целью «осмыслить существенную взаимосвязь между частной собственностью, корыстолюбием, отделением друг от друга труда, капитала и земельной собственности, между обменом и конкуренцией, между стоимостью человека и его обесценением, между монополией и конкуренцией и т. д., между всем этим отчуждением и денежной системой» (1974. Т. 42. С. 87). Однако поскольку в то время его материалистический взгляд на историю продолжал формироваться, Маркс еще не понимал, что человек и человеческая сущность зависят от производственных отношений. Напротив, он говорил о рациональности экономических отношений, исходя из их соответствия человеческой природе, а свои идеалистические стремления к освобождению пролетариата выражал, выделяя истинный и отчужденный типы людей, обществ и труда (маркерами освобождения у него были истинный человек, истинное общество и истинный труд).

Резюмируя споры о роскоши и бережливости, которые Лодердель и Мальтус вели с Рикардо и Сэем, Маркс порицает политэкономию, называет ее «научной совестью капиталистов»[38], так как эта наука враждебна рабочему и не считает его человеком. Он говорит, что политическая экономия «сводит <… > деятельность [рабочего] к самому абстрактному механическому движению; стало быть, говорит он [политэконом], у человека нет никакой иной потребности ни в деятельности, ни в наслаждении; ибо даже такую жизнь политэконом объявляет человеческой жизнью и человеческим существованием»[39].

Поскольку при капитализме рабочий – это не-человек, утративший все человеческие свойства и своей единственной деятельностью (характеристикой) имеющий труд, постольку политэкономическая наука подтверждает и охраняет этот его статус, рассматривает его как существо, утратившее все ощущения и потребности, «объявляет сущность <… > человека как некое изуродованное существо»[40], из чего следует, что политэкономия является античеловеческим учением. По мнению Маркса, она вся – от Адама Смита и Сэя до Рикардо и Милля – по мере развития становилась все враждебнее по отношению к человеку, поскольку в вопросе человеческого отчуждения эти ученые всегда активно и сознательно продвигались дальше своих предшественников.

Свою точку зрения об истинном и отчужденном обществе Маркс развивает в связи с аналогичными рассуждениями о человеке.

Истинное общество организовано по-человечески, людей между собой в нем связывает человеческая сущность, а не товары и деньги. Иначе говоря, всякий человек производит, чтобы удовлетворить человеческие потребности, создать предметы, согласующиеся с нуждами другого. Все люди чтут друг в друге самого человека, его ценность, а не те материальные блага, которыми он владеет. Капиталистическое общество, в котором товар и деньги выступают в качестве посредников, по мнению Маркса, напротив, есть общество отчужденное, поскольку в нем всякая общественная связь осуществляется через это посредничество. В таком обществе ценятся вещи, а не люди, и общаются они друг с другом на языке вещном, а не человеческом.

Маркс уделяет большое внимание труду и почитает его как колыбель истории и самосозидательную силу человека. В этом заключено гигантское теоретическое достижение «Рукописей». Однако и в них изображен некий истинный труд, помещенный вовне действительной трудовой деятельности, согласный с природой человека и противоположный труду отчужденному. По мнению Маркса, труд как свободная сознательная деятельность является родовым свойством человека, особенностью его жизни. Следовательно, истинным может быть только тот труд, который проистекает из внутренней необходимости человека, труд-самонаслаждение, непосредственно удовлетворяющий потребности другого человека. Тот, который порождают внешние, случайные нужды, то есть являющийся средством к существованию – отчужден от человеческой сущности. Как считает Маркс, ошибка политэкономов состоит в том, что они рассматривают труд в качестве средства к существованию и всеми силами скрывают его отчужденный характер, возникающий при системе капиталистической частной собственности.

Нетрудно заметить ненаучность противопоставления Марксом истинных человека, общества и труда их отчужденным вариантам с первыми в качестве критериев. Кроме того, его воззрения на товар и деньги также свидетельствуют о незрелости его идеологии. Тем не менее следует понимать, что в «Рукописях» Маркс подчиняет свою аргументацию основной идее. С помощью анализа отчужденных явлений он пытается вскрыть положение классов и наемный характер трудовой деятельности, характерные для капитализма, а в таких терминах, как «истинное общество», «истинный человек» и «истинный труд» описывает свой идеал будущего общества. Лейтмотив «Рукописей», определяющий положительное упразднение частной собственности как единственно возможный путь к освобождению всего человечества, верен, но его философское обоснование неполноценно и носит ограниченный характер.

Разные интерпретации «Рукописей»

Следует признать, что «Рукописи» – очень сложное произведение. Неудивительно, что у него много интерпретаций, однако в ходе дискуссии их все можно привести к единому знаменателю. Понимание этого сочинения особенно затрудняется тем, что основная идея и ее обоснование не резко разграничены, а переплетаются между собой, проникают друг в друга. Однако мы не собираемся переосмысливать Маркса на основании «Рукописей» и противопоставлять его молодого – ему старому.

Когда в начале 1930-х «Рукописи» были впервые опубликованы, некоторые западные ученые пытались принять их как основание для ревизии марксизма. Помимо Зигфрида Ландсхута, издавшего их в 1932 г., данную точку зрения также пропагандировал Маркузе: «Эти рукописи должны способствовать развертыванию дискуссии относительно истока и первоначального смысла исторического материализма и всей теории “научного социализма” на новых основаниях»[41]. После Второй мировой войны и вплоть до наших дней этот подход продолжает распространяться. В критических заметках к кельнскому изданию «Рукописей» в 1950 г. Хеер особо отмечает: «Оригинальное произведение Маркса дает нам возможность, не обращаясь к поздним его сочинениям, сформировать наилучшее, самое основательное представление о том, как же, наконец, понимает марксизм сам Маркс»[42]. В 1953 г. в предисловии к переизданию книги «К. Маркс. Ранние сочинения» Ландсхут продолжает поддерживать эти взгляды, говоря, что публикация «Рукописей» «дала новое понимание Маркса» и «теперь целиком и полностью изменила» воззрения на Маркса, утвержденные Энгельсом и Лениным и «авторитетные ранее как среди сторонников, так и в среде противников марксизма. Более обстоятельный анализ работ, которые Маркс создавал до тридцатилетия, позволяет нам отчетливо увидеть, в какие же рамки и какую “материалистическую” нищету предшествующие комментаторы загнали все богатство марксового духовного мира»[43]. В попытках переосмыслить марксизм на основании «Рукописей» каждый из этих издателей оставляет без внимания основную идею этого произведения.

Делать подобное сообразно с принципами абстрактного гуманизма – популярное направление на Западе. И апологеты двух разных Марксов – старого и молодого, и некоторые сторонники единства его идеологии в равной степени стремятся поместить весь марксизм в сферу гуманизма.

Маркс выступает не против гуманизма как такового, а против его абстрактной разновидности, против абстрактно-антропологического взгляда на историю, оторванного от экономических и политических противоречий, присущих капиталистическому обществу, и рассматривающего человеческую сущность в качестве конечной исторической цели. Однако как раз на подобные исторические воззрения и делают упор некоторые западные исследователи. Из аргументации, содержащейся в «Рукописях», они односторонне выхватывают гуманистические элементы, видят сущность человека и ее осуществление его основной, центральной идеей. По их мнению, это то сочинение, которое «от философской идеи через самоотчуждение человека (капитал и труд) ведет к самоосуществлению человека, к “бесклассовому обществу”»[44]. И еще: «Цель истории – не в “обобществлении средств производства”, иначе говоря, если, ликвидируя “экспроприацию” с помощью “экспроприации экспроприаторов”, мы не “осуществляем человека”, то все это бессмысленно». То есть все, к чему сводятся «Рукописи», – это «Осуществление человека»[45].

Маркузе еще четче и обстоятельнее развил эту точку зрения. Он пишет: «В двух местах “Экономическо-философских рукописей” Маркс дает прямое определение человека, охватывающее всю полноту человеческого существования»[46]. Кроме того, он замечает, что «эти определения ясно указывают на действительную основу марксовой критики»[47]. «Только после того, как таким образом будет заложена основа, неуязвимая для чисто экономических или политических аргументов, возникает вопрос относительно исторических условий и носителей революции – вопрос о теории классовой борьбы и диктатуре пролетариата. Любая критика, которая фокусируется лишь на этой теории, оставляя без внимания ее действительный фундамент, упускает суть дела»[48].

Считать человеческую сущность и ее осуществление целью истории, основой всего марксизма, и на основании этого именовать марксистскую философию абстрактным антропологизмом – не только подход некоторых социал-демократов в 1930-х и не единственно отличительная особенность отдельных современных исследователей Маркса. Эрих Фромм также пытается поместить марксизм в систему западного гуманизма. Он неоднократно подчеркивает, что марксистская философия «происходит из западной гуманистической философской традиции, ведущей свое начало от Спинозы, развившейся в трудах философов французского и немецкого Просвещения XVIII в. и простирающейся до Гете и Гегеля. Суть этой традиции – внимание к человеку, к тому, чтобы его потенциал осуществился»[49].

Вне сомнения, «Рукописи» содержат положение о человеческой сущности и ее реализации. Однако вопрос содержится в следующем: является ли указанное положение ядром данного труда? И в частности можно ли на его основании пересматривать марксизм, называть его доктриной об осуществлении природы человека? Ответ отрицательный.

На наш взгляд, в подтверждение основной идеи «Рукописей» Маркс использует главным образом экономические факты, а именно: анализ противоречия между частной собственностью и капиталом с одной стороны и трудом – с другой. Немецкий философ исследовал противоречие, возникающее в сельском хозяйстве между земельными собственниками, фермерами-арендодателя-ми и работниками, отмечая, что его обострение неизбежно ведет к революции. Кроме того, он изучил неразрешимые проблемы, имеющие место в промышленности между пролетариями и буржуа, крупным и мелким капиталом, показал, что капиталистический способ производства вследствие этого идет к своей неизбежной гибели. Даже без философских аргументов в пользу осуществления человеческой сущности мы имеем доступ к марксовым экономическим фактам относительно капитализма и способны сделать на их основе подобные выводы. Впрочем, то, что Маркс тогда только приступал к политэкономическим исследованиям и еще не преодолел фейербаховского влияния, выразилось в некоторых теоретических ограничениях его концепции этого периода.

Аргументы философа в пользу коммунизма как осуществления, присвоения или возврата человеческой сущности ненаучны, но идея о том, что полное освобождение человеческих чувств и реализация качеств, присущих человеку, возможны только в случае ликвидации частной собственности, и что всесторонние потребности человека можно удовлетворить только путем его всестороннего развития, – ценна и позитивна. Впоследствии Маркс продолжает развивать их на базе материалистического взгляда на историю. Ошибочно полагать, что марксизм заключается только в экономических исследованиях, отрицающих гуманизм во всех его смыслах, даже являющихся антигуманистическими. Социалистическая революция, полностью уничтожающая частную собственность, обеспечивает максимальное количество людей самыми основными благами, всеми средствами устраняет и предотвращает нечеловечные явления, с ее гуманизмом не сравнится ни один буржуазный гуманизм. Однако Ландсхут, Майер, Маркузе, Фромм и другие исследователи Маркса интерпретируют его философию с точки зрения принципов абстрактного гуманизма и отсюда заявляют, что действительная основа марксизма – не преобразование самого человека в процессе революционной перестройки окружающей среды, а реализация человеческой сущности как цель истории. Такой подход превратил марксистскую философию, базирующуюся на законах развития природы, общества и человеческого мышления, в умозрительную доктрину об осуществлении человеческой сущности. Марксизм был введен в сферу абстрактного гуманизма и стал одним из направлений гуманистической философии. Это могло привести к стиранию границ между принципами двух разных идеологий.

Если все стремится к человеческой сущности, существует и совершается ради нее, а из ее отчуждения и возврата выводится цель истории, то это уже исторический идеализм. На этой основе не построить научный социализм, она годится лишь для «истинного социализма». Это подтверждается развитием идеологии Мозеса Гесса, практически современника Маркса.

В Германии 1840-х общественные пороки, вызванные развитием капитализма, и пропаганда английского утопического социализма приводят к тому, что радикальные младогегельянцы обращаются к социализму. Однако эти радикалы оказываются неспособными научно обосновать социализм. Они связывают немецкую классическую философию, в особенности фейербаховскую доктрину об отчуждении и возврате человеческой сущности, с английским и французским утопическим социализмом. Так поступает и Гесс. Он определяет социализм как устранение противоречия между индивидом и родом, как возврат человеку его утраченной сущности.

В отличие от Фейербаха, который уделял внимание лишь религии, Гесс придавал большое значение функциям денег, однако в основе своей его доктрина все равно фейербаховская. Он усматривал в деньгах отчуждение человеческой сущности, – то, чем в религии является бог, в светской жизни отчуждается в форме денег. В статье «О сущности денег» Гесс неоднократно подчеркивает эту точку зрения: «Все, что окружает человека, на небесах опредмечено в боге – сверхчеловеческом богатстве. А в бренном мире таким богатством становятся ценности, вещи, имущество – внешние для человека, нечеловеческие, осязаемые, иначе говоря, продукция, оторванная от своего производителя (создателя), абстрактная меновая субстанция, деньги»[50]. Почему такое отчуждение происходит с человеком? По мнению Гесса, люди одиноки и изолированны, и для общения им требуется посредник: «Именно в этом абстрактном средстве общения они имели посредствующую сущность их собственного отчуждения; поскольку они сами были нелюдьми, то есть не были объединены, им приходилось искать объединяющее их вне себя, то есть в бесчеловечной, сверхчеловеческой сущности»[51]. Средством для этого стали деньги. Однако именно они отнимают у человека ценность возвышенной жизни и благородной деятельности, ценность жизни общественной, превращают все эти духовные богатства в омертвленное количество. Ценнее тот, у кого больше денег, они – это стоимость человека в числовом выражении.

Исходя из того, что деньги представляют собой отчуждение человеческой сущности, Гесс обрушивается с критикой на свободу, равенство и права человека при капитализме. Он считает, что капиталистическое общество определяет человека как индивида и декларирует его права, чтобы фактически засвидетельствовать обособленность и размежевание людей. Прямое рабство заменяется косвенным. При нем люди формально становятся свободны и равноправны, но на самом деле изолируются друг от друга и истребляются.

На взгляд Гесса, там, где есть деньги, не может быть свободы, согласной с человеческой сущностью, потому что человек, чтобы добыть средства к существованию, вынужден продавать собственную жизнь, выторговывать чашку еды за свободную жизнедеятельность. Только торгуя личной свободой, он сможет приобрести право на индивидуальное существование. Это касается не только пролетариев, но и буржуа. При такой форме отчуждения, как деньги, люди неспособны свободно жить, творить, – все это происходит только ради денег, – следовательно, они все становятся каннибалами, хищниками, вампирами. Поэтому Гесс говорит, что там, где «от самой естественной любви, общения полов и до обмена идеями в кругах интеллигенции – нигде без денег не ступить и шагу; где единственные живые люди – те, кого распродают, пускают с молотка; где каждое движение души, прежде чем родиться, должно быть обращено в валюту», – там может существовать только бесчеловечный человек.

Позиция, с которой Гесс исследует эти проблемы, полностью совпадает с гуманистической теорией Фейербаха о противоречии между индивидом и родом, об отчуждении как лишении человека его родовой сущности. Правда, сфера применения у Гесса иная.

Гесс считает, что индивид и род должны быть едины. В роду, то есть в том, как индивиды общаются друг с другом, обмениваются жизнедеятельностью, и в том, как их способности взаимно усиливаются, состоит их действительная сущность. Индивиды не могут не осуществлять, не использовать свои силы. Без взаимообмена жизнедеятельностью в процессе общения они не выживут. Когда в природе у животных возникает противоречие между индивидом и родом, то есть между самосохранением и воспроизводством, индивид приносится в жертву родовой жизни. Например, курица, чтобы защитить цыплят, борется не на жизнь, а на смерть, и человек поступает так же. Отсюда следует, что природа в конечном счете заботится о самовоспроизводстве, продолжении родовой жизни и поддержании истинной жизнедеятельности. В этом смысле человеческое отчуждение состоит в следующем: «Индивид возносится до цели, род же опускают до уровня средства – так ставится с ног на голову человеческая жизнь и естественная, природная жизнь вообще»[52]. Однако это происходит и при капитализме.

Отталкиваясь от данных рассуждений, Гесс усматривает в противоречии капиталистического общества антагонизм индивида и рода. С одной стороны находится родовая сущность индивида (развитие отношений), с другой – изоляция человека, борьба между людьми за индивидуальное существование, в которой они используют род как средство и истощают свои силы. Поэтому Гесс полагает, что «если мы не перейдем к коммунизму, то истребим друг друга». Однако как же осуществить этот переход? В соответствии с фейербаховской философией он определяет любовь тем средством, которое разрешит противоречие между индивидом и родом: «Если на нынешнем этапе развития мы не объединимся в любви, то лишь продолжим использовать и поглощать друг друга. И не десятилетия пройдут (как считают бездумные либералы), прежде чем производительные силы, возросшие во сто крат, низвергнут в пучину нищеты живущую ими огромную массу трудящихся, потому что рабочие руки этих трудящихся обесценятся. А в это же время ничтожное меньшинство, занятое накоплением капитала, будет купаться в изобилии и тонуть в беспутстве, если не услышит голоса любви и разума и прибегнет к насилию».

Отсюда следует, что Гесс выводит необходимость коммунизма из отчуждения человеческой сущности. Он призывает всех людей (и бедных, и богатых) решить противоречие между индивидом и родом с помощью любви, поставить целью возврат человеческой сущности. История свидетельствует о ненаучности, неосуществимости теории Гесса. Если мы вновь ограничим марксистскую доктрину социалистической революции концепцией отчуждения и возврата человеческой сущности и определим социализм ее реализацией, то отступим от научного социализма к «истинному».

Гуманистическая интерпретация марксизма тесно связана с этической его трактовкой, то есть с превращением научного социализма в этический.

Всякое доказательство, основанное не на объективных исторических законах, а исходящее из человеческой сущности, должно опираться на этические механизмы социализма – апеллировать к характеру, разуму и совести людей. К примеру, Хендрик де Ман подчеркивает, что марксизм «вовсе нельзя назвать неэтичным», «эта доктрина ясно признает, что гегелевская точка зрения об истории как осуществлении наивысшей добродетели целью своей имеет этические принципы». По его мнению, марксизм отличается от гегельянства лишь тем, что переносит место осуществления этих принципов из сознания в бытие. Кроме того, он подчеркивает: «Концепция о “чувствах”, приведенная в “Рукописях” (о том, что потребности и интересы происходят из ощущений) – не что иное, как попытка ввести этическую оценку в человеческие нужды. У человека есть свои критерии и цели». «Человек оценивает “среду”, в которой находится, исходя из собственных врожденных способностей, определяющихся не этой средой, но присущих ему как свойство характера и потому ведущих человека к его предназначению». Это дает ему право считать, что в «Рукописях» «яснее и четче, чем в любых других марксовых произведениях, раскрываются этические, гуманистические побуждения Маркса, скрытые за верой в социализм, за оценочными суждениями в научных трудах, которые Маркс создавал всю жизнь»[53].

Хотя эта точка зрения была выдвинута в начале 1930-х, ее влияние очень велико – даже сегодня некоторые исследователи руководствуются ею в интерпретации марксизма. По мнению Роберта Такера, «Рукописи» – подтверждение того, что Маркс «уже не социолог-аналитик, каким он хотел быть, но прежде всего моралист или что-то вроде религиозного мыслителя. Старое воззрение, согласно которому “научный социализм” представляет собой научную систему, все более и более уступает место убеждению, что он, в сущности, есть этическая и религиозная система взглядов»[54]. Виго также утверждает, что марксистская политэкономия в «Рукописях» – не что иное как этика, поскольку она изучает не объективные законы капиталистического общества, а лишь «место человека в экономическом мире», и представляет собой систему требований, которые человек предъявляет к существующему миру. Рюбель еще более прямо заявляет: «учение Маркса возникло вне связи с освободительным движением рабочего класса. <… > Маркс пришел к пролетарскому движению через этическое призвание»[55]. Это суждение ошибочно. Есть несколько разных вопросов: 1) роль этического фактора в трансформации марксовой идеологии; 2) взаимосвязь в «Рукописях» между экономическим анализом и этическими оценками; 3) можно ли на основании «Рукописей» превращать марксизм в этическое учение? С точки зрения исторического процесса они все тесно связаны с формированием у Маркса материалистического взгляда на историю.

Человек – это мыслящее, чувствующее общественное существо. Любое объективное действие проходит через человеческий мозг и выражается в форме импульса, желания. Не все люди, находящиеся в равных исторических условиях, достигают одинаковой глубины и широты познаний. На их формировании сильно отражаются субъективное состояние, система ценностей и нравственные идеалы каждого отдельного человека.

Маркс происходил из просвещенной семьи, проживал в одной из передовых областей тогдашней Германии – Рейнланде – ив молодые годы попал под влияние школы французского Просвещения и этики гуманизма. Все это, без сомнения, сформировало его богатый духовный кругозор. Оканчивая среднюю школу, он пишет выпускное экзаменационное сочинение «Размышления юноши при выборе профессии». Хотя это весьма распространенная тема, – проблема выбора специальности, с которой сталкиваются все молодые люди, выходящие за порог школы, – но из его рассуждений мы можем вывести ту просветительскую роль, какую для Маркса сыграли этические нормы и идеалы традиционного гуманизма – идеи о человеческом счастье, достоинстве и нравственном совершенствовании индивида.

Юный Маркс считает, что при выборе профессии молодому человеку следует принимать во внимание два момента. Первый – выбрать то дело, которое придает человеку наибольшее достоинство, выводит его деятельность и все стремления на максимальный уровень, помогает в самосовершенствовании. Второй – предпочесть то занятие, которое открывает людям наибольшее поприще для труда во имя человечества и для приближения к общей цели, то есть всеобщему совершенству. В первом моменте сказывается личный идеал Маркса, во втором изображен идеал его современников – счастье человечества. Немецкий философ заостряет внимание на союзе двух идеалов, ставя при этом во главу счастье человеческого рода.

Кроме того, Маркс придает большое значение человеческому достоинству. Он полагает, что «достоинство есть именно то, что больше всего возвышает человека, что придает его деятельности, всем его стремлениям высшее благородство, что позволяет ему несокрушимо возвышаться над толпой, вызывая ее изумление» (1975. Т. 40. С. 6). К тому же Маркс связывает достоинство с самостоятельностью, независимостью человеческих действий: «Достоинство может придать лишь та профессия, в которой мы не являемся рабскими орудиями, а самостоятельно творим в своем кругу» (1975. Т. 40. С. 6). Профессию, соответствующую человеческому достоинству, нельзя путать с самой блистательной профессией. В глазах обывателя блистает та из них, которая наиболее прибыльна и обещает наивысшее общественное положение. Но люди, занятые в ней, могут лишиться свободы и стать рабами своего дела. Независимое творчество – вот символ человеческого достоинства.

Юный Маркс преисполнен чувства превосходства от того, что он человек. В сборнике «Книга любви», посвященном Женни, возлюбленной, а потом и жене немецкого мыслителя, есть стихотворение «Человеческая гордость». Это не просто страстная баллада влюбленного юноши, трогательное излияние чувств к любимой – в этом произведении запечатлен тот взгляд на достоинство человека, который Маркс демонстрирует в своих «Размышлениях юноши при выборе профессии». Он презирает низкопоклонство и мнимых гигантов-аристократов.

Толпам должен я дивиться,

Что на небо дерзко взобрались?

Этой жизни покориться —

Суета с корыстью в ней слились?

Великаны и пигмеи!

Что вы? Груды мертвые камней!

Взгляда я для вас жалею,

Вам не дам огонь души моей.

В этих стихах Маркс гордо бросает вызов миру. Вполне возможно, что причина этого – любовно-брачные перипетии, а также негодование философа по поводу светских предубеждений и традиций, демонстрирующих уважительное отношение к знати и пренебрежительное – к простому народу. Тем не менее здесь также звучит его мысль о том, что человек – божество земной жизни, истинный творец.

Я бы мир весь вероломный

Вызвать мог на беспощадный бой,

Пусть бы он упал, огромный —

Пламя б он не погасил собой!

Словно бог, по мирозданью

Средь развалин шествовал бы я,

Слово каждое – деянье,

Я творец земного бытия!

(1975. Т. 40. С. 494–496)

Удивительна не мудрость этих мыслей, – ведь та эпоха уже пришла к идеям о счастье человечества, о совершенстве индивида, о человеческих гордости и достоинстве, – но то, что они исходят от несовершеннолетнего юноши. В них отражаются глубокий и содержательный духовный мир и выдающиеся таланты Маркса, они свидетельствуют о том, с какого высокого нравственного уровня он начинает развивать свои концепции.

Однако, основываясь на этом, еще нельзя заключить, что в последующих идеях философа для обоснования нравственных идеалов используются лишь отдельные отфильтрованные материалы, а научные выводы заменяются ценностными суждениями. В действительности высокоморальный идеал может служить мотивом деятельности индивида, повышающим – в сравнении с современниками – ту вероятность, с которой он выполняет определенные задачи, однако этот идеал в конечном счете не способен породить научную доктрину. Марксизм – это наука. Его доктрина о полном уничтожении эксплуатации, об осуществлении коммунизма является цельной, строгой научной системой, включающей в себя философию, политическую экономию и научный социализм. Это учение служит не реализации личных нравственных идеалов и юношеских мечтаний Маркса, оно основывается на опыте мировых пролетарских революций. Не нравственные идеалы подталкивают философа к двум важнейшим поворотам в его мировоззрении и к созданию его учения, а напряженные научные исследования и участие в реальной борьбе того времени. Историческая задача, которую взвалил на себя Маркс, – превращение социализма из утопии в науку, – подразумевала, что необходимо отбросить в сторону всевозможные утопические социалистические доктрины, включая те, в которых в пользу социализма приводятся такие этически-мировоззренческие доводы, как истина и справедливость.

В начале 1844 г. Маркс приступает к изучению политической экономии, и важнейшим результатом этой работы становятся «Рукописи», которые мы анализировали выше. Можно ли назвать этическим тот социализм, который представлен в этом произведении? Нельзя. В нем действительно присутствуют нравственные оценки и морализаторская критика, говорится о ценности и обесценивании человека при капитализме, росте ценности материального мира и обесценивании мира человеческого, о том, не привело ли использование денег как посредника к упадку морали и перевертыванию человеческих отношений с ног на голову. В этом сочинении Маркс бичует безразличие буржуазной политэкономии к человеку. Однако доказательства в пользу того, что капитализму неизменно придет на смену более высокоразвитая общественная формация, основываются главным образом на экономических исследованиях. Немецкий философ не определяет человека субъектом этики, не рассматривает взаимоотношения между людьми единственно как отношения этической сферы, но подчеркивает, что «необходимо, <… > чтобы взаимоотношение между собственником и работником свелось к экономическому отношению эксплуататора и эксплуатируемого», и основой общественной организации полагает антагонистическое противостояние и борьбу экономических интересов. Факты красноречивы: Маркс рассматривает социализм как результат движения противоречий частной собственности, а не только как чисто этическое требование.

Как явствует из описанной в «Рукописях» взаимосвязи между экономикой и моралью, сам Маркс также отрицал этический социализм. Он ставит мораль в один ряд с религией, государством и правом – как элемент, находящийся под действием универсальных законов производства, кроме того, совершенно четко выступает против того, чтобы этический фактор служил основанием для оценки экономических явлений. Например, опровергая Мишеля Шевалье и осуждая то, как Рикардо, занимаясь политэкономией, оставляет в стороне мораль, он подчеркивает: «У Рикардо политическая экономия говорит на своем собственном языке. Если этот язык не морален, то это не вина Рикардо. Поскольку Мишель Шевалье морализирует, он абстрагируется от политической экономии; а поскольку он занимается политической экономией, он необходимым образом абстрагируется фактически от морали» (1974. Т. 42. С. 133). Поскольку экономика и мораль – это две разные сферы, и каждая из них имеет свои критерии, то они могут вступать в противоречие друг с другом, но в корне своем останутся едины: «Если отнесение политической экономии к морали не является произвольным, случайным, и потому необоснованным и ненаучным, если оно проделывается не для видимости, а мыслится как коренящееся в сущности вещей, то оно может означать только причастность политэкономических законов к области морали» (1974. Т. 42. С. 133). Фактически «самая противоположность между политической экономией и моралью есть лишь видимость и, будучи противоположностью, в то же время не есть противоположность. Политическая экономия выражает моральные законы, но только на свой лад» (1974. Т. 42. С. 133). Иначе говоря, в любом обществе моральные принципы в основе своей сходятся с его экономическим базисом.

Конечно, создание материалистического взгляда на историю – это процесс долгих и мучительных поисков. Определенно, незрелые моменты содержатся не только в сочинениях, предшествовавших «Рукописям», но и в самом этом произведении. Как мы отметили в своих доводах, касающихся основной идеи «Рукописей», в том, как Маркс противопоставляет отчужденных общество, человека и труд их истинным вариантам, просматриваются следы фейербаховского гуманизма, к тому же, экономические исследования в этом произведении иногда смешиваются с этической оценкой. Однако нельзя называть «Рукописи» этическим социализмом, поскольку в этом труде, пусть и несовершенном, Маркс все же сосредотачивается на экономическом анализе и постулирует, что все коммунистическое движение «находит себе как эмпирическую, так и теоретическую основу в движении частной собственности, в экономике» (1974. Т. 42. С. 117). Этим он в корне отвергает этический социализм.

Особо следует отметить, что на основании таких незрелых моментов в аргументации, к которой прибегают «Рукописи», недопустимо превращать марксистскую философию в этическое учение. Это сочинение не является конечной формой марксизма, а представляют собой лишь веху на пути его создания. Упущения, содержащиеся в нем, устраняются по мере того, как завершается формирование материалистического взгляда на историю. Так, в «Немецкой идеологии» Маркс выводит коммунизм из противоречий и коллизий между производительными отношениями и производительными силами, отмечая, что «коммунисты вообще не проповедуют никакой морали», «они не предъявляют людям морального требования: любите друг друга, не будьте эгоистами и т. д.» (1955. Т. 3. С. 236). Позже в предисловии к немецкому изданию марксовой «Нищеты философии» Энгельс специально останавливается на этой проблеме, отмечая, что Маркс воздвигает свой коммунизм не на добродетели, а «основывается на неизбежном, с каждым днем все более и более совершающемся на наших глазах крушении капиталистического способа производства» (1961. Т. 21. С. 184). Суть проста: исходя из абстрактных моральных требований, все эксплуататорские режимы следует отвергать с презрением, общества, в основе которых целиком и полностью лежит классовая борьба – отправлять на свалку истории, а развитие от одного эксплуататорского способа производства к другому – пресекать на корню. Однако это идет вразрез с исторической диалектикой.

Мы против того, чтобы интерпретировать марксизм с точки зрения принципов морали, но не отрицаем его значения как нравственного идеала. В марксистской философии присутствуют своя этика, свои этические законы, в том числе и социалистический гуманизм. Однако марксизм не стоит на этих принципах, наоборот, они вырастают из него.

Поскольку концепции отчужденного труда в «Рукописях» отведено важное место, после публикации этого произведения и в особенности после Второй мировой войны, отчуждение становится предметом обширной полемики.

Обсуждать его как научную проблему, конечно, можно. С точки зрения истории развития марксизма значимо изучение роли этого понятия в формировании материалистического взгляда на историю и его эволюции. Восхождение от отчуждения к отчужденному труду – важное звено этого процесса: если оно останется без внимания, многие вопросы так и не прояснятся. Однако нельзя объяснять марксизм с позиции отчуждения, называть его учением о последнем. Тем не менее именно такой подход к философии Маркса достаточно сильно распространен на Западе. Так, Жан Ипполит замечает: «Фундаментальная идея и как бы источник всей марксистской мысли – идея отчуждения, заимствованная у Гегеля и Фейербаха. Я полагаю, что исходя из этой идеи и определяя человеческое освобождение как активную борьбу человека в ходе истории против всякого отчуждения его сущности, в какой бы форме оно ни выступало, можно лучше всего объяснить марксистскую философию в ее целостности и понять структуру главного труда Маркса, “Капитала”»[56]. Жан-Ив Кальвез полностью повторяет эту точку зрения, рассматривая категорию отчуждения как нечто неизменное, как реальное единство: «Философская категория отчуждения, которую Маркс еще в юности воспринял у Гегеля, составляет каркас его великого труда периода зрелости»[57]. И далее: «Маркс перенес тему отчуждения на уровень политической экономии. “Капитал” – не что иное, как теория фундаментального отчуждения, включающая в себя также и отчуждение в сфере экономической идеологии»[58].

Проблема касается не только «Капитала», но и сущности всей марксистской доктрины. Так, в своей книге «Карл Маркс. Введение в историю развития идеологии» Рюбель заявляет, что концепция отчуждения, приведенная в «Рукописях», является «ключом к постижению всех последующих творений данного политэконома и социолога»[59]. Фромм также отмечает: «С точки зрения понимания

Маркса важнее всего видеть, что понятие отчуждения было и осталось собирательным пунктом мысли как молодого Маркса, написавшего “Экономическо-философские рукописи”, так и старого Маркса – автора “Капитала”»[60].

Очень сложно согласиться с высказанной выше точкой зрения об отчуждении как центральном моменте марксизма, как исходной точке марксистских доктрин социалистической революции и политэкономии; трудно примириться с тем, как марксизм превращают в учение об отчуждении. Согласно этому подходу марксизм был бы не научной доктриной, а чисто умозрительной конструкцией, воздвигнутой на гегелевской и фейербаховской концепциях отчуждения. Всем известно, что Маркс потратил сорок лет на создание «Капитала», прилагал все силы к тому, чтобы раскрыть законы капиталистического способа производства и всю жизнь в поте лица трудился над учением о полном освобождении пролетариата. Эти исследования основываются на объективных фактах, они – результат обобщения большого объема материалов.

Объясняя марксистскую философию с помощью человеческого отчуждения, мы рискуем упустить из виду противоречия, которые возникают при капитализме между буржуазией и пролетариатом, и подменить доктрину общественной революции учением о возврате человеческой сущности. Так, Фромм утверждает: «Маркс думал, что рабочий класс – это самый отчужденный класс и потому освобождение от отчуждения должно обязательно начаться с освобождения рабочего класса. Маркс не мог предвидеть масштабов массового отчуждения, которое охватило большую часть человечества; тем более он не мог предвидеть, что настанет день, когда огромная (и все возрастающая) часть населения попадет в зависимость не от машин, а станет объектом манипулирования со стороны других людей и их символов. Например, служащий, посредник, представитель фирмы, менеджер сегодня – это же люди еще более отчужденные, чем профессиональный рабочий»[61]. В связи с этим Фромм делает следующий вывод: «Все человечество сегодня попало в плен ядерного оружия, которое также явилось когда-то продуктом рук и мыслей человеческих»[62].

В действительности идеи Маркса об отчужденном труде, изложенные в «Рукописях», отличаются от гегелевского и фейербаховского подходов. Немецкий философ не только делает шаг вперед в исследовании концепции отчуждения, но в конечном счете направляет острие своей критики на капиталистический строй. Он делает объектом частную собственность, помещает в центр своей философии антагонизм труда и капитала и, рассматривая противостояние между рабочим и его продукцией, трудом, показывает нечеловеческое положение пролетариата при капитализме. Кроме того, переход от отчуждения к отчужденному труду – это всего лишь один из этапов в развитии идеологии Маркса, и поэтому его нельзя вырывать из всей философии марксизма.

Место «Рукописей» в истории

Любая наука включает в себя два аспекта: исторический и теоретический. В химии есть своя химическая теория и своя история, точно также в физике, биологии, медицине, астрономии, геологии. У каждой научной дисциплины существуют свои особые категории и законы, а следовательно, и своя хроника их открытия. С точки зрения истории познания нет науки без истории и не существует истории науки без науки.

Теория и история есть и у марксизма. Последняя представляет собой не что иное, как процесс создания и развития принципов марксистской философии. В отрыве от этих принципов истории развития марксизма не существует. С другой стороны, марксистские принципы являются квинтэссенцией длительных теоретических поисков и исследований, которые сам Маркс, его преемники и многочисленные марксисты предпринимали на основании совокупности данных, накопленных естественными науками, и практического революционного опыта. Не пройдя через весь процесс создания, созревания и развития, марксизм не обрел бы свои научные положения. Поэтому они неотделимы от истории марксистской философии. Можно сказать, что вся история марксизма – это его теоретические принципы, только представшие в исторической форме, то есть выделяемые из процесса его формирования. Любая марксистская категория и любое его положение несут в себе историю этой философии, потому что они складывались не в один момент, а в течение долгого времени.

Однако между ними есть и различия. К примеру, для того, чтобы изучить процесс создания материалистического взгляда на историю, необходимо воспроизвести развитие идеологии марксизма – от незрелой к завершенной. Оно характеризуется строгой исторической последовательностью и четким временным концептом. Другое дело теоретический принцип: он исключает из процесса познания истории случайные, незавершенные элементы и постулирует только то, что уже приняло вид закономерности, то есть фундаментальные категории и законы исторического познания. То познание, которое в теоретических принципах сосредотачивается в форме постулата, в истории еще представлено как процесс, а те положения, которые в ней процессуальны, в теории уже кристаллизуются в виде понятий, категорий и законов. Отсюда возникает противоречие: незрелые элементы, которые в теории отбрасываются в сторону, должны оставаться в истории. В противном случае процесс развития идей Маркса будет невозможно объяснить.

Именно с этой точки зрения мы оцениваем «Рукописи». Вне сомнения, это еще незрелое сочинение, содержащее воззрения, от которых Маркс впоследствии отказался или которые полностью пересмотрел. Однако в «Рукописях» есть и множество значимых идей. Поэтому для объяснения развития идеологии марксизма важно изучать этот труд – и сложившиеся, и незрелые его моменты – в контексте всего исторического процесса.

Обозначив выше непродуманные элементы в «Рукописях», мы не умаляем значения всего этого сочинения. Несомненно, они – существенная веха в процессе формирования марксизма. Это не отклонение от предшествующего этапа развития и не мимолетная вспышка вдохновения, озарившая гениального мыслителя, а неизбежное звено в становлении мышления немецкого философа. Они символизируют завершение двух переворотов в идеологии Маркса, которые начались со времен «Рейнской газеты», а также начало создания его трехчастной идеологической системы.

В «Рукописях» Маркс двигается вперед, отталкиваясь от результатов предшествующего периода, в частности, продолжает развивать важнейшие положения статей «К еврейскому вопросу» и «Введения к критике гегелевской философии права». По поводу содержания «Рукописей» он замечает: «В “Deutsch-Franzosische Jahrbiicher” <… > я <… > в самой общей форме наметил первые элементы предлагаемой работы» (1974. Т. 42. С. 44). Однако в сравнении со статьей, напечатанной в «Ежегоднике», в «Рукописях» был сделан большой шаг вперед – не только по глубине идей, но и по уровню изложения некоторых проблем. Кроме того, это произведение привело к нескольким значимым изменениям в развитии марксизма.

Поворот Маркса к материализму и коммунизму и создание им своей научной системы – это два отдельных этапа, которые связаны между собой. В двух важнейших трансформациях, происходящих с его идеями, таятся предпосылки к формированию марксистской идеологии и некоторые ее элементы, но эти изменения еще нельзя считать собственно созданием новой идеологии.

Маркс занимался теоретической деятельностью не для того, чтобы основать новую идеологию. Тем не менее переход социализма от утопии к науке включал в себя несколько теоретических задач. История и опыт самого Маркса свидетельствуют о том, что эти задачи невыполнимы, если работа над ними ведется только в сфере философии. Значение «Рукописей» заключается в том, что они положили конец изоляции, существовавшей между английской классической политэкономией, немецкой классической философией и французским утопическим социализмом. В этом сочинении политэкономические, философские и научно-социалистические доктрины слились воедино, подтверждая и дополняя друг друга. Разумеется, поначалу это единство было еще несовершенным и противоречивым, однако оно уже предвещало выход к новому направлению.

Некоторые западные исследователи считают такое объединение отступлением, пытаются повернуть его вспять, разрушить. Они изгоняют из марксизма политическую экономию, возвращаясь к чистой философии, весьма ужатой и искаженной, – к так называемому «человековедению», – превращают марксистскую доктрину в чисто этическую абстрактную спекуляцию о человеческой сущности и ценности и приводят «Рукописи» в подтверждение своей позиции.

В этом сочинении Маркс продолжает развивать свою основную идею, озвученную прежде в «Немецко-французском ежегоднике», но в ее обосновании начинает переходить к политэкономической доказательной базе. Так он находит крепкую основу, от которой можно оттолкнуться в поисках «теоретических аргументов» в пользу коммунизма – поисков, упомянутых в статье «Коммунизм и аугсбургская “Allgemeine Zeitung”», вышедшей еще в 1842 г. Та директивная функция, которую философия выполняет как мировоззрение и методология, важна, однако неизбежность социалистической революции все же проистекает из экономики. Энгельс пишет об этом: «Конечных причин всех общественных изменений и политических переворотов надо искать не в головах людей, не в возрастающем понимании ими вечной истины и справедливости, а в изменениях способа производства и обмена; их надо искать не в философии, а в экономике соответствующей эпохи» (1961. Т. 20. С. 278).

Неизбежность социалистической революции коренится в экономике, но это не значит, что она будет носить только экономический характер. Неверно рассматривать ее как чисто объективный процесс, не связанный с человеком. Полное упразднение частной собственности и перестройка старых экономических отношений также включают в себя революционное преобразование самого человека, создание поколения новых людей, обеспечение их всестороннего развития. Впрочем, основа и конечная первопричина такого взаимодействия все равно находятся в плоскости экономической действительности. Пусть в доводах, которые приводятся в «Рукописях», еще имеются пробелы, заполненные гуманизмом, в них Маркс все же отталкивается от экономических фактов, поэтому они представляют собой важнейшее звено в переходе к экономическому обоснованию коммунизма. По этой причине мы против того, чтобы в обход экономических элементов данного произведения определять его только как философский труд. К примеру, Фромм неоднократно подчеркивает, что «Экономическо-философские рукописи 1844 г.» – «одна из главных работ Маркса по проблеме отчуждения и эмансипации человека», «цель Маркса – социализм, и социализм этот построен на основе марксового учения о человеке», «вытекает из его концепции человека»[63]. Однако тем самым он ставит марксизм на один уровень с некогда популярным в Германии истинным социализмом.

В «Рукописях» присутствуют гуманистические элементы, но развитие взглядов в них идет в направлении исторического материализма, а не гуманизма. Еще не вполне осознавая в то время, что его воззрения разнятся с фейербаховскими, Маркс уже превосходит Фейербаха во многих существенных положениях. В «Рукописях» он продолжает развивать свой постулат, впервые озвученный в труде «К критике гегелевской философии права», о гражданском обществе как определяющем для государства факторе. Анатомируя его посредством критики системы капиталистической частной собственности и политической экономии, Маркс выводит множество важных идей: о том, что в труде заключается человеческая сущность и фундаментальное отличие его от животного, что вся мировая история есть не что иное, как порождение человека его трудом. Кроме того, он начинает затрагивать проблему производственных отношений, когда рассуждает о том, что человеческое отчуждение возникает и проявляется только во взаимоотношениях между людьми. Наконец, он пытается исследовать воздействие общественной структуры (материального производства) на всевозможные формы надстройки.

Особенно важно то, что Маркс делает упор на диалектику истории. Он выступает против метафизического метода, пользуясь которым (и не понимая взаимосвязи изучаемого ею движения), классическая политэкономия противопоставляет конкуренцию монополии, свободу промыслов – корпорации, раздел земельных владений – крупной земельной собственности. Его также не удовлетворяет гегелевская идеалистическая диалектика, потому что Гегель «нашел лишь абстрактное, логическое спекулятивное выражение для движения такой истории» (1974. Т. 42. С. 155). В «Рукописях» Маркс, анализируя сущность частной собственности с противоречивых позиций, раскрывает антагонизм между буржуа и пролетарием, исследует историю отношений труда и капитала, – от их непосредственного или косвенного единства до противостояния. Помимо этого, он изучает различные противоречия, возникающие при капитализме, ищет пути их разрешения и представляет развитие человеческого общества в направлении коммунизма как процесс двойного отрицания. Пусть некоторые его положения слегка умозрительны, в целом в «Рукописях» проявляется тенденция к поиску диалектических законов в самой действительной истории.

Безусловно, в них также присутствуют некоторые незрелые элементы. Это легко понять. Развитие философских, политэкономических и научно-социалистических идей у Маркса не было абсолютно равномерным. К моменту создания «Рукописей» в 1844 г. Маркс уже изучал философию около десяти лет, а политической экономией только начинал заниматься. Поэтому когда он попытался объединить две эти дисциплины, то, конечно, не сумел сразу создать законченную, строгую, логически целостную систему – здесь были бы неизбежны противоречия и несоответствия. Тем не менее последующее развитие его идеологии не было простым отрицанием «Рукописей». В своей теории и методике он отказался от некоторых положений этого сочинения, но учел и применил его положительные моменты, продвинувшись в том направлении, которое в нем наметил, – поиске истоков истории в производительном труде. Не найдя этой точки опоры, Маркс не составил бы полноценный материалистический взгляд на историю. Необходимо уяснить себе, что Маркс – серьезный, вдумчивый и страстный исследователь. Его зрелая и продуманная идеология сложилась не сразу. Неважно, сколько случайностей содержат «Рукописи», они все равно являются необходимым звеном в развитии его идей. Без них и без концепции отчужденного труда у нас не сложилось бы понимания того, как Маркс сформировал свои материалистические исторические воззрения.

Глава девятая

Критика понимания отчуждения Б. Бауэра. Обсуждение истории и народа

Уже в предисловии к «Рукописям» Маркс заявил, что готов критиковать взгляды младогегельянцев, которых представлял Бруно Бауэр. Свое намерение он осуществил в работе «Святое семейство», написанной в соавторстве с Ф. Энгельсом. Это полемическое сочинение является первым трудом, который Маркс и Энгельс написали вместе, и знаменует начало совместной сорокалетней борьбы двух будущих наставников пролетарской революции.

В работе «Святое семейство» по-прежнему угадывается влияние Л. А. Фейербаха, но здесь Маркс уже не занимает, как в «Рукописях», нейтральную позицию по отношению к идеям отчуждения и возврата сущности человека. В этом сочинении продолжается развитие составляющих исторического материализма, содержавшихся в «Рукописях», и обсуждается вопрос о том, что такое история, происхождение человечества, великая роль народа, имущественные интересы. Через анализ экономических идей П. Ж. Прудона в этом труде все больше формируются идеи производственных отношений. В последние годы жизни Энгельс написал о значении этого труда:

«Надо было заменить культ абстрактного человека, это ядро новой религии Фейербаха, наукой о действительных людях и их историческом развитии. Это дальнейшее развитие фейербаховской точки зрения, выходящее за пределы философии Фейербаха, начато было в 1845 г. Марксом в книге “Святое семейство”» (1961. Т. 21. С. 299).

От Гегеля до Бауэра. Разоблачение и критика понимания отчуждения в некритическом идеализме Бауэра

История сложна. Один и тот же социальный класс в разных странах не одинаков, в нем проявляются национальные особенности, обусловленные рамками культурных традиций и уровнем развития способов производства. Немецкая буржуазия отличалась от французской, которая всеми силами решительно боролась ради собственной выгоды, тогда как немецкая буржуазия была слаба, нерешительна и труслива, но при этом в совершенстве владела абстрактным мышлением. Во Франции любые теоретические проблемы носили социальный характер, а в Германии социальные проблемы находились только в ведении философии. Человек превратился в самосознание, стремление к идеалу превратилось в «совесть», в бессильный «категорический императив». Резкая критика Ж.-Ж. Руссо по отношению к феномену отчуждения частной собственности, власти и нравственности в руках немецкой классической философии превратилась в абстрактный антагонизм субъективных и объективных отношений. Немецкая классическая философия следовала за развитием современных ей государств только лишь в абстрактной мыслительной работе, но не принимала активного участия в этой реальной борьбе. В немецкой классической философии теория отчуждения стала полностью философской, в особенности в трудах Г. В. Ф. Гегеля.

И. Г. Фихте развил субъективный идеализм до абсурда и зашел в тупик. Гегель больше не мог развиваться, следуя за субъективным идеализмом, и поэтому обратился к объективному. Развивая представление Фихте о субъективизме, Гегель заявил, что «субстанция <… > есть субъект»[64], и сделал абсолютную идею субъектом отчуждения. Он писал: «Все дело в том, чтобы понять и выразить истинное не как субстанцию только, но равным образом и как субъект»[65]. Вместе с тем он коротко, но ясно отметил, что «субстанция по существу есть субъект»[66].

Идея рассматривать интеллект как субъект абсолютной идеи, а целую природу, общество и каждое звено исторического развития – как результаты отчуждения от него кажется абсурдной, противоречащей здравому смыслу. Однако она является необходимым условием диалектики гегелевского идеализма. Поскольку в представлении Гегеля вся вселенная считается развивающейся и изменяющейся, то должен существовать и носитель этих изменений. Если познание в целом – это углубление в содержимое предмета, а также возврат к самому себе, тогда все познаваемое содержание есть не что иное, как «становление [субъектом] самим собою для себя»[67]. Таким образом, если бы руководящий всем, скрывающий в себе все субъект являлся вещью, создающей мысль, то только такой субъект смог бы заставить немецкого философа отбросить все путы и проявить себя на спекулятивном поприще. Маркс писал об этом: «Этот процесс должен иметь носителя, субъекта; но субъект возникает лишь как результат; поэтому этот результат – знающий себя как абсолютное самосознание субъект – есть бог, абсолютный дух, знающая и осуществляющая себя идея» (1974. Т. 42. С. 142). Именно на основании абсолютной идеи в качестве субъекта Гегель и построил свою грандиозную систему объективного идеализма.

Конечно, он не мог рассматривать отчуждение с точки зрения материализма. Однако он впервые в истории философии подробно описал его с позиции идеализма. Гегель связал воедино отчуждение с субъектом, определил основное содержание его идеалистического понятия, в частности то, что объект выделяется из субъекта и находится с ним в противоречии. Он писал: «Субстанция как субъект есть <… > раздвоение простого, или противополагающее удвоение»[68]. «Но наличное бытие этого мира, точно так же, как и действительность самосознания, основывается на движении отрешения самосознания от своей личности, вследствие чего создает свой мир и относится к нему как к некоторому чуждому миру, так что отныне оно должно завладевать им»[69].

Этот объект является своего рода движением, поэтому субъект, в результате отчуждения которого он получился, не может быть неподвижным. Он проявляет себя не напрямую, а через отражение самого себя. Как и в религии, где бог рассматривается как субъект, как некая вечная вещь, это не истинный, а лишь «предполагаемый» субъект, «бессмысленный звук, одно лишь имя»[70]. Такой вечный, бессодержательный, статичный субъект «не только не составляет поэтому действительности этого понятия, но делает ее даже невозможной, ибо она устанавливает это понятие как покоящийся пункт, между тем эта действительность есть самодвижение»[71]. Поэтому с точки зрения Гегеля субъект есть движение, процесс. Отчуждение субъекта в объект – это раскрытие субъектом собственного содержания. Чем глубже мы проникаем в объект, тем больше мы возвращаемся к субъекту, потому что в реальном мире познаваемое – это идейное содержание мира, то есть постепенно осуществляющаяся вещь, которая превращает мир в абсолютную идею.

Постоянное движение абсолютной идеи, которая является субъектом, – это «чистое, безостановочное кружение в самом себе»[72]. Оно осуществляется через отрицание. Поэтому фактически отчуждение и его снятие – это двойное отрицание. Например, экстериоризация абсолютной идеи, являющейся субъектом, в предметные природу и общество является одним из примеров отрицания себя. Из-за предметного бытия абсолютный дух чувствует себя несвободным, «ибо другое для него не имеет большего значения, чем оно само; его сущность проявляется для него как нечто другое, оно – вовне себя; оно должно снять свое вовне-себя-бытие»[73]. Фактически это и есть отрицание отрицания, возврат к самому субъекту. Таким образом, субъектно-объектное единство является не застывшим непосредственным единством, как у Ф. В. Й. Шеллинга, а диалектическим. В сущности, вся система Гегеля основана на этой структуре. Например, в его труде «Наука логики» каждая логическая категория рассматривается как простое отрицание, то есть как экстериоризация человеческих мыслей, а затем уже как двойное, то есть как ее снятие, проявление реальности человеческой мысли.

Гегель рассматривал отрицание диалектически и сохранял связь между отрицанием и утверждением. Поэтому в его понимании отчуждения отрицание становится звеном движения и движущей силой. Утверждение само по себе уже содержит его. Если в нем его нет, то оно абсолютно идентично самому себе и не имеет никаких возможностей и факторов для развития. Наоборот, в отрицании также содержится утверждение. Оторванное от него, оно разрушает самого себя и прекращает развитие. Эта связь утверждения и отрицания называется снятием. Гегель критиковал абстрактное представление об отрицании и говорил, что оно «смыкается в некоторое мертвое единство, которое разлагается на мертвые, лишь сущие, не противоположенные крайние термины; и оба не отдают себя друг другу и не получают себя обратно друг от друга через посредство сознания, а лишь равнодушно, как вещи, предоставляют друг другу свободу. Их дело – абстрактная негация, – не негация сознания, которое снимает так, что сохраняет и удерживает снятое и тем самым переживает его снимаемость»[74].

Несмотря на то, что теория Гегеля о снятии содержит глубокие диалектические методы, в ней есть две слабых стороны. Во-первых, в качестве субъекта он выбирал абсолютную идею, то есть, в сущности, он полагал, что «мышление, движущееся мышление, существующее без глаз, без зубов, без ушей» (1974. Т. 42. С. 172) является субъектом. Это противоречит науке и идет вразрез с элементарным познанием. Во-вторых, хотя в его теории о снятии содержались критические составляющие, из-за его идеалистической сущности такое снятие отчуждения затрагивало только движение категории, но не сам предмет. Поэтому такое снятие является критическим только формально и отстаивает существующие формы отчуждения. Вследствие этого теория о нем стала развиваться в двух направлениях, основными представителями которых были Л. Ф. Фейербах и Б. Бауэр.

По словам Ф. Меринга, между этими философами «существовало огромное различие. Они стояли не плечом к плечу, а повернувшись друг к другу спинами. Бауэр вил нитку идеализма до тех пор, пока она не оборвалась в его руках; тогда как Фейербах открыто порвал с этой философией и сделал шаг к окончательной победе над ней»[75].

Это выражение хорошо описывает отношения между Фейербахом и Бауэром на философском поприще. Самым важным их проявлением было развитие гегелевской теории о снятии в двух направлениях. Именно Фейербах впервые в истории философии связал ее воедино с гуманизмом.

В первую очередь Фейербах решительно свернул с идеалистического направления в отношении проблемы субъекта снятия, заявив, что «субъект – это человек»[76]. Он противопоставил собственный взгляд идеалистическим традициям немецкой классической философии, недвусмысленно подчеркнув: «Эта философия отрешилась от субстанции Спинозы, от “Я” Канта и Фихте, от абсолютного тождества Шеллинга, от абсолютного духа Гегеля и тому подобных отвлеченных, только мыслимых или воображаемых вещей и сделала своим принципом действительную, вернее, самую действительную сущность, истинное человека, то есть самое положительное, реальное начало»[77].

В отличие от Гегеля, Фейербах рассматривал в качестве субъекта человека чувствующего, физического, обладающего различными потребностями. Гегелевская абсолютная идея в этом отношении была не чем иным, как оторванным от людей и не зависящим от них духовным предметом или обособлением человеческих разума, мышления и представлений. Это полностью перевернуло связь между бытием и мышлением. Фейербах писал об этом: «У Гегеля мысль – это бытие, мышление – это субъект, бытие – предикат»[78]. Значительное достижение Фейербаха в проблеме субъекта заключается именно в том, что он восстановил связь между субъектом и объектом, перевернутую Гегелем. Фейербах считал это восстановление путем к истине, основным принципом обновления философии. «Достаточно повсюду подставить предикат на место субъекта и субъект на место объекта и принципа, то есть перевернуть спекулятивную философию, и мы получим истину в ее неприкрытом, чистом, явном виде»[79].

В выводах по поводу субъекта Фейербах расходился и с Бауэром. Тот был младогегельянцем, представителем течения, возникшего как школа реформации гегелевской философии, но за ее рамки он так и не вышел. Бауэр превратил субъект отчуждения из абсолютной идеи в самосознание, что, в сущности, было блужданием в спекулятивной философии. С точки зрения Фейербаха, для настоящего обновления философии необходимо было сначала изменить субъект. Он говорил: «Новый принцип возникает тогда, когда появляется новый термин, то есть он поднимает некий термин [человека] с самого низа, из положения подчиненного до положения монарха, превращая его в наивысшее наименование»[80]. Критикуя

Бауэра, Фейербах писал: «Если наименование новой философии, название “человек” заменять понятием самосознания, то это значит излагать новую философию в духе старой, отодвигать ее вновь на старые позиции, ведь самосознание прежней философии в обособлении от человека есть абстракция без реальности. Человек есть самосознание»[81]. Другими словами, самосознание – это сознание человека, которое существует, только если существует человек. Возведение его в ранг субъекта в отрыве от человеческого существования не позволит далеко уйти от старой философии.

В противоположность Фейербаху, Бауэр, ухватившись за гегелевскую теорию о самосознании, развивал ее однобоко. Хотя Гегель и делал упор на идее, он также превозносил и самосознание. Например, он считал, что возражать против текущего положения, убеждений и всего тысячелетнего авторитета французской философии – это значит восставать против вещей, совершенно чуждых самосознанию, или, говоря иначе, тех, в которых самосознание не может найти себя. Бауэр вцепился в это звено системы Гегеля, считая самосознание субъектом и полагая, что оно является создателем всей истории. «Единственная сила в мире – это самосознание, а у истории нет никакого другого значения, кроме как изменять и развивать самосознание»[82]. Оно создало мир, различия, все сущее. Поэтому Бауэр противопоставлял его предмету и ставил его выше, считая, что «предмет – это всего лишь мгновенно затухающее пламя, тогда как “эго” сжигает в этом пламени свои ограниченность и конечность. Результат движения не предмет, а самосознание; самосознание по-настоящему беспредельно»[83]. Только оно позволяет разрешить загадку спинозовской «субстанции», является той самой подлинной причиной.

Бауэр считал самосознание субъектом, а предмет – лишь его отчуждением и выражением его ограниченности и конечности, указанием на его неустойчивость, недолговечность. Однако для самосознания существование предмета является некой чуждой силой, препятствием, ограничивающим его в дальнейшем развитии. Именно поэтому, с точки зрения Бауэра, весь процесс развития представляет собой не что иное, как процесс создания объекта субъектом и непрерывного снятия объекта. В этом процессе «движение заканчивается не на предмете, а на субъекте, самосознание только тогда по-настоящему беспредельно, когда оно принимает универсальность предмета как собственное свойство и включает его в самого себя»[84]. Поэтому теория отчуждения Бауэра – это своего рода утверждение возврата объекта в состояние самосознания.

Именно с ее помощью Бауэр критиковал религию. Как мы уже говорили, Гегель считал веру видом отчуждения, цель снятия которого, однако, была не в том, чтобы прийти к атеизму и полностью ее уничтожить, а в том, чтобы добиться ее рационального контроля, или, другими словами, заменить ее схоластикой. Бауэр, как младогегельянец, был более радикален в этом отношении и развивал критику, содержащуюся в теории отчуждения Гегеля.

С точки зрения Бауэра, религия – это отчуждение самосознания, своего рода психология страха и подавления. Причем проявлений этого нет не только в неверии в человечество, род, самосознание, но даже в смелости, возведенной до уровня универсальности самосознания. Религия – это убожество и пустота интеллекта. По этой причине в Евангелиях самосознание фактически связано только с самим собой. Несмотря на то, что с ним произошло отчуждение, оно превратилось в крайне комичную имитацию, в конце концов, человек связан сам с собой, то есть со своим самосознанием.

Бауэр считал, что религия сковывает человека. Воспринимая свою собственную обычную силу как чуждую, противостоящую ему, перед лицом этой он испытывает страх, уничижает себя и считает Спасителя гарантией своего существования. На самом деле так называемое откровение является не чем иным, как самообманом человека в отношении своего предназначения; также и искупление оказывается не более чем претерпеванием человеком реальных страданий ради ложных обещаний будущего счастья. Иначе говоря, чтобы быть счастливыми в будущем, мы должны страдать в настоящем; чтобы получить искупление, мы сперва должны стать неисправимыми безнадежными грешниками. Такое учение абсурдно так же, как и убийство человека перед тем, как его спасти.

Религия как форма отчуждения заставляет людей быть пассивными, нищими, жалкими и несчастными. Человек, словно красиво украшенное жертвенное животное, отдал самого себя в жертву ради веры. Та обманула его и сделала так, чтобы он не понимал этого несчастья. Например, Августин открыто заявлял, что не имеет значения, в какой системе живет человек, потому что он все равно непременно умрет, так как человеческая жизнь коротка и ничтожна. Бауэр отвергал эти доводы. Он подчеркивал, что религия, желая избежать человеческих страданий, всего лишь арендовала рай. Фактически, такие вещи, как небесное и земное царства, непревзойденный авторитет первого над вторым, чудесные превращения земного мира при вмешательстве неба, подчинение человека небесам, необходимы религиозному сознанию для построения собственного мира. Бауэр ратовал за снятие религии и возвращение к самосознанию. Таким образом он пришел к атеизму.

Бесспорно, он внес вклад в изучение религии, и ее критика им с помощью теории отчуждения – конструктивна. Однако из-за идеалистического характера своей теории он с каждым днем все больше и больше утрачивал прогрессивность движения младогегельянцев в их ранней борьбе против религии и стал «опасным врагом».

Бауэр отрицал предмет и допускал, что его не существует ни в какой области, по существу, отрицая любое бытие, отличающееся от мышления, любой отличающийся от субъекта объект, отрицая человека как такового и природу вне человека. То, что осталось – единственное, не имеющее основания самосознание, дух без тела и плоти. Таким образом, последователи Бауэра ненавидели понятие предмета, потому что оно обозначало чувственный объект, бытие вне человека, что было несовместимо с неограниченным, универсальным самосознанием. «Предмет! Ужасно! Нет ничего более возмутительного, более нечестивого, более массового, чем предмет, – долой же предмет! Абсолютная субъективность» (1955. Т. 2. С. 22). Суждения о любви младшего брата Бруно Бауэра весьма отчетливо отражают эту особенность. Для него она была несчастьем, нечистой силой, пробуждающей в людях ненависть и гнев, так как она была материальнее всего. Любовь – это людская страсть, возникающая у реального человека в реальном чувственном мире. Ей нужен реальный субъект, а также предмет, который можно по-настоящему чувствовать. Поэтому любовь действительно учит человека верить в материальный мир вокруг себя. Она не только превратила его в предмет, но и того превратила в него. А младогегельянцы были против чувственного предмета и против того, чтобы рассматривать любовь как стремление к нему. Они абстрактно исследовали любовь с помощью идеалистического понимания отчуждения. Эдгар Бруно «отдел [ил] от человека “любовь” как особую сущность и, как таковую, надел [ил] ее самостоятельным бытием. Посредством такого превращения предиката в субъект можно все присущие человеку определения и проявления критически преобразовать в фантастические отдельные существа и в самоотчуждения человеческой сущности» (1955. Т. 2. С. 22). Приведенная выше критика, как и данное в «Рукописях» доказательство объективной реальности объекта удовлетворения голода с помощью голода, в целом не выходит за рамки уровня Фейербаха. Однако необходимо отметить, что Маркс подчеркивал не только эго, но и «значительность предмета» с помощью любви – этого повседневного явления, когда один человек превращает другого во внешний объект своей страсти.

Поскольку Бауэр считал самосознание субъектом, то, следовательно, он рассматривал критику как присущую ему особенность. Самосознание должно непрерывно вести критику, потому что ему необходимо устранить все, что мешает его развитию и препятствует его возвращению к самому себе. Поэтому критика Бауэра, так же как и утверждаемое им самосознание, является своего рода трансцендентальным бытием, оторванным от реального субъекта, некой спиритуалистической ерундой.

Однако Бауэр все же понимал, что критика ведется посредством человека, поэтому он и его последователи провозгласили себя ее представителями, а народ – ее врагом, распущенным и смертельным. Таким образом, содержащаяся в его теории отчуждения критичность, изначально нацеленная на религию, полностью обрела антинародный характер.

Исходя из своей идеалистической теории отчуждения, Бауэр ограничил критику рамками категории чистого мышления, признавая только один ее вид, а именно: теоретический. Эта так называемая «критика» вообще не затрагивала и не изменяла реальный объект, а была только деятельностью чистого мышления. Таким образом, устранение отчуждения стало задачей теоретической критики. Так называемое преобразование общества свелось к умственной деятельности в критической критике. Это в полной мере показывало, что она, в сущности, была дурным развитием некритической составляющей гегелевской теории отчуждения, то есть рассматриванием отчуждения и снятия не как реального преобразования объекта, а как деятельности чистого мышления. При таком подходе капиталистическая система частной собственности, капитал, наемный труд оказываются вовсе не реалиями капиталистического общества, а лишь некоторыми категориями. Чтобы преобразовать реальность, им необходимо было только устранить эти категории в мышлении. Например, если люди искоренят у себя представления о наемном труде, то они не будут признавать себя наемными работниками и перестанут быть таковыми; если они также поступят с категорией капитала, то уничтожат и его реальный вариант. Любой вред существует не в реалиях капиталистического общества, а в мышлении рабочих, поэтому вся суть состоит в том, что рабочие должны перестать заниматься любой реальной политической деятельностью и посвятить свое внимание преобразованию себя. Необходимо только изменить свое «эго» в сознании, и тогда можно будет поменять свой статус. Именно об этом писал Маркс: «А между тем абсолютная критика научилась из “Феноменологии” Гегеля, по крайней мере, одному искусству – превращать реальные, объективные, вне меня существующие цепи в исключительно идеальные, исключительно субъективные, исключительно во мне существующие цепи и поэтому все внешние, чувственные битвы превращать в битвы чистых идей» (1955. Т. 2. С. 90). Таким образом, Бауэр, призывая рабочих к тому, чтобы направить преобразование с общества на себя, сражался с ветряными мельницами.

Чартистское движение в Великобритании и Лионское восстание рабочих во Франции уже опровергло эту ложь. То, что они воодушевились вести борьбу, а также создали различные организации, доказывает, что они очень болезненно чувствовали разницу между бытием и мышлением, сознанием и жизнью. Они понимали, что частная собственность, капитал, деньги, наемный труд и тому подобные вещи – это не категории, а весьма реальные, весьма определенные плоды самотчуждения рабочих. Рабочий не мог, применяя чистое мышление и полагаясь лишь на какую-то болтовню, освободиться от хозяина и собственного реального позорного статуса. Ему необходимо было стать человеком не только в мышлении и сознании, но и в реальности, он нуждался в действии, в реальной и конкретной борьбе, чтобы уничтожить эти вещи.

Маркс – революционер. Он не только критиковал Бауэра за то, что тот превратил революционное движение рабочих против капитализма в чистую спекуляцию, но также был против реформизма, пропагандировавшегося Эженом Сю в его «Парижских тайнах». Это движение должно было дать такую ассоциацию капиталов и труда, «которая обеспечивала бы благосостояние рабочего без ущерба для имущества богатых, которая связала бы оба эти класса узами взаимного благоволения, признательности и тем самым навсегда обеспечила бы спокойствие государства (1955. Т. 2. С. 215). По мнению Маркса, провозглашаемые в романе абстрактные понятия добра и зла, побудившие главного персонажа Рудольфа отправиться инкогнито в путешествие, вершить дела во имя справедливости, спасать хороших людей, наказывать злых, были своего рода «нов [ой] теори[ей] сохранения общества – награждать за добро и наказывать за зло» (1955. Т. 2. С. 205). На самом деле такая система только утверждает «освящение различных ступеней общественной иерархии и завершенное выражение рабской униженности» (1955. Т. 2. С. 205).

Маркс выступал за то, чтобы уничтожить отчуждение капитала с помощью революционного движения, и считал, что пролетариат способен взять эту миссию на себя. По сравнению с «Рукописями» его анализ статуса и роли пролетариата продвинулся далеко вперед, все больше и больше приобретая окраску исторического материализма.

В «Святом семействе» были два аспекта, в которых по-прежнему проявлялось влияние гуманизма.

1. И буржуазия, и пролетариат являются самоотчуждением человека. Эта формулировка не имеет научного основания. Если отвлечься от капиталистической модели производства, очевидно, что, имея в виду самоотчуждение человека, нельзя научно объяснить происхождение пролетариата и буржуазии, подлинный характер их антагонизма, а также необходимость устранения последнего. Фактически, дать этому научное объяснение можно только из самого развития истории, рассматривая это противостояние как результат целого ряда изменений способов производства и обмена.

2. По мнению Маркса, буржуазная политическая экономия рассматривала отношения системы частной собственности как закономерные, соответствующие человеческой природе, а достижение П. Ж. Прудона было в том, что он навечно покончил с подобной точкой зрения. Маркс серьезно отнесся к видимости соответствия капиталистических экономических отношений природе человека и резко противопоставил их последней, считая, что система частной собственности ей противоречит. На основании этого Маркс проанализировал антагонизм человеческой сущности пролетариата и собственнической системы. Он считал, что в капиталистическом строе пролетариат уже полностью лишился всех присущих человеческой природе вещей, утратил даже видимость соответствия ей, так что условия его жизни достигли максимального с ней антагонизма. Поэтому имело место противоречие между пролетарской человеческой природой и ситуацией, в которой она открыто, решительно и всесторонне отрицалась. Этот подход, в котором пролетарская человеческая природа стала критерием для оценки частной собственности капиталистического строя, не был полностью свободен от влияния гуманизма.

Однако помимо вышеизложенного подхода в анализе пролетариата в «Святом семействе» заострялось внимание на анализе самого капиталистического строя, на том, чтобы показать положение пролетариата, а также сделать из этого вывод о его исторической миссии. Маркс отмечал: «Дело не в том, в чем в данный момент видит свою цель тот или иной пролетарий или даже весь пролетариат. Дело в том, что такое пролетариат на самом деле и что он, сообразно этому своему бытию, исторически вынужден будет делать. Его цель и его историческое дело самым ясным и непреложным образом предуказываются его собственным жизненным положением, равно как и всей организацией современного буржуа» (1955. Т. 2. С. 40). Именно отталкиваясь от анализа структуры современного буржуазного общества и условий жизни пролетариата, а не от абстрактного антагонизма человеческой сущности и экономических отношений, Маркс описал его историческую миссию и тем самым предварительно доказал научность и революционность исторического материализма.

В отличие от Бауэра, он не искал предпосылок и оснований антагонизма между пролетариатом и буржуазией вне этого явления, а рассматривал их как продукт частной системы собственности. Именно капиталистическая система частной собственности ограничивала буржуазию и пролетариат, превратив их в две противоположные стороны одного целого. Еще большее значение имеет указание Маркса на то, что недостаточно рассматривать их как две стороны одного целого. Весь вопрос состоит в том, какое положение занимает в этом каждый из них. Именно из-за этих различий буржуазия не может уничтожить нищету и старается сохранить собственническую систему. Поэтому она поддерживает своего противника, который, чтобы уничтожить себя как неимущий класс, должен искоренить частную собственность – основной фактор, превращающий его в неимущий класс. Рабочие, энергично стремясь изменить ситуацию, представляют собой фактор отрицания в капиталистическом обществе, тогда как буржуазия, всеми силами пытаясь сохранить положение, является фактором утверждения. Таким образом, разные особенности и желания пролетариата и буржуазии определяются их разным экономическим статусом.

Этот анализ способствовал очищению теории отчуждения от гуманистической составляющей. Хотя Маркс в то время еще рассматривал пролетариат и буржуазию в рамках самоотчуждения человека, он уже заострял внимание на отличиях между ними, которые были основаны на их разном классовом статусе. «Первый класс чувствует себя в этом самом отчуждении удовлетворенным и утвержденным, воспринимает отчуждение как свидетельство своего собственного могущества и обладает в нем видимостью человеческого существования. Второй же класс чувствует себя в этом отчуждении уничтоженным, видит в нем свое бессилие и действительность нечеловеческого существования» (1955. Т. 2. С. 39).

Эти изменения проявились и во взглядах Маркса на труд. В «Рукописях» он подчеркнуто описывал пассивную сторону отчуждения труда, то, как она травмирует тело и дух трудящегося. В «Святом семействе» он обращал внимание на то, что современный промышленный труд дал пролетарию обучение и воспитание, и говорил, что тот «не напрасно проходит суровую, но закаляющую школу труда» (1955. Т. 2. С. 40). В самом деле, в крупной капиталистической промышленности рабочий отличался от ремесленников, подмастерий гильдий или отдельных крестьян. Его укрепил современный промышленный труд, вследствие чего он обрел относительно высокую организованность, боевой дух и сплоченность с другими.

Маркс также затронул проблему объективности исторических законов и взаимосвязи субъективных факторов. Он утверждал, что «частная собственность в своем экономическом движении сама толкает себя к своему собственному упразднению, но она делает это только путем не зависящего от нее, бессознательного, против ее воли происходящего и природой самого объекта обусловленного развития» (1955. Т. 2. С. 39). Однако капитализм не мог погибнуть сам по себе, это могло осуществиться «только путем порождения пролетариата как пролетариата, – этой нищеты, сознающей свою духовную и физическую нищету, этой обесчеловеченности, сознающей свою обесчеловеченность и потому самое себя упраздняющей» (1955. Т. 2. С. 39). Пролетариат приводит в действие приговор истории, вынесенный капитализму, но он не мог бы выполнить эту задачу, если бы ему не хватало понимания самого себя. Маркс одобрительно отзывался о пролетариате Англии и Франции, потому что «значительная часть английского и французского пролетариата уже сознает свою историческую задачу и постоянно работает над тем, чтобы довести это сознание до полной ясности» (1955. Т. 2. С. 40).

Анализируя положение пролетариата в устройстве современного буржуазного общества, Маркс недвусмысленно утверждал, что «пролетариат может и должен сам себя освободить» (1955. Т. 2. С. 40). Однако в отличие от идеалистических суждений Бауэра, который сводил это освобождение к чисто мыслительной деятельности, он ставил акцент на уничтожении объективных условий, приведших к появлению рабочего класса, и считал, что «он не может освободить себя, не уничтожив своих собственных жизненных условий» (1955. Т. 2. С. 40).

По словам В. И. Ленина, в «Святом семействе» Маркс уже почти сформировал свои взгляды на значение пролетарской революции. Это было неразрывно связано с проведенным им материалистически-диалектическим анализом структуры капиталистического общества. Несмотря на то, что в нем еще оставались некоторые гуманистические составляющие, направление поисков исторической миссии рабочего класса и путей его освобождения в системе капитализма, несомненно, было верным.

Материальное производство – первопричина истории

В «Рукописях» Маркс уже отмечал, что все называемое мировой историей есть не что иное, как процесс становления человека посредством труда. В этом сочинении он сделал обобщающие выводы о значении трудовой деятельности в истории человечества. В «Святом семействе» немецкий философ продолжил идти в этом направлении и описал первопричины истории, ее основное содержание, а также то, как ее необходимо познавать.

Главная проблема, которую он здесь выдвигает, – это первопричина истории. На этот существенный вопрос у идеалистов никогда не было точного ответа.

Гегель считал такой первопричиной абсолютную идею. Вся история есть не что иное, как процесс саморазвития абсолютной идеи, а человечество – это всего лишь сознательный или бессознательный ее носитель. Эмпирическая, очевидная история, которую могут видеть люди, является воплощением невидимой, сокровенной, спекулятивной истории. Что касается реального человека, то описание развития человечества превратилось в духовную историю потустороннего мира.

Бауэр, несмотря на то, что он критиковал религию, все-таки не превратил историю царства небесного в мирскую. Он враждебно относился к природе, отказывался изучать ее и промышленность, считая самосознание первопричиной исторического процесса и полагая, что оно является его единственной силой. У истории нет другого смысла, кроме изменения и развития самосознания.

Маркс возражал против такого идеалистического понимания и заострял внимание на значении материалистического производства. Он писал: «Или критическая критика полагает, что она дошла хотя бы только до начала познания исторической действительности, исключив из исторического движения теоретическое и практическое отношение человека к природе, естествознание и промышленность? Или она думает, что действительно познала какой бы то ни было исторический период, не познав, например, промышленности этого периода, непосредственного способа производства самой жизни? Правда, спиритуалистическая, теологическая критическая критика знакома (знакома, по крайней мере, в своем воображении) лишь с политическими, литературными и теологическими громкими деяниями истории. Подобно тому, как она отделяет мышление от чувств, душу от тела, себя самое от мира, точно так же она отрывает историю от естествознания и промышленности, усматривая материнское лоно истории» (1955. Т. 2. С. 166).

В этом суждении содержатся две важные мысли.

1. Если между человеком и природой не существует связи, то не существует и человеческой истории. Ее основным содержанием является деятельность человечества, в ходе которой тот преобразует природу. Это уже обсуждалось в «Рукописях». Однако Маркс развил эту идею до проблемы первопричины истории, ясно показал, что та кроется не в небесных облаках (чисто интеллектуальной области), а в мирском материальном производстве. Таким образом, он включил материальное производство в понимание истории, сделал его центральным пунктом своих исследований и тем самым открыл путь к подлинному открытию закономерностей исторического развития.

2. Маркс указал основную теорию и методы исследования истории. Конечно, одинаково важно изучать и политическую историю, и историю литературы и религии, но в понимании какого-либо исторического периода самое главное – это объяснить способы производства, а не господствующую идеологию. Достаточно полностью понять социально-экономическую обстановку исследуемого времени для того, чтобы рационально объяснить исторические феномены какого-либо периода, например, его идеологию и представления.

В «Святом семействе» Маркс резко критиковал нападки Бауэра на статью «К еврейскому вопросу» и вновь развернул диспут о еврейской проблеме. Он не только повторил свои взгляды на этот вопрос, изложенные им в упомянутой статье, но и выдвинул проблему методов исследования истории. Он писал: «Еврейство сохранилось и развилось благодаря истории, в истории и вместе с историей, но что это развитие можно увидеть не глазом теолога, а только глазом светского человека, не в религиозной теории, а только в торговой и промышленной практике» (1955. Т. 2. С. 121). Так называемые «глаз теолога» и «глаз светского человека» являются, в сущности, двумя подходами к пониманию истории. Первый заключается в понимании истории в идеалистической теории отчуждения Бауэра, которая рассматривает иудаизм и христианство как два этапа отчуждения самосознания. Сущность второго составляет материалистический подход к пониманию истории, придающий значение изучению торгово-промышленной деятельности. Такой подход согласовывался с тем, что понимание какого-либо исторического периода требует внимания к господствующим в нем способам производства, на что указывал Маркс.

В соответствии с этим подходом немецкий мыслитель не соглашался с тем, что еврейский вопрос – это только религиозная проблема, как полагал Бауэр. Он считал, что тот разобрался только в сущности религии еврейства, но не понял ее мирского реального основания, а потому рассматривал религиозное сознание как некую антагонистичную реальную сущность. По мнению Маркса, подлинный мирской еврейский дух, а, следовательно, и религиозный, произошел из непрерывного производства в жизни современного гражданского общества и к тому же получил высокое развитие в капиталистической денежной системе. Отступив от изучения истории развития промышленности и торговли, невозможно понять сущность еврейского вопроса. Поэтому Маркс писал: «Г-н Бауэр рассматривал, стало быть, религиозный и теологический вопрос религиозным и теологическим образом уже по одному тому, что он в “религиозном” вопросе современности видел “чисто религиозный” вопрос» (1955. Т. 2. С. 122).

Кроме того, противопоставляя государство и религию, Бауэр не исследовал имеющие место в реальности отношения между ними, а придумал некое современное государство, уничтожившее религию и богословие. Он рассматривал современное государство в отрыве от его экономической основы и пытался превратить его в «исполнителя сердечных желаний критической теологии» (1955. Т. 2. С. 124). Маркс, наоборот, изучал его через его экономику и полагал, что буржуазное государство не уничтожит религию, а напротив, признает свободу вероисповедания, так как это соответствует его экономической сути. Он писал: «Подобно тому, как античное государство имело своей естественной основой рабство, точно так же современное государство имеет своей естественной основой гражданское общество, равно как и человека гражданского общества, то есть независимого человека, связанного с другим человеком только узами частного интереса и бессознательной естественной необходимости, раба своего промысла и своей собственной, а равно и чужой своекорыстной потребности. Современное государство признало эту свою естественную основу как таковую во всеобщих правах человека. Оно не создало ее. Будучи продуктом гражданского общества, в силу собственного своего развития вынужденного вырваться из старых политических оков, современное государство, со своей стороны, признало путем провозглашения прав человека свое собственное материнское лоно и свою собственную основу» (1955. Т. 2. С. 125–126). То, что современное государство восстанет против религии и богословия, отменит свободу вероисповедания, означает надежду на то, что оно восстанет против собственного происхождения и основ. Весьма очевидно, что такой подход как раз и является взглядом на государство, который выше мы охарактеризовали как «глаз теолога» и абсолютное непонимание того, что такое государство!

Государство должно приспосабливаться к потребностям своей экономической основы. Маркс доказал это на трагическом примере поражения М. Робеспьера и Л. А. Сен-Жюста, подытожив опыт Франции в период после революции 1789 г. Причина их гибели заключалась в том, что они не видели разницу между древней демократической республикой с рабовладельческим строем в основе и демократическим государством с парламентарной системой, основывающимся на буржуазном обществе. С одной стороны, они под видом прав человека признавали и утверждали буржуазный, то есть индустриальный, социум, наполненный всеобщей конкуренцией и преследующий личные интересы. С другой – они желали, скопировав древнюю государственную форму, установить политическое руководство этим обществом и контролировать любые проявления его жизни. В результате они сами закончили жизнь на гильотине. Маркс осуждал их за непонимание того, что в буржуазном обществе человек «не может быть человеком античной республики, [в той же мере] в какой его экономические и промышленные отношения не являются античными» (1955. Т. 2. С. 136). Попытки отыскать древних римлян и их политическое устройство в современных буржуазных экономических и промышленных условиях полностью обрекли на поражение дело той эпохи. Наполеон разбирался в этом лучше, чем Робеспьер и Сен-Жюст. Он уже понимал настоящую сущность современного государства и то, что в его основе лежит беспрепятственное развитие буржуазного общества, свободное движение частных интересов и т. д. Однако он тоже рассматривал государство лишь как самоцель, «гражданскую жизнь исключительно лишь как казначея и своего подчиненного, который не вправе иметь свою собственную волю» (1955. Т. 2. С. 137). Как только наиважнейшие материальные интересы буржуазного общества (то есть торговля и промышленность) вступили бы в конфликт с его политическими интересами, они бы обесценились, и результат был бы тем же самым – поражение.

Маркс также изложил проблему общественного инстинкта человека в буржуазном обществе. Если говорить о «Рукописях», в них Маркс рассматривал человека буржуазного общества как асоциального, считал, что из-за эгоизма он утратил свой общественный инстинкт в гражданской жизни, оставаясь предметом бытия только в политической. В «Святом семействе» немецкий мыслитель, критикуя взгляд Бауэра на граждан как на отдельные атомы, которые соединяются воедино только с помощью государства, опроверг это утверждение.

Он подчеркивал, что член гражданского общества вовсе не является каким-то атомом. Особенность последнего состоит в том, что он не имеет никакой принадлежности, никаких обязательных связей с внешним миром. Однако член гражданского общества, являясь эгоистом, не может, в отличие от атома, быть обособленным, самодовольным, не связанным ни с какими вещами. Каждое чувство вынуждает его верить в существование мира и других людей, кроме него. Человеческие потребности могут быть удовлетворены только через отношения между людьми. «Таким образом, естественная необходимость, свойства человеческого существа, в каком бы отчужденном виде они ни выступали, интерес, – вот что сцепляет друг с другом членов гражданского общества. Реальной связью между ними является не политическая, а гражданская жизнь. Не государство, стало быть, сцепляет между собой атомы гражданского общества, а именно то обстоятельство, что они атомы только в представлении, на небе своего воображения, а в действительности – существа, сильнейшим образом отличающиеся от атомов, что они не божественные эгоисты, а эгоистические люди» (1955. Т. 2. С. 134). Поэтому в буржуазном обществе человек обретает бытийное значение не только в политической, но и в гражданской жизни. Получить наибольшую свободу можно, только лишь освободившись от оков средневековых привилегий. Поэтому они кажутся отдельными, обособленными, но на самом деле остаются связаны между собой экономической жизнью.

В «Святом семействе» не только рассматривается материальное производство как первопричина истории, но также раскрывается связь человека с историей и критикуется телеологический подход Бауэра к истории.

То, что называется истиной, Бауэр поместил над историей, а саму ее он поставил над человеком. С его точки зрения, реальный индивид человечества является лишь инструментом для истории в достижении ее собственной цели, а сама она оказывается лишь процессом прихода истины к самосознанию. В этом заключается своего рода телеологический подход. Прежние телеологи считали, что растения существуют для того, чтобы их поедали животные, животные – для того, чтобы их поедали люди, а Бауэр полагал, что человек существует ради истории, а она существует лишь для доказательства истины.

История совершенно не имеет собственной цели. Целенаправленность – это особенность человеческой деятельности. История является объективным процессом, в котором между всеми предметами существует причинно-следственная связь. Это определенное, непрерывно повторяющееся отношение проявляется в качестве необходимости истории. Такого рода историческая необходимость существует не вне человеческой деятельности, а внутри нее. По этому поводу Маркс писал: «История не делает ничего, она “не обладает никаким необъятным богатством”, она “не сражается ни в каких битвах”! Не “история”, а именно человек, действительный, живой человек – вот кто делает все это, всем обладает и за все борется. “История” не есть какая-то особая личность, которая пользуется человеком как средством для достижения своих целей. История – не что иное, как деятельность преследующего свои цели человека» (1955. Т. 2. С. 102). История принадлежит реальному живому человеку. Извращая ее связь с ним, превращая ее в абстрактный субъект, а человеческого индивида – в инструмент достижения ею своих целей, концепция неизбежности истории из-за мистики может превратиться в исторический фатализм.

Маркс рассматривал производство материальных ценностей как первопричину истории, тем самым, возможно, еще больше продвинувшись в исследовании взаимоотношений людей в процессе материального производства. Именно в «Святом семействе», критикуя взгляды Прудона на «обладание равенством», он приблизился к основному положению всей своей системы – идее о производственных отношениях.

Прудон, являясь представителем мелкой буржуазии, основательно критиковал капиталистическую систему частной собственности. Однако его попытки противостоять ей с помощью «обладания равенством», сделать так, чтобы все люди поровну владели частным имуществом, и таким образом уничтожить средства производства, были оторваны от человека. Это показывало, что он не преодолел собственническую систему, а только пытался сделать это в ее же собственных рамках, в форме «обладания равенством» восстановить обладание человека предметным миром.

Может ли равенство уничтожить отчуждение? Нет. Именно это отмечал Маркс: «Представление о “равном владении” есть политико-экономическое, следовательно – все еще отчужденное выражение того положения, что предмет, как бытие для человека, как предметное бытие человека, есть в то же время наличное бытие человека для другого человека, его человеческое отношение к другому человеку, общественное отношение человека к человеку. Прудон преодолевает политико-экономическое отчуждение политико-экономического отчуждения» (1955. Т. 2. С. 47). Глубокий смысл этого суждения в том, что обладание равенством в отношении вещей означает связь не человека и предмета, а человека и человека, проявляющуюся через предметы. Маркс смог это увидеть. В условиях частной собственности социальные отношения между людьми избирают овеществленную форму, проявляются как связь предмета с предметом. Как видно, у людей обладание равенством по отношению к предмету показывает, что человек с человеком по-прежнему состоят в отношениях собственников. Обнаружение того, что связи между предметами маскируют межчеловеческие социальные связи, стало важным шагом в движении от отчуждения труда к историческому материализму.

История и народ. Значение материальных интересов

Материалистическое понимание истории развивалось в двух направлениях: 1) раскрытие значения производства материальных ценностей через труд, выявление объективных закономерностей в развитии системы социальных отношений; 2) понимание важного значения народных масс через признание доминирующей роли человека. В «Святом семействе» Маркс и Энгельс, отталкиваясь от того, что производство материальных ценностей является первопричиной истории, опровергли идеалистический подход Бауэра к пониманию истории с его пренебрежением к народу и сделали важные выводы о значительной исторической роли народных масс.

Последователи Бауэра любыми способами завышали значение самосознания и умаляли смысл материального производства. Категорически заявляя, что рабочий ничего не создает, что «чтобы все создавать, требуется некое более сильное сознание, чем рабочее сознание» (1955. Т. 2. С. 20), они игнорировали тот факт, что трудящийся является создателем материальных ценностей. С точки зрения приверженцев Бауэра, только их мысленные творения имели смысл, только они являлись «всем», а труд рабочих – эта «заурядная работа» – «есть нечто единичное, рассчитанное лишь на удовлетворение его индивидуальной потребности» (1955. Т. 2. С. 20). Они поставили абстрактную спекулятивную деятельность выше деятельности материального производства. «Святое семейство» опровергло это положение. Маркс и Энгельс писали: «Критическая критика не создает ничего, рабочий создает все, до такой степени все, что он также и своими духовными творениями посрамляет всю критику. Английские и французские рабочие являются лучшим свидетельством этого» (1955. Т. 2. С. 21).

Последователи Бауэра противопоставляли истину народу. Они не без издевки утверждали, что народ только думает, что обладает многими очевидными истинами, а на самом деле истина не имеет к нему никакого отношения. Она доказывает саму себя, а простые люди не могут познать истину и обладать ею. Таким образом, истина и народ антагонистичны: «Чтобы быть “поистине познанной”, она [истина] влияет не на грубое тело человека, проживающее где-нибудь в глубине английского подвала или же на чердаке французского многоэтажного дома, а “тянется” через весь его идеалистический кишечник» (1955. Т. 2. С. 88). Народ невежественен, а истина принадлежит «критическим критикам» и сокрыта во внутренностях их идеализма. По сути, в подобных взглядах проявилось убожество последователей Бауэра, они ничего не знали об истине, кроме самых простых, пустых, очевидных вещей. Ею суждено овладеть тому, кто владеет исторической истиной, является ее квинтэссенцией – самому человечеству.

Последователи Бауэра еще больше противопоставляли народ истории, рассматривая его не как ее движущую силу, а как силу сопротивления ей. «Все великие дела прежней истории» будто «потому именно были с самого начала неудачны и лишены действительного успеха, что масса была в них заинтересована, что они вызывали энтузиазм массы» (1955. Т. 2. С. 88). С их точки зрения, только мысль является определяющей силой истории.

Вопреки суждениям Бауэра Маркс, отталкиваясь от того, что вещественное производство есть первопричина истории, уделил большое внимание значению материальных интересов в ней. Людей подталкивают к борьбе не абстрактные идеологические принципы, а реальные материальные интересы. Например, в буржуазной революции во Франции решающую роль сыграли не призывы к свободе, равенству и братству, а материальные интересы буржуазии. Мобилизующее и вдохновляющее значение их заключалось в том, что они отражали эти материальные требования. «“Идея” неизменно посрамляла себя, как только она отделялась от “интереса”» (1955. Т. 2. С. 89).

Что касается народа, причина того, что его энтузиазм был обратно пропорционален ходу буржуазной революции, заключалась в принципах этой революции, которые совершенно не представляли реальных интересов народа, были чужими ему. Поэтому его энтузиазм был лишь временным и показным.

Таким образом, без учета материальных интересов нельзя решить, была ли какая-либо революция успешной или нет. Для буржуазии Великая французская революция была успешной, она достигла реальных результатов, материальные и политические требования буржуазии, в конце концов, были удовлетворены. Но для трудящегося народа, для не-буржуазии, революция такой не была, потому что реальные условия их освобождения отличались от условий освобождения буржуазии. Поэтому причина, по которой Великая французская революция не была успешной, заключалась вовсе не в том, что она вызвала внимание и энтузиазм народа, как считали последователи Бауэра. Причиной неудачи стало то, что революция захватывала не все население, а представляла лишь особые, ограниченные народные массы, и поэтому энтузиазм широких народных масс был временным и показным. В связи с этим Маркс сделал важный вывод, который повысил степень понимания закономерностей в познании основной исторической деятельности: «Вместе с основательностью исторического действия будет, следовательно, расти и объем массы, делом которой оно является» (1955. Т. 2. С. 90).

Восприятие последователями Бауэра народа как пассивного, духовно пустого материального фактора, а духа, критики – как активного, было не чем иным, как карикатурным завершением гегелевского понимания истории. Оно, в свою очередь, являлось не более чем проявлением спекуляций христианской схоластики в отношении антагонизма духа и материи, бога и мира. В противостоянии с таким подходом Маркс использовал не теорию об отчуждении и возврате сущности человека, а исторический материализм, согласно которому материальное производство является первопричиной истории, а народные массы – ее создателями. В этом заключается важное различие между «Святым семейством» и «Рукописями». С этого времени Маркс, углубившись внутрь вопроса о первопричине истории, через раскрытие закономерностей способов производства вещественных ценностей, ступил на этап создания материалистического понимания истории.

Глава десятая

Теоретическая подготовка к переходу от «отчуждения труда» к полному утверждению исторического материализма

Хотя в «Святом семействе» влияние Фейербаха стало заметно меньше, оно все еще чувствовалось в нем, а само отчуждение хоть и не было ведущим методом, но по-прежнему оставалось критерием оценки капиталистических отношений. Однако в «Немецкой идеологии» Маркс перешел от восхваления Фейербаха к его критике и тем самым полностью завершил материалистический подход к пониманию истории. Это произошло менее чем за год. Такую быстроту очень трудно понять, но она не была случайной. Мышлению Маркса изначально были присущи стремительные перемены. В то время он как раз находился в процессе напряженных поисков. После переезда из Парижа в Брюссель он продолжил, с одной стороны, всесторонние исследования политической экономии, а с другой – изучение философии и выявил основной недостаток учения Фейербаха. Написанные весной 1845 г. труды «О книге Фридриха Листа “Национальная система политической экономии”» и «Тезисы о Фейербахе» дают нам ключ к пониманию этих изменений в экономическом и философском отношениях.

Первое приближение к диалектическим закономерностям производительных сил и производственных отношений

Экономические исследования Маркса играют важную роль в зарождении исторического материализма. Можно сказать, что начатые им в начале 1844 г. в Париже исследования освободили его от спекулятивных традиций немецкой классической философии и через переход от отчуждения к отчуждению труда помогли ему увидеть определяющую роль трудовой деятельности в формировании истории человечества и путь, ведущий к историческому материализму. Продолжение экономических исследований после приезда в Брюссель в начале 1845 г. дало Марксу теоретическую подготовку к совершению этого превращения. Можно с уверенностью утверждать, что этот переход от отчуждения к отчуждению труда и начало движения к историческому материализму неотделимы от исследований Маркса в политической экономии, цель которых заключалась в поиске научного обоснования коммунистической доктрины.

В феврале 1845 г. из-за преследований со стороны французского правительства Маркс переселился в Брюссель. Здесь он продолжил начатые в Париже исследования по политической экономии и прочел множество соответствующих научных трудов. Вместе с Энгельсом он также специально ездил в Лондон и Манчестер для изучения литературных источников. Мы лишь заострим внимание на комментариях Маркса к первому изданию книги Ф. Листа «Национальная система политической экономии» и увидим, каким образом он стал приближаться к пониманию закономерностей производительных сил и производственных отношений.

Фридрих Лист был мещанским буржуазным экономистом. Он предложил ввести систему покровительственных таможенных пошлин и ограничить свободную торговлю, чтобы приспособить немецкую буржуазию к развитию промышленности, защитить внутренний государственный рынок и не допустить конкуренции с Англией. В первом томе своей «Национальной системы политической экономии» он специально описывает международную торговую политику и немецкую систему торговых пошлин. Он заостряет внимание на необходимости покровительственных пошлин в Германии, а также гордится тем, что проводит исследование ошибок и их причин в теориях международной торговли и торговой политики, распространенных в политической экономии. Лист всеми возможными способами делал вид, что он не представляет стремлений немецкой буржуазии к богатству, монополизации рынка и развитию немецкой промышленности до уровня Англии, а делает все это ради так называемых государственных интересов. «Он не решается говорить о скверных меновых стоимостях, о которых он воздыхает, и говорит о производительных силах; он не решается говорить о конкуренции и говорит о некоей национальной конфедерации национальных производительных сил; он не решается говорить о своих частных интересах и говорит о национальных интересах» (1974. Т. 42. С. 229).

По стечению обстоятельств и Маркс, и Энгельс планировали опубликовать критику идей Листа. В ноябре 1844 г. в письме к Марксу Энгельс упомянул, что напишет «несколько брошюр, в частности против Листа» (1962. Т. 27. С. 11). Ее замысел совпадал с целью работы «Положение рабочего класса в Англии», которую в это время как раз писал Маркс. В ней он непосредственно обвинял английскую буржуазию, подразумевая немецкую, и доказывал, что они одинаковы. Их разница заключалась лишь в том, что немецкая буржуазия была не так смела, основательна и искусна в эксплуатации. В этой брошюре Маркс вскрывал только суть немецкой системы покровительственных пошлин.

Маркс и Энгельс разделили критику взглядов Листа между собой. Энгельс должен был дать анализ только фактической стороны, показать реальный вывод из его экономической системы. Это стало содержанием его выступления 15 февраля 1845 г. в Эльберфельде. В своей речи он детально рассмотрел возможные последствия применения системы покровительственных пошлин. Ее неизбежным результатом должно было стать обнищание пролетариата и, следовательно, революция. Энгельс говорил: «Таким образом, подробное рассмотрение полностью подтверждает то, что я изложил вначале в общих чертах, исходя вообще из конкуренции, а именно: что неизбежным следствием существующих у нас социальных отношений, при всех условиях и во всех случаях, будет социальная революция. С той же уверенностью, с какой мы из известных математических аксиом можем вывести новое положение, с той же самой уверенностью можем мы из существующих экономических отношений и из принципов политической экономии сделать заключение о грядущей социальной революции» (1955. Т. 2. С. 552).

В отличие от него, Маркс сделал упор на критику теоретических предпосылок Листа. Он выявил идеалистическую сущность его подхода к пониманию производительных сил и разоблачил его стремление к богатству. Кроме того, Маркс через анализ отношений современной промышленности и производительных сил приблизился к раскрытию коренных закономерностей исторического развития. Немецкие собственники, так же, как в Англии и Франции, стремились к промышленному обогащению. Однако английская и французская буржуазия выражала эти требования открыто через своих экономистов. Они сделали богатство своим божеством и безжалостно пожертвовали всю науку этому божеству. Немецкая буржуазия, стремясь к богатству, отрицала этот факт. Она создала для себя «идеализированную» экономику, полностью отличавшуюся от светской экономики Англии и Франции, обосновала новую доктрину ценностей, чтобы этим доказать, что их стремление к богатству имеет смысл. Немецкие буржуа прятали свой самый низменный, самый грязный мещанский дух погони за богатством, завернув его в необоснованный, поверхностный, ранящий чувства идеализм. Именно такой доктриной являлась политическая экономия Листа. Он противопоставлял производительность меновой стоимости, рассматривал ее как некую духовную силу, показывая этим, что стремится не к бездуховным материальным ценностям, не к меновой стоимости, а к духовной сущности, то есть неограниченной производительности. Именно такой подход разоблачал Маркс: «Производительная сила выступает как сущность, бесконечно более возвышенная, чем меновая стоимость. Сила претендует на положение внутренней сущности, а меновая стоимость занимает положение преходящего явления. Сила выступает как бесконечная, а меновая стоимость как конечная, первая как нематериальная, а вторая как материальная – и все эти противоположности мы находим у г-на Листа. Поэтому на место материального мира меновых стоимостей у него ставится сверхчувственный мир сил» (1974. Т. 42. С. 248).

На самом деле производительная сила является не обособленной духовной субстанцией, неким неуловимым привидением, а материальной силой. Маркс отмечал, что лишь полистав материалы по статистике, можно увидеть, что упоминаемые в них гидроэнергия, сила пара, человеческое усилие, лошадиная сила являются производительными силами. Хотя буржуазия проявляла неуважение к человеку, отводя ему роль силы наравне с лошадью, паром и водой, она смогла «рассеять тот мистический ореол, который преображает “производительную силу”» (1974. Т. 42. С. 249), показав ее реальный материальный производительный характер.

Немецкие собственники, как всегда, хотели разбогатеть, однако отвергали меновую стоимость и материальные ценности, делая вид, что интересуются лишь производительной силой. Лист писал: «Нация должна жертвовать материальными благами, чтобы приобрести духовные или общественные силы. Покровительственные пошлины для созидания промышленной силы» (1974. Т. 42. С. 241). Также он говорил, что «причины богатства суть нечто совсем иное, чем само богатство; сила, способная создавать богатства, бесконечно важное, чем само богатство» (1974. Т. 42. С. 248). Эти заявления были совершенно необоснованны. Маркс писал: «Лист делает вид, будто он повсюду интересуется производительными силами ради них самих, независимо от скверных меновых стоимостей» (1974. Т. 42. С. 250). С формальной точки зрения кажется, что меновая стоимость, деньги всегда являются внешней целью, а производительные – той, которая создается в самой человеческой природе, то есть целью как таковой. Поэтому забота о производительных силах означает заботу о самом человеке. На самом деле немецкая буржуазия заботилась только о собственном материальном богатстве.

Разве немецкие собственники, фабриканты, заботились о том, чтобы рабочие развивали свои способности, умения и свои производительные силы, о том, чтобы они, занимаясь деятельностью как все люди, одновременно развивали человеческую природу? Нет. С их точки зрения, если кривая спина, уродливые конечности, однобокое развитие и усиление каких-либо мышц могли повысить производительные силы рабочих, то это можно было трактовать как своего рода производительную силу. Если духовная нищета рабочего по сравнению с активной духовной деятельностью более производительна, то эта духовная нищета и является производительной силой. Если монотонность какого-либо ремесла способствует тому, что рабочий способен лучше заниматься им, то она является производительной силой. Таким образом, так называемые производительные силы есть не что иное, как «инструмент обогащения». Поэтому Маркс высмеивал немецкую буржуазию за то, что, по ее словам, она «не гонится за земными, материальными благами, а вместо скверных, конечных меновых стоимостей стремится к некоей духовной сущности, к бесконечной производительной силе. В действительности же эта духовная сущность такова, что этот “бюргер” по сему случаю наполняет собственные карманы мирскими меновыми стоимостями» (1974. Т. 42. С. 238).

Лист отделил производящую силу от самого богатства, проявив тем самым уважение к человеку. Однако на самом деле следствие кроется в причине, а причина в некоторой степени обусловлена следствием. Собственник считает пролетария не человеком, а силой, создающей богатство. Такое восхваление человека на самом деле является его унижением. Если бы собственники считали, что использовать скот, машины выгоднее, чем человека, они без колебаний заменили бы его. Лист отделял свой подход от английской классической политической экономии потому, что он был основан на производительных силах в отличие от последней, исходящей из меновой стоимости. На самом же деле они были одинаковы. Если английская классическая политическая экономия превратила человека в предмет, то теория Листа рассматривала его как причину создания богатств. Это делало его не настоящим субъектом, а машиной, с помощью которой буржуазия создает богатства.

Поэтому Маркс полагал, что производительные силы являются не духовными, а материальными, и считал, что нельзя изучать их абстрактно, отдельно от общественного строя. Он говорил, что «при нынешнем строе производительная сила состоит не только в том, что она делает, быть может, труд человека эффективнее или силы природы и социальные силы результативнее; она в такой же мере состоит в том, что делает труд дешевле, или непроизводительнее для рабочего. Производительная сила, таким образом, с самого начала определяется меновой стоимостью» (1974. Т. 42. С. 251). Это в полной мере доказывает, что в капиталистическом строе развитие производительных сил не только обнаруживает более высокую продуктивность труда просвещенного человека, но и подразумевает усиление его эксплуатации. Впоследствии Маркс неоднократно это подчеркивал. В «Учредительном манифесте о создании Международного товарищества трудящихся», опубликованном в 1864 г., он отмечал, что в капиталистическом обществе «всякое дальнейшее развитие производительной силы труда неизбежно углубляет общественные контрасты и обостряет общественные антагонизмы» (1960. Т. 16. С. 7).

Если сравнивать эти выводы с изложенными в «Рукописях», то в критике взглядов Листа Маркс достиг прогресса в отношении разделения труда. В «Рукописях» он отложил в сторону реальную форму, в которой проявляется труд, чтобы исследовать его с точки зрения сущности субъекта, определил его как свободную субъективную деятельность. Однако, критикуя Листа, Маркс особенно подчеркивал следующее: «Одно из величайших недоразумений – говорить о свободном, человеческом, общественном труде, о труде без частной собственности. «Труд» по своей сущности есть несвободная, нечеловеческая, необщественная, обусловленная частной собственностью и создающая частную собственность деятельность» (1974. Т. 42. С. 242).

Бесспорно, в «Рукописях» труд определяется как сознательная, целенаправленная деятельность и – если исследовать его с точки зрения материального обмена между человеком и природой – как развитие познания. В них Маркс уловил суть коренных отличий человека от животного и показал, что коренным свойством трудового процесса является овеществление, вне зависимости от того, как изменяется форма общества, или, другими словами, во всех его формах. Тем не менее в этом сочинении имелось одно ограничение: в таком труде нельзя разглядеть производственные отношения, порождаемые человечеством на определенном историческом этапе, и можно легко начать сводить его реальный аналог к отчужденному и противопоставлять его труду человеческой природы. Несмотря на основания для критики в отношении того, каким образом нужно измерять труд в соответствии с его сущностью в капиталистическом строе, в конечном счете это ограничило бы его научное понимание. Можно было игнорировать различные формы труда и вывести их общие особенности, но саму его сущность следует описывать, исходя прежде всего из формы его осуществления (определенных производственных отношений). В капиталистическом строе он является деятельностью, определяемой частной собственностью и производящей ее. Эта мысль Маркса представляет собой поворот от антагонизма сущности человека (настоящего труда) и ее отчуждения (отчуждения труда) к самому труду, переход к исследованию трудовой деятельности в связи с формой ее осуществления. Тем самым немецкий философ сделал шаг вперед к выявлению закономерностей движения противоречий между производительными силами (отношений между человеком и природой) и производственными отношениями (межчеловеческих отношений).

Маркс начал приближаться к этому еще в анализе капиталистической промышленности. Он считал, что рассматривать промышленность можно с абсолютно разных точек зрения. Одной из таких была погоня за выгодами, то есть рассмотрение промышленности с точки зрения буржуазии. Например, немецкие буржуа, завистливо взирая на высокий уровень развития английской промышленности, желали достичь такого же в Германии. Размахивая плетью покровительственных пошлин, они насаждали в народе дух «промышленного воспитания», целью которого, конечно, были выгоды буржуазии. В рамках другого подхода промышленное развитие трактовалось как создание условий человеческой жизни для себя, закладывание основы для буржуазии. Поэтому следует отделять современную промышленную систему от противоречащих ей идей и неосознанно созданных производительных сил. Нельзя превращать восхваление промышленных производительных сил в восхваление буржуазии, воспевание капиталистической системы частной собственности. Маркс писал: «Силы природы и социальные силы, которые вызывает к жизни (заклинает) промышленность, находятся в том же самом отношении к ней, что и пролетариат. Сегодня они еще являются рабами буржуа, в которых он видит только орудия (носителей) своей эгоистической (грязной) жажды прибыли; завтра они разобьют свои цепи и проявят себя носителями человеческого развития, которое взорвет буржуа на воздух вместе с его промышленностью, принявшей лишь грязную оболочку, которую он считает ее сущностью, проявят себя настолько, что ее человеческое ядро приобретет достаточную силу, чтобы взорвать эту оболочку и явиться в своем собственном образе. Завтра силы природы и социальные силы, вызванные к жизни промышленностью, разорвут цепи, которыми буржуа отделяет их от человека, превращая их, таким образом, из действительной общественной связи в уродливые оковы общества» (1974. Т. 42. С. 246). Этот отрывок подробно описывает отделение производительных сил от условий их деятельности (системы частной собственности) в капиталистической промышленности. Собственнические отношения называются здесь «цепями», «оболочкой», «оковами», а развитие промышленных производительных сил – силой, «сокрушающей», «разрушающей» эти «цепи» и «оковы». Пролетариат представляется тем, кто обладает этой силой. Кроме того, эти слова в подходящей форме выражают внимание к человеку. Этот революционный вывод из внутреннего противоречия капиталистической промышленности (производительных сил промышленности и формы ее деятельности), по сравнению с выводом из противоречий человеческой сущности и бытия, несомненно, стал ближе к «Немецкой идеологии», то есть к будущему всестороннему обоснованию исторического материализма.

Сущность социально-бытовых условий. Сочетание практического и исторического подхода

В одно время с написанием большей части работы «О книге Фридриха Листа “Национальная система политической экономии”», Маркс также написал одиннадцать критических замечаний тезисного характера – знаменитые «Тезисы о Фейербахе» (далее – «Тезисы»). Если первая книга показала, каким образом основатель марксизма приблизился к историческому материализму с помощью изучения экономики, то в критике идей Фейербаха с высоты нового мировоззрения он обобщил важные результаты, полученные им в ходе исследований к весне 1845 года.

В «Тезисах» содержатся два больших изменения. Первое касается перехода от восхваления к критике Фейербаха. Посредством этого Маркс раскрыл прежде всего собственные идеи. Таким образом, он в конце концов оставил это «промежуточное звено» и направился к всестороннему обоснованию диалектического и исторического материализма. Второе изменение состоит в том, что Маркс наконец избавился от гуманистического влияния Фейербаха в отношении проблемы отчуждения и возврата человеческой сущности. От самоотчуждения он перешел к разделению общества, от родовой сущности человека – к анализу совокупности общественных отношений. Также Маркс раскрыл на научном основании сущность жизни общества и материальное происхождение разных идеологий. Однако «Тезисы» появились не случайно, и тем более они не являются «разрывом» в процессе развития идей Маркса. При их внимательном исследовании нетрудно обнаружить, что множество важных идей до этого в зачаточной форме содержались в ряде произведений, начиная с труда «К критике гегелевской философии права», и в особенности в «Рукописях» и «Святом семействе». Причем эти гениальные мысли переплетались с влиянием гуманизма Фейербаха. Однако в «Тезисах» все было по-другому. В этой работе критика нацелена на Фейербаха и недостатки старого материализма. В ней в форме изречений обобщены глубокие идеи, к которым пришел Маркс к весне 1845 года и которые являются квинтэссенцией его лучших ранних положений.

Понимание практической деятельности – главная тема, пронизывающая «Тезисы». Маркс не только ввел практику в гносеологию, но, что более важно, включил ее в понимание истории. Это является неоспоримой отличительной чертой данного произведения. Изучение человеческого общества с точки зрения практической деятельности, труда, как качества человека и человеческого общества, наконец открыло дверь к материалистическому пониманию истории. Поэтому в 1888 г. Энгельс назвал «Тезисы» «первым документом, содержащим в себе гениальный зародыш нового мировоззрения» (1961. Т. 21. С. 371), а в 1893 г. еще конкретнее назвал их «генезисом исторического материализма» (1966. Т. 39. С. 22).

Что такое сущность общества? До весны 1845 г. у Маркса не было об этом четкого представления. Например, в 1844 г. в «Рукописях» он рассматривал общество как общину, соответствующую человеческой сущности. Поэтому понятие общества указывало на снятие системы частной собственности, а общество с ней не могло считаться обществом. В «Тезисах» Маркс рассмотрел его с точки зрения практической деятельности, раскрыл общие свойства различных общественных формаций. Он говорил, что «всякая общественная жизнь является по существу практической» (1966. Т. 39. С. 263). Это весьма глубокое заключение Маркса содержит некоторые важные положения исторического материализма.

1. Раскрытие первопричины и основы общества. Хотя из-за деятельности человека в природе тоже происходят изменения, но основа ее существования заключается в ней самой, и общество отличается от нее: его жизнь по существу практическая, оно является продуктом человеческой деятельности. Первопричина общества кроется вовсе не в договоре, как считают сторонники теории общественного договора, а в труде, который создал человека и, вместе с тем – человеческое общество. Эти два события едины. Поэтому общество является сферой человеческой деятельности, органичной структурой, сформированной на основе определенной материальной производственной деятельности. Без этого человеческое общество не может существовать.

2. Материальное производство, как базовая практическая деятельность человечества и основа его существования, не является единственным содержанием общественной жизни. Помимо этого, человечество также занимается политической деятельностью, которая в классовом обществе проявляется, в основном, в качестве классовой борьбы, а в неклассовом – как общественная работа по партисипативному управлению общественными делами. Также люди занимаются экспериментальной и творческой деятельностью в науке и искусстве. Подытоживая изложенное выше, можно сказать, что общественная жизнь по существу является практической и включает в себя все ее виды, без многообразия которых ее невозможно представить.

3. Законы природы и общества имеют как общие черты, так и свои отдельные особенности. Независимо от участия человечества природный мир развивается по собственным, присущим только ему закономерностям. Однако общество является сферой практической деятельности человека, и его главное содержание определяется в зависимости от ее разных форм. Поэтому законы общества существуют не отдельно, а внутри нее и выражаются как некая сила, определяющая в конечном счете итог человеческих поступков. Несмотря на то, что каждый индивид в душе питает собственные желания и цели, их объективные связи, формирующиеся в процессе деятельности, а также направление их развития движимы не личными помыслами человека. Например, товар производится человечеством, но после этого он вступает в сферу обращения, которая не зависит от человеческой мысли, а движется согласно своему собственному закону (закону стоимости).

Именно потому, что общественная жизнь по существу является практической, Маркс и заострял внимание на том, что «все мистерии, которые уводят теорию в мистицизм, находят свое рациональное разрешение в человеческой практике и в понимании этой практики» (1966. Т. 39. С. 263).

Познание проистекает из практики – это основной принцип и марксистской гносеологии, и материалистического понимания истории. Хотя точки зрения на этот вопрос различны, их принципы совпадают. Вслед за этим в «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс определили, что исторический идеализм объясняет «практику из идей», а исторический материализм – «идейные образования из материальной практики» (1955. Т. 3. С. 37). Это показывает, что практической деятельности в понимании истории они отводили большую роль.

В сфере истории объяснение понятий через практику является тем же самым, что и объяснение разных идеологий через бытие человеческого общества, то есть через процесс материального производства. Тайны любой туманной, нелепой, мистической идеологии заключаются не в ней самой. Чтобы дать рациональное объяснение явлениям, которые на первый взгляд кажутся необъяснимыми, достаточно лишь на научном основании проанализировать практическую деятельность каждой эпохи, в особенности материальное производство.

Критикуя фейербаховское понимание религии, Маркс также проанализировал саморазделение общества с точки зрения самоотчуждения человека. Этот переход имеет важное значение.

Фейербах, исходя из факта разделения мира на реальный и религиозный, воображаемый, свел религиозный мир к его земной основе. С этой точки зрения религия является не чем иным, как самоотчуждением человека, отделением его сущности от него самого: «Человек воплощает в религии свою собственную сокровенную сущность. Следовательно, нужно доказать, что та противоположность, тот разлад между богом и человеком, на котором основана религия, есть разлад человека с его собственной сущностью»[85]. Поэтому то, что Фейербах называл земной основой религии, – это вовсе не общество, а абстрактный человек. По этому поводу Маркс говорил, что земной мир «у самого Фейербаха фигурирует еще только как фраза» (1955. Т. 3. С. 224).

В отличие от Фейербаха, Маркс не остановился на том, что религия – это самоотчуждение человека, но всеми способами стремился найти ответ на вопрос, на который тот ответить не мог: почему человек забивает себе голову религиозными выдумками? Уже в 1842 г. Маркс считал, что религия сама по себе бессодержательна, ее истоки находятся не на небе, а среди людей. Исследуя еврейский вопрос в 1843–1844 гг., Маркс неоднократно подчеркивал, что жизнь современных евреев не может быть объяснена с помощью их религии. Напротив, жизнеспособность иудаизма может объясняться лишь на реальной основе гражданского общества, иллюзорно отраженного в иудаизме. Весной 1845 г. в «Тезисах» Маркс продвинулся еще дальше. Он не только отмечал, что «“религиозное чувство” само есть общественный продукт» (1955. Т. 3. С. 3), но также затрагивал проблему социальных противоречий, подчеркивая: то, что «земная основа отделяет себя от самой себя и переносит себя в облака как некое самостоятельное царство, может быть объяснено только саморазорванностью и самопротиворечивостью этой земной основы. Следовательно, последняя, во-первых, сама должна быть понята в своем противоречии, а затем практически революционизирована путем устранения этого противоречия» (1955. Т. 3. С. 2). Вполне очевидно, что упоминаемый здесь Марксом светский фундамент – это не абстрактная родовая сущность человека, а реальное общество. Хотя Маркс не указывал ясно, что такое социальные внутренние противоречия, он утверждал, что «земная основа» сама по себе содержит противоречия, а также предлагал с помощью социальных противоречий уничтожить основу религии. Это в корне отличалось от объяснения религии через отчуждение сущности человека.

Практика является целью человеческого познания. Это не только суждение гносеологии, но и важный принцип исторического материализма. Говоря, что философы лишь разными способами объясняли мир, тогда как нужно было его изменить, Маркс указывал главным образом не на природу, а на общество. В то время он сосредоточил все усилия на радикальном преобразовании общества, чтобы оно «на практике претерпело коренные изменения»[86]. Впоследствии он развил это суждение в труде «Немецкая идеология». Критикуя Фейербаха, Маркс говорил, что тот стремится, «как и прочие теоретики, добиться только правильного осознания существующего факта, тогда как задача действительного коммуниста состоит в том, чтобы низвергнуть это существующее» (1955. Т. 3. С. 41). Также он писал: «Для практических материалистов, то есть коммунистов, все проблемы заключаются в том, чтобы революционизировать существующий мир, в реальности противостоять и изменять текущее положение вещей» (1955. Т. 3. С. 42). Если проблему практики ограничить только рамками гносеологии и вынести ее за пределы понимания истории, тогда ее материалистическое понимание превратится в идеалистическое.

Опыт показал, что взгляд на историю, в котором не осознается значение практики в деятельности человеческого общества, может быть только идеалистическим. Хотя просветительское направление XVIII в. во Франции выдвинуло суждение о том, что человек – это продукт среды и образования, представители этого направления в конце концов так и не вышли за рамки идеализма, согласно которому миром управлял разум, так как они не понимали единства преобразования среды и человеческой деятельности и того, что именно в революционной практике человек, изменяя окружающую среду, одновременно изменяет и себя. Пример Фейербаха – из этого ряда. В «Тезисах» Маркс, критикуя его за то, что он считал истинно человеческой деятельностью только теоретическую, презирал практику и не понимал значения революционной практической деятельности. Это не только обнаруживало сущность его теории познания, но, более того, указывало на его идеалистическое понимание истории. Тем не менее Фейербах все же высказывал некоторые более или менее разумные взгляды на значение практики в познании, поэтому Ленин в труде «Материализм и эмпириокритицизм» писал: «Фейербах, подобно Марксу и Энгельсу, делает непозволительный, с точки зрения Шульце, Фихте и Маха, “прыжок” к практике в основных вопросах теории познания»[87]. Он даже считал, что «Фейербах берет учет всей совокупности человеческой практики в основу теории познания»[88]. Однако выходя за рамки теории познания и вступая в область истории, Фейербах полностью увяз в идеализме. Причины этого легко понять. Не понимая роли практики в познании, можно оставаться материалистом, но не в исторической сфере. Так как жизнь общества, по существу, носит практический характер, то, не понимая значения практики (особенно производства материальных ценностей) в жизни общества, невозможно точно уловить суть отношений человека с природой и другими людьми и, следовательно, – достичь научного понимания общества и закономерностей его развития. Маркс писал: «Самое большее, до чего доходит созерцательный материализм, то есть материализм, который не постигает чувственность как практическую деятельность, это – созерцание им отдельных индивидов в “гражданском обществе”» (1974. Т. 42. С. 266). Это заключение представляет собой обобщение критики тех причин, которые завели Фейербаха в «ловушку» исторического идеализма.

Истинная человеческая сущность – совокупность всех общественных отношений

Высказывание о том, что человеческая сущность «есть совокупность всех общественных отношений», является существенным суждением в «Тезисах». Оно символизирует собой новый предел, которого достиг Маркс в понимании отношений человека и общества к весне 1845 г.

В «Святом семействе» он все еще называл фейербаховского человека реальным, являющимся основой природы, и превозносил философа за то, что на основании этого тот завершил критику религии, а также наметил основные пункты критики спекулятивной философии Гегеля. Через несколько месяцев в «Тезисах» Маркс уже критиковал его подход, заключавшийся в поисках сущности человека в изолированном индивиде, и обратился к совокупности общественных отношений.

Так называемая проблема человеческой сущности не может сводиться только к проблеме обнаружения общей природы людей в отдельном индивиде. Ограничивая ее индивидуальными (конкретным человеком) и обычными (человеком вообще) рамками, нельзя преодолеть ограниченность идеализма. Для исторического материализма поиск человеческой сущности заключается в исследовании отношений человека и общества.

Ограниченность идеалистического понимания истории Фейербаха заключалась в том, что он, отбросив общественные отношения человека и исторический процесс, пытался найти человеческую сущность в изолированном индивиде, свести ее к проблеме его отношений с родом. Философ рассматривал человека как живое существо, которое фактически не принадлежит никакому обществу. Однако человеческая особь не существует вне общества, и поэтому род, основанный ими, а также связывающая их родовая сущность, конечно, не реальны. У Фейербаха эти понятия являются фиктивными.

Еще до написания «Тезисов» в 1845 г. взгляды Маркса на человека и его сущность расходились со взглядами Фейербаха. В сочинении «К критике гегелевской философии права» он подчеркивал социальный характер человека. В предисловии к этому произведению он обратил внимание на то, что человек – это не абстракт, существующий вне мира. Это человеческий мир, это государство, это общество. В «Рукописях» он рассматривал труд как человеческую сущность. Отличия от взглядов Фейербаха проявлялись в этих и других аспектах. Однако до весны 1845 г. в вопросах противоречий индивида и рода, а также проявления отчуждения как антагонизма человека и его родовой сущности, Маркс все еще находился под его влиянием.

Осознанное освобождение от этого влияния началось в «Тезисах». Заостряя внимание на взглядах Фейербаха, Маркс высказал знаменитое суждение: «Сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность общественных отношений» (1974. Т. 42. С. 262). В нем заключается не только научное определение человеческой сущности, но, что более важно, отказ от взглядов Фейербаха в отношении индивида, рода и родовой сущности, а также устранение последнего препятствия к всестороннему обоснованию исторического материализма.

1. Это суждение расходится с мнением Фейербаха по поводу человеческого индивида. Бесспорно, реальный человек – это индивид. Если отойти от этого понятия, он неизбежно превратится в неопределенное абстрактное бытие. Однако в непосредственном людском восприятии человеческие индивиды отнюдь не изолированы друг от друга. Взаимно несвязанные, они существуют только в воображении и не являются реальными людьми. Такое понимание человеческого индивида является исходной точкой гуманизма.

Еще до «Тезисов» Маркс утверждал, что человек – это социальное существо. Тем не менее его социальная природа заключается не только в том, что он не может обходиться без общества, но и в том, что он живет в определенной форме общества. Именно эту мысль немецкий философ подчеркивает в «Тезисах».

Однако общество – это не просто объединение индивидов. Оно подразумевает отношения, возникающие между реальными отдельными личностями, и их совокупность. Поэтому индивид, принадлежащий определенной форме общества, находится в определенной общественной структуре. Например, в классовом обществе отдельный человек принадлежит определенному объединению (классу), а различные объединения (классы) образуют определенное общество. Поэтому отношения человеческого общества – это единая связь, которая отличается от традиционного представления «особь – подвид – род». Впоследствии Маркс назвал такую формулировку «насмешкой» над исторической наукой. Решение проблемы отдельного индивида, в конце концов, зависит от участи класса, к которому он принадлежит, а в свою очередь его перспективы – от изменений формы общества. В капиталистическом обществе отдельный рабочий может стать капиталистом, превратиться из неимущего в богача. Однако освобождение всего пролетариата не может опираться на то, что каждый рабочий разбогатеет. В действительности перспектива заключается в освобождении всего пролетариата, а оно зависит от разрешения проблем всего общества. Переворачивать все с ног на голову будет ошибочным решением.

2. В умозаключениях о сущности человека Маркс отбросил подход Фейербаха к индивиду и роду. Он перешел от отношений индивида и рода к отношениям человека и общества.

До «Тезисов» у Маркса не было четкой позиции по отношению к пониманию «рода» Фейербаха. Иногда он даже уравнивал род и общество. Это ясно прослеживается в его письме к Фейербаху от 11 августа 1844 г. Создавалось впечатление, что подходы к человеку как к социальному и как к родовому существу взаимозаменяемы. В «Тезисах» 1845 г. эта путаница устранена.

Понятия рода и общества отличаются друг от друга. Первое подчеркивает природные общие особенности индивидов, одинаково относится ко всем ним, тогда как общество представляет собой совокупность связей и отношений между активно действующими отдельными людьми. Совокупность всех общественных отношений, о которой говорил Маркс, обозначает именно общество. В сочинении «Наемный труд и капитал» он ясно указывал на это: «Производственные отношения в своей совокупности образуют то, что называют общественными отношениями, обществом, и притом образуют общество, находящееся на определенной ступени исторического развития, общество с своеобразным отличительным характером» (1957. Т. 6. С. 442).

Если в отношениях рода и человека рассматривать последнего как индивида, то будет невозможно изучить общество в рамках физиологии, анатомии и физической антропологии. Для материалистического понимания истории очень важно превратить отношения индивида и рода в отношения человека и общества. В первом случае необходимо сосредоточить ключевые моменты исследований в поиске родовой, то есть неизменной, сущности индивида. Во втором – надо исследовать отношения между людьми, то есть общество и закономерности его развития. Если смотреть на человеческого индивида с точки зрения рода, то можно увидеть только абстрактную тождественность: человек – это человек. Разница между людьми реализуется внутри одного рода: пол, цвет кожи, возраст и т. д. Если исследовать человека с точки зрения общества, то можно увидеть лишь его социальную принадлежность, например, классовую в капиталистическом обществе. Если же в обществе с классовым антагонизмом видеть только то, что хозяин и раб, капиталист и рабочий, землевладелец и крестьянин одинаково являются людьми, то такой подход, конечно, не будет характеризоваться в рамках исторического материализма.

Если говорить о человеке абстрактно, то получается, что общих человеческих качеств не существует. Но разве чувства между родителями и детьми, любовь между мужчиной и женщиной, дружба, симпатия, стремление к прекрасному не проявляются у людей разных поколений, народов и государств? Конечно, мы ценим прекрасные человеческие чувства, проникающие в самую душу, трогающие до слез, которые восхваляются людьми, передаются в песнях и рассказах. Однако мы должны понимать, что это все не абстракция, присущая каждому человеку, а продукт, сформировавшийся в обществе. Это особенности человека не как рода, а как социального существа. Поэтому они изменяются вслед за переменами самого общества.

С точки зрения биологии люди принадлежат к одному роду, но их социальная природа обусловливает то, что в классовом обществе существует антагонизм интересов разных классов и политических объединений, и люди зачастую относятся друг к другу не в соответствии с поведением «рода». Отношения человека и человека (один род) иногда уступают близости отношений человека и животного (разные роды). Этого не отрицал даже Фейербах. В сочинении «К критике философии Гегеля» он писал: «Разве отношение человека к животным чисто деспотическое? Разве покинутый и изгнанный человек в верности животного не находит возмещения за неблагодарность, интриганство и вероломство своих сограждан? Разве для своего разбитого сердца он не находит в животном примиряющей целебной силы?»[89] Отношения между крепостником и крепостным и отношения между крепостным и собакой, описываемые в знаменитом рассказе И. Тургенева «Муму», в корне различны. На Западе в некоторых городах есть немало людей, которым нравится содержать питомцев, в особенности собак. Из-за холода в межчеловеческих отношениях люди переключились на любовь к домашним животным. На специальном кладбище для собак на одном надгробии выгравировано: «Здесь похоронен мой любимый пес Джил, который был предан мне больше, чем три моих мужа». На другом: «В моей одинокой и полной болезней жизни ты – мой верный спутник и единственный друг». Еще на одном: «Люди постоянно разочаровывали меня, а ты всегда дарил тепло». Это приводится здесь не для того, чтобы развлечь читателя, а чтобы выразить наше возмущение обществом и его нравами. Конечно, мы не считаем, что в отношениях между человеком и животным не должно быть никаких чувств и с домашними питомцами надо жестоко обращаться. Мы подчеркиваем, что такая любовь превосходит любовь к людям. С одной стороны, есть собачьи столовые, гостиницы, больницы, одежда, с другой – люди, у которых нет крыши над головой и возможности прокормить себя. Подобное проявление чувств к питомцам при безразличии к людям – болезнь общества. Этот феномен невозможно объяснить, если рассматривать человека только как род, а не анализировать его с точки зрения исторического материализма.

3. Таким образом, Маркс полностью отказывается от поисков человеческой сущности в изолированном индивиде, как это делал Фейербах. Он понимал человеческую сущность как видовую, как то, что внутренне присуще каждому. Маркс естественным образом объединил все особи в одну общность и поместил человека в определенную форму общества, сделав научный вывод о том, что человеческая сущность – это совокупность всех общественных отношений.

Возможно, некоторые скажут, что на самом деле это – определенность качеств, которые делают человека человеком. Только она в применении к каждому человеку может быть родовой сущностью. Например, труд – это основное свойство человека, оно неизменно и ни в коем случае не зависит от изменений в обществе. Кто-то скажет применительно к каждому поколению и индивиду, что человек – это социальное существо, и это действительно так. Поэтому лучше определить его сущность как основной атрибут, присущий всем индивидам, чем называть ее совокупностью всех общественных отношений.

В «Рукописях» Маркс и правда рассматривал труд как родовую особенность человека, как его принципиальное отличие от животного. Люди могут трудиться осознанно и целенаправленно, а животные, как правило, только инстинктивно. Человек – это социальное существо, а животное – природное. Однако проблема заключается в следующем: пчелиный рой – это, фактически, одна пчела. Особенности этого насекомого как рода являются и особенностями отдельной особи. Совсем по-другому с людьми. Труд и общественный инстинкт не являются особенностями, присущими человеческой особи. Люди являются «трудящимися животными» не потому, что каждый может трудиться и является социальным существом. Как раз наоборот: человек, будучи изолированной особью, лишен этих особенностей. Труд и общественный инстинкт не могут являться абстрактным атрибутом, присущим человеческой особи. Они принадлежат не роду, а обществу. Это свойство обобщает основы бытия человеческого общежития и приводит к тому объективному факту, что любой индивид принадлежит определенной форме социума. Поэтому особенности, делающие человека человеком, невозможно объяснить только с точки зрения индивида и рода, не прибегая к рассмотрению их с точки зрения отношений человека и общества.

Идеи Маркса о том, что труд составляет сущность человека и принципиально отделяет его от животного, весьма значительны, но в них отражается влияние взглядов Фейербаха на отношения особи и рода. В «Тезисах» Маркс уже отказывается от формулировки сущности рода. Однако суждение о том, что человеческая сущность является совокупностью общественных отношений, нисколько не отрицает того, что и труд – это тоже сущность человека. Напротив, в данной мысли выразился дальнейший прогресс в этом направлении исследования труда. Маркс отыскал в общественных отношениях реальную человеческую сущность и перешел от различий между человеком и животным к различиям между людьми.

Общество – это продукт деятельности человека, но любая реальная личность принадлежит его определенной форме. Это социальная среда, которая является объективным условием для формирования и контроля человеческого мышления и поведения. Реализация мыслительных процессов, талантов, представлений любого человека неразрывно связана с обществом, в котором он находится. Первобытный дикарь отличается от раба в рабовладельческом обществе, капитализм отличается от социализма. Причина этих различий, а также различий между людьми в одинаковых общественно-экономических формациях, заключается не в физических особенностях, а в типе общества, являющегося совокупностью всех социальных связей. Неважно, как человек относится к самому себе, как представляет эпоху вне себя и историю, ведь фактически все это является продуктом различных общественных отношений его эпохи. По мере их изменений и происходит изменение человеческой сущности в практической деятельности.

«Тезисы» представляют собой критику идей Фейербаха, теоретическую подготовку и основу для создания исторического материализма. В этой работе были, наконец, сломаны рамки индивида и вида, осуществлен переход от родовой сущности человека к человеческому обществу и тем самым достигнут действительно научный уровень в понимании человека.

Глава одиннадцатая

Исчерпывающее обоснование материалистического понимания истории

В «Тезисах» Маркс критиковал Фейербаха за его поиски сущности человека в абстрактном индивиде человеческого рода и превратил проблему индивида и рода в проблему человека и общества. Теперь он перешел непосредственно к раскрытию закономерностей общественного развития. Он достиг этой цели в «Немецкой идеологии».

В критике положений Б. Бауэра, М. Штирнера и Л.А. Фейербаха Маркс обобщил и еще больше развил те идеи, к которым он пришел ранее, описал предпосылки и основы существования человеческого общества, его устройство и постепенное развитие его форм вплоть до современного устройства. Теперь он полностью освободился от влияния гуманизма Фейербаха и завершил переход от теории отчуждения труда к историческому материализму.

Смена исходной точки. Трансформация труда из внутренней сущности человека в основу существования общества

Для полного обоснования материалистического понимания истории необходимо верно выбрать исходную точку. Исчерпывающая критика фейербаховского абстрактного человека и «Единственного и его собственности» Штирнера, научное разъяснение предпосылок исторического материализма, раскрытие определяющего значения производства материальных ценностей в развитии общества являются одними из значительных достижений «Немецкой идеологии».

Что является исходной точкой марксизма – спорный вопрос, для решения которого необходимо отделить истинностные суждения от оценочных и точно определить содержание понятия.

С точки зрения субъектно-объектной связи существует два вида отношений. Первый – это отображение любой степени объекта в знаниях субъекта, то есть содержится или нет зависящий от него объект в его познании. Для верного отражения действительности надо исходить из объективного предмета, насколько возможно объективно ухватить закономерность его развития. Это называется «истинностным суждением». Второй вид отношений заключается в причинах того, почему субъект познает объект и как это соответствует его выгодам и желаниям. Это «оценочное суждение». Если истинностное отвечает на вопрос о том, что такое объективный предмет, то второй – для чего он нужен. В некоторой степени они даже связаны между собой.

Суждения о том, что выгоды субъекта соответствуют его желаниям, не всегда имеют научное основание. Для человечества любое познание неотделимо от собственных выгод и желаний. Таковы, например, естественные или социальные науки. Отличие в том, что в естественных науках отсутствует классовость, и их истинностные и оценочные суждения совпадают. В социальных – оценочные суждения проникают в познание о действительности, ради ограниченных классовых выгод действительность часто искажается. Только в марксизме оба вида суждений едины.

Возникновение марксизма отвечало требованиям пролетарской борьбы. Его целью было освобождение пролетариата и человечества. Единство интересов пролетариата и закономерностей развития общества стало для Маркса обязательным условием правильного понимания общества, но не основанием для того, чтобы считать марксизм наукой. Для этого было необходимо, чтобы он верно отражал саму закономерность истории.

Историческое познание человечества в целом прошло через теологическое, буржуазно-гуманистическое и материалистическое понимание истории. Субъективные цели любого взгляда на историю направлены на выгоду собственного класса. Цель теологического познания – выгоды рабовладельцев и феодалов; гуманистического, если смотреть на его истоки, – выгода революционной буржуазии; материалистического – выгоды пролетариата и всех трудящихся. Поэтому в самом абстрактном значении все эти взгляды были направлены непосредственно на самого человека и не были связаны с человечеством, что объясняет отсутствие внимания и интереса к ним у людей. Например, целью теологического понимания формально был бог, а фактически оно было направлено на самого человека, на выгоды рабовладельцев и феодалов.

Все эти исходные точки относятся к суждениям о том, каким образом познавать историю и ее закономерности, чтобы достичь научного познания истории. В этом значении у разных подходов к пониманию истории они будут разными. У теологов это бог, воля которого становится конечным основанием исторических изменений и различных общественных явлений. Буржуазные гуманисты отталкиваются в этом отношении от человека, то есть абстрактной человеческой природы, которая считается мерилом общества и основанием для объяснения истории. Поворот от теологического понимания к гуманистическому произошел из-за изменения исходной точки, то есть руководящего принципа в объяснении истории. Бесспорно, гуманисты достигли в историческом понимании значительных результатов. Поиск движущей силы исторического развития у них стал исходить из самого человека, а не из божественной воли. Это был значительный шаг в раскрытии тайн истории, но в отношении ее познания выход за рамки идеализма еще не был осуществлен.

Оценочные суждения могут проникать в истинностные и влиять на них. Буржуазный гуманизм полагал своей исходной точкой человека, и, хотя это в определенной степени отражало действительность (история создается человеком, а не богом), в основном он зависел от классовых интересов. Чтобы добиться своих целей и заполучить как можно больше союзников, новая буржуазия непременно должна была представить свои собственные интересы как всеобщие. Например, в «Немецкой идеологии» указывается, что «всякий новый класс, который ставит себя на место предшествующего господствующего класса, уже для достижения своей цели вынужден представить свой интерес как общий для всех членов общества, то есть, выражаясь абстрактно, придать своим мыслям форму всеобщности, изобразить их как единственно разумные, общезначимые. Класс, совершающий революцию, – уже по одному тому, что он противостоит другому классу, – с самого начала выступает не как класс, а как представитель всего общества; он фигурирует в виде всей массы общества в противовес единственному господствующему классу» (1955. Т. 3. С. 47).

С другой стороны, буржуазный гуманизм зависел от особенностей буржуазной революции. Политическая практика и теоретические принципы феодального общества и господства религиозной общины презирали человека, пренебрегали им и не считали его таковым. Согласно теологическому пониманию истории, перед богом все люди глупы, дурны и рождены грешниками. Приверженцы этого подхода проповедовали, что тот, «кто презирает себя, тот в чести у бога»[90], что человек должен быть «ничтожен в своих собственных глазах, чтобы быть великим в глазах Господа; тем больше будет тебя ценить бог, чем презреннее ты будешь во мнении людей»[91], и т. д. В глазах феодального правителя все люди низки, неблагородны и являются его подданными. Говоря словами Энгельса, все люди равны, потому что все они – ничто. Поэтому новой буржуазии, противостоявшей феодальной системе и власти религиозной общины, в идеологическом плане необходимо было заострить внимание на человеке, как на исходной точке и конечной цели, используя его силу, выступить против бога и против власти короля. Так буржуазия смогла бы завершить свою историческую миссию по противостоянию феодализму и установлению своей власти. Именно с этой точки зрения Маркс анализировал причины, по которым буржуазный гуманизм поднял знамя «человека». Он говорил: «Почему член гражданского общества называется “человеком”, просто человеком, почему его права называются правами человека? Чем объясняется этот факт? Только отношением политического государства к гражданскому обществу, сущностью политической эмансипации» (1955. Т. 1. С. 400).

Так называемое «пробуждение человека», его «обнаружение» означало осознание своих интересов передовой буржуазией, которая добивалась устранения основанной на личной зависимости системы рангов и привилегий и удовлетворения своих мирских желаний. В определенной степени это представляло интересы и требования других угнетаемых классов. Поэтому буржуазный гуманизм все больше и больше абстрагировал человека и, ведя борьбу с помощью его понятия, обострял антагонизм между ним и богом, между многочисленными подданными и абсолютной монархией. Предавая гласности существующие между ними противоречия, а также добавляя сильную эмоциональную окраску своей критике религии и абсолютизма, буржуазный гуманизм сыграл важную роль в просвещении, а также вызвал расцвет литературного и художественного творчества, становление более прогрессивных, по сравнению с феодализмом, политических, эстетических и этических взглядов на воспитание. В течение нескольких столетий талантливые, искусные во многих областях, эрудированные, великие люди создавали бесценные духовные сокровища, которые они оставили человечеству в виде трогающих до глубины души шедевров.

Хотя буржуазный гуманизм изменил исходную точку с бога на человека, в нем имелись свои неразрешимые противоречия.

Если рассуждать теоретически, человеческая природа служила мерилом истории, а движущая сила исторического развития заключалась в доброй природе человечества или его разуме. Однако каким образом неизменяющаяся человеческая природа могла стать причиной этого постоянного изменения? То, что гуманистический подход заблудился во взаимоотношениях истории и человеческой природы, было неизбежным. Переход от бога к человеку, фактически начатый буржуазными гуманистами, заключался лишь в переходе от божественной природы к человеческой и не достиг настоящего человека. По этой причине буржуазные гуманисты не смогли дать научно обоснованного объяснения истории. Именно поэтому Энгельс, критикуя панславистский манифест, впоследствии указывал, что «справедливость», «человечность», «свобода», «равенство», «братство», «независимость» «очень красиво звучат, но в исторических и политических вопросах ровно ничего не доказывают» (1957. Т. 6. С. 292). Если не прикладывать усилий и попытаться найти объективное основание истории только с помощью природы человечества, то объективная закономерность развития истории неизбежно выпадет из поля зрения.

На практике классовость буржуазного гуманизма глубоко противоречит его абстрактным принципам, исходной точкой которых является человек. Теоретически гуманизм, исходя из абстрактного человека и его сущности, проповедует уважение к правам, достоинству, ценностям всех людей, провозглашает всеобщие свободу и равенство. Но практически он исходит из интересов буржуазии, стремится к ее свободе, защищает права, достоинство и ценности собственников. Поначалу это противоречие было скрытым, неявным. Противостояние общим интересам феодальной системы и религиозной общины прикрыло спрятанный за «человеком» классовый антагонизм. Однако когда буржуазия из угнетаемого класса превратилась в господствующий, а буржуазная система заменила феодальную, антагонизм теории и практики буржуазного гуманизма проявился весьма отчетливо. Действительность капиталистического общества была полностью противоположна абстрактным принципам гуманизма. «Торговля все более и более превращалась в мошенничество. “Братство”, провозглашенное в революционном девизе, нашло свое осуществление в плутнях и в зависти, порождаемых конкурентной борьбой. Место насильственного угнетения занял подкуп, а вместо меча главнейшим рычагом общественной власти стали деньги. Право первой ночи перешло от феодалов к буржуа-фабрикантам» (1961. Т. 19. С. 193). Ранние буржуазные гуманисты на самом деле были преисполнены энтузиазма, имели искренние мотивы и прекрасные мечты. Они полагали, что ведут борьбу ради «человека», но их реальным достижением стало господство одной группы людей и угнетение другой. Антагонизм между исходной точкой этого подхода и его действительным конечным пунктом был определен закономерностью исторического развития, а не волей какого-либо одного человека.

Абстрактный человек в качестве исходной точки был общей чертой буржуазного гуманизма. Это течение зародилось в XIV в. в Италии, прошло через просвещение XVIII в. во Франции и стало еще более абстрактной философской теорией о человеке в Германии XIX в. Его особой формой стал гуманизм Л. А. Фейербаха. В цепочке развития немецкой философии этот философ появился как антагонист Гегеля. Поэтому в его философии гуманизм и натуральный материализм неотделимы. Материализм Фейербаха является и гуманистическим, то есть в центре описания единства тела и духа, существования и мышления он ставит человека, и материалистическим, устанавливающим предпосылкой реальность человеческой чувственности. Поэтому по сравнению с прежним материализмом фейербаховскому были присущи гуманистические особенности; точно так же его гуманизм отличался от прежнего своей более материалистической окраской.

Если говорить о понимании истории, то гуманизм Фейербаха, как и прежний буржуазный, превращал человека в абстракцию. Это было неизбежно, потому что в условиях современной ему Германии Фейербах повторил процесс перехода от бога к человеку и продолжал исследовать человека с точки зрения антагонизма между ним и богом. Сам он говорил о своих трудах, что «все они, строго говоря, имеют одну цель, одну волю и мысль, одну тему. Эта тема есть именно религия и теология и все, что с ними связано»[92]. Также он писал: «Мой главный предмет – христианство, религия как непосредственный объект, непосредственная сущность человека»[93]. Чтобы опротестовать нечеловеческого бога и гегелевскую абсолютную идею, он заострил внимание на реальности человеческой чувственности, а также принял человеческую сущность за «род», абстракт вещей, которые присущи отдельному человеку. Его антирелигиозное суждение «Человек есть наивысшая человеческая сущность»[94] бросило вызов богословским доктринам, принижавшим и презиравшим человека. Человек сам является для себя богом. Наивысшая человеческая сущность не существует в боге вне человека, она есть сам человек.

Фейербаховский гуманизм имеет свои уникальные черты. В нем слились воедино система европейского буржуазного гуманизма и взгляд на отчуждение из немецкой классической философии. Фейербах выдвинул теорию отчуждения и возврата человеческой сущности, превратив гуманизм и отчуждение в две стороны одной проблемы: отчуждение проявляется во взаимном разрыве человеческой сущности и человека, человек становится не-чело-веком, рабом бога, становится эгоистом; снятие отчуждения – это то, что позволяет человеку вновь обрести свою сущность, делает не-человека настоящим человеком. Фейербах открыто об этом заявлял. Он отрицал «фантастическое, призрачное существо теологии и религии, чтобы утвердить действительное существо человека»[95], чтобы «из христиан, которые, согласно их собственному признанию и сознанию, являются “наполовину животными, наполовину ангелами”, – в людей, в цельных людей»[96]. Таким образом, теория Фейербаха об отчуждении и возврате человеческой сущности позволила принципам абстрактного гуманизма получить еще больше диалектическое философское обоснование.

В том, что в качестве исходной точки Фейербах взял абстрактного человека, отразились особенности буржуазной революции против феодализма и религиозного богословия. Для марксизма, представляющего пролетариат, было необходимо научно раскрыть законы развития общества, поэтому такая теоретическая предпосылка здесь не годилась.

Историческая миссия рабочего класса отличалась от буржуазной, интересы которой требовали, чтобы она спрятала свой революционный характер, тогда как пролетариату требовалось его проявить; буржуазия превращала противостоящий ей класс в абстрактных людей, а пролетариат должен был за «человеком» увидеть класс; буржуазия выдавала свои интересы за всеобщие, а пролетариат должен был увидеть в этой болтовне радикальный антагонизм между интересами обеих сторон. Поэтому если бы пролетариат не освободился от гуманистического понимания истории, в котором исходной точкой является абстрактный человек, он смог бы быть только лишь классом в себе и не стал бы классом для себя. Марксизм стал такой научной теорией, которая возникла в соответствии с этими потребностями.

Выход пролетариата на историческую арену как независимой политической силы, постоянное упрощение классовых отношений в капиталистическом обществе, а также весьма очевидная сосредоточенность классовой борьбы на материальных ценностях – эти объективные факты требовали, чтобы Маркс снова исследовал гуманистическое понимание истории, в котором исходной точкой был абстрактный человек. Это было необходимо для того, чтобы обеспечить необходимость и возможность поиска новой теоретической предпосылки. Однако так как исторический материализм должен был стать научной теорией, для его обоснования требовались серьезные теоретические изыскания, в ходе которых воззрения Маркса постепенно очистились бы от влияния Фейербаха.

В Германии 1840-х в период разложения философии Гегеля Фейербах стал философом, оказавшим на него наибольшее влияние. Это сказалось в двух аспектах: взаимосвязи и взаиморазличии. Первый включал в себя воздействие материализма, который содержался в гуманизме, и способствовал тому, что Маркс освободился от влияния гегелевского идеализма и преобразовал диалектический метод Гегеля. Второй включал в себя действие теории об отчуждении и возврате человеческой сущности и привел к тому, что в некоторый период понимание истории Марксом еще не полностью ушло от модели отчуждения и возврата человеческой сущности и привнесло гуманистические черты в обоснование положения и роли пролетариата.

При этом, даже находясь под влиянием Фейербаха, Маркс с самого начала отличался от него тем, что постоянно искал новую исходную точку. Начиная с данного в «Критике гегелевской философии права» описания того, что гражданское общество определяет идеологию государства, Маркс постепенно изменил направление поисков на основательное изучение гражданского общества и исследование политической экономии. В особенности это проявилось в «Рукописях», ставших результатом первых шагов в исследовании экономии и в которых немецкий мыслитель рассмотрел труд как сущность взрослого человека, как его коренное отличие от животного, а также описал значение труда в формировании человеческого эго. Это стало значительным шагом вперед, открывшим для Маркса путь к нахождению новой исходной точки. Однако в «Рукописях» было одно очевидное ограничение в отношении анализа труда. В этой работе он анализировался с точки зрения сущности субъекта (человека) и рассматривался как свободная и сознательная деятельность, родовая сущность человека, а реальный труд был представлен как отчужденный, противостоящий родовой сущности человека труд. Исследование труда с этой точки зрения неизбежно сказалось на качестве научного понимания значения труда.

В «Немецкой идеологии» Маркс рассмотрел производство материальных ценностей как основу существования человеческого общества. Он отказался от того, чтобы считать труд природой человека, его внутренней целью, и не стал противопоставлять его поддерживанию существования человеческого тела. С научной точки зрения он проанализировал определяющую роль производства материальных ценностей в обществе и нашел верную исходную точку для исторического материализма. Так, он пишет: «Мы исходим не из того, что люди говорят, воображают, представляют себе, – мы исходим также не из существующих только на словах, мыслимых, воображаемых, представляемых людей, чтобы от них прийти к подлинным людям; для нас исходной точкой являются действительно деятельные люди, и из их действительного жизненного процесса мы выводим также и развитие идеологических отражений и отзвуков этого жизненного процесса. Даже туманные образования в мозгу людей, и те являются необходимыми продуктами, своего рода испарениями их материального жизненного процесса, который может быть установлен эмпирически и который связан с материальными предпосылками» (1955. Т. 3. С. 25). Маркс также писал: «Предпосылки, с которых мы начинаем, – не произвольны, они – не догмы; это – действительные предпосылки, от которых можно отвлечься только в воображении. Это – действительные индивиды, их деятельность и материальные условия их жизни, как те, которые они находят уже готовыми, так и те, которые созданы их собственной деятельностью. Таким образом, предпосылки эти можно установить чисто эмпирическим путем» (1955. Т. 3. С. 42). Маркс не только дал критику взглядам Фейербаха, но и очистил свои собственные философские убеждения от его влияния. Это сказалось в нескольких положениях.

1. Маркс заменил биологическую человеческую особь Фейербаха, не принадлежавшую к какой-либо форме общества, реальным индивидом, который не жил в изоляции от мира, а был обусловлен производительными силами и формами общения и реализовал себя в производстве в определенных материальных условиях.

2. Человек, которого Фейербах рассматривал только как чувственный предмет, у Маркса стал человеческой чувственной деятельностью. Хотя первый и признавал реальность человеческой чувственности, он никогда не рассматривал действительно существующего, действительно живущего человека, а имел в виду абстрактного. Поэтому Маркс, критикуя его, писал: «Фейербах говорит о “человеке как таковом”, а не о “действительном, историческом человеке”». Человек Маркса вел реальную чувственную деятельность.

3. Маркс поставил материальное производство на первое место в деятельности человека. Он ясно говорил: «Основная форма этой деятельности – конечно, материальная деятельность, от которой зависит всякая иная деятельность: умственная, политическая, религиозная и т. д.» (1955. Т. 3. С. 71). Это было обусловлено тем, что «люди должны иметь возможность жить, чтобы быть в состоянии “делать историю”. Но для жизни нужны прежде всего пища и питье, жилище, одежда и еще кое-что. Итак, первый исторический акт – это производство средств, необходимых для удовлетворения этих потребностей, производство самой материальной жизни» (1955. Т. 3. С. 26). Маркс подчеркивал, что «при уяснении всякой исторической действительности необходимо поэтому первым делом учесть указанный основной факт во всем его значении и объеме и предоставить ему то место, которое он заслуживает» (1955. Т. 3. С. 27).

В отличие от природы общество – это сфера человеческой деятельности, и человек участвует во всем, что в нем есть. Однако в отношении этого факта можно сделать два различных философских вывода. В одном из них человек превращается в абстрактный предмет, освободившийся от всех объективных условий, в некое понятие о себе. Например, таким был вывод Штирнера, считавшего человека активным субъектом всей истории, но при этом не выходившего дальше за рамки понятия, еще одного термина в своем представлении, который, естественно, не мог принимать участие ни в какой реальной деятельности, в том числе и творить историю. По отношению к действительным фактам такой вывод ошибочен. Критикуя Штирнера, Маркс говорил: «Вовсе не святым понятием человека, а действительными людьми в их действительном общении созданы эмпирические отношения, и уже потом, задним числом, люди эти отношения конструируют, изображают, представляют себе, укрепляют и оправдывают как откровение понятия “человек”» (1955. Т. 3. С. 222).

«Немецкая идеология» с точки зрения материализма диалектически разрешила проблему субъектно-объектных отношений в историческом процессе. Субъект истории – это реальный человек, ведущий реальную деятельность. Различные социальные отношения – это продукт взаимной деятельности людей. Вследствие этого история является не просто сценой для их деятельности, а самой деятельностью как таковой. Однако отчасти она дает каждому поколению объективную обстановку, характеризующуюся определенностью, готовностью, данностью. Поэтому человек и активен, и пассивен, является и драматургом, и действующим лицом драмы. Маркс писал: «История не растворяется в “самосознании”, как “дух от духа”, а что каждая ее ступень застает в наличии определенный материальный результат, определенную сумму производительных сил, исторически создавшееся отношение людей к природе и друг к другу, застает передаваемую каждому последующему поколению предшествующим ему поколением массу производительных сил, капиталов и обстоятельств, которые, хотя, с одной стороны, и видоизменяются новым поколением, но, с другой стороны, предписывают ему его собственные условия жизни и придают ему определенное развитие, особый характер. Эта концепция показывает, таким образом, что обстоятельства в такой же мере творят людей, в какой люди творят обстоятельства» (1955. Т. 3. С. 37). Поэтому исторический материализм никогда не изучал человека в отрыве от исторической обстановки человеческой деятельности, но ставил раскрытие его созидающей и активной роли в основу действительности.

То, что исторический материализм рассматривает производство материальных ценностей в качестве своей исходной точки, отнюдь не означает, что он игнорирует человека. Материальное производство невозможно представить без человека, который его осуществляет. Однако данный подход выступает против того, чтобы рассматривать в качестве исходной точки абстрактного человека и изучать его отдельно от его природы. Общество – это не простая совокупность индивидов и не контейнер, в который можно произвольно складывать любых людей. Оно является определенным экономическим образованием, в основе которого лежит совокупность производственных отношений. Не сущность человека определяет особенности способов производства, а они устанавливают то, каким будет человек. То, что из себя представляют люди, «совпадает, следовательно, с их производством – совпадает как с тем, что они производят, так и с тем, как они производят. Что представляют собой индивиды, – это зависит, следовательно, от материальных условий их производства» (1955. Т. 3. С. 24). История показывает, что именно установление новой исходной точки историческим материализмом подняло познание о человеке на новую, теперь уже научную, высоту.

От исследования противоречий между индивидом и родом к обнаружению закономерностей самого общества

Изменение исходной точки стало поворотным событием. Осуществив это, Маркс полностью отказался от подхода, в котором сущность человека была критерием оценки общества, и обратился к анализу объективного процесса производства. Он обнаружил закономерности движения производительных сил и производственных отношений и на этом основании раскрыл внутреннюю структуру общества и смену его форм. Например, он писал: «Таким образом, это понимание истории заключается в том, чтобы, исходя именно из материального производства непосредственной жизни, рассмотреть действительный процесс производства и понять связанную с данным способом производства и порожденную им форму общения – то есть гражданское общество на его различных ступенях – как основу всей истории; затем необходимо изобразить деятельность гражданского общества в сфере государственной жизни, а также объяснить из него все различные теоретические порождения и формы сознания, религию, философию, мораль и т. д. и т. д., и проследить процесс их возникновения на этой основе» (1955. Т. 3. С. 37). Также он подчеркивал, что только исходя из производства материальных ценностей «можно изобразить весь процесс в целом (а потому также и взаимодействие между его различными сторонами)» (1955. Т. 3. С. 37). Нетрудно представить, что без такой исходной точки невозможно было бы обосновать такие доктрины исторического материализма, как производительные силы и производственные отношения, экономическая основа и надстройка, существование общества и общественное сознание, класс и классовая борьба, государство и революция.

До весны 1845 г. Маркс все еще находился под влиянием Фейербаха, в особенности в вопросе взаимосвязи формы общества и человеческой сущности. С одной стороны, он рассматривал семью, гражданское общество и государство как проявления сущности человека, как ее опредмечивание, и потому реальные социальные связи у него превратились во внутренние качества, присущие субъекту (человеку). С другой стороны, он сделал ее критерием для оценки разумности его существования в различных общественных связях, а нерациональную действительность рассмотрел как взаимоотчуждение сущности человека и его самого. Шестой комментарий «Тезисов» опроверг этот взгляд. Поскольку действительная сущность человека определяется совокупностью общественных отношений, их нельзя противопоставлять. Однако чем определяются общественные отношения? «Тезисы» не давали ответа на этот вопрос. В «Немецкой идеологии» продолжилось развитие и углубление знаний, полученных в критике политической экономии Ф. Листа. В этом труде социальные противоречия уже не рассматривались как то, что ограничивает и искажает человеческую сущность, как взаимоотчуждение этой сущности и самого человека. Их причины искали в производственных процессах общества.

Маркс углубился в исследование процессов производства и, исходя из отношений человека с природой и другими людьми, дал описание взаимосвязи между производительными силами и производственными отношениями. Хотя эта взаимосвязь уже затрагивалась в «Тезисах», данные в них формулировки не были настолько глубокими. В «Тезисах» отношения человека с природой выражались как овеществление силы человеческой сущности, а с другими людьми – как ее отчуждение. В обоих видах отношений человеческая сущность была посредником. Однако в «Немецкой идеологии» внимание сосредоточено на производственном процессе. Маркс отмечал, что этот процесс проявляется в двух видах отношений: с одной стороны – в естественных, с другой – в общественных. В отношениях человека и природы нет насильственного ограничения человеческой сущности, то есть сила восприятия, чувства, желания человека овеществляются в виде продуктов производства. А применение орудий производства, созданных естественным путем, и особенно орудий, созданных цивилизацией, преобразует природу путем удовлетворения потребности в производстве ценностей. Межчеловеческие отношения – это не столько форма, в которой проявляется отчуждение, сколько вид общественного отношения, материальный обмен и связь, возникающие при совместной деятельности людей в производственном процессе. Этот вид отношений является общественным «в том смысле, что имеется в виду сотрудничество многих индивидов, безразлично при каких условиях, каким образом и для какой цели» (1955. Т. 3. С. 28).

Маркс не только определил с научной точки зрения две стороны производственного процесса, но и еще больше раскрыл существующую между ними связь. Он говорил, что «тождество природы и человека обнаруживается также и в том, что ограниченное отношение

людей к природе обусловливает их ограниченное отношение друг к другу, а их ограниченное отношение друг к другу – их ограниченное отношение к природе» (1955. Т. 3. С. 29). Другими словами, производительные силы и производственные отношения одновременно и ограничивают, и стимулируют друг друга. Однако определяющую роль в этом взаимодействии играют именно производительные силы. «Совокупность доступных людям производительных сил обусловливает общественное состояние» (1955. Т. 3. С. 28). По мере развития производительных сил «на место прежней, ставшей оковами, формы общения становится новая, – соответствующая более развитым производительным силам, а значит и более прогрессивному виду самодеятельности индивидов, – форма общения, которая, a son tour [пер. с фр. – в свою очередь], превращается в оковы и заменяется другой формой» (1955. Т. 3. С. 72).

Здесь не предполагалось давать описание самих производительных сил и производственных отношений, а также того, каким образом сформировались представления Маркса о них. Мы хотели заострить внимание на том, как он, исходя из производства материальных ценностей, раскрыл диалектические законы движения производительных сил и производственных отношений, каким образом разрешил вопросы, которые возникали у него раньше, и тем самым создал материалистическое понимание истории.

1. Вопрос о сущности истории и ее движущей силе. Маркс достиг некоторого прогресса, перейдя от изложенных в «Рукописях» взглядов на историю как на процесс развития человека посредством труда к представлениям, выраженным в «Святом семействе», о том, что история и ее первопричины есть не что иное, как деятельность, направленная человечеством на достижение собственных целей. Несмотря на это, ни те, ни другие взгляды не отвечали на вопрос, каким образом развивается история.

В «Немецкой идеологии» Маркс, исходя из того, что совокупность производительных сил определяет положение общества, постоянно подчеркивал, что изучать историю человечества необходимо в связи с историей промышленности и товарного обмена и анализировать ее с точки зрения развития и изменений способов производства материальных ценностей. По мнению немецкого мыслителя, история – это не более чем последовательная смена разных поколений, связная последовательность способов общения во всем процессе исторического развития. «Так как эти условия на каждой ступени исторического развития соответствуют одновременно совершающемуся развитию производительных сил, то их история есть вместе с тем и история развивающихся и перенимаемых каждым новым поколением производительных сил» (1955. Т. 3. С. 73).

Именно поэтому развитие производительных сил определило то, что история человечества из истории отдельного региона превратилась в мировую. Лишь по мере развития производительных сил сфера взаимного влияния народов все больше и больше расширяется, ломается изначальная изоляция, а между людьми возникают универсальные связи. «Отсюда следует, что это превращение истории во всемирную историю не есть некое абстрактное деяние “самосознания”, мирового духа или еще какого-нибудь метафизического призрака, а есть совершенно материальное, эмпирически устанавливаемое дело, такое дело, доказательством которому служит каждый индивид, каков он есть в жизни, как он ест, пьет и одевается» (1955. Т. 3. С. 45).

Движущая сила истории – это не какая-то существующая вне или находящаяся выше вещь. Это находящееся в истории внутреннее противоречие между основами, зависящими от структуры исторического развития, и способами производства, содержащимися в ней. Маркс ясно указывал: «Все исторические коллизии, согласно нашему пониманию, коренятся в противоречии между производительными силами и формой общения» (1955. Т. 3. С. 75). Это важное суждение Маркса раскрывает механизм исторического развития, то есть то, какую роль в истории играют способы производства материальных ценностей. Оно отвечает не только на вопрос «Что?», но и на вопрос «Почему?».

Производственные отношения должны соответствовать уровню и характеру производительных сил. Маркс обсуждал это, когда опровергал объяснение перехода древнего мира к феодализму, основывающееся на военной оккупации. Он подчеркивал, что все определяется положением производительных сил покоренного народа. «Форма общественного строя, которая была принята осевшими завоевателями, должна соответствовать той ступени развития производительных сил, которую они застают, а если этого соответствия первоначально нет, то форма общественного строя должна измениться сообразно производительным силам» (1955. Т. 3. С. 74). Поэтому после падения Римской империи сила, определившая переход от рабовладельческого строя к феодализму, в конечном счете определялась развитием производительных сил. Также Маркс увидел, что развитие производительных сил не остановится, пока некоторые производственные отношения могут стимулировать его и не становиться препятствием к этому. Он говорил, что «частная собственность есть форма общения, необходимая на известной ступени развития производительных сил; что эта форма общения до тех пор не может быть уничтожена, до тех пор является необходимым условием для производства непосредственной материальной жизни, – пока не созданы производительные силы, для которых частная собственность становится стесняющими оковами» (1955. Т. 3. С. 351). Если изменять производственные отношения произвольно, руководствуясь субъективными взглядами, а не в соответствии с требованиями развития производительных сил, то цели достичь невозможно. Уже тогда у молодого Маркса сложилось зрелое понимание истории, позволившее ему увидеть это соответствие.

Общественная сфера принадлежит человеку. Противоречие между производительными силами и производственными отношениями должно выражаться через отношения между людьми. В классовом обществе оно проявляется в классовой борьбе, а ее кульминацией становится революция. Поэтому в классовом обществе классовая борьба и социальные революции неизбежны, и их необходимость заключается в экономической действительности. Именно это отмечал Маркс: «Это противоречие между производительными силами и формой общения, которое, как мы видели, уже неоднократно имело место в предшествующей истории, не угрожая, однако, ее основам, должно было каждый раз прорываться в виде революции, принимая, вместе с тем, различные побочные формы – как совокупность коллизий, как коллизии между различными классами, как противоречия сознания, идейная борьба и т. д., политическая борьба и т. д.» (1955. Т. 3. С. 75). Таким образом, Маркс еще больше раскрыл понимание того, каким образом противоречие между производительными силами и производственными отношениями становится определяющей силой развития общества. Последние не могут сами приспосабливаться к требованиям развития первых. Насколько бы они не деградировали, они все равно оберегаются господствующим классом. Невозможно представить себе историческое развитие классового общества, в котором устранена классовая борьба и социальные революции.

Однако основой революции является отнюдь не абсолютный уровень развития производительных сил. Если отбросить конкретную историческую обстановку, характерные национальные особенности разных стран и сравнивать только уровень развития производительных сил двух государств, тогда станет невозможно объяснить несбалансированность развития революции и то, почему она зачастую происходит сначала в государствах с низким, а не самым высоким уровнем развития производительных сил. Подчеркивая, что все исторические конфликты проистекают из противоречия между производительными силами и формой общения, Маркс отнюдь не возводил все это в абсолют. Он говорил, что «для возникновения коллизий в какой-нибудь стране вовсе нет необходимости, чтобы именно в этой стране противоречие это было доведено до крайности. Конкуренция, вызванная расширенным международным общением с более развитыми в промышленном отношении странами, является достаточной причиной для того, чтобы породить и в странах, обладающих менее развитой промышленностью, подобное же противоречие» (1955. Т. 3. С. 74). Маркс сравнил Германию с Англией. Но уровню развития производительных сил первая уступала последней, а в отношении формы собственности ее капиталистическая система, наоборот, была совершеннее. Однако немецкая буржуазия испытывала напряжение с обеих сторон: и ощущая противодействие феодалов, и боясь зарождающегося пролетариата. Противоречия были сложны и остры. Маркс возлагал надежды на Германию и полагал, что там революция произойдет раньше, чем в Англии. Хотя эти чаяния не оправдались, методы

Маркса в анализе проблемы по-прежнему очень полезны. Успех китайской революции доказал это.

2. Вопрос о взаимосвязи между иерархической структурой общества и различными факторами. В производстве материальных ценностей Маркс выделил производительные силы и производственные отношения, и, проанализировав диалектическую связь между ними, тем самым раскрыл структуру общества. Он изучил его исходя из взаимосвязи между производительными силами, производственными отношениями и надстройкой и заявил, что «производительная сила, общественное состояние и сознание <… > могут и должны вступить в противоречие друг с другом» (1955. Т. 3. С. 30).

Эти суждения точнее и имеют более научное основание, чем те, что были до 1845 г. Это касается объяснения надстройки напрямую через производство в «Рукописях». Хотя поиск источников происхождения политической надстройки в материальном производстве был правильным, на этом нельзя было останавливаться. Используя только производство предметных ценностей, нельзя было объяснить, почему его развитие в капиталистическом государстве не изменяет ее характер; почему некоторые государства с низким уровнем производства обладают более прогрессивной социальной системой и моральным обликом, чем государства с более высоким уровнем производства; почему у государств с примерно одинаковым уровнем производства разные социальные системы, и т. д. В «Немецкой идеологии» Маркс превратил производственные отношения (которые в то время назывались формой общения) в посредника между производительными силами и надстройками. Таким образом, на указанные выше вопросы были даны научно обоснованные ответы.

Раскрытые Марксом закономерности позволили относиться к обществу как к целостной системе. Он рассмотрел его как единое целое, в котором взаимодействуют различные факторы, а также проанализировал уникальное назначение каждого из них. Маркс не являлся приверженцем механистического детерминизма причины и следствия. Он не только описывал причинно-следственную связь производительных сил, производственных отношений и надстройки, но также видел и обратное их действие. Однако его подход не ограничивался только тем, чтобы ставить в один ряд разные факторы, используя лишь абстрактное понятие взаимодействия, он использовал многофакторную теорию закономерностей.

3. Вопрос развития общества. Естественный ли это исторический процесс? Маркс задавался этим вопросом еще в «Рукописях». Он говорил: «История есть истинная естественная история человека» (1974. Т. 42. С. 164). Однако это заключение указывает не только на закономерности исторического развития, например, на содержание истории, то есть на то, что история – это процесс преобразования человеком природы, его реальная часть. Напротив, так как в то время Маркс еще не полностью вышел из-под влияния теории Фейербаха об отчуждении и возврате человеческой сущности, у него еще не было научного понимания закономерностей смены форм общества и его реальной сущности.

В отношении данной в «Немецкой идеологии» классификации форм собственности мнения людей не совпадают. В ней собственность делится на родовую, коммуналистическую и государственную (или классовую), капиталистическую, а также коммунистическую. Однако несомненно одно: именно благодаря Марксу сейчас имеются объективные критерии для классификации форм общества и стало возможным полностью научное обоснование того, что смена общественных формаций является объективным, не управляемым волей людей процессом. Он обнаружил законы движения производительных сил и производственных отношений, раскрыл многоуровневое устройство общества, показал, каким образом развитие производительных сил сменяет одну формацию другой, более высокой. Учение Маркса об общественно-экономических формациях раскрыло механизмы и причины развития общества, тем самым изгнав идеализм из сферы истории.

Некоторые западные историки и социологи отрицают закономерности исторического развития и исторический детерминизм, превознося индетерминизм. С их точки зрения, социальные явления отличаются от природных. Первые – просты, обособлены, случайны, они не повторяются и в них нет закономерностей. Эти ученые говорят: «Нужно отвергнуть как суеверие веру в то, что определенная закономерность есть базис развития общества, что знание этой закономерности обеспечивает возможность предугадывания, тем самым предоставляя политикам четко ограниченную сферу действий»[97]. Согласно такому подходу наука об истории общества, обладающая объективной ценностью, вообще не может существовать. «История – это история современного поколения». Каждый человек заново лепит историю в соответствии с собственными взглядами и потребностями. С их точки зрения, учение Маркса о социально-экономических формациях – это своего рода механический «фатализм».

Конкретные исторические события просты и не повторяются, но социальным явлениям присуща воспроизводимость. Франко-прусская война 1871 г. случилась лишь один раз, но как социальное явление война возникает постоянно. Великая французская революция 1789 г. никогда не повторится, но в классовом обществе революции неизбежны. В истории больше не будет второго Робеспьера или Дантона, но проблема роли человека в истории будет возникать снова и снова. Таким же образом, несмотря на то, что у любой страны, любого народа есть свои особенности, уникальные язык, культурные традиции, исторические условия, есть разные исторические деятели и события, любое общество все равно основывается на определенном способе производства и имеет соответствующую ему политическую и идеологическую надстройку. Производительные силы определяют производственные отношения и, используя их в качестве посредника, в конечном счете обусловливают надстройку. Эта основная связь прочна и непрерывно повторяется. Именно в этом и заключается универсальный закон, регулирующий все человеческое общество.

Учение Маркса о социально-экономических формациях нисколько не отрицает многообразия исторического развития. Каждая страна имеет особое историческое и географическое положение, культуру, традиции и менталитет, поэтому у каждой страны – своя ситуация. Так, феодальное общество Китая отличалось от феодального общества Европы или Индии. В Европе и Китае существовало феодальное землевладение, а в Индии землей владела деревенская община. Европейское общество из феодального превратилось в капиталистическое. В Китае феодальное общество после длительного застоя в конце концов стало «полуфеодальным и полуколониальным». Что касается России, Маркс даже считал, что у сельской общины здесь есть возможность некапиталистического развития. Все зависит от исторических условий. Немецкий философ выступал против того, чтобы считать западно-европейский капитализм образцом, тем путем развития, по которому должен идти любой народ вне зависимости от его исторической обстановки. История – это не военный парад, в котором все идут одинаковым маршем. Однако из этого нельзя делать вывод, что в историческом развитии нет никакой общей закономерности, что развитие отдельных стран и народов многообразно и в каждом случае абсолютно отличается от других. Хотя в исторической последовательности развития каждого народа можно выделить скачки, возвраты в прошлое, изменение общественных формаций, все это соответствует общей закономерности, раскрытой в историческом материализме. Производство материальных ценностей является основой существования и развития общества при взаимодействии его различных внутренних факторов. Так называемая «саморегуляция» относительна, а капиталистическое общество не может существовать вечно. Это неопровержимая истина.

Общественное развитие можно предугадать, хотя, конечно, не так точно, как солнечное или лунное затмение. В жизни общества значение различных случайных факторов гораздо сложнее, чем в природе. Под руководством исторического материализма и с помощью некоторых методов современных естественных наук, например, методов теории систем, кибернетики, теории информации и математической статистики, можно дать качественный и количественный анализ научно-техническому развитию и отдельным сторонам жизни общества, и, может быть, относительно точно определить его направление. Предсказать конкретные исторические события весьма сложно, но можно предугадать тенденции развития общества, хотя развитие самой истории постоянно вносит поправки в уже имеющиеся выводы. Полное отрицание этой возможности основано на непризнании законов исторического развития. Это является проявлением агностицизма в области истории.

Создание исторического материализма было бы невозможно, если бы поиски человеческой сущности и противоречий общества велись через исследования внутренней сущности субъекта как такового, если бы не был проанализирован объективный производственный процесс и остались бы нераскрытыми противоречия между производительными силами и производственными отношениями внутри него, если бы на основании этого общество не было проанализировано с позиций смены общественной формации и устройства общества.

Обоснование исторического материализма помогло Марксу полностью избавиться от остатков влияния фейербаховского гуманизма.

Немецкий философ отказался от подхода, в котором труд как человеческая сущность противопоставлялся труду как средству существования человечества. В «Рукописях» он рассматривал поддержание физического существования как показатель дегуманизации человека, его падения до уровня животного, а в «Немецкой идеологии», напротив, утверждал: «Первая предпосылка всякой человеческой истории – это, конечно, существование живых человеческих индивидов. Поэтому первый конкретный факт, который подлежит констатированию, – телесная организация этих индивидов и обусловленное ею отношение их к остальной природе» (1955. Т. 3. С. 19). Несомненно, труд имеет множество назначений: он включает в себя формирование самого человека, развивает его способности, а также приносит удовлетворение (радость во время труда) и т. д. Однако ни в каком обществе нельзя исключать из целей труда поддержание человеческого существования. Даже если наступит коммунистическое общество и труд перестанет быть средством заработка отдельного человека, его основной целью по-прежнему будет удовлетворение непрерывно увеличивающихся материальных и культурных потребностей всего общества. Раскрытие и осуществление других его функций основаны на этой самой базовой функции. Поэтому Маркс включил это содержание в критику Фейербаха. Он говорил, что «эта деятельность, этот непрерывный чувственный труд и созидание, это производство служит настолько глубокой основой всего чувственного мира, как он теперь существует, что если бы оно прекратилось хотя бы лишь на один год, то Фейербах увидел бы огромные изменения не только в мире природы, – очень скоро не стало бы и всего человеческого мира, его, Фейербаха, собственной способности созерцания, и даже его собственного существования» (1955. Т. 3. С. 44).

Маркс отказался от противопоставления реального и отчужденного человека, дал новое объяснение человеку и не-человеку в соответствии с раскрытым им законом движения противоречий между производительными силами и производственными отношениями. «Положительное выражение “человеческий” соответствует определенным, господствующим на известной ступени развития производства отношениям и обусловленному ими способу удовлетворения потребностей, – подобно тому как отрицательное выражение “нечеловеческий” соответствует попыткам подвергнуть отрицанию внутри существующего способа производства эти господствующие отношения и господствующий при них способ удовлетворения потребностей, попыткам, которые ежедневно все вновь порождаются этой же самой ступенью производства» (1955. Т. 3. С. 434). Другими словами, когда производственные отношения соответствуют требованиям производительных сил, люди, будучи удовлетворены ими, называют их «человеческими»; когда производственные отношения серьезно мешают развитию производительных сил, создают угрозу для всего общества и формируют обстановку, не способствующую развитию человечества, то такие отношения называются «нечеловеческими», противоречащими природе человека. Маркс привел один пример: «Извлеченный из моря и пересаженный в Купферграбен кит, если бы он обладал сознанием, конечно, объявил бы это созданное “неблагоприятными обстоятельствами” положение чем-то противоречащим природе кита» (1955. Т. 3. С. 432). Поэтому Маркс писал: «Нелепое суждение философов о том, что действительный человек не есть человек, является только самым универсальным, всеобъемлющим в сфере абстракции выражением фактически существующего универсального противоречия между отношениями и потребностями людей» (1955. Т. 3. С. 431).

Конечно, нельзя сказать, что надо отбросить такие выражения, как «человеческое», «нечеловеческое», «человечное», «нечеловечное». Проблема заключается в их философской основе. Подход, который игнорирует внутренние социальные противоречия, берет за критерий оценки присущую человеку природу и все проявления зла рассматривает как отчуждение человеческой сущности, является гуманистическим. Если в соответствии с историческим материализмом рассматривать его как оценку человеческого поведения в соответствии с общепризнанными нормами морали, тогда будет иметь место человеческое поведение, одобрение или отвержение каких-либо поступков. Осуждая фашизм, мы часто используем слово «варварский», а восхваляя благородное поведение какого-либо человека, говорим: «соответствующее человеческой природе поведение» и т. д. Это две разные ситуации. Поэтому необходимо отделять взгляды гуманистической философии о человеке от моральных норм. Впоследствии Энгельс в работе «Немецкий социализм в стихах и прозе», опровергая извращенные рассуждения Карла Грюна о Гете, специально провел такое разделение. Он писал, что «Ему [Карлу Грюну], впрочем, тем легче было превратить Гете в “поэта человеческого”, что Гете сам часто в несколько высокопарном смысле употреблял слова “человек” и “человеческий”. Гете употреблял их, конечно, только в том смысле, в каком они употреблялись в его время, а позднее также Гегелем, когда определение “человеческий” применялось преимущественно к грекам в противоположность языческим и христианским варварам, задолго до того, как Фейербахом было положено в эти выражения мистически-философское содержание. У Гете, в частности, в большинстве случаев они имеют совершенно не философское, плотское значение» (1955. Т. 4. С. 232). Эта цитата приведена здесь для того, чтобы показать развитие идей Маркса, в особенности перемену в его взглядах. То, что после выхода труда «Немецкая идеология» Маркс все еще использовал такие формулировки, как «не достойно человеческой природы», ни в коем случае не показывает, что его взгляды не претерпели изменений по сравнению с периодом до весны 1845 г. Некоторые споры вызваны как раз отсутствием разделения философского подхода и универсальных формулировок.

Новый взгляд: от объяснения разделения труда через отчуждение к поискам отчуждения в разделении труда

По мере того, как теория отчуждения труда превращалась во всестороннее обоснование исторического материализма, место и роль отчуждения в философии Маркса тоже претерпевали коренные изменения. Исторический материализм стал для него единственным руководящим принципом в изучении общества. Объяснить феномен отчуждения на научном основании можно было только придерживаясь исторического материализма.

Теория отчуждения не принадлежала немецкой философии и поначалу не была абстрактной диалектической теорией, а возникла как попытка объяснить социальные явления. Идеологически и исторически ее возникновение близко буржуазному гуманизму, который расцвел в эпоху Возрождения. Зарождающаяся буржуазия выступала за то, чтобы исходной точкой стал человек, а свобода, равенство, достоинство, ценность рассматривались как его основные качества человека, его неотъемлемые природные права. Она резко критиковала попиравший человеческие права и достоинство феодальный строй, заменивший свободу на рабство, а равенство на привилегии.

По какой причине человек может лишиться присущих ему прав, утратить человеческие достоинство и характер, которые и делают его человеком? Понятие отчуждения, являясь своего рода пониманием истории общества, происходит именно из попытки ответа на этот трудный вопрос. Хотя Ж.-Ж. Руссо не использовал понятие отчуждения и в своих рассуждениях об антагонизме так называемой нечеловечной действительности и человеческой природы применял термин «передача власти», в его взглядах уже содержались зачатки этой теории.

Являясь идеологом буржуазного просвещения, Руссо принадлежал к течению буржуазного гуманизма, и его теория общественного договора переплеталась с этой философией. Он призывал «любить всех людей и даже тех, кто их презирает»[98], обращался ко всем, говоря «человек, не позорь человека»[99]. Он резко критиковал феодальный строй, авторитарное правительство за то, что «от этого вида Правления несправедливого и нелепого»[100] «род человеческий пришел в упадок, а звание человека было опозорено»[101]. С точки зрения Руссо человек изначально был свободен и независим, но в обществе того времени он потерял свободу, находясь под господством не только природы, но особенно себе подобных. Отказаться от свободы означало «отречься от своего человеческого достоинства, от прав человеческой природы»[102]. «Подобный отказ несовместим с природою человека». Руссо исследовал вопрос, почему человек идет против собственной природы, «передает» ее, то есть отчуждает собственную природу. Он писал: «Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах»[103]. «Как совершилась эта перемена? Не знаю. Что может придать ей законность? Полагаю, что этот вопрос я смогу разрешить»[104].

С точки зрения Руссо, человечество, чтобы выйти из естественного состояния, ради взаимных договоров, ни коем случае не должно уступать свою свободу, напротив, ему необходимо изо всех сил защищать ее. В естественном состоянии способностей отдельного человека к выживанию было недостаточно, чтобы преодолеть различные помехи, не способствовавшие существованию человечества. Такое чистое естественное состояние не могло продолжаться и дальше. Если бы не изменился способ существования, то человечество бы погибло, поэтому люди должны были «найти такую форму ассоциации, которая защищает и ограждает всею общею силою личность и имущество каждого из членов ассоциации, и благодаря которой каждый, соединяясь со всеми подчиняется, однако, только самому себе и остается столь же свободным, как и прежде»[105].

Поэтому Руссо считал суверенные права неотъемлемыми, неотделимыми и полагал, «что суверенитет, который есть только осуществление общей воли, не может никогда отчуждаться и что суверен, который есть не что иное, как коллективное существо, может быть представляем только самим собою. Передаваться может власть, но никак не воля»[106]. Основываясь на этом, он критиковал абсолютистские взгляды Гоббса, считавшего, что чиновники и народ должны передать свои суверенные права и безоговорочно подчиниться правителю. Руссо высмеивал такие теории, которые рассматривали людей как «разделенные на стада скота, каждое из которых имеет своего вожака, берегущего оное с тем, чтобы его пожирать»[107].

Однако теория, в конце концов, всегда слабее действительных фактов. Согласно концепции общественного договора Руссо, народ не должен передавать собственные суверенные права, чиновники должны служить народу, а правительство должно быть исполнителем суверенных прав и действовать в согласии с волей всего народа. Тот, кто обладает суверенными правами, может по своему желанию ограничить, изменить или забрать переданные права. Однако в действительности государство и правительство становится сильнее обладателя суверенных прав, отнимает его свободу и становится его господином. Видя это противоречие, Руссо отмечал неизбежную тенденцию к «злоупотреблению властью и ее склонности к вырождению»: «Рано или поздно должно случиться, что государь подавляет в конце концов суверена и разрывает общественный договор. В этом и заключается исконный и непременный порок, который с самого рождения политического организма беспрестанно стремится его разрушить, подобно тому как старость и смерть разрушают в конце концов тело человека»[108]. Именно с того времени, как правительство узурпировало суверенные права, общественный договор был нарушен, таким образом подчинение стало не добровольным, а вынужденным. Описываемая здесь «передача прав» Руссо – это отчуждение власти в феодальном обществе, которое полностью отказалось от надежд человечества на договор.

Любая теория должна доказать свои утверждения. С чисто диалектической точки зрения состоянию отчуждения непременно предшествует состояние неотчуждения, из их контраста и формируется картина оценки действительности того времени. Также и у Руссо. Он представлял два вида людей – «естественного человека» и «культурного», то есть естественное состояние и культурное общество, – и через их сравнение доказывал свою теорию общественного договора. Нельзя сказать, что такой способ не повлиял на теорию отчуждения.

С точки зрения Руссо, в первобытном естественном состоянии жизнь человека соответствовала его сущности и повиновалась его природе. Пещерный человек был доволен собственным примитивным жилищем, ограничивался тем, что использовал колючки и рыбьи кости для шитья одежды из шкур животных, украшал себя перьями и ракушками. Такие люди вели свободную, здоровую, достойную и счастливую жизнь, они не страдали от страшных последствий, которые принесло наше культурное общество. В то время такие взгляды не были чем-то особенным, а считались вполне обычным явлением. Маркс говорил: «Ходячая фикция восемнадцатого века считала естественное состояние истинным состоянием человеческой природы. Собственными глазами хотели тогда увидеть идею человека и с этой целью создали образ людей в естественном состоянии – Папагено, – наивность которых доходила до того, что они свою кожу покрывали перьями. В последние десятилетия восемнадцатого века предполагали, что народы в естественном состоянии обладают глубокой мудростью, и птицеловы всюду подражали способу пения ирокезов, индейцев и т. д., думая заманить птиц в сети этими уловками. В основе всех этих эксцентричностей лежала верная мысль, что первобытное состояние представляет собой лишь наивную нидерландскую картину истинного состояния человечества» (1955. Т. 1. С. 85).

Однако если говорить о зачатках теории отчуждения у Руссо, новизна такой характеристики естественного состояния заключалась в том, что она устанавливала критерий для оценки действительных фактов. Сам философ, прекрасно понимая, что это естественное состояние не является подлинным, неоднократно называл его «умозаключением, основанным на природе человека»[109]. Он писал: «Мы должны принимать результаты разысканий, которые можно провести по этому предмету, не за исторические истины, но лишь за предположительные и условные рассуждения, более способные осветить природу вещей, чем установить их действительное происхождение, и подобные тем предположениям, которые постоянно высказывают об образовании мира наши натуралисты»[110]. Фактически Руссо рассматривал свое описание естественного состояния как подобие гипотезы в естественных науках. Она была нужна ему, потому что об этом состоянии «нужно было все же иметь правильное представление, чтобы как следует судить о нынешнем нашем состоянии»[111]. Однако, как видно, дело было совсем не в этом. Руссо, сравнивая древность с настоящим, выражал собственную подавленность современной ему действительностью и надежду на свободу и равенство. Поэтому нельзя сказать, что он безоговорочно восхвалял естественное состояние и требовал вернуться к нему. Он отвергал взгляды, в которых считалось, что «нужно уничтожить общество, устранить разницу между “мое” и “твое”, и снова вернуться в леса и жить с медведями»[112]. Он ясно показывал, что мы «больше не можем насытиться травой и желудями, не можем обойтись без закона и вождей»[113]. Французский философ не думал о прошлом с тоской, а устремлял свой взгляд в будущее. Он не рассматривал изменение действительности (снятие отчуждения) как возврат к естественному состоянию. Его подход был диалектическим.

Руссо достаточно всесторонне рассмотрел ситуацию, в которой общественный договор противоречил надеждам обладающих правами. Помимо уже упоминавшегося ранее отчуждения власти, то есть ее узурпации правительством и его деградации, он также обсуждал проблемы нравственности и собственности.

Первым произведением, принесшим широкую известность взглядам Руссо, стало конкурсное сочинение «Рассуждения о влиянии науки и культуры». Его главной темой был вопрос о том, способствует ли возрождение науки и культуры улучшению нравов. В этой работе, получившей премию Дижонской академии наук во Франции, Руссо решительно опроверг то, что прогресс науки и искусства может способствовать нравственности и совершенствовать ее. Напротив, он считал, что они развращают нравы, вредят порядочности, и из-за них деградирует мораль. Руссо писал: «Наши души развратились по мере того, как шли к совершенству наши науки и искусства», «добродетель исчезла по мере того, как их сияние поднималось все выше над нашим горизонтом»[114]. Он также привел много примеров того, как народы с развитыми наукой и искусством из-за своего разложения были покорены варварскими народами. В частности, среди них обсуждался феодальный Китай. Руссо говорил: «В Азии есть огромная страна, где литература в почете и ведет к самым высоким должностям в государстве. Если бы науки очищали нравы, если б учили они людей проливать кровь за свое отечество, если б внушали они мужество, то народы Китая должны были быть мудрыми, свободными и непобедимыми. Но если нет такого порока, который не властвовал бы над ними, если нет такого преступления, которое не было бы у них обычным, если ни познания министров, ни так называемая мудрость законов, ни многочисленность жителей этой обширной империи не смогли оградить ее от ига невежественного и грубого монгола, то пригодились ли ей все ее ученые? Что получила страна от почестей, коими они осыпаны? Не то ли, что населяют ее рабы и злодеи?»[115].

Являясь буржуазным просветителем, изначально ратовавшим за науку и восхвалявшим культуру, Руссо будто сбился с истинного пути. Однако, что касается обратной пропорциональной связи между научно-техническим прогрессом и нравственностью, он не просто возмущался несправедливостью в обществе и его нравами, а увидел феномен отчуждения в нравственной сфере того времени: с одной стороны – прогресс науки и техники, с другой – человеческое непостоянство, моральное разложение, сомнения, подозрения, черствость, предосторожности, вражду и коварную ложь в межчеловеческих отношениях. Руссо видел это противоречие, но неправильно его понимал. Фактически он просто искал между этими двумя сторонами промежуточное звено. Таким звеном стала роскошь. Он писал: «Роскошь редко обходится без наук и искусств, они же никогда не обходятся без роскоши»[116]. «Пока умножаются жизненные удобства, совершенствуются искусства и распространяется роскошь, истинное мужество хиреет, воинские доблести исчезают; и все это тоже дело наук и всех этих искусств, что развиваются в тиши кабинетов»[117]. «Научный прогресс – роскошь – моральная деградация» – такой была формула Руссо. Мы не можем упрекать его за то, что он не видел разницы между овеществлением и отчуждением, неправильно понимал связь науки и техники с нравственностью. Это было следствием ограниченности его понимания истории. Напротив, следует отметить чрезвычайную глубину того, что Руссо со своими дальновидными идеями и проницательным взором увидел это противоречие, этот феномен отчуждения в сфере нравственности.

Особенно ценен его взгляд на систему частной собственности. Например, упоминая связь между системой частной собственности и нравственностью, Руссо говорит: «Состязание и соперничество, с одной стороны, противоположность интересов – с другой, и повсюду – скрытое желание выгадать за счет других. Все эти бедствия – первое действие собственности и неотделимая свита нарождающегося неравенства»[118]. Отчуждение власти французский философ также обсуждал в связи с частной собственностью. Именно потому, что возникла частная собственность, богатые через обман бедных установили договор, возникли общество и закон, «которые наложили новые путы на слабого и придали новые силы богатому, безвозвратно уничтожили естественную свободу, навсегда установили закон собственности и неравенства, превратили ловкую узурпацию в незыблемое право и ради выгоды нескольких честолюбцев обрекли с тех пор весь человеческий род на труд, рабство и нищету»[119].

«Не может быть причинен ущерб там, где полностью отсутствует собственность»[120]. Ссылаясь на Локка, Руссо выразил собственные умозаключения. Несмотря на то, что его первые взгляды не избавлены от оков идеализма, он подчеркивал, что «искусство добывания и обработки металлов и земледелие явились теми двумя искусствами, изобретение которых произвело этот огромный переворот»[121]. Следует сказать, что это были гениальные идеи.

Социально-политические теории Руссо содержали в себе некоторые рациональные идеи, прежде всего, историко-диалектические методы, но его объяснение общества через отчуждение (передачу власти) все-таки представляло собой идеалистический подход к пониманию истории.

Немецкая классическая философия превратила отчуждение в спекулятивную теорию. Хотя у отдельных философов были разные суждения о сущности человека, они все объясняли антагонизм негуманной действительности (например, религия, государство) и человеческой сущности, используя понятие отчуждения последней. Поначалу Маркс тоже шел по этой дороге, но постепенно отказался от таких взглядов. Коренные изменения начались с его сочинения «Немецкая идеология».

В этом труде он подверг критике идеалистическое понимание отчуждения, данное М. Штирнером. Это стало продолжением критики отчуждения Г. В. Ф. Гегеля и Б. Бауэра, данной в «Рукописях» и «Святом семействе». В этих работах, в отличие от «Немецкой идеологии», он еще не полностью освободился от влияния Фейербаха. Критикуя идеалистическое понимание отчуждения, в некоторых пунктах он все еще придерживался взглядов взаимоотчуждения человека и его сущности, объясняя антагонизм пролетариата и буржуазии через понятие самосознания человека. Однако критика взглядов М. Штирнера полностью основывалась на историческом материализме.

Формально Штирнер отказался от абстрактного человека Фейербаха, но при этом сделал акцент на «Я» «Единственного». На самом же деле «Я» Штирнера основывалось не на реальном, имеющем опыт отдельном человеке, а на отбросившем все связи «Я». Такое «Я» по-прежнему было всего лишь другим названием абстрактного человека. Именно на его основе Штирнер развивал свое идеалистическое понимание отчуждения. Все, что от него отличалось, Штирнер называл «не-Я». Такое «не-Я» разнообразно, оно может проявляться как в чисто логических понятиях, например, «свободное бытие», «инобытие», так и в конкретных понятиях, например, «народ», «государство» и т. д. Важно вовсе не то, как Штирнер формулировал «не-Я», а то, что он превратил все, противостоящее «Я», в «не-Я». «He-я» было вещью, отличающейся от «Я», поэтому существующая между ними связь являлась отчуждением. Таким образом, он заранее объявил все реальные отношения и всех реальных людей отчужденными и превратил их в совершенно абстрактный термин. Поэтому, критикуя Штирнера, Маркс писал: «Вместо задачи – изобразить действительных индивидов в их действительном отчуждении и в эмпирических условиях этого отчуждения, – мы имеем здесь дело все с тем же приемом: вместо развития всех чисто эмпирических отношений подставляется пустая мысль об отчуждении, о Чуждом, о Святом» (1955. Т. 3. С. 271).

Очевидно, что Маркс возражал не против использования понятия «отчуждение», а против того, чтобы оно превращалось в бессодержательный термин. Он заменил отчуждение человека действительным отчуждением действительного человека, а абстрактный антагонизм субъекта и объекта – на эмпирические условия исследования отчуждения производства. Например, в «Немецкой идеологии» Маркс через прежнее рассмотрение взаимосвязи между разделением труда и отчуждением раскрыл на научном основании сущность и первопричины отчуждения в условиях системы частной собственности, вышел из «тупика» круговых доказательств «Рукописей», чем еще больше конкретизировал понимание диалектических законов движения производительных сил и производственных отношений.

В «Рукописях» Маркс через иследование классической политической экономии Англии предварительно затронул вопрос разделения труда. Он привел и прокомментировал некоторые высказывания А. Смита, Ж. Б. Сэя, Ф. Скарбека. Маркс считал, что о разделении труда «политэкономы высказываются неясно и очень противоречиво» (1974. Т. 42. С. 140).

Так как в то время Маркс только начинал изучать политическую экономию, у него не было ясного представления о разделении труда. Он писал: «Разделение труда есть экономическое выражение общественного характера труда в рамках отчуждения. Иначе говоря, так как труд есть лишь выражение человеческой деятельности в рамках отчуждения, проявление жизни как ее отчуждение, то и разделение труда есть не что иное, как отчужденное, полагание человеческой деятельности в качестве реальной родовой деятельности человека как родового существа» (1974. Т. 42. С. 140). Конечно, считать разделение труда проявлением его общественного характера – правильно. Общественная природа человека – это, по сути, общественный характер труда. Если можно было бы трудиться без взаимных отношений, то между людьми не возникли бы материальные связи. Разделение человеческого труда раскрывает его общественный характер. Люди вступают во взаимоотношения при помощи разделения труда и тесно связанного с ним товарного обмена.

Маркс также обратил внимание на подходы к разделению труда в классической экономической школе Англии. Например, что оно повышает рабочую квалификацию, увеличивает продукты общества, но при этом ограничивает способности отдельного человека и приводит их к упадку; что разница в способностях у людей является не столько причиной разделения труда, сколько его результатом; что разделение труда и обмен могут формировать производительные силы, и т. д. Эти взгляды оказали положительное воздействие на Маркса и его анализ разделения труда. Однако если рассматривать разделение труда как проявление его отчуждения, объяснять его через отчуждение, то невозможно будет полностью раскрыть его сущность и причины.

В «Немецкой идеологии» философ тесно связал между собой производительные силы и производственные отношения, проанализировал само разделение труда, а также рассмотрел отчуждение с позиции старого варианта. По мнению Маркса, оно определяется уровнем развития производительных сил, который наиболее явным образом проявляется в степени разделения труда. Маркс отмечал: «Всякая новая производительная сила <…> влечет за собой дальнейшее развитие разделения труда» (1955. Т. 3. С. 20). Человечество развивало классификацию труда из разделения, которое спонтанно сформировалось на основе половых различий и физической силы, до дифференциации торгово-промышленного и сельского, торгового и промышленного труда, иными словами, вплоть до все более и более мелкого разделения между людьми, которые работают в одной и той же трудовой отрасли. Все эти этапы проистекают из развития производительных сил.

Разделение труда тесно связано также с производственными отношениями. Различные этапы развития разделения труда одновременно являются и разными формами системы частной собственности. Маркс писал: «Разделение труда уже с самого начала заключает в себе разделение условий труда, орудий труда и материалов, тем самым и раздробление накопленного капитала между различными собственниками, а тем самым и расщепление между капиталом и трудом, а также различные формы самой собственности» (1955. Т. 3. С. 66). Анализируя классификацию и смену форм частной собственности, Маркс особенно подчеркивал, что все они соответствуют определенному уровню разделения труда.

Таким образом, с точки зрения Маркса, причина, по которой в прежнем обществе неизбежно должно было возникнуть противоречие между производительными силами, производственными отношениями и надстройкой, заключалась именно в существовании старой формы разделения труда. Разделение труда не только способствует развитию производительных сил, дает прибавочные продукты, но также позволяет одной группе людей с помощью орудий производства и распределения продуктов присваивать продукты другой группы. Из-за этого между материальной и психической деятельностью, пользованием благами и трудом, производством и потреблением возникает раскол. Поэтому Маркс говорил, что «добиться того, чтобы они [производительная сила, общественное состояние и сознание] не вступали друг с другом в противоречие, возможно только путем устранения разделения труда» (1955. Т. 3. С. 31). Естественно, упомянутое здесь устранение обозначает уничтожение старого разделения труда, связанного с системой частной собственности.

Основываясь как раз на таком понимании, Маркс перестал рассматривать отчуждение как самоотчуждение, отрыв сущности человека от него самого, а стал отталкиваться от способа производства. Он писал: «В рамках известных, от воли, конечно, не зависящих, способов производства над людьми всегда становятся чуждые практические силы, не зависимые не только от разрозненных отдельных лиц, но и от их совокупности» (1955. Т. 3. С. 76). Также он ясно указывал на то, что эта «созданная общением сила, превращается] в общественные отношения, в целый ряд сил, которые определяют, подчиняют индивида» (1955. Т. 3. С. 235). Маркс выдающимся образом проанализировал разделение труда в способе производства. Он рассмотрел произвольно формируемое разделение труда как источник отчуждения производства, так как деятельность самого человека становится некой отчужденной, противостоящей ему силой, только если разделение труда еще не стало добровольным, а является произвольным.

Общественная деятельность человека стабилизируется именно за счет разделения труда. Каждый человек ограничивается определенной сферой деятельности, которая ему навязана, и он не может выйти за ее пределы: «Он – охотник, рыбак или пастух, или же критический критик и должен оставаться таковым, если не хочет лишиться средств к жизни» (1955. Т. 3. С. 25). Каждый человек находится под воздействием разделения труда, он подчинен какому-либо виду деятельности, которым вынужден заниматься. Хотя таким образом можно повысить трудовую квалификацию, развитие человека из-за этого становится односторонним и ненормальным. Противопоставление умственного и физического труда приводит к тому, что одна группа людей использует только физические силы, а другая – только умственные. Антагонизм города и деревни превращает одну группу людей в ограниченных городских животных, а другую – в ограниченных деревенских. Чем больше развито производство и разделение труда, тем сильнее человеческая деятельность ограничивается одной узкой сферой. Разделение труда поспособствовало развитию производства и в итоге создало условия для всестороннего развития человека. Но на определенном историческом этапе оно также стало силой, которая его поработила.

Разделение труда неотделимо от обмена, который превращает индивидуальный труд в общественный. На его основании возникают отношения между людьми, находящимися в определенной сфере деятельности. Таким образом, трудящийся отдает свой продукт и одновременно присваивает продукт партнера. Труд постепенно становится средством заработка, а из простого товарного производства возникает капиталистическое товарное. Рыночные силы все больше и больше управляют деятельностью людей. Маркс писал: «В предшествующей истории является безусловно эмпирическим фактом также и то обстоятельство, что отдельные индивиды, по мере расширения их деятельности до всемирно исторической деятельности, все более подпадали под власть чуждой им силы, под власть силы, которая становится все более массовой и в конечном счете проявляется как мировой рынок» (1955. Т. 3. С. 36). Смена натурального хозяйства товарным производством – это исторический прогресс. Однако капиталистическое товарное производство, основанное на разделении труда и обмене, сформировало слепые рыночные силы, неконтролируемые человеком, а судьбу товаропроизводителя стали определять товар и валюта.

Превращение силы человека в силу предмета из-за разделения труда также выражает процесс формирования производительных сил в обществе. Силы отдельных людей рассредоточены, взаимно противоположны. Только через сотрудничество и разделение труда, через общение и взаимосвязь между собой они могут обрести настоящий характер, то есть стать производительными. В условиях системы частной собственности они проявляются как вещь, которая совершенно не зависит от отдельных личностей и отделена от них, как особый мир, сосуществующий параллельно с ними. Люди не могут осознанно контролировать и использовать производительные силы полностью, наоборот, они сами управляются ими. Именно это отмечал Маркс: «Социальная сила, то есть умноженная производительная сила, возникающая благодаря обусловленной разделением труда совместной деятельности различных индивидов, – эта социальная сила вследствие того, что сама совместная деятельность возникает не добровольно, а стихийно, представляется данным индивидам не как их собственная объединенная сила, а как некая чуждая, вне их стоящая власть, о происхождении и тенденциях развития которой они ничего не знают; они, следовательно, уже не могут господствовать над этой силой, – напротив, последняя проходит теперь ряд фаз и ступеней развития, не только не зависящих от воли и поведения людей, а наоборот, направляющих эту волю и это поведение» (1955. Т. 3. С. 33).

Очевидно, что не отчуждение труда приводит к его разделению, а наоборот. Историческая последовательность «повышение производительных сил —> развитие разделения труда —► появление частной собственности» описана в «Немецкой идеологии».

Конечно, Маркс использует здесь разделение труда в его старой версии, связанной с системой частной собственности. Оно пожизненно ограничивает человека только одним видом деятельности, приводит к его одностороннему развитию, а также через обмен постепенно формирует мир вещей, который управляет человеком с помощью товара, денег и капитала. Хотя эти категории по-прежнему существуют в социалистическом обществе наравне с разделением труда, но они носят плановый характер и отражают социалистические производственные отношения. Чтобы регулировать производство, люди усиленно развивают социалистическое товарное производство, осознанно применяют закон стоимости и соотношение спроса и предложения, постепенно восстанавливают контроль над обменом, производством и другими отношениями. Это отличается от слепой власти рыночных сил и соотношения спроса и предложения в капиталистическом обществе.

От сущности реального человека до его всестороннего развития

Исторический материализм в корне отличается от конструктивизма. Исходя из способа производства материальных ценностей, он раскрывает внутренние законы развития общества, но уделяет также большое внимание вопросам, связанным с человеком.

Любая влиятельная теория подвергается критике с разных сторон. Ленин дал отрезвляющее описание правой и левой критики И. Канта, Дюринга и Дицгена. Он говорил: «Маркс и Энгельс всегда “говорили презрительно” о плохих социалистах, но из этого следует, что в их духе – учение правильного, научного социализма, а не перелеты от социализма к буржуазным воззрениям. Маркс и Энгельс всегда осуждали плохой (и главным образом антидиалектический) материализм, но осуждали они его с точки зрения более высокого, более развитого, диалектического материализма, а не с точки зрения юмизма или берклеанства»[122].

Мы решительно возражаем против того, чтобы, придерживаясь позиций феодализма, отвергать буржуазный гуманизм и отрицать его историческую прогрессивность и некоторые рациональные составляющие. Хотя марксизм отбросил абстрактное гуманистическое понимание истории, в котором исходной точкой является человек, он отнюдь не отвергает буржуазно-гуманистические рациональные составляющие. Именно поэтому атеистический марксизм весьма ценит знаменитые фрески и скульптуры европейских храмов и дуньхуанских пещер, несмотря на их религиозное содержание, но ограничивает их лишь сферой искусства. Марксизм выступает против того, чтобы делать абстрактного человека исходной точкой, но ни в коем случае не отрицает некоторых достижений капиталистического гуманизма в политике, нравственности, эстетике и искусстве. Буржуазия некогда была угнетаемым классом. В некоторых ее призывах к борьбе против феодализма отражались прогрессивные стремления к развитию общества. Если считать, что исходной точкой критики является человек, тогда обращать на него внимание не обязательно, можно относиться к нему холодно и бесчувственно; в таком случае критические абстрактные понятия свободы, равенства, братства, ценности и достоинства человека могут не затрагивать личность и достоинство, а критическому абстрактному гуманизму не нужно быть осмысленным. Это неправильно. Социалистическое общество – это братство, в котором межчеловеческие отношения основаны на принципах социалистического гуманизма.

«Настоящий герой не может быть бесчувственным». Настоящий революционер полон человечности и, в особенности, горячей любви к народу. Таким и был Маркс. Он питал самую искреннюю симпатию и любовь к миллионам рабочих. В болезни и нищете, неоднократно подвергаясь гонениям, он всю жизнь искал истину ради освобождения пролетариата и всего человечества. Однако он отнюдь не превращал чувство гуманности в доказательство своих суждений, как искусный и мудрый врач не заменяет диагноз на сочувствие больному. В «Немецкой идеологии» он критиковал «настоящих социалистов», которые сделали сущность реального человека конечной целью истории, и, основываясь на принципах исторического материализма, уделял весьма большое внимание вопросам свободы личности и всестороннего развития.

«Настоящий социализм» представлял собой утопический социализм мелкой буржуазии, получивший распространение в Германии в 1840-х. Используя немецкую классическую философию, в особенности теорию Фейербаха об отчуждении и возврате человеческой сущности, философы мелкой буржуазии осмысливали литературу французского утопического социализма. Они рассуждали обо всем на основании человеческой сущности, рассматривали деньги, наемный труд как ее отчуждение, а социализм – как потребность сущности настоящего человека. Например, Герман Земмиг в своем труде «Коммунизм, социализм, гуманизм», рассматривал собственника и пролетария как отчуждение человеческой сущности, а социализм – как необходимый результат настоящего познания человеческой сущности. Он писал: «Правда, наше нынешнее общество до того одичало, что отдельные лица набрасываются со звериной алчностью на продукты чужого труда, давая своему собственному существу загнивать в безделии (рантье); необходимым следствием этого является опять-таки то, что другие лица, собственность которых (их собственное человеческое существо) гибнет не от безделья, а от изнурительного напряжения» (1955. Т. 3. С. 465). «Познание сущности Человека уже имеет своим естественным, необходимым следствием истинно человеческую жизнь» (1955. Т. 3. С. 471). Рудольф Мати в работе «Краеугольный камень в строительстве социализма» также заявлял: «Признание человеческого равенства и права каждого человека на жизнь основывается на общей человеческой сущности, присущей всем людям»[123].

До весны 1845 г. Маркс в некоторых аспектах все еще использовал способы доказательства, основывавшиеся на отчуждении и возврате человеческой сущности. Это особенно заметно в «Рукописях». В «Немецкой идеологии» на основании законов взаимодействия производительных сил и производственных отношений дана критика идей Штирнера, а также «настоящего социализма». Также здесь содержится разоблачение и очищение его собственных прежних философских убеждений.

Маркс отказался считать коммунизм подлинной сущностью человека, ее возвратом. Он писал: «У “Штирнера” “коммунизм” начинает с поисков “сущности”», «коммунизм есть в высшей степени практическое движение, преследующее практические цели с помощью практических средств» (1955. Т. 3. С. 203). Коммунизм – это продукт формы общения, начало которого скрыто глубоко в капиталистическом способе производства. «В своем развитии производительные силы достигают такой ступени, на которой возникают производительные силы и средства общения, приносящие с собой при существующих отношениях одни лишь бедствия, являясь уже не производительными, а разрушительными силами (машины и деньги). Вместе с этим возникает класс, который вынужден нести на себе все тяготы общества, не пользуясь его благами, который, будучи вытеснен из общества, неизбежно становится в самое решительное противоречие ко всем остальным классам; этот класс составляет большинство всех членов общества, и от него исходит сознание необходимости коренной революции, коммунистическое сознание, которое может, конечно, – благодаря пониманию положения этого класса, – образоваться и среди других классов» (1955. Т. 3. С. 69). В последнем предложении Маркс, фактически, признал роль интеллигенции, не принадлежащей к рабочему классу, но прекрасно понимающей его положение и миссию. Доказательство, идущее от антагонизма способов производства к классовому антагонизму и затем к коммунистическому сознанию, является методом исторического материализма.

Маркс придавал очень большое значение развитию производительных сил. Только их огромный рост и высокое развитие могли усилить мощь пролетариата и способствовать обострению противоречий между ним и буржуазией. Точно так же высокое развитие производительных сил гарантирует, что социализм станет категорически необходимым реальным условием для по-настоящему богатого общества. В противном случае так называемое равенство будет лишь распространением бедности, а бедность – это вовсе не социализм.

Маркс придавал большое значение проблеме свободы личности, однако возражал против точки зрения Штирнера, в которой свобода выводилась из понятия человека, а ее степень определялась тем, соответствует ли она этому понятию. Она является не сущностью человека или сущностью рода, а конкретным историческим понятием и определяется способом производства. Маркс писал: «Люди завоевывали себе свободу всякий раз постольку, поскольку это диктовалось им и допускалось не их идеалом человека, а существующими производительными силами» (1955. Т. 3. С. 433). В отношении и природы, и общества это суждение несет очень глубокий смысл.

Если говорить о связи человека и природы, то понимание естественных законов и применение их человеком зависит от уровня развития производительных сил. Вслед за развитием производительных сил человечество день ото дня становится свободнее.

В случае связи человека и общества ситуация, конечно, несколько сложнее. Степень свободы отдельного человека в социальной сфере напрямую зависит от характера производственных отношений. Человек не может уйти от общества. Свобода личности существует, только если есть коллектив. Однако существует два вида коллективов. Один – притворное сообщество, или, как говорил Маркс, суррогат коллективности. Например, в классовом обществе свобода существует только для личности, развивающейся в господствующем классе. Причина, по которой у нее есть свобода, заключается в том, что она – член этого класса; и наоборот, для членов управляемого класса не только не гарантируется свобода личности, для них создаются новые оковы. Почему это происходит? Непосредственной причиной является разделение на классы. Однако оно соответствует определенному уровню производства. Поэтому Маркс считал, что в социальной сфере вопрос свободы также неотделим от уровня развития производительных сил. Он писал: «В основе всех происходивших до сих пор завоеваний свободы лежали, однако, ограниченные производительные силы; обусловленное этими производительными силами, недостаточное для всего общества производство делало возможным развитие лишь в том виде, что одни лица удовлетворяли свои потребности за счет других, и поэтому одни – меньшинство – получали монополию развития, другие же – большинство – вследствие постоянной борьбы за удовлетворение необходимейших потребностей были временно (то есть до порождения новых революционизирующих производительных сил) лишены возможности какого бы то ни было развития. Таким образом, общество развивалось до сих пор всегда в рамках противоположности, которая в древности была противоположностью между свободными и рабами, в Средние века – между дворянством и крепостными, в новое время – между буржуазией и пролетариатом» (1955. Т. 3. С. 433). Классовый антагонизм ограничил свободу угнетаемого класса, сделал свободу частичной, доступной только лишь одной группе людей вещью.

Маркс не был против свободы, но он отвергал ту, ради достижения которой нужно пожертвовать какой-либо группой людей. Он считал, что развитие свободы каждого человека должно быть условием развития свободы всех людей. В связи с этим необходимо уничтожить условия существования старого общества, уничтожить принадлежность человека к определенному классу, создать новое объединение, то есть коммунизм, так как «в условиях действительной коллективности индивиды обретают свободу в своей ассоциации и посредством ее» (1955. Т. 3. С. 75). Сделать это надо «на основе уже развитых к этому времени производительных сил» (1955. Т. 3. С. 76).

Аналогично, необходимость и возможность всестороннего развития личности проистекает из способов производства. В прошлом подчинение человека старому разделению труда соответствовало определенному уровню производительных сил, а также характеру производственных отношений. В капитализме это требует от рабочих определенного уровня научных знаний и культуры, которые помогут им приспособиться к требованиям капиталистического промышленного развития и движению капиталов. Трансформация труда требует от рабочего наличия разнообразных умений, но капиталистическая частная собственность и классовый антагонизм в конце концов ограничивают возможность многостороннего развития личности. Сменяющий его коммунистический способ производства открывает путь к всестороннему развитию человека: «Только на этой ступени самодеятельность совпадает с материальной жизнью, что соответствует развитию индивидов в целостных индивидов и устранению всякой стихийности. Точно так же соответствуют друг другу превращение труда в самодеятельность и превращение прежнего вынужденного общения в такое общение, в котором участвуют индивиды как таковые» (1955. Т. 3. С. 68).

Конечно, всестороннее развитие человека тоже носит относительный характер. Под уничтожением подчинения человека разделению труда подразумевается не ликвидация любого разделения, а устранение существовавшего прежде антагонизма между умственным и физическим трудом, противоречия между городом и деревней, а также дифференциации между трудом и благами, производством и потреблением. Это также означает уничтожение ситуации, в которой индивид занимается какой-либо деятельностью вынужденно. Разделение труда является необходимым условием развития производительных сил и социализации производства. У Маркса были идеализированные представления о том, что в коммунистическом обществе ни у кого не будет специальной сферы деятельности и каждый сможет развиваться в любой отрасли. Общество будет регулировать все производство, тем самым позволяя «Я» в соответствии с собственным желанием сегодня заниматься одним делом, завтра другим; до обеда охотиться, после обеда удить рыбу, вечером заниматься скотоводством, а после ужина заниматься критикой. Тем не менее из-за этого «Я» не станет охотником, рыбаком, скотоводом или критиком. Однако в условиях коммунизма люди будут заняты каким-либо видом труда не вынужденно, а в соответствии со своими увлечениями, желаниями и способностями. К тому же, так как у людей будет много времени, свободного от работы на производстве, у них будут возможность и желание развиваться в любой отрасли, воспитывать и раскрывать свои разнообразные таланты. Такой новый «коммунистический человек» определяется характером коммунистических производственных отношений и высокоразвитыми производительными силами.

Исследовав всестороннее развитие человека, исходя из способов производства материальных ценностей, Маркс отказался от того, чтобы рассматривать это развитие как проявление человеческой сущности. Критикуя Фейербаха, он писал: «В индивидах, уже не подчиненных более разделению труда, философы видели идеал, которому они дали имя “Человек”, и весь изображенный нами процесс развития они представляли в виде процесса развития “Человека”, причем на место существовавших до сих пор в каждую историческую эпоху индивидов подставляли этого “Человека” и изображали его движущей силой истории. Таким образом, весь исторический процесс рассматривался как процесс самоотчуждения “Человека”; объясняется это, по существу, тем, что на место человека прошлой ступени они всегда подставляли среднего человека позднейшей ступени и наделяли прежних индивидов позднейшим сознанием. В результате такого переворачивания, заведомого абстрагирования от действительных условий и стало возможным превратить всю историю в процесс развития сознания» (1955. Т. 3. С. 69). В «Немецкой идеологии» Маркс полностью устранил это «переворачивание». Он исследовал

не абстрактного человека и его абстрактную сущность, а реальную человеческую деятельность по производству материальных ценностей. На этом основании он также исследовал реального человека и его реальную сущность, тем самым дав научное изложение проблемы свободы личности и всестороннего развития.

Глава двенадцатая

Слияние исторического материализма и рабочего движения. Анализ капиталистического общества

В «Немецкой идеологии» были всесторонне изложены принципы исторического материализма, однако история его развития на этом труде не завершается. Издатели хотя и могут прекратить его публикацию и зарыть это сокровище в землю, все же не в силах остановить человеческое мышление и отнять достижения Маркса. После «Немецкой идеологии» он со своим новым пониманием истории ступил на еще более широкое политическое поприще.

В этой работе взгляд Маркса по-прежнему был направлен в сторону Германии. Он утверждал свою теорию через очищение собственных философских убеждений и критику «истинного социализма», который словно эпидемия поразил Германию. Таким образом, после того как он практически завершил огромный труд по обоснованию исторического материализма, ему предстояло ответить на вопросы о том, как распространить свои воззрения среди рабочих и сделать так, чтобы европейские пролетарии поверили, что эти взгляды верны; о том, как противостоять различным ошибочным идеям того времени, которые сильно влияли на рабочее движение. Это стало началом замечательного периода соединения исторического материализма и рабочего движения.

В труде «Нищета философии» через критику экономических и философских взглядов П. Ж. Прудона Маркс еще больше развил некоторые принципы, которые утверждались в «Немецкой идеологии». В частности, в «Манифесте Коммунистической партии» он, применив принципы исторического материализма, проанализировал структуру капиталистического общества и установил научные руководящие принципы для рабочего класса всего мира. «Манифест Коммунистической партии» представляет собой превосходный пример исследования, в нем представлены зарождение капитализма и история его развития, применены принципы исторического материализма новой истории. Этот труд неопровержимо доказывает, что неисчерпаемая сила исторического материализма раскрывается, когда он применяется к действительности.

Цельный взгляд на общество и основная причина исторического развития

Маркс был неустанно трудящимся философом и великим борцом. В течение всей жизни он, борясь против разных ошибочных веяний, упорно развивал и отстаивал собственную научную теорию. После очищения от «истинного социализма» на первый план вышла его борьба с П. Ж. Прудоном.

Прудон занимает собственное место в истории, однако с точки зрения теории науки он весьма неуклюж. В глазах своих соотечественников Прудон был силен в немецкой спекуляции, а в представлении немцев казался превосходным экономистом. Однако на самом деле это было не так. Познакомившись с ним в 1844 г., Маркс, к тому времени уже глубоко разбиравшийся в немецкой классической философии и досконально изучивший классическую политическую экономию Англии и Франции, писал, что «г-н Прудон – с головы до ног философ, экономист мелкой буржуазии» (1962. Т. 27. С. 411). Изданная в 1846 г. работа П. Ж. Прудона «Система экономических противоречий, или Философия нищеты» является идеалистической. В ней диалектические методы Гегеля и трудовая теория стоимости Д. Рикардо были превращены в вульгарную фальшивку.

В письме к П. В. Анненкову от 28 декабря 1846 г., а затем в «Нищете философии», Маркс опроверг экономические, политические и реформистские социально-политические взгляды Прудона, а также в форме полемики прямо объяснил ряд важных теорий, главной из которых был исторический материализм. Ф. Меринг, восхищавшийся «Нищетой философии», считал, что «эта книга является вехой не только в жизни Маркса, но и в истории науки»[124]. Маркс также сфокусировал внимание и на историческом материализме.

Опровергая взгляд Прудона на различные связанные между собой экономические отношения лишь как на их последовательность, Маркс подчеркивал, что «в каждом обществе производственные отношения образуют некоторое единое целое» (1955. Т. 4. С. 133). Этот взгляд на общество как на неделимое целое или на его составляющие как на ограничивающие друг друга элементы, весьма важен и значителен. Прудон, в соответствии с хронологическим порядком, однобоко заострял внимание лишь на последовательном расположении различных общественных отношений во времени и замалчивал их одновременное существование, взаимозависимость и взаимоограничение. В действительности это хронологическое расположение разделяет разные стороны единого общества, превращает их в его различные этапы. Его единая, органичная пространственная структура превращается в разделенную нежизнеспособную плоскую проекцию. Это искажение и считалось организмом человеческого общества. Критикуя Прудона, Маркс писал: «Тот, кто из категорий политической экономии конструирует здание некоторой идеологической системы, тем самым разъединяет различные звенья общественной системы. Он превращает различные звенья общества в соответственное число отдельных обществ, следующих одно за другим. В самом деле, каким образом одна только логическая формула движения, последовательности, времени могла бы объяснить нам общественный организм, в котором все отношения существуют одновременно и опираются одно на другое?» (1955. Т. 4. С. 135).

Маркс считал общество единым целым и не думал, что различные составляющие его элементы являются лишь взаимозависимыми самостоятельными системами с одинаковой ролью. Исследуя его, он возражал против того, чтобы останавливаться на абстрактной модели взаимодействия составляющих его различных элементов. Он разграничивал отношения разных уровней, направлял свои силы на поиск элементов, определяющих историческое развитие.

Прудон был сторонником исторического идеализма. Он игнорировал объективную историческую действительность, отрицал реальную историю, соответствующую хронологической последовательности. Прудон принял абстрактные логические категории за основание реальной истории и считал, что реальные экономические отношения являются воплощением категории экономики. Таким образом, объективная история становилась не больше чем узором на канве логических категорий.

Маркс возражал против таких взглядов. С его точки зрения категория экономики отнюдь не является самостоятельным объектом, а представляет собой своего рода логическую структуру, которая существует в научном мышлении. Она является производной, а не первичной, и представляет собой теоретическое воплощение производственных отношений, то есть научную абстракцию. Не экономические отношения приспосабливаются и воплощают категорию экономики, а наоборот. Люди в процессе производства создают и производственные отношения, и – в соответствии с собственными общественными отношениями – законы, представления и категории. Таким образом, категория экономики в мыслительной системе философа должна отражать внутренние связи производственных отношений. В противном случае уже неважно, как будет достигнут правильный порядок категорий, он станет «порядком» беспорядка. Это будет фикция, а не научная система.

Если логическая система категорий экономики не является абсолютно самостоятельной и замкнутой, а зависит от производственных отношений, тогда чем определяются последние? Маркс отнюдь не запутался в производственных отношениях и экономических категориях. С их помощью он еще больше углубился в проблему производительных сил. Так, он писал: «Общественные отношения тесно связаны с производительными силами. Приобретая новые производительные силы, люди изменяют свой способ производства, а с изменением способа производства, способа обеспечения своей жизни, – они изменяют все свои общественные отношения. Ручная мельница дает вам общество с сюзереном во главе, паровая мельница – общество с промышленным капиталистом» (1955. Т. 4. С. 133). Также Маркс недвусмысленно указывал на то, что производительные силы и производственные отношения находятся не только во взаимной функциональной зависимости, но в бытийной причинно-следственной связи, в которой производительные силы – это конечный определяющий фактор: «Способ производства, те отношения, в рамках которых развиваются производительные силы, менее всего являются вечными законами, а соответствуют определенному уровню развития людей и их производительных сил, и всякое изменение производительных сил людей необходимо ведет за собой изменение в их производственных отношениях» (1955. Т. 4. С. 143). В письмах к П. В. Анненкову Маркс особенно это подчеркивал. Хотя производительные силы весьма сложным образом определяют и сдерживают производственные отношения, а внутренняя структура этого процесса требует глубокого исследования, эта причинно-следственная связь, несомненно, существует. Вся история развития человечества доказывает это.

Производительные силы определяют производственные отношения и находятся с ними в неразрывной связи. Однако они сами также образуют относительно самостоятельную систему. В «Рукописях» Маркс указывал на то, что в понятие силы человеческой сущности включено содержание производительных сил, то есть присущие людям естественные силы, которые являются своего рода овеществляющими – желания, страсть, трудоспособность. В «Немецкой идеологии» Маркс подчеркивал роль орудий производства и разделял их на возникающие естественным путем (например, вспашка земли, вода и т. д.) и созданные цивилизацией (различные орудия труда). В «Нищете философии» Маркс помимо орудий производства также обратил внимание на роль человека, являющегося субъектом труда. Он отмечал: «Из всех орудий производства наиболее могучей производительной силой является сам революционный класс» (1955. Т. 4. С. 184). Таким образом, человек и орудие образуют два основных фактора системы производительных сил.

Однако производительные силы – это отнюдь не механическое сочетание человека и орудия, а своеобразная органическая структура. Только соединение человека и орудия труда может создать вероятную, но не реальную производительную силу. В реальном процессе производства производительные силы имеют определенную структуру. Их можно разделить на социальные и технические. Сущность первых можно определить как социальный способ соединения человека и орудия, то есть частная собственность и разделение труда, сотрудничество. Техническая находится на уровне сущности орудий производства и их использования трудящимся. Например, в ручном труде рабочий применяет орудие труда, а его опыт и навыки – это показатель уровня производительной силы. В механическом производстве рабочий управляет механизмом и использует его, наука и техника непосредственно превращаются в производительную силу. Поэтому даже при использовании одинаковых орудий производства уровень производительных сил также различается из-за отличий между социальной и технической структурами. Производительные силы непрерывно развиваются, тем самым постоянно изменяется и способ организации всех факторов производительных сил. Роль рабочего в процессе труда также постоянно меняется от использования физической силы до применения знаний, от непосредственного участия в производстве – до управления и контроля за механизмами. Однако из этого нельзя сделать вывод, что суждение Маркса о том, что человек есть субъект производства, а самая мощная производительная сила – это рабочий класс, устарело. Действительно, неважно, каким образом роботы заменят живой труд рабочего, они являются не субъектом труда, а орудием производства, посредником между трудящимся и предметом.

Научно-техническая революция изменила техническую организацию производительных сил, но она не смогла изменить положение человека как субъекта.

Маркс рассматривал общество как органичное единое целое, в основе которого лежат внутренние противоречия способов производства. Такой подход в корне отличался от органической теории общества в западной социологии. Хотя некоторые западные социологические школы также рассматривали общество как организм, они объясняли человеческое общество, основываясь на понятии животного организма, принимали его как саморегулирующуюся систему, подобно организму животного, и сравнивали его с его органами и функциями. Например, социолог из Гарвардского университета Э. О. Уилсон связал воедино социологию и биологию. В объяснении жизни общества он использовал современную теорию эволюции Дарвина и напрямую применил к нему принципы эволюции животных. Естественный отбор, борьба за выживание стали важным принципом, объясняющим его эволюцию. Несомненно, человеческое общество – это результат развития органической жизни и его высшая форма, особая часть мира природы. С точки зрения антропологии перед человеком тоже стоит проблема приспособления к природной среде. Однако человек отличается от других животных. Он не зависит от природы полностью и не приспосабливается к ней, изменяя структуру своего тела. Человек изменяет природу с помощью труда, адаптируя ее к потребностям человеческого существования. Поэтому закономерности общества отличаются от главных биологических закономерностей, а его организм – от организма животного. Возможности для движения и развития, а также их начала общество содержит в себе самом. Социальный организм – это противоречивое целое, в основе которого лежат внутренние противоречия способов производства, а не биологическая адаптация к природе.

Таким образом, социальные противоречия занимают ведущее место в подходе Маркса к пониманию истории и в его исторических исследованиях. Общество непрерывно движется вперед через разрешение собственных противоречий. Комментируя капиталистическое общество, Маркс писал: «Характер тех производственных отношений, в рамках которых совершается движение буржуазии, отличается двойственностью, а отнюдь не единством и простотой» (1955. Т. 4. С. 144). Более того, он говорил: «С самого начала цивилизации производство начинает базироваться на антагонизме рангов, сословий, классов, наконец, на антагонизме труда накопленного и труда непосредственного. Без антагонизма нет прогресса. Таков закон, которому цивилизация подчинялась до наших дней. До настоящего времени производительные силы развивались благодаря этому режиму антагонизма классов» (1955. Т. 4. С. 96). Поэтому у любой общественной формации, в основе которой лежит антагонизм, способности к саморегуляции ограничены. Хотя ею и можно управлять с помощью различных социальных контролирующих механизмов (политических, юридических и нравственных), однако это будет означать лишь сглаживание, а не устранение противоречий. Когда они достигают определенного уровня, общество теряет контроль, и любая регулировка оказывается бесполезной. Чрезмерно преувеличивать способность общества к саморегуляции, возводить в абсолют относительную стабильность западных капиталистических стран означает видеть лишь его кратковременное спокойствие, но не видеть скрытых течений.

Маркс критиковал Прудона за его метафизический подход к пониманию истории. Тот в свою очередь гордился тем, что использовал гегелевские диалектические методы, хотя по существу был метафизиком. Он механически разделил категории капиталистической экономики на плохие и хорошие, старался через диалектическое обобщение сохранить одни и устранить другие. Он полагал, что это и есть диалектическое движение, хотя на самом деле это было его завершением. Прудон внедрил такую теорию улаживания конфликтов в политическую сферу, абсолютизировал социальное равновесие. Именно об этом писал Маркс: «Он во всем походит на политического доктринера, который желает сохранить и короля, и палату депутатов, и палату пэров в качестве составных частей общественной жизни как вечные категории. Он лишь ищет новую формулу для того, чтобы уравновесить эти силы» (1962. Т. 27. С. 410). На основании диалектического понимания истории основатель марксизма также критиковал буржуазных гуманистов и филантропов, которые отрицали противоречия, желая «сохранить категории, выражающие собой буржуазные отношения, но без того антагонизма, который составляет сущность этих категорий и от них неотделим» (1955. Т. 4. С. 146).

Маркс рассматривал общество как организм с внутренними противоречиями и исследовал его с точки зрения структуры. Производственные отношения являются своего рода структурным образованием – способом взаимосвязи человечества; то же и с производительными силами в качестве определенной связи между орудиями производства и человеком. Таким образом, вся надстройка, включая различные идеологии, имеет специфические способы бытия. Однако Маркс рассматривал структуру общества не как чистую форму, а как способ бытия человеческой деятельности. Он возражал и против того, чтобы считать человека инструментом для самореализации абсолютной идеи, как Гегель, и против подхода Прудона, который представлял собой не более чем вульгарное переложение гегелевского подхода. Прудон считал человека инструментом движения закона, принципа и категории. Маркс считал, что этот взгляд, по сути, является провиденциалистским, присваивающим судьбе роль локомотива, тянущего за собой всю сферу экономики.

Маркс подчеркивал, что история является продуктом человеческой деятельности. Изучая ее, мы исследуем историческую действительность каждой эпохи. Мы не должны отрываться от человеческой деятельности, делать человека пассивным инструментом истории и рассматривать людей «в одно и то же время как авторов и как действующих лиц их собственной драмы» (1955. Т. 4. С. 138). Эти важные мысли содержатся в «Нищете философии» и представляют собой коренные принципы материалистически-диалектического изучения отношений между субъектом и объектом в истории.

Человек – драматург истории. Все, что есть в человеческом обществе, не обязательно является продуктом деятельности самого человечества. Производственные отношения – это продукт его взаимодействия, а производительные силы – это его действия, преобразующие природу. Другие вещи, например, наука, литература, искусство, созданы самим человечеством. Без человеческой деятельности невозможно представить историю.

Но человек является также и действующим лицом в истории. Другими словами, если говорить о способах человеческой деятельности, он активен, но последствия его деятельности невозможно предсказать, его поведение ограничено некими условиями. Как и в театре, где характер, поступки и участь персонажа ограничены сюжетом (взаимодействие действующих лиц), в человеческой деятельности присутствует и пассивный аспект. Каждое поколение ведет свою деятельность в уже сложившихся исторических условиях, историческая арена – уже существующая, сформированная деятельностью предшествовавшего ему поколения. Экзистенциализм настойчиво проповедует «свободный выбор», но на самом деле здесь имеются свои ограничения.

Маркс спрашивал: «Свободны ли люди в выборе той или иной общественной формы? Отнюдь нет» (1962. Т. 27. С. 402). Общественная формация соответствует уровню и характеру уже имеющихся производительных сил. «Возьмите определенную ступень развития производительных сил людей, и вы получите определенную форму обмена [commerce] и потребления. Возьмите определенную ступень развития производства, обмена и потребления, и вы получите определенный общественный строй, определенную организацию семьи, сословий или классов, – словом, определенное гражданское общество. Возьмите определенное гражданское общество, и вы получите определенный политический строй, который является лишь официальным выражением гражданского общества» (1962. Т. 27. С. 402).

Могут ли люди свободно выбирать производительные силы? Тоже нет. В письме к П. В. Анненкову Маркс утверждает: «Люди не свободны в выборе своих производительных сил, которые образуют основу всей их истории, потому что всякая производительная сила есть приобретенная сила, продукт предшествующей деятельности. Таким образом, производительные силы – это результат практической энергии людей, но сама эта энергия определена теми условиями, в которых люди находятся, производительными силами, уже приобретенными раньше, общественной формой, существовавшей до них, которую создали не эти люди, а предыдущее поколение» (1962. Т. 27. С. 402).

Таким образом, развитие общества имеет собственные закономерности, которые воля людей изменить не может. Поведение человека имеет цель, оно сознательно, тогда как история, формируемая этим поведением, сама по себе не имеет цели и не сознательна. В отношении человеческого поведения мы можем задать вопрос «Для чего?», однако что касается истории, мы можем только спросить «Почему?» Связи между социальными явлениями не присуща целенаправленность, она носит причинно-следственный характер. Хотя социальное поведение каждого человека выражает в определенной форме человеческую цель, результат взаимодействия социальных явлений зачастую превосходит ее или ей противоречит. Исследователи истории общества ищут не целенаправленность истории, а ее закономерности. Конечно, человек не является рабом закономерностей, это применимо и к истории. Но чтобы применять закономерности, нужно подчиняться им. Не принимающий ограничение закономерности субъект будет всего лишь воображаемым «Я», он не сможет мыслить и действовать.

Действительно, человек – это и драматург, и актер. С точки зрения метафизики он – «твердый грецкий орех», который нельзя раскусить. Раскусить его не смог ни Прудон, ни приверженцы исторического фатализма, ни некоторые современные теоретики, которые нападают на исторический материализм, утверждая, что он является экономическим материализмом.

История и природа человека. Критерий оценки истории

Из-за различий в способах производства сознание каждого поколения обладает своими особенностями. Абстрактное гуманистическое понимание истории, постепенно расцветавшее с XIV в., широко проникло в литературу, искусство и сферу нравственности, а также долгое время занимало господствующее положение.

Несмотря на то, что Прудон старался объяснить теорию Д. Рикардо с помощью абстрактного равенства и даже вывел из нее благоприятные для рабочих умозаключения, его взгляды на историю все же не вышли за рамки этого понимания.

В предисловии к «Философии нищеты» Прудон предположил, что бог существует, что во вселенной присутствует некая непостижимая сила, управляющая звездами и атомами и заставляющая вселенную вращаться. Он даже категорически заявил, что «предположение о боге необходимо, чтобы обосновать авторитет социальных наук». Фактически Прудон не допускал даже мысли о том, что бог вмешивается в жизнь людей. Как и другие гуманисты в истории, Прудон в проблеме человека и бога подчеркивал антагонизм между ними: «Между богом и человечеством существуют противоречия, точно так же как существуют противоречия между милосердием и справедливостью; как безгрешность, являясь идеалом совершенства, вступает в противоречие с совершенствованием; императорская власть, являясь идеалом законодательной власти, вступает в противоречие с законом и т. д.». Поэтому он отмечал: «Чтобы излечить слепую веру, неправильно рассматривать человечество и бога как единые вещи – это то же самое, что в общественной экономике признавать совместное владение и совместное пользование, в философии признавать мистицизм и естественное состояние – нужно дать человечеству доказательство того, что если бог существует, то он – его враг»[125].

Прудон открыто заявил: «Я не восстаю против гуманизма, я его продолжаю»[126]. В предисловии к «Философии нищеты» он опроверг свое собственное предположение о существовании бога. Он полагал, что «если и дальше снова описывать богословское предположение, то это будет равносильно отступлению науки назад. Единственное, на что нужно обращать внимание – это общество, это человек»[127]. Чтобы показать отличие его собственного гуманизма от абстрактного, Прудон раскритиковал доктрину о злой природе человека, согласно которой природа человека с самого его рождения является злой. Он дискутировал с Руссо, считавшим, что человеческая природа изначально добра, а цивилизация развращает ее. Он возражал против взглядов, превращавших человека в абстрактную сущность, оторванную от реальности, и полагал, что «только отбросив реальную природу, можно поймать тень, то есть истинный человек – это отнюдь не реальный человек, чтобы получить истинного человека, человеческие мечты должны выйти за рамки времени и отправиться к вечности»[128].

В сущности, Прудон не вышел за рамки абстрактного гуманизма. Используя человека и его потребности, он изложил собственную теорию стоимости. Однако стоит лишь немного приглядеться, и можно обнаружить на прудоновском человеке и его потребностях клеймо теории абстрактной человеческой сущности.

Прудон придавал большое значение теории стоимости и полагал, что «стоимость есть краеугольный камень экономической структуры» (1955. Т. 4. С. 81), «базовое понятие политической экономии, а также ее главная категория»[129]. В «Философии нищеты» описанию парадоксов стоимости он отвел всю вторую главу, начав с этого изложение своей книги. Прудон разделил стоимость на три вида: потребительную, меновую и конституированную. Первая под воздействием противоречия самой себе рождает вторую, а затем они обе, взаимопроникая и поглощая друг друга, образуют последнюю. Силой, обращающей потребительную стоимость в меновую, является спрос.

С точки зрения Прудона, человеческие потребности многогранны, но «из-за того, что количество многих вещей, в которых я нуждаюсь, в природе ограниченно, или их отнюдь нет, мне ничего не остается, как содействовать производству вещей, которые мне нужны. Однако поскольку я один не могу произвести так много вещей, я обращаюсь к другим людям, то есть к моим сотрудникам из различных профессий, меняю часть того, что производят они, на то, что произвожу я. Поэтому я намеренно обязуюсь, что количество произведенных мною товаров всегда будет превосходить количество того, что я потребляю. Точно также и мое поколение: они тоже ручаются за то, что количество их производимых ими продуктов тоже будет превышать количество их издержек. Такой само собой разумеющийся договор выполняется через применение торговли» (1962. Т. 27. С. 82). В соответствии с изложенным здесь ходом мысли исходной точкой у Прудона являются некоторые изолированные от общества индивиды. У этих отшельников есть разнообразные потребности, из которых затем следует разделение труда, а из разделения труда возникает обмен. Тогда вопрос заключается в следующем: почему у изолированного индивида, ушедшего от производства материальных ценностей, от разделения труда и обмена, присутствуют разнообразные потребности? Каким образом они возникают? Прудон взял их за исходную точку и вернулся на старый путь, который начинался с естественного человека и естественной сущности.

Маркс нисколько не отрицал важность проблемы человеческих потребностей. Убрать их из исторического материализма – все равно что изгнать человека из общества. Этого невозможно представить. У человека, имеющего плоть и кровь, есть черты, присущие и другим животным, например, потребность в поддержании телесного существования. В «Рукописях» Маркс признавал это. Он писал: «Голод есть естественная потребность; поэтому для своего удовлетворения и утоления он нуждается в природе вне его, в предмете вне его» (1974. Т. 42. С. 163). Однако естественные человеческие потребности персонифицированы и социализированы. Они определяются уровнем развития производства и являются продуктом исторического развития общества, вне зависимости от их содержания и способов.

Особенно важно то, что в процессе исторического развития общества у человека непрерывно появляются новые потребности. Они не определяются естественной природой человека, а являются продуктом новых условий жизни и производства, которое постоянно рождает спрос на новые продукты. Поэтому исследование спроса не может начинаться с естественной природы изолированного индивида. Только изучая производство, разделение труда и уровень развития обмена, можно показать, как возникают многочисленные человеческие потребности и каким образом они воздействуют на производство. Вместе с тем понять, почему у разных людей есть разные потребности, можно, только если исследовать производственные отношения и различные положения, которые люди в них занимают. Поэтому в «Нищете философии» Маркс опроверг взгляды Прудона, исходной точкой которых были абстрактные потребности. Он подчеркнул, что они «определяются его общественным положением, которое зависит, в свою очередь, от организации общества в целом. Конечно, и рабочий, покупающий картофель, и содержанка, покупающая кружева, оба исходят из своих собственных потребностей. Но различие их мнений объясняется различием положения, занимаемого ими в обществе, а это различное положение в обществе является продуктом организации общества» (1955. Т. 4. С. 80). Маркс также выдвинул еще один вопрос: «На чем основывается вся система потребностей – на мнении или на всей организации производства?» Отвечая на этот вопрос, он недвусмысленно говорит: «Чаще всего потребности рождаются прямо из производства или из положения вещей, основанного на производстве» (1955. Т. 4. С. 80).

Если спрос определяется не человеческой природой, а зависит от уровня развития производства, то и обмен также будет зависеть от него. Прудоновское объяснение происхождения обмена с помощью советов, которые один человек дает другому, относится к историческому идеализму. Он никак не мог объяснить, «каким образом этому единичному человеку, этому Робинзону, внезапно пришла в голову идея сделать “своим сотрудникам” подобного рода предложение и почему эти сотрудники приняли его предложение без всякого протеста» (1955. Т. 4. С. 73). В действительности обмен определяется не тем, что человек, удовлетворяя свои многообразные потребности, дает советы другим людям, а уровнем производства и разделения труда. У обмена есть своя история, он прошел через несколько этапов. В один из периодов, например, в Средние века, его предметом были только лишние вещи, а капиталистическое общество ввело в сферу торговли все продукты, вплоть до того, что даже порядочность, любовь, вера, знания и честность превратились в предмет торговли.

Прудон рассматривал конкуренцию с точки зрения абстрактной теории человеческой сущности. В его взгляде есть свои особенные и превосходные места. Он обнаружил, что отрицательные стороны капиталистической конкуренции, нищета конкурентного производства приводят к гражданским войнам, уничтожают свободы, создают беспорядки и разлагают мораль. Однако он признавал и положительную роль конкуренции, соглашался с ее необходимостью. Он полагал, что как только у какого-либо продукта остается только один производитель, его истинная стоимость становится тайной; из-за нечестности производителя, из-за невнимательности к тому, что издержки снизились до минимума, или из-за невозможности уследить за этим право на производство может стать для общества настоящей потерей. Точно так же в отношении конкуренции рабочих и открытости в промышленности – все это становится потребностью. Никакой план, который можно представить или придумать, не может не подчиняться этой закономерности. Чтобы объяснить необходимость конкуренции, Прудон выдвинул еще одно предположение: «Издайте указ, в силу которого с 1 января 1847 г. всем и каждому гарантировались бы труд и заработная плата; тотчас же бурное напряжение промышленности сменится сильнейшим застоем. Состояние тонуса в промышленности моментально станет состоянием расслабленности, истинная стоимость обрушится до уровня ниже номинальной стоимости валюты, с монетой, несмотря на государственные знаки на них, произойдет то же самое, что и с банкнотами, выпущенными в период великих революций. Торговцы будут повышать цены, но уменьшать количество товара. В аду нищеты мы опустимся на уровень ниже и будет бороться за положение третьего слоя в этом аду» (1955. Т. 4. С. 162).

Кроме того, Прудон развернул полемику с последователями фурьеризма о том, сохранится ли конкуренция в обществе будущего. Согласно фурьеристам, один вид конкуренции благотворен, заслуживает одобрения, этичен, благороден, великодушен, может расширить стремления и улучшить мышление. Это соревнование. Другой – вреден, аморален, недружественен, завистлив и эгоистичен, ненависть и убийство в нем считаются искусством. Это конкуренция. Прудон не соглашался с этим. Он писал: «Некоторые люди говорят, что соревнование – это не конкуренция. Прежде всего я хочу отметить, что эта фальшивое различие выражается только лишь в разных результатах, к которым приводит один принцип. Это заставляет людей верить, что на самом деле существует два принципа. Он недвусмысленно провозглашает: «Соревнование есть не что иное, как сама конкуренция» (1955. Т. 4. С. 161).

Прудон не отрицал положительной роли конкуренции, но предсказал то, что она будет по-прежнему существовать в социалистическом обществе. Тем не менее он механически разделил конкуренцию на две стороны, хорошую и плохую, пытался устранить вторую и сохранить первую. Такой взгляд был, по сути, метафизическим. В частности, философ рассматривал конкуренцию не как экономическое явление, присущее товарному производству, а как постоянную категорию, и пытался найти ее истоки в неизменной сущности человека. Он писал, что конкуренция – это «принцип социальной экономии, декрет судьбы, потребность человеческой души» (1955. Т. 4. С. 162), а «человеческая жизнь – это война без передышки, война с потребностями, с природой, с себе подобными, и потому – война с самим собой»[130]. С помощью такого подхода Прудон объяснял Великую французскую революцию, которая восстала против средневековых промышленных объединений, гильдий и торговых союзов, против различных феодальных привилегий и провозглашала свободную конкуренцию. Такое сведение конкуренции к внутренней потребности «человеческой души» представляет собой абстрактную теорию о человеческой природе.

В «Нищете философии» Маркс опроверг эти взгляды Прудона. Он писал: «Не понимая, что установление конкуренции было связано с реальным развитием людей XVIII в., г-н Прудон превращает ее в какую-то необходимую потребность человеческой души in partibus infidelium [вне реальной действительности]» (1955. Т. 4. С. 163). Маркс особенно не соглашался с тем, что Прудон, рассматривая конкуренцию как неизменную человеческую сущность, перевернул историю и человеческую природу.

Он высказал свое знаменитое изречение о том, что «вся история есть не что иное, как беспрерывное изменение человеческой природы» (1955. Т. 4. С. 163).

Конкуренция берет начало не в эгоистичной человеческой природе, она является экономическим феноменом, присущим товарному хозяйству. Эта тайна открывается только тогда, когда товарное производство – включая все капиталистическое товарное производство – доходит до высшего этапа своего развития. В капиталистической рыночной экономике конкуренция – это объективный закон, который не управляется человеческой волей и не зависит от человеческой природы. Для роста капитала неважно, какой человек – благородный или вульгарный, добрый или коварный, жадный или щедрый, как и неважно, мужчина или женщина, молодой или старый. Главное, что он не банкрот, только тогда он сможет конкурировать в капиталистической рыночной экономике. Это условие прироста капитала. Бесспорно, если вести исследование с субъективной точки зрения, капиталистическая конкуренция непременно проходит через самосознание, обращенное к частной выгоде, и выражается в жадности, алчных желаниях, погоне за прибылью. Одним словом, она проявляется как крайний эгоизм, то есть, как говорил Прудон, как внутренняя потребность человеческой души. В действительности так называемая человеческая природа – это преломление истории, возникающее подобно монете, из своей формы. Поэтому, хотя в социалистическом товарном хозяйстве существует конкуренция, в сознании субъекта она больше не проявляется как алчное желание, жадность и чрезмерный эгоизм, а выражается в виде самосознания законов социалистической экономики, то есть как стремление к осознанию эффективности и выгоды социалистической экономики. Отдельные и личные интересы непосредственного хозяйствующего субъекта в итоге включаются в коллективные интересы. Такое изменение касается не человеческой природы, а истории, это результат трансформации производственных отношений.

Маркс также критиковал идеалистические воззрения Прудона, в которых абстрактное понятие равенства стало критерием оценки истории.

С точки зрения познающего субъекта для оценки явлений и предметов должен существовать критерий. Однако критерий оценки истории не может быть исключительно мерой стоимости, то есть степенью соответствия объективно-исторических явлений интересам и потребностям познающего субъекта. В фундаментальном смысле он сам по себе есть историческая закономерность. Поэтому оценка истории – это, по сути говоря, взгляд на историю, который ярко демонстрирует характер ее понимания.

Являясь представителем мелкобуржуазной идеологии, Прудон не избежал противоречий в том числе и в понимании истории. Всеми возможными способами он противился тому, чтобы оценивать экономические отношения с помощью абстрактной нравственности, возражал против того, что в «различные экономические отношения постоянно просачиваются человеколюбие, гуманизм, дух самопожертвования, которые он отнес к мистицизму»[131]. Однако фактически он все же не вышел за рамки идеализма. Он писал: «Общественный порядок создается на строгой справедливости, ни в коем случае не создается на райских ощущениях будто мир – это одно целое, чувства альтруизма, любви к другим как к самому себе. Сегодня есть немало почтенных социалистов, которые всерьез хотят пробудить в народе такие ощущения»[132]. Замена альтруизма и любви к ближнему справедливостью и честностью ничуть не меняет сути вопроса. Это все равно что заменить метр дюймом.

Ранее в 1840 г. в работе под названием «Что такое частная собственность?» Прудон на основании честности раскритиковал частную собственность. Его чрезвычайно мощный девиз «Собственность – это кража» бросил вызов тому, что буржуазная политическая экономия считала священным. Хотя Прудон проявлял глубокое и искреннее возмущение уродством капиталистического строя, его теории строились на ошибочном основании. Резкая критика капиталистической системы, взявшая в качестве критерия честность и справедливость, не давала никакого научного объяснения исторической необходимости возникновения частной собственности и причинам, по которым ее следует заменить. Энгельс говорил, что «Прудон мерит все общественные, правовые, политические, религиозные положения мерилом “справедливости”, отвергая их или признавая в зависимости от того, согласуются ли они или не согласуются с тем, что он называет “справедливостью”» (1961. Т. 18. С. 270). Это не объясняло историю, а позорило ее. Вся история частной собственности человечества была выметена на мусорную свалку метлой «беспристрастности», чтобы подготовиться к наступлению равенства.

Эти взгляды Прудона получили дальнейшее развитие в «Философии нищеты», опубликованной в 1846 г. Отличие здесь состояло в том, что Маркс с точки зрения политической экономии связал воедино свое понимание равенства и теорию стоимости, попытался уравнительно объяснить трудовую теорию стоимости Д. Рикардо, расширить выводы о новом обществе, основанном на равноправном обмене. Он неоднократно подчеркивал, что «равенство – это единственный критерий для нас, наш идеал»[133]. Более того, Прудон рассматривал его как равенство обмена, как искоренение противоречий внутри стоимости. Поэтому он писал: «Обратите внимание, что доктрина о мере стоимости или об отношении стоимости есть доктрина равенства»[134]. Только если все производители при производстве будут строго соблюдать так называемые правильные пропорциональные отношения и осуществлять обмен по справедливой стоимости, то есть меняя одинаковые продукты труда на соответствующее количество других продуктов, тогда общество будет основываться на беспристрастности и справедливости.

Прудон сделал равенство и справедливость критерием оценки истории. Такой подход, подобно тем, в которых критерием является абстрактный разум или понятия добра и зла, относится к пониманию истории с точки зрения абстрактной теории человеческой природы, хотя они и выражаются в разной форме. Этот критерий оценки субъективен. Он требует, чтобы история соответствовала его понятиям о нравственности и власти. В нем рассматривается не определение истории, а то, чем она должна быть. Прудон полагал, что нашел для истории вечный неизменный критерий, но на самом деле его понятия о добре и зле, представления о справедливой и несправедливой, беспристрастной и лицеприятной власти весьма противоположны, постоянно изменяются. Основание для их изменения, – это сам предмет, используемый для оценки.

Та, в свою очередь, относительна. Оценивающая история – это сравнительная история. Поэтому критерий ее оценки должен отражать подлинный процесс исторического развития. Человеческая история – это в первую очередь история развития способов производства. Поэтому критерием здесь может стать только развитие производства и его способов, а также развитие соответствующих им общества, политики, культуры, науки, образования. Абстрактная человеческая природа не может претендовать на это, как и неизменные представления о нравственности и власти. В «Нищете философии» Маркс объяснил это на примере системы фабричного производства. Он писал: «Появление фабрики отмечено такими действиями, которые меньше всего отличались филантропичностью. Плетью удерживали там детей за работой; дети сделались предметом торговли, и о доставке их заключали контракты с сиротскими домами. Все законы относительно рабочего ученичества были отменены, так как, употребляя выражение г-на Прудона, не было уже более надобности в синтетических рабочих. Наконец, начиная с 1825 года, почти все новые изобретения были результатом конфликтов между рабочими и предпринимателями, которые всеми силами старались обесценить специальную подготовку рабочих. После каждой новой сколько-нибудь значительной стачки появлялась какая-нибудь новая машина. Рабочий же столь мало видел в применении машин свою реабилитацию, или свое восстановление, как утверждает г-н Прудон» (1961. Т. 18. С. 157). Однако с точки зрения Маркса это тоже было одним из видов исторического прогресса. Его нельзя было устранить абстрактными представлениями о справедливости и честности. Поэтому Маркс критиковал Прудона за то, что тот не понимал революционных аспектов системы фабричного производства и даже советовал рабочим отступить в прошлое: «В общем итоге г-н Прудон не пошел дальше идеала мелкого буржуа. И для осуществления этого идеала он не придумал ничего лучшего, как возвратить нас к состоянию средневекового подмастерья или, самое большее, средневекового мастера-ремесленника» (1961. Т. 18. С. 160). Итог непременно будет таким. Если абстрактное понятие равенства принять за критерий, то непременно случится так, что отношение к прошедшей истории будет наполнено идиллическим чувством тоски, похожим на любовь, а надежды на будущее (очередное наступление равенства) будут рисовать идеализированную картину по наброскам уже утраченного равенства.

После критики Прудона в 1846 г. Маркс развернул в 1847 г. полемику с Карлом Гейнценом. Он критиковал Гейнцена за его идеалистическое понимание истории и продолжил развивать идеи, полученные им в «Нищете философии».

Ранее К. Гейнцен был мелким судебным клерком из партии либералов. Уже в 1844 г. намечался некоторый прогресс в сфере законодательства, имели место попытки провести в нем некоторые реформы. Из-за публикации «Прусской бюрократии» он был вынужден покинуть Германию. В Швейцарии он познакомился с Арнольдом Руге, через общение с которым испытал влияние абстрактного гуманизма Фейербаха, гегелевского идеализма, а также идей Штирнера. У Гейнцена был идеалистический подход к пониманию истории.

От либералов Гейнцен перешел к радикалам. Традиции Американской революции и Франции 1793 г. он связал воедино с собственными революционными мероприятиями, которые позаимствовал у коммунистов, и хотел, чтобы в Германии, как и в Швейцарии, была создана республика. Чтобы сделать придуманную им Германскую республику более привлекательной, он вставил ее в оправу фейербаховского гуманизма, переработанного А. Руге. Гейнцен провозгласил ее наступающим «царством человека». Он также мечтал о том, что и без изменения способов производства и обмена люди смогут добровольно измениться и самостоятельно отрегулировать имущественные отношения и право преемственности. Он заявлял, что критерием оценки истории является нравственность, выступал за то, что общество должно быть основано на вечных истинах – благородстве, справедливости, нравственности.

Его подход к пониманию истории противоположен историческому материализму. В сентябре 1847 г. Гейнцен опубликовал в «Немецкой брюссельской газете» работу, в которой содержались нападки на коммунистов. В ответ Энгельс немедленно написал статью-опровержение «Коммунисты и Карл Гейнцен». Гейнцен выпустил ответную статью «“Представитель" коммунистов», в которой жестко обругал Энгельса. В связи с этим Маркс написал статью «Морализирующая критика и критизирующая мораль». Это была не совсем обычная публикация полемического характера, и написана она была не только для того, чтобы ответить на выпады Гейнцена против Энгельса. Если бы это было так, то статья Гейнцена не заслуживала бы серьезного ответа. Маркс использовал эту возможность, чтобы через анализ морализирующей критики и критизирующей морали, выраженных в работе Гейнцена, а также предлагаемого им рецепта «гуманизации общества» дать конструктивное изложение некоторым важным проблемам понимания истории, например, таким, как моральная оценка истории и проблема человеческой природы.

Маркс не соглашался с тем, что Гейнцен противопоставлял историю и нравственность и рассматривал историческое развитие как предательство морали. По его мнению, история непрерывно движется вперед. Любое развитие вне зависимости от того, каково его содержание, может рассматриваться как последовательная смена этапов, связанных между собой таким образом, что один отрицает другого. Развитие непременно включает в себя отрицание, то есть отрицание уже минувших, устаревших форм. Весьма абсурдно оценивать историю с помощью устаревших представлений о нравственности и считать предательством историческое развитие и отказ от старого в пользу нового.

Развитие самой истории неизбежно приводит к изменению системы ценностей и представлений о нравственности. Нормы морали отличаются от ее содержания, и, соответственно, их оценка тоже будет разной. То, что с точки зрения прогрессивного класса высоконравственно и благородно, в глазах загнивающего класса будет аморально и дурно. Это особенно ясно проявляется во времена стремительных исторических преобразований. Такие негативные высказывания, как «с каждым днем все хуже и хуже», «теперь люди не такие, как в старые времена», «моральная дегенерация» и другие зачастую становятся для загнивающего класса моральным основанием в борьбе против преобразований. Поэтому Маркс резко критиковал Гейнцена за то, что тот выставил развитие как предательство нравственности, и называл его «высоконравственным глупцом». Он писал: «Отречение! Этим словечком критизирующий филистер может заклеймить любое развитие, ничего не смысля в нем; свою неспособную к развитию недоразвитость он может в противовес этому торжественно выставлять как моральную незапятнанность. Так религиозная фантазия народов заклеймила всю историю в целом, поместив век невинности, золотой век, в доисторические времена, в ту эпоху, когда еще вообще не было никакого исторического развития и поэтому не было никакого отрицания, никакого отречения» (1961. Т. 18. С. 297). Если упрямо измерять историю с помощью устаревших моральных норм, то измерению поддастся только собственная нравственная низость – защита устаревших общественных отношений.

Также Маркс не соглашался с тем, как Гейнцен перевернул связь между политической властью и имущественными отношениями, с тем, что он использовал так называемые «честность и справедливость» в качестве критерия для оценки имущественных отношений. Имущественные отношения в капиталистической системе – то есть, когда один человек имеет все, а другой не имеет ничего – Гейнцен свел «к подобным простым вопросам совести и фразам о справедливости» (1961. Т. 18. С. 301).

На самом деле проблема имущества – это проблема не честности и справедливости, или морали, а «жизненный вопрос», тесно связанный с материальными интересами. По мере развития производства в разных исторических условиях имущественный вопрос также проявляется в различных формах. Например, во время буржуазной революции в Англии и Франции сущность этой проблемы свелась к тому, чтобы дать конкуренции широкую свободу и уничтожить все феодальные имущественные отношения, то есть феодальные владения, гильдии, монополию и т. д., потому что эти отношения в период с XVI по XVII век стали оковами для промышленного развития. Таким образом, уничтожение феодальных имущественных отношений было для буржуазии вопросом личной выгоды. Точно так же в период пролетарских революций требования уничтожить буржуазные имущественные отношения касались вопросов личной выгоды рабочего класса. Имущественный вопрос – это большая социальная проблема. Переход из экономической сферы в нравственную, свободное выражение своего праведного гнева ничуть не поможет найти научное объяснение сущности имущественных отношений и указать путь для разрешения этого вопроса.

Еще более абсурдными были представления Гейнцена о том, что несправедливость имущественных отношений полностью опирается на поддержку власти (1955. Т. 4. С. 269). Он обращал внимание лишь на одну сторону проблемы – на поддержку имущественных отношений политической властью – и не замечал, что определенная политическая власть создается на основе отношений частной собственности, а ее характер, функции и роль в конце концов определяются экономическими отношениями. Именно это отмечал Маркс: «Если буржуазия политически, то есть при помощи своей государственной власти, “поддерживает несправедливость в отношениях собственности», то этим она не создает ее. “Несправедливость в отношениях собственности», обусловленная современным разделением труда, современной формой обмена, конкуренцией, концентрацией и т. д., никоим образом не обязана своим происхождением политическому господству класса буржуазии, а наоборот, политическое господство класса буржуазии вытекает из этих современных производственных отношений, провозглашаемых буржуазными экономистами в качестве необходимых и вечных законов» (1961. Т. 18. С. 299). Неважно, каким образом буржуазное государство регулирует, руководит «онаучиванием», оно не может вечно поддерживать капиталистические имущественные отношения. В его силах только временно сглаживать противоречия, но не разрешать их. Для того, чтобы наступил момент краха политического господства буржуазии, нужно было только, чтобы зарождались и постепенно созревали экономические условия, приводящие к социалистической революции.

Маркс также отвергал абстрактную теорию о человеческой природе, которую Гейнцен использовал, чтобы подтачивать классовую борьбу. Гейнцен обвинял коммунистов в том, что они вызвали эту борьбу и подстрекали людей к противостоянию друг с другом. Он писал: «В своей революционной пропаганде я не грешил “ограниченностью коммунистов”, которые обращаются не к людям, а лишь к “классам” и натравливают людей разных “ремесел” друг на друга, ибо я допускаю “возможность”, что “человечность” не всегда зависит от “класса” или “размера кошелька”» (1955. Т. 4. С. 310).

Эти заблуждения были взаимосвязаны.

Классовый антагонизм не является проблемой размера кошелька и тем более склокой между разными отраслями. Разделение труда по профессиям – это не классовое разграничение. Размер кошелька – это только количественная разница, которая может существовать в рамках одного и того же класса. Точно так же классовые отличия основаны не на профессиях. Разделение труда в одном и том же классе создает разные рабочие специальности. Что же касается того, что отдельный индивид отнюдь не всегда зависит от своего класса, то это вполне возможно. Некоторые разноклассовые элементы могут проникать в лагерь противника, в частности это происходило во времена исторических перемен. Например, во времена Великой французской революции небольшое количество аристократии перешло в третий класс. Однако этот факт абсолютно не мог изменить характера классовой борьбы, так как то, что небольшое количество «пробудившихся» аристократов восстало против собственного класса, отнюдь не выходило за рамки классовой борьбы, а было направлено на борьбу революционного класса того времени – буржуазии – против деградировавшей аристократии.

Гейнцен, убрав все классовые различия, подчеркивал общую человеческую сущность и настаивал на том, что противостоящие друг другу классы уничтожаются в человеческой сущности. Конечно, это были лишь иллюзии. Именно об этом писал Маркс: «Если г-н Гейнцен думает, что целые классы, существование которых покоится на экономических, от их воли не зависящих условиях и которые в силу этих условий находятся в острейшем антагонизме друг к другу, – что эти классы могут, с помощью присущего всем людям свойства “человечности”, выскочить из действительных условий своего существования, то как легко должно быть какому-нибудь монарху подняться при помощи своей “человечности” выше своей “монархической власти”, выше своего “монархического ремесла”!» (1961. Т. 18. С. 311). Гейнцен пытался создать партию, которая не представляла бы ни буржуазию, ни пролетариат, и целью которой было бы человечество. Вполне очевидно, к какому вздору привела его абстрактная теория человеческой природы.

Там, где Гейнцен говорит о «гуманизации общества», также ясно прослеживается его идеалистическое понимание истории. Он высказывался против Великой французской революции, полагая, что Комитет общественного спасения и якобинцы, которые поддерживали его, – бесчеловечные разбойники, а собственные предлагаемые меры по гуманизации общества называл путем к созданию «наилучшей республики» «для людей», «для хороших людей, для человечных людей». Рационально отрегулировать имущественные отношения на основании нравственного чувства справедливости стало среди этих мер самым главным.

С точки зрения Гейнцена капиталистические имущественные отношения нерациональны. Многие люди бедны до такой степени, что не имеют минимальных предметов первой необходимости. Другие обирают полуголого пролетария, словно аристократия, собирают в свои руки бесчисленные богатства, нажитые нечестным путем. Если гуманизировать общество, то каждый человек будет иметь не так много, но и не так мало, поэтому необходимо обеспечить каждому гражданину самый минимальный уровень имущества и регламентировать максимальный. С помощью такого нравственного критерия равенства Гейнцен разрешал все экономические противоречия и гуманизировал общество. Это свидетельствует о том, что он совершенно не разбирался в политической экономии. Маркс полагал, что капиталистическая частная собственность представляет собой не настолько простые отношения, а совокупность буржуазных производственных отношений, самыми главными среди которых были классовые. Поэтому уничтожение частной собственности означает уничтожение классов, коренное преобразование буржуазных производственных отношений. Такое колоссальное историческое изменение – продукт деятельности всего общества.

Сведение настолько грандиозной революции к саморегулированию через мораль по отношению к имущественным отношениям, по сути, является фантазией. Неудивительно, что Маркс высмеивал Гейнцена, говоря, что «своими рецептами “гуманизирования общества” великий Карл Гейнцен обязан “инкам” и “сочинениям Кампе для детей”» (1961. Т. 18. С. 316), то есть вещам, которыми успокаивают малышей.

Производственные и классовые отношения. Исследование материальных основ классовой борьбы

Маркс не только критиковал Прудона и Гейнцена, внимательно следил за ошибочными идеями в рабочем движении, но также придавал большое значение пропагандистской деятельности среди рабочих и излагал созданный им научный подход, обращаясь напрямую к ним. Несколько раз на собраниях немецких рабочих Маркс читал свою работу «Наемный труд и капитал». Хотя она была опубликована в апреле 1849 г. как дополнение к «Новой рейнской газете», основные идеи, отраженные в ней, возникли еще в 1847 году.

Создание исторического материализма неразрывно связано с экономическими исследованиями Маркса. Это ясно прослеживается еще в «Рукописях», «Немецкой идеологии», «Нищете философии». «Наемный труд и капитал» – это работа 1840-х, и в отдельных местах она отличается от утверждений, содержащихся в тех работах, которые Маркс написал после 1859 г. С точки зрения сравнительно поздних произведений некоторые термины и целые выражения в ней используются неудачно и даже неверно, например, отождествляются продажа рабочей силы и продажа труда. Тем не менее здесь Маркс впервые прямо и общедоступно представил и описал собственные экономические взгляды. В частности, он связал их с историческим материализмом. Он еще внимательнее изучил «сами экономические отношения, на которых основано как существование буржуазии и ее классовое господство, так и рабство рабочих», «экономически[е] отношени[я], составляющий] материальную основу современной классовой и национальной борьбы» (1957. Т. 6. С. 429). Посредством этого исследования он дал основанное на экономике изложение вопросам о том, что такое общество, производственные отношения и классовые отношения. Он также описал характер классовой борьбы и углубил некоторые важные идеи исторического материализма.

При исследовании любого вида общества мы видим колоссальную сеть из деятельности и отношений весьма разнообразных людей. Она крайне пестра, от чего даже рябит в глазах. Однако стоит лишь попасть внутрь, как мы обнаружим, что эти разнообразные, сложные, хаотичные отношения, грубо говоря, делятся на два вида: между природой и человеком и между человеком и человеком. Сутью, основой, объединяющей их, является производство материальных ценностей. Об этом Маркс писал: «В производстве люди вступают в отношение не только к природе. Они не могут производить, не соединяясь известным образом для совместной деятельности и для взаимного обмена своей деятельностью. Чтобы производить, люди вступают в определенные связи и отношения, и только в рамках этих общественных связей и отношений существует их отношение к природе, имеет место производство» (1957. Т. 6. С. 441). Поэтому производство материальных ценностей является тем фундаментом, на котором построено все общество.

Маркс нашел определяющее звено целого общества. В отличие от прежних разнообразных исторических представлений, отождествлявших его с государством и рассматривавших его как расширение семьи или как простую совокупность индивидов, он выделил из разных видов деятельности человека производственную, из разных видов человеческих отношений – производственные, тем самым уловив, в чем заключается сущность общества. Он писал: «Итак, общественные отношения, при которых производят индивиды, общественные производственные отношения, изменяются, преобразуются с изменением и развитием материальных средств производства, производительных сил. Производственные отношения в своей совокупности образуют то, что называют общественными отношениями, обществом, и притом образуют общество, находящееся на определенной ступени исторического развития, общество с своеобразным отличительным характером. Античное общество, феодальное общество, буржуазное общество представляют собой такие совокупности производственных отношений, из которых каждая вместе с тем знаменует собой особую ступень в историческом развитии человечества» (1957. Т. 6. С. 442). Это меткое описание раскрывает общую суть разных видов социума и их особенности. Однако ни их общность, ни их специфика не обходится без анализа производственных отношений. Конечно, это не означает, что для того, чтобы вывести полный облик какого-либо общества, будет достаточно исследовать только их совокупность, игнорируя другие, например, политические, нравственные, семейные, идеологические взаимосвязи. Для того, чтобы понимать, что такое общество, и в целом уловить его сущность и облик, необходимо изучить совокупность его общественных отношений.

Именно потому, что Маркс смог уловить суть производственных отношений, его исследования человека и предмета вышли на новый научный уровень, а не застряли на уровне абстрактного гуманизма и фетишизма. Опровергая то, что производственные отношения отождествляют чернокожего раба с афроамериканцем, он отмечал: «Негр есть негр. Только при определенных отношениях он становится рабом. Хлопкопрядильная машина есть машина для прядения хлопка. Только при определенных отношениях она становится капиталом. Выхваченная из этих отношений, она так же не является капиталом, как золото само по себе не является деньгами или сахар – ценой сахара» (1957. Т. 6. С. 441). Этот взгляд, по сравнению с «Рукописями», несомненно, является более прогрессивным.

В «Рукописях» Маркс рассматривал взаимоотчуждение людей как отрыв родовой сущности человека от него самого, описывал, что из-за отчуждения они утратили то, что делало их человеческими индивидами. Здесь же он подчеркнул ограниченность производственных отношений. Причины, по которым чернокожий человек становится рабом, созданы определенными производственными отношениями. Поэтому исследование этих причин заключалось не в поиске человеческой природы, а в изучении производственных отношений конкретного исторического этапа. Только в рамках определенных социальных связей и общественных отношений можно было дать научное объяснение феноменам этого общества.

Таким же образом капитал, если говорить о формах его материального проявления, включает в себя сырьевые ресурсы, орудия труда и различные средства производства. Он является неким предметом, но его сущность – это общественные отношения, так как созданные капиталом средства производства, орудия труда и сырьевые ресурсы возникают и накапливаются в определенных общественных условиях и производственных отношениях, а также в социальных связях производят новое. Конечный продукт любого материального производства непременно выражается как предмет, совокупность некоторого количества материальных продуктов, но в них отражен характер отношений, посредством которых он произведен. Это своего рода атрибут общества, который не связан с естественными атрибутами продукта. Несмотря на то, что материальная форма капитала может изменяться, как, например, производство хлопка заменило шерсть, а рис – пшеницу, это никак не меняет сущности капитала. Поэтому Маркс писал: «Капитал – тоже общественное производственное отношение. Это – буржуазное производственное отношение, производственное отношение буржуазного общества» (1957. Т. 6. С. 442). Предмет, изучаемый в отрыве от общественных отношений, не относится к «предмету» в историческом материализме.

Поскольку в обществе человек находится в определенных общественных отношениях и социальных связях, он не изолирован. Хотя он интуитивно воспринимается нами как индивид, на самом деле человек – это группа, складывающаяся из различных объединений. В классовом обществе таким объединением является класс. Он отличается от семейных отношений, основанных на кровных узах, и от земляческих отношений, основой которых является земля. Он образуется при делении людей в зависимости от положения, которое они занимают в производственных отношениях. Классовые отношения соответствуют существующим производственным. Характер и структура последних определяют структуру этого общества. В работе «Наемный труд и капитал» Маркс с этой позиции исследовал базовые классовые отношения, образующие капиталистическое общество.

Рабочий – это трудящийся, труд – это жизнедеятельность его самого, воплощение его жизни, однако не каждый трудящийся является рабочим. С точки зрения Маркса, труд отнюдь не всегда является наемным, рабочая сила – это не всегда товар. Раб не сам продает свою рабочую силу рабовладельцу, точно так же, как и бык не работает у крестьянина по найму. Он вместе со своей рабочей силой навсегда продан рабовладельцу и является товаром, который можно выставить на аукцион и передавать от одного владельца к другому. Сам по себе раб – это товар, но его рабочая сила не является его товаром. Крепостной – это предмет, принадлежащий земле, который производит плоды вместо ее владельца. Хотя крепостной продает часть своей рабочей силы помещику, он не только не получает вознаграждения, но еще и обязан платить подать. Совсем не так обстоит дело с рабочим. Он не принадлежит никакому собственнику, не принадлежит земле. Он «свободен». Рабочий может и должен продавать себя, причем понемногу, каждый день отдавая несколько часов своей собственной жизни капиталисту. Рабочий является формально «свободным» трудящимся, избавившимся от отношений личной зависимости.

Таким же образом капиталист – это собственник, но не каждый собственник – это капиталист. Рабовладелец и феодал обладают собственностью, но между ними и рабами или крестьянами не существует меновых отношений. Капиталиста определяет не то, что он владеет произведенными ценностями, а то, что посредством товарных отношений он заменяет живой труд рабочего накопительным, являющимся инструментом сохранения и роста цен.

Подобно южному и северному полюсам магнитного поля наемный труд и капитал, а также рабочий и капиталист не могут существовать друг без друга. Они представляют собой продукт одних и тех же производственных отношений, два антагонистических объединения. Отношения между капиталистом и рабочим всегда выражаются через отдельных индивидов. Эти индивиды связывают представителей двух общающихся между собой классов. Именно это отмечал Маркс: «Рабочий, как только захочет, покидает капиталиста, к которому нанялся, и капиталист, когда ему заблагорассудится, увольняет рабочего, увольняет, как только рабочий перестает приносить ему выгоду или не приносит ему такой выгоды, на какую капиталист рассчитывал. Но рабочий, для которого единственным источником заработка служит продажа труда, не может покинуть всего класса покупателей, то есть класса капиталистов, не обрекая себя при этом на голодную смерть. Он принадлежит не тому или другому буржуа, а буржуазии, классу буржуазии в целом; и уж его дело – найти себе хозяина, то есть подыскать покупателя среди класса буржуазии» (1957. Т. 6. С. 433). Буржуазия того времени активно пропагандировала «любовь к ближнему», всеми способами насаждала среди рабочих подобные семейным чувства и отношения к капиталистам. Хотя она смогла размыть классовые отношения, она не смогла их изменить. Капитал никогда не станет символом труда. Установить между ними дружественные отношения труднее, чем примирить тигра с ягненком.

В производственных отношениях Маркс нашел не только объяснение существования капиталиста и рабочего, но и корни их взаимного антагонизма, то есть материальную основу их борьбы. Через анализ связи между заработной платой и прибылью он обнаружил, что антагонизм между капиталистом и рабочим представляет собой антагонизм базовых выгод, и опроверг различные точки зрения, в которых считалось, что интересы капиталиста и рабочего совпадают.

В то время Маркс еще не различал труд и рабочую силу, не сформулировал понятие прибавочной стоимости и рассматривал заработную плату как стоимость труда. Однако уже тогда он заметил, что заработная плата представляет собой доход рабочего от его труда. Она противоположна прибыли, получаемой от капитала. Ярким выражением этого антагонизма является обратное отношение заработной платы и прибыли.

Маркс разделил заработную плату на номинальную и реальную. Первая определяет денежную стоимость труда, вторая – товарную массу, которую можно приобрести на эту сумму. Проблема заключается не только в том, что повышение заработной платы может замаскировать падение реальной оплаты труда, но и в том, что ни реальная, ни номинальная заработная плата не может выражать ее реальных соотношений, потому что она в первую очередь определяется соотношением между ней и прибылью, которую получает капиталист. То есть, если реальная заработная плата не изменяется и даже растет, но ее отношение к прибыли по-прежнему падает, распределение общественного богатства между капиталом и трудом становится все более неравномерным. «Заработная плата и прибыль находятся в обратном отношении друг к другу» (1957. Т. 6. С. 451), потому что рост доли капитала (прибыли) означает, что доля, созданная трудом (заработная плата), падает. И наоборот: заработная плата уменьшается настолько, насколько увеличивается прибыль. Это противоречие является антагонистическим, поэтому Маркс писал, что «если даже мы остаемся в пределах отношений между капиталом и наемным трудом, интересы капитала и интересы наемного труда диаметрально противоположны» (1957. Т. 6. С. 450).

Маркс также опровергал различные теории, скрывающие антагонизм капитала и труда. Хотя эти взгляды были распространены сто с лишним лет назад, его критика по-прежнему обладает практической ценностью, в ней содержатся положения, которые важны и сегодня. В современном мире теории, опровергнутые Марксом, снова и снова возникают в тех или иных формах. То, что капитализм продолжает находиться в относительно спокойном и стабильном состоянии, наводит на мысль о содержании в них определенной доли заблуждения.

1. Согласно этим взглядам, интересы капитала и труда совпадают, прирост производственного капитала и заработной платы согласуются между собой. Маркс опроверг эту теорию. Он обращал внимание на следующее: чем сильнее растет производственный капитал, тем сильнее увеличиваются разделение труда и масштабы использования механизмов. Чем сильнее и шире распространены эти явления, тем ожесточеннее конкуренция между рабочими и тем меньше их заработная плата. В частности, из-за прироста производственного капитала и усиления конкуренции собственник вынужден использовать колоссальные производственные средства, изо дня в день увеличивая масштабы. Поэтому ему приходится прибегать к услугам всевозможных кредитных организаций, из-за чего экономический кризис повторяется снова и снова. В критический момент рабочие массы из-за безработицы и голода становятся для кризиса «похоронной утварью», как рабы, которых в древности хоронили вместе с их владельцем.

Верно и то, что по мере роста производительного капитала и развития производительных сил богатство всего общества, его потребности и общественные блага также возрастают. По сравнению с прошлым изменяется качество и количество потребительских товаров, которые получают рабочие. Однако это не доказывает того, что интересы капитала и труда совпадают. По этому поводу Маркс писал следующее: «Наши потребности и наслаждения порождаются обществом; поэтому мы прилагаем к ним общественную мерку, а не измеряем их предметами, служащими для их удовлетворения. Так как наши потребности и наслаждения носят общественный характер, они относительны» (1957. Т. 6. С. 446). Например, небольшой дом, вне зависимости от того, насколько он маленький, может удовлетворять потребности человека в жилье, если здания поблизости имеют такой же размер. Однако как только рядом появляется дворец, маленький домик становится жалкой на вид лачугой. Поэтому, несмотря на развитие производства, вещи, которые получают рабочие по сравнению с капиталистами, по-прежнему не увеличиваются, а снижаются. «Таким образом, если при быстром росте капитала и увеличивается доход рабочего, то одновременно увеличивается и общественная пропасть, отделяющая рабочего от капиталиста, а вместе с тем увеличивается и власть капитала над трудом, зависимость труда от капитала» (1957. Т. 6. С. 451). Так называемая теория о том, что быстрый прирост капитала приносит пользу рабочим, по сути утверждает, что чем больше богатство, которое увеличивает рабочий для капиталиста, тем больше объедков ему достается. Можно сказать, что это является «усовершенствованием» рабской жизни. Сознательный рабочий никогда не станет восхвалять свое рабское положение.

2. Приверженцы подобных взглядов заявляют, что «рабочие, ставшие благодаря машинам излишними, находят работу в новых отраслях промышленности» (1957. Т. 6. С. 457). Это заявление далеко от действительности. Безработица – неизбежное явление капиталистического строя. Найти работу в новых отраслях труда могут не все уволенные рабочие, а зачастую – лишь новые, молодые рабочие, которые только выходят на рынок рабочей силы. Даже машиностроение, которое, как считается, может вместить огромное количество рабочей силы, вытесняет рабочих из-за ежедневной и всесторонней эксплуатации механизмов. К тому же армия рабочих пополняется разорившимися людьми из других социальных прослоек. Таким образом, лес рук, просящих работы, становится все гуще и гуще, а сами эти руки – все тоньше и тоньше. Как льющейся воде необходимо «водохранилище», так и потоку рабочей силы в капиталистическом обществе требуется «человекохранилище» – армия безработных. Современная ситуация ничем не отличается от той, которая сложилась при Марксе.

3. Согласно этим взглядам, «прибыль капиталиста может быть повышена также благодаря улучшению орудий труда, новым способам применения сил природы и т. д.» (1957. Т. 6. С. 449). Другими словами, не труд порождает стоимость, а новые орудия производства, применение науки и техники, которые создают для капиталиста еще больше прибыли. Маркс еще раньше опроверг этот подход. Он писал: «Усовершенствование машин, новые способы применения сил природы в производстве позволяют создать в течение определенного рабочего времени при том же количестве труда и капитала большую массу продуктов, но никак не большую массу меновых стоимостей» (1957. Т. 6. С. 450). «В какой бы пропорции ни распределял между собой класс капиталистов, буржуазия, – одной ли страны или всего мирового рынка – чистый доход от производства, общая сумма этого чистого дохода во всяком случае представляет собой только ту сумму, на которую живой труд увеличивает в целом труд накопленный» (1957. Т. 6. С. 450). Вне зависимости от того, насколько развиты наука и техника, автоматизация и информатизация изменяют удельный вес расходов физической и умственной силы рабочих в труде, но не могут опровергнуть научный вывод о том, что единственный источник стоимости – это труд. Поэтому хотя в капиталистическом строе применение науки и техники в производстве способствует производству и общественному прогрессу, оно не ослабляет эксплуатацию, а усиливает ее.

Очевидно, что антагонизм буржуазии и пролетариата упирается в противостояние материальных интересов, проистекающее из характера капиталистических производственных отношений и проявляющееся через антагонистическую связь между прибылью и заработной платой. Его не могут разрешить никакие пустые нравственные поучения. Такой историко-материалистический подход резко отличается от идеалистического, убравшего из истории материальные интересы и классовую борьбу, которая основывается на антагонизме материальных интересов.

Исторический материализм – суть «Манифеста Коммунистической партии»

«Манифест Коммунистической партии» – это научная политическая программа, которую Маркс и Энгельс написали для Союза коммунистов в период с декабря 1847 г. по январь 1848 г. В ней сконцентрированы их крупные достижения 1840-х в философии, политической экономии и научном социализме, исторический материализм в особенности.

Энгельс неоднократно отмечал, что исторический материализм является основной идеей, насквозь пронизывающей «Манифест Коммунистической партии». Это подчеркивал и первый итальянский марксист Антонио Лабриола. В своей знаменитой статье «В память о “Коммунистическом манифесте”» он писал: «Сила, сущность, решающее значение этого произведения целиком и полностью заключается в новом понимании истории, которое его пронизывает. Оно находит свое объяснение и развитие в одной части Манифеста, в то время как в другой части Манифеста о нем не говорится и ссылки на него отсутствуют. Благодаря этому пониманию истории коммунизм перестал быть чаянием, стремлением, преданием, догадкой или желанным исходом и впервые нашел свое адекватное выражение в сознании собственной необходимости, то есть в сознании того, что он является неизбежным результатом современной классовой борьбы»[135]. И в самом деле, в «Манифесте Коммунистической партии» Маркс превосходно применил принципы исторического материализма для исследования новой истории и анализа структуры капиталистического общества. Он отказался от абстрактных моральных принципов, прирожденного права, неизменного разума и вечных истин, например, справедливости или равенства. Немецкий мыслитель изложил исторические закономерности, исходя из самой истории. «Манифест Коммунистической партии» весьма живо, ярко и неопровержимо продемонстрировал научность и практичность исторического материализма, показал, что он является единственным научным пониманием истории, научной методологией.

Маркс смог обнаружить тот факт, что в каждой исторической эпохе главные способы экономического производства и обмена, а также непременно возникающая из них общественная структура являются той основой, на которой утверждена политическая и интеллектуальная история этой эпохи. В изменениях способов производства материальных ценностей он искал основания буржуазного производства и развития. Маркс отмечал: «Современная буржуазия сама является продуктом длительного процесса развития, ряда переворотов в способе производства и обмена» (1955. Т. 4. С. 426).

В поисках ответа на вопрос, почему из средневекового крепостного крестьянства возникло раннее городское население и почему из этого городского класса развились первые буржуазные элементы, Маркс, последовательно придерживаясь экономики как главной ведущей идеи, тесно связал между собой развитие производства, увеличение спроса и расширение мирового рынка. В этом кроются причины, по которым современная крупная промышленность заменила мануфактурное производство, пар и механизмы – ручные инструменты, современные собственники – промышленных богачей, руководители огромной армии производств – прежний промышленный средний класс. Весьма примечательно то, что Маркс обратил внимание на роль географических факторов. Он признал, что открытие Америки и плавания вокруг Африканского континента имели важное значение для развития капитализма в Западной Европе. Однако в отличие от географического детерминизма Маркс не рассматривал топографию как уже существующий фактор, определяющий общество снаружи, а исследовал роль географической среды с точки зрения развития общества. Открытие Америки и морских путей, огибающих Африку, соответствовало потребностям зарождающейся буржуазии, которой требовались новые места для своей деятельности. По этой причине такие открытия стали возможными и смогли поспособствовать развитию капитализма. Не географические условия, а развитие промышленности основало мировой рынок, которому поспособствовало открытие Америки.

Маркс отнюдь не игнорировал роль политики, но последовательно придерживался принципов исторического материализма, считая, что расширение политического влияния неотделимо от усиления экономической мощи. На каждом этапе своего развития буржуазия соответствовала своему экономическому статусу, можно сказать, что у нее были соответствующие политические достижения. Например, под властью феодалов она была угнетаемым классом, в городских общинах итальянских и французских городов – военной, самостоятельной организацией, во времена мануфактурного производства – силой, противостоящей аристократии в государствах с сословно-представительной или абсолютной монархией, и даже главной основой империй. Конечно, в развитии экономики и политики не бывает абсолютного равновесия, и между ними могут возникать противоречия. Однако ситуация, когда буржуазия управляет экономикой общества, а в политике сама является управляемой, не может длиться вечно. Экономические силы в итоге уничтожат политические. Как только буржуазия создаст крупную промышленность и мировой рынок, она скинет корону с головы феодальной знати и, став так называемым правительством буржуазной республики, превратится в единоличного властелина.

Опровергая различные обвинения буржуазии в адрес коммунизма, Маркс проанализировал структуру общества капитализма, применив к этому принципы исторического материализма.

Капиталистический социум основывается не на обычной частной собственности, а на классовом антагонизме, на системе частной собственности, когда одна группа людей эксплуатирует другую. В таком обществе система образования, семейные отношения, а также религиозные, нравственные, философские, политические и юридические представления соответствуют этому виду отношений.

Когда кто-то представлял уничтожение буржуазного образования как уничтожение образования вообще, Маркс опровергал эти взгляды. Он подчеркивал, что образование определяется обществом и такими общественными отношениями, которые позволяют людям осуществлять его. Для большей части людей буржуазное образование было не более чем подготовкой к превращению в механизм. Характер семейных отношений также зависел от общественных. В капиталистическом обществе современная буржуазная семья строилась на капитале, на личном обогащении, тогда как семейные отношения в пролетариате разрушались из-за развития крупной промышленности, и дети рабочих все больше и больше превращались в объект купли-продажи и орудие труда. Так называемая свобода в капиталистическом обществе в итоге относилась к свободе внутри буржуазных производственных отношений, являясь отражением свободной конкуренции в мысленной сфере. Производственные отношения капитализма, сердцем которых была полученная на средства производства частная собственность, словно свет, озаряющий все вокруг, освещала каждую сферу капиталистического общества, придавая им собственный колорит. Поэтому Маркс говорил: «Нужно ли особое глубокомыслие, чтобы понять, что вместе с условиями жизни людей, с их общественными отношениями, с их общественным бытием изменяются также и их представления, взгляды и понятия, – одним словом, их сознание?» (1955. Т. 4. С. 445). Отвечая тем, кто отделял представления буржуазии о свободе, образовании, законе от капиталистического общества, Маркс писал: «Ваши идеи сами являются продуктом буржуазных производственных отношений и буржуазных отношений собственности, точно так же, как ваше право есть лишь возведенная в закон воля вашего класса, воля, содержание которой определяется материальными условиями жизни вашего класса» (1955. Т. 4. С. 443).

Полностью ли Маркс отрицал капиталистическое общество? Нет. Он рассматривал коммунистическую революцию как окончательный разрыв с устоявшимися отношениями собственности (частная собственность), традиционными представлениями (представления о частной собственности) и поэтому резко подчеркивал, что пороки капиталистического общества можно понять. Однако данный им анализ является материалистическим и диалектическим. Материалистический взгляд на историю сам по себе включает диалектику, то есть отношение к ней с позиций историзма. В. И. Ленин одобрительно отзывался о «Манифесте Коммунистической партии», говоря, что в нем «с гениальной ясностью и яркостью обрисовано новое миросозерцание, последовательный материализм, охватывающий и область социальной жизни, диалектика, как наиболее всестороннее и глубокое учение о развитии, теория классовой борьбы и всемирно-исторической революционной роли пролетариата, творца нового, коммунистического общества»[136].

Маркс признавал, что «буржуазия сыграла в истории чрезвычайно революционную роль» (1955. Т. 4. С. 426). Энгельс полагал, что эта оценка «совершенно справедлива». Если вести исследование в соответствии с историческим процессом развития, то можно увидеть огромную положительную роль, которую капиталистический строй играл для развития истории человечества.

1. «Буржуазия менее чем за сто лет своего классового господства создала более многочисленные и более грандиозные производительные силы, чем все предшествовавшие поколения вместе взятые» (1955. Т. 4. С. 429). В самом деле, капиталистическое общество заменило феодальное и в значительной степени освободило производительные силы. Покорение природных сил, использование машин, применение химии в промышленности и сельском хозяйстве, речное, железнодорожное сообщение, изобретение телеграфа, распахивание целых континентов, – все это скрывалось в производительных силах общественного труда, которые и вправду стали напоминать освобожденного Прометея. Буржуазия того времени являлась прогрессивным классом, а промышленная занимала в ней главное место.

2. Буржуазия начала процесс космополитизации. Она сделала так, что деревня уступила место городу, аграрные народы уступили промышленным, и старалась «созда[ть] себе мир по своему образу и подобию» (1955. Т. 4. С. 428).

Одновременно с развитием промышленности она создала огромные города, сделала так, что городское население значительно превысило сельское. Это был мучительный, наполненный страданиями процесс разорения, разграбления деревни городом. Однако если говорить об объективной роли промышленности, то благодаря ей большая часть населения вышла из невежественного состояния сельской жизни и втянулась в водоворот индустриальной культуры. Историей предопределено, что человечество попадет в «рай», отмучавшись в «чистилище».

Она также начала «крестовые походы» по освоению мирового рынка. Ее оружием были не только пушки, но, что более важно, дешевые товары. Буржуазия не была послом мира, насаждавшим науку и «культуру». Колониальная хроника капитализма – это отвратительная история, полная крови и огня. Однако она непреднамеренно нарушила прежнюю самообеспеченность и обособленность занятых ею земель, усилила материальное общение между различными культурами, постепенно делая невозможными ограниченность и однобокость какого-либо одного народа. Поэтому расцвет буржуазии стол точкой отсчета настоящей «всемирной истории». С точки зрения процесса исторического развития это эпохальный прогресс.

3. Заполучив власть, буржуазия уничтожила все феодальные, патриархальные и идиллические отношения, разрушила структуру семьи, в которой несколько поколений жило вместе, и сорвала с семейных отношений их трогательно-сентиментальный покров, превратив их в чисто денежные. Она сделала деньги мерилом всего, утопила феодальные представления о нравственности в эгоистических расчетах, тем самым превратив образованных людей, на которых прежде смотрели с трепетом и уважением, в своих платных наемных работников.

Буржуазия также развила представления о свободной конкуренции, что определялось ее производственными отношениями. Мелким производителям были присущи ретроградство, страх перемен и стремление сохранить старый способ производства в неизменном виде, тогда как буржуазия не могла существовать, не вызывая постоянно переворотов в орудиях производства, а, следовательно, и в производственных отношениях и даже во всей совокупности общественных отношений. Маркс весьма точно описал это, сказав: «Беспрестанные перевороты в производстве, непрерывное потрясение всех общественных отношений, вечная неуверенность и движение отличают буржуазную эпоху от всех других» (1955. Т. 4. С. 427).

Единство противоположностей есть универсальный закон вселенной. Историческая прогрессивность и революционная роль буржуазии неотделимы от ее отношения к феодализму. Победа буржуазии над феодализмом – это победа разума над суеверием, науки над невежеством, буржуазного права над феодальными привилегиями, свободной конкуренции над феодальными гильдиями, накопительства над расточительством, скупости над желанием к наслаждениям. Однако ее прогрессивность содержала неразрешимые противоречия, так как замена феодального строя капитализмом стала, по сути, заменой одной эксплуататорской системы на другую.

Великое достижение Маркса заключается в том, что он дал историческую оценку буржуазии. Объяснять прошедшее необходимо для того, чтобы объяснить настоящее. Маркс, исходя из процесса возникновения, развития и неизбежного отмирания буржуазии, исследовал и рассмотрел ее историческую роль как звено одного целого процесса. В этом и заключается историзм, исчерпывающая историческая диалектика. Основываясь именно на таком понимании истории, Маркс, проанализировав внутренние противоречия, которые содержит в себе капитализм, сделал вывод о том, что «ее [буржуазии] гибель и победа пролетариата одинаково неизбежны» (1955. Т. 4. С. 436).

Материалистическое понимание истории в «Манифесте Коммунистической партии» также чрезвычайно ярко проявилось в критике Маркса по отношению к различным веяниям социализма. Это была не только критика одной политической доктрины по отношению к другой, но и антагонизм двух подходов к пониманию истории.

Разные виды социалистических учений непременно критикуют капитализм, это характерная особенность причин, по которым они стали называться социалистическими идеями. Однако их подход и исходная точка отличаются, и потому их критерии оценки капиталистического общества тоже разные. На самом деле эти критерии относятся не к измерению предмета, а к оценке самого себя. Исходя из них, мы увидим не истинный исторический процесс, а всевозможные рецессивные подходы к пониманию истории.

Феодальный, мелкобуржуазный социализм представляет собой регрессивное понимание истории, в котором для оценки социалистического способа производства используются феодальные или мелкобуржуазные критерии. Феодальная аристократия, атакованная буржуазией, чтобы пробудить чувство солидарности, притворилась, что заботится о рабочих и осуждает буржуазию. Однако в своих статьях, что были словно «наполовину похоронная песнь – наполовину пасквиль, наполовину отголосок прошлого – наполовину угроза будущего» (1955. Т. 4. С. 448), они хвалились превосходством феодальных форм эксплуатации, хвастались тем, каким способом их формы эксплуатации отличались от буржуазных. Появление революционно настроенного пролетариата они сделали доказательством того, что капитализм должен вернуться к феодализму. Социалисты мелкой буржуазии «в своей критике буржуазного строя прикладывали к нему мелкобуржуазную и мелкокрестьянскую мерку» (1955. Т. 4. С. 450). Будучи вытесненными крупной промышленностью, они постоянно выбрасывались в армию пролетариата. Хотя эти социалисты тоже могли глубоко проанализировать противоречия современных производственных отношений, они пытались восстановить старые средства производства и инструменты обмена и тем самым вернуть старые отношения собственности и старое общество, или же снова пытались вставить современные средства производства и инструменты обмена в уже сломанные ими рамки отношений частной собственности. Политический смысл изложенных выше двух течений социализма не одинаков, но с точки зрения истории они оба все еще смотрели назад.

Историческое и политической значение критического утопического социализма и коммунизма различны. Основоположники первого во многих аспектах высказывали революционный идеи, в их трудах содержалась критическая составляющая, которая дала рабочим множество превосходных материалов для просвещения рабочего сознания. В их активной позиции по отношению к будущему обществу и реальных действиях содержалось множество гениальных догадок. Однако в отношении понимания истории они последовательно развивали просветительский рационализм Франции XVIII в. Критерием для оценки всего стал мыслящий разум, человеческий мозг, а принципы, раскрытые через его размышления, должны были стать основой всей человеческой деятельности и социальной адаптации. Поэтому, критикуя в «Манифесте» их понимание истории, Маркс писал: «Место общественной деятельности должна занять их личная изобретательская деятельность, место исторических условий освобождения – фантастические условия, место постепенно подвигающейся вперед организации пролетариата в класс – организация общества по придуманному ими рецепту. Дальнейшая история всего мира сводится для них к пропаганде и практическому осуществлению их общественных планов» (1955. Т. 4. С. 455).

Особенного внимания заслуживает то, что Маркс рассматривал немецкий, или «истинный» социализм, как «досуже [е] мудрствований об осуществлении человеческой сущности» (1955. Т. 4. С. 457). Он критиковал сторонников этого течения за подход к пониманию истории, в котором в качестве критерия была человеческая сущность, за то, что денежные отношения они рассматривали как «отчуждение человеческой сущности», что буржуазное государство считалось у них за «упразднение господства Абстрактно-Всеобщего», за их заявления о том, что они отстаивали «вместо интересов пролетариата – интересы человеческой сущности, интересы человека вообще» (1955. Т. 4. С. 452) и т. д. Тем самым уже после «Немецкой идеологии» Маркс ясно выразил свою точку зрения в отношении социализма, в котором критерием служила человеческая сущность, а история оценивалась с помощью ее отчуждения и возврата.

Ключ к истории классового общества

Энгельс называл классовую борьбу великим законом истории и полагал, что по отношению к истории классового общества она имеет такое же значение, как и закон сохранения энергии для природы физических явлений. Он рассматривал ее как ключ к пониманию всей истории классового строя. Выдающийся вклад «Манифеста Коммунистической партии» (далее – «Манифест») в исторический материализм состоит в том, что через обобщение истории, в частности, истории капиталистического общества, в нем раскрывались эти исторические закономерности. В «Манифесте» историческая наука достигла такой большой высоты, какой только можно было достичь в 1848 г.

Развитие классовой борьбы началось не с Маркса. Еще раньше он отметил экономический анализ, сделанный Английской классической экономической школой, признал, что историки периода Французской реставрации увидели классовую борьбу и осмысливали французскую историю на ее основании. Огюстена Тьерри Маркс называл «отцом классовой борьбы среди составителей истории Франции» (1962. Т. 22. С. 48). Однако их нельзя сравнивать с Марксом. Только он исследовал классы и классовую борьбу, исходя из способов производства и обмена каждого исторического периода, а также возникающей на основе этого общественной структуры. Он положил теорию классовой борьбы в основу научного понимания истории и методологию. Для этого, конечно, потребовалось много времени. Процесс становления начался с защиты нищих крестьян в «Рейнской газете» и описания исторической миссии пролетариата в «Немецко-французских ежегодниках», прошел через «Рукописи», «Святое семейство» и «Немецкую идеологию» и завершился в «Манифесте». Хотя в «Манифесте» отдельные рассуждения были неполными, в этом произведении классовая борьба анализировалась с двух сторон – истории и действительности. «Манифест» рисовал и величественную картину истории классовой борьбы, и тонко описывал особенности классового противостояния в капиталистическом обществе, указывая ключ к разгадке истории и действительности, которые людям так трудно познавать.

Всесторонне исследовав классовую борьбу с точки зрения исторического развития, Маркс отметил: «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов» (1955. Т. 4. С. 424). Впоследствии они с Энгельсом уточнили это заключение. В конце 1847 г., когда «Манифест» еще не был закончен, люди практически ничего не знали о доисторическом обществе и его устройстве. Затем прусский барон А. Гакстхаузен открыл форму русского общинного землевладения, а Георг Людвиг фон Маурер доказал, что такая форма собственности является социальной основой, давшей начало историческому развитию всех германцев. Также люди постепенно обнаружили, что сельская община с общинным землевладением была первоначальной формой общества повсюду от Индии до Ирландии. В частности, выдающийся американский ученый Льюис Морган выявил настоящую сущность нации и ее связь с племенем, раскрыл типичную форму внутренней структуры первобытно-коммунистического общества, и показал, что оно начало разделяться на различные обособленные и, в итоге, противоположные друг другу классы только по мере распада первобытно-коммунистического общества.

Указанная выше ошибка в рассуждении, приведенном в «Манифесте», нисколько не повлияла на анализ классовой борьбы Маркса. Факты свидетельствуют о том, что Маркс добился крупных результатов в изучении истории классовой борьбы.

1. Маркс указал на то, что «свободный и раб, патриций и плебей, помещик и крепостной, мастер и подмастерье, короче, угнетающий и угнетаемый находились в вечном антагонизме друг к другу, вели непрерывную, то скрытую, то явную борьбу, всегда кончавшуюся революционным переустройством всего общественного здания или общей гибелью борющихся классов» (1955. Т. 4. С. 424). Здесь

Маркс очень коротко, но ясно выразил связь между классовой и социальной структурами – у каждого вида общественной формации имеется свой характерный основной класс. Немецкий мыслитель раскрыл подлинную сущность классовых отношений, которая заключается в антагонизме угнетателя и угнетаемого. Он также открыл силу, которая революционно преобразовывает целое общество – классовую борьбу, и ее закон, который заключается в том, что обострение противоречий проходит процесс от скрытой до открытой борьбы и т. д.

2. Маркс дифференцировал классы и сословия и раскрыл иерархические характеристики классового деления. Он писал: «В предшествующие исторические эпохи мы находим почти повсюду полное расчленение общества на различные сословия, – целую лестницу различных общественных положений» (1955. Т. 4. С. 425). Например, в древнем рабовладельческом обществе была знать, рыцари, простолюдины, рабы; в средневековом феодальном – феодалы, вассалы, мастера, подмастерья, крестьяне. Класс не равен сословию, он определяется разным экономическим положением, которое занимают люди в обществе, а сословия – это объединения, которые по закону обладали разными правами и положением. В рабовладельческом и феодальном обществах внутри практически каждого класса существовали отдельные специфические сословия. Строгая иерархия превращала целое общество в лестничную структуру сословий, прикрывающую классовую структуру. Разделив классы и сословия и описав отношения между ними, Маркс помог людям увидеть в делении на сословия – класс, а в делении на классы – сословия. У людей появилась ясная, детальная классовая картина сложных отношений подчинения в рабовладельческом и феодальном обществе.

3. Маркс раскрыл общие характерные черты идеологии классовых обществ. Согласно его объяснению, история всего общества, вплоть до сегодняшнего дня, осуществляется в классовом антагонизме, а каждое поколение имеет собственные особенные классовые отношения. В этом заключается их отличие. «Но какие бы формы они ни принимали, эксплуатация одной части общества другою является фактом, общим всем минувшим столетиям.

Неудивительно поэтому, что общественное сознание всех веков, несмотря на все разнообразие и все различия, движется в определенных общих формах, в формах сознания, которые вполне исчезнут лишь с окончательным исчезновением противоположности классов» (1955. Т. 4. С. 446). Маркс дал нам руководство и ключ к пониманию того, как с помощью классового подхода исследовать историю развития идеологии, ответил на вопрос, почему некоторые формы общественных идеологий, а также религиозные идеи и представления о частной собственности превращаются в «традиции», имеющие глубокие корни. По сути, они являются не общностью, происходящей из человеческой природы, а исторической средой, объединяющей общество на протяжении нескольких тысяч лет. Благодаря частной собственности и классовому угнетению.

Маркс не только исследовал классовую борьбу на протяжении всей истории, но и внимательно проанализировал реальную классовую борьбу в капиталистическом обществе. Он провел историко-материалистический анализ, тщательно связав воедино внутренние противоречия капиталистических способов производства и особенности, законы и неизбежный конец классовой борьбы в капиталистическом обществе.

Маркс считал, что современное буржуазное общество, возникшее после гибели феодального, не уничтожило классовый антагонизм. Он подчеркивал, что капиталистическое общество «поставило новые классы, новые условия угнетения и новые формы борьбы на место старых» (1955. Т. 4. С. 425). Их исследование сформировало характерное содержание марксистской теории классовой борьбы в капиталистическом обществе.

Классовые отношения в капиталистическом обществе, освободившись от характерных особенностей сословий прежнего рабовладельческого и феодального общества, непосредственно проявились в качестве классового антагонизма. С каждым днем они становились проще. Маркс отмечал при этом, что «общество все более и более раскалывается на два большие враждебные лагеря, на два большие, стоящие друг против друга, класса – буржуазию и пролетариат» (1955. Т. 4. С. 425). Прежние промежуточные сословия постоянно расслаивались, не выдерживая конкуренции с относительно большими капиталистами. Нижние слои средних сословий, то есть мелкие промышленники, торговцы и рантье, ремесленники и крестьяне, пополняли ряды пролетарской армии. Таким образом, мы видим, что упрощение классовых отношений подразумевает обострение социальных противоречий.

Через всесторонний анализ положения каждого класса в капиталистическом обществе Маркс также определил революционный статус пролетариев. Он разграничил рабочий класс и люмпен-пролетариат, отметив, что последние представляют собой чрезвычайно разложившиеся элементы низших слоев старого общества. Течение пролетарской революции иногда захватывает и их, но из-за своих жизненных условий они более склонны продаться реакционному движению. Также Маркс проанализировал положение промежуточных классов, то есть мелких промышленников, торговцев, ремесленников, крестьян, раскрыл противоречия между ними и буржуазией, а также их двойственную – революционную и консервативную – природу. Маркс отмечал: «Из всех классов, которые противостоят теперь буржуазии, только пролетариат представляет собой действительно революционный класс. Все прочие классы приходят в упадок и уничтожаются с развитием крупной промышленности, пролетариат же есть ее собственный продукт» (1955. Т. 4. С. 434). Заключения Маркса направляли острие критики на государства Западной Европы, которые в то время были относительно развитыми. Что касается Китая с его преимущественно аграрным населением, то революционная сила и значение крестьян, являвшихся союзниками пролетариата, была недооценена.

Также через анализ разных этапов классовой борьбы Маркс раскрыл закон, по которому пролетариат из класса вне себя превращается в класс в себе. Противостояние пролетариата и буржуазии начинается с индивидуального рабочего, затем переходит на промышленного, а затем на рабочего какой-либо трудовой отрасли в каком-либо месте, постепенно становясь общегосударственным; пролетарий уходит от разрозненной, неорганизованной борьбы, становится классом и создает партию; от погромов машин и заводов он приходит к осознанию собственных базовых интересов и захватывает власть. Это закон универсальности рабочего движения во всех странах. Отличие заключается в том, что после возникновения марксизма стало возможным существенно сократить этот процесс. Никакая страна не обязана заново проходить утомительный путь, по которому прошло рабочее движение Западной Европы.

С точки зрения генетики в «Манифесте» Маркс еще не до конца понимал, что возникновение классов связано с определенным этапом развития производства, и рассматривал всю прежнюю историю человечества как историю классовой борьбы. Однако он уже увидел, что классы не будут существовать вечно. Когда пролетариат, используя свою политическую власть, постепенно завоюет весь капитал буржуазии, сосредоточит все орудия производства в государстве, то есть в руках пролетариата, ставшего господствующим классом, классовая дифференциация исчезнет: «На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех» (1955. Т. 4. С. 447). Главным условием уничтожения классов Маркс считал стремление насколько «возможно более быстро увеличить сумму производительных сил» (1955. Т. 4. С. 446), а становление пролетариата господствующим классом рассматривал как переход к бесклассовому обществу. В этих глубоких идеях уже содержалось одно знаменитое высказывание из писем 1852 г. к И. Ведемейеру.

Изложенная в «Манифесте» теория классов и классовой борьбы по-прежнему остается верной и в отношении элементарной философии. Хотя после Второй мировой войны, в частности, в последние несколько десятилетий, стремительное развитие науки и техники, в основном в капиталистических странах, выявляет новые особенности классовых отношений, это не опровергает, а подтверждает теорию Маркса о классах и классовой борьбе.

Согласно его подходу, производственные отношения определяют классовую структуру и в каждом обществе есть свой базовый класс. Конечно, в капиталистическом обществе, члены классов или сословий, принадлежащих одному и тому же классу, не являются статичными. В частности, из-за стремительного развития современных производительных сил и усиления конкуренции такая подвижность становится все более и более явной. Однако она не может уничтожить классовый антагонизм капиталистического общества. В нем движение профессий и рабочих специальностей внутри одного класса, фактически, должно превышать их движение между классами. Даже некоторая подвижность между членами класса не может вызвать изменение классовой структуры общества. В капиталистическом обществе, основой которого является капиталистическая собственность, непременно должны существовать антагонизм и борьба между буржуазией и пролетариатом. Возможность использовать спины других рабочих для достижения богатства, создание иллюзии того, что каждый рабочий может на «потоке» подняться до положения буржуазии, в сущности, является не чем иным, как попыткой замаскировать реальный классовый антагонизм абстрактными возможностями.

Классовые отношения в капиталистическом обществе имеют тенденцию к упрощению, день ото дня разделяясь на два больших класса – этот закон неизменен. Распространенные на Западе взгляды о том, что капиталистическое общество «классово усредняется» и таким путем вскоре уничтожит классовый антагонизм, не соответствуют действительности. Бесспорно, развитие науки и техники может изменять структуру производства. Необходимо исследовать новые социальные феномены, например уменьшение числа «синих воротничков», занятых только физическим трудом, увеличение числа квалифицированных работников, так называемых «белых воротничков», а также «класс менеджеров», возникший из-за модернизации управления и его осуществления на основании науки. Однако классовое разделение нельзя заменить разными видами профессий. Ни чистый доход, ни культурный уровень не являются основанием для разделения на классы. Выделение из рабочего класса наемных работников физического и умственного труда с относительно высоким доходом научно не обосновано. Развитие науки не меняет базовую структуру капиталистического общества и общих тенденций его развития. Капиталист – это собственник средств производства (вне зависимости от того, распоряжается он ими непосредственно или через персонал), рабочий – это наемный трудящийся (неважно насколько высок его доход, культурный уровень, какая у него рабочая специальность). Автоматизация производства уменьшает спрос в «синих воротничках» (производственных рабочих), но увеличивает число «белых» (работников умственного труда, офисных работников, клерков). Децентрализация предприятий и уменьшение масштабов «сокращают» рабочих, но развитие всего общественного производства снова непрерывно «создает» их. Развитие капиталистического производства полдразумевает увеличение армии рабочих. Этот железный закон никак нельзя изменить.

Публикация «Манифеста» в феврале 1848 г. провозгласила на весь мир о рождении марксизма. «Манифест» – это бессмертное произведение. Конечно, в нем не содержится исчерпывающих знаний о коммунизме, но находящиеся в этом труде научно обоснованное понимание истории и методология по-прежнему остаются для нас руководящими принципами в анализе современного капиталистического общества.

Глава тринадцатая

Революция 1848 г. и развитие исторического материализма. Обобщение Марксом опыта Французской революции

Как раз в то время, когда публиковался «Манифест коммунистической партии», в Европе поднялся шторм революций, который захлестнул европейский материк и дошел даже до границ России. Эти революции были буржуазными, однако совсем не такими, как Великая французская революция, произошедшая ранее. Будь то расстановка классовых сил и революционные задачи, или деятели и партии, действовавшие на политической арене, всем им присущи особенности и характер своего времени. В этой же революции Маркс участвовал лично, что стало не только ярким моментом в его жизни, но и важным этапом в развитии исторического материализма.

Если сказать, что в «Манифесте коммунистической партии» Маркс пристально изучал «новую» историю его эпохи, то есть процесс зарождения капиталистического общества в феодальном и процесс его развития, тогда в опубликованных Марксом в «Новой Рейнской газете» важных политических статьях и работах, таких как «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.», «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», объектом исследования является «новейшая история», то есть разъяснение и описание «политических событий того времени». Через обобщение революционного опыта Франции и Германии Маркс еще больше развил идеи исторического материализма в вопросах, касающихся общественной революции, классовой борьбы и государства, диалектической связи между субъективными и объективными факторами общественного развития, а также в вопросе о том, каким образом оценивать исторических деятелей. Анализ, рассуждения и предположения Маркса в отношении только что минувших, происходящих и еще не произошедших событий показали его гениальную проницательность. Им также была неопровержимо доказана познавательная ценность исторического материализма как научного понимания и методологии истории.

Революция 1848 г. и крах абстрактного гуманизма

Среди европейских государств той эпохи политическая борьба во Франции считалась самой острой и яростной. Февральская революция 1848 г. стала сигналом, зажегшим бунтарский огонь также в Германии, Австрии, Венгрии, Чехии.

В этой революции промышленная буржуазия восстала против деспотического господства финансовой аристократии. К ней присоединились и парижские рабочие, однако буржуазия присвоила плоды победы себе. То, чем управляло «временное правительство», стало не «обществом и республикой», которых так ждали рабочие, а диктатурой буржуазии, которую приукрасили Луи Блан и Александр Мартен Альбер.

Маркс обратил внимание не только на буржуазный характер Февральской революции, но и на ее идеологические иллюзии: «Свобода, равенство, братство» – таков был лозунг Февральской революции. Казалось, что и буржуазия, и пролетариат вместе вели борьбу с одинаковыми призывами к братству. «Братство» – именно этот лозунг, написанный крупными буквами на углах парижских улиц, на стенах каждой тюрьмы, каждой казармы, звучал во время

Февральской революции. Люди будто снова вернулись во Францию 1789 г., перенеслись в прошлое, на полвека назад. На самом деле Февральская революция отличалась от Великой французской. Революция 1789 г. не была только французской. Она шла на территории Европы и провозглашала не победы какого-то одного класса общества, а победу политической системы нового европейского общества, то есть капиталистического над феодальным. Что касается всего мира, она отражала не только потребности Франции, но и тенденции мирового развития. Это был прогресс эпохи. В то время лозунгом прогресса, знаменем, поднявшим всех угнетенных на общую борьбу, стала фраза «Свобода, равенство, братство». Революция 1848 г. не была такой. Буржуазия не только противостояла феодальной системе, но также ощущала мощную угрозу со стороны пролетариата. Она словно оказалась между молотом и наковальней, хотела использовать народ как громоотвод для короля, а короля – как громоотвод для народа. Под лозунгом свободы, равенства и братства буржуазия подняла пролетариат вести опасную борьбу ради нее и в то же время всегда была готова раздавить тех из них, кто осмелился бы высказать свои требования.

Опыт Франции в период от Февральской революции до Июньского восстания подтверждает это. После того как в Февральской революции буржуазия заполучила политическую власть, на поле боя остались лишь она и пролетариат. Буржуазия начала активно вооружаться, а также под предлогом помощи безработным согнала большие массы рабочих на заводы. Когда рабочие пытались защищать завоеванные ими права, буржуазия подавляла их силой. В Париже во время Июньского восстания рабочих пролетариат подвергся жестоким репрессиям. Более 11 тысяч человек были убиты, более 25 тысяч были заключены в тюрьму и сосланы на каторгу. Париж затопили реки крови. Факты доказывают, что «братство» существовало лишь тогда, когда буржуазия и пролетариат были едины и пролетариат не угрожал ее интересам. Как только пролетариат, став отдельным классом с собственными интересами и потребностями, осмелился ей противостать, она заменила «свой девиз: Liberte, Egalite, Fraternite [Свобода, Равенство, Братство], недвусмысленными словами: Infanterie, Cavalerie, Artillerie [Пехота, Кавалерия, Артиллерия]».

Эта особенность не была присуща только французской буржуазии, а определялась условиями эпохи. Такой же, и даже еще в большей степени, была немецкая буржуазия. Когда во Франции случилась Февральская революция, в Германии прогремела Мартовская. Однако тем самым вознесенная к вершине политической власти буржуазия внезапно стала сотрудничать с немецкими феодалами, сменила направление и начала притеснять пролетариат. Если во Франции она проявила себя в качестве контрреволюционного лидера только после Февральской революции, когда устранила все препятствия, мешавшие ей господствовать, то в Германии она стала прихвостнем феодального строя, еще даже не получив для себя гражданских свобод и не добившись минимальных условий, необходимых для собственной власти. Во Франции буржуазия провела свою контрреволюцию, проявив себя деспотом, тогда как в Германии она ради своих деспотических интересов сделала это под видом раба. Во Франции буржуазия, добившись победы, покорила народ, а в Германии – добровольно плясала под чужую дудку, лишь бы не дать народу победить. Если сравнить немецкую буржуазию с французской 1789 г., сравнить ее с ее предками, то эти дурные дети выглядят всего лишь пигмеями.

Как революция 1848 г. стала возможной? Почему получилось поднять знамя свободы, равенства, братства и объединить пролетариат в совместной борьбе? В то время как А. Руге говорил, что «на всей земле еще не было более великой революции, чем революции 1848 г.», Энгельс раскрывал подлинную сущность ее «гуманистических лозунгов». Он писал: «“Она самая гуманная по своим принципам”, – потому что эти принципы возникли из затушевывания самых противоположных интересов. “Самая гуманная в своих декретах и прокламациях”, – так как они представляют собой компендиум филантропических фантазий и сентиментальных фраз о братстве, выдуманных всеми пустыми головами Европы. “Самая гуманная в своих проявлениях”, – а именно в избиениях и варварствах в Познани, в убийствах и поджогах, совершенных Радецким, в каннибальских жестокостях июньских победителей в Париже, в краковской и пражской бойнях, во всеобщем господстве военщины – короче, во всех тех гнусностях, которые сегодня, первого сентября 1848 г., в своей совокупности составляют “проявления” этой революции и которые за четыре месяца стоили больше крови, чем 1793 и 1794 г. вместе взятые. “Гуманный” гражданин Руге!» (1956. Т. 5. С. 382).

По мнению Маркса, лозунги 1789 г., которые в 1848 г. все еще были опьяняющими, стали иллюзиями для целой эпохи. Так называемые революционеры, застрявшие в Великой французской революции, были буквоедами. Слепо верящие в «классовое равенство» мелкобуржуазные гуманисты, просившие у буржуазии милостей для народа, и одновременно, с помощью пространных речей о братской любви одурачивавшие пролетариат, были пустословами, которые утратили память и чувство времени. «Большинство с полным правом освистало жалких утопистов и лицемеров, которые, впадая в анахронизм, повторяют еще фразы о fraternite [братстве]. Ведь дело шло именно об отказе от этой фразы и тех иллюзий, которые порождаются ее двусмысленностью» (1956. Т. 5. С. 142).

История сама по себе обладает мощной силой. В Февральской революции парижский пролетариат был опьянен распространенной повсюду атмосферой братства и великодушия. В то время А. Ламартин называл Временное правительство «правительством, положившим конец страшным недоразумениям, возникшим между различными классами общества» (1977. Т. 44. С. 49). Однако когда огни ламартиновских фейерверков превратились в артиллерийский огонь Луи Кавеньяка, когда Париж горел, стенал и истекал кровью, пролетариат наконец пробудился от иллюзии «братства». Об этом говорил Маркс, когда писал: «В этих поражениях погибала не революция. Напротив, погибали лишь нереволюционные элементы революционной партии, погибали лица, иллюзии, представления, проекты более или менее нереволюционного характера, элементы, от которых партия переворота не была свободна до февральской революции, от которых ее могла освободить не февральская победа, а только целый ряд поражений» (1977. Т. 44. С. 41). Для пролетариата картечь стала приобретением, а иллюзии – потерями. Это победа была получена кровавой ценой. Потерпев поражение на баррикадах, рабочий класс получил двойную компенсацию в виде победы над идеологией устаревшего традиционного мировоззрения.

На основании революционного опыта 1848 г., в частности, политических перемен, происходивших во Франции с 1848 по 1851 год, Маркс описал зарождение идеологии, социальные функции традиционной идеологии и ее изменения, а также особенности духовного производства. Это весьма обогатило исторический материализм.

Февральская революция 1848 г. и традиционная буржуазная идеология – абстрактные принципы гуманизма – создали иллюзорные мотивы человеческих поступков. Это не было случайностью. Все люди ведут деятельность в определенных исторических условиях. Они включают в себя не только научно-технические условия, но и традиционные представления. Маркс писал об этом: «Традиции всех мертвых поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых. И как раз тогда, когда люди как будто только тем и заняты, что переделывают себя и окружающее и создают нечто еще небывалое, как раз в такие эпохи революционных кризисов они боязливо прибегают к заклинаниям, вызывая к себе на помощь духов прошлого, заимствуют у них имена, боевые лозунги, костюмы, чтобы в этом освященном древностью наряде, на этом заимствованном языке разыгрывать новую сцену всемирной истории. Так, Лютер переодевался апостолом Павлом, революция 1789–1814 гг. драпировалась поочередно то в костюм Римской республики, то в костюм Римской империи, а революция 1848 г. не нашла ничего лучшего, как пародировать то 1789 год, то революционные традиции 1793–1795 гг.» (1957. Т. 8. С. 119).

Идеологические традиции – великая сила. Однако в разных исторических условиях их роль также не одинакова. Все представители буржуазии в период ее расцвета, такие как Камиль Демулен, Жорж Жак Дантон, Максимилиан Робеспьер, Наполеон – все эти герои носили римскую одежду, говорили на языке римлян. Однако их цель заключалась в осуществлении миссии той эпохи, то есть уничтожении оков, мешавших новой буржуазии развиваться, и создании нового общественного строя, а также создании на европейском континенте обстановки, подходящей для французского буржуазного общества и соответствующей требованиям времени. Они обратили свой взгляд на Рим, потому что хотели в высоких и строгих традициях Римской республики найти идеалы, формы искусства и иллюзии, которые были необходимы для осуществления исторической миссии буржуазии. Они собирались прикрыть ограниченный буржуазный характер своей революции, чтобы удержать свой пыл на уровне великой исторической трагедии. Это был не умышленный обман, а настоящая вера. Некоторые из них, даже поднимаясь на эшафот, все еще были исполнены духа самопожертвования и героизма и искренне верили в то, что они отдают себя в жертву ради всего человечества. Можно заметить, что на подъеме буржуазной революции мертвые «воскрешались» для того, чтобы восславить новую борьбу и повысить ценность некой воображаемой миссии. После достижения цели революции нужно было перейти от формы к содержанию и создать идеологию, соответствующую новой экономической основе: «Но как только новая общественная формация сложилась, исчезли допотопные гиганты и с ними вся воскресшая из мертвых римская старина – все эти Бруты, Гракхи, Публиколы, трибуны, сенаторы и сам Цезарь. Трезвопрактическое буржуазное общество нашло себе истинных истолкователей и глашатаев в Сэях, Кузенах, Руайе-Колларах, Бенжаменах Констанах и Гизо; его настоящие полководцы сидели за конторскими столами, его политическим главой был жирноголовый Людовик XVIII. Всецело поглощенное созиданием богатства и мирной конкурентной борьбой, оно уже не вспоминало, что его колыбель охраняли древнеримские призраки» (1957. Т. 8. С. 120).

Все это совершенно нетрудно понять. В конце концов, капиталистическое общество – не рабовладельческое, а буржуазия – не рабовладельческая аристократия. «Эпоха возрождения», начатая зарождающейся буржуазией, могла в забытых литературных источниках Древней Греции и Рима обнаружить величайшее достояние, в котором она нуждалась. Люди, которые через традиции и образование унаследовали эти чувства и взгляды, могли думать, что это и есть истинные мотивы и исходная точка их поступков. Несмотря на это, идеологию какого-либо класса на самом деле определяют жизненно необходимые ему материальные условия и форма собственности. Анализируя причины противостояния легитимистов и орлеанистов, Маркс отмечал: «Над различными формами собственности, над социальными условиями существования возвышается целая надстройка различных и своеобразных чувств, иллюзий, образов мысли и мировоззрений. Весь класс творит и формирует все это на почве своих материальных условий и соответственных общественных отношений» (1957. Т. 8. С. 145). Это важное умозаключение дало научное понимание сущности идеологии и ее происхождения.

Маркс подчеркивал, что любая идеология, если говорить о ее источниках и отражаемом содержании, связана с определенным классом общества и формой собственности. Однако если говорить о реальном статусе ее создателей и последователей, то совсем не обязательно, чтобы они принадлежали к этому же классу. Это важная особенность духовного производства – сравнительно независимой отрасли. Умственные работники, занимающиеся духовным производством, писатели могут происходить из разных классов. Они «создают» для каждого класса теорию, взгляды, идеологию, систематизируют и теоретизируют психологию, мотивы и потребности, отражающие конкретный класс. Они становятся представителями какого-либо класса не из-за своего изначального классового происхождения, а из-за своего продукта, имеющего духовный характер, из-за реальных классовых интересов и потребностей, отраженных в нем. Анализируя мелкобуржуазных демократов Французской революции 1848 г., Маркс писал: «Не следует думать, что все представители демократии – лавочники или поклонники лавочников. По своему образованию и индивидуальному положению они могут быть далеки от них, как небо от земли. Представителями мелкого буржуа делает их то обстоятельство, что их мысль не в состоянии преступить тех границ, которых не преступает жизнь мелких буржуа, и потому теоретически они приходят к тем же самым задачам и решениям, к которым мелкого буржуа приводит практически его материальный интерес и его общественное положение. Таково и вообще отношение между политическими и литературными представителями класса и тем классом, который они представляют» (1957. Т. 8. С. 148).

Роль общественной идеологии какого-либо класса не является фиксированной, следующей за изменениями материальных интересов и положения класса, от которого она зависит. Ее роль может быть различной и иметь разные социальные функции. В период Французской буржуазной революции 1789 г. лозунг «Свобода, равенство, братство» стал знаменем революции и прогресса. Его социальная функция была революционной, несмотря на то, что гуманистические принципы, возникшие в абстрактной универсальной форме, по-прежнему оставались иллюзорными. В определенной степени этот лозунг отражал интересы, надежды и требования угнетенных трудящихся, что побудило их подняться на борьбу вместе с буржуазией. Однако в революции 1848 г. роль этого лозунга свелась к тому, чтобы затирать и прикрывать классовый антагонизм между пролетариатом и буржуазией, или, как говорил Маркс, «убаюкивать пролетарского льва» (1956. Т. 5. С. 139). Такое изменение функций идеологии отражало изменения классовых отношений и противоречий.

Более глубокое значение имеет проницательное замечание Маркса по поводу того, что не принцип свободы, равенства, братства предал буржуазию, а победившая буржуазия изменила своим первоначальным идеалам. Когда она еще могла пользоваться «гуманностью» как отговоркой, использовать абстрактные свободу, равенство, братство для защиты собственных интересов, она не могла отбросить эти лозунги; как только она почувствовала, что такое злоупотребление затрагивает ее интересы, эти лозунги были тотчас решительно отвергнуты. Маркс писал об этом: «Буржуазия правильно поняла, что все виды оружия, выкованные ею против феодализма, обращались своим острием против нее самой, что все созданные ею средства просвещения восставали против ее собственной цивилизации, что все сотворенные ею боги отреклись от нее» (1957. Т. 8. С. 160). Для буржуазии любое существо, покушающееся на ее господство и не способствующее ему, – плохое, «все равно, предается ли он [о] сентиментальному оплакиванию страдания человечества, или христианской проповеди о тысячелетнем царстве и всеобщей братской любви, или гуманистической болтовне о духе, образовании, свободе, или же доктринерскому измышлению системы примирения и благополучия всех классов» (1957. Т. 8. С. 160). Очевидно, что анализ социальных функций принципов абстрактного гуманизма также должен отличать намеренный обман буржуазии и ее политиков от стратегии борьбы, от протестов все еще не освободившихся от идеалистического понимания истории прогрессивных деятелей против бесчеловечной системы капитализма.

Революционный опыт 1848 г. доказал, что пролетариату необходимо иметь собственную идеологию, которая должна не только представлять его интересы и желания, но и с научной точки зрения доказывать объективный исторический процесс. Можно сказать, что буржуазия могла, надев римские одежды, поставить революционную пьесу, а пролетариат – нет. Рабочий класс должен был разобраться в том, какое место занимает в революции и в том, какова его миссия. Маркс отмечал: «Социальная революция XIX в. может черпать свою поэзию только из будущего, а не из прошлого. Она не может начать осуществлять свою собственную задачу прежде, чем она не покончит со всяким суеверным почитанием старины. Прежние революции нуждались в воспоминаниях о всемирно-исторических событиях прошлого, чтобы обмануть себя насчет своего собственного содержания. Революция XIX в. должна предоставить мертвецам хоронить своих мертвых, чтобы уяснить себе собственное содержание. Там фраза была выше содержания, здесь содержание выше фразы» (1957. Т. 8. С. 122). Пролетариат признает все наилучшее культурное наследие человечества, включая и все достижения буржуазии, но решительно разрушает бремя застойных, устаревших исторических традиций. Зачастую он обращается к следам минувшей истории и прочно упирается обеими ногами в реальности. Это и есть пролетариат, это и есть пролетарская идеология.

Исторический прогресс и неизбежность общественной революции

Общественная революция – это и историческая проблема, и насущный социальный вопрос. Можно сказать, что в процессе перемены мышления Маркс постоянно исследовал эту проблему. До «Манифеста» он уже давал описание основных положений проблемы общественной революции, отталкиваясь от нового понимания истории. Например, еще в «Немецкой идеологии» Маркс увидел, что все исторические конфликты берут начало в противоречиях между производительными силами и формами общения. Из-за их обострения неизбежно вспыхивает революция. Также он подчеркивал, что «не критика, а революция является движущей силой истории, а также религии, философии и всякой иной теории» (1955. Т. 3. С. 37). В заключении к «Нищете философии» Маркс с чувством описал связь между эволюцией общества и политическими преобразованиями. Что касается «Манифеста», то можно с уверенностью утверждать, что эта выдающаяся политическая программа представляет собой декларацию пролетарской революции. Посредством анализа внутренних противоречий капиталистического способа производства и антагонизма между пролетариатом и буржуазией в ней были провозглашены революционно-пролетарские цели и определены стратегия и мероприятия пролетарской партии в революции. Однако до публикации «Манифеста» Маркс не видел революций собственными глазами и не участвовал ни в одной. Именно участие в революции 1848 г. дало ему настоящую возможность проверить и развить свои революционные идеи с точки зрения исторического материализма. Подчеркивая это, Энгельс писал: «С исторической точки зрения исследование и изложение причин как революционного потрясения, так и подавления революции представляет исключительную важно для пролетариата» (1957. Т. 8. С. 7).

Изменения в обществе относительно очевидны по сравнению с изменениями в природе. После вступления человечества в эпоху рабовладельческого строя во всем классовом обществе можно непосредственно наблюдать бунты и восстания угнетаемых, смену политической власти. Поэтому люди часто сосредотачивают внимание на политической борьбе, рассматривая революцию лишь как переход от одной власти к другой, как чисто политическую изменение, и не могут определить ее глубинных истоков в экономике и всестороннего богатого содержания. Маркс преодолел узость этого мышления. Несомненно, главным вопросом в любой революции является политическая власть. Переход государственной власти от одного класса к другому – это главный признак революции.

Однако не всякую смену государственной власти можно назвать революцией. Истинная политическая революция должна быть общественной. Она является политическим мероприятием, в котором определенный класс через захват власти разрушает старые производственные отношения и надстройку и укрепляет новые. Поэтому революция имеет в виду, прежде всего, изменение общества, и ее самые глубокие источники кроются в социальных противоречиях. Именно такой была грандиозная революция 1848 г., но она потерпела поражение. Идеалистическим является и тот подход, в котором ответственность за эту революцию возлагается на дурные мотивы меньшинства, или в котором причины неудачи революции ищутся, исходя только из случайных мотивов, достоинств, недостатков, ошибок, отступничества небольшого числа руководителей. Применяя принципы исторического материализма и отталкиваясь от общей обстановки в обществе и условий жизни в государствах, в которых произошла революция, Маркс искал причины, по которым она непременно должна была произойти и потерпеть неудачу, а также опроверг разные идеалистические подходы к пониманию этого вопроса.

Февральская революция и последовавшее за ней Июньское восстание во Франции не были случайны. После революции 1789 г. Франция пережила сорок лет невероятно острой борьбы, однако накануне Февральской революции 1848 г. власть захватила не буржуазия, а только одна из ее группировок: банкиры, биржевые и железнодорожные магнаты, собственники шахт и лесов, а также связанные с ними землевладельцы, то есть так называемая финансовая аристократия. Ввиду этого возникли противоречия между рабочей буржуазией и финансовой аристократией. Одновременно с этим возникли противоречия между пролетариатом и буржуазией. Эти противоречия сплелись в весьма запутанный узор. Власть финансовой аристократии вызывала сильнейшее недовольство, распространение которого особенно усилили два имеющих мировое значение экономических явления в период с 1845 по 1846 гг., а именно – резкий рост цен, вызванный плохим урожаем картофеля из-за вредителей, а также влияние общего торгово-промышленного кризиса в Англии на Францию. Из-за этого жалобы на несправедливость вылились в вооруженные восстания, что привело к Февральской революции. В конце концов оказалось, что Временное правительство, рожденное на февральских баррикадах, представляло интересы буржуазии. Пролетариат снова был вынужден взяться за оружие в июне, но потерпел поражение. С точки зрения Маркса, оба революционных события имеют глубокое экономическое происхождение, что обусловило также неизбежность их поражения. Он писал: «При таком всеобщем процветании, когда производительные силы буржуазного общества развиваются настолько пышно, насколько это вообще возможно в рамках буржуазных отношений, о действительной революции не может быть и речи. Подобная революция возможна только в те периоды, когда оба эти фактора, современные производительные силы и буржуазные формы производства, вступают между собой в противоречие» (1956. Т. 7. С. 100). Согласно анализу Маркса, в 1848 г. основа буржуазных общественных отношений была все еще крепка, и любые попытки помешать их развитию непременно разбились бы об нее. Революция наступила, как только сформировались необходимые для нее экономические условия. «Новая революция возможна только вслед за новым кризисом. Но наступление ее так же неизбежно, как и наступление этого последнего» (1956. Т. 7. С. 100).

Как и во Франции, Мартовская революция в Германии и ее последующее развитие определялись общей обстановкой в немецком обществе и его классовой структурой. Именно развитие капиталистических производственных отношений в стране определило, что буржуазия должна неизбежно восстать против феодального строя, а капиталистическая экономика, изначально развивавшаяся неправильно, повлияла на то, что немецкая буржуазия оказалась такой вялой, трусливой и малодушной. Однако даже если бы во Франции не случилась Февральская революция, развитие внутренних экономических и политических противоречий в самой Германии неизбежно вызвало бы революцию.

Маркс проанализировал неизбежность революции 1848 г., исходя не только из противоречий между капиталистическим и феодальным способами производства, но также из неразрешимых проблем самого капиталистического способа производства. В журнале «Новая рейнская газета. Политическо-экономические комментарии» он опубликовал рецензию на брошюру Ф. Гизо и Ф. Даумера, в которой опроверг идеалистическую теорию, дававшую искаженное объяснение революции 1848 года.

Франсуа Г изо был знаменитым политическим деятелем и историком периода французской реставрации. Он внес выдающийся вклад в историческую теорию своими исследованиями классов и классовой борьбы. Но даже такие «самые умные люди ancien regime [старого режима]», как Гизо, «те, кому ни в коем случае нельзя отказать в своего рода таланте историка», были «до того сбиты с толку» Февральской революцией 1848 г., «что утратили всякое понимание истории» (1956. Т. 7. С. 218). В своей работе 1850 г. под названием «Почему удалась английская революция? Рассуждение об истории английской революции» Гизо дал абсолютно идеалистическое объяснение революции. Отступив от теории классов и классовой борьбы, за которую он поначалу выступал, Гизо решил, что «вся революция объясняется лишь злой волей и религиозным фанатизмом нескольких смутьянов, которые не захотели довольствоваться умеренной свободой» (1956. Т. 7. С. 220). Ответственность за то, что во Франции произошла Февральская революция, возлагалась на природу французов. Гизо полагал, что «лишь скверный характер французов [стал] виной тому, что Июльская монархия 1830 г. после восемнадцатилетнего мучительного существования пришла к позорному краху, не обнаружив той долговечности, которой наслаждается английская монархия с 1688 г.» (1956. Т. 7. С. 218). К тому же он считал буржуазную республику «делом рук нескольких честолюбцев, фанатиков и злонамеренных лиц» (1956. Т. 7. С. 221). Гизо глубоко сожалел об утраченном равновесии различных политических сил Франции и сильно завидовал Англии, видя внутри нее только «тишину и спокойствие мирной идиллии» (1956. Т. 7. С. 222). На самом деле классовые противоречия в английском обществе тоже достигли критической точки, в действительности там разворачивались «самые острые конфликты, самые глубокие перевороты» (1956. Т. 7. С. 222). Все это показывает, что теоретики, которые раньше исследовали противостояние буржуазии и феодалов, не могли объективно воспринимать действительность классовой борьбы в капиталистическом обществе. Революция, направленная против феодального строя, – неизбежна, а направленная против капитализма – случайна и подстрекает к разрушению политического равновесия. Таковы были их выводы. Неудивительно, что Маркс говорил: «не только les rois s’en vont [короли уходят], но также и les capacites de la bourgeoisie s’en vont [таланты буржуазии уходят]» (1956. T. 7. С. 223).

В рецензии к труду Ф. Даумера «Религия нового века. Опыт комбинаторно-афористического основоположения» Маркс опроверг его идеализм. Даумер рассматривал революцию 1848 г. как «эксцессы черни», «зависть, гнев, жадность низших классов общества против высших классов», «борьбу “грубости” против “культуры”» (1956. Т. 7. С. 210). Таким образом, он не объяснял классовую борьбу и социальную революцию путем описания условий жизни различных классов, а сводил причины революции к интригам и проискам нескольких злонамеренных лиц, которые сыграли на низких инстинктах толпы, натравив ее на образованный класс. Даумер превратил классовую борьбу, основанную на материальных интересах, в нравственное и культурное противостояние между «культурой» и «грубостью».

Абсурдным было и то, что он поставил религию выше революции. По его мнению оказывалось, что мир можно изменить, только создав новую религию. Революция в этом плане оказывалось малоэффективной. Он писал: «Совершенно новые мировые порядки и отношения могут возникать только благодаря новым религиям. Примером и доказательством того, что в состоянии сделать религия, могут служить христианство и ислам. А весьма ярким и убедительным подтверждением бессилия и безрезультатности абстрактной, исключительной политики могут служить развернувшиеся в 1848 г. движения» (1956. Т. 7. С. 210). Это показывает его полное невежество в знании истории. На самом деле не новая религия создает новый миропорядок, а наоборот. Например, христианство возникло после распада древнего «мироустройства», оно стало проявлением этого распада, а не его причиной. Маркс, проанализировав связь между общественными переворотами и процессом изменения религий, отметил: «Ясно, что с каждым великим историческим переворотом в общественных порядках происходит также и переворот в воззрениях и представлениях людей, а значит, и в их религиозных представлениях» (1956. Т. 7. С. 211). Люди отыскали разгадку последнего секрета общественных переворотов не в религии, а в экономической жизни общества.

Самые глубокие причины общественных переворотов кроются в фундаментальных противоречиях общества, внешним проявлением обострения которых, а также средством их разрешения они и становятся. Самая важная социальная функция общественной революции заключается в том, что посредством революционной жестокости в форме борьбы народных масс она дает разрешение противоречиям, накопленным за долгое время мира и покоя, тем самым способствуя развитию общества. Именно это имел в виду Маркс, говоря «революции – локомотивы истории» (1956. Т. 7. С. 86).

Все представители реакционного класса пренебрежительно отзывались об общественной революции. Период замедленного развития старого строя они считали нормальным общественным порядком, а общественную революцию – отклонением, подрывающим развитие производительных сил. Конечно, это было ошибочным мнением.

Бесспорно, общественная революция включает в себя разрушение. Она уничтожает старые производственные отношения, надстройку, ветхие, устаревшие представления, одним словом, губит старый общественный порядок. В революционной войне производительные силы также могут подвергнуться разрушению разной степени. Однако сущность революции заключается не только в разрушении, но и в созидании. Она устанавливает и укрепляет новые производственные отношения и надстройку, создает благоприятные экономические и политические условия для стремительного развития производительных сил. Революция является мощным толчком к общественному и политическому развитию. Благодаря ей один народ за пять лет бурных потрясений может пройти путь, который в обычных условиях не прошел бы и за сто. Исключить общественную революцию из исторического развития классового общества означает не что иное, как превратить живой организм общества в мертвую мумию, тем самым сделав господство какого-либо класса вечным. Преобразования и потрясения самой истории неоднократно разрушали эти фантазии. Великой заслугой Маркса является то, что с высоты исторического понимания он помог пролетариату осознать этот закон и усилить свое революционное сознание.

Обобщив исторический революционный опыт в период с 1789 г. до 1848 г., Маркс выделил два типа буржуазных революций. Несмотря на то, что из-за разного уровня экономического и политического развития французская и немецкая революции 1848 г. имеют свои специфические особенности, они обе принадлежат к типу, отличному от буржуазных революций раннего периода.

В Великой французской революции 1789 г. буржуазия была прогрессивным классом, который действительно руководил революцией. В то время власть захватывали все более и более революционные фракции. После конституционалистов к власти пришли жирондисты, а за ними – якобинцы. Эти партии были одна другой радикальнее. «Как только данная партия продвинула революцию настолько далеко, что уже не в состоянии ни следовать за ней, ни тем более возглавлять ее, – эту партию отстраняет и отправляет на гильотину стоящий за ней более смелый союзник. Революция движется, таким образом, по восходящей линии» (1957. Т. 8. С. 141).

Революции 1848 г. были иными. Не только слабая немецкая буржуазия предала своих союзников после Мартовской революции. Даже относительно стойкая французская буржуазия, победив в Февральской революции, точно так же развернулась и раздавила пролетариат. Во Франции некоторые все более и более умеренные и даже реакционные группировки захватывали власть. Под лозунгами защиты собственности, семьи, веры и порядка они постоянно оттесняли более радикальные фракции. «Революция движется, таким образом, по нисходящей линии. Она оказывается втянутой в это попятное движение еще прежде, чем была убрана последняя февральская баррикада и установлена первая революционная власть» (1957. Т. 8. С. 141–142).

В длительный период борьбы, когда буржуазия захватывала и укрепляла политическую власть, развитие буржуазной революции по двум противоположным направлениям – подъем и падение – не было случайным. Это определялось тем, что капиталистический способ производства постепенно занимал доминирующее положение, а также тем, какие в результате этого складывались классовые отношения и как изменялось соотношение классовых сил. Буржуазия ощутила страх от стоящего перед ней, одетого в лохмотья, исполненного вражды, упорного и сильного пролетариата. Она не могла продвигать революцию вперед. Мелкобуржуазные демократы также не могли самостоятельно совершить революцию. Однако Маркс в революции 1848 г. увидел другую возможность: пролетариат сможет довести до конца народную революцию и превратит ее в социалистическую. В этом заключается его идея о непрерывной революции. Ее Маркс изложил в работах «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.» и «Обращении центрального комитета к союзу коммунистов». Хотя в условиях того времени Маркс не смог осуществить идею о непрерывной революции, у него были весьма глубокие взгляды на диалектическую связь между буржуазно-демократической и социалистической революциями, стратегию пролетариата в них. Эти идеи продолжали, применяли и развивали В. И. Ленин и Мао Цзэдун, руководившие революциями в России и Китае.

Историко-материалистическое исследование проблемы государства

Проблема государства относится к области политики, однако вопрос о том, каким образом исследовать и познавать сущность государства, находится в ведении истории. Эта проблема является осью политической борьбы. Маркс придавал ей большое значение, так как она стала для него одной из отправных точек в создании исторического материализма. Только освободившись от влияния идеалистического подхода Гегеля к пониманию государства и произведя его критику, немецкий мыслитель смог начать движение к историческому материализму.

Еще в период работы в «Рейнской газете» Маркс в статье «Оправдание мозельского корреспондента» выразил свой протест против того, чтобы объяснять государство через личную волю имеющих власть людей. Он подчеркивал, что нужно исследовать объективный характер различных связей, определяющих сущность общества. В работе «К критике гегелевской философии права» Маркс критиковал гегелевскую теорию государства и отмечал, что его основные принципы определяет гражданское общество. Тем самым он заложил первый камень в фундамент исторического материализма. В «Немецкой идеологии» он достиг полного историко-материалистического понимания сущности государства. Он не только показал, что государство, выраженное в форме универсальных интересов, является поддельной республикой, но и обобщил настоящий характер эволюции государственного строя, применив подход классовой борьбы. Маркс подчеркивал, что вся борьба внутри государства, например, борьба между демократией, аристократией, монархией, в конце концов оказывается противостоянием между всеми классами. Этим выводам, включая обобщение прежнего исторического опыта, в частности, французского, не доставало актуальных исследований и доказательств. Опыт европейских революций 1848 г. восполнил этот серьезный пробел. В частности, обобщенное из этого описание о разрушении буржуазного государственного аппарата и исторической миссии пролетарской власти выдвинуло марксистскую теорию государства и права на новый уровень.

Политический строй – это сердцевина надстройки, установленной на определенной социально-экономической основе. Она включает в себя и классовую принадлежность политической власти, и форму, в которой господствующий класс ее осуществляет. Через обобщение опыта революции 1848 г. Маркс дал глубокое описание обратной стороны вопроса, то есть постепенного изменения формы буржуазной политической системы. Исходя из классовой борьбы и соотношения классовых сил, Маркс исследовал буржуазный государственный строй, строго придерживаясь принципов исторического материализма.

Февральскую революцию во Франции, то есть период с 24 февраля по 4 мая 1848 г. (от свержения короля Луи-Филиппа до открытия

Учредительного собрания), Маркс называл прелюдией к революции, «комедией всеобщих гуляний». Созданное наспех в этот период правительство было временным и представляло каждый класс. Среди них были, например, монархическая оппозиция, республиканская буржуазия, мелкая буржуазия, выступавшая за демократическую республику, и рабочие социал-демократы. Все они на какое-то время получили места в Февральском правительстве. Каждая партия объясняла необходимость Временного правительства согласно своим взглядам, преследуя свои интересы. Например, одержавшие победу в Февральской революции рабочие провозгласили его общественной республикой, хотя фактически оно было буржуазным. Ввиду соотношения классовых сил Временное правительство по отношению к его составляющим выражалось как компромисс между всеми классами, вместе свергнувшими июльскую монархию, и сводилось к разделу плодов победы.

Пока пролетариат, упоенный победой в Февральской революции, предавался мечтам о «социалистической республике», противостоявшие ему силы собрались вместе и атаковали его. Этот период, длившийся с 4 мая, когда было созвано Учредительное собрание, по 10 декабря 1848 г., когда Луи Бонапарт был избран президентом, Маркс назвал чистой диктатурой буржуазных республиканцев. Учредительное собрание публично провозгласило о создании республики, но не общественной, о которой мечтал пролетариат на февральских баррикадах, а буржуазной: «Провозглашенная Национальным собранием единственно законная республика была не революционным оружием против буржуазного строя, а, напротив, его политической реконструкцией, заново политически укреплявшей буржуазное общество, – одним словом, буржуазной республикой» (1956. Т. 7. С. 27). Буржуазная республика, построенная на останках восставшего в июне пролетариата, стала не чем иным, как абсолютным господством буржуазии, прикрытым названием «народа». Ее целью было укрепление власти капитала и порабощение рабочих. Поэтому переход от Временного правительства, прозванного как «общественная республика», до республики буржуазной показывает изменение классовых отношений и соотношения классовых сил. Пролетариат из союзника превратился во врага, победители в Февральской революции превратились в проигравших в Июньской.

Однако чистая республиканская диктатура буржуазии длилась недолго. В борьбе против роялистов, поддерживавших монархию, буржуазные республиканцы находились в невыгодном положении из-за того, что притесняли пролетариат, а также из-за финансовой политики и введения налогов, вредивших мелкой буржуазии и крестьянству. В итоге Луи Бонапарт, став президентом, с помощью государственного переворота занял императорский трон и восстановил монархию. Возврат от буржуазной республики с парламентским строем к монархии не был случайным. Он отразил страх буржуазии перед народом: «Инстинкт подсказывал им, что республика, хотя и венчает их политическое господство, вместе с тем подрывает его социальную основу, так как теперь им приходится стоять лицом к лицу с порабощенными классами и бороться с ними непосредственно, не пользуясь короной как прикрытием, не отвлекая внимания нации второстепенной борьбой друг с другом и с королевской властью. Именно чувство слабости заставляло их отступать перед чистыми условиями их собственного классового господства и стремиться назад, к менее полным, менее развитым, но как раз поэтому более безопасным формам этого господства» (1957. Т. 8. С. 147). Не воспоминания об идеях конституционной монархии и не привязанность к правящей династии способствали ее реставрации, а действительные потребности классовых интересов. Крупные помещики и буржуазия нуждались в короне, в том, чтобы осуществлять собственную власть под властью монарха. То, что корона не была передана Бурбонам или Орлеанскому дому, а была захвачена корсиканцем Луи Бонапартом, никак не изменило положения.

Маркс связал воедино изменение формы буржуазного правления в период французской революции 1848 г. и причины упадка революции. Бесконечные изменения политических форм от «общественной республики» Февральской революции до буржуазной республики с парламентской системой и до второй империи Луи Бонапарта – это и арена классовой борьбы, и ее результат. Каждая форма власти является следствием перемен в процессе расстановки классовых сил.

Через обобщение опыта Французской революции 1848 г. Маркс еще больше углубил высказанное ранее предположение о том, что гражданское общество определяет государство, и нашел «посредника» в переходе от гражданского общества к государственной сфере.

Обобщив опыт Французской революции, Маркс также раскрыл закономерности развития буржуазного государства.

1. Бюрократизация и милитаризация. Буржуазное государство начало развиваться на основе феодального. Оно все больше и больше развивало государственную централизацию, начатую абсолютной монархией, а также расширяло мощь, принадлежность власти правительства и число его помощников. Например, во Франции в эпоху абсолютизма сформировались огромные военные и бюрократические структуры, имелся удивительно сложный государственный аппарат, в котором насчитывалось по пятьсот тысяч чиновников и солдат. После победы в революции буржуазия не уничтожила этот аппарат, а наоборот, стала еще больше его развивать, чтобы осуществлять свое правление. Без армии, полиции, тюрем, чиновников, без огромного административного аппарата и военной силы буржуазия не смогла бы установить свою диктатуру. По этой причине в основе капиталистического общества лежит классовый антагонизм. Вместе с властью меньшинства над большинством это определяет в буржуазном государстве неизбежную тенденцию политического режима к бюрократизации и милитаризации.

2. Ограничение власти парламента и расширение исполнительной власти. В борьбе буржуазии против феодального строя парламент играл прогрессивную роль. Однако когда она установила свое господство, тот стал формой осуществления ее власти. Соединение парламента и исполнительной власти является составной частью буржуазного государственного аппарата. Сформированное после Французской февральской революции Учредительное собрание с самого дня своего основания противостояло пролетариату, а его целью было осуществление буржуазного правления. Однако подлинной силой буржуазной диктатуры являлся не парламент, а исполнительная власть. Все ее политические меры и законы осуществлялись внутри правительства. Закономерностью развития буржуазного государства является всяческое увеличение исполнительной власти, ограничение власти парламента, попытки принизить роль парламента до положения украшающей диктатуру буржуазии безделушки и отвлекающего от нее маневра. Например, во Франции того времени исполнительная власть управляла более чем пятьюстами тысячами чиновников, контролировала, руководила, следила за всем обществом. Она была вездесущей и всезнающей. Парламент зависел только от арены, где проводились дебаты, и несмотря на «всю страстность и декламацию» он на самом деле был «бездеятельным». Из-за этого Маркс осуждал «парламентский кретинизм», то есть слепой парламент. Он ставил парламент выше исполнительной власти и считал, что тот может руководить лицами, наделенными исполнительной властью, и контролировать их. Он писал: «И только своеобразной болезнью, с 1848 г. свирепствовавшей на всем континенте, – парламентским кретинизмом, который пораженных им держит в плену воображаемого мира и лишает всякого рассудка, всякой памяти, всякого понимания грубого внешнего мира» (1957. Т. 8. С. 181). Конечно, здесь говорится не о том, что пролетариат должен отвергнуть парламентскую борьбу, а о том, что он должен прояснить характер буржуазного парламента, условия и ограничения парламентской борьбы.

3. Расширение и уменьшение демократии. Несмотря на то, что буржуазия может использовать различные формы государства, из этого нельзя делать вывод о том, что «борьба за форму государства бессодержательна, иллюзорна, никчемна» (1956. Т. 5. С. 141). Что касается пролетарской революции, то на самом деле «лучшая форма государства – та, в которой общественные противоречия не затушевываются, не сковываются насильственно, следовательно, только искусственно, только по видимости. Лучшая форма государства – та, в которой эти противоречия доходят до открытой борьбы и тем самым находят свое разрешение» (1956. Т. 5. С. 141). Такой формой власти и была буржуазно-демократическая республика. Обеспечиваемые ею свобода и демократия поспособствовали пропаганде среди пролетариата, его подготовке и организации к ведению борьбы.

Буржуазные свобода и демократия хотя и ограничены и обезображены, но по сравнению с феодальным абсолютизмом они все же достигли прогресса. Развитие самой буржуазии требовало свободы и демократии, однако этим она также предоставила пролетариату оружие против самой себя. В труде «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» Маркс отмечал: «Буржуазия правильно поняла, что все виды оружия, выкованные ею против феодализма, обращались своим острием против нее самой, что все созданные ею средства просвещения восставали против ее собственной цивилизации, что все сотворенные ею боги отреклись от нее. Она поняла, что все так называемые гражданские свободы и органы прогресса посягали на ее классовое господство и угрожали ему как со стороны его социальной основы, так и со стороны его политической верхушки» (1957. Т. 8. С. 160). Таким образом, с одной стороны буржуазия провозглашала свободу и демократию, с другой – она серьезно опасалась, что пролетариат применит все это против нее, и поэтому всячески ограничивала и уменьшала свободу. Например, в 1848 г. французская конституция установила, что личная свобода, свобода слова, печати, организации союзов и митингов, свобода вероисповедания и образования – это абсолютное право французских граждан. Тем не менее постоянное добавление побочных условий показывало, что она позволяла пользоваться этими свободами только тогда, когда она не подвергалась ограничению со стороны других людей, общественной безопасности или закона. «Каждый параграф конституции содержит в самом себе свою собственную противоположность», «свободу – в общей фразе, упразднение свободы – в оговорке» (1957. Т. 8. С. 132). К тому же буржуазия под видом обеспечения «общественной безопасности» (фактически, безопасности буржуазного общества) или предлогом нарушения закона могла полностью отнять свободу у людей. Поэтому она пыталась ограничить и уменьшить свободу и демократические права народа, тогда как пролетариат действовал наоборот. Такая борьба является важной стороной борьбы между рабочим классом и буржуазией.

Через анализ смены политических форм буржуазной диктатуры в революции 1848 г. во Франции, в частности, того, как после государственного переворота Луи Бонапарта политическая власть еще больше обюрокрачивалась и милитаризировалась, Маркс в блестящем произведении «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» сделал крайне важный вывод для пролетарской революции.

Он решил, что все прежние революции еще больше бюрократизировали государственный аппарат, но не уничтожали его. Каждая партия, которая боролась за господство во Франции в 1848 г., пыталась захватить существующую власть, рассматривала захват этой огромной государственной структуры как главный победный трофей, а миссия пролетарской революции заключалась в разрушении этого государственного аппарата. Тезисы о его уничтожении являются базовыми выводами марксистской теории государства. Они на научном основании объясняют, каким образом диктатуру буржуазии можно заменить диктатурой пролетариата.

Заключения Маркса об этом не являются волюнтаристскими или анархическими, а основаны на принципах исторического материализма, опираются на анализ характера буржуазного государства. Немецкий мыслитель выступал против чрезмерного обюрокрачивания и милитаризации буржуазного государственного аппарата, против классовой принадлежности, при которой тот всячески защищал интересы меньшинства и угнетал трудящихся. Однако Маркс не отрицал некоторых универсальных особенностей, присущих любому государству. Например, он считал, что разрушение государственного аппарата не может повредить государственной централизации. Осуществлявшийся в форме бюрократизации, этот процесс все еще принимал низшую примитивную форму, терпимую к феодальному господству. «Государственная централизация, в которой нуждается современное общество, может возникнуть лишь на развалинах военно-бюрократической правительственной машины, выкованной в борьбе с феодализмом» (1957. Т. 8. С. 213). В государстве с диктатурой пролетариата система централизации власти основана на экстенсивной демократии, в ней соединяются демократия и централизация.

К тому же уничтожение буржуазного государственного аппарата не означает, что нужно полностью отвергнуть исполнительный и управленческий опыт, накопленный буржуазным государством в процессе выполнения некоторых социальных функций. Хотя государство является инструментом классового угнетения, у него также есть социальные функции управления и вмешательства в экономику. Это две взаимосвязанные, взаимопроникающие стороны.

Власть класса основана на исполнении некоторых социальных функций, а в управлении снова проявляются определенные классовые интересы. Прежде все государства были такими. В 1853 г. в статье «Британское владычество в Индии» Маркс дал описание того, как правительства различных древних азиатских государств организовывали общественные инфраструктуры, управляли орошением долин, сделав основной упор на социальные функции ирригации. Таким же образом современные буржуазные государства тоже должны выполнять некоторые социальные и экономические функции. После уничтожения буржуазного государственного аппарата пролетариат, укрепляя свою власть, должен был обобщить, проанализировать и усвоить опыт прошлого.

Диктатура пролетариата – это государство нового типа. Конечно, оно включает в себя функции подавления, то есть диктат над врагами. Однако это не единственная ее функция. Чтобы создать условия для будущего перехода к коммунистическому обществу, она должна выполнять экономические и другие социальные функции. Маркс никогда не рассматривал диктатуру пролетариата в качестве цели как таковой. В работе «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.» он впервые четко определил ее понятие и назначение: «Необходимая переходная ступень к уничтожению классовых различий вообще, к уничтожению всех производственных отношений, на которых покоятся эти различия, к уничтожению всех общественных отношений, соответствующих этим производственным отношениям, к перевороту во всех идеях, вытекающих из этих общественных отношений» (1956. Т. 7. С. 91).

Впоследствии в письме к И. Ведемейеру от 5 марта 1852 г. Маркс, основываясь на принципах исторического материализма, еще больше обобщил свои выводы о революции 1848 г. и говорил, что они являются его особым достижением. Он писал: «Что касается меня, то мне не принадлежит ни та заслуга, что я открыл существование классов в современном обществе, ни та, что я открыл их борьбу между собою. Буржуазные историки задолго до меня изложили историческое развитие этой борьбы классов, а буржуазные экономисты – экономическую анатомию классов. То, что я сделал нового, состояло в доказательстве следующего: 1) что существование классов связано лишь с определенными историческими фазами развития производства, 2) что классовая борьба необходимо ведет к диктатуре пролетариата, 3) что эта диктатура сама составляет лишь переход к уничтожению всяких классов и к обществу без классов» (1962. Т. 28. С. 424). Эти выводы дают предварительное теоретическую поправку к высказыванию из «Манифеста Коммунистической партии» о том, что вся прежняя история – это история классовой борьбы. В них подчеркивается внутренняя связь между существованием классов и развитием производства, описывается неизбежность возникновения и гибели диктатуры буржуазии. Помимо этого, они также напоминают о том, что историческая миссия диктатуры пролетариата заключается в переходе к бесклассовому обществу через полное уничтожение классовых различий.

На определенном историческом этапе государственная политическая власть пролетариата, конечно, должна укрепиться. Это в интересах всего народа. Однако он не может полагаться на неограниченное увеличение структуры, полномочий и мощности государственных органов без усиления диктаторских функций только с одной стороны. Для того, чтобы энергично развивать производительные силы, способствовать созиданию материальной и духовной культуры, необходимо исследовать на научном основании механизм функционирования социалистического государственного аппарата, дать научно обоснованные решения и эффективно развивать его социальные функции. Так называемая политическая власть, то есть власть подавления, представляет собой историко-идеалистическое понимание государства. На самом деле даже государство эксплуататоров не может поддерживать собственное существование, полагаясь исключительно на силу. Анализируя европейские революции 1848 г., Маркс сделал следующее умозаключение о ситуации, когда немецкая и французская буржуазия того времени при помощи грубой силы усмирила пролетариат: «При столкновении с острыми “экономическими” вопросами острия штыков гнутся, как мягкий трут» (1957. Т. 6. С. 547). Хотя в то время в Европе не произошла пролетарская революция, которой так ждал Маркс, этот вывод основан строго на принципах исторического материализма.

Субъекты и объекты истории. Оценка исторических деятелей

Революция – это период наиболее активных действий каждого класса и его политических представителей. Среди различных деятелей, выходивших на политическую сцену, были и грозные воины революции, и коварные политиканы, и славные герои, давшие толчок историческому развитию, и мешавшие им коварные предатели, навечно покрывшие себя позором. Сложная борьба между различными классами и их представителями, их подъемы и падения, победы и поражения рисуют картину драматической истории.

Такой была и Французская революция 1848 г. В то время каждый класс был активен: раздавленный в июньской революции пролетариат, буржуазия, считавшая себя победительницей, мелкая буржуазия, смелая в слове, но трусливая в делах, мелкие фермеры, изо всех сил трудившиеся в глухих отсталых землях, а также крупные помещики и буржуазия, только и думавшие о том, как восстановить старую монархию. У этих классов имелись разные представители. Рабочих представляли Л. О. Бланки, О. Барбес, Ф. В. Распайль, буржуазию – В. О. Ледрю-Роллен. Луи Блан назывался представителем рабочих, но на самом деле был мелкобуржуазным социалистом. Предводителями группировавшихся вокруг газеты «Насьональ» буржуазных политиков, в которых входили депутаты, банкиры, юристы, были Л. Э. Кавеньяк и В. Марраст. Однако история посмеялась над людьми. Франция, пережив потоп революции, в конце концов попала в руки Луи Бонапарта, который в декабре 1848 г. был избран президентом. 2 декабря 1851 г. он совершил государственный переворот и распустил законодательное собрание. Через год он восстановил монархию и, подражая своему дяде, сел на императорский трон.

Государственный переворот Луи Бонапарта потряс весь политический мир. Некоторые люди, поддавшись праведному гневу, открыто осуждали его, однако все были изумлены и не понимали сути проблемы. Это показывают, в частности, вышедшие в 1852 г. статьи «Наполеон Малый» В. Гюго и «Рассмотрение общественной революции с точки зрения декабрьского переворота» Прудона.

Гюго осуждал Луи Бонапарта, язвительно и остроумно критиковал его, но был не способен проанализировать классовую обстановку во Франции. Он не понимал условий, благодаря которым государственный переворот Луи Бонапарта достиг успеха, рассматривая это как насильственные действия одного человека. Он считал, что Луи Бонапарт, полагаясь только на личную волю и силу, в один день изменил облик истории Франции. Гюго направил свои силы на разоблачение отвратительной сущности этого авантюриста, однако он не осознавал, что, расписывая во всех красках небывалую во всемирной истории мощь личной инициативы, он изображает его не низкой личностью, а великим героем.

В противоположность Гюго Прудон в своей статье попал в ловушку чистого объективизма. Он упорно искал в истории причинно-следственные связи государственного переворота, описывал его как некую историческую неизбежность, результат исторического развития прошлого. Луи Бонапарт превратился у него в марионетку и инструмент, необходимый истории. Таким образом, «историческая конструкция государственного переворота незаметным образом превращается у него в историческую апологию героя этого переворота» (1960. Т. 16. С. 375).

Среди множества статей того времени, комментировавших государственный переворот Луи Бонапарта, только в статье «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» был представлен действительно выдающийся историко-материалистический анализ. Маркс написал ее в 1852 г. Он проанализировал и обстановку в классовой борьбе того времени, и все исторические процессы во Франции после Февральской революции, а также вызванные этим условия и обстоятельства, и поместил деятельность Луи Бонапарта в определенный исторический фон. Вместе с тем он также исследовал и его личные качества, использованные им уловки и коварные махинации, выяснив, в чем же заключались причины, «давшие возможность дюжинной и смешной личности сыграть роль героя» (1960. Т. 16. С. 375).

«Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» – это важный для исторического материализма труд, который Энгельс определил как гениальный. Через исчерпывающий анализ только что произошедшего государственного переворота и предположений о нем,

Маркс дал превосходное описание некоторым крупным проблемам в понимании истории, например, вопросу отношений объекта и субъекта или тому, каким образом необходимо оценивать исторических деятелей.

Как в сфере гносеологии, так и в понимании истории между субъектом и объектом существуют отношения. Они пересекаются, сложены вместе, но вместе с тем не совсем одинаковы. Если говорить о субъекте, то субъект в познании и в истории – это одно и то же. Если говорить об объекте, то историческим объектом является не только предмет познания, но и природа, являющаяся познающей и создающей предметы. Без нее не было бы ни человеческого общества, ни истории развития человечества. Однако подходы, применяемые в исследованиях этими теориями, различны. Гносеология делает упор на исследование закономерностей познания субъекта, то есть с помощью каких познавательных процессов, путей и способов субъект достигает истинного познания объекта. В понимании истории большое значение уделяется изучению закономерностей самого объекта, созданного человеческой деятельностью – общества. В гносеологии мы не можем абстрактно заявить, что без субъекта нет объекта, а в понимании истории этому ничто не мешает – без человеческой деятельности не было бы общества и истории. Однако из этого нельзя сделать вывод, что в истории нет объекта, а есть только субъект, что есть только человек и его деятельность. Именно во всестороннем анализе, изложенном в статье «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», Маркс приступил к разрешению проблемы отношений субъекта и объекта с точки зрения материалистической диалектики. Он заметил: «Люди сами делают свою историю, но они ее делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбрали, а которые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошлого» (1957. Т. 8. С. 119).

Говоря, что «люди сами делают свою историю», Маркс подтверждает, что человек является субъектом истории. Ее создает не абсолютная идея, не судьба или провидение, а деятельность самого человечества.

Маркс также проанализировал и человека как субъекта, который создает историю. В отличие от гносеологии, делающей упор на изучении структуры мышления и когнитивных схем человека, исторический материализм анализирует структуру человеческого общества. Обобщая французскую историю с 1848 по 1851 гг., Маркс изучил различные классы, партии и группировки, разные типы деятелей. Он раскрыл не только связи между классами, партиями и представляющими их людьми, но и их разное положение и роль в историческом развитии. Таким образом, вывод о том, что «человек есть субъект истории», не топит настоящую историю в абстрактных философских принципах, заставляя ее утратить свою сущность, но наоборот, делает так, что история может по-настоящему проявить характерные особенности эпох и свое истинное содержание в человеческой деятельности.

История создается самим человеком, но человек не может творить ее так, как ему заблагорассудится. Хотя вся человеческая деятельность должна проходить через мыслящий мозг и выражаться в чувствах, желаниях, воле и целях, человеческие поступки и мотивы ограничиваются обществом. Именно социальная среда, которая является ареной для создаваемой человеческой деятельностью истории, содержит условия этих ограничений поступков и мотивов человека. Экономические условия – способ производства материальных ценностей – играют среди них определяющую роль, а следующими по значимости являются политические условия, то есть классовая структура и политический строй, которые определяются способом производства, а также идеологические традиции, существующие в человеческом мышлении. Что касается каждого поколения людей, то эти условия не планируются самостоятельно, а являются результатом деятельности предыдущего поколения, его наследством. Люди не могут свободно выбирать производительные силы и производственные отношения и не могут лично определять классовую структуру. Даже идеологические традиции уже умерших предков словно кошмарный сон неотступно следуют за живыми.

Маркс признавал доминирующую роль человека в истории, его творческие силы. Также он на научном основании раскрыл обусловленность человеческого мышления и поступков, исследовал общие закономерности, ограничивающие процесс исторического развития. Исторические закономерности существуют в человеческих поступках, а не за их пределами. История прокладывает свой путь через взаимные столкновения и противоречия неисчислимых отдельных сознаний и поступков. Подход Маркса к ее пониманию основан на материалистической диалектике. Он связал воедино доминирующее положение человека и объективность исторических закономерностей, выступая и против фатализма, и против волюнтаризма.

Именно в статье «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» Маркс с высоты описанного нами понимания истории через анализ причин появления Луи Бонапарта как исторического деятеля, его исторической роли, причин временного успеха государственного переворота и предположений о его участи выразил свои взгляды на то, каким образом исследовать и оценивать исторических деятелей.

В своем анализе классовой борьбы во Франции в период с 1848 по 1850 гг. Маркс писал, что «каждая общественная эпоха нуждается в своих великих людях и, если их нет, она их изобретает, как говорит Гельвеций» (1956. Т. 7. С. 62). Это умозаключение применяется здесь не только к великим деятелям, деятельность которых имеет прогрессивное значение для истории, но и к фигурам, препятствовавшим историческому развитию. Таким был Луи Бонапарт. Он считал себя несравненным и гордился собой, но не понимал истинных причин, по которым стал исторически «необходимой фигурой». Маркс очень точно подметил: «В то время как его партия была достаточно проницательна, чтобы приписывать растущее значение Бонапарта создавшейся обстановке, сам он верил, что обязан этим только магическому влиянию своего имени и своему неустанному пародированию Наполеона» (1956. Т. 7. С. 108).

Под упомянутой здесь обстановкой имеется в виду социальная среда, то есть классовая борьба 1848 г. во Франции, а также политические условия, сформированные затиханием революции. В Февральской революции был свергнут король Франции Луи-Филипп, вслед за этим в июньском восстании был подвергнут жестоким репрессиям пролетариат. Однако буржуазные республиканцы и мелкобуржуазные демократы были разбиты партией крупных помещиков и буржуазией. Франция постоянно пребывала в политической смуте. Буржуазия кричала: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца!». Почувствовав собственное бессилие, они предпочли отказаться от формы буржуазной республики и устремились «назад, к менее полным, менее развитым, но как раз поэтому более безопасным формам этого господства» (1957. Т. 8. С. 119). Такой человек, как Луи Бонапарт, как раз соответствовал их потребностям.

Появление исторической личности определяется потребностями эпохи, поэтому эта личность обязательно обладает особенностями, характерными для его эпохи и класса. При исследовании исторических личностей сравнительное изучение является приемлемым, однако при этом следует избегать поверхностного исторического сопоставления, то есть сравнения по некоторым внешне схожим чертам, и необходимо учитывать характерные особенности класса и времени каждого исторического деятеля. Из-за различий в классовой борьбе, а также в ее экономических условиях, между политическими деятелями обязательно будут отличия. Маркс заострял на этом внимание. Он писал: «В заключение выражаю надежду, что мое сочинение будет способствовать устранению ходячей – особенно теперь в Германии – школярской фразы о так называемом цезаризме. При этой поверхностной исторической аналогии забывают самое главное, а именно, что в Древнем Риме классовая борьба происходила лишь внутри привилегированного меньшинства, между свободными богачами и свободными бедняками, тогда как огромная производительная масса населения, рабы, служила лишь пассивным пьедесталом для этих борцов. При таком коренном различии между материальными, экономическими условиями античной и современной борьбы классов и политические фигуры, порожденные этой борьбой, могут иметь между собой не более общего, чем архиепископ Кентерберийский и первосвященник Самуил» (1957. Т. 8. С. 147).

В анализе деятелей французской революции 1848 г., в особенности Луи Бонапарта, Маркс последовательно придерживался этих методов материалистической диалектики. Он во всех отношениях разоблачил умышленное подражание Луи Бонапарта своему дяде, его коварное притворство и фантазии о том, что на его голову возложен венец имени Наполеона, и тем самым подчеркнул разницу между ним и его родственником. Маркс развил один из исторических подходов Гегеля, который считал, что все великие события и люди в мировой истории появляются дважды. В дополнение к этому Маркс заметил, что появление в первый раз – это драма, а во второй – комедия. Например, во французских буржуазных революциях дважды появлялся император Наполеон. В первый раз – Наполеон I, во второй – Наполеон III, только с разницей в полвека. Историческое место и роль у разных поколений тоже совершенно непохожи. Даже если племянник прикидывается дядей, успех не гарантирован, ведь это два разных деятеля. Наполеон I был представителем революционной буржуазии, человеком, уничтожившим старый феодальный строй. Его правление было тираническим, но по сравнению с правлением опрокинутой им буржуазии более спокойным. Войной он пытался укрепить и распространить капиталистический строй. Он уничтожил Священную Римскую империю и распространил кодекс Наполеона. Его поражение – это трагедия, гибель героя. Наполеон III был представителем буржуазии, который боялся довести антифеодальную революцию до конца. Он преуменьшил и отнял у народа успехи, достигнутые в ходе революции, воспрепятствовал ее развороту в благоприятное для пролетариев русло. То, что Луи Бонапарта назвали императором, стало лишь объектом для исторических шуток.

Государственный переворот Луи Бонапарта был успешным отнюдь не из-за его невероятно мощной личной инициативы, как говорил Гюго, а в силу объективных условий. Помимо того, что различные политические силы ослабли в обоюдной борьбе, а власть парламента оказалась несостоятельной, Луи Бонапарт смог сосредоточить в своих руках всю разросшуюся исполнительную власть еще и по причине того, что получил поддержку со стороны наибольшего количества мелких французских фермеров. Маркс отмечал: «Поскольку между парцельными крестьянами существует лишь местная связь, поскольку тождество их интересов не создает между ними никакой общности, никакой национальной связи, никакой политической организации, – они не образуют класса. Они поэтому неспособны защищать свои классовые интересы от своего собственного имени, будь то через посредство парламента или через посредство конвента. Они не могут представлять себя, их должны представлять другие. Их представитель должен вместе с тем являться их господином» (1957. Т. 8. С. 208). Так как Наполеон I являлся представителем Великой буржуазной революции, врагом феодального строя, эта историческая традиция создала своего рода суеверие среди французских крестьян, которые полагали, что человек с именем Наполеон вернет им все утраченные богатства. Воспоминания и тоска по великому дяде заставили их питать иллюзии и ожидания по отношению к его племяннику. Конечно, Луи Бонапарт представлял не революционное, а консервативное крестьянство. За ним стояло не просвещение, а предрассудки, не здравомыслие, а предубеждения, не будущее, а прошлое крестьянства. Однако в тех политических обстоятельствах французское мелкое фермерство стало важным условием, обеспечившим Луи Бонапарту успех в государственном перевороте.

Маркс нисколько не противопоставлял объективные условия и роль отдельного человека. Он обращал внимание на то, что некоторые личные особенности Бонапарта имели важное значение для его ответственной роли. Немецкий мыслитель проанализировал политические и моральные качества этого человека, помог людям увидеть и личные причины, благодаря которым именно Бонапарт, а не другой человек, смог выполнить эту роль. Маркс называл Бонапарта «предводителем люмпенов», «грязной фигурой», «старым пройдохой», говорил, что он «не обдумывает ночью, что он будет делать днем, а напротив, днем обдумывает и по ночам приводит свои планы в исполнение» (1957. Т. 8. С. 174). Маркс описал грязное искусство Бонапарта объединять и вносить раскол, подкупать отбросы общества едой и водкой. Для простого гражданина моральная проблема – это всего лишь вопрос личностных качеств, а для исторического деятеля она является ключевым фактором исторической оценки, точно так же, как для простолюдина брак является личным делом, тогда как политические браки в истории Европы имели большое значение для мира. Исторический материализм нисколько не отвергает анализ личных качеств и даже психики исторических фигур, но он не ограничивается только нравственной оценкой, а обращает внимание на их историческую роль. Маркс признавал роль отдельного человека, включая значение различных качеств, которыми он обладает. Величина значения отдельного человека при этом определяется его связью с историческими закономерностями, которые никакая личность не в силах изменить. Он отмечал: «Но если императорская мантия падет, наконец, на плечи Луи Бонапарта, бронзовая статуя Наполеона низвергнется с высоты Вандомской колонны» (1957. Т. 8. С. 217). История в конце концов подтвердила пророчество Маркса.

Глава четырнадцатая

Единство исторического материализма и исследований политической экономии. Анализ форм капиталистического общества

В 1848 году завершилась самая масштабная в новой мировой истории революция в Европе. Хотя пролетариат и не осуществил концепцию Маркса относительно перманентной революции, он закалился в горнилах этой революции, взяв курс на подготовку к строительству партии и накопление сил. После революции 1848 года начался период относительно стабильного развития капитализма.

Во второй половине 1849 г. Маркс добрался до сердцевины капиталистического мира – Лондона. От клубов порохового дыма, простершихся над баррикадными боями Германии, Маркс сменил позицию, восстанавливая свое исследование политэкономии, брошенное из-за революции. Это был титанический бой. Он старался продемонстрировать объективную закономерность неизбежного краха капитализма путем систематического анализа капиталистических экономических форм. Помимо непрерывной заботы и поддержки рабочего движения, а также написания публицистики для газеты «Нью-Йоркская ежедневная трибуна», Маркс едва ли не всеми силами отдавался созданию «Капитала». Болезни, нищета и семейные несчастья – ничто не могло вынудить Маркса перестать писать. Он оставил нам многотомную рукопись о политэкономии и издал первый том «Капитала». Так Маркс совершил свое второе великое открытие – теорию прибавочной стоимости, и одновременно с этим через исследование политэкономии обогатил и развил исторический материализм.

Новое развитие исторического материализма

История размышлений Маркса подтверждает, что исторический материализм и научное исследование политической экономии неразделимы. Первый установил теорию и методы для второго, который, в свою очередь, обогатил и продвинул развитие первого. Периоды углубления исследования политэкономии зачастую являлись и периодами развития исторического материализма. Например, плоды исследования политэкономии Маркса в Париже в 1844 г. собрались в «Экономико-философских рукописях» и книге «Святое семейство»; в 1845 г. исследование политэкономии в Брюсселе отразилось в работах «Немецкая идеология», «Нищета философии» и «Манифесте».

Однако к 1848 г. Маркс еще не провел всесторонний, связанный и системный анализ капиталистических общественно-экономических формаций, но подготовил элементы для этого великого проекта. В «Рукописях» он проанализировал основные свойства имущественных отношений в системе частной собственности и отчужденный характер труда, однако, оказывая особое внимание отношениям распределения, посредством анализа заработной платы, прибыли и земельной ренты он вскрывал отношения между собственником и пролетарием. Хотя в «Манифесте» Маркс и проанализировал структуру капиталистического общества, его производственные и классовые отношения, а также буржуазную семью, воспитание и право, такого рода анализ все еще носил доктринальный, грубый характер. По-настоящему представить капиталистическое общество как цельный организм, полностью изложить его комплексные производственные отношения, а также конкретные проявления его имманентных классовых противоречий, описать буржуазную политическую надстройку, защищающую господство буржуазии, воспроизвести буржуазные идеи свободы и равенства путем использования строгой логической системы, охарактеризовать буржуазные семейные отношения Марксу удалось в его великом труде – «Капитале». Можно сказать, что над этим произведением он работал всю свою жизнь. На основе успехов, которых он добился до 1848 г., в 50-е годы XIX в. он начал полномасштабные подготовительные работы. Вскоре после того как Маркс обосновался в Лондоне, он перенаправил все свое внимание на исследование фундаментальной теории политической экономии, исследование истории национальных экономических теорий и реального положения вещей в капиталистическом мире, делал выписки и комментарии на основании материалов, собранных из сочинений буржуазных экономистов, официальных документов и периодических изданий. Именно они и стали «Лондонскими записками» по вопросам политической экономии. Затем Маркс снова, не прерываясь, написал несколько черновых глав «Капитала»: «Экономические рукописи (1857–1858 гг.)», «Экономические рукописи (1861–1863 гг.)», «Экономические рукописи (1863–1865 гг.)». Параллельно в 1859 г. он официально издал первый том «Критики политической экономии». Одновременно с созданием пролетарской политической экономии Маркс углубил и обогатил исторический материализм. В том числе огромным значением в истории развития исторического материализма обладают его знаменитые «Вступительное слово» и «Предисловие» к «Критике политической экономии».

В хронологическом порядке «Вступительное слово» было написано раньше «Предисловия». Маркс работал над ним с конца августа по вторую декаду сентября 1857 г. В научных кругах, однако, существуют разные мнения относительно срока его написания. Например, советский философ Г. А. Багатурия не согласен с датой, констатированной в «Полном собрании сочинений Маркса и Энгельса». Он говорит: «Как показывают исследования, первоначальное определение периода с конца августа (23 число) по середину сентября как времени написания “Вступительного слова” не имеет под собой достаточных оснований. Маркс, вероятно, закончил писать его в течение нескольких дней в конце августа и не поздней»[137]. Этот вопрос, вероятно, представляется важным для источниковедения, однако для самой теории разница в половину месяца несущественна. «Вступительное слово» описывает лишь объекты и методы политической экономии, однако равным образом оно является философским произведением. Помимо методов исследования и повествования, исторических и логических приемов, абстракции и конкретики, анализа и обобщения, то есть вопросов, связанных с диалектической логикой и гносеологией, в нем специально уделено внимание комментированию важных проблем исторического материализма.

Во «Вступительном слове» Маркс рассуждал о проблеме производства материальных ценностей. Обрисовав общественный характер производства, рядовые и специфические формы производства, взаимные связи всех факторов внутри производственных отношений, а также обусловленность и вопрос взаимных противоречий между производством материальных и духовных ценностей, он обобщенно и ярко выразил точку зрения исторического материализма на основные свойства и роли производства материальных ценностей, одновременно раскритиковав исторический идеализм, точки зрения которого придерживались Руссо, Смит, Рикардо, Бастиа, Кэри, Прудон и другие.

Производство материальных благ является основой существования человеческого общества – именно этого подхода твердо и последовательно придерживался Маркс, создавая исторический материализм. Благодаря исследованиям истории экономики и социальной истории, которые он произвел в 50-60-е годы XIX в., Маркс еще сильнее укрепился в этом взгляде. Если та или иная нация прекращает труд, то до момента ее гибели пройдет даже не год, а всего несколько недель, и это известно каждому ребенку. Однако Маркс вовсе не удовлетворен простым обнародованием этого факта, и поэтому проводит в отношении него философский анализ.

По мнению Маркса, все производство целиком есть присвоение природы, осуществляемое отдельным человеком, находящимся внутри определенной социальной формы, и при помощи этой самой формы. Производство, само собой, неотделимо от личности, однако оно вовсе не является индивидуальным. Маркс говорил: «Человек по своей сути есть животное общественное, не только стадное, но животное, которое только в обществе и может обособляться. Производство, осуществляемое обособленными личностями вне общества, возможное как редкое исключение для цивилизованного человека, случайно заброшенного в необитаемую местность и динамически уже в себе самом носящего общественные силы – такая же бессмыслица, как развитие языка вне совместно живущих друг с другом говорящих индивидов» (1958. Т. 12. С. 710). Именно поэтому производство и обособленная личность, осуществляющая его, всегда носят общественный характер. Общественный характер производства определяют вовсе не особенности личности, а невозможность изолированного существования человека. Он является вратами к пониманию особенностей и природы человека.

Базируясь на этой точке зрения, Маркс критиковал социальную философию Руссо и его теорию общественного договора относительно взаимоотношений и связи, якобы установившихся посредством соглашения между субъектами, обособленными от рождения. Фактически человеческие взаимоотношения формируются вовсе не благодаря соглашению индивидуумов, а в процессе производства. Маркс также раскритиковал Рикардо и Смита, которые взяли отдельного изолированного рыбака и охотника за отправную точку исследования производства, за непонимание общественного характера производства. Подобный подход должен был относиться к фантастическому вымыслу XVIII в., как две капли воды похожему на рассказ о Робинзоне. Однако в XIX в. американский экономист Кэри и французские ученые Бастиа и Прудон снова ввели этот абсурдный подход в политэкономию, попытавшись тем самым дать историко-философское объяснение истокам экономических взаимоотношений, о происхождении которых им было ничего не известно. Это свидетельствует о том, что рассуждения Маркса на тему общественного характера производства во «Вступительном слове» были чрезвычайно необходимы как для политэкономии, так и для понимания истории.

Это был сущностный подход. В процессе создания и развития исторического материализма Маркс непрерывно возвращался к этому вопросу. Много лет спустя в рецензии на учебник политической экономии Адольфа Вагнера он снова акцентировал внимание на этом вопросе. Когда Вагнер в первом томе своего учебника описывал общую теорию государственной экономики, то в отрыве от общественного производства он абстрактно рассуждал о человеке, потребностях и ценностях, рассматривая последние как естественное стремление человека, заключающееся в том, чтобы довести до ясного сознания и понимания отношение внутренних и внешних благ к его потребностям. Это происходит путем стоимостной оценки, благодаря которой благам, или предметам внешнего мира, придается стоимость, которую необходимо измерить. Маркс без обиняков утверждает: «“Человек”? Если здесь понимается категория “человек вообще”, то он вообще не имеет “никаких” потребностей; если имеется в виду человек, обособленно противостоящий природе, то его следует рассматривать как любое нестадное животное; если же это человек, живущий в какой бы то ни было форме общества, – и именно это предполагает г-н Вагнер, так как его “человек”, хотя и не имея университетского образования, владеет, по крайней мере, речью, – то в качестве исходного пункта следует принять определенный характер общественного человека, то есть определенный характер общества, в котором он живет, так как здесь производство, стало быть, его процесс добывания жизненных средств, уже имеет тот или иной общественный характер» (1961. Т. 19. С. 376). Весьма очевидно, что в отрыве от общественного характера производства все это целиком представляется неправильным пониманием.

Кроме того, Маркс подтвердил необходимость проведения дальнейших исследований материального производства в целом в качестве основы существования общества. Всякое производство является производством на определенной ступени развития общества, однако во все времена оно имело некоторые общие метки и общие законы, в отсутствии которых любое производство было

бы неосуществимым. Для нашего понимания единой природы производства особенно ценными выглядят абстрактные черты, полученные посредством сопоставления. Маркс сказал: «Производство вообще это абстракция, но абстракция разумная, поскольку она действительно выделяет общее, фиксирует его и потому избавляет нас от повторений» (1958. Т. 12. С. 711). К примеру, всякое производство материальных благ содержит в себе отношения субъекта и объекта, где «субъект, человечество, и объект, природа, – одни и те же» (1958. Т. 12. С. 711). Человек посредством своей собственной деятельности возбуждает, регулирует и контролирует этот своеобразный процесс материального обмена между человеком и природой. Такой материальный обмен есть перманентное естественное условие человеческого общества, то самое общее для всех социальных форм жизни человеческого общества.

Однако важно, «чтобы из-за единства <…> не было забыто существенное различие» (1958. Т. 12. С. 711). Необходимо исследовать отношение общих законов производства к особым производственным формам на определенных этапах развития общества, что означает исследовать всю историю производственных отношений целиком. Например, возьмем орудия производства, которые являются общим условием этого самого производства. Без них и без прошлого накопленного труда никакое производство не видится возможным. Однако орудия труда, выступающие в качестве капитала, это вовсе не универсальные и перманентные естественные отношения, не непременное звено в соединительной связи субъекта и объекта. Только в определенных производственных формах можно заставить стать капиталом орудия производства и прошлый накопленный труд. Поэтому Маркс говорил: «Есть определения, общие всем ступеням производства, которые фиксируются мышлением как всеобщие; однако так называемые общие условия всякого производства суть не что иное, как эти абстрактные моменты, с помощью которых нельзя понять ни одной действительной исторической ступени производства» (1958. Т. 12. С. 714). Это чрезвычайно важный методологический принцип, применимый не только к политэкономии, но и к философии. Мы должны исследовать не только производство вообще и отношения человека и природы внутри него, но и те специфические формы, с помощью которых оно реализуется, конкретные формы отношений человека с человеком на каждой ступени. Расщепление производства на единства и различия, на общее и специфическое, толкование его лишь в общем ключе без углубления в изучение специфических форм производства на разных исторических этапах неизбежно превращает такое логичное и абстрактное производство вообще в необъяснимый застывший догмат.

Производство есть не изолированный акт индивидуума, а порождение общественной природы, это концентрированно проявляется в сложном экономическом процессе из отдельных звеньев, где производство включает в себя производство (в узком смысле этого слова), распределение, обмен и потребление. Маркс, глубоко погрузившись в производственный процесс, раскрыл диалектическую связь между этими отдельными звеньями, а в дальнейшем упрочил подход исторического материализма к рассматрению производственных отношений как органического целого.

Концепция целостности – важный подход в историческом материализме. Какой-либо сложный предмет всегда содержит отдельные части, скомпонованные в единое целое. Такова природа, такова и общественная сфера. В «Нищете философии» Маркс уже отметил: «В каждом обществе производственные отношения образуют некоторое единое целое» (1955. Т. 4. С. 133). А во «Вступительном слове» вторично подтвердил эту точку зрения, указав: «Между различными моментами имеет место взаимодействие. Это бывает во всяком органическом целом» (1958. Т. 12. С. 726). Однако после нескольких десятков лет увлеченных исследований Маркс так и не остановился на общих принципах, а шаг за шагом определял конкретное содержание и способы реализации роли каждого из компонующих единое целое звеньев.

Он уделял большое внимание потреблению и исчерпывающе описал диалектическую связь производства и потребления. Он проанализировал три вида проявлений диалектической тождественности производства и потребления, признал активное значение второго для первого. По его мнению, продукция обретает свою окончательную завершенность только на стадии потребления.

К примеру, железная дорога, если она не пущена в эксплуатацию, не подвергается износу, не находится в потреблении и лишь потенциально является железной дорогой; если в доме никто не живет, то фактически он не может рассматриваться как реальный дом. Продукция отличается от чисто природных объектов, она лишь на стадии потребления подтверждает себя в качестве продукции, становится таковой. К тому же потребление создает новые производственные потребности, тем самым создавая внутренний двигатель в области производственных концепций. Однако во взаимодействии этих двух первая роль отводится производству, которое предоставляет материалы и объекты для потребления, определяя его модель (качество и количество потребления, а также образ жизни) и вызывая потребительский спрос через произведенную продукцию. При этом производственная деятельность «есть исходный пункт реализации, а потому и ее господствующий момент – акт, к которому снова сводится весь процесс» (1958. Т. 12. С. 720). Рациональное потребление благоприятствует производству, в отрыве же от уровня развития производства происходит одностороннее стремление к высокому уровню потребления, которое только мешает производству, в итоге вызывая спад и самого потребления.

Проведенный Марксом анализ производства и распределения, а также производства и обмена, в общих чертах совпадает с анализом производства и потребления в том, что он обращает внимание на взаимодействие разнообразных факторов, однако не погружается в мультифакторную теорию, а последовательно проводит основной принцип, согласно которому производству в конечном счете отдается решающая роль. Когда Маркс говорил о распределении, то он подчеркнул: «Структура распределения полностью зависит от структуры производства, распределение само по себе является плодом производства, точно такое же можно сказать не только об объектах, но и о формах» (1958. Т. 12. С. 721). Что же касается обмена, выступающего посредником между производством и определяемыми производством распределением и потреблением, то он или непосредственно содержится внутри производства, или определяется им.

Посредством анализа отдельных звеньев внутри производства Маркс сделал важное заключение. Он сказал: «Результат, к которому мы пришли, заключаете я не в том, что производство, распределение, обмен и потребление идентичны, а в том, что все они образуют собой части целого, различия внутри единства. Производство господствует как над самим собой во всей противоположности своих определений, так и над другими моментами. С него каждый раз начинается процесс снова. Что обмен и потребление не могут иметь господствующего значения – это ясно само собой. То же самое относится к распределению как к распределению продуктов. В качестве же распределения факторов производства оно само есть момент производства. Определенное производство обусловливает, таким образом, определенное потребление, распределение, обмен и определенные отношения этих различных моментов друг к другу. Конечно, и производство в его односторонней форме определяется, со своей стороны, другими моментами» (1958. Т. 12. С. 725). В истории развития исторического материализма это рассуждение Маркса дало людям довольно понятную и подробную картину взаимоотношений разного рода факторов процесса производства материальных благ и их вращающегося механизма.

После того как был совершен описанный выше анализ, Маркс приступил к исследованию роли производства материальных благ в обществе в целом. В четвертой части его «Вступительного слова» перечислены главные пункты проблем, которые он приготовился описать: производство, средства производства и производственные отношения, производственные отношения и коммуникационные отношения, связь форм государства и форм сознания с производственными отношениями и коммуникационными отношениями, правовые отношения, семейные отношения. Хотя Маркс не точно следует этим тезисам, однако он выдвигает множество важных идей относительно: диалектики концепций производительных сил и производственных отношений; демонстрации связи производительных сил и коммуникации в армии; отношений истории культуры (история религии и политическая история) с реальной историей; связи исторической неизбежности со случайностью; влияния средств коммуникации на превращение истории во всемирную историю и т. д. Особенное внимание среди них получила проблема несбалансированности отношений между развитием материального и художественного производства, что является чрезвычайно важным вопросом исторического материализма.

Маркс полагал, что определенный период расцвета в развитии искусства ни в коем случае не пропорционален основному развитию общества, и, следовательно, он никоим образом не схож с пропорциональностью основного развития материальной базы общественных организаций. В пределах сферы искусства некоторые обладающие важнейшим значением формы возможны только на стадии неразвитости всей сферы, таковой, например, являлась и древнегреческая мифология. Для создания любого мифа задействуется фантазия, чтобы с ее помощью покорить силы природы, придавая им образность, поэтому, когда силы природы оказываются покорены уже в реальности, мифы исчезают. В век капитализма повторное рождение таких эпохальных по значению классических саг и древнегреческих мифов невозможно, они могут дать нам наслаждение искусством, а в некоторых областях и послужить неким шаблоном и непревзойденным образцом. Это вовсе не опровергает концепцию исторического материализма, поскольку «обаяние, которым обладает для нас искусство эпических поэм и мифов, не стоит в противоречии с той неразвитой общественной ступенью, на которой оно выросло. Наоборот, оно является ее результатом и неразрывно связано с тем, что незрелые общественные отношения, при которых оно возникло и только и могло возникнуть, никогда не могут повториться снова» (1958. Т. 12. С. 737–738).

Маркс все же подчеркнул: «Вообще понятие прогресса не следует брать в обычной абстракции» (1958. Т. 12. С. 736). Поскольку материальное и духовное производство не находятся в абсолютном равновесии, высокий уровень развития производительных сил в капиталистическом обществе не обязательно приносит с собой соответствующий прогресс в мир литературы и искусства. Наоборот, капиталистическое производство может вступать в антагонистические отношения с такими ветвями духовного производства, как искусство и поэзия. Современная ему западная действительность только подтверждала рассуждения Маркса. Конечно, это совсем не говорит о том, что в капиталистическом обществе литература и искусство не могут добиться прогресса, но отмечает, что между материальным и духовным производством устанавливается не обычная линейная связь, а проходящая через целый ряд посредников, поэтому развитие между ними не будет полностью синхронным. В свою очередь, такой подход, извращенно толкующий исторический материализм как пошлый экономический детерминизм, является целиком ошибочным.

Если сказать, что «Вступительное слово» делает упор на изучении общественного характера производства и структуры производственных отношений, то знаменитое «Предисловие», написанное в 1859 г., отличается от него тем, что в нем проводится комплексное обобщение концепции исторического материализма с макроскопической точки зрения.

В процессе развития своих идей Маркс два раза делал обобщающее заключение в отношении исторического материализма. Первый раз – в «Немецкой идеологии», когда обобщил успехи, полученные по 1846 г. включительно; другой – в «Предисловии», обобщившем достижения по 1859 г. включительно, среди них особенное место занимали революционный опыт 1848 г. и пятидесятые годы XIX в., и тем более плоды исследований политической экономии за 1857–1858 гг. Нам лишь нужно провести небольшое сравнительное изучение двух этих обобщений, чтобы сразу увидеть прогресс Маркса в области исторического материализма.

В «Немецкой идеологии» Маркс в кратком обзоре исторического материализма отмечает: «Итак, это понимание истории заключается в том, чтобы, исходя именно из материального производства непосредственной жизни, рассмотреть действительный процесс производства и понять связанную с данным способом производства и порожденную им форму общения – то есть гражданское общество на его различных ступенях – как основу всей истории; затем необходимо изобразить деятельность гражданского общества в сфере государственной жизни, а также объяснить из него все различные теоретические порождения и формы сознания, религию, философию, мораль и т. д., и проследить процесс их возникновения на этой основе, благодаря чему, конечно, можно будет изобразить весь процесс в целом (а потому также и взаимодействие между его различными сторонами)» (1955. Т. 3. С. 37).

Однако в 1858 г. изложение концепции исторического материализма в «Предисловии» выглядит еще более законченным и четким. Маркс, сжато и не теряя сути, описал собственные изыскания, после чего сказал: «Общий результат, к которому я пришел и который послужил затем руководящей нитью в моих дальнейших исследованиях, может быть кратко сформулирован следующим образом. В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения – производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания. Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще. Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание. На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или – что является только юридическим выражением последних – с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции. С изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке. При рассмотрении таких переворотов необходимо всегда отличать материальный, с естественно-научной точностью констатируемый переворот в экономических условиях производства – от юридических, политических, религиозных, художественных или философских, короче – от идеологических форм, в которых люди осознают этот конфликт и борются за его разрешение. Как об отдельном человеке нельзя судить на основании того, что сам он о себе думает, точно так же нельзя судить о подобной эпохе переворота по ее сознанию. Наоборот, это сознание надо объяснить из противоречий материальной жизни, из существующего конфликта между общественными производительными силами и производственными отношениями. Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества. Поэтому человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить, так как при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия ее решения уже имеются налицо, или, по крайней мере, находятся в процессе становления. В общих чертах, азиатский, античный, феодальный и современный, буржуазный, способы производства можно обозначить как прогрессивные эпохи экономической общественной формации. Буржуазные производственные отношения являются последней антагонистической формой общественного процесса производства, антагонистической не в смысле индивидуального антагонизма, а в смысле антагонизма, вырастающего из общественных условий жизни индивидуумов; но развивающиеся в недрах буржуазного общества производительные силы создают вместе с тем материальные условия для разрешения этого антагонизма. Поэтому буржуазной общественной формацией завершается предыстория человеческого общества» (1959. Т. 13. С. 8). Здесь Маркс уже не использовал концепции «гражданского общества» и «форм общения» из своих ранних записей в «Немецкой идеологии», а смело применял такие категории, как способ производства, производительные силы и производственные отношения, экономическая основа и надстройка, общественная и общественно-экономическая формация и т. д., сделав в высшей степени лаконичное обобщение базовых закономерностей развития человеческого общества.

Самым большим достижением «Предисловия» было его целостное представление. Это целостное представление относилось не только к социальным явлениям, но и к закономерностям. Оно описывало закономерности общественного развития не изолированно или дифференцированно, а исходя из комплекса их взаимодействия. Также «Предисловие» раскрыло особое содержание и значение каждой из этих закономерностей, показало их взаимосвязи и посреднические роли. Ни одна из них не могла возыметь действие в отрыве от остальных. Маркс заострил внимание на том, как изменение одного из внутренних факторов приводит к изменению других, тем самым вызывая эволюцию общественной формации. Это непрерывный ряд соединенных звеньев. Чтобы прочно уловить некоторую закономерность, мы можем мысленно разбить эту целостность, акцентируя внимание на одной из сторон, однако в реальной жизни общества они неотделимо переплетаются воедино. Поэтому Маркс рассматривал человеческое общество как чрезвычайно сложный и наполненный противоречиями исторический процесс, осуществляющийся через комплексную работу разного рода закономерностей.

Однако философ не останавливается на расплывчатом обсуждении абстрактных взаимодействий и взаимосвязей. В «Предисловии» он крепко придерживается определяющих звеньев среди разнообразных факторов взаимного сдерживания и, подступаясь к ним, разворачивает исследование их тесной взаимосвязи. Маркс выделил производственные отношения как социальную структуру, обнаружил воспроизводимую и рутинную природу социальных явлений и, что особенно важно, свел производственные отношения к вершине производительных сил, нашел самые важные решающие факторы исторического развития. Выхватив суть производительных сил, он как следует взялся за решающие звенья в социально-историческом развитии. Только проанализировав их состояние в некий период времени, он смог бы найти некоторые основы, на которые опирается существование и трансформация производственных отношений; только наличие производительных сил обеспечивает объективные критерии того, является ли дифференциация производственных отношений соответствующей. В отрыве от производительных сил и противоречий производственных отношений невозможно осмыслить, каким образом происходит конфликт экономической основы с надстройкой, а значит, невозможно понять и самый глубинный источник социальной революции.

Одним словом, только крепко ухватившись за производительные силы и сведя к их вершине производственных отношений, можно получить достоверные основания для рассмотрения развития социально-экономических формаций как процесса естественной истории. Диалектическая теория социального развития создана Маркса на базе материализма. Если убрать из нее основной принцип окончательного принятия решающей роли производительных сил, пройдя путем мультифакторной теории, столь похожей на диалектику, можно снова провалиться в идеализм.

«Предисловие» сыграло огромную роль в развитии исторического материализма, однако и оно несло в себе специфические черты своего времени, а значит, и стадиальные особенности проведенного Марксом исследования исторического материализма. «Предисловие» сосредотачивает внимание на производительных силах и направляет исследование по следующей цепочке: «производительные силы —> производственные отношения —> надстройка —► социальная революция —> смена общественной формации», однако совсем не реализует встречное наблюдение. Маркс никогда не отрицал эту роль надстройки и производственных отношений, которую они играют относительно производительных сил, однако центр тяжести в то время прилагался не сюда. Это было требование времени, а не изъян самой теории.

Общественно-экономические формации и человек

В истории развития исторического материализма основоположники марксизма наравне с капиталистическим обществом проанализировали другую основную общественную формацию – примитивное клановое общество. Характерными произведениями по нему явились знаменитые сочинения Энгельса, основанные на трудах Моргана, и заметки Маркса «О происхождении семьи, частной собственности и государства». Капиталистическое общество было полностью рассмотрено в «Капитале» Маркса. Обе формации тесно переплетаются между собой. Если заметки «О происхождении» направлены на то, чтобы раскрыть, каким образом появились частная собственность, классовая система и государство, то «Капитал» через глубокий анализ капиталистического общества демонстрирует неизбежность их гибели. Маркс приступил к его исследованию, принимая его как последнюю социальную формацию антагонистического общества.

Объектом исследования в «Капитале» выступает не абстрактный человек, а общественно-экономическая формация. В предисловии к первому изданию «Капитала» Маркс пишет: «Предметом моего исследования в настоящей работе является капиталистический способ производства и соответствующие ему отношения производства и обмена» (1960. Т. 23. С. 100–101). Через анализ капиталистического производства, процесса оборота и производства в целом Маркс благодаря логическому методу снова обнаруживает тенденции его рождения, развития и гибели в качестве хода естественной истории. Однако из этого нельзя сделать такой вывод и сказать, что «Капитал» отбрасывает деятельность человека-индивидуума за рамки экономических законов. Маркс говорил: «Человек сам по себе есть основа его собственного материального производства, а также основа разных прочих осуществляемых им производств»[138]. Если не будет человека, то не будет материального обмена между человеком и природой, значит, человеческое общество окажется несуществующим, и о законах общественного развития не будет и речи. Естественно, анализируя капиталистическую общественную формацию, Маркс не отрывался от субъекта, от человеческой деятельности материального производства, однако в своем исследовании он делал упор не на осознанные отношения людей в процессе производства, их индивидуальные желания и стремления, а на объективные связи, сформировавшиеся в нем независимо от человеческой воли, на их развитие в соответствии с собственными закономерностями. Вне зависимости от того, анализ ли это превращения товара в деньги и затем в капитал, или пути от простого товарного производства к капиталистическому, или перехода от простой кооперации к мануфактуре, а затем к капиталистическому заводскому производству, а также анализ рождения абсолютной и относительной прибавочных стоимостей, распределения и форм обращения второй, Маркс ни разу не обратился к абстрактной сущности человека и, опираясь строго на развитие производительных сил и взаимно соответствующие им производственные отношения, описывал объективную динамику. Маркс раскрыл отношения людей через отношения материи с материей. Поэтому в «Капитале» анализ человека всегда настойчиво выступает из общества, помещая индивида в определенную общественно-экономическую формацию, исследуя его как исполнителя определенных производственных отношений. Анализ человека с точки зрения социума, а не в отрыве от него, являлся основным принципом исторической теории Маркса.

В рукописи 1857–1858 г., явившейся первым наброском «Капитала», Маркс проводит анализ проблемы развития человека под влиянием трех видов общественно-экономических формаций. Маркс утверждал: «Отношения личной зависимости (вначале совершенно первобытные) – таковы те первые формы общества, при которых производительность людей развивается лишь в незначительном объеме и в изолированных пунктах. Личная независимость, основанная на вещной зависимости, – такова вторая крупная форма, при которой впервые образуется система всеобщего общественного обмена веществ, универсальных отношений, всесторонних потребностей и универсальных потенций. Свободная индивидуальность, основанная на универсальном развитии индивидов и на превращении их коллективной, общественной производительности в их общественное достояние, – такова третья ступень. Вторая ступень создает условия для третьей. Поэтому патриархальный, как и античный строй (а также феодальный) приходят в упадок по мере развития торговли, роскоши, денег, меновой стоимости, в то время как современный общественный строй вырастает и развивается одновременно с ростом этих последних» (1968. Т. 46. Ч. 1. С. 100–101). Здесь нетрудно понять, что Маркс твердо придерживается основных положений исторического материализма, по которым производительные силы определяют производственные отношения, а производственные отношения вообще и скомпонованные социальные формы определяют положение индивидуума.

В древние времена индивидуум, осуществляющий производство, подчинялся и зависел от довольно большого целого – патриархального и матриархального клана, затем он стал принадлежать разнообразным по форме общинам, родившимся в результате столкновений или сочетаний между родовыми кланами. Каждый человек являлся частью целого племени или членом общины. «Такой человек обладал необходимыми и надлежащими для образования такой общины качествами»[139], например, характерной «интуитивно понятной религией», индивидуальной «ограниченностью», сознанием и взглядами человека из первобытного общества. Все это, разумеется, берет начало не в самой человеческой сущности, а является «адаптацией, соответствием к ограниченному, и вдобавок принципиально ограниченному развитию производительных сил»[140].

Если мы говорим, что люди изначально проявляли себя как стадные животные, принадлежащие к роду или племенной группе, а община образовывалась через кровное родство, выступающее в качестве узловой связки, то вследствие развития производства и обмена существование группы становится ненужным, что приводит к ее распаду, а затем и к появлению феномена человеческой обособленности. В прошлом кровное родство позволяло человеку становиться принадлежностью или придатком определенной узкой группы, но позже индивидуальности отбросили естественные связи, став обособленными друг от друга «атомами» социума. На самом деле обособленный индивид – не отправная точка истории, а ее непосредственный результат. Это плод разрушения старых точек соприкосновения, основанных на кровном родстве. В XVIII в. эта концепция обособленной индивидуальности развилась до своего пика. На самом деле «эпоха, породившая такую позицию обособления личности, это, безусловно, эпоха самых передовых общественных отношений вплоть до настоящего времени»[141]. Высокоразвитое капиталистическое товарное производство еще больше усилило межличностный контакт. Потребности одного человека могут и должны быть удовлетворены продукцией другого человека, и наоборот. Несмотря на то, что они оба не знакомы друг с другом, относятся индифферентно или даже могут быть концептуально враждебны друг другу, однако разница в отношении производства и потребностей заставляет их неизбежно находиться в определенных общественных отношениях. Впрочем, такого рода связь объективируется в товарах и деньгах, следовательно, отношения между людьми принимают материальный предмет в качестве посредника. Фактически «вещные отношения зависимости – это не что иное, как общественные отношения, самостоятельно противостоящие по видимости независимым индивидам, то есть их производственные отношения друг с другом, ставшие самостоятельными по отношению к ним самим» (1968. Т. 46. Ч. 1. С. 107–108).

Таким образом, обособленная индивидуальность, обнаружившаяся под влиянием капиталистического общества, явилась демонстрацией отделения от общины, повязанной кровными узами, освобождением от ограничивающих отношений личной зависимости и личной кабалы, но при этом она по-прежнему находилась внутри определенных общественных отношений. Капиталистический строй явил взору следующие противоречия: с одной стороны, связь между людьми стала более тесной, чем когда-либо в истории, в каком-либо обществе; с другой – люди опять же концептуально и чувственно находятся в отчуждении, отдалении и изолированности друг от друга. Такое положение вещей, разумеется, сложилось не благодаря трансформации человеческого характера, а проистекло из общественного характера производства и противоречий между частными владениями, а значит, источник его возникновения кроется в самой сущности капиталистического способа производства.

Именно поэтому Маркс всегда помещал человека внутрь определенных производственных отношений и анализировал его с точки зрения социума. По этой причине в «Капитале» для исследования человека он плотно цепляется за капиталистические производственные отношения. Он писал: «Фигуры капиталиста и земельного собственника я рисую далеко не в розовом свете. Однако здесь дело идет о лицах лишь постольку, поскольку они являются олицетворением экономических категорий, носителями определенных классовых отношений и интересов. Я смотрю на развитие экономической общественной формации как на естественноисторический процесс; поэтому с моей точки зрения, меньше чем с какой бы то ни было другой, отдельное лицо можно считать ответственным за те условия, продуктом которых в социальном смысле оно остается, как бы ни возвышалось оно над ними субъективно» (1960. Т. 23. С. 10). Говоря о разграничении капиталистов и рабочих, Маркс подчеркивал: «Главные агенты самого этого способа производства, капиталист и наемный рабочий как таковые, сами являются лишь воплощениями, персонификациями капитала и наемного труда; это – определенные общественные характеры, которые накладывает на индивидуумов общественный процесс производства; продукт этих определенных общественных производственных отношений» (1962. Т. 25. Ч. 2. С. 452).

В этих рассуждениях Карла Маркса содержится чрезвычайно богатая идея.

1. Человек является носителем определенных классовых отношений и интересов. Здесь, конечно, подразумевается классовое общество. Каждый из индивидуумов в нем имеет собственную классовую принадлежность и привилегии. Самые сущностные отношения между ними носят классовый характер. Индивидуум, принадлежащий к определенному классу, может переместиться в другой (например, рабочий может получить повышение и стать капиталистом, а тот, в свою очередь, – обанкротиться и стать рабочим; таким образом, здесь имеет место мена классового статуса и интересов), однако классовые различия вовсе не могут исчезнуть сами по себе из-за мобильности их отдельных членов. Классовая структура относительно стабильна. Некий специфический тип производственных отношений, фундаментом которых предстает система частной собственности, неизбежно обладает некой подходящей базовой классовой структурой, а также индивидуумами, находящимися в полном единении с определенными классовыми разграничениями. Принадлежность индивидуума к определенному классу есть неоспоримый объективный факт классового общества. Без принадлежности к какому-либо классу, без каких-либо интересов независимо блуждающий индивидуум предстает несуществующим.

2. Человек является персонификацией сектора экономики. Некий индивид обладает капиталом не от того, что он является капиталистом, а наоборот, становится капиталистом из-за того, что обладает капиталом. Точно так же он продает рабочую силу не из-за того, что он рабочий, он только становится им, поскольку продает свою рабочую силу; ростовщик является ростовщиком, поскольку он использует деньги в качестве капитала, с которого получает проценты, ведь в мире нет ростовщиков, не обладающих денежным капиталом. Ввиду этого возникает вопрос: что есть индивидуум? Пожалуй, можно сказать, что какие-либо социальные характерные особенности вовсе не являются свойствами его природного характера, а демонстрируют определяющий характер общественных отношений и экономической модели, от которых он зависит. Вне капиталистических производственных отношений разграничения между капиталистами и наемными рабочими решительно не существует. Эта дифференциация, связанная воедино с наемным трудом и капиталом, является формой социального существования индивида.

В этом рассуждении Маркс в корне разошелся с Гегелем, а также с опошлившим его Прудоном. Прудон рассматривал экономические сектора как вытекающие из обезличенных оснований и анализировал совокупную экономическую активность как их самостоятельное движение. Маркс уже раскритиковал этот подход в «Нищете философии». Для него указанные здесь экономические сектора не являлись идеологическими образами, а представляли собой производственные отношения, были объективными и реальными связями, сформированными в процессе производства и обмена, и определяли социальные характеристики людей. Например, именно так Маркс анализировал влияние сформированных внутри товарного оборота отношений на человека. Он говорил: «Товаровладельцы вступили в процесс обращения просто как хранители товаров. В самом этом процессе они выступают друг против друга в противоположной форме покупателей и продавцов, один, скажем, как персонифицированная голова сахара, другой – как персонифицированное золото. Как только голова сахара становится золотом, продавец становится покупателем. Эти определенные общественные роли вытекают отнюдь не из человеческой индивидуальности вообще, но из меновых отношений между людьми, производящими свои продукты в форме товаров» (1959. Т. 13. С. 78).

Именно поэтому капиталисты являются персонифицированным капиталом, и некоторые важные человеческие качества, которыми они обладают, проистекают вовсе не из абстрактного человеческого характера, а отображают характеристики капитала. Например, праздность, леность и паразитирование, характерные для феодальных баронов, чье существование опирается на земельную ренту, отличаются от лихорадочной погони капиталистов за повышением цен, от их желания абсолютного обогащения и эгоизма, а также проявляющегося в процессе хозяйствования целеустремленного интеллекта, склонного к точным расчетам и нешаблонным действиям, что характерно для капиталистического способа производства. Свободная конкуренция в качестве внешней принудительной закономерности управляет каждым собственником, который непременно должен опираться на непрерывное накопление и расширение капитала, чтобы сохранить его. Если личностные качества собственника не соответствуют характеристикам капитала, то он не сможет стать «хорошим» капиталистом и неизбежно обанкротится.

3. Человек является результатом разнообразных общественных отношений. Природа не создает рабовладельцев и рабов, капиталистов и рабочих и тем более многообразие личностей. Человечество само себя сотворило. Производство материальных благ заключается не только в изготовлении материального продукта, так же, как и воспроизводство не ограничивается производственными отношениями, а касается всего человеческого рода. Последнее относится не только к увеличению численности населения, но и к появлению отдельных личностей, индивидуумов, находящихся в определенных производственных отношениях. Ранее, в 1844 г., Маркс обратил внимание на этот пункт. В своих «Рукописях» он подчеркивал, что капиталистическое производство не только производит товары, но к тому же принимает человека как товарного человека – человека, преисполненного товарной обусловленности, как духовно и физически существующий в обезличенном состоянии предмет производства. В «Капитале» Маркс от начала до конца твердо придерживается этого элементарного подхода. Вне зависимости от того, будь это описание капиталистов, рабочих, землевладельцев, или промышленных, торговых и ссудных капиталистов, все они были плотно соединены вместе со своим положением в производственных отношениях, то есть с капиталом (индустриальным, торговым, ссудным) и наемным трудом. Маркс направил силы на вскрытие не человеческого постоянного характера, а на сформированные производственными отношениями социальные характеристики отдельной личности.

Маркс наблюдал за человеком, поместив его в определенную общественную формацию, и в связи с этим он поместил теорию всестороннего развития личности человека в коммунистическом обществе на фундамент исторического материализма. Под ней он понимал вовсе не всестороннюю реализацию человеческого характера, равно как и не моральный идеал абстрактных принципов гуманизма, а коммунистическое поколение новых людей, которое будет создано новым способом производства материальных благ во взаимном с ним соответствии. Такова объективная закономерность исторического развития. Лишь только в идеологическом плане она демонстрирует идеалы и надежды касательно человеческого развития.

Маркс многократно подчеркивал: «Всесторонне развитая личность <… > есть не детище природы, а исторический результат». А также говорил: «Универсальность индивида не в качестве мыслимой или воображаемой, а как универсальность его реальных и идеальных отношений <… > Но для этого прежде всего необходимо, чтобы полное развитие производительных сил стало условием производства, чтобы определенные условия производства не являлись пределом для развития производительных сил» (1969. Т. 46. Ч. 2. С. 35).

Говоря о капитализме как о форме общественного развития, стоит отметить, что его великая историческая заслуга заключается в формировании универсального общественного материального обмена веществ, многосторонних потребностей, а также довольно развитых производительных сил. Хотя разделение труда в капиталистическом обществе подавило стремления и таланты рабочего класса к всестороннему производству и искусственно культивировало одностороннюю квалификацию рабочих, заставляя человека развиваться односторонне и деформировано, однако использование науки и техники в производстве повысило требования к культурному уровню рабочих. Все виды политехнических, сельскохозяйственных, профессиональных училищ начали развиваться на основе крупной промышленности. Это показывает, что колоссальное развитие производительных сил включает в себя сочетание физического труда и умственной деятельности как объективное требование и тенденцию. Вдобавок оно вместе с ростом свободной конкуренции приводит к распределению капитала и рабочей силы, и для этого обязательным является участие человека, способного адаптироваться к постоянно изменяющимся требованиям труда. Необходимо заменить индивидуальность, которая берет на себя ограниченные социальные компетенции, такой, которая всесторонне развита и принимает различные социальные функции как альтернативные друг другу виды деятельности. В условиях капитализма закон перемены труда является слепо действующей закономерностью. Он приводит рабочих к катастрофе, однако при этом стихийно разбивает те путы, которыми они ограничены в конкретной трудовой сфере.

Но одного только развития производительных сил недостаточно. Так, несмотря на то, что в капиталистическом обществе они сравнительно высоко развиты, оно все равно остается основанным на классовых антагонизмах. Профессиональное образование трудящихся ограничивается воспитанием квалифицированных рабочих, обладающих отличными навыками, а повышение уровня производительных сил приводит к сокращению не рабочего времени, а самих рабочих. Капиталистические производственные отношения препятствуют не только развитию производительных сил, но и реализации тех объективных тенденций, которые подразумеваются производительными силами. Поэтому их также необходимо радикально изменить.

Маркс рассуждает о всестороннем развитии индивидуальности (личности) не в контексте воспитания идеального человека, а исходя из анализа капиталистического способа производства. По его мнению, высокий уровень развития капиталистических производительных сил и объективных тенденций обусловливает необходимость и вероятность всестороннего развития личности в будущем коммунистическом обществе. Именно тогда производительные силы достигнут небывалого прогресса, исчезнет классовая структура, а «прибавочный труд рабочих масс перестанет быть условием для развития всеобщего богатства, точно так же как не-труд немногих перестанет быть условием для развития всеобщих сил человеческого разума. Тем самым рушится производство, основанное на меновой стоимости, и с самого непосредственного процесса материального производства совлекается форма скудости и антагонистичности. Происходит свободное развитие индивидуальностей, и поэтому имеет место не сокращение необходимого рабочего времени ради полагания прибавочного труда, а вообще сведение необходимого труда общества к минимуму, чему в этих условиях соответствует художественное, научное и т. п. развитие индивидов благодаря высвободившемуся для всех времени и созданным для этого средствам» (1969. Т. 46. Ч. 2. С. 214).

Таким образом, Маркс помещает человека в общество, а затем исследует происходящие с ним изменения в зависимости от характера общественно-экономической формации. Развитие способа производства материальных благ предопределяет путь от изначально ограниченного человека до односторонне развитого в капиталистическом обществе и всесторонне развитой индивидуальности в коммунистическом обществе. Конечно, исходя из этого, нельзя прийти к выводу, что человек, взаимно отвечающий определенному способу производства, формируется пассивно и автоматически. На самом деле люди, создавая новый способ производства, в процессе формирования новых производительных сил и производственных отношений одновременно дают субъекту возможность изменяться самостоятельно. При этом огромное значение имеет каждое звено надстройки, в особенности система образования. Однако то, каким образом человечество в конце концов себя создает, его объективные вероятности и необходимости и те пределы, которых оно может достигнуть, – все это, в конечном счете, определяется уровнем развития производительных сил и характером производственных отношений, а не воображаемой формой идеального человека, над которой ломают головы мыслители. Это основная точка зрения исторического материализма, а также фундаментальная теория и метод, с помощью которых «Капитал» рассматривает развитие человека.

Повторное исследование отчуждения капиталистического общества

В процессе развития исторического материализма большой интерес вызывает теория отчуждения. Начиная с докторской диссертации Маркса и материалов для ее подготовки и вплоть до написанных в 1844 г. «Рукописей» эта теория все больше и больше выступала на первый план. В частности, с ее позиций мыслитель критикует младогегельянцев и истинных социалистов. После «Немецкой идеологии», в которой укрепляется исторический материализм, он перестает использовать эту теорию. Однако в нескольких черновых набросках глав «Капитала», например «Экономических рукописях (1857–1858)», «Экономических рукописях (1861–1863)» и «Экономических рукописях (1863–1865)», эта концепция снова массово себя обнаруживает. Даже в официальном издании «Капитала» это понятие по-прежнему используется во многих местах при рассуждении о товарном, денежном и фондовом фетишизме. Таким образом, идеи Маркса описывают движение по кругу: поднявшись к историческому материализму, они потом возвращаются в исходную точку, а именно – к теории отчуждения. У многих это вызвало недоумение и бурную дискуссию.

То, что немецкий философ снова использовал концепцию отчуждения, стало для них поводом заявить о ее центральном, определяющем значении для марксизма. При этом они проявили настоящий формализм, даже в корне не исследовав развитие и трансформацию этого явления. Суть вопроса заключается не в том, обнаруживается ли отчуждение в более поздних работах Маркса, а в том, какой функциональный смысл он в него вкладывал. С какой точки зрения – исторического материализма или теории отчуждения – он исследовал базисные теории и методы капиталистического строя? Без внимания к этим вопросам и основываясь только на самом явлении невозможно получить достоверное умозаключение о роли этой концепции в марксизме.

После того как Маркс от теории отчуждения труда, описанной в «Немецкой идеологии», перешел к историко-материалистическим исследованиям, он больше не использовал ее в качестве основной. Хотя она по-прежнему встречается в «Капитале» и эскизах к нему, его фундаментальной теорией и методом уже является исторический материализм (разумеется, включая его диалектическое направление). В 1858 г. философ пишет «Вступительное слово к “Критике политической экономии”», а годом позже – «Предисловие к “Критике политической экономии”», которые всецело посвящены объектам и методам политической экономии, ставшей для него руководящей идеологией при создании «Капитала». Тем не менее в этих сочинениях нет ни одного слова об отчуждении. Если бы эта теория и вправду являлась фундаментальным методом всех последующих экономических трудов Маркса, то он не смог бы умолчать о ней. Даже наоборот, во «Вступительном слове» и особенно в «Предисловии» присутствует классическое изложение исторического материализма. Это неслучайно. Так или иначе, Энгельс, упоминая об исследовании Марксом политической экономии, сказал: «Немецкая политэкономия по существу основана на фундаменте материалистического понимания истории, и суть последнего уже была сжато изложена в предисловии к данной книге»[142].

Чтобы прояснить этот момент, нам необходимо сравнить «Рукописи» с «Капиталом» и небольшими добавлениями в черновиках. «Рукописи» 1844 г. являются важнейшим сочинением, поднявшим концепцию отчуждения до теории отчужденного труда. Благодаря исследованию трудовой деятельности Маркс не только дошел до некоторых важных идей исторического материализма, но и глубоко взглянул на сущностный характер частной собственности, на заработную плату, прибыль, земельную ренту, деньги и прочие экономические явления. Однако он проявил невнимание к реализуемым посредством труда общественным формациям и стал рассматривать его как родовую сущность человека, а деятельность рабочих при капиталистическом строе – как отчуждение человеческой сущности. Таким образом, он противопоставлял капитализм родовой человеческой сущности. Такая точка зрения давала Марксу возможность лишь для острой критики изучаемого явления, но была далека от научного понимания сущности капиталистического способа производства и объективных экономических причин его зарождения и гибели. Мыслитель все еще оставался в рамках отчуждения человеческой сущности и регрессии.

Возможно, некоторые скажут, что можно исследовать труд, минуя реализуемые им общественные формации, ведь он является общим условием материального обмена между миром природы и человеком, универсален для людей любого социума и совсем не зависит от неких специфических социальных образований. Фактически можно говорить о двух аспектах труда. Один касается его общих характеристик, единых для всех видов трудовой деятельности. На том же основании, на каком выделяют «производство вообще», можно сформулировать понятие «труд вообще». В этом его значении важно то, каким образом субъект (человек) через средства труда (производства) действует на объект. Понимая необходимость исследования в этом отношении, Маркс в «Капитале» и его набросках неоднократно комментирует данный вопрос. Другой аспект трудовой деятельности не берет в расчет общественную формацию, в которой она происходит, основываясь на том, что истинный труд является свойством человеческой сущности и – вследствие этого – критерием измерения и оценки реального труда и поэтому относится к проблеме понимания истории. Факты говорят о том, что, придерживаясь данного направления мысли, а также игнорируя основы существования реализуемой трудом формации, невозможно дать его достоверную оценку.

«Капитал» и его черновые наброски носят иной характер, в качестве их ведущей идеологии используются основные принципы исторического материализма, изложенные в «Предисловии к “Критике политической экономии”». Исходя из них, экономические явления необходимо исследовать на основании взаимосвязи производительных сил и производственных отношений, а не отчуждения человека от его родовой сущности. Именно этот фундаментальный порядок становится руководящим принципом в «Экономических рукописях» (1857–1858), где довольно активно используется концепция отчуждения. Например, в главе «Деньги» анализ Маркса отличается от изложенного в «Рукописях» 1844 г. В «Рукописях» Маркс пишет о них: «Они – отчужденная мощь человечества». Божественная сила денег, по его мнению, «кроется в сущности денег как отчужденной, отчуждающей и отчуждающейся родовой сущности человека» (1980. Т. 48. С. 149). В других произведениях Маркс делает упор на изучении сущности и компетенции денег, исходя из их отношений с товаром и формами стоимости. Критикуя теорию трудовой стоимости Прудона и его последователей, он проанализировал товарную и потребительскую стоимость и их противоречия, отметив, что деньги являются неизбежным результатом развития товарной формы продукта. Маркс говорил: «Выступая в качестве ценности, товар есть не что иное, как деньги». «Меновая стоимость товара как особое наряду с самим товаром существование есть деньги, та форма, в которой все товары приравниваются друг к другу, сравниваются, измеряются, в которую все товары превращаются и которая превращается во все товары, – всеобщий эквивалент»[143]. Поэтому деньги являются вовсе не отчуждением родовой сущности человека, а результатом развития производства: если оно не разовьется в товарное, то их попросту не будет.

Точно так же в главе «Капитал» Маркс сфокусировал внимание на развитии производительных сил. Он писал: «Новые производительные силы и производственные отношения не развиваются из ничего, из воздуха или из лона саму себя полагающей идеи», «производство, покоящееся на капитале и наемном труде, не только формально отличается от других способов производства, но и предполагает также полную революцию в развитии материального производства» (1968. Т. 46. Ч. 1. С. 229). Маркс объяснил это на примере земельной собственности. При переходе от прежних землевладельцев к современным фермерам, арендующим землю, формы получения дохода и оплаты трудящимся изменились. Однако «это обстоятельство не является формальным различием, а предполагает полное преобразование самого способа производства (в земледелии); создание современной земельной собственности имеет, поэтому свои предпосылки, покоящиеся на определенном развитии промышленности, торговли и науки, словом – производительных сил» (1968. Т. 46. Ч. 1. С. 140).

«Капитал» является классическим образцом развития и применения исторического материализма. В нем Маркс рассмотрел капиталистическую форму общества как естественное следствие исторического процесса и, исходя из внутренних противоречий капиталистического способа производства, раскрыл законы ее зарождения, развития. Он не прибегал к теории отчуждения и возврата человеческой сущности, но придерживался производственных отношений и через них пришел к производительным силам. В. И. Ленин, ведя диспут с российским народником Н. М. Михайловским, обращал особое внимание на оба руководящих принципа «Капитала» и считал исчерпывающий анализ капиталистической формы общества блестящим доказательством исторического материализма.

Фактически с 1850-х создание теории прибавочной стоимости стало самым значительным экономическим исследованием Маркса. Ее теория и методология сформировались в рамках исторического материализма. Хотя для описания капиталистических производственных отношений в «Капитале» и предшествующих ему сочинениях применяется понятие отчуждения, их антагонистический характер раскрыт с помощью исторического материализма и теории прибавочной стоимости. Можно сказать, что без них не было бы и этого фундаментального сочинения. Если бы Маркс принял отчуждение за основной метод и теорию, он не смог бы описать антагонистический характер производственных отношений. Поэтому мы полагаем, что процесс формирования исторического материализма, через который прошел Маркс, уместно обобщить следующим образом: от отчуждения к отчужденному труду, от отчужденного труда к созданию исторического материализма.

То, что в нескольких экономических рукописях 1850-1860-х годов и «Капитале» заново вводится понятие отчуждения, совершенно не означает, что Маркс, отбросив «Немецкую идеологию», вернулся к «Рукописям» 1844 г. Суть в том, что изменилось не только место, которое отчуждение занимало в марксизме, но и его содержание. В 1844 г. Маркс, исследуя обусловленность отчужденного труда, раскрыл антагонизм между продуктами труда, самим трудом и трудящимся, между человеком и человеком. Однако он рассматривал этот антагонизм как отделение человеческой сущности от человека и, исходя из этого, описал антагонизм между человеком и человеком. Несмотря на то, что Маркс уже увидел антагонистическую связь между капиталом и трудом, в его взглядах на отчуждение все еще сохранялось влияние Фейербаха.

«Капитал» и предшествующие ему труды полностью отличаются от «Рукописей» 1844 г. Хотя в этой работе собраны результаты по экономике и философии, достигнутые в «Рукописях» через анализ отчуждения, в ней уже нет мотивов гуманизма. В «Капитале» Маркс исследовал не отчуждение человеческой сущности через связь продуктов труда и самого труда с субъектом, а характеристики капиталистических производственных отношений, предметный характер их проявления и формирование видимости господства предмета над человеком.

Маркс считал, что капиталистическое общество – это общественно-экономическая формация, основанная на предмете. Сформированные людьми в процессе производства общественные отношения, в которых предметы выполняют посредническую ункцию, выражаются через их связь друг с другом. Фактически к ним относятся товар, деньги, капитал, предметный вид которых служит для выражения их сущности – общественных производственных отношений. Предмет не может поработить человека. К примеру, механизм не может эксплуатировать рабочего. Это случается только тогда, когда он попадает в руки капиталиста и становится капиталом. Поэтому Маркс писал: «Ударение ставится не на опредмеченности [овеществленности], а на отчужденности, на принадлежности огромного предметного могущества, которое сам общественный труд противопоставил себе как один из своих моментов, – на принадлежности этого могущества не рабочему, а персонифицированным условиям производства, то есть капиталу» (1969. Т. 46. Ч. 2. С. 346–347). Также он писал: «Отсутствие собственности у рабочего и собственность определенного [овеществленного] труда на живой руд, или присвоение чужого труда капиталом – как то, так и другое лишь выражает на двух противоположных полюсах одно и то же отношение – суть основные условия буржуазного способа производства, а вовсе не безразличные для того способа производства случайности» (1969. Т. 46. Ч. 2. С. 203). Маркс полностью раскрыл сущность и антагонистическую природу капиталистических производственных отношений через анализ отчуждения труда в капиталистической системе, разрыва между условиями труда и трудящимся, антагонизма капитала и труда, а также социальных последствий, которые приносит трудящемуся применение науки. Фетишизм по отношению к товарам, деньгам, капиталу – это объективная особенность опредмечивания всех видов отношений в капиталистическом производстве. Триединая формула мещанской политической экономии (земля – земельная рента, капитал – проценты, труд – зарплата) ориентируется лишь на проявления, упорно маскируя источники прибавочной стоимости и превращая межчеловеческие отношения в отношения вещей.

Капиталистические производственные отношения, проявляющиеся в овеществленной форме, порабощают человека. Эта характерная особенность появилась в результате их развития до той степени, когда они сформировали универсальный материальный обмен и общественные связи, но для полного их изменения не хватало уровня развития производственных сил. Это порабощение неизбежно, но не вечно. Его конец проистекает из способов материального производства, а не из разрыва между человеческой сущностью самим человеком. Маркс особенно подчеркивал этот момент. Обсуждая феномены отчуждения в капиталистическом обществе, он писал: «Этот процесс извращения есть лишь историческая необходимость, необходимость лишь для развития производительных сил, начинающегося с определенной исторической отправной точки, или основы, но отнюдь не абсолютная необходимость для производства, а, напротив, преходящая необходимость, и результатом, и целью (имманентной целью) этого процесса является устранение самой этой основы, равно как и этой формы процесса» (1969. Т. 46. Ч. 2. С. 202). Если анализировать капиталистическую общественно-экономическую формацию, не применяя исторический материализм и оставляя без внимания производительные силы и производственные отношения в ней, то так называемое порабощение человека предметом предстанет своего рода сверхъестественной силой, которую будет невозможно преодолеть.

Исследование российской сельской общины. Последовательная и скачкообразная смена форм общества

Проблема классовости развития общества и закономерности перехода от одной формы общества к другой составляют главное содержание подхода Маркса к пониманию истории. Еще в «Рукописях» он затронул два важных звена исторического развития: от недвижимого имущества к движимому и от капиталистического общества с системой частной собственности до ее снятия. В таких не совсем четких определениях формулировалась проблема перехода от феодального общества к капиталистическому и далее к социалистическому.

В «Немецкой идеологии» Маркс впервые изложил теорию о смене общественно-экономических формаций в мировой истории, а также дал их конкретную классификацию. Основываясь на частной собственности, он выделил следующие ее формы: племенную, принадлежащую древним коммунам, государственную, феодальную, буржуазную и коммунистическую. Также на основании открытых им закономерностей взаимодействия производительных сил и форм обмена он приблизительно описал основные характеристики каждой общественно-экономической формации и внутренний механизм их смены. В «Экономико-политических рукописях» 1857–1858 г. Маркс дал полное описание разным прежним формам капиталистического производства. В «Предисловии к “Критике политической экономии”» 1849 г. он обобщил все полученные ранее результаты исследований одной фразой: «В общих чертах, азиатский, античный, феодальный и современный, буржуазный, способы производства можно обозначить как прогрессивные эпохи экономической общественной формации» (1959. Т. 13. С. 7). Выводы Маркса об исторической классификации и изменениях общественно-экономических формаций показывают, что он рассматривал развитие истории человечества как закономерное поступательное движение.

Возникает вопрос: является ли закономерность поочередной смены пяти общественно-экономических формаций неизбежной для каждой страны и нации? До выхода в свет первого тома «Капитала» у Маркса не было прямого ответа. Этот вопрос был решен между второй половиной 1850-х-1870-х годов.

В «Капитале» Маркс тщательно проанализировал капиталистическую форму общества, в основном, на примере Англии, промышленность которой в то время была наиболее развитой. Однако в своих исследования он не ограничился только Англией. После выхода первого тома «Капитала» Маркс тщательно изучал экономическое положение многих государств, в частности России. Для верности исследования Маркс в возрасте пятидесяти лет выучил русский язык, несмотря на загруженность работой. Знакомясь с материалами официальной статистики России и трудами ученых, он исследовал русскую сельскую общину, реформы 1861 г. и их последствия. Исследования этого периода еще больше обогатили и развили исторический материализм в двух аспектах.

1. Государства с одинаковой формой общества имеют свои собственные особенности. Маркс классифицировал исторические периоды по способам производства материальных ценностей. Он разделил развитие мировой истории на несколько форм, тем самым раскрыв воспроизводимость и обычность социальных явлений. Тем не менее он не отрицал особенностей отдельного государства. Например, в экономических рукописях 1857–1858 г. и в «Предисловии к “Критике политической экономии”» Маркс отмечал азиатский способ производства, заострив внимание на характерных особенностях способов производства многих государств Древнего Востока. После этого в третьем томе «Капитала» Маркс усовершенствовал этот анализ до теоретического принципа, отметив: «Один и тот же экономический базис – один и тот же со стороны основных условий – благодаря бесконечно разнообразным эмпирическим обстоятельствам, естественным условиям, расовым отношениям, действующим извне историческим влияниям и т. д. – может обнаруживать в своем проявлении бесконечные вариации и градации, которые возможно понять лишь при помощи анализа этих эмпирически данных обстоятельств» (1962. Т. 25. Ч. 2. С. 354). История полностью подтверждает этот научный вывод. Феодальный Китай отличается от феодальной Европы; точно так же капиталистические Англия, Америка, Япония имеют свои отличительные черты. В исследованиях истории любого государства и нации этими особенностями нельзя пренебрегать.

Это вовсе не противоречит учению об общественно-экономических формациях, так как эти специфические черты существуют в одной и той же форме общества. У них обязательно есть множество сходств, к тому же они подчиняются общей закономерности, открытой историческим материализмом. Поэтому Маркс, описывая отличия, подчеркивал: «Непосредственное отношение собственников условий производства к непосредственным производителям – отношение, всякая данная форма которого каждый раз естественно соответствует определенной ступени развития способа труда, а потому и общественной производительной силе последнего, – вот в чем мы всегда раскрываем самую глубокую тайну, скрытую основу всего общественного строя, а следовательно, и политической формы отношений суверенитета и зависимости, короче, всякой данной специфической формы государства» (1962. Т. 25. Ч. 2. С. 354). Один из важных принципов исторической диалектики заключается в том, что при всем их сходстве существуют отличия и при всех отличиях между ними всегда есть сходство.

2. Смена общественно-экономических формаций носит скачкообразный характер. Специфические особенности государств и наций, принадлежащих одной и той же формации, можно выявить не только при сравнительном анализе одной и той же формы общества в разных странах. Если взглянуть на процесс исторического развития, свои отличительные черты можно также заметить у смены формаций. Общая закономерность развития мировой истории нисколько не отрицает особенностей исторического развития конкретной страны или нации. Важное значения для этого вопроса имеет анализ условий развития российской сельской общины, сделанный Марксом.

В 1877 г. в десятом выпуске российского журнала «Отечественные записки» была опубликована статья идеолога народников Н. Михайловского «Карл Маркс перед судом г-на Ю. Жуковского», в которой давалось искаженное объяснение «Капитала». В связи с этим Маркс написал в редакцию печатного издания письмо, в котором впервые высказал мнение о том, «должна ли Россия, как того хотят ее либеральные экономисты, начать с разрушения сельской общины, чтобы перейти к капиталистическому строю, или же, наоборот, она может, не испытав мук этого строя, завладеть всеми его плодами, развивая свои собственные исторические данные» (1961. Т. 19. С. 119). Маркс строго придерживался науки и никогда не отрицал и не признавал чего-либо, основываясь на абстрактных принципах. На первое место он ставил «условия», чтобы сделать их основанием для изучения двух возможностей. Маркс писал: «Если Россия будет продолжать идти по тому пути, по которому она следовала с 1861 года, то она упустит наилучший случай, который история когда-либо предоставляла какому-либо народу, и испытает все роковые злоключения капиталистического строя» (1961. Т. 19. С. 119).

Это письмо так и не было отправлено. Спустя несколько лет революционерка В. И. Засулич от имени русских революционеров попросила Маркса высказать свою точку зрения на судьбу российской сельской общины и перспективы исторического развития России, в частности на теорию о том, что каждое государство в мире в виду исторической неизбежности должно пройти период капитализма. В ответ он написал письмо, для которого составил три черновика. В нем он более детально изложил и раскрыл утверждения 1877 г.

Строго придерживаясь диалектических методов, Маркс не просто исследовал саму российскую сельскую общину, но связал перспективы ее развития с обстановкой, в которой она находится. В виду этого он решил, что анализ капиталистической формы общества, изложенный в «Капитале» не поддерживает, но и не опровергает аргументы в пользу жизнеспособности российской сельской общины. «Либо заключающийся в ней элемент частной собственности одержит верх над элементом коллективным, либо последний одержит верх над первым. Все зависит от исторической среды, в которой она находится <…> a priori [независимо от опыта] возможен и тот, и другой исход, но для каждого из них, очевидно, необходима совершенно различная историческая среда» (1961. Т. 19. С. 404).

Именно на основании этого принципа Маркс не отрицал возможности некапиталистического развития России, условием которого была пролетарская революция. «Если революция произойдет в надлежащее время, если она сосредоточит все свои силы, чтобы обеспечить свободное развитие сельской общины, последняя вскоре станет элементом возрождения русского общества и элементом превосходства над странами, которые находятся под ярмом капиталистического строя» (1961. Т. 19. С. 410). Впоследствии в предисловии к «Манифесту», изданном на русском языке в 1882 году, Маркс снова напомнил о том, что если русская революция станет сигналом для западной пролетарской революции, и обе стороны будут дополнять друг друга, то российская община с общественным землевладением может стать началом развития коммунизма.

Маркс также указал и на другую реальную возможность – распад общины и капиталистическое развитие России. В российской деревне того времени уже появился крестьянский класс, сформированный относительно зажиточными крестьянами. По этой причине, а также из-за вымогательства со стороны государства, грабежа торговцев, эксплуатации помещиками и ростовщичества, существовала опасность распада общины. «Жизни русской общины угрожает не историческая неизбежность, не теория, а угнетение государством и эксплуатация проникшими в нее капиталистами, взращенными за счет крестьян тем же государством» (1961. Т. 19. С. 415).

В конце концов история осуществила только одну вероятность. После отмены в крепостного права 1861 году в России начал развиваться капитализм, и в первую очередь – индустриальный. В итоге страна не смогла перешагнуть капиталистический этап развития, но в своей особой форме снова воспроизвела общую закономерность капиталистического развития.

Однако из этого вовсе не следует вывод, что высказанные Марксом в поздние годы предположения о возможности некапиталистического развития России ошибочны. Как раз наоборот, его догадки об исторических перспективах России, включая идеи о скачкообразном характере развития истории, дополняют созданную им теорию о пяти видах общественно-экономических формаций. Успех китайской революции и развитие множества национальных меньшинств в Китае доказывает правильность суждений немецкого мыслителя.

Проблема заключается в том, что скачкообразность исторического развития нельзя противопоставлять общей закономерности смены форм общества, как это делают некоторые западные ученые. Нельзя с помощью первого отрицать последнее, имея в виду, что историческое развитие различных государств не имеет определенного направления, подобно осколкам разбитой бутылки. Такой подход к пониманию истории является индетерминистическим. Именно поэтому Ленин впоследствии отмечал: «При общей закономерности развития во всей всемирной истории нисколько не исключаются, а, напротив, предполагаются отдельные полосы развития, представляющие своеобразие либо формы, либо порядка этого развития»[144].

1. Классификация Маркса форм общества абсолютно верна. Полуфеодальное, полуколониальное общество Старого Китая не было отдельной формой общества, а являлось сочетанием капитализма и феодализма. Что касается так называемых на Западе информационного и постиндустриального обществ, то они также не являются отдельными формами социума, но по-прежнему остаются капиталистическими. То, что мы не знаем и не можем знать, как будет развиваться коммунистическое общество, не имеет никакого значения. Важно то, что хотя мы и можем обнаружить разновидности некоторых их форм, но до настоящего времени других форм, помимо пяти, выявленных Марксом, не появилось.

2. Верна и указанная Марксом последовательность мирового исторического развития. Несмотря на то, что отнюдь не каждая страна или нация прогрессирует последовательно, направление ее развития совпадает с общей последовательностью мировой истории. Невозможно представить, чтобы какое-то государство прошло путь развития от первобытного общества до рабовладельческого строя, а другое, начав с рабовладельческого общества, стало первобытным; что капиталистическое общество одного государства зародилось и созрело в феодализме, а в другом – наоборот. Такого никогда не было. Историческое развитие зигзагообразно, и периодически в нем могут возникать возвраты назад. Однако у него есть определенное направление. Страна может проскочить какой-либо этап в своем историческом развитии, но двигаться в направлении, обратном исторической закономерности, оно не станет.

3. Маркс совершенно точно раскрыл внутренние противоречия способа производства и законы их движения. Теория пяти общественно-экономических формаций выявила сдерживающую роль производительных сил по отношению к производственным отношениям, а также показала, что их развитие в итоге приводит к тому, что одна формация сменяется другой, более высокой. То, что какая-либо страна из-за внешних или внутренних условий перескакивает некоторый исторический этап, вовсе не доказывает, что эта закономерность не действует, просто она реализуется особенным способом. Можно перескочить какой-либо этап развития (то есть общественно-экономическую формацию, в которой доминирующее положение занимает определенный способ производства), но достигаемый на нем уровень производительных сил пропустить невозможно. Если в смене общественно-экономических формаций происходит скачок, то он требует соответствующего развития производительных сил. Нельзя представить себе создание и становление социалистического общества на основе производительных сил, уровень развития которых соответствует капиталистическому обществу. Предполагая, что Россия может избежать капиталистического этапа, Маркс подразумевал ее форму частной собственности, а не уровень развития производительных сил и научно-технические достижения. По его мнению, так как российская сельская община и западное капиталистическое производство принадлежали одной эпохе, это позволяло «без того, чтобы подчиниться его [капитализма] modus operandi [образу действия]», «ввести в общину все положительные достижения, добытые капиталистическим строем, не проходя сквозь его кавдинские ущелья» (1961. Т. 19. С. 405). Очевидно, что, рассматривая все в аспекте мировой истории, перескочить через какой-либо исторический этап невозможно. Однако частичный скачок в каком либо народе или государстве имеет место вследствие высокой степени развитости производительных сил данной эпохи, которая дает им возможность догнать остальное человечество.

Единство развития мировой истории и единство многообразия представляют собой материалистически-диалектический подход к пониманию истории. Некоторые западные теоретики согласно теории «многих путей» отрицают неизбежную смену капитализма коммунизмом и ищут так называемый «третий путь». В этом весьма отчетливо угадываются попытки капитализма оправдать классовые интересы. Социалистическая революция уже доказала и будет доказывать ошибочность этой теории.

«Антропологические» заметки Маркса и его исследования доисторического общества в поздние годы

Во второй половине XIX в. Энгельс работал над трудами «Диалектика природы» и «Анти-Дюринг» и занимался описанием диалектически-материалистического подхода к пониманию природы и систематизацией марксизма. В это время Маркс посвятил себя изучению первобытного и восточного общества. С 1879 до 1881 г. он написал пять конспектов: «Конспект книги М. Ковалевского “Общинное землевладение, причины, ход и последствия его разложения”», «Конспект книги Льюиса Г. Моргана “Древнее общество”», «Конспект книги Генри Самнера Мейна “Лекции по древней истории институтов”», «Конспект книги Дж. Леббока “Происхождение цивилизации и первобытное состояние человека”» и «Конспект книги Дж. Фира “Арийская деревня в Индии и на Цейлоне”». Теория, изложенная в упомянутых выше письмах Маркса в редакцию «Отечественных записок» и к В. И. Засулич, являлась как раз результатом этих исследований, в особенности, тех из них, которые были посвящены восточной форме общественного землевладения.

Ученые внутри Китая и за его пределами обращают внимание на связь между марксизмом и антропологией и подчеркивают особую роль последней в формировании и развитии марксизма. Некоторые полагают, что философия Маркса развивалась от ранней философской антропологии до эмпирической, созданной им уже в поздние годы На самом деле, перечисленные выше конспекты, названные антропологическими заметками, не относятся ни к философской (гуманизмом), ни к чисто социологической антропологии. Они представляют собой исследования по истории, которые Маркс, используя исторический материализм, применял по отношению к первобытному и восточному обществу. Объектом исследования в них был не сам человек, а общество. Маркс исследовал докапиталистические формы общества, в частности закономерности развития первобытного общества.

До конца своей жизни Маркс занимался исследованиями капиталистического общества. Сорок лет он посвятил подготовке и написанию «Капитала». Маркс также придавал большое значение изучению докапиталистических общественно-экономических формаций. Это было необходимо для более глубокого анализа капиталистического общества. Однако из-за нехватки материала в течение длительного времени у него не было четких представлений об условиях в докапиталистическом обществе.

Уже в «Немецкой идеологии» Маркс утверждал, что первой формой собственности в историческом развитии общества была родовая. Фактически он охарактеризовал ее как доисторическое состояние человечества. Описывая ее условия, он говорил: «Общественная структура ограничивается поэтому лишь расширением семьи: патриархальные главы племени, подчиненные им члены племени, наконец, рабы. Рабство, в скрытом виде существующее в семье, развивается лишь постепенно, вместе с ростом населения и потребностей и с расширением внешних сношений» (1955. Т. 3. С. 20). Также Маркс заметил: «Рабство в семье <…> есть первая собственность», «где жена и дети – рабы мужчины» (1955. Т. 3. С. 31). Очевидно, что тогда с его точки зрения, в родовой форме собственности скрыто существовал семейно-рабовладельческий строй с социальной структурой в форме патриархата, который является расширением семьи. Это показывает, что у Маркса не было ясных представлений об отличиях и отношениях между матриархатом и патриархатом, отдельной семьей и родом, системой общественной собственности и рабовладельческим строем. В то время он считал, что внутрисемейный рабовладельческий строй является самой ранней формой общества.

В «Экономических рукописях» 1857–1858 г. Маркс исследовал общественно-экономические формации, которые предшествовали капиталистической. Обсуждая формы собственности в Азии, он писал: «Первой предпосылкой первой формы этой земельной собственности является прежде всего естественно сложившийся коллектив: семья и разросшаяся в племя семья или (образовавшие племя) несколько семей, связанных меду собой взаимными браками, или комбинация племен» (1968. Т. 46. Ч. 1. С. 268). «К земле люди относятся с наивной непосредственностью как к собственности коллектива, притом коллектива, производящего и воспроизводящего себя в живом труде. Каждый отдельный человек является собственником или владельцем только в качестве звена этого коллектива, в качестве его члена» (1968. Т. 46. Ч. 1. С. 268). Именно поэтому в «Предисловии к “Критике политической экономии”» 1859 г. Маркс расценил азиатский способ производства как лучший вариант развития общества, который может заменить родовую форму собственности, описанную в «Немецкой идеологии». Он считал, что азиатский, древний, феодальный и современный буржуазный способ производства представляют несколько этапов эволюции экономических форм общества. Очевидно, что в то время Маркс уже начал понимать, что система общественного землевладения является отправной точкой истории, самыми ранними отношениями собственности человечества.

Однако до этого он не совсем понимал условий первобытного общества. Подобных исследований вообще не хватало во всем научном мире той эпохи.

Важные изменения произошли в 1860-е годы. В течение десяти с лишним лет непрерывно печатались такие работы, как «Человек в истории» Адольфа Бастиана, «Древнее право» Генри Мэна, «Теория материнского права» Иоганна Якоба Бахофена, «Примитивный брак» Джона Мак-Леннана, «Исследования в области древней истории человечества» Эдварда Тайлора, «Начало цивилизации и первобытное состояние человека» Джона Лаббока, «Древнее общество» и «Система родства» Льюиса Генри Моргана и другие труды, в которых исследовались первобытные семья, брак, род, матриархат и патриархат.

Среди них труд «Древнее общество» Л. Г. Моргана с научной точки зрения представляет особую ценность. Путем длительных и обширных изысканий Морган раскрыл социальную структуру первобытного общества, и доказал, что матриархальный род был его основной единицей. Он осветил закономерности эволюции семьи, раскрыл роль формы семьи и брака в первобытном обществе, а также объяснил, что зарождение системы частной собственности неожиданно привело к появлению семьи и созданию цивилизованного общества. Энгельс писал, что «ключ к пониманию <… > [первобытной истории человечества] Морган дал нам только в 1877 г.». Маркс высоко оценил «Древнее общество». В своем конспекте он переработал структуру сочинения Моргана, убрал ошибочные представления и подробно записал то, что представляло ценность. Исследуя «Древнее общество» и другие произведения, Маркс сравнительно глубоко изучил первобытное общество и восполнил пробелы, допущенные им в собственных исследованиях.

Маркс признавал объективность кровного родства в первобытном обществе. Опровергая взгляды Дж. Грота, рассматривавшего кровное родство как идеальную связь, он писал: «Уважаемый сэр, не идеальная, а карнальная, по-немецки – fleischlich [плотская]!» (1975. Т. 45. С. 332). Кровные отношения отличаются от системы родства. Это и увидел Морган, который считал, что семья – это элемент, способный к произвольному движению, он не стационарен, тогда как система родства является пассивной и ведет семью сквозь сдвиги, возникающие на протяжении длительного времени. Система родства меняется коренным образом, только если кардинально изменяется семья. Маркс признал и развил эти взгляды Моргана. Он писал, что политическая, религиозная, юридическая и даже философская системы носят такой же характер. Таким образом, на первое место в первобытном обществе он поставил кровное родство.

Маркс также изменил свои прежние взгляды на отдельную семью и родовые отношения, а также матриархат и патриархат в первобытном обществе. Изначально он считал, что отдельная моногамная семья предшествует роду, а род является совокупностью семей, расширением семьи. Он полагал, что исторически первым возник патриархат, а члены семьи, словно рабы, находились во власти патриарха. В ходе исследований он принял рациональную теорию Моргана и признал, что основной единицей первобытного общества был род, а не отдельная семья, и что он предшествовал ей. Таким образом, матриархат возник раньше, чем патриархат. Опровергая идеи Грота, в которых тот сводил особенности римских семей к греческим семьям времен Гомера, Маркс писал: «По своему происхождению род древнее моногамной и синдиасмической семей; в сущности он является современником пуналуальной семьи, но ни одна и этих форм семьи не служила основанием рода» (1975. Т. 45. С. 329). «Род, раз возникнув, продолжает оставаться единицей общественной системы, в то время как семья подвергается большим изменениям» (1975. Т. 45. С. 329).

Через исследование первобытного общества Маркс также описал происхождение и сущность государства. Опровергая теорию Г. Д. С. Мейна, он писал: «Несчастный Мейн сам не имеет ни малейшего представления о том, что там, где существуют государства (после первобытных общин и т. д.), то есть политически организованные общества, государство ни в коем случае не является первичным; оно лишь кажется таковым» (1975. Т. 45. С. 421). Упоминая нравственность, он также отмечал: «В той мере, в какой эти влияния (экономические прежде всего) существуют в виде “моральных”, они всегда производны, вторичны, и никогда не бывают первичными» (1975. Т. 45. С. 422).

Также Маркс отказался от содержавшегося в «Рукописях» подхода, следуя которому, он рассматривал коммунизм как возврат человеческой сущности, и резко подчеркнул, что на более высоком уровне тот воспроизводит особенности первобытного коммунистического общества: «Завершение исторического поприща, единственной конечной целью которого является богатство, угрожает нам гибелью общества, ибо такое поприще содержит элементы своего собственного уничтожения. <…> Оно будет возрождением – но в высшей форме – свободы, равенства и братства древних родов» (1961. Т. 21. С. 178).

Развитие человеческой индивидуальности совершенно не является требованием человеческой сущности и ее самореализацией, а ограничивается экономическими условиями. Маркс раскрыл эту истину, связав воедино первобытное общество и историю его распада. Он писал: «Сначала освобождение индивидуальности от первоначально не деспотических оков (как полагает тупица Мейн), а от доставляющих удовлетворение и уют уз, связывающих группы первобытной общности, и благодаря этому, – одностороннее развитие индивидуальности. Но истинная природа последней выясняется, только когда мы анализируем содержание – интересы этой “последней”. Тогда мы находим, что эти интересы сами опять-таки являются общими и характеризующими определенные общественные группы интересами, классовыми интересами и т. д., таким образом, эта индивидуальность является сама классовой и т. п. индивидуальностью, а последние все в конечном счете имеют в качестве базиса экономические условия» (1975. Т. 45. С. 422). Это доказывает, что написанные Марксом в поздние годы «антропологические» заметки не имеют ничего общего с абстрактным гуманизмом.

Также через изучение структуры первобытного общества Маркс обнаружил, что общинное землевладение является его характерной особенностью, а частное землевладение – особенностью цивилизации. Этот взгляд практически разрушил прежние представления о том, что вся история человечества – это классовая борьба.

14 марта 1883 г. Маркс скончался. Многие свои яркие идеи он не успел довести до логического завершения. Впоследствии Энгельс собрал их в труде «Происхождение семьи, частной собственности и государства» и сделал частью системы марксизма.

Маркс шел по дороге изучения исторических закономерностей. Всю жизнь он проводил исследования и, пробившись сквозь верхний слои истории – человеческое сознание и самосознание, в конце концов, достиг высшей степени ее понимания и обнаружил закономерности в развитии человеческого общества.

Марксизм развивался в борьбе. Двигаясь зигзагообразным путем пролетарской революции, в своем развитии и распространении он испытал и взлеты, и падения. Исторический материализм в марксизме подвергался и продолжает подвергаться критике и многочисленным нападкам. Некоторые буржуазные ученые и западные марксисты то превращают его в мещанский экономический детерминизм, абстрактное отчуждение и гуманистическую теорию, то пытаются подменить и дополнить его техническим и психическим детерминизмом, многофакторной теорией и т. д. В конце концов, время покажет, что все это напрасно, а достижения великого немецкого мыслителя никогда не будут утрачены. Он открыл истину истории, однако история истины еще не подошла к концу.

Мы должны продолжить дело Маркса на этом пути!

Примечания

1

Меринг Ф. На страже марксизма. 2-е изд. / Пер. с нем. М.: «Красанд», 2011. С. 37.

2

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М.: Издательство политической литературы, 1955. Т. 2. С. 143. Здесь и далее анализируются и цитируются материалы, помещенные именно в этом издании.

3

Скорее всего, речь о том, что все они воспроизводят музыку. – Примеч. ред.

4

Гольбах П. Естественная история суеверия. М.: ОГИЗ, Государственное антирелигиозное издательство, 1936. С. 9–10.

5

Фейербах Л. Сущность христианства. М.: Мысль, 1965. С. 57.

6

Фома Аквинский. Сумма теологий. Часть 1. Вопросы 1-43 / Пер. с лат. С. Еремеева и А. Юдина. Киев: Ника-Центр, Эльга, СПб.: Алетейя, 2007. С. 9.

7

Данте А. Пир // Данте Алигьери. Малые произведения. М.: Наука, 1968. С. 244.

8

Петрарка Ф. Канцоньере. Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру. Книга писем о делах повседневных. Старческие письма / Пер. с итал. и лат. М.: Рипол Классик, 1999. С. 388.

9

Шекспир В. Гамлет // Шекспир Вильям. Комедии. Хроники. Трагедии / Пер. с англ. М.: Художественная литература, 1988. Т. 2. С. 183.

10

Руссо Ж.-Ж. Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми // Руссо Жан-Жак. Об общественном договоре. Трактаты. / Пер. с фр. М.: КАНОН-пресс, Кучково поле, 1998. С. 64.

11

Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии // Гегель Г. В. Ф. Соч. М.-Л.: Соцэкгиз, 1935. Т. 8. С. 457.

12

Кант И. Критика практического разума // Сочинения на немецком и русском языках. Под ред. Н. Мотрошиловой и Б. Тушлинга. М.: «Московский философский фонд», 1997. Т. 3. С. 541.

13

Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии // Гегель Г. В. Ф. М.-Л.: Соцэкгиз, 1935. Т. 8. С. 19.

14

Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Кн. 1. СПб.: Наука, 1993. С. 107.

15

Гегель Г. Ф. В. Философия права. Философское наследие. М.: Мысль, 1990. Т. 113. С. 279–284.

16

Там же. С. 279.

17

Гегель Г. Ф. В. Философия права. Философское наследие. М.: Мысль, 1990. Т. 113. С. 279–284.

18

Гегель Г. Ф. В. Философия права. Философское наследие. М.: Мысль, 1990. Т. 113.

19

С. 325.

20

Bauer; Bruno. Die Jugenfrage. Braunschweig, 1843.

21

Bauer Bruno. Die Jugenfrage. Braunschweig, 1843.

22

Фейербах Л. Собрание сочинений в 3-х томах. М.: Мысль, 1974. Т. 2. С. 67.

23

Первоначальный вариант «Капитала» (Экономические рукописи К. Маркса 1857–1859 г.) / Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. M.: Политиздат, 1987. С. 13.

24

ЛоккДж. Сочинения в трех томах. М.: Мысль, 1988. Т. 3. С. 277.

25

Маркс К., Энгельс Ф. Собрание сочинений. М.: Директ-Медиа, 2014. Т. 4. С. 113.

26

Там же. С. 115.

27

Мик. Исследование трудовой теории стоимости. Пекин: Шану инынугуань, 1979. С. 137.

28

Полное собрание сочинений Маркса и Энгельса. Международное издание. Изд. 1

29

(на немецком языке). Ч. 1. Т. 3. С. 514–515.

30

Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М.: Издательство политической литературы, 1956. С. 559.

31

Маркс КЭнгельс Ф. Из ранних произведений. М.: Издательство политической литературы, 1956. С. 621.

32

Там же. С. 622.

33

Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М.: Издательство политической литературы, 1956. С. 623.

34

Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 г. и другие ранние философские работы. М.: Академический проект, 2010.

35

Философия Фейербаха. Собрание сочинений. Второе издание. Пекин: Шэнхо душу синьчжи саньлянь шудянь, 1962. С. 122.

36

МакклеляанД. Молодые гегельянцы и Маркс. Пекин: Шану иныпу гуань, 1982. С. 12.

37

Лоусон В. Бруно Бауэр и Карл Маркс. Пекин: Чжунго жэньминь дасюэ чубанынэ, 1984. С. 190.

38

Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М: Издательство политической литературы, 1956. С. 517–642.

39

Маркс КЭнгельс Ф. Из ранних произведений. М: Издательство политической литературы, 1956. С. 130.

40

Там же.

41

Маркузе Г. Критическая теория общества: избранные работы по философии и социальной критике / Пер. с англ. А. А. Юдина. М.: ACT, Астрель, 2011. С. 152.

42

Бажитлов Л. Н. Источник философии изменения революции. Пекин: Чжунго шэхуэй кэсюэ чубанынэ, 1981. С. 7.

43

Экономические и философские рукописи 1844 года (сборник). С. 124.

44

Марксистская философия в XIX веке. Книга вторая. Развитие марксистской философии во второй половине XIX века / Под ред. И. С. Нарского, В. В. Богданова, M. Т. Иовчука. M.: Наука, 1979.

45

Экономические и философские рукописи 1844 года (сборник). С. 285, 294.

46

Маркузе Г. Критическая теория общества: избранные работы по философии и социальной критике / Пер. с англ. А. А. Юдина. M.: ACT, Астрель, 2011. С. 166.

47

Там же.

48

Маркузе Г. Критическая теория общества: избранные работы по философии и социальной критике / Пер. с англ. А. А. Юдина. М.: ACT, Астрель, 2011. С. 185.

49

Рассуждения западных ученых. Экономическо-философские рукописи 1844 года. Шанхай: Шанхай фудань дасюэ чубаныпэ, 1983. С. 15.

50

Гесс М. Основные свойства денег. Исследовательские материалы коммунистического движения. Пекин: Жэньминь чубанынэ, 1982. № 7. С. 195.

51

Любутин К. Н., Кондрашов П. Н. Историческая феноменология бесчеловечности. Екатеринбург: УрО РАН, 2010.

52

Чжан Фугун. Концепция производительных сил в ранних работах Маркса и их философский смысл // Чжисюэ дунтай, 2016. № 5.

53

Рассуждения западных ученых. Экономическо-философские рукописи 1844 года. Шанхай: Шанхай фудань дасюэ чубаныпэ, 1983. С. 369, 348.

54

Марксистская философия в XIX веке. Книга первая. От возникновения марксистской философии до ее развития в 50-60-х годах XIX века / Под ред. И. С. Нарского,

B. В. Богданова, М. Т. Иовчука. М.: Наука, 1979.

55

Ойзерман Т И. Маркс и его толкование. Пекин: Народное издательство, 1981.

C. 120–121. Цит. по: Ойзерман Т. И. Формирование философии марксизма. Второе доработанное издание. М.: Издательство «Мысль», 1974. С. 49.

56

Марксистская философия в XIX веке. Книга первая. От возникновения марксистской философии до ее развития в 50-х – 60-х годах XIX века / Под ред. И. С. Нарского, В. В. Богданова, М. Т. Иовчука. М.: Наука, 1979.

57

Ойзерман Т. И. Формирование философии марксизма. Второе, доработанное издание. М.: Издательство «Мысль», 1974.

58

Там же.

59

Рассуждения западных ученых. Экономическо-философские рукописи 1844 года. Шанхай: Шанхай фудань дасюэ чубаныпэ, 1983. С. 395.

60

Рипп Г. Политическая экономия и идеология. M.: Прогресс, 1977.

61

Фромм Э. Душа человека. М.: «Республика», 1992. С. 375–414.

62

Фромм Э. Душа человека. М.: «Республика», 1992. С. 375–414.

63

Фромм Э. Душа человека. М.: «Республика», 1992. С. 375–414.

64

Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Феноменология духа. М.: Изд-во социально-политической литературы, 1959. Т. 4. С. 9.

65

Там же.

66

Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Лекции по истории философии. Кн. 2. М.: Партиздат, 1932. Т. 10.

67

Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Феноменология духа. М.: Изд-во социально-политической литературы, 1959. Т. 4. С. 10.

68

Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Феноменология духа. М.: Изд-во социально-политической литературы, 1959. Т. 4. С. 9.

69

Там же. С. 263.

70

Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Феноменология духа. М.: Издательство социально-политической литературы, 1959. Т. 4. С. 11.

71

Там же. С. 12.

72

Маркс К, Энгельс Ф. Из ранних произведений. М.: Издательство политической литературы, 1956. С. 638.

73

Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Феноменология духа. М.: Издательство социально-политической литературы, 1959. Т. 4. С. 102.

74

Там же.

75

Меринг Ф. Защищая марксизм. С. 261.

76

ФейербахЛ. Сочинения в 2 томах / Пер. с нем. Институт философии. М.: Наука, 1995. Т. 2.

77

ФейербахЛ. Сочинения в 2 томах / Пер. с нем. Институт философии. М.: Наука, 1995. Т. 2. С. 14.

78

Там же. С. 409.

79

Фейербах Л. Избранные философские произведения. М.: Государственное издание политической литературы, 1955. Т. 1. С. 115.

80

Философия Фейербаха. Собрание сочинений. Т. 1. С. 117.

81

Фейербах Л. Избранные философские произведения. М.: Государственное издание политической литературы, 1955. Т. 1. С. 131.

82

Цит. по французскому изданию: Колъню. Маркс и Энгельс. Т. 1. С. 327.

83

Лоусон В. Бруно Бауэр и Карл Маркс. Пекин: Чжунго жэньминь дасюэ чубаныпэ, 1984. С. 77.

84

Цит. по французскому изданию: Колъню. Маркс и Энгельс. Т. 1. С. 328.

85

ФейербахЛ. Сочинения в двух томах. Т. 2. М.: Наука, 1995. С. 51.

86

Полное собрание сочинений Маркса и Энгельса. Изд. 1 (на китайском языке). Пекин: Народное издательство, 1974. Т. 3. С. 47, 48.

87

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. М.: Издательство политической лите

88

ратуры, 1968. Т. 18. С. 144.

89

Фейербах Л. Избранные философские произведения. М.: Государственное издание политической литературы, 1955. Т. 1. С. 55.

90

ФейербахЛ. Сочинения в двух томах. М.: Наука, 1995. Т. 2. С. 45.

91

Там же.

92

Фейербах Л. Сочинения в двух томах. М.: Наука, 1995. Т. 2. С. 20.

93

Там же.

94

Там же. С. 277.

95

Фейербах Л. Избранные философские произведения. M.: Государственное издание политической литературы, 1955. Т. 2.

96

Там же.

97

Категории исторического материализма / Под ред. Н. И. Дряхлова, В. И. Разина. М.: Мысль, 1980.

98

Руссо Ж.-Ж. Педагогические сочинения: В 2-х т. / Под ред. Г. Н. Джибладзе; сост. А. Н. Джуринский. М.: Педагогика, 1981. Т. 1. С. 264.

99

Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. Трактаты / Пер. с фр. М.: КАНОН-пресс, Кучково поле, 1998. С. 264.

100

Там же. С. 281.

101

Там же.

102

Там же. С. 203.

103

Там же. С. 198.

104

Там же.

105

Там же. С. 207.

106

Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. Трактаты / Пер. с фр. M.: КАНОН-пресс, Кучково поле, 1998. С. 216.

107

Там же. С. 199.

108

Там же. С. 272.

109

Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. Трактаты / Пер. с фр. – М.: КАНОН-пресс, Кучково поле, 1998. С. 72.

110

Там же.

111

Там же. С. 65.

112

Там же. С. 146.

113

Там же. С. 147.

114

Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. Трактаты / Пер. с фр. – М.: КАНОН-пресс, Кучково поле, 1998. С. 30.

115

Там же. С. 31.

116

Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. Трактаты / Пер. с фр. – М.: КАНОН-пресс, Кучково поле, 1998. С. 39.

117

Там же. С. 42.

118

Там же. С. 118.

119

Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. Трактаты / Пер. с фр. – М.: KAHOH-пресс, Кучково поле, 1998. С. 121.

120

Там же. С. 113.

121

Там же. С. 114.

122

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. М.: Издательство политической литературы, 1968. Т. 18. С. 252.

123

Материалы по истории исследований международного коммунистического движения. № 7. С. 237.

124

Меринг Ф. Наследие Маркса. Пекин: Жэньминь чубаныпэ, 1972. С. 159.

125

Прудон П. Ж. Философия нищеты. Пекин. Шану иныну гуань, 1961. Т. 1. С. 371, 380.

126

Там же. С. 371.

127

Там же. С. 370.

128

Прудон П. Ж. Философия нищеты. Пекин. Шану иныпу гуань, 1961. Т. 1. С. 374.

129

Там же. С. 62, 107.

130

Прудон П. Ж. Философия нищеты. Пекин. Шану иныпу гуань, 1961. Т. 1. С. 192.

131

Прудон П. Ж. Философия нищеты. Пекин. Шану иныпу гуань, 1961. Т. 1. С. 232.

132

Там же. С. 86.

133

Прудон П. Ж. Философия нищеты. Пекин. Шану иныпу гуань, 1961. Т. 1. С. 109.

134

Там же. С. 86.

135

ЛабриолаА. Очерки материалистического понимания истории. М.: Государственное издательство политической литературы, 1960. С. 18–19.

136

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. М.: Издательство политической литературы, 1969. Т. 26. С. 48.

137

Багатурия Г. А. Социально-политическая концепция Маркса и Энгельса. М.: Издательство Московского университета, 2011.

138

Полное собрание сочинений Маркса и Энгельса. Изд. 1 (на китайском языке). Пекин: Народное издательство, 1979. Т. 26. Ч. 1. С. 300.

139

Полное собрание сочинений Маркса и Энгельса. Изд. 1 (на китайском языке). Пекин: Народное издательство, 1980. Т. 46. Ч. 2. С. 35.

140

Там же. Ч. 1. С. 497.

141

Там же. С. 21.

142

Маркс К., Энгельс Ф. Избранные произведения. Изд. 1. Т. 2. С. 116–117.

143

Первоначальный вариант «Капитала» (Экономические рукописи К. Маркса 1857–1859 годов). М.: Политиздат, 1987. С. 100.

144

Ленин В. И. Полное собрание сочинений М.: Издательство политической литературы, 1970. Т. 45. С. 379.

Content

Чэнь Сяньда
В глубь истории: историческая концепция К. Маркса

Предисловие

Глава первая Критика религии – дверь в реальную жизнь. О самосознании и свободе

Установление принципов самосознания. Спекулятивные проявления перехода от механицизма к субъектной активности

Марксистские исследования самосознания

Противостояние механистическому детерминизму

Отклонение от прямой линии – это свобода воли

Превращение самосознания в практическую силу

Религия как отчуждение самосознания. Человеческая сущность выше божественной

Свобода как родовая сущность духовного существования. Род и вид свободы

Антагонизм собственнических интересов и человечности

Глава вторая Исторические исследования в Кройцнахе. Переход от критики религии к исследованиям государства

Человечное и бесчеловечное государство

Человек – сущность всей общественной организации. Социальные и физические качества человека

Отчуждение политического государства и двойственность человеческой сущности

Глава третья О пути освобождения пролетариата. Теория отчуждения в сочетании с доктриной социальной революции

Человек – политическое животное и член гражданского общества

Возврат человеческого мира и человеческих отношений самому человеку

Окончательное освобождение пролетариата возможно только в результате полного возрождения человека

Глава четвертая Сочетание философии и экономики. От отчуждения к отчужденному труду

Изучение отчуждения в экономике. Попытка установить и объяснить принципы всех экономических категорий

Человек – субъект общественной связи. Истинное и отчужденное общество

Отчуждение при труде ради заработка. О деньгах и кредитах

Глава пятая Всестороннее изложение концепции отчужденного труда. Отчуждение наемного труда

Истоки бедности пролетариата – в наемном характере труда

Свободная осознанная деятельность – классовая природа человека. Истинный и отчужденный труд

Частная собственность и отчужденный труд. Многообразие форм отчуждения при капитализме

Глава шестая Внутреннее противоречие концепции отчужденного труда и переход к материалистическому взгляду на историю

Гуманизм в концепции отчужденного труда

От преодоления Фейербаха – к историческому материализму

Критическое переосмысление гегелевского подхода к отчуждению. Изучение диалектического движения истории

Глава седьмая Человек и общество. Человек и природа

Объективная реальность. Отчужденная природа и очеловеченная природа

Общественная природа человека. Общественный и необщественный человек

От «практики» – к «труду». Роль естествознания в общественном развитии

Глава восьмая «Экономическо-философские рукописи 1844 г.»: особенности доктрины и место в истории

Основная идея «Рукописей» и ее философское обоснование

Разные интерпретации «Рукописей»

Место «Рукописей» в истории

Глава девятая Критика понимания отчуждения Б. Бауэра. Обсуждение истории и народа

От Гегеля до Бауэра. Разоблачение и критика понимания отчуждения в некритическом идеализме Бауэра

Материальное производство – первопричина истории

История и народ. Значение материальных интересов

Глава десятая Теоретическая подготовка к переходу от «отчуждения труда» к полному утверждению исторического материализма

Первое приближение к диалектическим закономерностям производительных сил и производственных отношений

Сущность социально-бытовых условий. Сочетание практического и исторического подхода

Истинная человеческая сущность – совокупность всех общественных отношений

Глава одиннадцатая Исчерпывающее обоснование материалистического понимания истории

Смена исходной точки. Трансформация труда из внутренней сущности человека в основу существования общества

От исследования противоречий между индивидом и родом к обнаружению закономерностей самого общества

Новый взгляд: от объяснения разделения труда через отчуждение к поискам отчуждения в разделении труда

От сущности реального человека до его всестороннего развития

Глава двенадцатая Слияние исторического материализма и рабочего движения. Анализ капиталистического общества

Цельный взгляд на общество и основная причина исторического развития

История и природа человека. Критерий оценки истории

Производственные и классовые отношения. Исследование материальных основ классовой борьбы

Исторический материализм – суть «Манифеста Коммунистической партии»

Ключ к истории классового общества

Глава тринадцатая Революция 1848 г. и развитие исторического материализма. Обобщение Марксом опыта Французской революции

Революция 1848 г. и крах абстрактного гуманизма

Исторический прогресс и неизбежность общественной революции

Историко-материалистическое исследование проблемы государства

Субъекты и объекты истории. Оценка исторических деятелей

Глава четырнадцатая Единство исторического материализма и исследований политической экономии. Анализ форм капиталистического общества

Новое развитие исторического материализма

Общественно-экономические формации и человек

Повторное исследование отчуждения капиталистического общества

Исследование российской сельской общины. Последовательная и скачкообразная смена форм общества

«Антропологические» заметки Маркса и его исследования доисторического общества в поздние годы

Примечания