Приют горного странника

Константин Веснин

Василию Васильевичу Шмурадко

с уважением и признательностью.

Пролог

Горы… уснувшие много-много лет назад громадные исполины… Что кроется на устремленных в небеса вершинах? Какие тайны хранят изборожденные бесстрастным временем седые каменные склоны? Что заставляет с замиранием сердца любоваться вашей суровой, монументальной красотой? Язык не в силах выразить словами грандиозность творения… Вершины, камни и снега — высочайшие ступени, последние еще подвластные человеку перед необозримым океаном небесной вечности. Человек всегда стремился в этот небесный храм, где нет места суетному миру, где под лучами солнца и светом звезд царствует вечное безмолвие…

Уральские горы, древние старцы, вам много миллионов лет, ваши хребты горделиво раскинулись от далеких северных морей до жарких южных степей. Холодные зимние вьюги надевают на ваши вершины волшебные снежные уборы, превращая поросшие лесом подножия и седловины в декорации величественной сказки. Низкое заходящее солнце набрасывает на вас оранжевые и желто-фиолетовые покровы, играя радужными переливами в ледяных панцирях, покрывающих крутые склоны.

Летом вы отряхиваете последние остатки зимней спячки, умываясь бурными речными потоками, и одеваетесь в безбрежное море цветочного разнотравья высотой выше человеческого роста. Ваши подножия обрамлены красавицами елями, а вершины, покрытые ветвистыми можжевельниками, пестрят ковром лишайников вперемежку с ягодниками брусники, голубики, черники, шикши.

Наступает осень, и невидимый художник раскрашивает золотисто-оранжевыми цветами травы и листья деревьев, добавляет ягодникам бурые оттенки…

Часть 1

— «Скажи, Лизетта, так же ль у тебя от счастья бьется сердце?»

— Лео, милый, подай кастрюлю с овощами.

— Пожалуйста, Лизи. «И если так же, найди слова, которых я лишен, чтоб выразить, что нас переполняет. Пропой хоть звук из хора голосов, которые бушуют в нашей встрече».[1]

— Ах, Лео дорогой, подай мне лече и на мгновение ротик свой закрой.

— Ну что же, придется спуститься с поэтического Олимпа в наше прозаическое бытие, милая Лизи. Прими от меня сей драгоценный дар небес — лече.

Такой, не лишенный легкого юмора и лирической окраски диалог, происходил утром, когда августовское солнце мягким светом будило еще спавший маленький поселок, ютившийся у подножия горного хребта. Небольшое озеро с прозрачной ледяной водой посеребрило свою гладь первыми солнечными лучами. Оно, как и хребет, носило название Медвежье.

На берегу озера раскинулся небольшой поселок Горный. Со всех сторон его обступал вечнозеленый хвойный лес, где на западе, над верхушками вековых елей, пихт и лиственниц вздымалась к небу седая вершина хребта Медвежьего, довольно часто укутанная белесыми туманами или темно-серыми грядами туч.

Почти все дома поселка были построены еще в первой половине двадцатого века. Некоторые из них покосились и вросли в землю, заборы обвалились, заросли бурьяном и крапивой. Раньше люди охотились на медведей, волков, лисиц, белок и перелетных птиц, но теперь прилежащие к поселку земли были объявлены заповедной зоной, и охота прекратилась. Ей на смену пришел туризм.

Поначалу первые энтузиасты совершали восхождения на хребет и пешие походы вокруг озера. Затем, когда туристический поток стал превращаться в многоводную реку, появился первый гостевой дом, затем — второй. Гостевой дом «Приют горного странника» располагался в начале главной улицы поселка с незатейливым названием Лесная.

Пройдя через калитку в металлическом заборе, вновь прибывший горный странник ступал на гравийную дорожку. По левую руку, вдоль забора, тянулись хозяйственные постройки, начинающиеся дощатым навесом, обнесенным металлической сеткой. Здесь обрел пристанище большеголовый мохнатый пес по кличке Буян. Он оправдывал свое имя — даже мышь не могла проскочить мимо, не будучи грозно облаянной. За местом проживания Буяна находился заброшенный загон, где ранее находили кров куры, козы и прочие деревенские обитатели, а теперь покосившаяся деревянная крыша и припавшая на бок ограда грустно взирали на новомодную соседку — обнесенную частоколом мангальную зону под свежевыкрашенной голубой краской металлической крышей. Двор был открыт не утихающим ветрам, да и человеческое небрежение сыграло свою роль — кругом благоухали заросли дикорастущих трав, цветов и кустарников.

Вернемся к нашему вновь прибывшему горному страннику. Будучи облаянным Буяном, он оказывался в центре двора и по мощеной гравием дорожке подходил к одноэтажному дому, внешний вид которого наводил на мысли о недавно проведенном капитальном ремонте. Крытую красной металлической черепицей крышу венчала круглая деревянная мансарда, в виде башни устремляющаяся вверх остроконечным шпилем.

Пройдя через террасу, горный странник ступал в небольшую прихожую, где его взору открывался просторный холл. Посередине, на мягком ковре, удобно расположились небольшой диванчик и стоящий перед ним столик. На лакированной поверхности столика можно было бы увидеть поле для игры в шахматы, если дать себе труд убрать постоянно находящиеся на нем газеты и журналы, претендующие на внимание своими яркими обложками. Подобранные в тон темно-синим обоям голубые занавески на окнах создавали приятный для глаз полумрак и ощущение прохлады.

Отсюда хозяйка гостевого дома могла провести горного странника в один из шести выходящих дверями в холл номеров или, по его желанию, показать ему путь в столовую, куда вела деревянная лестница со слегка поскрипывающими ступеньками. По ней горный странник, вслед за хозяйкой, спускался вниз. Его взору открывалась комната, где большой биллиардный стол и жавшиеся к стенам стулья с уважением взирали на картины с изображением морских пейзажей. Здесь царили полумрак да тонкий слой пыли, осевший на тяжелых рамах картин.

Побродив по биллиардной, где все дышало тишиной и покоем, проголодавшийся странник попадал в столовую. Здесь от полумрака не оставалось и следа. Струясь из множества ламп, свет отражался от белых панелей стен, играя и переливаясь на чинно выстроившихся в ряд чайниках, сахарницах, солонках и других столовых предметах рангом пониже. А хозяйка исчезала за дверью кухни, в которую можно было попасть только из столовой, откуда вскоре появлялась вновь с подносом блюд, манящих горного странника всевозможными ароматами. И именно в этой кухне и происходил описанный выше диалог.

Стояли последние деньки уходящего лета. Ночами уже примораживало. Утренний воздух приобретал тот неповторимый аромат и бодрящую свежесть, характерные для приближающейся осени. Где-то в дальнем конце поселка хрипло прокричал первый петух. Ненадолго воцарилась тишина. Но вот уже второй, а за ним и третий петушиный крик нарушили прозрачную хрупкость раннего утра. Петушиный хор поддержал короткий, отрывистый собачий лай.

— Буян проснулся. Может, кто-то приехал, Лео?

— Нет, милая Лизи. Выскажу гипотезу, что это Муза отправляется на травяное пропитание.

Глядя на свежее румяное лицо женщины, обрамленное светлыми волнистыми волосами, тонкую полоску губ, в уголках которых играла легкая улыбка, и большие выразительные серые глаза, трудно было поверить, что ей недавно исполнилось пятьдесят лет. Белый передник туго обтягивал голубую блузку и серую длинную юбку, подчеркивая все еще стройную фигуру. Она позволила себе только одну временную слабость: в отсутствии постояльцев или, как она называла их — гостей, надеть мягкие розовые тапочки.

Рядом с ней, за небольшим кухонным столиком, сидел мужчина, неспешными глотками наслаждающийся чашечкой кофе. Он еще не вышел из того переходного периода, который отделяет мужчину «еще ничего» от «уже пожилого человека». Для своих пятидесяти восьми лет он сохранил живое выражение лица. В его проницательных, с мягким прищуром глазах до сих пор искрился огонек любви к жизни, пронесенный через невзгоды и потрясения. Припорошенные сединой волосы, высокий лоб, горделивая прямая осанка… Когда-то он был красив. Сейчас же его внешность без сомнения можно было назвать благородной. Свою спутницу жизни он называл Лизи, слегка напевно, придавая голосу нотки мягкой задушевности. Она отвечала ему выразительным взглядом, в котором, в зависимости от обстоятельств, сквозили нотки иронии, укора или нежности.

С улицы послышались собачьи поскуливания, перешедшие в протяжные завывания.

— Лео, что-то Буян в последнее время стал вставать с петухами…

— Да… «стало неспокойно в Датском королевстве». Иду! Судьба меня зовет!

И Лео, а точнее Леопольд Фомич, хлопнув себя по коленям, решительно поднялся.

— Покормишь Буяна, отрегулируй водонагреватель. Сегодня потребуется много воды! — крикнула ему вслед Лизи, а вернее — Елизавета Капитоновна.

Покинув кухню, Леопольд Фомич прошел на лестницу, ведущую в холл. Он любил эту лестницу, по какой-то непостижимой случайности избежавшую руки плотника во время недавнего ремонта дома. Ее поскрипывающие ступени, перила, испещренные маленькими трещинками, навевали на него сладкую грусть, грезу о старом как будто бы их с Лизи доме, где живут тишина и любовь… Он всегда останавливался на этой лестнице, поглаживал рукой ее шершавые перила, принюхивался, вдыхая запах старого дерева… И в это утро его взгляд, пропутешествовав по перилам, остановился на паутинке. Он уже хотел смахнуть ее рукой, но ахнул, замерев: сквозь окно биллиардной солнечные лучи играли на сетке паутинки радужными переливами. Занесенная над ней рука опустилась, и Леопольд Фомич осторожно прошел мимо.

В прохладной свежести утра витал терпкий аромат покрытых росой трав. Обойдя дом, он очутился перед центральным входом. Завидев хозяина, Буян заскулил еще громче, отчаянно заколотил хвостом и, в порыве переполнявших его радостных чувств, навалившись передними лапами на сетку, гавкнул пару раз.

— Ну… ну, буде… буде… Ты у нас штатный работник, и рацион тебе положен по предписанию начальства.

Убрав засов и открыв маленькую калитку, Леопольд Фомич обхватил руками большую голову собаки и потрепал ее за загривок, потом повалил Буяна на бок.

— Ну… что, нравится?

Пес с удовольствием завалился на спину и приподнял лапу, позволяя Леопольду Фомичу похлопать и почесать себя. В свое время он взял его еще двухмесячным щенком, пузатым, неуклюжим. И теперь здоровый трехлетка алабай только Леопольду Фомичу позволял с собой такие вольности.

— Вот тебе… ешь, — Леопольд Фомич наполнил собачью миску кашей с мясом, налил воды. Пес начал жадно заглатывать еду, периодически посматривая на пакет в руках Леопольда Фомича. — Ешь, ешь, я подожду. Что, спрашиваешь, не забыл ли я десерт? Не забыл, сначала доешь кашу.

Но пес присел на задние лапы, отчаянно забил хвостом и заскулил.

— Все… ладно… убедил, получи, — Леопольд Фомич достал из пакета очищенный банан, но не успел кинуть его в миску. Пес подхватил банан на лету и, отойдя в угол вольера, зарычал.

— Все, все, ухожу, — Леопольд Фомич затворил за собой калитку и надежно закрыл засов.

Отрегулировав водонагреватель, Леопольд Фомич вспомнил, что заканчивается запас дров для бани. Он распрямил плечи и сделал несколько взмахов руками — этот привычный ритуал предшествовал колке дров. Чувство легкости в теле и беззаботной радости переполняли его. Откинув со лба волосы, он выбросил вперед правую руку:

— «Ночь сердится, а день исподтишка расписывает краской облака. Как выпившие, кренделя рисуя, остатки тьмы пустились врассыпную. Пока роса на солнце не сошла, и держится предутренняя мгла…»

Рука опустилась вниз, на мгновение он замер, медленно скользя взглядом по вершине хребта, освещенного лучами солнца. Послышался крик петуха, ветер зашумел в зарослях у забора. Он немного постоял, вздохнул и завернул за угол добротной, сложенной из крупных сосновых бревен бани. Здесь была поленница с дровами. Поплевывал на руки, взял топор… Время исчезло из сознания, все слилось в единых движениях сильных рук…

Покончив с дровами, Леопольд Фомич немного походил по двору, успокоил дыхание и вернулся на кухню, где и застал Елизавету Капитоновну, окруженную кастрюлями, источающими манящие ароматы. Он не удержался и поцеловал жену, затем расслабленно откинулся на спинку стула и, закинув ногу на ногу, залюбовался ею.

…Вот настоящая женщина, как она цветет!

Но от внимательного наблюдателя не ускользнуло бы некоторое беспокойство во взгляде Леопольда Фомича, и беспокойство это было за жену.

— Лео, милый, — бодрый голос Елизаветы Капитоновны вернул его к действительности. — Ты, конечно, хорошо сидишь. Между прочим, скоро уже будут подъезжать гости. А у нас еще не все дела сделаны.

Ответом ей была блуждающая улыбка на лице мужа и его мурлыкающий голос:

— Лизи, посмотри мне в глаза…

— Лео, перестань! Ты же прекрасно понимаешь, что сейчас не время для нежностей. Я тут набросала план, что нам нужно сделать в первую очередь…

— Я и без плана знаю, что я должен сделать в первую очередь… «Не верь, что есть огонь в звездах, что солнце ходит в небесах и согревает грудь твою: но верь, что я тебя люблю!» — с этими словами Леопольд Фомич быстро поднялся и, притянув к себе жену, поцеловал ее. Но она высвободилась из его объятий:

— Ты прав, милый. Это нужно было осуществить в первую очередь, а во вторую… давай окончательно решим, как мы расселим гостей. Я тут набросала свой вариант… Послушай. Первым у меня в списке значится твой давний знакомый Павел Иванович, которого предлагаю разместить во втором номере.

— Номер, окнами смотрящий на хозяйственные постройки и мангальную зону… Ну… он же — художник, и будет все время проводить на природе, на пленэре, так сказать… Принято!

— Второй по списку значится некая Инесса Львовна, — продолжила Елизавета Капитоновна. — Она посещает нас впервые. Не имею понятия о ее пристрастиях, поэтому предлагаю отвести ей четвертый номер с видом на горы…

— Решено! Кто следующий?

— Третьим по списку значится семейная пара Непрухиных. Опять же, не знаю о них ничего. Предлагаю номер третий с видом на хребет…

— Утверждаю!

— Всех распределили. Пожалуй, и я глотну кофейку.

Она взяла чашку, насыпала кофе и налила кипятку.

— Кстати, Лизи, — Леопольд Фомич хлопнул себя по лбу, — чуть не забыл. Нас же собирается ненадолго почтить своим присутствием Дормидонт Нилович.

Ответом Леопольду Фомичу были широко распахнутые глаза Елизаветы Капитоновны, в которых читались нотки иронии, смешанной с беспокойством:

— Да, дорогой… Полагаю, его следует разместить в первом номере, напротив нас. Человек он… э-э… своеобразный, требующий особого подхода.

Позвякивая ложечкой, она размешала кофе, добавила сгущенного молока. Леопольд Фомич кивнул:

— Да… чудак, за которым не мешает и проследить…

Они рассмеялись, Леопольду Фомичу пришлось даже вытирать выступившие от смеха слезы. Елизавета Капитоновна допила кофе:

— Все, хватит. Расслабились немного, теперь о делах, — она встала, поправила и так сидящий идеально передник. — Лео, завтрак, если конечно кто-нибудь к нему приедет, у меня готов. Обед тоже. А вот на ужин я хочу дать себе передышку и ограничиться сосисками с макаронами…

— Конечно, Лизи.

— Так вот, милый, пойди-ка прогуляйся в магазин за сосисками.

На противоположной от гостевого дома «Приют горного странника» стороне улицы Лесной располагался одноэтажный кирпичный магазин, с советских времен сохранивший полустертую вывеску «Универсам». Штукатурка на стенах местами осыпалась, обнажив кирпичную кладку, краска на оконных рамах давно исчезла, оголив потрескавшееся и потемневшее от времени дерево.

Тяжелая металлическая дверь резко распахнулась, и на крыльце с раскрошившимися цементными ступенями появилась невысокая худощавая женщина. Ее волосы, обесцвеченные перекисью водорода, были накручены на бигуди и туго перевязаны оранжевой косынкой, соперничающей по яркости с красной помадой на губах. Звонким бойким голосом она нарушила утренний сон поселка:

— Ах ты, зараза! Муська, ты зачем сюда притопала?! Для тебя что-ли цветы тут выросли? Ты что-ли ко мне за покупками придешь? Я тут кручусь-верчусь целыми днями, а этот балбес Петька не мог даже корову привязать!

Еще не смолкло эхо, повторяющее последнюю фразу женщины, как она, громко хлопнув дверью, скрылась в магазине. Прошмыгнув за прилавок, она ворвалась в подсобное помещение, где высокий широкоплечий мужчина расставлял коробки с товаром.

— Петька, ты какого якова Муську так длинно привязал? Она же возле магазина все цветы пожрет!

Поставив на пол очередную коробку, мужчина обратил на вбежавшую женщину круглое лицо, украшением которого были пышные черные усы. Из-под буйно-разросшихся густых бровей хмуро блеснули карие глаза. Немного окая, невозмутимо-спокойным баском он произнес:

— Какие цветы, Клавдия? — имя жены он произносил почему-то с ударением на «и». — Там же крапива, да лопухи одни…

— Это для тебя — лопуха все в округе лопухи! А у меня там ромашки выросли и еще синенькие цветочки какие-то. Никифоровна шла, говорит: «Как красиво у вас! Цветочки у входа!» А тут выхожу, а цветочки-то наша Муська пожрала. Сегодня к Лизавете отдыхающие приедут, к нам пойдут, а тут вся красота съедена!

Секунды на три словесный поток Клавдии прервался, чем тут-же воспользовался Петр:

— Клавдия! Ты мотор-то свой глуши. Если нужно, я тебе этих цветочков нарву, во-он за поселком, ты их в банки поставь, они долго стоять будут.

— Ты умный такой, да? То сами росли, а то в банках. В банки и любая городская поставить может! А тут — природа!

И Клавдия сделала жест рукой, указывающий на виднеющиеся за окном горные вершины.

— Да об чем спор! Ты, Клавдия… — Петр хотел что-то сказать, но Клавдия перебила его:

— Все, замолкни! Щас астрологический прогноз на сегодня будут передавать!

Она вернулась в магазин и, нырнув за прилавок, прибавила звук радио.

— Во, слушай, глобальный прогноз от Павла Глобы… так… во! Водолеи… это мне… так… о! Удачный день для давно запланированных начинаний. Не бойтесь экспериментировать. Слышал, Петр?!

— Че? Не слышал!

— Замолкни… во… козерогам… тебе… ну, че? Ясно, че! Не стоит рисковать, что-либо предпринимать… Короче, как всегда…

В этот момент дверь магазина отворилась, и появился Леопольд Фомич.

— Во, легок на помине! — усмехнулась Клавдия. — А мы только про вас говорили, что, мол, много сегодня к вам приехать должно. Что, Лизавета вчера не все закупила?

Незаметно для Клавдии Петр вопросительно посмотрел на Леопольда Фомича, кивнув на дверь. Леопольд Фомич понял жестикуляцию соседа и слегка кивнул в ответ. Петр удовлетворенно хмыкнул и вернулся в подсобку. Леопольд Фомич обратился к Клавдии:

— Мне пару кило сосисок и два пакета макарон… вон тех, с верхней полки.

Клавдия выполнила заказ.

— Вот сдача, — она подала деньги. — А мы тут с Петром все рассуждаем. Имя-то тебе, Леопольд… это… в честь кота из мультика дали?

Она иронично посмотрела на Леопольда Фомича.

— В честь прадеда меня назвали…

— У-у, — глубокомысленно протянула Клавдия. — Да… старина глубокая…

— Ну, уж не такая и старина. Например, имя Клавдия имеет более древние корни. Клавдием именовался древнеримский император.

— Че, мужика так звали? — Клавдия разразилась звонким смехом. — Ну, Фомич, ты меня и рассмешил. Слышь, Петька, — она повысила голос. — В старину Клавдией мужиков называли.

Из подсобки послышался тягучий бас Петра:

— Ты там что, Клав, с утра пиво дегустируешь?

— Помолчи, бармалей. У нас тут может историческая беседа происходит. Мы тут… как его… гене… это… древо-то?

— Генеалогическое древо.

— Во-во, генеалогическое дерево моего имени восстанавливаем. А они когда жили-то… эти… как их?

— Римляне.

— Ну, да.

— Две тысячи лет назад.

— А че с ними сейчас-то?

— Нация пришла в упадок.

— Еще бы! — из подсобки появился Петр. — Мужиков бабскими именами называли. Вот и вымерли. Значит, сегодня к вам заезжают гости? Это хорошо. Мы гостям завсегда рады, правда, Клавдия? — он слегка шлепнул жену чуть пониже пояса.

— А ты уже и уши навострил? А кто будет в магазине работать?

— Помолчи, Клавдия. Дай мне человеку пару слов сказать.

Клавдия передернула плечами и, подперев бока руками, уставилась в окно, беззвучно, но эмоционально шевеля губами. Петр по-братски обнял Леопольда Фомича за плечи, тяжело вздохнул и зашептал ему на ухо:

— Вот так вот и трындычит с утра до вечера. Ей-ей уже уши заложило. Ну, че… я вечером к вам зайду, новых людей хоть послушать, а то закисли мы тут в болоте этом.

— Душа общества просит?

— Во-во, это ты точно подметил. Общества просит, а то погутарить охота… во как, — и Петр показал ладонью поперек горла. — А с ней-то об чем гутарить?

Завершив приготовления на кухне, Елизавета Капитоновна поднялась в холл, расслабленно откинулась на спинку кресла, скинула тапочки и с облегчением вытянула гудящие ноги. Провела рукой по вспотевшему лбу, прикрыла глаза…

…На первый взгляд, кажется, что все сделаешь быстро, а начнешь — возникают новые непредвиденные дела. Так и крутишься весь день-деньской.

Она посмотрела на настенные часы…

…Скоро уже будут подъезжать гости. Только на минутку закрою глаза.

Леопольд Фомич, осторожно ступая, прошел мимо прикорнувшей жены к лестнице, остановился, отыскивая радужную сетку паутинки, но солнце уже переместилось, и паутинка едва выделялась в полумраке. Леопольд Фомич вздохнул и стал спускаться вниз. Кухонная плита давно уже призывала обратить на нее внимание. Он засучил рукава, взял губку и выдавил на нее щедрую порцию чистящего средства…

Вывернувшее на Лесную улицу такси резко затормозило и выпустило непрерывно охающую женщину, а затем выставило ее дорожную сумку. Развернувшись, обдало вновь прибывшую щедрой порцией дорожной пыли и скрылось из вида.

— А поосторожнее ехать он не мог?! — глаза женщины гневно сверкнули. Она достала косметичку, поднесла к лицу зеркальце. Оттуда на нее хмуро посмотрело вытянутое, заостренное к подбородку лицо с непропорционально крупным, удлиненным носом. Она тщательно, а скорее — придирчиво следила за собой, и для своих шестидесяти лет выглядела моложаво, но, тем не менее, недовольство своей внешностью было постоянным ее спутником.

— Ужасно! Ужасно! — повертев головой в разные стороны, она нервно вернула зеркало на место и быстрым шагом направилась к высокому уныло-серому металлическому забору, табличка на котором гласила: Гостевой дом «Приют горного странника».

Пытаясь издали разглядеть кнопку звонка, она не смотрела под ноги, из-за чего, на одном из крупных камней, щедро устилавших дорогу поселка, каблук ее новых дорожных туфель подвернулся и предательски треснул.

— Нет, ну ты скажи, а! Что творится! И это называется у них — незабываемый отдых в горах! Что, нельзя было дорогу заасфальтировать?!

От переживаемых эмоций на ее лице выступили красные пятна. Немного отдышавшись, она нажала кнопку звонка. Ответом ей было негромкое рычание. Она подождала и снова позвонила. Рычание усилилось.

— Да они там что! Уснули все что-ли? Хорошенькое начало отдыха! — на этих словах ее монолог перекрыл отрывистый собачий лай.

— Ужасно! Ужасно! А еще рекламируют себя как гостевой дом с отличным сервисом.

Она достала рекламный проспект и мобильный телефон. На экране телефона высветилось сообщение о невозможности связи с данного места.

— Прекрасно! О лучшем я не могла и мечтать!

Женщина в растерянности оглянулась, улица была пустынна. Напротив выцветшая вывеска указывала на наличие магазина. Неожиданное протяжное мычание заставило женщину вздрогнуть. Большая белая корова с единственным коричневым пятном на лбу, флегматично пережевывая траву, направилась в ее сторону. Женщина, как и многие городские жители, боялась коров, поэтому единственными пришедшими в голову фразами, обращенными к надвигающемуся животному, оказались: «Фу! Нельзя! Брысь!»

Корову это не остановило, а собака за забором продолжила лаять. Награждая всевозможными эпитетами поселок, корову, собаку, камни на дороге и неизвестно куда исчезнувшую администрацию гостевого дома, женщина решительно, насколько позволял сломанный каблук, пересекла дорогу и открыла дверь магазина.

Ничего не подозревающие о трудностях, неожиданно свалившихся на голову приехавшей на отдых женщины, Клавдия и Петр продолжали заниматься расстановкой товаров, одновременно проясняя для себя мучавшие их вопросы совместного бытия. Получилось так, что момент появления женщины в магазине совпал с громкой репликой Клавдии:

— Отдохнешь тут только после дождичка, в четверг!

На дворе был понедельник и, не желая выслушивать дальнейшие пожелания на отдых, женщина стремительно развернулась, громко хлопнула дверью и выбежала из магазина. Растерянность, обида, раздражение охватили ее. Вслед за ней на крыльце показалась Клавдия. На ее лице мгновенно появилось вопросительно-угодливое выражение:

— Вы что-то купить хотели?

В приехавшей женщине заклокотало бешенство:

— С чего вы взяли, что я у вас что-то купить хочу?

— Так вы же только что заходили в магазин! — выражение услужливой готовности на лице Клавдии постепенно уступало место раздражению.

Неизвестно, чем бы закончился их диалог, но подъехало следующее такси, на этот раз высадившее на каменистую дорогу полноватого мужчину зрелого возраста. Через его плечо, на широком ремне, был перекинут этюдник, в руках — большая спортивная сумка.

Такси уже скрылось за поворотом, а мужчина, слегка прищурив глаза за стеклышками очков, окидывал оценивающим взглядом открывающуюся взору панораму горных хребтов. Полное лицо с аккуратно подстриженной, седеющей бородкой озарила улыбка:

— Прекрасно! Отличный вид на горы!

Затем его взгляд переместился на женщину с сумкой в руках, выражение лица которой вызвало у него смутное чувство тревоги. Он снял очки и приложил платок к покрытому испариной лбу:

— Если не ошибаюсь, это улица Лесная, дом один? И здесь находится гостевой дом «Приют горного странника»?

Его бодрый голос придал уверенность вконец растерявшейся женщине:

— Вы не ошиблись, но если вы рассчитываете на гостеприимство, то заблуждаетесь. Располагайтесь на улице…

Клавдия прервала ее:

— А… так бы сразу и сказали, что приехали к Лизавете, а то мутят тут воду, от работы отвлекают.

— Нет, вы посмотрите, что творится! — лицо женщины нервно передернулось, глаза гневно сверкнули. — Я звоню в дверь, не открывают, только слышно рычание собаки. Меня чуть не забодала эта корова, и я еще и отвлекаю от работы!

Ответом ей было протяжное мычание, услышав которое женщина резко отпрянула в сторону:

— Нет, это какие-то первобытные джунгли! Даже телефон здесь не работает…

Но Клавдия прервала ее:

— Да послушайте вы меня! Тут только МТС берет. Если вы на горы подниметесь, там ваши операторы будут действовать… Щас я наберу Лизавету.

Она достала телефон и набрала номер:

— Але, Лиза, тут к вам гости пожаловали. Открывайте ворота.

Вскоре за воротами послышались шаги, и калитка распахнулась.

— Добрый день, позвольте вашу сумку, — Леопольд Фомич, не дожидаясь ответа, подхватил дорожную сумку приехавшей женщины. — Не ошибусь, если предположу, что вы — Инесса Львовна?

Взгляд женщины потеплел, она благосклонно кивнула, но тут же заметила большеголовую, мохнатую собаку, глухое рычание которой заставило ее вспомнить все недавние переживания.

Елизавета Капитоновна, подошедшая к калитке вслед за Леопольдом Фомичом, мягким голосом добавила:

— Познакомьтесь, это — наш Буян.

Передернув плечами, нервно хихикнув и стараясь не смотреть на собаку, Инесса Львовна последовала за Леопольдом Фомичом к террасе гостевого дома:

— Почему вы не открывали? Я несколько раз звонила!

— Лео, дорогой, я думала, ты отремонтировал звонок?

— Милая Лизи. Виноват. Каюсь, я увлекся другими делами, и неисправный звонок окончательно вылетел у меня из головы.

— Но вы должны были слышать лай собаки, — не унималась Инесса Львовна.

— Я был внизу на кухне… да и собака не докладывает, кого она облаивает, — Леопольд Фомич попытался смягчить неловкость ситуации обезоруживающей женщин улыбкой.

— А вы, наверное, Павел Иванович? — Елизавета Капитоновна протянула руку мужчине с этюдником. — Надеюсь, добрались нормально?

— Без проблем, — голос мужчины звучал уверенно, речь была быстрой, а мягкий баритон вызывал доверие и благожелательность. — Я попросил таксиста ненадолго остановиться, сделал эскиз замечательного вида, открывающегося при подъезде к поселку.

— Да, места у нас заповедные, — согласился с ним Леопольд Фомич. — Красивых видов хватит ни на одну сотню картин.

Гости разместились по номерам. Леопольд Фомич заканчивал ремонт звонка, когда перед воротами остановилась очередная машина. С места водителя вышел мужчина средних лет необычного телосложения — правое плечо заметно выдавалось вперед и вверх по сравнению с левым. Открыв дверь с пассажирской стороны, он помог выйти из машины невысокой, стройной, черноволосой женщине. Перебросившись парой фраз, они подошли к Леопольду Фомичу.

— Добрый день. Это — гостевой дом «Приют горного странника»?

— Вы не ошиблись, — Леопольд Фомич широко улыбнулся.

— Тогда позвольте отрекомендоваться, — мужчина протянул руку для приветствия, и Леопольд Фомич заметил, что его правый глаз несколько уступает по размеру левому. — Глеб Непрухин, а это — моя жена Люся.

Отрывистый собачий лай заглушил ответную реплику Леопольда Фомича. Люся шутливо заметила:

— Он дает понять кто здесь хозяин.

— Буян у нас строгий сторож, привыкайте, будет облаивать при встрече, — улыбнулся Леопольд Фомич.

— Это не страшно, главное — пусть не покидает своего поста, — заметил Глеб.

Супругов Непрухиных проводили в отведенный им номер. Поставив сумки, Глеб подошел к Люсе и взял ее за руки:

— Никто и не догадывается, что сегодня у нас первый день медового месяца.

Люся улыбнулась:

— Мне нравится название этого гостевого дома «Приют горного странника»… Наверное, все помыслы пребывающих здесь странников устремлены во-он к тем вершинам, — и она указала на возвышающийся над лесным массивом хребет. — Глеб, давай никому не будем говорить, где ты работаешь, а то обязательно начнут расспрашивать о расследованиях, преступлениях…

— Я согласен, если…

— Что если?

— Ну… если здесь не случится какое-нибудь преступление.

— Даже если здесь что-нибудь и случится, обещай, что ты не будешь заниматься расследованием.

Глеб обнял Люсю:

— Обещаю… в первую очередь — заниматься тобой, а преступники пусть немного подождут.

— Так… столовые приборы, салфетки, цветы — все на месте, — Елизавета Капитоновна заканчивала сервировку столов к обеду. — Лео, ты пока займи гостей.

Леопольд Фомич вышел в биллиардную комнату, где негромко беседовали Павел Иванович и Инесса Львовна, рассматривающие картины на стенах.

— Изумительные вещи, — Инесса Львовна не скрывала восхищения. — Как точно передано ощущение воды: оттенок морской лазури и белоснежная пена набегающих волн. Просто тянет окунуть в нее руки! Не могу разобрать фамилию художника, но в мастерстве он не уступает Айвазовскому!

Присоединившийся к ним Леопольд Фомич заметил:

— Эти две картины я приобрел на выставке присутствующего здесь художника.

— Как?! — Инесса Львовна в изумлении посмотрела на Павла Ивановича. — Так это ваши картины, Павел Иванович?

Павел Иванович деликатно кашлянул пару раз:

— Я — не Айвазовский и не стремлюсь ему подражать, у меня свой стиль, и он неповторим. Я горжусь своим именем и не променяю его ни на какое другое, пусть даже очень известное.

По лестнице спускались Глеб и Люся. Инесса Львовна на мгновение задержала взгляд на Глебе, затем придирчиво рассмотрев обтягивающее платье Люси, неодобрительно хмыкнула. Люся шепнула Глебу:

— Ну вот, я же тебе говорила, что мы не опоздаем к обеду. О! Да тут целая выставка картин!

Последовала череда обычных фраз, которыми обмениваются при знакомстве на отдыхе. У каждого сложилось первое впечатление о присутствующих. Вопросительный взгляд Инессы Львовны, направленный на Глеба, сопутствовал пренебрежительному, брошенному на его спутницу. Инесса Львовна натянуто улыбалась и говорила ничего не значащие фразы.

Гостей пригласили в столовую. Глеб и Люся выбрали уединение, первыми заняв угловой столик, расположенный немного поодаль. За соседним столиком оказались Инесса Львовна и Павел Иванович.

— Если вы не возражаете, я составлю вам компанию? — Леопольд Фомич вопросительно посмотрел на них.

— Что вы! Ну, конечно же, — Инессе Львовне льстило радушие и благородство хозяина гостевого дома. — Как замечательно у вас все организовано! Вы здесь хозяева?

— Мы с женой здесь работаем по найму уже почти три года. Она — администратор, а я — ее заместитель по хозяйственной части. Но все так привыкли видеть в нас хозяев, поэтому часто так и обращаются к нам. Это заведение — частный гостевой дом. Нынешний владелец сделал капитальный ремонт, потребовавший немалых вложений…

Из кухни появилась Елизавета Капитоновна с подносом, заставленным горячими блюдами. Леопольд Фомич посмотрел на нее восхищенным взглядом, прокашлялся и продолжил:

— Если бы не моя Лизи, то мы бы сейчас не сидели здесь с вами. Она работала бухгалтером, фирма лопнула, и моя дражайшая половинка наткнулась на эту вакансию. Прежние арендаторы вели дело так, что гостевой дом почти перестал приносить прибыль. Все требовало перемен, если можно так выразиться… Скажу откровенно, поначалу я был решительно против. У меня была стабильная работа, хотя… — Леопольд Фомич неожиданно прервал свою речь, положил вилку и, легким движением руки откинул волосы со лба. Он приподнял руку и обвел окружающих медленным, полным скрытого значения, взглядом:

— «Быть или не быть? Вот в чем вопрос! — первые фразы Леопольд Фомич продекламировал неторопливо, негромким голосом, но затем темп речи возрос, порождая динамизм и экспрессию. От неожиданности гости перестали есть и неподвижно замерли. — Что благороднее: сносить ли гром и стрелы враждующей судьбы или восстать на море бед и кончить их борьбою? Когда стряхнем мы суету земную? Вот что дальнейший заграждает путь!»

Леопольд Фомич замолк. Первой нарушила тишину Инесса Львовна. Она захлопала в ладоши:

— Восхитительно! Браво! Я не ожидала оказаться в обществе таких интересных и творческих людей, — она бросила взгляд на сидевшего справа от нее Павла Ивановича, затем, обратившись к Леопольду Фомичу, сказала:

— Вы увлекаетесь Шекспиром?

— Это не увлечение, — меланхолично вздохнул Леопольд Фомич. — Это состояние души…

— Понимаю, понимаю, — с живостью согласилась Инесса Львовна.

— Я бы даже сказал больше, — негромким голосом добавил Павел Иванович. — Это, так сказать (в разговоре Павел Иванович часто использовал выражение «так сказать», которое в его исполнении преобразилось в «такскаать»), потребность состояния души.

На некоторое время воцарилось молчание, прерываемое стуком столовых приборов. Но длилось оно не долго. Инесса Львовна быстро нашла тему для продолжения разговора. На этот раз она обратилась к паре молодых супругов:

— Мне кажется, что горы притягивают людей с определенным складом души… своего рода романтиков… Вы со мной согласны? — она вопросительно посмотрела в сторону соседнего столика. Глеб и Люся перекинулись быстрыми взглядами, смысл которых означал, что ответить придется Глебу:

— Мы с женой в горах впервые. У нас свадебное путешествие, и Люся, — он с нежностью посмотрел на жену, — предложила провести его в горах…

Последовала пауза, которую опять нарушила Инесса Львовна:

— Я вижу, здесь — чудесно! Сердце чувствует, что горы дарят покой, я бы сказала — полный покой…

Она продолжала одаривать окружающих первыми впечатлениями от пребывания в горной местности, сопровождая их восторженными эпитетами в адрес горного дома и своего уютного номера. Павел Иванович не принимал участия в беседе, начиная испытывать некоторое неудобство от излишне разговорчивой соседки.

Обед заканчивался. Гости допивали чай. Глеб прошептал Люсе:

— У меня сложилось впечатление, что мы здесь отдыхаем уже давно. Или горный воздух так влияет, но… ты заметила, как все непринужденно общаются?

— Дорогой, я заметила только не закрывающую рот женщину… она так высокомерно посмотрела на меня в биллиардной. Я думаю, она хочет произвести впечатление на этого интеллигентного мужчину-художника.

Павел Иванович первым поднялся из-за стола:

— Позвольте выразить свое восхищение уютной обстановкой и хорошим сервисом.

Леопольд Фомич, поднявшись вслед за Павлом Ивановичем, присоединился к нему в холле, дружески обняв его за плечи:

— Пал Иваныч, ты просто привык к походной жизни художника и не избалован всякими там гостиничными пансионами, где все включено… Кстати, я сейчас сгоняю в город ненадолго за покупками, сам понимаешь… вот, взгляни, какой список покупок составила моя женушка, — он протянул Павлу Ивановичу листок, полностью исписанный мелким, уверенным почерком. — Служба, понимаешь… Давай, перед ужином, часиков эдак в шесть встретимся, обсудим наше дело?

— Договорились, — Павел Иванович одобрительно кивнул в ответ.

Елизавета Капитоновна, по просьбе Инессы Львовны, присела выпить чашечку чая вместе с гостями.

— И как вы все успеваете? — Инесса Львовна продолжала изливать накопившиеся эмоции. — Да еще ухитряетесь так чудесно выглядеть! Кстати, а кто-нибудь еще из гостей подъедет?

— Да, — взгляд Елизаветы Капитоновны рассеянно скользнул по столу. — Один забавный пожилой мужчина, — она улыбнулась.

Инесса Львовна критично изучала Елизавету Капитоновну.

…Как ей все идет… красивые волосы, немного наивный взгляд, и одета просто, но со вкусом. А ее муж… молодо держится, как мальчишка. Как удачно они развернулись с этим бизнесом. Ну, что-же… кому-то везет.

И она глубоко вздохнула.

— Он уже останавливался у нас после каких-то разногласий со своей женой, — продолжала Елизавета Капитоновна. — Пожил пару дней, говорит: «Все. Возвращаюсь домой. Не могу жить, когда на меня никто не ворчит. Скука заедает». А на днях опять проходил мимо, зашел и говорит: «Ишо пущаете на немного деньков? А то я шибко рознообразия хочу».

Елизавета Капитоновна попыталась воспроизвести низкие хриплые нотки. Женщины рассмеялись. Потом Инесса Львовна заметила:

— Я вам по-хорошему завидую. Вы с мужем так друг друга дополняете. Это хорошо, особенно в совместном деле. А я вот иду по жизни одна. Знаете, мужчины — это не для меня, — она посмотрела на Елизавету Капитоновну пристальным взглядом, голос ее зазвучал быстрее, в нем появились холодные, металлические нотки. — У меня свои интересы: искусство, литература. Вот, посмотрела работы Павла Ивановича, в них что-то есть, некая точно схваченная глубина. Я тоже общаюсь с художниками, приобретаю кое-что для себя… Ну, спасибо вам еще раз! Все просто замечательно! — Инесса Львовна натянуто рассмеялась.

После того как Инесса Львовна покинула столовую, Елизавета Капитоновна еще некоторое время задумчиво сидела за столом.

…У этой женщины холодный взгляд, в нем сквозит жесткость натуры. И как она переменилась в лице, когда заговорила о мужчинах.

А Инесса Львовна, тем временем, догнала в холле Павла Ивановича, лениво направлявшегося в свой номер.

— О, нет. Я вас так не отпущу!

Павел Иванович уже знал, кому этот голос принадлежит, и со вздохом обернулся. С застывшей улыбкой, Инесса Львовна слегка коснулась его руки:

— Позвольте просить вас об одолжении. Я просто сгораю от любопытства посмотреть, как рождаются ваши шедевры. Надеюсь, вы мне не откажете?

— Отчего же, — равнодушно кивнул Павел Иванович, но все же добавил. — Хотя, признаться, творчество художника требует полного погружения в себя, так сказать… Где-то через часик я выйду начать, как вы изволили выразиться, очередной шедевр.

— Обещаю вам быть самой деликатностью. Я буду просто стоять и любоваться, вам не помешаю, — и она, одарив его широкой улыбкой, скрылась в своем номере.

Глеб разместился в кресле холла, его взгляд скользнул по лежащим на столике газетам и журналам. Он наугад выбрал журнал и бесцельно листал его, когда раздался звонок. В холле появилась Елизавета Капитоновна. Сняв трубку переговорного устройства, она нажала кнопку отпирания калитки.

— Еще один гость к нам пожаловал, — Елизавета Капитоновна оглядела себя в зеркале, висящем около входной двери, поправила прическу.

Вскоре, постукивая палкой, на пороге появился высокий, седобородый старик. На его голове блестел козырек моряцкой фуражки со значком в виде якоря. Заметно сутулясь, он остановился перед Елизаветой Капитоновной, щурясь и оглядывая холл прячущимися под кустистыми бровями подвижными глазами.

— Ну, хозяюшка, встречай гостюшку, — его хриплый голос нарушил тишину холла. — Вот и свиделись ишо. Извиняйте, уж сам напросился.

Дед засмеялся и закивал белой бородой, затем достал из кармана плаща большой платок и промокнул вспотевший лоб. На нем был длинный плащ зеленовато-серого цвета, в каких обычно ходят на рыбалку; из-под него выглядывали старые кирзовые сапоги; за плечами висел рюкзак; в одной руке была палка, на которую он опирался, в другой — пакет с поблескивающими серебристыми боками недавно пойманными рыбами.

— Доброе местечко не бывает пустечко… На-ка вот тебе, хозяюшка, улов небольшой, — и он протянул Елизавете Капитоновне пакет.

— Ох, Дормидонт Нилыч… Ну зачем снова приносите с собой еду? Мы вас и так бы попотчевали.

— Коли Бог не дает — не поешь, а коли подвалит малеца — так всяко сгодится.

И дед засмеялся тихим смешком так, что его фигура начала покачиваться в такт смеху.

— Спасибо за рыбку. Вот к ужину будет гостям выбор блюд. Проходите сюда, Дормидонт Нилыч, — Елизавета Капитоновна указала деду его номер.

— А где муженек-то твой? Пусть зайдет, побалакаем…

— В городе он. К ужину приедет.

Дед зашаркал сапогами в отведенный ему номер. Глеб еще немного посидел, поднялся, походил по холлу, затем нетерпеливо постучал в свой номер.

— Все, все, Глебушка, уже выхожу.

Через пару минут в холле показалась Люся, облаченная в спортивный костюм.

— Я готова. Ну, куда пойдем?

— Я тут подумал… Пожалуй, на хребет надо идти с утра. Скоро уже пять часов, и мы не успеем вернуться к ужину. Давай спросим у хозяйки, куда здесь еще можно сходить.

Елизавета Капитоновна, незадолго перед этим вышедшая в холл, услышала их разговор и пришла на помощь, принеся подробную карту местности с указанием туристических маршрутов:

— Вы правы, на хребет Медвежий идти лучше сразу после завтрака.

— А это что за гора? — Люся указала на отмеченную слева от хребта горную вершину.

— Эта гора называется Белая сопка. До нее километров девять, но путь довольно проблематичен для новичков. Пробираться надо по лесистой местности, пересекаемой каменными реками…

— А что реки бывают каменные? — недоверчиво спросила Люся.

— Это остатки схода лавин с вершин хребтов.

— Я вижу еще какой-то маршрут, — Глеб указал на синюю стрелку, идущую в обход озера.

— Это путь к соседнему хребту, который называется Голубой. Если вы спуститесь к озеру, то увидите его покрытую легкой голубоватой дымкой вершину. Отсюда и название. Путь туда не близок, займет два-три дня и потребует некоторой начальной подготовки. Так что, я вам его не советую. Зато если вы, следуя по нему, пройдете километра три, огибая озеро, то выйдете к избушке староверов-отшельников.

Глеб и Люся недоверчиво посмотрели на Елизавету Капитоновну и улыбнулись.

— Нет, серьезно. Там раньше жила семья старообрядцев. Места там дикие, кроме медведей никто их и не беспокоил…

Люся ахнула:

— Так это правда, что здесь бывают медведи! А я думала, что они тут только раньше водились, и сейчас их нет.

Елизавета Капитоновна с улыбкой посмотрела на Люсю:

— Они тут не водятся, они тут живут… Да, не волнуйтесь так, — добавила она, заметив растерянность на лице Люси. — Еще не было ни одного случая, чтобы медведь побеспокоил наших гостей. Отдыхайте и набирайтесь здоровья и положительных эмоций. Все это горы предоставят вам с избытком…

Павел Иванович и Инесса Львовна по каменистой дороге спустились к озеру.

— Скажите же, разве это — не чудо?! — сорвалось с уст Павла Ивановича.

Перед ними раскинулась широкая водная поверхность, такая неподвижная и прозрачная, что казалась ложем для чистейшего, наполненного еловым ароматом горного воздуха. Со всех сторон озеро окружали каменные уступы и близко подступавший к воде лес. Берега имели изрезанные очертания и изобиловали каменными отложениями. Дальний, противоположный берег озера переходил в тайгу, за которой открывались круто поднимающиеся вверх горные массивы.

Художник установил этюдник, подготовил холст, стараясь односложно реагировать на многочисленные вопросы Инессы Львовны. Он понял, что придется терпеливо сносить эту прилипчивую, неспокойную особу, дабы не обидеть ее.

Постепенно Павел Иванович так увлекся процессом творчества, что перестал слышать монолог женщины. На холсте появлялись очертания озера, огромные камни, выступающие из воды у берега и панорама окутанных в серо-синие тона горных хребтов. Карандашный набросок был сделан, и Павел Иванович стал готовить палитру. Смешивая цвета, добился нужного оттенка, затем осторожно стал наносить первые мазки на холст. Он уже не замечал присутствия Инессы Львовны: сознание погрузилось в некий призрачный сон, когда все, находящееся вне поля зрения, стирается из сознания. Вероятно, нечто подобное овладело и Инессой Львовной. Она, затаив дыхание, с волнением наблюдала за работой художника, боясь шелохнуться, чтобы нечаянно не отвлечь его. Но все же долго удерживать свои эмоции она не смогла:

— Можно мне подержать вашу кисть? Хочу почувствовать ощущение художника в момент творения.

Ее голос резко прозвучал у самого уха Павла Ивановича. Он вздрогнул, глубоко вздохнул, снял очки и протер их платком. Потом отошел немного назад и задумчиво стал оценивать намечающийся пейзаж. Краем уха он продолжал слышать:

— Передо мною тот же вид, что и перед вами, но, увы, я лишена способности перенести его на холст.

Счастливому случаю было угодно прийти на помощь Павлу Ивановичу. На дороге показалась чета Непрухиных. Они приблизились и остановились, заворожено глядя на работу художника.

— Мне кажется, мы отвлекаем его, — Люся тихонько зашептала Глебу. — Когда на тебя смотрят несколько человек, тут не до творчества…

Непрухины, стараясь не привлекать к себе внимания, пошли по тропе вдоль озера. Инесса Львовна уже успела выпустить пары восторга в честь художественного творения Павла Ивановича, и теперь ее интерес переключился на молодых супругов.

— Вы пошли вдоль озера? Можно мне присоединиться к вам? — и, не дожидаясь ответа, Инесса Львовна бодро зашагала рядом с ними.

Павел Иванович издал глубокий вздох облегчения.

…Неужели не понятно, что художник погружен в творчество, и внешние реалии для него не существуют.

Он достал несколько новых тюбиков с красками.

— Вы знаете, куда ведет эта тропа? — энтузиазм Инессы Львовны, казалось, только прибавился в обществе Непрухиных.

— Как нам объяснила хозяйка, если двигаться по ней, огибая озеро, то мы выйдем к жилищу староверов, — Глеб задумчиво посмотрел на туманные очертания противоположного берега и возвышающихся вдали хребтов.

— Вы же не собираетесь идти к этим староверам?! — встрепенулась Инесса Львовна. — А… вообще, они… что там действительно живут?

— Как я понял, нет, — задумчиво ответил Глеб. — Но… кто его знает, всякое бывает…

— Слушайте, — голос Инессы Львовны дрогнул. — Да это же непредсказуемые люди! И кто знает, что у них на уме? Вы видели, у нас появился новый отдыхающий — старик? У него какой-то подозрительный вид. А вдруг, он — один из этих староверов? — Инесса Львовна испуганно посмотрела на Непрухиных. — Вот уж не думала, что в двадцать первом веке еще живут какие-то староверы… И где! Почти рядом с нашим областным центром! Надеюсь, они не нападают на туристов?!

Глеб усмехнулся:

— Как раз наоборот… Мне пришлось, однажды, заступится за одних старообрядцев, чтобы…

Глеб осекся, почувствовав, как Люся слегка подергивает его за край куртки. Он понял намек жены и не стал продолжать рассказ. Но было уже поздно. Инесса Львовна, безо всякого чувства неловкости, задала давно интересовавший ее вопрос:

— Вы меня, конечно, извините, но… ваше увечье… не связано ли оно с тем случаем?

Лицо Глеба помрачнело, утратив добродушно-беспечное выражение. Он достал сигареты и закурил. Между тем они приблизились к развилке тропы: левое ответвление огибало озеро, правое — уводило в лес.

— Полагаю, нам туда, — Люся указала налево.

Глеб продолжал курить, храня молчание. Они шли неторопливо, и неловкость ситуации витала в воздухе. Постепенно тропу плотно обступил еловый лес, так что солнечные лучи едва проглядывали сквозь мохнатые кроны деревьев, и озеро не просматривалось. Земля была влажной, местами приходилось перепрыгивать через лужи. Зеленый мох покрывал большие камни, стелился мягким ковром на старых пнях.

— Глеб служит в полиции, — наконец прервала молчание Люся. — Увечье он получил, когда в одиночку задерживал банду автоугонщиков. Причем, тогда он находился не на службе…

Инессе Львовне показалось, что Люся несколько раз метнула в ее сторону недовольные взгляды. Глеб, храня мрачное выражение лица, продолжал молчаливо курить.

Неловкость ситуации усиливалась, что вызвало у Инессы Львовны чувство негодования.

…Я же не просила ее подробно описывать, как и где ее муж получил это злосчастное увечье! Я только спросила про случай с этими иноверцами. Могла же просто ничего не объяснять.

Инессе Львовне уже не хотелось идти дальше. Настроение было испорчено, и она искала предлог для возвращения.

— Глеб, посмотри, сколько здесь грибов! — Люся показала в направлении старого пня. — Интересно, а они съедобные?

Глеб достал ножик и срезал небольшую кучку, сросшихся у основания грибов, осмотрел их и понюхал:

— Выглядят, как опята, но я не уверен. Бывают ложные опята.

— Давай соберем и покажем нашим хозяевам. Если они хорошие, то нам могут приготовить из них ужин.

Пока Глеб с Люсей были увлечены сбором грибов, Инесса Львовна стояла на тропе, всем своим обликом выражая неудовольствие.

…Какая глупая беспечность — собирать эти, скорее всего, ядовитые грибы!

Она бы, не раздумывая, вернулась назад, но ее пугал путь через лес в одиночестве. Остаток прогулки Инесса Львовна держалась на почтительном расстоянии от Непрухиных, которые старались не замечать испорченное настроение их спутницы.

Мазки на холсте ложились в определенной последовательности, из которой рождалась композиция. Первой нашла свое художественное воплощение вершина Голубого хребта, освещаемая начинающим склоняться к закату солнцем.

Погружение Павла Ивановича в процесс творения было таким глубоким, что он проигнорировал момент, когда некто ткнул его в бок. Затем тыканье в бок усилилось. Ощущения Павла Ивановича напоминали призрачное сознание спящего человека, которого будят, а он, наблюдая дивный сон, не хочет просыпаться, дабы не окунуться в повседневную реальность.

Легкое покашливание и усилившиеся тычки в бок заставили Павла Ивановича вернуться в окружающую реальность, и первым признаком его возвращения к действительности была мысль, что Инесса Львовна вернулась с прогулки вдоль озера и желает продолжить восхищения его творчеством.

Павел Иванович обернулся. Седовласый, сгорбленный дед, наваливаясь грудью на палку, тыкал его в бок пальцем, издавая кашляющие смешки.

— Што, оробели, кхе-кхе… Вижу, вижу, оробели… Пригожее местечко-то… Вы, гостюшко-то городской… эт, брат, сразу видать… Наш лапотник-то… он за версту о себе весть подает, вроде руки-ноги те же, ан нет… наметанный глаз сразу вашего выделит. Ну, давай поздоровкаемся… Дормидонт Нилыч, — и старик протянул красноватую, грязную руку.

— Пал Иваныч…

— Ты, чай, художником промышляешь?

— Да, я — художник. Сейчас на пенсии, езжу, рисую… так сказать, удовлетворяю духовные и материальные потребности.

— Э-э… я б тоже порисовал, да уж руки дрожат, да глаз кривой, — старик опять тихонько похихикал в ладонь. — Я ниче, што… тово… побалакаю с тобой? Ты… можо… слышал про меня? — дед зыркнул на Павла Ивановича прищуренным глазом из-под кустистых бровей.

…Про тебя мне только еще слышать не довелось.

Павел Иванович погрузился в уныние. Вслух же произнес:

— Нет, дедушка, сорока на хвосте не приносила вестей о тебе.

— Тута ведь тово… ежели кругом озера итить, так километра три будет, где я энтим летом живу-то… Изба старая уж больно, да спасибо хоть не осыпатся. Там ране староверы жили, а щас их уж там нема…

— А где бабка-то твоя? Или один остался?

— Ох ты, куды вставил… што бабка… В деревни живет, пироги печет… мать ее с яйцом курица!

Дед засмеялся и, тряся бородой, достал из кармана платок, промокнул вспотевший лоб.

— А я вона под старость лет то мир повидать захотел!

— Ты, дед, прямо как Лев Толстой. Тот тоже пошел с посохом и котомкой куда глаза глядят.

— Што ты, какой толстый? Отродясь худой был… А ну, дай-ка твою писанину-то гляну.

И дед бодро отодвинул Павла Ивановича в сторону. Постоял, молча рассматривая холст, пошевеливая кустистыми бровями, причмокивая губами и, изредка, кивая головой.

— Мудрено… Я же все иконы ранее видал, а твою-то писанину ишо не пойму…

— Я ее еще не закончил. Видишь, только небо да полоску гор рисую.

Дед недоверчиво поморщил нос:

— Шо, кормит тебя стряпня-то энтова?

— Кормит дедушка. На чай с вареньем хватает, и на том спасибо. А ты-то чем живешь?

— А я-то шо… летом живу ишшо ничаво, животину никаку не держу, так огородик токо маненький дозволил расти… дак и то у нас же тута холода, высокогорие, землица-то плохо родит…

— А зиму-то где проводите?

— Зиму-то… — дед вздохнул и замолк, устремив взор в сторону гор.

Павел Иванович воспользовался заминкой в разговоре, отошел на несколько шагов от этюдника, в раздумье теребя пальцами бородку. Его мысли вернулись к картине.

…Кажется, уже нашел нужный оттенок, но нет, снова не то… небо до конца никак не удается передать. Пожалуй, на сегодня надо заканчивать.

Павел Иванович, храня молчание, стал складывать кисти и тюбики с красками. Дед зашевелился и, кряхтя, заговорил:

— Вот ты спрашиваешь, где зиму провожу… То с бабкой моей, а коли заист меня поедом, дык… то хожу куды глаза глядят… кормлюсь у сторонних людей. Што мне старику? Самое малость надоть… я сам не напрошусь: коли предложит што добрый человек старику похлебать — благодарствую его, а коли забудет — так и на водице спасибо… Душа-то живая, она добрым словом держится… Вот и тянет на людей-то, а то тоскливо иногда на душе-то… Тута вон добрые люди — Лепольдий Фомич да его благоверная Лизавета Капитонна, — на заросшем лице деда заиграла улыбка. — Добрые оне люди.

Павел Иванович посмотрел на часы. Приближалось время намеченной встречи с Леопольдом Фомичом.

— Вижу, сынок, тебе идтить надо… Да и я пойду, — кряхтя, старик поплелся по каменистой дороге в сторону гостевого дома. Павел Иванович еще некоторое время задумчиво смотрел в сторону далеких, голубых вершин, затем и сам направился к гостевому дому.

Вернувшись в гостевой дом, Павел Иванович постучал в административный номер. Ответа не последовало. Со стороны кухни доносились звуки музыки. Он спустился. Елизавета Капитоновна занималась приготовлениями к ужину.

— Как устроились, Павел Иванович?

— Спасибо, все замечательно… а Леопольд Фомич еще не вернулся?

— Сама жду с минуты на минуту.

Павел Иванович поднялся в свой номер, открыл дорожную сумку и, бережно достав из-под одежды игрушечного белого кролика, размером чуть больше ладони, посадил его на подоконник.

— Надеюсь, тебе здесь понравится, хотя… вид из окна не очень…

Потом опять вернулся к сумке и достал со дна кожаный, местами потертый от времени альбом. Сел в кресло, положил альбом на колени, поглаживая его гладкую поверхность. Размышляя, погрузился в себя…

Стук в дверь прервал его раздумья. Он быстро вернул альбом под одежду на дно сумки и открыл дверь.

— Добрый вечер, извините, если заставил вас ждать, — бодрый голос сопровождал появление Леопольда Фомича. — Если не возражаете, мы могли бы пройти в альпийскую комнату. Это — хорошее, уединенное место, где мы сможем обсудить сделку. Жду вас в холле.

Закрыв за Леопольдом Фомичом дверь, Павел Иванович обернулся к сумке, снова осторожно вытащил альбом и, бережно завернув его в пакет, вышел в холл. Мужчины поднялись по лестнице на небольшую площадку второго этажа. Отперев массивную деревянную дверь, они оказались в круглой мансардной комнате, окруженной по периметру окнами. Свет солнца, медленно погружающегося за вершину Медвежьего хребта, окрашивал стены в золотисто-оранжевые тона. Создавалось ощущение, будто комната излучает мягкий, теплый свет.

— Как вам моя альпийская комната? Посмотрите, какой отсюда открывается вид на хребет.

— Вижу, вижу… так сказать, какие перспективы можно извлечь из этой панорамы. Достаточно бросить несколько мимолетных взглядов, и в памяти запечатлеется этот вид. Позже, в городе, останется только воспроизвести увиденное на холсте…

— В вас говорит художник. А я в душе философ… люблю посидеть здесь вот именно в эти часы, наблюдая, как солнечный диск медленно опускается за хребет. Я стараюсь каждый вечер поймать этот момент. Все треволнения дня уносятся прочь. Посмотрите… у вас не создается ощущение, что вы как будто и сами находитесь вне Вселенной, парите вместе с солнцем на некой вершине мира? У Шекспира где-то есть строчки: «О, ты — властелин мира, и горы склоняются к твоим ногам, и солнце благосклонно дарит тебе свой свет…».

— А небо… — Павел Иванович, прищурившись, смотрел вдаль. — Постоянно меняются оттенки его цвета и вершины хребта…

— Вот этот миг! Смотрите… все! Последний краешек солнца скрылся за каменной грядой. Но, как светла полоса неба над вершиной…

— Это самый трудный аспект работы художника — постоянная изменчивость натуры. Еще пять минут назад перед нашими глазами была совершенно другая картина.

— Можно сфотографировать, а потом неспешно переносить изображение на холст.

— Конечно, можно… Да, я так иногда и поступаю, ну… в зависимости от внешних обстоятельств, так сказать, но… понимаете дух момента, вот эта аура, которая тебя окутывает, она же питает творчество. Картина получается вдохновленной, она живет моментом творения, она им дышит.

Небо окрашивалось в фиолетовые тона, когда Леопольд Фомич заметил:

— Ну ладно, поговорили о прекрасном и вечном, пора вернуться к нашей бренной действительности. Смею предложить коньячку, — Леопольд Фомич панибратски хлопнул ладонью по колену Павла Ивановича.

— Не откажусь, но… по чуть-чуть.

Коньяк подействовал успокаивающе на Павла Ивановича. Если и было некоторое волнение, с которым он шел на сделку, то оно окончательно рассеялось. Возможно, тому еще и способствовал уверенно-деловой тон голоса Леопольда Фомича и его благожелательное отношение. Поставив рюмку на стол, Леопольд Фомич первым заговорил о деле:

— Итак, вы привезли с собой эту марку. Ее история полнится слухами. Насколько мне известно, это была одна из первых Российских марок, используемых для оплаты почтовых услуг.

— Впервые в печати с сообщением об этой марке выступил архитектор-коллекционер Шмидт, — Павел Иванович допил коньяк, взял пакет и вытащил кожаный альбом.

— Ох, уж эти Шмидты-пострелы, везде поспели. Но слухи об этой марке ходили с середины восьмидесятых годов девятнадцатого века.

— Да, и лишь за несколько дней до начала Первой мировой войны отыскалось всего три экземпляра. Первые два сейчас в частных коллекциях. А третий экземпляр поступил для комиссионной продажи в середине тридцатых годов.

— Неужели, при Сталине кто-то еще решался коллекционировать раритеты… — задумчиво проговорил Леопольд Фомич.

Павел Иванович не успел ответить, как послышались шаги и легкий стук в дверь.

— Я не помешала? — белокурая головка Елизаветы Капитоновны заглянула в комнату.

— Нет, дорогая. Мы с Пал Иванычем просто беседуем.

— В таком случае, Лео, не мог бы ты спуститься в номер Дормидонта Нилыча? Ему нужна помощь.

Леопольд Фомич бросил вопросительный взгляд на Павла Ивановича, тот утвердительно кивнул.

— Идите, идите. Я подожду.

Проходя через холл, Леопольд Фомич галантно кивнул Инессе Львовне, занятой просмотром журналов, подошел к номеру Дормидонта Ниловича, постучал и, не дожидаясь ответа, вошел, оставив дверь неплотно прикрытой, так что до Инессы Львовны долетали отдельные фразы беседы:

— Извиняй, уважаемый Лепольдий Фомич, коли отвлекаю, да вот елевизор-то не кажит…

— Как не кажет, видишь, показывает…

— Пошто тут мужик балакает? А кина-то нет! Я кина хочу…

— На этом канале мужик говорит, а чтобы посмотреть кино, нужно переключить на другой канал… Вот, смотри, тебе и кино

— Шоб тебе всегда сытно и мягко жилось… Спасибо, уважил старика. Ан нет… постой маненько. Шоб громче было сказано в кине-то этом шо нужно сделать?

Звук телевизора сделался громче, заглушив остаток разговора, после чего Леопольд Фомич поднялся к ожидающему его в мансардной комнате Павлу Ивановичу. Они опять воздали должное коньяку.

— У вас очаровательная и умная жена. Я смотрю… вы так удачно дополняете друг друга. И, кажется, она нежно вас любит, — голова Павла Ивановича слегка затуманилась от спиртного.

— Милейший Павел Иванович, я ее тоже очень крепко люблю… Ну, мы отвлеклись. Вернемся к нашим баранам…

Павел Иванович открыл альбом.

— Здесь у меня собраны марки Царской России, полная серия с наклейками… эти охватывают период с 1857 по 1867 годы, как видите, каждый лот оценивается в десять копеек по тогдашнему курсу…

Мужчины так погрузились в предмет их увлечения, что не заметили, как около двери в мансарду появилось еще одно лицо.

После того, как Леопольд Фомич покинул номер Дормидонта Ниловича и опять прошествовал на второй этаж, Инессу Львовну охватило сильное любопытство. Она сначала подавляла его, но, в конце концов, любопытство одержало победу. Инесса Львовна, стараясь ступать как можно тише, поднялась в мансарду. Дверь оказалось незапертой, и она слышала, о чем велся диалог внутри комнаты. Отчетливо звучал голос Павла Ивановича:

— Эта марка 1857 года гашеная, точечный штемпель. На рынке сегодня ее стоимость не менее сорока тысяч… а вот и вертикальное Вердже…

Инессе Львовне стал понятен предмет беседы. Очевидно, речь шла о редких, коллекционных экземплярах марок. Ее любопытство еще более возросло. Она колебалась, но не смогла себя перебороть и осторожно открыла дверь.

— Ох, прошу извинить мое вторжение, — она с невинно-рассеянным выражением лица обвела взглядом комнату. — Какой у вас замечательный вид из окна. Потрясающе! Эта комната предназначена для отдыха?

Тут ее взгляд как бы случайно переместился в сторону сидящих мужчин. Она успела заметить, как Павел Иванович быстро закрыл альбом.

— Извините, если я вам помешала. Вижу, вы тут что-то рассматриваете.

Она приблизилась к столику.

— А что это у вас?

Мужчины, застигнутые врасплох, и не пытались деликатными фразами маскировать свое нерасположение к общению с Инессой Львовной. Ей достаточно было беглого взгляда на них, чтобы понять — она тут нежелательная персона. Но любопытство пересиливало неловкость, которую испытывала Инесса Львовна. Она стояла около столика в надежде на приглашение присоединиться к просмотру альбома. Любопытство жгло, но затянувшееся молчание было не в ее пользу.

— Ну… все понятно, — Инесса Львовна еще раз оглядела комнату. — Не буду вам мешать. А здесь уютно, очень уютно.

И она, придав лицу гордый, с оттенком пренебрежения вид, быстрым шагом покинула комнату.

— Да… эта женщина не страдает комплексом скромности, — Павел Иванович встретил понимающий взгляд Леопольда Фомича.

— Полагаю, сейчас нам не нужны желающие пообщаться, — Леопольд Фомич поднялся и запер на ключ дверь. Они продолжили неторопливо беседовать, внимательно рассматривая марки.

Настроение Инессы Львовны опять было испорчено. Она вернулась в свой номер, задержалась перед овальным настенным зеркалом.

…Нет, я определенно похудела. Еще бы! Сначала эта получасовая тряска по камням в такси… Да и обед был так себе, посмотрим, что предложат на ужин.

Она откинула со лба волосы и придирчиво изучала свое лицо.

…Ужасно! Даже для моих шестидесяти.

Она считала, что окружающие постоянно смотрят на нее, оценивают, обсуждают. И от этого ощущения ей делалось не по себе. Ей казалось, что она не так ходит, нелепо одевается и, вообще, все делает не так. И, в довершении ко всему, эта злосчастная прогулка вдоль озера.

…Зачем я только напросилась на нее?.. Эта парочка отнеслась ко мне неприязненно. Это еще не самое неприятное, хуже того — они меня просто не замечали! А если и обращались ко мне, то в их голосах сквозила ирония! Нашли девочку посмеяться! Пусть на себя посмотрят! Да что эти Непрухины… молодые еще… ну, а эти-то, мужики, каковы, а? Подумаешь, рассматривают альбом! Можно же элементарно вести себя вежливо, по-джентльменски с дамой. На столе — бутылка коньяка, бокалы, можно и предложить даме, просто, ради знака внимания. Я и не собиралась разглядывать потрепанные марки, нужны они мне… Потрепанные, но, судя по их разговору, дорогие! Живешь тут на пенсию, с трудом откладываешь на недельный, летний отдых, а тут, похоже, одна марка столько же стоит.

Приближалось время ужина, Инесса Львовна спустилась вниз и заглянула в столовую: Елизавета Капитоновна сервировала столики. Инесса Львовна задержалась в биллиардной комнате, переключив внимание на картины. Вскоре на лестнице показались Непрухины. На Люсе было облегающее фигуру белое платье с крупными черными квадратами, ее черные волосы были собраны на затылке в хвост.

Инесса Львовна поморщилась.

…Воображает из себя девочку-подростка. И этот дурацкий хвост совершенно не идет ей.

Инессу Львовну так и подмывало подойти к Люсе и высказать свое мнение ей в лицо.

…А ее муж… уж если быть откровенной, то его искалеченная фигура кроме жалости ничего не вызывает. Да еще эти разные по размеру глаза, кажется, он ими просвечивает тебя насквозь, как рентген… Уф, неприятная пара.

Она, презрительно хмыкнув, отвернулась и сосредоточила внимание на картинах. Стук палки по ступенькам заставил ее снова обратить взор на лестницу.

…Вот и противный старикашка. Не знаю почему, я вроде бы почтительно отношусь к пожилым людям, но этот старик интуитивно вызывает неприязнь. Я вообще не пойму, что он тут делает? Почему ему позволяют приходить в столовую в этом потрепанном плаще и сапогах? Здесь ему что, проходной двор какой-то?! Существуют же элементарные правила этикета! Так извольте, находясь в культурном заведении, им следовать. Понятно, он — такая глухомань, что и не слышал об этих правилах, но куда смотрит Леопольд Фомич? Он позиционирует себя этаким… джентльменом, мог бы деликатно намекнуть старику, что при дамах надо соблюдать правила поведения, принятые в порядочном обществе…

Из столовой выглянула Елизавета Капитоновна:

— Уважаемые гости, добро пожаловать на ужин.

Инесса Львовна заторопилась, чтобы занять свое место за столиком.

— Хозяюшка, куда прикажите присесть? — зашамкал губами вошедший в столовую Дормидонт Нилович.

— Присаживайтесь сюда, Дормидонт Нилович — Елизавета Капитоновна указала место, которое в обед занимал Леопольд Фомич.

— Постойте, — выпалила Инесса Львовна. Ее испугала перспектива оказаться бок о бок с этим неприятным субъектом. — Здесь же сидел Леопольд Фомич. Куда он сядет?

— Не беспокойтесь, — с извинительной улыбкой ответила Елизавета Капитоновна. — Леопольд Фомич занимается приготовлением бани, поэтому он поужинает попозже.

Дормидонт Нилович, охая, приставил к стене палку и опустился на стул рядом с Инессой Львовной. Прищурив глаз, он вдруг погрозил ей пальцем:

— Пошто впереди старика-то бежишь? Старика везде вперед пущать надобно… Ишшо поживи с мое-то, узнашь, что старость — не сладость, да в карман ее не засунешь, — он горестно вздохнул.

Инессу Львовну бросило в жар. Она хотела тут же вскочить и пересесть за другой столик, но в этот момент в столовой появился Павел Иванович.

— Приятного аппетита. Вижу, я опять опоздал к раздаче. Надеюсь, мне что-нибудь перепадет?

Его опрятный вид и доброжелательная улыбка успокоили разбушевавшиеся нервы Инессы Львовны. Она даже громко рассмеялась в ответ на его шутливое замечание.

— Да, служба службой, а ужин — по расписанию, так сказать, — Павел Иванович, потирая ладони, занял свое привычное место. — Я только что выходил на улицу и почувствовал приятный дымок березовых дровишек. Растапливаете баньку?

Из кухни появилась Елизавета Капитоновна:

— О… это любимое занятие моего мужа. Вечером вас ожидает русская банька. А присутствующий среди вас Дормидонт Нилыч — хороший рыбак, и его сегодняшний улов я и предлагаю вам продегустировать.

Она широко улыбнулась и стала аккуратно расставлять тарелки на столики.

— А какая рыбка-то, дедушка? — обратился к старику Глеб.

— В энту пору да ишо и местечко коли знамо, так и знатна рыба клюет-то, — Дормидонт Нилович обвел присутствующих упрятанным под густыми бровями взглядом, достал из плаща платок и промокнул лоб. Затем вернул платок в обвислый карман плаща и, кряхтя, продолжил. — Рыбка-то знатна, коли знамо, как к ней идить-то. Седни харис клевал, да ишшо окунишка пожаловал.

— Если кто из гостей желает макароны с сосисками, то я сейчас принесу, — предложила Елизавета Капитоновна.

— Принесите мне, пожалуйста, — с напускной вежливостью попросила Инесса Львовна.

Дормидонт Нилович поглядывал на Инессу Львовну, поглаживая бороду и покряхтывая:

— Опробуйте рыбку-то, опосля где ишо таку отведаете-то.

Все, за исключением Инессы Львовны, с аппетитом поглощали предложенное угощение. Дормидонт Нилович продолжал крутить головой, двигая туда-сюда бровями, внимательно изучая лица гостей. Остановив свой взгляд на присоединившейся к их столику Елизавете Капитоновне, он вымолвил:

— Што тута говорить-то, все у вас ладно, хозяюшка, все чин по чину… ан… так ведь и… — он замялся, словно собираясь с мыслями и, виновато щурясь по сторонам, проговорил:

— Так ведь в народе-то как ишо говорят: «Не надо нам хоромного стекла, лишь бы водочка текла», — и дед, хрипло засмеявшись, стал оглядываться, ища поддержки у окружающих.

Инесса Львовна, до того с трудом сдерживавшая нарастающее раздражение, тут не вытерпела:

— Надо иметь уважение к окружающим, вы ведь не в кабак пришли, а в культурное учреждение и, вообще, вы могли бы снять головной убор в общественном месте, где присутствуют дамы!

Если бы Инесса Львовна могла сейчас взглянуть на себя в зеркало, то пришла бы в ужасное расположение духа: она раскраснелась, глубокие морщины избороздили лоб, а искаженный в гневе рот придавал лицу брезгливую гримасу.

Дед молчал, и в столовой воцарилось молчание. Гости сосредоточились на своих тарелках. Нависшую напряженную паузу нарушил робкий голос Люси:

— Извините, а можно еще соли? У нас пустая солонка.

— Ох, какая я разиня! — Елизавета Капитоновна всплеснула руками и, мысленно поблагодарив Люсю за отвлекающую спасительную реплику, принесла из кухни соль.

— Вот и сольца нашлась, — не унимался дед. — Соль всему голова, без соли и жито трава… Да-а, вона раньше как… соль была на вес злата…

Инесса Львовна метнула такой взгляд в сторону старика, что сидевший напротив нее Павел Иванович почувствовал острую необходимость вмешаться и разрядить грозовую тучу, сгущавшуюся в столовой. Он обратился к вернувшейся с кухни Елизавете Капитоновне:

— Вы продукты закупаете в магазинчике напротив?

— Нет, этот магазин обслуживает жителей поселка, да еще приезжие гости иногда там делают покупки. Муж ездит в Лесогорск и берет продукты оптом. Получается выгоднее.

— Вы говорите про городок, на пути к вам? — голос Инессы Львовны дрожал, выдавая раздражение. — Он весь покрыт пылью и дымом! Создается ощущение, что ты попал на какую-то большую шахту: кругом горы каких-то шлаков или еще чего-то…

— Это отвалы отработанной горной породы, — пояснила Елизавета Капитоновна. — Отработанная медная руда, к сожалению, сваливается неподалеку, практически в черте Лесогорска. И за многие годы работы меднорудного комбината образовались эти горы.

Инесса Львовна взорвалась от негодования:

— Но они что! О людях вообще не думают?! Чем там дышат люди?! Я пока пересаживалась с автобуса на такси, так меня до слез замучил кашель… Эта едкая пыль создает какой-то сладковатый привкус во рту. Она же проникает в легкие! А потом возникают всякие болезни! Ну, у нас же богатое государство, и ему легче всех лечить, чем предотвращать болезни!

Опять наступила пауза, но ненадолго. Павел Иванович обратился к соседнему столику, занимаемому четой Непрухиных:

— Вы далеко ходили вокруг озера? Дошли до староверов?

— Мы собирались дойти и посмотреть на этих старообрядцев, — бодрый голосок Люси пришел на смену нескончаемому потоку жалоб Инессы Львовны. — Но путь оказался длинным, да… к тому же еще, вся тропа была в огромных лужах, идти было тяжело, и мы вернулись.

— Люся, будь до конца откровенной, — прервал ее Глеб. — Она не договаривает, что все время теребила меня за рукав и шептала: «Давай вернемся, а то я боюсь, вдруг из-за кустов выскочит медведь».

— Не смешно, Глеб, — заметила с укоризной Люся. Она собиралась еще что-то добавить, но в этот момент Дормидонт Нилович, стараясь не привлекать к себе внимания, сильно ткнул пальцем в бок Инессу Львовну, сопроводив свои действия вопросом:

— Ты пошто рыбку-то не кушаешь? И некажешь ничево про нее? Она бы тебе хорошо пошла…

Лицо Инессы Львовны и так не отличалось благожелательностью в этот вечер, но тут оно изменилось до неузнаваемости: гримаса ярости перекосила рот, глаза расширились от гнева:

— Да вы что себе позволяете?! Совсем с ума спятили!

Причина, вызвавшая эмоциональный всплеск, осталась незамеченной окружающими, и они с недоумением посмотрели на Инессу Львовну.

— Нет, вы посмотрите на него! Он же ткнул меня чем-то в бок! Да он — больной на голову!

Она в бешенстве бросила вилку на стол, вскочила и выбежала из столовой. Следом за ней поднялась Елизавета Капитоновна:

— Дормидонт Нилович, любая шутка имеет свои границы, и любые остроты приятны в меру. Вы, похоже, увлеклись… — и она поспешила вслед за Инессой Львовной.

Дормидонт Нилович достал из кармана платок и тщательно протер лоб, на котором блестели крупные капли пота.

— Да я-то што? — он виновато оглядывался по сторонам. — Сижу тут… опенок опенком… Дай, думаю, спрошу, пошто она рыбку-то не пробует. Нет, коли энтова ей неидет так ты скажи, пошто не скажешь-то. Я хоть и дед дремучий, а пойму.

Он помолчал немного, покачал головой:

— А палец-то на што? — дед поучительно выставил вверх указательный палец в качестве средства для начала общения. — У нас, в деревни-то таково обращение было. Во-о, суть где! В пальце. Он те и перст, он те и глас!

Старик несколько раз потряс поднятой рукой, пристально обводя присутствующих насупленным из-под бровей взглядом.

Елизавета Капитоновна сумела догнать Инессу Львовну у дверей номера.

— Вы что-то хотели мне сказать? — Инесса Львовна резко обернулась, сжав губы в гримасу обиды и презрения.

Елизавета Капитоновна, считая себя ответственной за произошедший неприятный случай, смутилась и покраснела. Инесса Львовна была готова вскипеть, бросить какую-нибудь дерзость в лицо Елизавете Капитоновне, но, видя, в каких расстроенных чувствах пребывала хозяйка гостевого дома, смягчилась, остыла и примирительным тоном сказала:

— Я не дурочка, я все понимаю. Не ваша в том вина, что старик совсем выжил из ума.

— Инесса Львовна. Я организую так, что, впредь, Дормидонт Нилович будет посещать столовую отдельно от гостей.

— Спасибо вам. Я ценю вашу заботу, — Инесса Львовна натянуто улыбнулась и скрылась в номере.

Елизавета Капитоновна, спускаясь в столовую, встретила Дормидонта Ниловича. Старик, кряхтя, поднимался ей навстречу:

— Ну, спасибо, хозяюшка… вижу, сделал малость лишку… так извиняйте уж меня. Будут в рай зачислять, так оно мне и зачтется…

Стараясь держать себя спокойно, четко выделяя каждое слово, Елизавета Капитоновна произнесла:

— Уважаемый Дормидонт Нилович. Рада слышать, что признаете свою вину за случай в столовой и, надеюсь, вы извинитесь перед Инессой Львовной.

— Пошто не извиниться-то?! — старик, недоумевая, развел руками. — За извини плату не требуют…

И, постукивая палкой, он, охая, продолжил медленно подниматься по лестнице.

Глеб из ковша плеснул воду на каменку печи. Послышалось шипение, и клубы пара, обдав жаром лицо, окутали баню. Распаренный березовый веник источал аромат летнего леса. Глеб еще раз окунул его в таз, достал, дал сбежать воде и начал легко помахивать над лежащей на полке Люсей.

— О! Как чудесно, Глеб! Нет, русскую баню ничем не заменишь. Как здесь хорошо. А какой стоит аромат соснового и березового леса! — Глеб похлестывал веником спину Люси. — Я не жалею, что настояла на нашем приезде сюда.

Лицо Люси раскраснелось от жара, глаза блестели:

— Интересно, как там наша дочурка с мамой? Надо им позвонить.

— Завтра с утра пойдем на вершину, оттуда, говорят, есть связь с миром. Я тоже пытался позвонить на работу, но телефон — вне зоны действия сети.

— Надеюсь, ты не собираешься и тут заниматься своей работой? Дай преступному сообществу вздохнуть свободно и насладиться безнаказанностью.

— Но… от бездействия у меня притупится профессиональный нюх.

— Опять ты мне про свой нюх… После сегодняшнего инцидента за ужином я уже боюсь, как бы и здесь не произошло какое-нибудь преступление, — иронично заметила Люся.

Уже совсем стемнело. Елизавета Капитоновна в столовой встречала гостей:

— Проходите, проходите, милые гостюшки… прошу на чашечку чая. Надеюсь, наша банька пришлась вам по вкусу?

— Мы просто улетели от восторга, Елизавета Капитоновна! — Глеб и Люся последними из гостей оказались в столовой. Павел Иванович и Инесса Львовна уже сидели за своим столиком. В компании с ними находился Леопольд Фомич.

Инесса Львовна не сразу решилась принять приглашение и посетить баню, очень сильными были раздражение и обида. Пробыв некоторое время в номере, поостыв, она решила, что поскольку случай предоставляет шанс и, тем более, посещение бани входит в стоимость отдыха, то было бы глупо с ее стороны не воспользоваться им. Баня оказала благотворное, успокаивающее воздействие на взвинченную нервную систему Инессы Львовны, а отсутствие в столовой Дормидонта Ниловича еще более укрепило ее в благоприятном расположении духа.

— А знаете ли вы, что посещение бани приносит большую пользу душе и телу, если придерживаться научного подхода, — теперь уже Леопольд Фомич поучительно поднял указательный палец.

— Да что уж там научного, — Инесса Львовна полностью расслабилась и искренне рассмеялась. — Преподайте нам урок.

— Вам, дорогая Инесса Львовна, с удовольствием. Итак, поначалу необходимо посидеть, на полке, ну… кто где может… повыше — пожарче, пониже — посвежее. Пропотеть хорошо, с потом выйдет вся нечисть, — он рассмеялся. — После этого можно выйти в прибанок, отдышаться и снова окунуться в жар. Теперь начинаем париться. Венички заготавливают заранее, замачивают в теплой воде. Кстати, насчет березовых веничков, их заготавливают в июне, когда листва уже набрала сок, но еще не стала жесткой…

Они продолжали беседу. От банной тематики, переключились на здоровое питание, обсудили влияние экологии на человека. Чай с заварными пирожными, домашнее варенье, создавали в столовой теплую атмосферу.

— Баня, походы в горы — все это замечательно, — рассуждала Инесса Львовна. — А как насчет вашего озера? Медвежье, кажется, оно называется? Туда приходят искупаться медведи?

— Не беспокойтесь, медведи купаться в озеро не ходят. Озеро расположено в горной впадине, — Леопольд Фомич откинулся на спинку стула с чашечкой чая в руке. — Его питают родники, подземные реки, создавая проточность воды.

— Мы прогуливались сегодня по берегу, и я обратил внимание, что все дно довольно каменистое, — вмешался Глеб, хранивший до этого молчание.

— Купаться-то можно? — не отступала от него Инесса Львовна. Выбирая место для отдыха, она учитывала расположение водоемов, так как считала, что купание в естественных условиях благотворно влияет на здоровье.

— У нас здесь высокогорье. Озеро расположено на высоте свыше семиста метров над уровнем моря, и жара не такая, как на равнинах. Добавьте к этому значительные суточные колебания температур. Поэтому, даже в июле, вода не прогревается выше шестнадцати-восемнадцати градусов.

— Жаль… а я рассчитывала, что смогу позагорать и искупаться, — вздохнула Инесса Львовна. — Я слышала, в горах загар сильнее и дольше сохраняется?

— Пережариться можно, солнечная радиация в горах значительна. Тем более, постоянно дующие ветры создают обманчивое ощущение прохлады…

— Здесь, наверное, полчища комаров, слепней и прочей кусающей твари? — не унималась Инесса Львовна.

— И тут могу вас успокоить, — Леопольд Фомич благосклонно взглянул на нее. — Если бы вы приехали в июне или июле, без специальных мазей, вас бы сожрали, особенно донимают слепни: их укусы болезненны и долго не заживают. А сейчас, в конце августа, их уже нет…

Его прервал звонок со стороны калитки. За ним последовал собачий лай. Леопольд Фомич и Елизавета Капитоновна вопросительно посмотрели друг на друга.

— Мы вроде никого сегодня больше не ждем, — в голосе Елизаветы Капитоновны звучал вопрос. — Все, забронировавшие места гости, уже на месте. Если только кто-либо проездом, мимо, переночевать. Бывает и такое, едут транзитом, находят по Интернету наш гостевой дом и среди ночи просятся на ночлег.

Звонок повторился. Буян заливался лаем.

— Пойду, посмотрю, кто пожаловал, — Леопольд Фомич нехотя поднялся.

— Надеюсь, пришелец не окажется еще одним добрым старичком с палочкой, — Инесса Львовна саркастически рассмеялась.

Худшие опасения Инессы Львовны оказались беспочвенными. Леопольд Фомич вернулся в столовую в сопровождении коренастого мужчины с пышными черными усами.

— Петр, — приветствовала незнакомца Елизавета Капитоновна. — Давненько к нам не захаживали. Дорогие гости, — она обратилась к присутствующим. — Позвольте представить вам нашего соседа.

— Иду мимо, смотрю… окна светятся, ну, думаю, загляну на огонек, погутарить, — раскатистый, окающий басок Петра заполнил пространство столовой.

— Петр, присаживайтесь… — Елизавета Капитоновна повернулась к чете Непрухиных. — Вы не будете возражать против нового соседства за вашим столиком?

— Будем только рады, — приветствовал его Глеб.

— Я не с пустыми руками. Как говорится: «От нашего стола вашему». Давай хозяин, угощай гостей, — неуклюже переваливаясь, Петр достал из захваченного с собой пакета бутылку вина.

— Никак из магазинчика товар-то, — прищурив глаза, приценивался к бутылке Леопольд Фомич. — Презент от тебя с Клавдией?

— Обижаешь, хозяин, — щеки Петра побагровели, глаза беспокойно метнулись в сторону Леопольда Фомича. Он напоминал ученика, застигнутого учителем за списыванием задания. — Это — из моих личных запасов.

— Вот вам рыбка, — Елизавета Капитоновна поставила перед Петром тарелку. — Один из наших гостей принес свой улов.

— Похоже, безалкогольный вечер нам не грозит, — ирония сквозила в словах Инессы Львовны. Она пристально оглядывала Петра. — Постойте, так вы работаете в магазине, напротив? И ваша жена там работает?

— Угу, — изрек Петр, мгновенно нацелившись вилкой на манящий золотистой поджаркой рыбий бочок. — А вы с ней, что… знакомы?

Инесса Львовна передернула плечами и, повернувшись к мужчинам за ее столиком, быстро зашептала:

— Да она у него бешенная. Я ничего не собиралась покупать, просто, по приезде, зашла спросить, почему не открывают. А она как выскочит за мной на крыльцо. Да вы же, Павел Иванович, как раз подъехали. Сами все видели, как она стояла и орала…

Леопольд Фомич сделал вид, что не расслышал шепота Инессы Львовны. Он посмотрел в сторону Елизаветы Капитоновны:

— Лизушка, принеси нам бокалы.

На столиках оказались бокалы, наполненные вином.

— Уважаемые гости. Мы, я имею в виду себя и мою дорогую хозяюшку — Елизавету Капитоновну, мы рады приветствовать вас в нашем гостевом доме. Надеюсь, вы хорошо устроились. Позвольте мне пожелать вам приятного отдыха, знакомства с нашими горами и лесами. Мы же, в свою очередь, возьмем на себя ваши бытовые заботы. Предлагаю тост за ваш полноценный отдых.

Вино сыграло свою раскрепощающую роль, и беседа в столовой потекла непринужденнее. Даже Инесса Львовна пренебрегла строгими принципами культурного учреждения и попробовала вино. Об отсутствующем Дормидонте Ниловиче никто не вспоминал. Петр, давно стремившийся в общество, где можно свободно погутарить, сразу вошел в роль рассказчика:

— Да… места здесь хорошие. Сейчас ягоды пошли. Если на вершину хребта поднимитесь, так там, среди можжевельника и камней, прямо россыпи ягод: и брусника, и черника, и шикша…

— А что за шикша? — прервала его Инесса Львовна. — Я не слышала о такой ягоде.

— Ее еще вороникой или водяникой называют, — пояснила Елизавета Капитоновна. — У нее листья узкие, жесткие, напоминают палочки, а ягоды черные, пресные на вкус.

— Зато, — добавил Леопольд Фомич, — эта невзрачная, пресная на вкус ягодка отлично утоляет жажду, лечит головную боль, а витаминов в ней больше, чем в клюкве…

— Еще бы туда подняться, на этот хребет, — недоверчиво заметила Инесса Львовна. — Подъем сколько времени занимает?

— Если так это… не спеша идти, — Петр начинал осваиваться в новой компании, — то подъем займет часа три. Вся тропа размечена, и с пути вы не собьетесь. Правда, в некоторых местах придется карабкаться на карачках…

— Что? Такой крутой подъем? — недоверчиво спросила Люся.

— Ну… это уже совсем, когда к вершине будете пробираться. Там камни большие, и приходится хвататься за них руками и ползти, как на четвереньках только вертикально.

— Кстати, Люся, — вспомнил Глеб. — Мы же принесли грибы и хотели узнать, они съедобны или нет. Ты их положила у двери и забыла.

— Ой, действительно. Подождите, я сейчас принесу.

Люся вернулась в столовую, держа в руках полный пакет рыжевато-коричневых грибов.

— Ну-ка, ну-ка, — Петр заглянул в пакет. — Ну… это опята, стопудово! Вы их на тропе к староверам брали?

Люся утвердительно кивнула.

— Их там сейчас море, — Петр вальяжно развалился на стуле. — Если знать еще места, так за полчаса можно пару ведер запросто насобирать. Там же ими все пни усажены… А знаете, что… — он замер на полуслове. — Я там осенью на медведя наткнулся!

Некоторое время в столовой царила тишина. Петр оглядел присутствующих, оценивая произведенный им эффект.

— Слушай, Петька, ты мне всех гостей своими медведями распугаешь. У нас же бизнес провалится, — прервал его Леопольд Фомич, но Петр, не обращая внимания, продолжал, напустив на себя таинственный вид:

— Вы думаете, про медведей байки языком чешут? Вы отдыхаете здесь только один день, а я тут живу и всякого навидался… Медведи здесь есть! — категорично отрезал Петр и налил себе полный бокал вина.

— Вы нас не пугайте, — Инесса Львовна посмотрела по сторонам. — Вы, может, и не боитесь медведей, но мы же — женщины, — она бросила быстрый взгляд на Люсю. — Мы приехали сюда отдохнуть, посмотреть горы. Нам не нужны здесь медведи. Послушайте, тут же туристический кластер, как я понимаю. Гостевые дома и все такое… Куда смотрят организаторы?! Давно пора переловить всех медведей и переселить их куда-нибудь подальше.

— Петр у нас любитель потравить байки, — Елизавета Капитоновна улыбнулась. — Кто желает еще чаю?

— Ага, байки потравить! — обиженно воскликнул Петр. — Не верите?! Вот, слушайте, ты же Леопольд сам знаешь, что это правда, слушайте. Прошлой осенью, ну еще первый снежок только-только припорошил, иду я, значит, на рыбалку. Озеро-то еще не подернулось льдом. Вот, иду я, значит, по тропе к староверам, там у них клев хоть куда! И вдруг… вижу, около тропы куча такая… из листьев и снежком припушена. Ну, я встал, думаю, что же это такое? Еще пару дней назад ее здесь не было. А нюхом-то чую… запах, воняет, ну не при женщинах будет сказано… Короче, сильно плохо пахнет. И куча-то эта у самой тропы лежит. Ну, я возьми ее да… садком-то. Смотрю… куча зашевелилась, зашуршала опавшими листьями, снег, сухие ветки с нее осыпаются и… бац! Медведь поднимается во весь рост передо мной!

Петр остановился и повернулся к Леопольду Фомичу:

— Фомич, плесни, горло пересыхает.

Глотнув вина, он помолчал, высматривая желающих возразить ему, но гости замерли, ожидая продолжения рассказа.

— Я, конечно, опешил, но это только наперво. Он-то встал, не разобрав, кто и откуда идет. Они же, медведи, подслеповаты. Видят плохо, зато нюх у них ого-го! Так вот, я и говорю, этот поднялся и стоит ко мне задом. Ну, я возьми и как садани его садком по заднице… — Петр посмотрел на присутствующих женщин, но его слова, по-видимому, не смутили их. — Он повернулся и так зырит на меня, медведь-то, вижу, он спросонья-то… очухаться еще не может. Ну, я его по башке садком… жасть! Жасть!.. Ну, умора!

Лицо Петра расплылось в самодовольной улыбке.

— И, что? Медведь вас не тронул? — Люся испытывала недоверие к Петру и, в тоже время, страх перед медведями.

Петр свысока посмотрел на нее, его усы одобрительно зашевелились, а глаза еще ярче засверкали из-под густых, черных бровей:

— Это я его больше не тронул, — он пригладил рукой усы. Его лицо светилось. В этот момент Петр переживал самые радостные эмоции. — Он как сиганет! Только пятки засверкали. Ну… и со страху-то… ну, не к столу будет сказано…

Петр хотел еще чем-то дополнить свою историю, как очередной звонок прервал его.

— Мы никого не ждем, тем более, уже скоро одиннадцать, — Елизавета Капитоновна вопросительно взглянула на Леопольда Фомича. — Лео, посмотри, кто там.

Все затихли в ожидании. Из холла послышался визгливый женский голос, перемежаемый репликами Леопольда Фомича. Голоса приближались, и вместе с Леопольдом Фомичем в столовую вошла Клавдия.

— У-у… ты, мать твою через колено, — заерзал на стуле Петр. — Не даст и пяти минут посидеть с хорошими людьми, погутарить.

— Ах, вот он где! Рассиживает, значит! — взгляд Клавдии молнией метнулся в сторону Петра. — Ох, уж извиняйте за позднее вторжение, здрасьте всем, — Клавдия поклонилась. — Приятного вам аппетита. Хорошо у вас тут, Лизавета, ох, хорошо. Уют такой… — глаза Клавдии завистливо обежали столовую и вернулись к насупившемуся Петру:

— А я-то думаю, он крышу бани чинит, — она безостановочно затараторила, подперев руками бока. — Нет, вы посмотрите на него, ты мне что сказал? Пойду, гляну конек на крыше у бани. Там доски отошли, ну и вода чердак заливает. Я думаю, он как примерный муж, сидит на крыше, потом смотрю, уже темень за окном. Я-то думаю, ну молодец, заработался до темна. Потом мысля другая… Ой, а как же он там в темноте-то, на крыше? Опасно же?! Ну, я и бегу, а его нет!

— Слышь, Клавдия, ты помалу громкость-то убавь, а то уши уже заложило, — Петр исподлобья уставился на жену. — Да сидел я, сидел на крыше… стемнело, ну, думаю, щас слезу, фонарь возьму. Стал на лестницу ступать, да неловко… видать, в темноте-то не туда ступил. Чувствую, нога не шибко, а так… занемела. Ну, думаю, куда я теперь… на крышу-то, а тебе мешать не хотел, ты там бухгалтерией занималась. Вот… я, стараясь не греметь, и зашел к Леопольду.

— Вижу, что ты, стараясь не греметь, мягонько спрыгнул прямо за стол с бутылочкой…

В их пререкания осторожно вмешалась Елизавета Капитоновна:

— Клавдия, присаживайся на чашечку чая. У нас сегодня гости приехали…

Клавдия еще раз осмотрелась по сторонам, и тут ее взгляд наткнулся на Инессу Львовну, которая демонстративно отвернулась в сторону.

— Нет… спасибо, Лизавета. В другой раз мы с тобою почаевничаем. Пойдем, Петр, надо Муську загонять. Ты тут, наверное, опять про медведей байки строчишь?

— Слышь, Клавдия, тут такие добрые люди собрались, в баньку сходили, чаевничают… — Петром овладела обида за прерванный хороший вечер. — Они же завтра собираются на хребет, их же надо просветить насчет того, как себя вести при встрече с медведем, а ты-ы… — и он, не найдя, что добавить, махнул рукой.

— Клава, пусть он немного посидит, — Елизавета Капитоновна подошла к Клавдии и взяла ее под локоть, прошептав:

— Он тут — звезда культурной программы.

— Ох, уж эти мужики, — Клавдия смягчилась. — Только отвернись на пять минут, и он как мотылек летит на огонек. Ладно уж, пойдем Лизавета, с тобой пока поболтаем, а ты, Петька, смотри… через десять минут, чтобы был наверху, в холле! — Клавдия пригрозила ему пальцем.

Женщины вышли из столовой. Петр сконфуженно огляделся, недовольно хмыкнул, почесав бровь:

— Забежала, как на пожар… Че, я? Я зашел как порядочный, сижу… гутарю, Леопольд, давай разливай остатки. Ну, че… вот с мысли сбила.

— Вы нам рассказывали про встречу с медведем, — робко напомнила Люся. — У вас еще были такие случаи?

— Да были, конечно, — энтузиазм Петра окончательно испарился. — Я вам только вот что скажу. Пойдете на хребет, иногда стучите палкой по деревьям или громко разговаривайте. Они, медведи, шума боятся и стараются избегать его. Да, хоть просто хлопайте в ладоши и песенки пойте. И… еще, не мусорите. Я это говорю к тому, что у медведя нюх — ого-го! Он за полкилометра ваш конфетный фантик учует, этим вы его раздразните, и он может к вам за угощением пожаловать…

Елизавета Капитоновна и Клавдия поднялись в холл.

— Ну, у тебя и гости собрались, Лизка, — Клавдия усмехнулась. — Особливо эта… мымра городская…

— У меня две гостьи, которую ты имеешь в виду?

— Да об этой говорю… с мочалкой на голове и носом от буратины.

— Клавдия, перестань.

— Да, че, Клавдия. Она, блин, ко мне в магазин забежала, как угорелая кошка, я только…

Клавдия внезапно прервалась, подошла к журнальному столику и подняла большую книгу в глянцевой обложке:

— Ой, у тебя какая-то книжка интересная? И обложка вся сверкает, — она повертела в руках книгу и вслух прочитала название:

— «Фэн-Шуй. Как привлечь богатство»… Слушай, Лизка, это твоя книженция?

— А-а, эта-то… Нет, кто-то из гостей оставил.

— Дашь почитать!

— Да забери совсем.

— Ой, спасибочки. А ты сама-то читала ее?

— Нет, руки еще не дошли.

— А кто это Фэн-Шуй? Я такой фамилии не слышала. Кто-нибудь из заграничных?

— Нет, Клавдия. Насколько мне известно, это — восточное учение с философским подтекстом.

— Ну, если восточное, так это то, что мне надо. Я вон гороскопы-то изучила, так все дела планирую, как там прогнозируют. И, знаешь, помогает.

Они еще поболтали немного, и Клавдия громко крикнула:

— Слышь, Петька, все, я ушла!

На лестнице показался Петр. Переваливаясь с боку на бок, он недовольно заворчал:

— Ну, че раскудахталась, курица? Да иду уже… Жисти нет никакой.

Поток ветра через приоткрытое окно настойчиво колыхал штору, обдавая холодным утренним воздухом спящую Люсю. Она плотнее закуталась в одеяло, задев рукой Глеба. Он проснулся. Между штор пробивался утренний свет. Стараясь не разбудить жену, Глеб осторожно поднялся, оделся и вышел в холл. Тишина была такой, что отчетливо слышалось тиканье настенных часов, да снизу, из кухни, доносились приглушенные звуки радио.

Мягкий ковер заглушал шаги Глеба. Он повернул ручку входной двери и вышел на террасу. Остывший за ночь и впитавший аромат покрытых росой трав и цветов воздух, обдал его словно холодный душ.

…Как хорошо здесь.

Глеб размял затекшие руки, сделал несколько наклонов и приседаний. Пару раз прокукарекал петух, ему лениво ответила корова. За металлической сеткой, возле калитки, послышалось звяканье цепи, и из-под навеса выглянула сонная собачья морда. Буян лениво потянулся, зевнул и занял выжидательную позу, наблюдая за действиями Глеба.

— Что, сторож, проспал? Я разбудил тебя? Тебя для чего здесь держат? Дом сторожить! А если ты будешь спать на своем посту, то может произойти преступление, ну, например, воришки заберутся…

Глеб не закончил свою мысль, как Буян, очевидно, проникшийся его словами и посчитавший себя виновным за сон на посту, мотнул головой, слабо взвизгнул и нетерпеливо затоптался на месте.

— То-то. Это уже другое дело. Ты требуешь, чтобы я вернулся в дом, иначе ты поднимешь лай и всех разбудишь?

Ответное громкое рычание и лай собаки подтвердили правильность рассуждений Глеба. Он осторожно попятился и вернулся в холл.

Хозяйские заботы с утра занимали Елизавету Капитоновну и Леопольда Фомича. Работа на кухне была в полном разгаре. Елизавета Капитоновна заправляла салат, а Леопольд Фомич нарезал хлеб.

— Лео, вчера наш Дормидонт Нилыч вел себя совсем как избалованный ребенок. Меня настораживают его участившиеся появления. Просто не знаю, как вести себя с ним дальше. Меня беспокоит благополучие гостей, неординарное поведение нашего дедушки не вписывается в рекламный проспект гостевого дома.

— Дорогая Лизи. Видишь ли, наш гость очень необычен. И само его пребывание в гостевом доме вносит такое разнообразие в отдых, что можно простить его некоторые шалости. Я вспоминаю, в первый приезд он был спокойным и дружелюбным.

— Я бы не назвала спокойной и дружелюбной его манеру при разговоре подталкивать собеседника пальцем. Бедная Инесса Львовна…

Лай Буяна и звук запирания входной двери отвлекли их от беседы.

— Посмотри Лео. Может, кому-то из гостей нужна помощь.

Леопольд Фомич молодцевато взбежал по лестнице в холл.

— Доброе утро, надеюсь, все в порядке? — приветствовал он Глеба.

Последовал обмен любезностями, после чего Леопольд Фомич вернулся на кухню.

— Лео, покроши еще зелень в салат… Мне кажется, тебе надо по-мужски поговорить с Дормидонтом Нилычем. Я его попросила извиниться перед Инессой Львовной, но если ты ему подскажешь о необходимости вести себя разумно, то мы не будем исправлять последствия его эксцентричных выходок.

— Ты, несомненно, дала мне ценнейший совет, моя сладкая. Я сегодня же переговорю с Дормидонтом Ниловичем, — и он нежно коснулся губами щеки Елизаветы Капитоновны. — Возможно, он скоро отправится на рыбалку, и если я прямо сейчас поднимусь… тебе не помочь в нарезке мяса?

— Нет-нет, дорогой, я справлюсь.

— Тогда я иду.

Глеб не хотел прерывать сон Люси, поэтому не вернулся в номер, а разместился в кресле холла. Прикрыв глаза, он предавался неге воспоминаний о сладких минутах прошедшей ночи…

Его грезы прервал стук в дверь. Приоткрыв глаза, он увидел, как Леопольд Фомич негромко, но настойчиво вновь постучал в номер Дормидонта Ниловича, затем повернул ручку и вошел. Из-за двери до Глеба доносились отдельные фразы их разговора:

— Дормидонт Нилович, простите за беспокойство, но мне необходимо переговорить с вами.

— С петухами встаешь, знать много добра берешь? Здоров будь, хозяюшко… Пошто не сядешь-то, диван-то чай не продавится

— Дормидонт Нилович. Я поговорить к вам зашел. Не хочу вас обидеть, но вчера вы хватили лишку. Не надо было эту женщину трогать. Она обидчива очень…

В холл выглянула Люся:

— Глебушка, ты уже встал?

Глеб приложил палец к губам:

— Потише, дорогая. Здесь кругом еще сонное царство.

Понизив голос до шепота, Люся сказала:

— Пойдем, примем душ и пораньше позавтракаем. Мне просто не терпится подняться на хребет.

Инессу Львовну разбудил лай Буяна. Она повернулась на другой бок, постаралась заснуть, но тут раздалось протяжное мычание, и сон мгновенно испарился.

…Нет, это уже никуда не годно! Я тут еще и с петухами вставать должна!

Мягкий, ровный свет окрашивал комнату, сквозь полуоткрытое окно ветер развевал штору. Опять протяжно замычала корова. Она закрыла окно.

…Уехала из города специально, чтобы не слышать звуков машин, а тут спозаранку мычание и лай. Деревня, одним словом!

Ей сразу вспомнился вчерашний случай в столовой. Она чувствовала, что раздражена и никого не желает видеть.

…Надо позвонить Елизавете Капитоновне, попросить завтрак в номер.

Рука потянулась к телефону, на экране высветилась недоступность связи.

…Нет, это прямо дикий медвежий угол! И надо же было мне попасться на их рекламу: «Красивая панорама гор, голубое озеро, счастливые лица отдыхающих». А вместо всего этого — противный старикашка тычет своим кривым пальцем в бок.

Охая и вздыхая, Инесса Львовна пересилив себя, умылась и заставила спуститься в столовую. Кроме Елизаветы Капитоновны здесь никого не было.

— Чудесное утро, не правда ли? Все залито солнцем, — улыбаясь, она поставила перед Инессой Львовной горячую яичницу и салат из свежих овощей.

— Не знаю, что-то голова тяжелая. Не выспалась. У вас тут собака с утра лает.

— Да он у нас спокойный, спит дольше людей. Просто сегодня один из гостей вышел пораньше утром. Ну, и собака, как примерный сторож, среагировала на него.

— Не только собака, похоже, сторожит дом. Потом корова замычала…

— А… это Муза, соседская корова. Она утром проходит мимо нас на пастбище за поселок. И если Буян залает, то и она замычит, — Елизавета Капитоновна заметила, как Инесса Львовна еще больше помрачнела и поспешила добавить. — Вы не переживайте. У нас утрами обычно тихо. Все, как правило, любят поспать, хотя… чета молодоженов поднялась пораньше и уже ушла на хребет.

— Да вы что? Они уже ушли?! — внутри Инессы Львовны клокотали раздражение и зависть. — Ну, молодцы, молодцы, что скажешь. А я вот не знаю, еще не решила куда пойти. А Павел Иванович, художник, тоже уже на природе?

— Нет. Он пока не появлялся в столовой.

— А Леопольд Фомич также, наверное, уже при делах?

— Уже умчался за продуктами в Лесогорск.

После завтрака Инесса Львовна вернулась в номер. Раздраженное состояние не покидало ее, а перспектива провести день в одиночестве только усиливала плохое настроение. Она охотно составила бы компанию художнику, чувствуя себя с ним комфортно. Искусство всегда рождало у нее положительные эмоции, а в Павле Ивановиче художник соединился с воспитанным, интеллигентным человеком. Инесса Львовна решительно поднялась, прошла в ванную к зеркалу, занялась своей прической.

…Ах, эти шпильки! Они вечно втыкаются не туда. Тьфу ты!

Она отбросила очередную шпильку, и волосы свободной волной упали на лицо. Все сегодня с утра идет шиворот-навыворот! Она подошла к двери, приоткрыла ее, прислушалась.

…Никого, все заняты… только я одна, никчемная.

Она вернулась к зеркалу и, собрав волосы в пучок, стала резкими движениями закалывать их шпильками, чувствуя царапающую боль.

В отличие от Инессы Львовны, отдых Павла Ивановича не был потревожен собачьим лаем и коровьим мычанием. Он сладко потянулся, дожидаясь, когда растают последние остатки сна. Наконец-то, пересилив себя, поднялся, позевывая, посидел на кровати, натянул шлепанцы. Оглядев комнату, вздохнул и направился в ванную.

Появившись оттуда с полотенцем на шее, он направился к окну и отодвинул штору. После затененной комнаты, яркий солнечный свет на миг ослепил его, он зажмурился, нащупал в халате очки, протер и надел их: покосившаяся деревянная крыша какого-то загона для животных и куча соломы перед ней, правее, немного в стороне, огороженная деревянным частоколом площадка с большим мангалом под металлическим навесом.

— Нет, без очков вид из этого окна определенно лучше.

Тихонько насвистывая: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…», он, мягко ступая по ковру холла, направился в столовую. Услышав его голос, Инесса Львовна метнулась к двери, прислушалась и осторожно выглянула, проводив взглядом спину Павла Ивановича.

— Чудное утро. Как отдыхается, Павел Иванович? — Елизавета Капитоновна поставила перед ним порцию яичницы и салат.

— Спасибо. У вас все на высшем уровне. А что… я последний на завтрак?

— Не беспокойтесь. Время посещения столовой у нас не нормируется. Приходите, когда вам удобно.

Павел Иванович краем глаза поглядывал на Елизавету Капитоновну.

…Можно позавидовать Леопольду.

— Уже составили планы на сегодня? Вам чай или кофе?

…И эта улыбка, все так ненавязчиво и естественно.

— Чашечку кофе, с сахарком, но без молока.

В столовую мягко вкрался аромат свежесваренного кофе.

— У меня планов — громадье, так сказать, — Павел Иванович жадно набросился на завтрак. — М-м, как вкусно! Хочу подняться по тропе, в сторону хребта. Я не ставлю целью подняться на вершину. Как увижу красивую панораму, так и брошу якорь.

— Вижу, у вас на руке компас? — Елизавета Капитоновна посмотрела на круглый диск, матово поблескивающий на левом запястье Павла Ивановича.

— Подарок жены к шестидесятилетию. Моя давняя мечта, — он приподнял руку и повертел запястьем. — В одном корпусе и ручные часы, и компас, и показатели температуры, влажности, давления. Незаменимая штука в путешествиях. Дорогая, но безотказная и точная. На солнечных элементах, достаточно дневного света, и она будет работать при любых температурах.

— Еще кофейку?

— Давайте, не откажусь. Похоже, я последний соня, не ушедший еще в горы…

— Первыми позавтракали и ушли на вершину хребта наши молодожены. Инесса Львовна сказала, что еще не решила, куда пойдет.

Павел Иванович понизил голос:

— Мне бы незаметно выйти, а то… сами понимаете, общество художнику ни к чему.

— Я вас прекрасно понимаю, Павел Иванович.

Поблагодарив Елизавету Капитоновну за завтрак, Павел Иванович в самом радушном расположении духа неторопливо поднимался по лестнице. В этот момент, в холле показалась Инесса Львовна. Взбитые волосы ниспадающей копной закрывали почти половину лица. Увидев Павла Ивановича, она радостно воскликнула:

— Доброе утро! Как мы случайно встретились. Определенно вы уже наметили, куда пойти за очередным творческим вдохновением?

Павел Иванович растерялся и уже собирался сказать что-нибудь неопределенное касательно своих планов, как дверь еще одного номера распахнулась. Постукивая палкой, в холл вышел Дормидонт Нилович:

— Што за сход? Пошто меня-то не кличите? — покряхтывая, дед прихорашивал ладонью спутавшуюся бороду. — Шибко хорошо солнце-то светит. Знатный денек обещат. Я вот гляжу, вы куды-то навострились?

Инесса Львовна резко повернулась к своему номеру. Павел Иванович, оказавшийся в эпицентре драматической встречи, был удивлен поведением Дормидонта Ниловича. Дед, проявив удивительную подвижность для своего возраста, метнулся в сторону Инессы Львовны и широко раскинул руки, намереваясь поймать ускользающую от него женщину.

— Ты, краса-девица, обожди маненько… ты прости меня старика-то… Ну, поиграл я давеча-то, пошутил… — дед замялся, задвигал бровями, собираясь еще что-то вымолвить, но Инесса Львовна, изогнувшись, юркнула в просвет между рукой Дормидонта Ниловича и стеной холла, визгливо крикнув на ходу:

— Мне не нужны ваши извинения! Не хочу вас видеть!

Дверь ее номера с шумом захлопнулась. Дормидонт Нилович махнул ей вслед рукой:

— У-у, баба-зараза! Хотел ей еще чаво сказать, да што тут кажищь… шибче ветра убежала-то егоза-дереза! Эх, грехи наши… Ты, добрый человек, коли не поспешаешь, присядь на чуток, дай старику слово молвить…

Ноги Павла Ивановича бежали впереди его планов, но дед крепко сжал ему руку, и художник вынужден был присесть вместе со стариком на диван.

— Я тебе вот што скажу, — дед доверительно положил свою руку поверх руки Павла Ивановича. — Кабы не видал, што ты — добрый человек, дак смолчал бы. Мне сердце говорит. Я завсегда так сяду… ну шоб ты пуще понял, так энто ежели уши заткнуть и глаза затворить. Да токо это тебе, а мне не надобно. Вот, сяду так, все мысля отряну, и такая тишина, благодать на меня ниспустится… И вдруг как солнцем мне осветит, ясно вижу человека рядом, он как бы открывает мне свое нутро, душу свою, беды, заботы.

Дед затих, продолжая держать ладонь своей правой руки на левом запястье Павла Ивановича. Левую руку дед приложил к плащу в области сердца, глаза закрыл. Прошла минута, другая… Павел Иванович сделал небольшое движение рукой, старик вздрогнул, открыл глаза и заговорил:

— Ты посиди чуток, не ворочайся. Я тады скажу все, што вижу об тебе.

Опять воцарилось молчание. Только слышно было глубокое дыхание старика, да тиканье настенных часов. Своим запястьем Павел Иванович ощущал подрагивание руки деда. Он принял решение высидеть весь спектакль до конца и больше не тревожил Дормидонта Ниловича, не издав ни одного звука и не произведя ни малейшего движения. Сколько прошло времени, Павел Иванович не мог сказать. Его ухо уловило легкое поскрипывание какой-то двери. Он ожидал появления нового лица в холле, но дверь только скрипнула, никого не выпустив наружу.

Наконец, Дормидонт Нилович вздрогнул, как бы проснувшись, приоткрыл глаза, на несколько мгновений задержал взгляд на замершем в нетерпеливом ожидании Павле Ивановиче. Они еще посидели, храня неподвижность, затем старик убрал свою ладонь с запястья художника.

— Добрый ты человек, милый. Я вижу, што живешь ты по разуму своему, зря лыко не дерешь, да добра своего не упустишь… Вона у тебя на руке-то мудреное колесо каково! Шибко оно мне в ладонь впивалося.

Дормидонт Нилович покряхтел, погладил бороду:

— Но вот не пойму я… што-то волнует тебя сичас. Ты здесь как бы и роздых дать, так и золотой получить.

Последние слова поразили Павла Ивановича. Дед правильно обрисовал причину его приезда в гостевой дом. Павел Иванович не доверял гадалкам и предсказателям. Воспитанный советской школой в русле материалистической философии, он отвергал все, что не мог объяснить разумно с научной точки зрения, считая всякие телепатические влияния и им подобное шарлатанством и обманом.

…Как дед мог узнать о его планах на эту поездку? Неужели и он, подобно Инессе Львовне, потоптался около дверей мансарды, где мы с Леопольдом Фомичом рассматривали альбом?

Тревожные думы отвлекли Павла Ивановича от речи собеседника, который хриплым голосом продолжал:

— Да, токмо ты гляди наперво, кабы не ошибиться в людях-то. Семь раз посчитай, да токмо потом в карман-то клади. Это и будет тебе мое слово-то. Слово-то оне же краше злата, покуда слово — сила большущая!

Павел Иванович вздохнул. В голову пришла мысль, что все это ерунда какая-то. Права была Инесса Львовна, посчитавшая этого старика выжившим из ума. Художник распрямил спину и поднялся.

— Ну, вижу, перцу тебе в штанах насыпано, невмочь, бежать хош, — старик потряс седой бородой. — Нам-то, старым, невмочь за вами поспевать-то. Ступай, коли душа просит, да помни, шо я тебе наставил седня.

Дормидонт Нилович, кряхтя и кашляя, поднялся следом за Павлом Ивановичем, достал платок, провел им несколько раз по лбу, покачал головой и побрел к себе в номер. Павел Иванович задержался, заметив, что дверь номера Инессы Львовны приоткрылась, и женщина делает ему знаки рукой, чтобы он подошел к ней.

Он дождался, пока за дедом закрылась дверь, и подошел к Инессе Львовне.

— Наконец-то он ушел! — лицо женщины еще не утратило последствий недавнего эмоционального всплеска. — Какая элементарная невоспитанность! А еще — пожилой человек, ну… да что говорить. Вы все видели своими глазами. Как он кинулся ко мне! Ну, дикарь! Самый настоящий дикарь! Я вам говорю, остерегайтесь его. Он — леший! Он всю жизнь провел на болотах, по лесам. До меня одно не доходит, почему наши хозяева принимают его?! А вы еще сели с ним рядом?! — глаза Инессы Львовны в упор смотрели на Павла Ивановича. Он почувствовал неприязнь к этим неподвижным, пронизывающим его насквозь, глазам. — Вы же образованный человек. Извините меня, но я краем уха слышала, что он вам наплел. Как будто он что-то видит, чувствует… Поверьте мне, это такая чушь! Я все это вижу насквозь! Я же не девочка, жизнь хоть чему-то, да научила. Это дешевый трюк! Он хочет втереться к вам в доверие, а там… еще стащит что-нибудь!

Во второй раз за утро Павел Иванович ощутил неприятный холодок в груди. Глядя на Инессу Львовну, он вспомнил свою школьную учительницу: такое же вытянутое лицо и неподвижный жесткий взгляд.

— Я думаю, вы меня правильно поняли, — Инесса Львовна покачала головой и посмотрела на Павла Ивановича слегка прищурившись. На ее лице появилось подобие улыбки:

— Смотрю, вы уже по-походному выглядите. Наверное, уже наметили свой маршрут?

Павел Иванович не нашелся, что ответить, в то же время его воспитание не позволяло просто взять и уйти.

— Погода-то какая дивная с утра, — голос Инессы Львовны претерпел метаморфозу, зазвучав игриво и напевно. — Я слышала, для гор такая погода — редкость. А какой здесь воздух… — она прикрыла глаза и мечтательно покачала головой. — Раскройте секрет, какие у вас планы?

— Э-э… — Павел Иванович на ходу подбирал деликатный предлог, чтобы избежать общества назойливой попутчицы. Он вырвался из надоевшей городской суеты, чтобы очутившись среди горных хребтов, полностью отдаться творческим замыслам, разместившись с этюдником на пару где-нибудь в живописном месте.

— Можно к вам присоединиться? — интуиция подсказывала Инессе Львовне, что сегодня она нежелательная персона, но она все же сделала последнюю попытку. — Надеюсь, я не помешаю?

Павлу Ивановичу приходилось иметь дело с такими людьми. Церемонии не имели здесь смысла:

— К сожалению, вынужден вам отказать. Хочу побыть один на один с природой.

В спортивных костюмах, с рюкзаками, эмоционально настроенная на встречу с хребтом Медвежьим, чета Непрухиных бодрым шагом двигалась по уже знакомой им тропе, огибающей озеро.

— Итак, — Глеб посмотрел на карту. — Мы подошли к развилке. Вчера мы пошли по левой тропе, в сторону староверов, сегодня нам нужно пойти по правой.

— Глеб, а там точно не будет медведей? — в голосе Люси звучали сомнение и страх. Она уже с утра испытывала беспокойство. Все эти рассказы Петра насчет медведя, испугавшегося рыболовного садка, казались Люсе несерьезными.

— Глеб… я уже не уверена, хочу ли идти на хребет…

Глеб с удивлением посмотрел на жену:

— Люсенька, перестань, — он подошел и обнял ее. — Уже много лет эта тропа используется для восхождений, столько людей по ней прошло. И если бы были какие-то случаи нападения медведей, то эту тропу закрыли бы для массовых посещений. Посмотри, впереди нас движется группа из трех человек. Не дрейфь, не пропадем! Ты же запаслась сладеньким, на случай, если мишка преградит нам дорогу?

— Глеб, мне не до шуток. Ты же знаешь, что зверь не предсказуем. Это — зверь! Если он чем-то напуган или просто в плохом настроении, то он накинется и разорвет нас на части. Я читала, что медведи бегают быстрее людей, и нам не спастись.

Глеб улыбнулся:

— Люсечка, помнишь, что нам посоветовали: создавайте как можно больше шума. Так что давай найдем палки и будем периодически стучать. Ну, и разговаривать погромче. Медведь услышит нас и уйдет.

Они подошли к деревянной арке, обозначающей начало тропы, ведущей на вершину хребта. Сразу за аркой росла ель, высотой чуть повыше роста человека. На ее ветках развевались на ветру разноцветные лоскутки материи: маленькие платочки и ленточки.

— Посмотри, сколько людей уже предприняло восхождение до нас, — Глеб провел рукой по ленточкам. — На самый первый взгляд, здесь не меньше двух сотен платков и лент.

— Давай приобщимся к ним, чтобы путь был удачным, — Люся никак не могла побороть волнение. Ей все казалось, что этот их первый совместный поход может оказаться последним в жизни. Со вздохом, она достала платочек и повязала на колючую ветку.

— Все, теперь пути назад нет, — придав голосу торжественное звучание, заявил Глеб. — Мы прошли Рубикон.

Сразу за аркой начинался лес, где высокие кроны елей и пихт тесно переплетались, образуя свод, слабо пропускающий солнечный свет. Нижний ярус леса состоял из сплошных зарослей низкорослых деревьев и кустарников, а еще ниже, у самой земли, было царство зеленых мхов и серебристо-голубых лишайников. Из-за частых и обильных дождей влага не успевала впитываться в почву, образуя заболоченные участки. Всюду виднелись старые поваленные деревья, их гигантские корни веерообразно раскинули свои лапы. Пройти по земле этот участок восхождения на хребет было под силу только профессионально подготовленным путешественникам, поэтому путь здесь пролегал по деревянному настилу, который был необходим еще и для сохранения корней и почвы от вытаптывания.

Глеб и Люся двигались быстрым темпом. Холодный утренний воздух, насыщенный влажными смолистыми испарениями, освежал, дышалось легко. Люся бросала настороженные взгляды по сторонам и постоянно напоминала:

— Глеб, не забывай стучать палкой.

Постепенно уклон тропы увеличивался. Ушедших вперед туристов не было видно, и Люся тревожно оглядывалась по сторонам. Внезапно, она вскрикнула и схватила Глеба за руку:

— Глеб, там медведь! Господи, я этого больше всего боялась!

— Где? — Глеб старался придать голосу уверенный тон, хотя неприятный холодок появился в груди.

— Смотри, среди деревьев! — Люся показала в сторону небольшой просеки, открывшейся слева от тропы. — Что нам делать? Мы уже далеко ушли, и бежать нельзя!

Просеку перегораживало поваленное дерево, за высохшими ветвями которого вырисовывалась фигура медведя. Люся ухватилась за куртку Глеба и, спрятавшись за его спину, испуганно выглядывала в сторону просеки. Глеб пристально посмотрел на зверя, потом громко свистнул. Люся зажмурилась. Она почувствовала, как руки Глеба двигаются, услышала стук палок, за которым последовал… неожиданный смех Глеба. Она открыла глаза.

— Да, ты посмотри! Наш медведь-то — деревянный! — Глеб прижал к себе Люсю, все еще не верившую в неожиданное избавление. — Это же пень, а какие-то шутники обтесали его, придав ему очертания медведя. Даже ушки приделали.

— Разве можно так шутить?! — Люся глубоко вздохнула и покачала головой. — Давай сфотографируемся на его фоне. Будет, что показать и рассказать маме с дочкой.

Через час пути появилась очередная отметка, информирующая, что до вершины осталось полтора километра. Лес стал редеть, впереди, сквозь просветы между деревьями, просматривалась белевшая на солнце вершина хребта. Среди камней, зелеными островками, выделялись скопления деревьев. Темный влажный еловый лес сменился редколесьем с высоким травяным ковром. Заболоченные участки и деревянный настил уступили место песчанику и камням.

По мере продвижения вперед лес еще поредел, превратившись в отдельные скопления деревьев. Взору открылась область альпийских лугов. Травяной покров возвышался до уровня человеческого роста. Ночные заморозки посеребрили все вокруг инеем. Теперь же, поднимающееся солнце прогревало воздух, и мельчайшие капельки влаги покрывали каждую травинку и лепестки цветов.

— Хочется бесконечно вдыхать этот аромат, — Люся глубоко вздохнула, подставив лицо солнцу. Желтые, фиолетовые, оранжевые головки цветов пестрели в колышущемся море трав. Она провела рукой, собирая влагу с широких листьев какого-то растения. Внизу, зеркалом, играющим с солнечными лучами, сверкнула гладь озера.

— Глеб, давай отдохнем, становится жарко, хочется снять свитер. Посмотри, какая необычная бабочка! Не шевелись… — Люся навела фотоаппарат на большую желтую бабочку, замершую на фиолетовом колокольчике. — Глебушка, здесь так чудесно! Не хочется отсюда уходить. Если где-то есть рай на Земле, то он, наверное, так и выглядит!

— А про медведя ты уже забыла?

— В раю нет медведей… — Люся мечтательно смотрела вдаль. — Там только солнечный свет, цветы и бабочки…

— И вот такой шалаш, — Глеб указал на деревянную беседку, расположившуюся справа от тропы.

— Как здесь хорошо… Можно посидеть и помечтать. Прекрасное начало медового месяца.

Вершина хребта теперь была постоянно видна впереди. Тропа становилась все круче, замедляя темп ходьбы. Солнце поднялось еще выше и начинало припекать. Теплые свитера переместились в рюкзаки, но все равно было жарко. От прямых солнечных лучей спасали перелески, образованные гигантскими, тянущимися ввысь лиственницами. Их стволы были настолько широкими, что Глеб и Люся вдвоем с трудом соединяли руки, пытаясь обхватить дерево. О возрасте этих лиственниц можно было только догадываться: вероятно, он составлял не менее трех сотен лет. Дорога становилась все более каменистой, иногда крупные валуны заставляли прибегать к помощи рук.

Очередной поворот тропы вывел их к нескольким гигантским елям, образующим полукруг. Их кроны переплелись и сформировали естественную крышу, сквозь которую едва пробивался солнечный свет. Громадные корни отходили от стволов и постепенно погружались в землю.

— Посмотри, Глеб, корни образовали скамейку и стол. Пойдем, посидим.

— Давай на обратном пути сделаем здесь привал. Еще неизвестно, сколько времени займет подъем, — он посмотрел на часы. — Скоро одиннадцать. А мы еще не подошли к самому трудному, последнему участку пути.

Покинув Инессу Львовну, не ожидавшую прямого отказа, Павел Иванович прошел в свой номер. Утро выдалось на редкость погожее, и ему не терпелось побыстрее расположиться в каком-нибудь скрытом от любопытных глаз уголке и полностью посвятить себя творчеству. Ради этого он и выбрался из душного города. Вернее, почти ради этого. Второй причиной его приезда в гостевой дом «Приют горного странника» была запланированная ранее продажа альбома с раритетными марками.

Облачившись в спортивный костюм и перебросив через плечо этюдник, Павел Иванович оказался во дворе гостевого дома. Прохладный ветерок приятно освежал лицо. За металлической сеткой послышалось звяканье цепи, и появилась морда Буяна. Пес выжидательно уставился на художника.

— Даже и не мечтай! Я рисую только пейзажи.

Похоже, собаку не удовлетворил такой ответ. Она несколько раз мотнула головой и предупредительно зарычала.

— А… понятно, ты намекаешь на то, чтобы составить мне компанию. Дескать, не стоит идти одному в горы, там, не ровен час, мишку можешь встретить, да и мне охота побегать… Нет, брат, как-нибудь в другой раз. Я спешу!

И Павел Иванович решительно прошел к калитке. Буян гавкнул пару раз, скорее, для порядка и, загремев цепью, вернулся под навес.

Оказавшись за воротами, художник застал у стены магазина Клавдию. В руках у женщины была банка краски и кисть. На стук калитки она повернулась:

— Порисовать пошли?

— Да, хочу подняться на хребет в район альпийских лугов и что-нибудь запечатлеть. А вы, как я погляжу, решили, так сказать, придать новое лицо фасаду магазина?

— А… не говорите, вот тоже хочу искусством заняться. Правда, никто об этом еще не знает.

— Даже ваш муж?

— Ему бы только по лесам пошляться, да языком почесать. Я все хозяйство тяну, а он с утра уже в бегах. Ушел по грибы.

Павел Иванович нетерпеливо кивнул ей и бодрым шагом стал спускаться к озеру. Вскоре он вышел на тропу, ведущую к вершине хребта. Несмотря на холодное утро, быстрая ходьба возымела свое действие — ему стало жарко, и он снял куртку.

Миновал еще час ходьбы, Павел Иванович вспотел, стал сказываться избыточный вес — появилась одышка. Темный еловый лес был пройден, и художник оказался среди безбрежного моря альпийских лугов. Впереди, освещенная солнечными лучами, призывно манила к себе вершина хребта. Но мысли Павла Ивановича вернулись к недавнему разговору с Дормидонтом Ниловичем. Почему-то этот разговор оставил после себя некоторое беспокойство в душе художника… Беспричинное беспокойство, которое основывалось то ли на намеках и предостережениях старика, то ли на чем-то еще, но… что это другое, Павел Иванович объяснить не мог. Только на уровне интуиции он осознавал, что после разговора с Дормидонтом Ниловичем, нечто его насторожило…

С места, где он остановился, открывалась панорама лесной долины, среди которой блестела зеркальная гладь озера. Он протер очки, надел их и прищурился. Горные хребты обрамляли дальний берег озера, оставаясь окутанными светло-серым маревом восходящего над ними солнца. Солнечный свет слепил глаза. Пришлось немного повернуться и изменить угол зрения. Павел Иванович неторопливо прошелся, осматриваясь по сторонам…

После разговора с художником Инесса Львовна вернулась в свой номер и машинально опустилась на диван. Ее взгляд задумчиво устремился на далекую вершину хребта за окном. Вспомнился приезд в гостевой дом, сломанный каблук. От этого неудовольствие отдыхом только усилилось.

…Позволила себе роскошь — посмотреть горы. Выкроила из небольшой пенсии, и что… Эти дни покажутся вечностью! Что за люди кругом?! Я же ничего не сделала им плохого, почему в ответ получила только грубость и высокомерие? Допустим, от невежественного старика нечего было ожидать, кроме какой-либо пакости, что он и совершил, но от Павла Ивановича я, признаться, не ожидала такого высокомерия и подчеркнутой холодности. Как он мог сесть рядом с этим стариком и позволить водить себя за нос, выслушивая бредни о предвидении и прочем?! Какое элементарное невежество он при этом проявил! Я его считала интеллигентным, образованным человеком.

Взгляд скользнул по вершине хребта. Легкие, словно невесомые пушинки, облака, играя, прятались среди зазубренных скалистых выступов, покрывающих вершину. Инесса Львовна приоткрыла окно. Порыв прохладного ветра колыхнул штору, и вместе с ним в комнату влился свежий аромат каких-то цветов.

…Нет, так сидеть больше невозможно. Надо что-то предпринять, иначе тоска совсем заест.

Но перспектива одинокого похода по неизведанным тропам, на которых не исключается нежданная встреча с косолапым хищником, пугала и становилась нереальной. Инесса Львовна поднялась и бесцельно выглянула в холл. С нижнего этажа, со стороны кухни, слышалась музыка. Неожиданная мысль закралась в голову…

…А, что?! Рекламный проспект гостевого дома предлагает экскурсионное обслуживание. Интересно, кто и когда его проводит? И не будет ничего предосудительного, если я подойду и прямо спрошу об этом у хозяйки.

Еще немного поразмыслив, Инесса Львовна решительно направилась вниз.

В небольшом подсобном помещении, примыкающим к биллиардной, Елизавета Капитоновна гладила постельное белье. Работа была монотонной и способствовала погружению в размышления…

…Если бы не помощь мужа, который заменяет меня во всем.

Внезапная слабость заставила Елизавету Капитоновну выключить утюг и медленно опуститься на стул. Голова закружилась.

…Чуть-чуть передохну.

Она закрыла глаза.

…Ничего, все будет хорошо. Вот, если бы не этот Дормидонт Нилович… он так далеко заходит, что я начинаю серьезно беспокоиться. Сегодня же переговорю с Лео, чтобы…

Прикрыв глаза, она сидела, погруженная в свои мысли и не заметила появившуюся в дверях Инессу Львовну. Последняя постояла, затем легким покашливанием постаралась привлечь к себе внимание.

— Ой, как вы неожиданно появились! — Елизавета Капитоновна вздрогнула. — Я думала, все отправились в горы, и никого нет.

— С этим я к вам и пришла. К сожалению, все наши гости предпочитают отдых в одиночестве, а я не решаюсь одна совершать восхождение на хребет. У вас в проспекте указано, что для желающих могут быть организованы экскурсионно-обзорные пешие походы. Можно узнать поподробнее, что под этим подразумевается? — в тоне голоса Инессы Львовны зазвучали холодные официальные нотки.

Елизавета Капитоновна не сразу нашлась, что ответить. Рекламный проспект составлялся владельцами гостевого дома, и, по договоренности, экскурсионные туры проводились арендаторами после обращения гостей.

— Конечно, сейчас я расскажу вам подробности… Э-э… вашу просьбу я передам Леопольду Фомичу, и вы сможете с ним договориться о сроке проведения экскурсии. Муж сейчас находится в отъезде, он отправился за покупками в Лесогорск. Обещал вернуться к обеду. Я полагаю, он с удовольствием покажет вам наши достопримечательности, — вежливый тон голоса и приветливое выражение лица Елизаветы Капитоновны успокоили Инессу Львовну, вернув ей удовлетворительное расположение духа.

— Я не сомневалась в вашей любезности, — она кивнула и натянуто улыбнулась. Проходя через биллиардную комнату, задержалась около картин… Не оставалось ничего другого, как возвращаться в номер, ожидая появления Леопольда Фомича. Ее устраивала перспектива провести экскурсию в обществе обаятельного мужчины.

…Я бы на месте Елизаветы Капитоновны ревновала, отпуская такого мужа в одиночные походы с женщинами. Надо быть очень уверенной в себе… нет… я не такая.

В номере Инесса Львовна немного почитала, чувствуя, как сонливое состояние постепенно овладевает ею. Сказывалось непривычно-раннее пробуждение. Она положила книгу и не заметила, как уснула.

Клавдия уверенными, размашистыми движениями продолжала обновлять стены магазина. Косынка настойчиво сползала на глаза, и она резкими взмахами руки поправляла ее, не обращая внимания на следы краски, появляющиеся на лице.

…Нет, я сегодня постараюсь закончить. Гороскоп обещает водолеям удачу в новых начинаниях, а еще эта книга Фэн-Шуй, в которой также прямо говориться: «Поменяйте свой имидж, смените обстановку, замените цветовое оформление»… Во-о! Что я и делаю! Крашу магазин в желтый цвет, это же цвет золота, и в книжке на это указывают, что золотой цвет притягивает богатство. Глядишь, и народ потянется за покупками. Скоро уже Петька вернется, надо постараться хотя бы треть магазина покрасить, то-то удивится. Ну, да ничего, пусть привыкает к этой… как ее… Фэн-Шуй, тьфу… язык свернешь.

Увлеченная работой, Клавдия не услышала стука калитки и потому вздрогнула, когда за спиной раздался хриплый, старческий голос:

— Бог в помощь, хозяюшка.

Клавдия обернулась и увидела Дормидонта Ниловича. На старике был тот же плащ, в котором он однажды появлялся в их магазине, за спиной рюкзак, а в руке палка. Шаркая по каменистой дороге кирзовыми сапогами, дед заковылял в направлении озера.

…Зачем его Лизавета принимает, не могу взять в толк? Ни денег с него, ни чего другого путного.

Она покачала головой и окунула кисть в краску.

Инесса Львовна, всхрапнув, проснулась. Оглядевшись, обнаружила себя сидящей в кресле.

…Похоже, я заснула. Не выспалась из-за собаки.

Она посмотрела на часы: начало двенадцатого.

…До обеда еще пара часов. Нет, так сидеть на отдыхе нельзя. Пойду, прогуляюсь.

Собравшись, Инесса Львовна осторожно выглянула в холл. Никого не было видно. Она подошла к номеру Павла Ивановича, прислушалась. Тишина…

Работа Клавдии прервалась громким собачьим лаем.

…Ну, Буян заливается! Кто там у них еще остался?

Стукнула калитка, Клавдия обернулась и увидела показавшуюся на дороге Инессу Львовну.

…А-а, эта городская мымра куда-то намылилась. Посмотрите на нее! Как задрала голову, старается не смотреть в мою сторону. А чесанула-то как!

— Беги, беги, тряси своими лохудрами, смотри, как бы не повыпадывали, — процедила ей вслед Клавдия и с удвоенной энергией начала закрашивать место осыпавшейся со стены штукатурки.

— Вот и очередная отметка, — Глеб, вытер пот со лба. — До вершины осталось пятьсот метров.

— Всего-то, — Люся устало посмотрела на часы. — Ого… знаешь, сколько мы идем? Два с половиной часа.

— Серьезно? А мне казалось, прошло… что-то около часа-полтора. Надо же, похоже, время в горах замедляет свой ход.

Они остановились, дыхание сбилось, сказывался быстрый темп подъема, да и крутизна хребта постоянно увеличивалась. Особенно тяжело приходилось Глебу. Покалеченная рука не обладала полной подвижностью, а приходилось цепляться за каменные выступы. Появилась тупая, ноющая боль в левом предплечье, но Глеб не подавал вида. Стиснув зубы, он шагал впереди Люси, показывая ей путь среди нагромождения крупных валунов и скалистых выступов.

— Смотри, Глеб, — Люся обернулась, — отсюда видно все озеро Медвежье. Там, на равнине, и не подозреваешь, какие у него изрезанные берега.

— Посмотри лучше вперед… вон… между деревьями, — Глеб прерывисто дышал. — Это уже вершина. Остался последний бросок, и мы достигнем цели.

— Да уж, красиво сказано, да трудно сделать, — Люся слабо улыбнулась. — Мои ноги превратились в тяжелые гири. Их все труднее отрывать от земли. Давай передохнем немного, я с непривычки выдохлась.

— Вот тебе наглядное преимущество работы в полиции по сравнению с работой школьным учителем. Мы более выносливые: постоянные сборы, да еще эти новые нормативы по физподготовке из любого учителя сделали бы альпиниста.

— Тогда возьми меня к себе на работу… каким-нибудь младшим помощником, — обреченно выдохнула Люся.

— Так, стоп. Ты сама предложила не упоминать в наш медовый месяц о работе. У меня голова идет кругом от впечатлений и потрясных видов. Кстати, посмотри на меня, ничего не заметила необычного?

Люся пощурилась, оглядывая Глеба:

— Ну, ты стал выше в моих глазах.

— Ответ неверный. Я стою на камне, поэтому выше.

— Нет, я в другом смысле… Не знаю, какая в тебе еще перемена.

— Я с утра не курил, и как будто не испытываю в этом потребности.

Перед ними открылся самый сложный участок восхождения. Уклон составлял около шестидесяти градусов. Подъем замедлился, каждый шаг приходилось совершать осторожно, предварительно пробуя ногой камень.

Тем временем Павел Иванович с нетерпением приступил к работе. Очередные мазки красок переносили пестрый цветочный узор альпийского высокогорья на холст. Шум ветра, свет и тень, чередующиеся вместе с проплывающими облаками, немного душный от испарений воздух — все это сложилось в гармоничную картину. Он поймал волну, связующую внешний мир с его собственным, внутренним. Окружающий мир, плавно перетекал в него, питал душу и возвращался на холст. Ни хруст веток под ногами проходивших мимо туристов, ни их восхищенные возгласы, ни пролетевшая почти над самой головой птица — ничто не нарушило тонкой, связующей нити художника и Вселенной…

На большом циферблате наручных часов был час дня, когда Павел Иванович глубоко вздохнул и отвлеченно огляделся по сторонам. Пейзаж был почти закончен, оставалось завершить последние детали, последние штрихи, которые, тем не менее, придавали всему произведению определенное звучание.

Павел Иванович понимал важность именно этих последних штрихов. Надо было сделать перерыв, походить, чтобы, как он называл — выйти из картины. Полное погружение не оставляло возможностей взгляда со стороны. И очень часто этот взгляд решал судьбу всего творения, а именно — удалось ли выразить ту полноту духовного искания, к которой художник стремился, изображая пейзаж.

Он снял очки, протер их, промокнул пот на лбу. Потоптался вокруг этюдника, разминая затекшие от долгого стояния ноги и расслабляя скованные мышцы руки.

…Необходимо больше времени, чтобы отвлечься от картины.

Он бродил, осматриваясь по сторонам, пока не остановил взгляд на вершине хребта. На фоне чистого, ярко-голубого неба небольшие скопления облаков группировались вокруг вершины, погружая ее в тень. Крики птиц стали громче, они беспокойно носились над еловыми перелесками. Павел Иванович посмотрел на циферблат: стрелка шкалы давления расположилась в диапазоне «к осадкам».

Надо было заканчивать работу. Он еще немного постоял, подставив лицо освежающим порывам ветра, пожмурился на солнце и, надев очки, с волнением подошел к картине.

Глеб и Люся, полностью сконцентрировав внимание, прилагали оставшиеся силы, карабкаясь по почти отвесной скале. Последнее усилие, и их взорам открылась вершина хребта — протяженное плато, раскинувшееся метров на триста в длину и примерно на сто метров в ширину.

Ландшафт изменился, и на смену широкоствольным, высоким елям, лиственницам и пихтам пришли невысокие, стелющиеся по земле заросли можжевельника. Правда, кое-где островками группировались ели и березки — невысокие, с крючковатыми, тонкими стволами, изогнутыми под порывами непрекращающихся ветров, снежных и дождевых бурь. Редкий травяной покров пестрел россыпью крошечных белых, желтых и голубых цветов. Жесткие, темно-зеленые листья ягодников небольшими полянками стелились среди камней, покрытых ковром мхов и лишайников.

— Посмотри, Глеб. Я еще не видела, чтобы лишайники были желтыми и розовыми, — Люся осторожно поглаживала шершавую поверхность крупного валуна. — Они жесткие на ощупь… и так срослись с камнем.

Порывы ветра заглушали речь. Появились низко-плывущие облака, туманом окутывающие вершину.

— Глеб, — Люся восторженно раскинула руки. — Ты посмотри, я трогаю облако. Какое волшебное ощущение!

Глеб заворожено оглядывался по сторонам. Прямо под его ногами, неровными каменными уступами, обрывалась тропа, ведущая вниз, туда, где среди моря зелени, покрывающей долину, неподвижным зеркалом раскинулось озеро Медвежье. Дальний берег озера тонул в голубой дымке, сквозь которую вырисовывались скалистые вершины Голубого хребта.

— Люся, посмотри, около озера виднеется маленький темный островок.

— Где? А-а… вижу. А что это?

— Ты не догадываешься? Да это же наше пристанище — поселок Горный.

— Ой, какой он крошечный! — Люся замерла, вглядываясь в еле заметные очертания человеческого жилья. — Как мал наш мир людей в этом безбрежном океане Природы.

Отсюда, с вершины хребта, лес выглядел ровным зеленым ковром, плавно сливающимся на горизонте с серовато-голубым небом.

— У меня такое ощущение, что мы стоим перед океаном, — Люся глубоко вздохнула, положила куртку на камень и присела. — Как я устала…

— Не забывай, нам еще предстоит такой же путь обратно.

— Можно я воспарю птицей и спланирую прямо на поселок? — Люся расслабленно посмотрела на Глеба.

Воцарилось молчание. Люся погрузилась в себя, а Глеб осматривался по сторонам. Внезапно Люся вскочила:

— Глебушка! Мы же на вершине!

— Спасибо за напоминание, а то я отвлекся и забыл.

— Да нет же. Помнишь, нам сказали, что связь есть только на вершине? Я позвоню маме…

Она достала телефон и набрала номер:

— Алло, мама, — порыв ветра отбрасывал в сторону ее речь. — Алло, ты слышишь меня? Да, я, Люся. Мы с Глебом на вершине, только тут действует связь. Как вы там, как Алиса?..

Глеб с тревогой посматривал на темно-серую массу облаков, сгущающуюся на северо-востоке. Она определенно двигалась по направлению к хребту.

…Надо же, хребет, словно магнит, притягивает к себе воздушные потоки. Не нравится мне это скопление облаков. Очень уж они кучные и темные.

Глеб стоял, погруженный в рассматривание туч, когда Люся закончила разговор и тронула его за рукав:

— Милый, ты о чем задумался?

— Да, вот не нравятся мне эти облака.

— Нашел о чем печалиться. Я поговорила с мамой. У них все в порядке. Передают нам привет. Пойдем, погуляем по вершине.

Они осторожно ступали, стараясь не подвернуть ноги на неровной каменистой поверхности.

— Смотри, тут ягоды, — Люся нагнулась к темно-зеленым листьям, среди которых маленькими бордовыми бусинками покачивались на ветру ягоды брусники. Она собрала горсть, попробовала несколько. — М-м, какая сладкая… Попробуй, Глеб.

На некоторое время они увлеклись сбором ягод.

— Надо их куда-то высыпать. Мы с тобой ничего не взяли? — Глеб вопросительно посмотрел на Люсю.

— Давай их съедим. Я думаю, мы не последний раз здесь. В следующий раз захватим с собой банки. Это же горные ягоды, они чистые, омытые дождями.

Упоминание о дожде вернуло Глебу обеспокоенность. Он опять посмотрел на небо. Туча приобрела больший размер и заметно продвинулась в их направлении.

— Люся. Посмотри, что на нас надвигается, — он указал в направлении темной массы облаков.

Люся бросила неопределенный взгляд на тучу:

— Ну… тут столько ягод! Как можно уйти и оставить их.

— Они долго не останутся без внимания. Медведи любят лакомиться ими.

Довод подействовал.

— Не шути так, Глеб. Я думаю, медведи не смогут осилить такой подъем. Слишком уж он крутой.

— А вот человек смог. Смотри…

Недалеко от них высился скальный останец высотой около двадцати метров, по форме в виде клыка. Эта скала была самой высокой точкой вершины хребта и носила название Медвежий клык. Пара каких-то путешественников уже закончила подъем на хребет и теперь карабкалась к самому пику скалы.

— В случае, если медведь нападет на нас здесь, мы сможем гарантированно укрыться на этой скале.

— Глеб, смотри, это же — водяника. Помнишь, про нее говорила Елизавета Капитоновна?

Маленькие черные ягодки прятались под небольшими игольчатыми листочками. Они набрали полные пригоршни. Ягоды были пресными и хорошо утоляли жажду, накопившуюся за время подъема под палящим солнцем.

— Как здесь здорово! — Люся доела ягоды и с грустью посмотрела на Глеба. — Так не хочется уходить… Здесь столько ягод! Кстати, Глеб, посмотри, — она указала в туманную даль, откуда на них надвигалась туча. — Там какое-то большое селение.

— Скорее всего, это и есть Лесогорск. Мы его проезжали.

— Надо же… он почти весь покрыт дымной завесой. Как он уныло выглядит. И зачем только люди разрушают этот Богом данный им мир, вгрызаются в землю, оставляя вокруг себя мусор, вырубленные леса? Над их головами — дым, а под ногами — пыль. И сами живут загнанные, не видя ничего кроме вечной спешки и нехватки денег на кредиты, вещи… А жизнь проходит…

— Стоп пессимизму! У нас ограниченное время…

— Вот, вот. И так мы проживаем жизнь, говоря: «У нас же ограниченное время».

— Я серьезно, Люся. Идет туча, и мы попадем под дождь.

— Ладно, все, идем. Ой, посмотри в ту сторону, — Люся показала Глебу на ближайшую вершину. Облака еще не затянули небо над ней, и полностью лишенная растительности, она сияла, освещенная солнцем.

— Я по карте смотрел… это — сопка, и называется она Белая.

— Я бы назвала ее Лысая. Вокруг ее основания растет лес, а на ней одни голые камни.

— Это — твердые, кварцевые россыпи. Они отражают солнечный свет, и создается ощущение, что светится сама сопка.

— Отсюда, с вершины, кажется, что она совсем близко.

— Это только кажется, что она близко. Не ошибусь, если предположу, что до нее километров пять будет…

Ветер так усилился, что уже трудно было стоять на ногах, становилось холодно. Пришлось надеть на себя куртки и покинуть вершину. Спуск представлял не меньшую трудность и таил скрытые опасности. Глеб двигался первым. Сжав зубы, он старался не снижать темп движения, хотя давалось это нелегко. Левая рука занемела и почти потеряла подвижность. Пальцы не могли твердо фиксироваться на каменных выступах. Один раз рука соскользнула и, только благодаря подвернувшемуся под правую руку крючковатому стволу низкорослой пихты, ему удалось удержать равновесие и не покатиться по камням вниз. Он вспотел, порывы ветра охлаждали спину, вызывая озноб.

— Люся, ты как, нормально?

— Иду, иду… — Люся ответила машинально, усталость полностью стерла способность формулировать фразы. Тело превратилось в механическую машину, методично выполняющую изнурительную, физическую работу. Ей было немного проще, она повторяла движения Глеба, ступая на уже опробованные им камни.

Наконец они миновали самый крутой участок хребта и достигли места, где ели образовали закрытый шатер.

— Ну вот, мы и вернулись туда, где ты предлагала сделать привал. Передохнем немного и снова в путь, — Глеб оглянулся. Низкие темно-серые тучи, плотной завесой окутали вершину хребта. — Если мы хотим вернуться сухими, то особо рассиживать некогда.

— Вот и моя скамеечка, — Люся добралась до большого, широкого, корневого ответвления, своей извилистой формой напоминающего ползущего варана, и устало опустилась на него.

— Дорогая, ты не жалеешь, что полдня карабкаешься по этим громадным камням, вместо того, чтобы лежать под шезлонгом где-нибудь на Бали, лениво посматривая на голубой океан?

— Нет, Глеб, — Люся несколько раз глубоко вздохнула, откинулась на ствол лиственницы, распрямила ноги. — Я бы сбежала из-под того шезлонга уже на следующий день. Я где-то читала, что в человеческой натуре есть две противоположные склонности: одна влечет всегда к новому, другая — тянет к постоянству, отсутствию перемен. Нам скучно однообразие, и мы желаем перемен. Но, расставаясь с тем, к чему мы уже привыкли, мы чувствуем сожаление. И счастлив тот, в ком эти две склонности уравновешиваются.

— И какая склонность доминирует в тебе?

— В горы меня потянула жажда новых впечатлений, а достигнув вершины, я осознала себя такой песчинкой в этом гигантском океане, называемом Вселенная, и ощутила такую сильную любовь к нашему маленькому мирку, где есть ты, я и дочурка… Ты пить хочешь?

— Не откажусь от чашечки чая с коньячком. Придаст силы и энергию.

— Извини, дорогой. Могу предложить только воду из бутылки.

Передохнув, они продолжили путь. Каменистый участок хребта был преодолен, и перед ними лежали альпийские луга и перелески. На повороте тропы они увидели Павла Ивановича, складывающего этюдник.

— Привет туристам! А я как раз закончил писать картину.

Они пошли вместе, периодически оборачиваясь и видя, как густая серая пелена дождя заволакивает вершину и медленно ползет вниз по склону хребта.

— Вы, я смотрю, смельчаки, не боитесь попасть под грозу? — прищурившись, улыбнулся художник. От быстрой ходьбы у Павла Ивановича опять появилась одышка, но он старался не отставать от Непрухиных.

— Гора нас приворожила, — сильный порыв ветра заглушил слова Глеба. Приходилось почти кричать. — Не могли уйти, там много ягод!

— Да… погода в горах переменчива и капризна… — Павел Иванович перехватывал ртом потоки воздуха. — Как хорошо было утром… Да… здесь вам не равнина… и климат иной…

— Вы уже были тут раньше?

— Здесь нет… а на хребтах к юго-западу побывать довелось. Однажды… я разместился на вершине… она пониже этой, поэтому ваш покорный слуга ее одолел. Начал писать картину. А когда я, так сказать, в процессе творчества… окружающее для меня перестает существовать. И вдруг… позади меня резкая, ослепительная вспышка и удар грома…

— И вы с таким воодушевлением говорите об этом? — воскликнула Люся. — Я от страха не знала бы, куда спрятаться!

— Вот эта мысль сразу и пришла мне в голову… Надо было искать укрытие. Спускаться вниз не имело смысла… вымокнешь до нитки, да еще под молнию попадешь. Нашел нечто подобное расщелине среди камней… Там и просидел всю бурю… Зато впервые побывал в эпицентре рождения грозы… Это что-то сверхвпечатляющее!

Сильнейший порыв ветра хлестнул по спинам, толкая вперед. Трава, перелески елей и пихт — все низко загудело и склонилось под давлением воздушного потока. Одновременно с порывом ветра крупные дождевые капли глухими ударами забарабанили по тропе. Говорить было невозможно.

Последнюю треть пути они прошли окутанные плотной пеленой дождя. Одежда насквозь промокла и прилипла к телу. Тропа превратилась в мутный, бурлящий поток, несущий песок, ветки и мелкие камни.

Достигнув деревянного настила, они испытали громадное облегчение. Идти стало заметно легче, но появилась новая опасность — дорога стала скользкой. И первым эту опасность ощутил на себе Павел Иванович. Нога проскользнула вперед на мокрой, вогнутой, отошедшей от настила доске, и он повалился на бок. В последний момент ему удалось согнуть руку в плече, и падение обошлось без тяжелых последствий. Глеб помог художнику подняться.

— Вы целы? Все нормально?

— Да, вроде бы… — Павел Иванович поднял соскользнувшие с лица очки. — Да вы идите… Осталось совсем немного. Вон… уже и входная арка на тропу…

— Все равно мы окончательно вымокли, — замялся Глеб, но вид промокшей и дрожащей от холода жены заставил согласиться с художником.

— Тогда будьте максимально осторожны, Павел Иванович…

— Все будет нормально, идите же! — художник кивнул Глебу.

Выплывая из туманной пелены дождя, поселок Горный медленно приобретал свои очертания. Каменистая дорога Лесной улицы исчезла, уступив место водному потоку, вихрящемуся и бурлящему вокруг крупных камней. Глеб и Люся уже давно потеряли из вида обувь — вода доходила им до щиколоток. Шли медленно, спешить не было смысла, все равно насквозь промокли.

Наконец они добрались до калитки гостевого дома. Им навстречу, из-под навеса за сеткой, выглянул Буян. Жалобно проскулив, пес опять вернулся под навес.

След стекающей с одежды воды отметил их путь по холлу в номер.

— Как хорошо, оказаться под крышей, — Люся скинула кроссовки, мокрые следы от ее ног отпечатались на полу. Она с трудом стягивала прилипший к телу свитер.

— Пошли сразу под горячий душ, — Глеб с волнением поглядывал на озябшую жену.

Павел Иванович заметно отстал от супругов Непрухиных. Он растер ушибленную руку, подвигал пальцами.

…Кажется, обошлось…

Тщательно осмотрев этюдник и убедившись, что он цел, а главное — надежно закрыта от дождя картина, вздохнул с облегчением и теперь уже неторопливо ковылял к гостевому дому. Дыхание успокоилось. Вот и калитка, его встретило недовольное ворчание и хриплый лай Буяна.

Насквозь промокшие ноги шлепками проложили путь к номеру. Рука немного тряслась от боли и напряжения, когда он открывал ключом дверь.

Зашел в номер. Вода ручейками стекала с куртки к ногам. Он снял обувь, поставил в угол этюдник и уже собирался снимать прилипшую к спине куртку, как замер от неожиданности. На ковре, из-за дальней спинки кровати, виднелся кусок материи. Павел Иванович прошел, наклонился: перед ним лежал платок… белый, в крупную красную клетку. В памяти мгновенно всплыла картина: он сидит на диване в холле, рядом — Дормидонт Нилович вытирает лоб этим платком.

…Ничего не пойму. Каким образом платок деда очутился на полу в моем номере?

Беспокойство молнией пронзило грудь. Он рванулся к стоящей в шкафу сумке. Сумка была приоткрыта, хотя он точно помнил, что всегда держал ее закрытой. Часть вещей лежала рядом, на нижней полке шкафа. Руки судорожно стали ощупывать дно сумки, но обнаружить альбом не могли.

Павел Иванович вытащил сумку из шкафа, перевернул ее, вытряхнув содержимое на пол. Альбома среди беспорядочной груды вещей не было. В груди заныло, стало не хватать воздуха для дыхания. Он беспомощно осматривался по сторонам, в надежде увидеть пропавший альбом. На глаза навернулись слезы обиды и отчаяния.

…Как же так? Как он мог, этот старик?! Как он проник в закрытый номер?!

Павел Иванович не отдавал отчета своим действиям, просто фиксировал их в голове: снова надел мокрые кроссовки, зачем-то захватил промокшую куртку и вышел в холл. Никого не встретив, он, тяжело шлепая мокрой обувью, сбежал вниз. В столовой была Инесса Львовна, обедавшая в одиночестве.

— Павел Иванович, а я уже подумала, что вы где-то пережидаете грозу?! Да вы же насквозь промокли! Вам нужно переодеться, вы же простудитесь!

Не обращая внимания на ее слова, художник прошел на кухню.

— Что случилось, Пал Иванович? — Леопольд Фомич встревожено и удивленно посмотрел на него. Художник сбивчиво рассказал о пропаже альбома.

— Леопольд, — в голосе Елизаветы Капитоновны звучала тревога. — Поднимитесь в номер Павла Ивановича и еще раз все внимательно осмотрите.

Оказавшись в номере, Павел Иванович кинулся к лежащей на полу сумке:

— Альбом еще с утра был здесь. А вон лежит платок этого… Дормидонта.

— Идемте к нему в номер, — видя растерянность и беспомощный вид художника, Леопольд Фомич понял, что ему надо принимать решения. Они подошли к номеру Дормидонта Ниловича, постучали. За дверью была тишина.

Со встревоженным лицом глядя на мужа и торопливо вытирая руки о передник, к ним подошла Елизавета Капитоновна. Следом за ней появилась и Инесса Львовна, прервавшая чаепитие.

— Что-то произошло? — Инесса Львовна с беспокойством огляделась.

— Кто сегодня видел Дормидонта Ниловича? — задал встречный вопрос Леопольд Фомич.

Выяснилось, что после беседы с Павлом Ивановичем в холле, Дормидонта Ниловича никто не видел.

— А в чем собственно дело? — не унималась Инесса Львовна.

Шум привлек и внимание Непрухиных. Приняв душ и приведя себя в надлежащий для посещения столовой вид, молодая чета показалась в холле.

— Ну, — неуверенно начал Леопольд Фомич и посмотрел на Павла Ивановича. — Полагаю… в сложившейся ситуации не имеет смысла сохранять произошедшее в тайне.

Павел Иванович глубоко вздохнул и кивнул в ответ. Леопольд Фомич продолжил:

— Произошла кража альбома с марками из номера Павла Ивановича. Есть подозрение, что к ней причастен наш гость… — Леопольд Фомич на мгновение запнулся, — … Дормидонт Нилович.

— Вот! Что я вам говорила! — голос Инессы Львовны, обращенный к Павлу Ивановичу, сорвался на крик. — Разве не я вам сегодня утром в этом холле говорила, чтобы вы остерегались старика! Я же ему говорила… — раскрасневшаяся Инесса Львовна посмотрела на окружающих.

— Леопольд, бери дубликат ключей и открывай номер Дормидонта Ниловича, — вмешалась Елизавета Капитоновна.

Лепольд Фомич зашел в дверь напротив, где располагался администраторский номер. Появился оттуда с ключами в руках. Дверь открыли. Номер Дормидонта Ниловича выглядел так, как будто постоялец покинул его: кровать была аккуратно застелена, никаких личных вещей старика не было видно.

— Да он сбежал! — ахнула Инесса Львовна. — Я же вас предупреждала, я же вам говорила!

Ее прервал Леопольд Фомич:

— Постойте, постойте. Давайте ничего не будем трогать. Посмотрели, запомнили, что видели. Теперь я запираю номер.

Он закрыл номер и повернулся к Павлу Ивановичу.

— Давайте еще раз внимательнее осмотрим ваш номер. Всех попрошу подождать в холле, — Леопольд Фомич предостерегающе поднял руку. — А вы, Павел Иванович, войдите, посмотрите внимательно. Все ли вещи лежат на своих местах, возможно, что-то еще отсутствует?

Инесса Львовна предприняла попытку проскочить вслед за Павлом Ивановичем, и Леопольду Фомичу, повысив голос, пришлось повторить свою просьбу:

— Всех остальных я попрошу оставаться в холле!

Ссутулившийся, обмякший, в мокрой одежде, с которой продолжала капать дождевая вода, Павел Иванович опять прошел в свой номер и осмотрелся:

— Да… вроде больше ничего не пропало. Все лежит на своих местах… Вот только появился этот платок.

Глеб, стоя рядом с Люсей у двери номера художника, пристальным взглядом оценивал обстановку, не оставляя без внимания ни одну мелочь. Леопольд Фомич подошел к окну и проверил ручку:

— Окно заперто изнутри, никаких видимых повреждений нет.

Глеб нагнулся и осмотрел дверной замок: следы взлома также отсутствовали. Тогда он обратился к Леопольду Фомичу:

— А на какой срок ваш постоялец, Дормидонт Нилович, забронировал номер?

Елизавета Капитоновна бросила вопросительный взгляд на мужа.

— Ну… он не сказал точно, сколько дней он собирается пробыть у нас, — в голосе Леопольда Фомича звучали сомнение и неуверенность. — Понимаете… он у нас был… как бы выразиться… на правах гостя. Бедный человек, попросил остановиться. Ну, мы и пошли навстречу.

— Как я понимаю, он не информировал вас, что сегодня покинет гостевой дом? — спросил Глеб.

— Нет, не информировал, — ответил Леопольд Фомич.

— И ключ от номера он не вернул?

— Понятно, что не вернул. Иначе мы бы уверенно заявили, что он съехал.

Люся сделала попытку привлечь к себе внимание Глеба, но он не реагировал. Тогда Люся вклинилась в беседу:

— Извините, пожалуйста, — она обратилась к окружающим. — Глеб, можно тебя на минутку.

Она отвела Глеба в дальний угол холла и быстро зашептала:

— Глеб, я не понимаю, ты что?! Хочешь взять на себя расследование?! Но это же наш медовый месяц. Мы вырвались на несколько дней, чтобы ты отвлекся от своей работы. Ты же и так пропадал на ней почти до самого отъезда, совсем вымотался. Неужели, и в отпуск необходимо опять работать?

— Люся, Люся, подожди, — Глеб нетерпеливо прервал жену. — Дай мне сказать. Я не собираюсь проводить официальное расследование. На это у меня нет никаких полномочий, да и не желаю, но… понимаешь… мы соседи Павла Ивановича, вместе отдыхаем, общаемся. И вот так просто пройти мимо беды человека я не могу.

— Глеб, я все понимаю, но мы…

Глеб не дал ей договорить:

— Я даю тебе слово, наш отдых нисколько не пострадает. Я полагаю, здесь, возможно, какое-нибудь недоразумение с Дормидонтом Ниловичем. Старик немного не в своем уме. А насчет пропажи альбома, если он не будет найден, то понятное дело вмешается полиция…

Его слова прервал сигнал звонка со стороны калитки, сопровождаемый собачьим лаем.

— Ну вот, — ободряюще отозвался Леопольд Фомич. — Может… наш пропавший дедок возвращается. Пойду открывать.

Спустя минуту он вернулся. За ним следом шла Клавдия. Ее звонкий голос ворвался в тишину холла:

— О! Вы тут все в сборе, а Петька мой не у вас?

— Нет, Клавдия, — улыбнулась Елизавета Капитоновна. — Петр сегодня здесь не появлялся.

Инесса Львовна недовольно поморщилась.

…Этой еще только недоставало. Проходной двор какой-то!

Она повернулась и демонстративно ушла в свой номер.

— Тогда где же он? — недоумевала Клавдия. — Он с утра… в девять пошел по грибы и сказал, что вернется через пару часов. Он же по тропе на староверов ходит, — она посмотрела на часы холла. — Во, уже скоро четыре, а его все нет. Я ему на мобильник звоню, мне сообщают, что абонент вне зоны действия сети. Да если он грибы берет по тропе к староверам, то, как вне зоны?!

— Клавдия, ты не переживай, — Елизавета Капитоновна постаралась говорить мягко и убедительно. — Петр не первый год ходит, он все тропы знает. Наверное, просто укрылся где-нибудь от грозы и скоро вернется. Пойдем на кухню, я тебе налью чайку. Павел Иванович, вы же весь дрожите. Идите, переоденьтесь и спускайтесь на обед.

Леопольд Фомич подошел к вконец растерявшемуся художнику и доверительно прошептал ему:

— Конечно, Павел Иванович, идите. Пообедаете, передохнете, а там, возможно, что-то и прояснится. Не будем пока ставить в известность Клавдию, иначе она весь поселок переполошит.

— Да, да, конечно, — машинально кивнул Павел Иванович. — Я сейчас переоденусь и приду в столовую.

— Слушай, Клавдия, а ты сама-то обедала сегодня? — спросила Елизавета Капитоновна, когда женщины спустились на кухню.

— Да перехватила кое-что. Ты мне чаю налей, пить сильно хочу.

Елизавета Капитоновна поставила перед Клавдией чашку чая.

— Спасибо, Лизавета. А зачем все ваши в холле-то собрались?

— А-а… — неопределенно махнула рукой Елизавета Капитоновна. — Потом расскажу.

— Ты видела, как эта… городская-то, увидала меня и ну… наутек. Ты не поверишь, но сегодня утром было тоже самое. Я тут немного фасад магазина поправляю, а эта выходит из калитки и…

Ее прервал телефонный звонок. Рука Клавдии метнулась в карман куртки. На ее лице отразилось радостное изумление:

— Да это же Петька звонит! Але! Петька! Ты где, бармалей?!.. Че?!.. Не поняла?! На Белой сопке?! Ты зачем пошел на Белую сопку? Я тут не знаю, что и подумать?!

Некоторое время Клавдия молча слушала. До слуха Елизаветы Капитоновны долетали обрывки окающего голоса Петра. Когда Клавдия снова заговорила, то интонация ее голоса изменилась. Теперь в ней были растерянность и волнение:

— Да, да… я поняла, Петя. Ты сам-то хоть цел? Ну, это главное. Ты не волнуйся Петенька. Я зашла к Лизавете, тут у нее и Леопольд Фомич и еще мужики есть. Сейчас мы что-нибудь придумаем. Все, все я поняла. Раз там есть связь, так и сиди на сопке. Мы тебе позвоним.

Она отключила телефон, ее рука бессильно упала на колени.

— Что случилось, Клавдия? — тревожно спросила Елизавета Капитоновна. — Что с Петром?

Клавдия удрученно покачала головой:

— Ну, что еще можно ожидать от него? Пошел за грибами, да встретил медведя! Так медведь гнал его от тропы на староверов до Белой сопки! Ты представляешь, Лизавета — до Белой сопки! — Клавдия расширившимися глазами смотрела на Елизавету Капитоновну. — Это же скоко… километров-то будет?

— Смотря, как далеко Петр ушел по тропе, но все равно около семи-восьми километров. Я сейчас же переговорю с Леопольдом. У него есть ружье. Думаю, он сможет отогнать медведя и пробраться к Петру.

Часть 2

Леопольд Фомич постучал в номер Непрухиных. Глеб открыл дверь.

— Простите за беспокойство, но мне нужно переговорить с вашим мужем, — Леопольд Фомич бросил извинительный взгляд в сторону Люси.

Глеб обернулся к Люсе:

— Я не задержусь. Мое обещание в силе, — он вышел вместе с Леопольдом Фомичем в холл. — Что-нибудь новое относительно исчезновения альбома?

— Нет. Я вас пригласил, чтобы поговорить о другом, также неотложном деле.

Леопольд Фомич рассказал о происшествии с Петром, под конец добавив:

— Петр напуган медведем и не решается спускаться с Белой сопки. Просит о помощи. Я пойду туда, захвачу с собой ружье, но… — Леопольд Фомич вопросительно посмотрел на Глеба, — … конечно, я бы сходил один, да жена меня одного не отпускает. Сами понимаете, женщины… я, говорит, места себе не найду, буду волноваться…

— Я вас понял, — Глеб прервал его. — Вам необходим напарник. Ну, что же… я согласен.

— Спасибо, — Леопольд Фомич пожал руку Глеба. — Мне, кроме вас, не к кому обратиться. Павел Иванович, сами знаете, в каком состоянии, да ему такой вояж и не по силам… Подготовьтесь, оденьтесь для длительного перехода по тайге. О еде и питье не беспокойтесь.

— Глеб, тебе обязательно нужно идти? — Люся с волнением смотрела на мужа.

— Помнишь… старую советскую песенку, детскую, кажется… «если с другом буду я, а медведь без друга…» — Глеб негромко напел мотив песни. — Так, что я буду другом Леопольда Фомича.

— А если и медведь приведет друга или друзей?

— Дорогая, не волнуйся, медведи — одиночки. Леопольд Фомич захватит с собой ружьишко, чтобы, в случае чего, отпугнуть мишку.

Но доводы мужа не успокоили Люсю:

— Ой, Глеб… не нравится мне все это. А тебе не кажется странным, что Петр убегает на Белую сопку одновременно с пропажей альбома и исчезновением Дормидонта Ниловича?

Глеб задумчиво посмотрел на Люсю:

— А в тебе что-то есть… от детектива. Я тоже об этом подумал.

— Вот, вот, — развивала свою мысль Люся. — Этот Дормидонт, он же очень заметный, своеобразный, ему сложно затеряться в толпе, а Петр — он, как говорится, один из нас, и не привлечет к себе внимания. Может Дормидонт выкрал альбом и передал Петру, а Петр уехал в Лесогорск или еще куда-нибудь…

— Как жаль, что ты пошла в педагогический, полиция без тебя так много потеряла…

— Глеб, ну ты все сведешь на шутку, я же серьезно. Ведь могло же быть так?

— Все возможно под луною. Давай лучше решим, что мне надеть. Моя походная одежда насквозь промокла…

— Придется надеть костюм, в котором ты приехал.

— Придется. Правда, туфли совсем не подходят для девятикилометрового перехода по пересеченной местности.

Когда Глеб в сопровождении Люси появился в холле, Леопольд Фомич уже дожидался его. В охотничьем комбинезоне и мягких высоких ботинках, с рюкзаком и ружьем за спиной, он излучал энергию и, казалось, был не прочь совершить поход по тайге. Глеб же на его фоне в своем дорожном костюме выглядел уставшим и вялым.

— Лео, я надеюсь на тебя. Будьте осторожны, — Елизавета Капитоновна с беспокойством посмотрела в глаза мужу. Леопольд Фомич привлек ее к себе и поцеловал.

Люся крепко сжала руку Глеба:

— Береги себя.

— Конечно, Люся, не волнуйся, — он поцеловал жену и направился к выходу вслед за Леопольдом Фомичем.

Они пошли по уже знакомой Глебу тропе, огибающей озеро в направлении староверов.

— А что… эти староверы действительно там жили? — спросил Глеб.

— Да были тут… женщина с сыном. Говорят, лет пять назад еще были. Мы уже их не застали. Жили там, питались овощами с огорода, держали коз, кур. А как туристический поток стал возрастать, так их стали беспокоить, они снялись с места и куда-то ушли.

— А сейчас это жилье пустует или там обитает этот… Дормидонт Нилович?

— Насколько я знаю, он там и остановился на лето, пока тепло там можно жить, а зимой старику трудно будет одному. Занесет все снегом, не выйдешь никуда, а нужно же питаться, нужны продукты. Зимой тут бывают сильные морозы, в горах ведь живем, необходимо постоянно топить печь, нужно много дров, а где ему столько силенок взять, чтобы дровишками пробавляться? Нет, зимой там прожить одному не реально… Туда три километра будет, и дорога более-менее проходимая, а вот потом придется пробираться еле заметной лесной тропкой, которая пересекается курумником.

— А мы не собьемся с пути?

— Местные ходят и в сторону Белой, и дальше. Да и туристы попадают всякие… есть профессионалы, так они топают и за двадцать-тридцать километров. Полная экипировка, палатки, навигация на случай непредвиденных обстоятельств.

— Я понял, Петра медведь на самую вершину сопки загнал?

— Я не уверен, что это медведь, — Леопольд Фомич рассмеялся, но, встретив недоверчивый взгляд Глеба, добавил:

— Может, и медведь, я ничего заранее не хочу говорить. Бывает, что какой-нибудь шатун проходом и забредет в здешние края, а так, чтобы постоянно тут обитать — нет. Ну, а подъем на саму сопку затруднителен: очень крутые склоны, начисто лишенные растительности, и сам подъем эдак… метров семьсот.

После прошедшего ливня дорогу совсем размыло. Громадные лужи образовали малые озерца и затрудняли движение. Глеб сразу ощутил свое несоответствие походным условиям. Несколько раз он зачерпнул воду туфлями, носки промокли. Один раз нога подвернулась на скользком камне, и он с трудом удержался от падения. Костюм, не рассчитанный на прогулки по лесу, намокал от сдуваемой ветром с ветвей деревьев дождевой влаги. По мере движения лес становился гуще, а тропа исчезала под лужами, и из-за топкой грязи была почти непроходима.

Они шли молча, стараясь сохранять равномерный ритм дыхания, внимательно поглядывали по сторонам, прислушивались к лесным звукам. Но ничего не указывало на пребывание поблизости от них косолапого хищника.

Прошло около получаса, лес с левой стороны тропы стал заметно редеть, уступая место кустарникам. В промежутках между стволами деревьев засеребрилась озерная гладь. Тропинка вильнула еще левее, минуя большие камни и крутые уступы, обрывающиеся к берегу озера. Они вышли на поляну. Здесь крупный лес был вырублен, лишь местами группировались перелески из молодого ельника. Посередине поляны, за покосившейся деревянной изгородью, показалась изба, сложенная из крупных грубо-отесанных бревен.

Леопольд Фомич предупредительно поднял вверх руку:

— Тихо! Давайте присмотримся.

Они замерли, вслушиваясь в лесные звуки. Небо было затянуто плотными низко-плывущими серыми тучами. Со стороны озера налетали порывы холодного ветра. Леопольд Фомич сделал знак рукой, означающий движение вперед, и они, стараясь не ступать на лежащие ветки, дабы хрустом не обнаружить себя, двинулись в обход изгороди к поваленным воротам. Слева от избы сохранились деревянные постройки, предназначенные для коз и кур. Справа, поросшие травой, тянулись овощные грядки. Кругом царило запустение и разорение.

Леопольд Фомич потянул на себя дверь. Она заскрипела ржавыми петлями и нехотя предоставила их взорам темное, дохнувшее затхлым нутро избы. Единственным источником света служило кривобокое окошко, затянутое прозрачной пленкой. Леопольд Фомич достал и включил фонарик.

— Рискнем, зайдем? — он бросил вопросительный взгляд на Глеба.

Глеб брезгливо поморщился. В полосе фонарного света показалась низкая печь с потрескавшимися и отколотыми кирпичами, закопченные бревна стен по углам покрылись плесенью. На стене слева висела порванная рыболовная сеть. Вдоль дальней стены тянулись широкие нары из грубо-строганных досок, поверх которых темнели брошенные старые вещи.

Посередине комнаты стоял стол, рядом, на полу, лежала пара опрокинутых табуреток. По всей избе была рассыпана крупа. Леопольд Фомич осветил изодранный холщовый мешок:

— Вот она откуда рассыпалась. Мешок разодран, похоже на медвежьи лапы.

Глеб подошел к печи, поворошил золу, провел рукой по краям очага.

— Давно не топлено, все покрыто влагой и плесенью. Выглядит как будто здесь давно никто не живет… Похоже, наш беглец, я имею ввиду Дормидонта Ниловича, не здесь имеет пристанища.

— Ну, что? Не будем терять времени. Надо идти дальше.

Они вышли из темной избы, щурясь на дневной свет.

— Посмотрите-ка сюда, — Леопольд Фомич указал на деревянную скобу двери. — Видите, три параллельные зазубрины? Это медвежьи задиры. Он так территорию метит для других сородичей, оставляет свой запах.

Обнаруженный знак не добавил оптимизма Глебу. Покинув избу, мужчины направились в сторону леса. Леопольд Фомич указал на привязанную к дереву красную полоску материи:

— Вот одна из меток тропы на Белую сопку. Будем на них ориентироваться.

— А вы плохо знаете путь?

— Приходилось уже не раз ходить, но… густой лес — плохой проводник.

Они прокладывали себе путь, иногда пробираясь сквозь заросли малинника, усыпанного переспевающими ягодами.

— Вот куда вам надо бы сходить, — Леопольд Фомич указал на россыпи ягод, потом добавил:

— Хотя не исключено, что именно малина привлекает мишек на лакомство. Я не припоминаю, чтобы у нас были случаи каких-то опасных встреч туристов с медведями. Издали их видели, но не более того. Рассказывали, один раз шла группа из трех человек на хребет Медвежий, куда вы сегодня ходили, и где-то на уровне альпийских лугов прямо им наперерез выходит медведица с медвежонком. Они, конечно, оторопели, от страха не знали, то ли им бежать, то ли стоять неподвижно. А медведица топает себе, лениво глянула в их сторону и пошла дальше. Только они ее и видели. Ну… с перепугу, конечно, сразу повернули назад… А вот, смотрите, ветка поломана, — Леопольд Фомич показал на свежий излом. — Кто-то здесь пробирался и, судя по всему, недавно. Давайте соблюдать осторожность. В случае опасности, не двигайтесь, все действия предоставьте мне, — Леопольд Фомич взял в руки ружье.

Приходилось пробираться через поваленные деревья, заросли кустов. Время от времени они останавливались и прислушивались к звукам леса. Леопольд Фомич внимательно осматривался, ориентируясь по встречающимся красным кускам материи. Часто попадались низины, где под ногами хлюпала вода. Глеб запыхался. Ему, непривычному к длительным переходам, приходилось совершать второй за день марш-бросок. Глеб уже давно ощущал физическую усталость. В самом начале пути у него было намерение поговорить с Леопольдом Фомичем о Дормидонте Ниловиче, а теперь в голове крутилась только одна мысль: равномерно дышать и распределять силы, чтобы не выдохнуться и не показать свою слабость перед человеком, который старше его.

— Вот, смотрите, — Леопольд Фомич остановился и показал на кору широкоствольной ели. Здесь отчетливо проступали идущие параллельно бороздки. — Вот они, медвежьи задиры. Был он здесь, косолапый, только когда был, не скажешь.

— Вы полагаете, что здесь проходил один медведь, раз он метил территорию?

— Скорее всего, да… хотя, я не исключаю вариант и медведицы с медвежонком. Большой зверюга шел. Пойдемте немного помедленнее, а то не ровен час, наскочим на него лоб в лоб. У него реакция ого-го, даже выстрелить не успеешь, как очутишься в его лапах. Кстати, отсюда надо позвонить Петру, а то дальше мы попадем в тень хребта, где нет связи.

Леопольд Фомич набрал номер Петра.

— Алло, Петр. Это я — Фомич. Как у тебя обстановка?.. Все тихо?.. Мы идем к тебе навстречу. Огибаем овраг с ручьем… Ну… да… осталась пара километров до курумника. Ты, если можешь, осторожно спускайся с сопки. Когда мы подойдем, я пару раз стрельну. Больше связи не будет, заходим в тень хребта.

Он отключил телефон.

— Вроде у него все нормально. Сейчас он начнет потихоньку спускаться вниз. Сопка-то голая, весь спуск виден как на ладони.

— А если там медведь… где-нибудь притаился внизу и кинется на него?

— Нет, подъем ему не осилить, слишком круто. Мы еще немного пройдем и я пару раз пальну в воздух, чтобы страху нагнать, если зверюга где-то поблизости.

С час они пробирались по еле видимой тропе через густой ельник. Усталость все сильнее наваливалась на Глеба. Он стал спотыкаться о прячущиеся под мхом корни деревьев. Хотелось пить, но Глеб не решался попросить Леопольда Фомича. Он решил, что сейчас важнее добраться до Петра, которому угрожает опасность, а уже потом сделать привал.

Вскоре лес стал редеть, и среди деревьев замаячила светлая полоса.

— Похоже на реку… — высказал предположение Глеб.

— Это и есть река, да только каменная, курумник.

Когда они подошли ближе, Глеб увидел большие камни, плотно покрывающие широкое свободное от леса пространство.

— Вот она — каменная река, курума. Древние ледники, сползая с хребтов, разрушали горные породы на своем пути. И вся эта масса льда и камней стекала вниз, да и продолжает течь, правда, скорость «течения» невелика, что-то около сорока сантиметров в год. Но здесь, ладно не вершина хребта… Но достаточно слабого толчка, чтобы курумы, слагающие вершину хребта, потеряли равновесие и покатились по склонам вниз, увлекая за собой встречные каменные реки.

— А что, такое было? — удивился Глеб.

— На моей памяти нет, но, говорят… лет пятнадцать назад такое случалось… А вот и еще одна наша достопримечательность, — Леопольд Фомич указал направо, где среди расступившегося леса стояли несколько высоких каменных гигантов.

Глебу они напомнили древних исполинов, образовавших ритуальный полукруг, как будто эти великаны собрались вместе для приема пищи или обсуждения своих дел. Ему показалось, что он различает их суровые лица, глаза под насупленными каменными бровями, гигантские руки, готовые в любой момент обрушить свою исполинскую силу на незваных пришельцев. Они ступили на камни.

— Идите осторожнее, — предупредил Леопольд Фомич. — Смотрите, здесь легко можно остаться с подвернутой ногой. Старайтесь повторять мои шаги, так будет вернее.

Пробирались медленно, вымеряя каждый шаг. Глеб внимательно следил за Леопольдом Фомичом. Наконец они достигли относительно ровной площадки, где стояли каменные исполины.

— Ну, присядем на пару минут, передохнем. Вот, кстати, и место для отдыха, — Леопольд Фомич указал на ровный камень, расположенный у основания самого высокого останца. Глеб не заставил повторять дважды, устало опустился на холодную каменную поверхность, ноги гудели, в ушах стоял шум. Как звуки отраженного эха до него долетали слова Леопольда Фомича:

— В картах-путеводителях их называют «Каменные великаны». В языческие времена здесь был жертвенник, так называемое капище. Наши пращуры совершали здесь свои ритуалы и, насколько я информирован, даже жертвоприношения.

Глеб замер в молчании.

…Сколько всего видели эти камни за свою многовековую историю… снежные бури и жестокие морозы, палящие лучи солнца и потоки дождя, начало человеческой эры и… возможно, переживут все человечество. И на все они взирают с нерушимым безмолвием, недвижимо, как будто они постигли смысл Земного творения.

Взгляд Глеба остановился на цветных платочках, лежащих на каменных выступах. Чуть далее, в небольшом углублении среди камней, кто-то оставил сигареты, спички, конфеты. В другом месте он увидел две сторублевые купюры, придавленные пачкой чая. По соседству с ними расположилась бутылка из-под водки.

— Когда-то, много миллионов лет, а может быть, и миллиард лет назад, здесь были высокие горы, — Леопольд Фомич задумчиво смотрел на каменные останцы. — И вот перед нами далекие потомки тех великанов-гор. И этим несчастным потомкам приходит конец — остались последние скальные образования. Поневоле задумаешься… если даже каменные исполины разрушаются со временем, то кто мы? И как коротка наша жизнь… а мы все бежим, пытаемся что-то успеть, чего-то достичь, купить, кому-то доказать свое эго… — он горько усмехнулся.

Они замолчали, каждый думал о своем. Первым прервал раздумья Леопольд Фомич:

— Можете загадать желание. Только оставьте какую-нибудь вещицу на память этим камням. Потом проверите, сбудется ли загаданное.

Глеб порылся в карманах куртки, достал несколько монет.

— Нет, копейки ваши им не нужны. Положите что-нибудь из вещей, иначе эти великаны не рассмотрят вашу заявку.

Глеб с сомнением достал из внутреннего кармана платок — подарок Люси. Он встал, подошел к нише, где находилось больше всего оставленных вещей, и добавил к ним свой платок.

Перед ужином Елизавета Капитоновна постучала в номер Павла Ивановича. Художник выглядел подавленно и не скрывал этого. Он вопросительно посмотрел на Елизавету Капитоновну. Та поняла смысл немого вопроса и отрицательно покачала головой:

— Подождем возвращения мужчин… может они найдут Дормидонта Ниловича.

Она хотела еще что-то добавить, ее взгляд встретился с глазами художника, в которых сквозила такая печаль, что ее сердце сжалось от боли. Она опять, теперь уже машинально, произнесла:

— Давайте подождем, может, все прояснится.

Павел Иванович глубоко вздохнул, неопределенно пожал плечами:

— А что может прояснится?.. Мне очень дорог был этот альбом. Я его собирал в течение двадцати лет. Там коллекция марок Царской России… Продавать его не планировал, но… жизнь диктует свои правила. Мне понадобились деньги, крупная сумма. Мы ведь с женой пенсионеры. Продажа картин, конечно, приносит доход, но мне понадобилась значительно большая сумма. Вот и решился расстаться с альбомом. Да… никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь…

Елизавета Капитоновна ничего не ответила, избегая взгляда Павла Ивановича.

— Тот, кто это сделал, наверняка, уже далеко, — тон голоса художника изменился, в нем появились резкие нотки. — В сложившейся ситуации я не вижу другого выхода, кроме обращения в полицию.

При упоминании о полиции Елизавета Капитоновна вздрогнула и коснулась рукой губ:

— Да, да. Пожалуй, вы правы. Но… давайте дождемся возвращения мужчин, — она посмотрела на наручные часы. — Скоро девять. Надеюсь, они появятся через пару часов.

Леопольд Фомич и Глеб во время этого разговора прокладывали себе путь по каменной реке. Шли, слегка нагнувшись вперед, чтобы в случае падения избежать серьезной травмы. Несколько раз, боясь оступиться, они опирались руками о камни. Впереди замаячила ровная поверхность земли, тут Глеб оступился и неудачно оперся о камень. Боль ножом полоснула по телу, в глазах потемнело, холодный пот выступил на спине. Он застонал и присел.

— Что случилось? — Леопольд Фомич обернулся к Глебу.

— Неудачно оперся на руку. Старая рана.

— Ну… мы уже у цели. Вот она — Белая сопка.

Гора, возвышающаяся перед их взорами, была начисто лишена растительности, только низкорослые ели маленькими островками жались к её основанию.

— Согласитесь же, что она похожа на сахарную голову, — Леопольд Фомич кивнул в сторону горы. — Это потому, что сейчас она освещена солнцем, и глыбы белого кварцита, ее слагающие, отражают солнечные лучи. Когда пасмурно, она так не блестит…

Глеб, стиснув зубы, растирал руку. Леопольд Фомич снял с плеча ружье и произвел пару выстрелов в воздух, чтобы дать знать Петру об их нахождении.

— Оставайтесь пока здесь, — Леопольд Фомич сочувственно посмотрел на Глеба. — Я пройду немного дальше, к подножию сопки, куда должен спуститься Петр.

Он ободряюще махнул Глебу рукой и двинулся к противоположному краю каменной реки. Глеб сидел и смотрел, как ловко передвигался Леопольд Фомич по каменистым выступам. Вдруг он остановился, замахал руками, а там, вдали среди ельника, замаячила фигура мужчины. Неуклюже переваливаясь, он карабкался по камням, навстречу Леопольду Фомичу.

Мысли Глеба завертелись вокруг кражи альбома.

…Итак, что мы имеем. Старик исчез и, судя по состоянию избушки староверов, он там не обитает. Петр может быть его сообщником. Разыграл сцену с медведем, а сам, прихватив альбом, спрятал его где-нибудь среди этих джунглей, сто лет его здесь не найдешь. Отсидятся, выждут время и толкнут альбом, который даже по остаточной стоимости наверняка принесет немалые барыши.

— Спасибо, мужики, выручили, — Петр, в сопровождении Леопольда Фомича, тяжело дыша, подошел к Глебу. — Слышь, Фомич, дай горло промочить. С утра жажда мучает.

— Ты давай нам сначала отчет о своих делах, а потом с нас требуй.

— Не могу Фомич. Помираю от жажды, — лицо Петра раскраснелось, покрылось испариной. — Рот горит, сухой. Я уж думал, если никто сегодня не придет, так сам пойду с горы, на свой страх и риск, а то без воды мне совсем невмоготу стало.

— На, пей уже, — Леопольд Фомич снял рюкзак, достал бутыль с водой и пластмассовый стаканчик. Петр залпом осушил его.

— Еще дай.

Выпив три стакана, он успокоился, дыхание его выровнялось, и он устало повалился на камни.

— Во… блин. Снова человек… Скоко уже ходил за грибами по тропе-то до староверов… ну, бывало, заслышишь издали треск сучьев и медвежье «уфканье». Затаишься и тихонько уйдешь. А тут… иду, грибов море… я и отвлекся чуток и не разглядел его. А он в малиннике сидел, зараза, тихо сидел, ягодами лакомился. И вдруг среди кустов он встает на задние лапы. До меня метров пять было…

Петр покачал головой, сплюнул, затем повернулся к Леопольду Фомичу:

— Слышь, Фомич. Ты это… тово. Плесни немного, горло хрипнет.

— Ты давай рассказывай, горло у него хрипнет.

— Ну, ты че? Ну…

Леопольд Фомич извлек из рюкзака фляжку и наполовину наполнил стаканчик Петра. Петр залпом выпил, поднес ладонь ко рту, резко выдохнул, сверкнул возбужденно-горящими глазами из-под черных бровей:

— Во-о… жизнь! Чуть было не пропал, а глядишь — уже и пан! Ну, че я там… А-а, так вот, встает он на задние лапы, здоровяк такой! Может я его напугал, он не ожидал моего появления. Короче, он ломанулся через кусты на дорогу и отрезал мне путь назад. Я побежал в сторону староверов, оглядываюсь, вижу… он — за мной! Я все побросал, а че там у меня было-то: пара ведер, в одном ведре лежала авоська со жратвой и питьем. До староверов-то оставалось метров пятьсот. Добежал, думаю, передохну и потихоньку назад. Прислушался: опять треск сучьев. Ну, признаться, я совсем струхнул. Оставался только один путь — в сторону Белой сопки. Я туда и рванул. Бегу и все время слышу треск сучьев позади.

— Мы заходили в избушку староверов, — вставил Леопольд Фомич. — Кто-то там похозяйничал: мешки с крупой разодраны.

— Страх меня гнал, я опомнился только когда стал карабкаться на сопку. Поднялся почти на половину, отдышался, ну и давай звонить Клавке.

Солнце уже скрылось за гребнем Белой сопки, сгущались сумерки. Трое мужчин двинулись в обратный путь. Когда они перешли каменную реку и углубились в лес, совсем стемнело. Леопольд Фомич предусмотрительно захватил пару фонарей. Один он взял себе, другой подал Глебу. Темп движения еще замедлился, приходилось высвечивать возникающие на пути препятствия. Глеб совсем промочил ноги и теперь шел, не обращая внимания на затопленные дождем участки. Второй длительный переход давал о себе знать, Глеб заметно устал и Леопольд Фомич с Петром периодически останавливались, чтобы дождаться его. Пару раз он споткнулся о невидимые в темноте коряги, один раз упал и еще сильнее ушиб покалеченную руку. И теперь, при каждом шаге, сильная боль стрелой пронзала левое плечо.

Фонарь осветил крупное поваленное дерево. Перелезать через него уже не было сил, и Глеб решил обойти его. В темноте он не заметил, что потерял ориентир и сильно отклонился в сторону. Делая очередной шаг, он только успел осознать, что правая нога не нашла опоры и зависла в пустоте. Тело, по инерции двигаясь вперед, стало проваливаться вниз. Глеб закричал, судорожно цепляясь рукой за проносившиеся мимо скопления корней. Он повис на стволе какого-то дерева, фонарь улетел еще ниже и, стукнувшись, погас. Снизу, из темноты, доносилось журчание воды.

— Глеб, где вы? — откуда-то сверху долетел голос Леопольда Фомича, и вслед за ним сноп света выхватил из темноты острые каменные уступы, поросшие кустарником. Луч фонаря на мгновение ослепил Глеба. — Вы целы? Только не двигайтесь, оставайтесь на месте. Я иду к вам.

Леопольд Фомич передал фонарь Петру, достал из рюкзака моток веревки, обмотал себя вокруг пояса, а другой конец закрепил за дерево. Потянув веревку, он стал осторожно спускаться вниз по краю обрыва. Петр освещал камни, на которые ступал Леопольд Фомич. Глеб слышал только его прерывистое дыхание, затем почувствовал, как рука обхватила его за плечи…

Выбравшись, они повалились на землю и долго лежали, приходя в себя. Наконец бешенные удары сердца Глеба выровнялись. Он приподнялся и молча пожал руку Леопольду Фомичу.

— Пустяки, вы бы на моем месте поступили также.

Они не спеша двинулись дальше.

— Вы в темноте не заметили, как отклонились вправо от тропы. А там — ущелье, по дну которого течет ручей. Моя вина, я отвлекся и не предупредил вас. Оно обозначено на карте. Само ущелье неглубокое, метров семь, но острые камни могли бы сыграть роковую роль. Вам повезло, что до вас туда упало дерево, и вы удачно повисли на его ветвях.

Выхваченная светом фонарей из ночного мрака избушка староверов показалась Глебу райской мечтой. Он только помнил, как доплелся до скамьи со старой одеждой и повалился на нее, прислонившись спиной к шершавому бревну стены…

— Умаялся парень, городской, непривыкший, — кивнул в его сторону Петр. — Ну, че, здесь заночуем?

— У нас нет выбора, — устало вздохнул Леопольд Фомич. — Надо позвонить нашим женщинам.

Телефонный звонок застал Елизавету Капитоновну на кухне, занятую приготовлением ужина. Рядом с ней находилась Люся. Она сама напросилась в помощницы, просто не могла найти себе места в постоянных думах о Глебе. Когда чем-то занят то отвлекаешься, да еще и собеседник не позволяет полностью уходить в себя. Она постоянно смотрела на часы, и чем дальше продвигалась часовая стрелка, тем сильнее становилось беспокойство Люси.

— Мы с мужем не сразу смогли влиться в тонкости ведения бизнеса, — голос Елизаветы Капитоновны отвлекал Люсю от тревожных дум. — Одно дело — вести бухгалтерию небольшой фирмы, другое — погрузиться в детали ведения хозяйства гостевого дома, распределять время между готовкой, стиркой, уборкой, плюс добавьте к этому общение с гостями. Люди-то все разные, к каждому нужен свой подход. Хорошо, есть такие, которые уйдут на весь день в горы и прибегают только поесть, а есть и другие… такие, которым нужно твое постоянное внимание, им надо поговорить, выплеснуть свои беды и заботы. А куда денешься? Стоишь, готовишь, да краем уха выслушиваешь длинные тирады о бедолаге-внуке или успешной-преуспешной дочери. А сколько на нас вылилось жалоб… То обед не обед, вы же сами видите, мы стараемся брать с вас по минимуму, но при этом максимально разнообразить меню. А некоторым гостям подайте изыски, они же привыкли к ним. Привыкли, так езжайте туда, где вам их подадут. Так там и оплата будет другой…

— Салат нарезать или оставить листьями?

— Кладите листьями поверх помидоров.

— Можно задать личный вопрос, — Люся решилась выведать то, что ее давно уж интересовало. — Ваши дети вам не помогают?

Елизавета Капитоновна с грустной улыбкой взглянула на Люсю:

— У нас с Леопольдом Фомичем поздний брак, и совместных детей нет. У него есть дочь от первого брака, но она в другом городе. А вас… можно поздравить?

— Да, мы позавчера расписались, хотя знакомы с первого класса школы.

— Вот как?

— Да… так жизнь повернулась. Пока мы учились в школе, то не обращали друг на друга внимания. Я была такая дикарка, что боялась оторвать глаза от тетрадки. Первый раз Глеб подошел ко мне на выпускном и пригласил на танец. Я была страшно смущена, не знала, что сказать, куда посмотреть, да и он был не менее робок. Мы из Заозерска, это — маленький городок, институтов нет и, по окончании школы, я поехала в областной центр, поступать в педагогический, а Глеб неожиданно последовал за мной и поступил в школу милиции. У них был строгий режим, мы встречались по выходным, ходили в кино, в парк… Сейчас смотрю на себя тогдашнюю… какая глупая была девчонка, если бы можно было повернуть время назад… — Люся со вздохом высыпала нарезанные овощи в салатницу. — А томатный соус добавлять в горячее?

— Вы считаете?

— Ну… я бы добавила…

— Давайте, сегодня вы у нас шеф-повар, вам и меню в руки.

Люся достала из духовки источающую аромат тушеных овощей сковороду:

— Их отправили на двухмесячные сборы, мобильных телефонов у нас тогда еще не было… Однажды иду по улице, вижу, останавливается машина, из нее выходит солидный мужчина в военной форме, в руках у него огромный букет алых роз. И вдруг он подходит ко мне, встает на одно колено и преподносит этот букет мне!

— Да вы что? Как романтично!

— Я не знала, куда провалиться, мне казалось, вся улица смотрит на нас. А он говорит мне, что давно меня приметил, без ума от меня и приглашает на ужин в ресторан… Я даже еще ничего не успела ответить, а он взял меня под руку и повел к машине. Я в первый раз оказалась в таком дорогом ресторане, меня все это так ошеломило, живая музыка, какое-то изысканное вино, а как он красиво двигался со мной в танце… Голова закружилась. И так каждый вечер.

— Он был старше вас?

— Да, на двадцать лет старше, но он моложаво выглядел, непринужденно держался и общался со мной, как если бы я была его сверстницей.

— Понимаю, закружил голову девчонке…

— И я впервые влюбилась… Позже я осознала, что все это я просто навыдумывала себе, нафантазировала, убедила себя, что люблю его.

— А как же ваш жених-одноклассник?

— Мне всю жизнь будет стыдно об этом вспоминать… С Глебом мы были как друзья, не более того, причем оба страшно робели при свиданиях, даже за руки не держались. А тут еще его длительная командировка, и мы потеряли друг друга…

Негромкую беседу двух женщин нарушил телефонный звонок. Елизавета Капитоновна метнулась к мобильнику, Люся напряженно замерла.

— Алло… Да, Лео, вы где?.. — вопрос Елизаветы Капитоновны только усилил волнение Люси. Елизавета Капитоновна молча слушала, до Люси доносился отрывистый мужской голос. — Да… понятно. Хорошо, ждем вас утром.

Елизавета Капитоновна отключила телефон:

— Они остались на ночлег в избушке староверов. С Петром все нормально. Еды и питья у них достаточно. Вы не волнуйтесь, они отоспятся там и утром придут.

Люся впервые за весь вечер облегченно вздохнула… С Глебом все благополучно, но тут же встрепенулась и спросила:

— А медведь на них ночью не нападет… пока они спят? — она опять замерла, в тревоге глядя на Елизавету Капитоновну.

— Да вы так не переживайте. Все будет хорошо. Медведи, как и люди, по ночам спят. Так чем закончилась ваша история с настойчивым ухажером?

— Он закрутил, завертел меня в вихре любовных ухаживаний, все дни смешались в один нескончаемый поток, который вынес меня одним ненастным днем в свадебной карете прямо в статус жены… А потом наступило прозрение.

— Все мы ошибаемся, и я не исключение. А как вы встретились снова с Глебом?

— Муж изменил, и мы развелись, у нас родилась дочь, ей сейчас двенадцать. И так случилось, что Глеб нашел меня… Но это другая история для целого романа…[2]

— Так, ну все, салат готов, горячее — тоже. Вам не сварить кофе?

— Если можно… чашечку, но не крепкого.

— А мой муж любит крепкий, он даже на ночь его пьет и меня приучил, — Елизавета Капитоновна улыбнулась, но от внимательного взгляда Люси не ускользнула напряженная задумчивость во взгляде Елизаветы Капитоновны. Люся понимала причину, которая вызывала беспокойство у администратора гостевого дома — исчезновение альбома Павла Ивановича… Как-никак она несет хотя бы моральную ответственность за сохранность вещей отдыхающих.

Некоторое время Люся раздумывала, как ей поступить… С одной стороны — сильное желание помочь Елизавете Капитоновне, но тогда надо обратиться за помощью к Глебу, а ей так не хотелось раскрывать род его деятельности. У него последний год выдался очень напряженным. Работы на новом месте, в областном центре, было много. А тут еще любовные ухаживания и свадебные хлопоты. Она видела, что Глеб буквально валится с ног от физического и психологического переутомления, и на свадебное путешествие возлагались большие надежды. Хотелось надежно укрыться от любых забот и волнений и полностью посвятить себя отдыху. Насколько Люся знала Глеба, ей было понятно, что стоит только намекнуть ему о помощи в расследовании кражи, как он сразу «закусит удила» пока не добьется результата.

В раздумьях Люся периодически посматривала на Елизавету Капитоновну.

…Какое же решение принять?

Чаша весов склонилась в сторону помощи Елизавете Капитоновне. Прокашлявшись, Люся обратилась к хозяйке гостевого дома:

— Елизавета Капитоновна… я не говорила вам, что мой муж… работает в полиции?

Люся осеклась. Ей показалось, Елизавета Капитоновна вздрогнула при упоминании о полиции.

…Бедная женщина. Как ей тяжело нести все это в себе. Конечно, им не хотелось бы оповещать полицию о краже. В этом случае начнется официальное следствие, возникнут разговоры, пересуды, и на гостевой дом падет тень.

— Я хотела сказать, что он, возможно, сможет помочь в раскрытии кражи. Насколько я знаю, у него большой опыт и знания в этой области. Он — следователь.

— Спасибо вам за понимание и участие. Я ценю это… — Елизавета Капитоновна задумалась. Люся вопросительно выжидала. — Но мой муж, Леопольд Фомич, принимает решения самостоятельно. Давайте дождемся возвращения мужчин. Может… что-то прояснится по поводу исчезновения Дормидонта Ниловича, и будет найден альбом.

Пламя разгоралось в печи, потрескивая сучьями и мягко шурша. Его блики кинулись было резвиться на лицо Глеба, но вскоре поняли, что громко храпящий человек им скучен. Тогда они перепрыгнули прямо на раскрасневшееся лицо Петра, заискрились в его бегающих глазах и, не найдя отражения в усах, закружились в танце на поблескивающей между сидящими за столом мужчинами металлической фляжке.

— Умотался парень… сразу видать, не нашенский, — Петр изрядно захмелел, язык заплетался, глаза осоловело бродили по избе. — Наш бы что… ну протопал пару десятков километров, так привычный же, а эти… — он махнул рукой и залпом осушил пластмассовый стаканчик.

— А ты тоже хорош-гусь! — Леопольд Фомич отрезал кусок колбасы и положил на хлеб. — Ври, да знай меру… Медведь, медведь! Это он поверил, что медведь, а мне не надо лапшу на уши вешать. Я тебя не первый год знаю… что? Выпил и решил подурачиться? Клавкины тычки опостылели?

— Да… перестань, ты… Фомич, — Петр взял бутылку, чтобы вновь наполнить свой стакан, но Леопольд Фомич прикрыл его ладонью. — Да ты че, Фомич?! Да не вру я! Серьез… говорю… Во… как тя вижу, жопа косолапая, морда к морде столкнулись с ним. Че, думаешь, я бы попер на Белую-то? Не веришь?! Ты… дай мне стресс-то снять…

— Ладно, пей, — махнул рукой Леопольд Фомич. — Все равно правду не скажешь.

Петр опять залпом осушил стакан, шумно выдохнул, и уронил голову на руку. Лепольд Фомич задумчиво смотрел на язычки пламени в печи. Петр посопел, похрюкал и тяжело оторвал голову от стола. Слова с трудом слетали с языка:

— Слышь… Фомич… А у вас же еще мужик был… он че… не пошел… меня спасать?

— Вот так и скажи прямо: хотел я вас, мужиков, собрать, подурачиться, выпить.

— А… ну тебя… — Петр отмахнулся и опять повалился головой на стол.

Сначала Глеб почувствовал затхлый, проволглый запах старой одежды, потом к нему прибавилась ноющая боль в левом предплечье. Он приоткрыл глаза… Тусклый свет струился сквозь маленькое оконце, оставляя в полумраке бревенчатые стены, уже остывшую печь и стоящий посреди избы стол с бутылкой, стаканами и остатками недоеденной колбасы и хлеба. Взор Глеба проследовал к приотворенной двери, из-за которой слышались негромкие мужские голоса. Глеб опустил ноги с нар, приподнялся, сел. Его куртка лежала рядом на небольшом табурете. Он потянулся за ней, табурет опрокинулся и загремел.

Дверь со скрипом распахнулась, и в полосе света появился Леопольд Фомич:

— А… слышу, зашевелились. Вы у нас — поздний петух. Петр уже прокукарекал. Глотните немного из фляжки, сразу согреетесь. Пора двигаться, а то наши дамы давно уже бьют тревогу. Если сейчас пойдем, то к ланчу успеем. Вы до озера дойдите, ополоснитесь. Хороша водичка! Освежает! — бодрый голос Леопольда Фомича рассеял последние остатки сна.

Дневной свет заставил Глеба зажмуриться. Натруженные после вчерашних переходов ноги болели. С трудом ступая по камням, Глеб заковылял к блестящей кромке воды. Постоял, посмотрел на бегущие к берегу небольшие волны, стянул с себя рубаху, разулся и шагнул в воду. Холод обжег ноги, но зато сразу исчезло ощущение боли. Он плеснул воду себе на плечи и спину, и тут же застонал — дала знать о себе большая лиловая ссадина, красовавшаяся на боку. Он полил воду на голову, зажмурился, левая щека саднила.

…И здесь расцарапано, ну Глеб Непрухин, ну герой! Не умеешь ходить по лесу, не стоит и соваться.

Он еще немного потоптался на каменистом дне.

Холодная вода возымела свой эффект: голова прояснилась, отпустила ноющая боль в плече. Он вернулся к избе. Леопольд Фомич с Петром уже поджидали его, готовые отправиться в путь.

— Ну, что… можно подвести итоги, — Леопольд Фомич посмотрел на мужчин. — Дормидонта Ниловича мы не обнаружили, зато спасли от медведя Петра. Больше нам здесь делать нечего, надо отправляться домой.

Обратный переход в поселок пролегал по уже знакомой Глебу дороге на староверов. Когда до поселка оставалось минут двадцать ходьбы, Петр вспомнил:

— Мужики, я же вчера не дошел, медведь-то согнал. У меня же сети поставлены. Рыба-то поди вся стухла…

— Потихоньку браконьерствуешь в заповедной зоне? — усмехнулся Леопольд Фомич.

Петр смутился, покраснел:

— Ладно тебе, Фомич. Че уж… я там с краю ставлю, так себе… на уху только.

— Пошли, пошли, — Леопольд Фомич небрежно махнул рукой.

— Они у меня тут… рядом, — Петр взбодрился, глаза заблестели, — щас, токо чуток вправо возьмем, вон… видите тропку? — он указал на едва просматривающуюся среди зарослей протоптанную в траве тропинку.

Петр свернул, пошел первым, уверенно раздвигая мокрые ветви и осторожно ступая среди сплетения валежника и пней. Продравшись сквозь заросли малинника, они очутились на поляне. Перед ними широко раскинулась озерная гладь.

— Во-о… мы и пришли, — только и успел сказать Петр, как вдруг замер на месте. — Стойте, мужики! — Леопольд Фомич и Глеб натолкнулись на его спину. — Там… кто-то лежит… — Петр указал на виднеющийся около зарослей малинника серо-зеленый плащ и выступающий из-под его полы кирзовый сапог.

— Дормидонт Нилович! — почти одновременно вырвалось у Леопольда Фомича и Глеба. Слишком знакомы были им эти вещи.

— Оставайтесь здесь! — Глеб преградил руками проход на поляну — бессознательно сработал инстинкт следователя. Осторожно ступая и мгновенно запоминая каждую деталь, он направился к Дормидонту Ниловичу. Шаг за шагом приближали его к малиннику.

Почти дойдя до цели, он остановился и облегченно выдохнул. Обернулся к замершим в неподвижности Леопольду Фомичу и Петру:

— Все, мужики… отбой тревоги. Здесь только его вещи.

Леопольд Фомич и Петр уже ринулись к нему, но Глеб опять предостерегающе крикнул им:

— Да стойте вы там! А то затопчете все! Мне надо осмотреться.

— А кто ты такой, чтобы нами командовать? — буркнул Петр.

Глеб оставил без ответа реплику Петра. Его глаза напряженно изучали поляну.

…Вот плащ, на нем отчетливо проступают следы разрыва ткани… потом осмотрю внимательнее… сапог… старый, стоптанный на один бок, чуть в стороне — палка, сломанная. Трава вокруг истоптана, местами вырвана и смешана с землей, а главное…

Глеб нагнулся пониже.

…клочья бурой шерсти.

Он перевел взор на заросли малинника: в них зиял пролом, как если бы кто-то большой и грузный прошел через них, подминая под себя ветви.

— Ё моё… да тут же был медведь! — Петр первым высказал вслух то, что было у Глеба на уме.

Глеб обернулся. Мужчины, проигнорировав указание, приблизились к нему.

— А где дед-то? Мужики… — Петр замер, указывая рукой в сторону пролома в малиннике. — Там… торчит сапог!

Глеб резко развернулся и посмотрел в направлении, куда показывал Петр: среди примятых ветвей малинника торчала пятка кирзового сапога. Он первым шагнул в малинник и опять облегченно выдохнул, не обнаружив ничего, кроме сапога.

— Мужики… — голос Петра задрожал, — это же медведь уволок старика туда, — он махнул рукой за малинник. — Там совсем густые заросли. А если… — он замер, — а если это медведь-людоед! Я слышал про таких. Мужики, надо уходить отсюда! Старику уже не поможешь, а медведь…

— Что, совсем протрезвел? — язвительно бросил Леопольд Фомич. — Ну так тикай до дома, до хаты!

Но перспектива бежать через лес в одиночку нагнала на Петра еще большую панику. Он обиженно выпалил:

— Че, теперь-то веришь мне, Фомич, насчет медведя?!

— Иди сети проверь, а то рыба-то стухнет.

Быстро озираясь по сторонам, Петр пошел к берегу. Леопольд Фомич нагнулся к плащу:

— Посмотрите сюда. Это же медвежьи когти. Вот они, три, идут параллельно.

Глеб и сам пристально всматривался в эти три параллельно идущие разрыва ткани, к которым прилипли комочки земли.

— Похоже, напал он на деда, — продолжал Леопольд Фомич, — лапой содрал плащ. А палку-то… смотри, как пожевал… как будто ее в жерновах мололи.

Но взгляд Глеба оставался прикованным к плащу.

— Так, так, так… — Глеб застыл, погруженный в себя.

За их спинами внезапно раздался голос Петра:

— Слушай, Фомич. Ты… тово… давай, пальни пару раз, — Петр был бледен, в глазах застыл испуг. — Шугани его, если он тут, рядом где…

— Да без тебя знаю, что делать, — Леопольд Фомич, прищурившись, осмотрелся. — Надо бы пошарить по кустам… может, дед где-то рядом, и ему нужна помощь.

Он снял с плеча ружье, вскинул вверх. Выстрел долгим эхом полетел к хребтам за озеро. Они постояли, прислушались. Ответом им был шум ветра в кронах деревьев, да карканье вспугнутых ворон.

— Держаться будем вместе, — уверенность Леопольда Фомича подбодрила его спутников. — Я иду первым, вы — шагов на пять-семь позади. Если что, я стреляю.

Леопольд Фомич, держа ружье наготове, шагнул в пролом малинника. На небольшом удалении за ним следовали Глеб и Петр. За малинником начинались сплошные заросли мелкого кустарника и высокой травы. Пройдя несколько шагов, Леопольд Фомич остановился, внимательно осматриваясь по сторонам:

— А куда он дальше-то пошел? Здесь следов уже не видно…

Покружив по лесу вокруг поляны, они не обнаружили ничего, что могло бы пролить свет на исчезновение Дормидонта Ниловича. Вернулись на поляну. Лица мужчин были хмурыми и сосредоточенными.

— Я же вам говорю, он уволок старика, — Петр успокоился и теперь пытался убедить их в своей правоте. — Он же — махина, взял его в зубы, да на четырех лапах и ходу! Да… жаль деда.

Леопольд Фомич молчал, Глеб, тем временем, снова нагнулся к плащу, покачал головой.

— Странно, очень странно… — он поднялся с корточек, глубоко погруженный в себя. Его отвлек оклик Леопольда Фомича:

— Идемте, оставим все как есть. Теперь этим пусть занимаются спасатели или полиция.

Они вышли на дорогу к поселку.

— И вот еще что, — Леопольд Фомич потер подбородок и в сомнении посмотрел на своих спутников, — я тут подумал… наверное, не стоит говорить о сегодняшней находке нашим женщинам. Ясности насчет деда никакой нет, и мы только расстроим и напугаем их, — он повернулся к Петру, — а твоя Клавдия весь поселок взбудоражит!

Оставшуюся дорогу шли молча. Когда повернули на Лесную улицу, Леопольд Фомич еще раз напомнил Петру:

— Держи язык за зубами!

При виде магазина, у Петра вырвался возглас изумления:

— Мать моя, Клавдия! Зачем она покрасила стены в желтый цвет?! Ну, бабы! Ну, бабы! Вот, кто их поймет?! — Петр беспомощно развел руки и прокричал:

— Клавдия, ты где?

Дверь магазина распахнулась, и Клавдия, поправляя постоянно сбивающуюся на лоб косынку, выскочила на крыльцо.

— Ты че, Клав! Зачем ты покрасила стены-то желтым?! Ты еще розочки и ромашки нарисуй… У нас че… магазин или детский сад?

Клавдия всплеснула руками:

— Вернулся, бармалей! Я тут вся извелась вчера, а он идет… с утра уже хороший! Что, с медведем на пару разливали? Нет, посмотрите на него?! — она подперла бока руками. — Ему, видите ли, моя работа не понравилась! Я тут прогрессивные методы ведения бизнеса внедряю, пока ты бегаешь по горам…

Петр с Клавдией продолжили эмоциональное обсуждение нового облика магазина, а Леопольд Фомич с Глебом прошли в гостевой дом. Женщины нетерпеливо дожидались своих мужей в холле. При виде Глеба, вошедшего вслед за Леопольдом Фомичем, Люся ахнула:

— Глебушка! Что случилось?! На тебя напал медведь? Ты посмотри на себя, ты видел свое лицо?

— Вам стоит гордиться своим мужем, мадам. Он не побоялся вступить в схватку с группой медведей, живущей на заповедной территории и полонившей Петра, — с широкой улыбкой бодро отчеканил Леопольд Фомич.

Люся побледнела. Елизавета Капитоновна улыбнулась:

— Ой, да не слушайте его. Мужчины… до седых волос доживут, а ведут себя как мальчишки.

— Это я сам напал, только не на медведей, а на овраг, — улыбаясь, ответил Глеб. — Зато мы вернули исчезнувшего Петра. Вот на след Дормидонта Ниловича, к сожалению, напасть не удалось. Он не вернулся? — Глеб бросил быстрый, но внимательный взгляд в сторону Елизаветы Капитоновны.

— Нет, не возвращался, — Елизавета Капитоновна в волнении посмотрела на Леопольда Фомича. — Я не знаю, что делать? Павел Иванович очень переживает. Наверное, надо вызывать полицию.

— В сложившейся ситуации я не вижу другого выхода, — сухо бросил Леопольд Фомич.

Глеб, сопровождаемый укоризненными взглядами Люси, прошел в номер, принял душ и теперь сидел на стуле посреди комнаты.

— Осторожнее, Люся! Жжет сильно.

— Потерпи, Глебушка, — Люся смачивала йодом вату и прикладывала ее к краям ссадины на боку мужа. — Надо все обработать, чтобы обошлось без осложнений… И это называется — приехать на недельку, отвлечься от городской суеты и работы, — она вздохнула и покачала головой. — На кого ты похож, горе луковое? Ты посмотри, что на боку, ведь вся кожа содрана!

— Я упал на корягу.

— Так можно было весь бок насквозь проткнуть! Нет, это никуда не годится! Что-нибудь прояснилось насчет Дормидонта Ниловича?

— Выяснили, что в избушке староверов он не останавливался, и где он сейчас — никто не знает… Осторожнее, жжет… — Глеб поморщился.

— Все уже, я просто промокнула края ссадины. Теперь займусь твоим лицом. Садись ближе к свету.

Глеб передвинул стул к окну.

— Только йодом не мажь, а то… на кого я буду похож?

— Раньше надо было думать, садись, я немного протру спиртом и все, — Люся колебалась, не зная, как приступить к важному разговору, наконец решилась:

— Глеб, так хочется оградить тебя от твоей же работы, но ничего не получается…

— Ты о чем? — Глеб повернул голову.

— Сиди не двигайся… Ну… все, пострадавший молодожен, можете посмотреть на себя в зеркало.

Глеб прошел в ванную: красновато-бурая ссадина пересекла левую щеку, которая припухла и стала приобретать лиловый оттенок.

…Надо же! И почему тебе, Глеб Непрухин, всегда так везет?!

Грустно вздохнув, Глеб вернулся в комнату. Люся сидела на диване и при его появлении сказала:

— Вчера вечером я помогала Елизавете Капитоновне на кухне и видела, как она расстроена… ну и предложила ей помощь. Сказала, что ты работаешь в полиции, следователем. Сейчас я уже жалею, что напросилась в помощники, тебе отлежаться надо, вон какой вернулся.

В дверь номера постучали, и появилась Елизавета Капитоновна. В руках у нее был поднос с завтраком:

— Я подумала, вам удобнее будет поесть в номере?

— Ой, спасибо, не стоило, — Люся суетливо подхватила поднос. — Мы бы спустились.

Глеб жадно поглощал овощное рагу, запивая свежесваренным кофе с лимоном:

— Слушай, а кофе с лимоном так бодрит. Ну, что, как тут наши постояльцы? Я имею в виду Инессу Львовну и Павла Ивановича.

— Павел Иванович вчера рано поужинал и ушел к себе. Инесса Львовна ходит, задрав нос… «она же предупреждала Павла Ивановича, чтобы он не общался с этим проходимцем», — Люся изобразила интонацию и манеру говорить Инессы Львовны. — Тоже потом ушла к себе и не показывала носа.

— Я еще хочу кофе. Он такой необычный, м-м! — Глеб зажмурился от удовольствия.

— Подожди, милый. Я сейчас спущусь на кухню и попрошу у Елизаветы Капитоновны еще чашечку.

Глеб допивал кофе с лимоном и чувствовал, как тело вновь становится энергичным и легким.

— Ладно, Люся, обещаю тебе не заниматься расследованием. Мы приехали отдыхать, вот и будем наслаждаться отдыхом, а параллельно я буду просто отслеживать ситуацию. Кстати, как мы распланируем наш день?

— Сегодня у тебя постельный режим, никаких походов, — отрезала Люся.

— Люсечка, — Глеб на ходу вырабатывал тактику беседы с женой. — В избушке староверов я проспал, наверное, не меньше десяти часов и полностью восстановил силы.

— А как твоя рука? Ты при падении не ушиб ее?

Глеб подвигал левой рукой, выполняя различные движения:

— Как видите, госпожа доктор, рука — в рабочем состоянии.

— А у тебя ничего не болит? Как бок?

— Душа болит и рвется в горы, — Глеб с нежностью посмотрел на жену.

— Нет, Глеб, даже не спорь! Один твой вид говорит о том, что тебе нужен покой и минимум движений.

— Я не смогу весь день просидеть в номере, — Глеб уже с раздражением посмотрел на Люсю. — Иначе, я с тоски займусь расследованием преступления.

Последнее возымело эффект, Люся смягчилась:

— Но наши костюмы, они, наверное, со вчерашнего дождя еще не просохли… — она подошла к развешанной на веревках вдоль стены одежде. — Ну… почти сухие.

— Тогда давай прогуляемся небыстрым шагом по тропе на хребет…

— Я согласна, но не дальше альпийских лугов, — Люся выглянула в окно. — Вроде не видно туч.

Глеб оделся и вышел в холл. В ожидании Люси он просматривал свежую прессу, заботливо доставляемую из Лесогорска Леопольдом Фомичем.

Не прошло и нескольких минут, как из номера по соседству выглянула Инесса Львовна. Увидев одиноко сидящего Глеба, женщина решительно направилась к нему и присела рядом, почти касаясь его локтем:

— Ну, как вы вчера? На вас что действительно напал медведь? — Инесса Львовна выглядела уставшей и встревоженной. Ее глаза пристально изучали Глеба.

— Нет, конечно… Никаких медведей мы не встретили. Я полагаю, Петр выпил и с какого-то перепуга убежал на Белую сопку.

— Ой, не говорите, я так и думала. Что еще можно от них ожидать? Неприятная пара этот Петр и его жена, — Инесса Львовна говорила вполголоса, придвинувшись к Глебу. В ее голосе Глеб уловил раздражение и некоторую манерность. — Как вам отдыхается?

— Да, как вам сказать… — Глеб остановился и предоставил инициативу Инессе Львовне.

— Неприятно как-то все это… Я имею в виду кражу. Жалко все-таки Леопольда Фомича и Елизавету Капитоновну. Я ничего не могу сказать про них плохого. На редкость удачно сложившаяся пара. Правда, он витает все время в облаках, а она выглядит усталой. Ну… это не наше дело. Видно же, что они стараются. Я только одного не могу понять, зачем они допустили пребывание этого старика здесь? Кто он им? Не родственник, ну никто, совершенно посторонний человек. И зачем тогда скажите его принимать?! Я понимаю, если человек воспитанный и умеет вести себя в обществе, а здесь же все наоборот! Нет, ну вы же согласны со мной? — Инесса Львовна испытывающим взглядом смотрела в глаза Глеба.

— Совершенно с вами согласен, — вежливо улыбнулся Глеб.

— Я думаю, это инициатива Елизаветы Капитоновны. Она такая… слишком мягкая, добрая. Я поняла, что они даже не знают, откуда этот старик? И кем был в прошлом? А, может, он в тюрьме сидел за что-нибудь тяжкое? Согласитесь, такое возможно?

Глеб кивнул.

— Я не буду говорить о его манере вести себя в обществе порядочных людей. Вы сами все видели. Я вам расскажу другое. Думаю, вас это заинтересует…

Инесса Львовна подробно пересказала о беседе Павла Ивановича с Дормидонтом Ниловичем, произошедшей накануне исчезновения альбома.

— Вы только не подумайте, что я подслушивала…

— Нет, что вы, конечно, нет. Вы… просто случайно оказались… неподалеку от двери.

— Вы все правильно понимаете, — Инесса Львовна облегченно улыбнулась и окинула Глеба одобрительным взглядом. — Так вот, правой рукой старик взялся за запястье Павла Ивановича, а левую руку приложил к сердцу, — с этими словами Инесса Львовна изобразила сцену, имевшую место в холле вчера утром. — И говорит: «Вас сюда привело некое дело, но остерегайтесь, вас могут ожидать неприятности».

В этот момент в холле показалась Люся. Инесса Львовна обернулась, вскочила с дивана и, обращаясь к Глебу, произнесла:

— Поймите, я не могла рассказать об этом никому, кроме вас. И в себе держать не могла. Извините, если что не так.

Она с натянутой вежливостью кивнула Люсе и быстро скрылась в своем номере.

Глеб и Люся вышли из гостевого дома и направились к хребту.

— Сознавайся, в чем признавалась тебе эта женщина, положив одну руку на сердце, другой — держась за тебя?

— Она торжественно поклялась вернуть альбом и больше никогда не совершать ничего плохого в жизни.

— Я уже хорошо изучила тебя, чтобы понять, что насчет первого ты и сам неуверен…

— Да… у меня сложилось впечатление, что где-то не складывается пазл. И именно сейчас, после разговора с Инессой Львовной.

— А что именно не складывается?

— Ты знаешь, я возвращаюсь мысленно ко дню приезда в гостевой дом. Тогда я также сидел в холле, дожидаясь тебя. Ты еще долго собиралась…

— Ой, не надо. Я за десять минут собралась.

— Ладно, я не к этому. Я сижу в холле, рядом маячит Елизавета Капитоновна, потом появляется этот старик… — Глеб задумчиво остановился. — Вот тут что-то не то, не могу понять, что именно? Но что-то меня насторожило тогда. Я благополучно об этом забыл, а теперь возвращаюсь к тому эпизоду и пытаюсь понять, что это было…

Инесса Львовна, заперев дверь своего номера, подошла к окну и распахнула его.

…Какой воздух… И небо сегодня безоблачное. Ну… если не считать небольшое скопление облачков над вершиной хребта, так это, похоже, постоянное явление.

Инессе Львовне хотелось в горы, но случай с Петром притупил желание. Теперь она уже согласна была просто погулять в окрестностях поселка.

…И почему в их рекламных проспектах ни слова не говорится о медведях? Когда же, наконец, освободится Леопольд Фомич и сможет показать местные красоты? Опять уехал по делам в Лесогорск. Надеюсь, к обеду он вернется. В конце концов, надо же быть благожелательным не только к странствующим бродягам, но и к порядочным женщинам, приехавшим на отдых… Павел Иванович… поначалу он держался так гордо, независимо, а теперь на глазах сник, выглядит таким потерянным, прямо жалко на него смотреть.

Инесса Львовна постояла у окна, глубоко вдыхая свежий, прохладный воздух, потом прикрыла окно, взяла книгу и углубилась в чтение.

Пока Инесса Львовна предавалась грустным мыслям, в одиночестве проводя время в своем номере, Павел Иванович поднимался по тропе, ведущей к вершине хребта. В его планы не входило покорение вершины, он намеревался остановиться на уровне альпийских лугов и постараться погрузиться в процесс творчества, чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, связанных с пропажей альбома.

Художник шел, погруженный в размышления и вышел из этого состояния, когда перед ним открылась панорама, еще вчера произведшая неизгладимое впечатление. И теперь он стоял и смотрел, мягко скользя взором по плывущей внизу зелени долины, голубоватой дымке далеких горных вершин и бездонной небесной глубине. Он так и стоял, задумчиво и неподвижно. Сзади, на тропе, послышались приближающиеся шаги и голоса:

— Глеб, ты посмотри, над хребтом опять собираются кучевые облака. Неужели, мы снова попадем под дождь?

— Возможно, горы собирают облачность на своих вершинах… Эти облака такие светлые, не похожи на грозовые. Но, в любом случае, мы будем отслеживать небесную обстановку и при первых признаках дождя быстро ретируемся…

Павел Иванович обернулся и приветливо поднял руку.

— Павел Иванович, мы с Глебом опять решили рискнуть и посетить альпийские луга. А что показывает ваш ручной барометр, будет ли дождь сегодня?

Художник перевел взгляд на циферблат ручных часов:

— Даже если и будет дождь, нам к нему уже не привыкать, — он грустно усмехнулся.

— Звучит не очень обнадеживающе, — хмыкнула Люся. — Пожалуй, дальше нам идти не стоит. Ой, какие красивые колокольчики! Я немного пофотографирую…

Глеб остался наедине с Павлом Ивановичем. Они стояли, храня молчание, глядя на расстилающуюся внизу долину. Глеб первым, дипломатично-нейтральным замечанием, нарушил затянувшуюся паузу:

— Я понимаю вашу озабоченность сложившейся ситуацией, ее неопределенностью…

— Вы сказали озабоченность, — Павел Иванович усмехнулся и повернулся к Глебу. — Молодой человек, если бы у вас украли полмиллиона, как бы вы себя чувствовали? Озабоченно? Я потрясен произошедшим.

Опять они помолчали, Глеб не решался снова начинать разговор.

— Я на пенсии, жена — тоже. Занимаюсь живописью, это и мое хобби, и средство заработка… Все, что я могу себе позволить — краткосрочные вояжи по Уралу, реже — в какой-нибудь удаленный уголок России. Рисую, продаю картины, стараюсь окупать поездки. Но у меня есть давняя мечта — совершить кругосветный вояж и создать целую галерею картин, запечатлев, так сказать, самые разные уголки мира. Чтобы превратить мечту в реальность, я и решился на продажу альбома с ценными марками Царской России. Одно время марки были моей страстью. Я долго, скрупулезно собирал этот альбом, немало вложил в него…

Павел Иванович вздохнул, опять помолчал.

— Но ничто в этом мире не вечно. Ни мы, ни наши страсти, ни помыслы. Вот я и решился на продажу альбома. С Леопольдом Фомичем меня свел случай на одной из выставок моих картин, где-то с полгода назад. Он заинтересовался морской тематикой, приобрел несколько полотен, да вы их видели в биллиардной комнате. Мы тогда разговорились, оказалось, что он интересуется первыми выпусками Российских марок. Позже мы еще пару раз встречались и назначили сделку по продаже альбома. Я до этого здесь не бывал, поэтому решил совместить дело с отдыхом и творчеством, но… судьбе было угодно иное…

Люся издали помахала им рукой. Она, увлекшись фотографированием, не заметила, как удалилась на порядочное расстояние и потихоньку возвращалась назад.

— Вы сразу догадались, кто владелец платка, найденного в вашей комнате?

— Это было нетрудно… Большой белый платок в крупную красную клетку. Только один человек им пользовался — Дормидонт Нилович. В день пропажи альбома, утром, мы встретились в холле, у него в руках был этот платок. И знаете, что… — Павел Иванович задумчиво посмотрел в глаза Глеба. — У меня появилось ощущение, что я где-то видел этого старика, но где? Не могу вспомнить. Возможно, на моих выставках…

Они помолчали. Глеб почувствовал искреннюю симпатию к Павлу Ивановичу, и чувство жалости побудило его сказать:

— Я… почему вас так подробно спрашиваю, дело в том, что я работаю в полиции, в основном занимаюсь делами, связанными с кражами…

Глеб замолчал, ожидая ответной реплики собеседника. Она последовала незамедлительно. Павел Иванович повернулся к нему, в его глазах мелькнула искорка надежды:

— Возможно, сама судьба свела нас именно сейчас. Тогда у меня к вам будет личная просьба: помогите мне! Не подумайте, что я не доверяю полиции, нет, но… вы же полицейский и, наверное, знаете, что расследования проводятся зачастую формально. Не подумайте, что я бросаю тень на полицию, нет, просто, когда дело коснулось меня лично, я испытал сильное душевное потрясение и ищу любую возможность вернуть альбом…

Эмоции переполняли Павла Ивановича, он снял очки, поморгал и промокнул глаза. Для Глеба эта просьба оказалась неожиданной. Его взгляд переместился в сторону тропинки, где Люся с фотоаппаратом в руках восторженно оглядывалась по сторонам.

— Ну что же… обещать многое — не в моих правилах. Могу сказать, что я не оставлю вашу просьбу без внимания. Сказать откровенно, меня заинтриговала эта кража, некоторой простотой… Но, скажем так, моя многолетняя интуиция подсказывает мне, что за всей кажущейся простотой скрывается нечто большее… В общем так, я здесь на отдыхе, но никто мне не запрещает беседовать с другими отдыхающими, с хозяевами гостевого дома, просто слушать, смотреть. Возможно, я опять подчеркиваю, возможно, я смогу вам помочь.

Павел Иванович кивнул и крепко пожал руку Глеба:

— Я понимаю вас, в любом случае, спасибо за внимание к моей персоне.

— Пока не за что… Вот еще что… ответьте мне на некоторые вопросы. Ваши марки были застрахованы?

Павел Иванович недоуменно посмотрел на Глеба.

— Извините за вопрос, но мне нужна откровенность во всем…

— Я понимаю, нет, не были.

— Хорошо, тогда следующий вопрос. Инесса Львовна знала про ваш альбом?

— Да… в день моего приезда, мы с Леопольдом Фомичем поднялись в мансарду, где расположились с целью посмотреть альбом и обсудить сделку. И так увлеклись разговором, что не заметили вошедшую Инессу Львовну. Полагаю, она могла слышать наш диалог, следовательно, знала о ценности альбома.

— Дормидонт Нилович мог как-то о нем узнать?

Павел Иванович задумчиво посмотрел на Глеба:

— Вы знаете… я не могу припомнить, чтобы он видел или слышал об альбоме, но…

Разговор, который у нас произошел незадолго до кражи, оставил у меня неприятное ощущение…

Павел Иванович рассказал Глебу о намеках и предостережениях Дормидонта Ниловича. Итак, размышлял Глеб… полученная от художника информация, полностью подтверждается словами свидетеля этой сцены — Инессы Львовны… Появился отправной пункт — если исключить экстрасенсорные способности, то Дормидонт Нилович обладал информацией о наличии в номере Павла Ивановича ценного альбома. Сверхспособности человека Глеб не исключал, но в своей практике ведения следственных мероприятий ему еще не приходилось с ними сталкиваться.

Пока Глеб обдумывал полученную информацию, его взор скользил по верхушкам елей в сторону вершины хребта, затем переместился вниз и остановился на черноволосой головке Люси, ее миниатюрной, стройной фигурке, пытающейся поймать в объектив пышный желтый цветок. Он отвлекся от разговора и залюбовался этой идиллической картиной, нарушаемой набегающими порывами ветра, да постоянным стрекотанием кузнечиков.

— … для полиции не составит особого труда найти Дормидонта Ниловича, — слова Павла Ивановича вывели Глеба из задумчивости. — Колоритный дедушка, такому не просто затеряться среди людей.

— В самом деле, — скорее машинально, чем обдуманно ответил Глеб и добавил:

— Вопрос в том, где его искать.

К ним подбежала Люся:

— Глеб, посмотри на хребет, там опять собираются тучи.

Облака сгустились над вершиной, образовав плотную, непроницаемую завесу, за которой уже не просматривался пик — скала Медвежий клык.

— Да, действительно, и ветер усиливается, — согласился Глеб.

— Подождите, я наведу справку у своего барометра, — откликнулся Павел Иванович. Он приподнял левую руку, на которой в лучах солнца заблестел широкий циферблат.

— Так… давление действительно ниже нормы, но это нормально, мы же находимся на высоте около километра, а вот стрелка барометра все же склоняется к отметке «осадки». Делаем вывод: будет благоразумнее двинуться в обратный путь, как бы этого не хотелось. Я только начал новый этюд…

Между тем чувствительный нос старшего лейтенанта полиции Глеба Непрухина среди аромата альпийских лугов уловил нечто иное — тонкий аромат духов, которыми пользовалась только одна женщина, его неповторимая Люся. Он еще раз бросил взгляд в сторону группирующихся гряд облаков над хребтом:

— Эти облака не выглядят грозовыми. Я уже заметил, что вершины горных хребтов имеют свойство притягивать влагу воздуха, поэтому над ними всегда висит облачность. Посмотрите в сторону Голубого хребта, и вы найдете подтверждение моим географо-метеорологическим познаниям.

— Как жаль, что мой муж служит в полиции, — сокрушенно покачала головой Люся, — Метеорология лишилась такого ценного работника. А вот мой педагогический опыт вопиет о приближении грозы. И кто из нас прав: педагог или полицейский?

Люся встретилась взглядом с глазами Глеба, и легкая улыбка заиграла на ее губах.

…Мой муж… он после свадьбы как будто помолодел. В глазах появились озорные огоньки. И даже улыбка, озарившая его лицо, вдруг напомнила мне… выпускной вечер. Сколько уже лет прошло…

Люся молча смотрела в глаза мужа, а ее мысли улетели далеко-далеко, в тот далекий вечер выпускного бала в средней школе Заозерска. Они танцевали, неуклюже наступая друг другу на ноги.

…А его глаза… они и сейчас такие же мальчишеские глаза…

Павел Иванович собрал этюдник, кивнул молодоженам и поспешил по тропинке вниз. Глеб и Люся шли, держась за руки, к беседке среди высоких трав. Они стремились укрыться в этом безлюдном горном уголке, чтобы побыть вдвоем… И позже, когда они сидели, прижавшись друг к другу, Глеб жадно ловил губами ее полуоткрытые губы…

…Какие у нее красивые волосы, ей очень идет гладкая прическа, а в глазах легкая грусть, грусть по отношению к себе самой…

Они не замечали, как темной массой нарастали над вершиной хребта и постепенно спускались ниже грозовые тучи. И только первые, сильные порывы ветра, да отдаленные раскаты грома заставили их вскочить и устремиться по тропинке в сторону лежащего далеко внизу Горного поселка.

Как ни торопился Павел Иванович, ему не удалось избежать дождя. В этот раз он предусмотрительно захватил зонт, но порывы ветра не позволили ему им воспользоваться в полной мере. В итоге брюки и обувь снова промокли.

Поднявшись на террасу, Павел Иванович отряхнул зонт. Вылезший из-под навеса Буян приветствовал его затяжным, хриплым лаем.

— Ты, наверное, хочешь мне втолковать, что умные псы сидят во время грозы под навесом, а глупые люди мокнут под ливнем? Не ворчи, я сам знаю, что ты прав.

Он еще немного постоял на террасе, любуясь стеной дождя, погрузившей в серую пелену крыши соседних домов, стряхнул воду с зонта и шагнул в холл.

Инесса Львовна, сидевшая в кресле, подняла взгляд от журнала:

— Опять дождь, и вы снова промокли насквозь? Я так и подумала, что будет дождь. Я чувствую непогоду. Атмосферное давление скачет, а я — метеочувствительна. Решила, что будет благоразумнее не выходить до обеда. Вы заметили, дождь опять идет в первой половине дня?

Павел Иванович буркнул в ответ что-то неопределенное и направился к своему номеру. Вслед ему долетали слова Инессы Львовны:

— А я разгадываю кроссворд. Знаете ли, хорошо успокаивает нервы, отвлекаешься…

Очутившись в номере, Павел Иванович почувствовал, что он сильно устал, устал больше морально, чем физически. Никуда не хотелось идти и никого не хотелось видеть. Переодевшись в сухую одежду, он сел в кресло и закрыл глаза. Постепенно голова наполнилась туманом, все мысли улетучились, и он не заметил, как погрузился в сон…

Стук в дверь заставил его встрепенуться и подняться.

— Извините, если не во время, — в дверях стоял Леопольд Фомич. — Я бы хотел переговорить с вами.

Павел Иванович утвердительно кивнул.

— Прежде всего, я хочу принести вам свои извинения в связи с пропажей альбома, — Леопольд Фомич присел на диван. — Мы связались с полицией и сообщили о произошедшем инциденте, описали приметы Дормидонта Ниловича, чтобы они уже могли начать его розыск. Я разговаривал с дежурным, он сообщил, что скоро к нам подъедет следователь и на месте проведет необходимые следственные мероприятия.

Павел Иванович отметил, что в тоне голоса Леопольда Фомича уже не было тех доверительных ноток, которые присутствовали при их прежних беседах. И от всей его фигуры исходила некая официальность должностного лица.

— Вот, собственно, с этим я и зашел к вам. По возможности, не покидайте в ближайшее время гостевой дом надолго. Полиция, прежде всего, захочет побеседовать с вами.

Павел Иванович опять молча кивнул, не желая продолжать беседу. Его взгляд был направлен в окно. Леопольд Фомич посидел некоторое время, затем поднялся:

— Мне очень жаль, что так все обернулось, поверьте, искренне жаль.

— Мне тоже, — не поворачивая головы в его сторону, ответил Павел Иванович.

— Будем надеяться на положительный исход расследования. Елизавета Капитоновна приглашает на обед.

Послышались шаги и звук закрываемой двери.

— Нет, уж лучше служи в полиции. Метеоролог из тебя совсем никудышный! Кто-то уверял меня, что облака не грозовые и дождя не будет…

Слова Люси были прерваны громким раскатом грома. Начавшийся с редких, но крупных капель дождь постепенно нарастал и приобретал силу ливня. Порывы ветра вырывали зонты из рук бегущих Глеба и Люси, обдавая их потоками воды.

— Нет, вам, мужчинам, доверять нельзя. У вас нет интуиции…

— Если следовать всегда женской интуиции, жизнь будет скучна, так как все будет известно заранее…

— Зато ноги будут сухие!

— У нас появилась новая добрая традиция — подъем на вершину хребта, причем в программу бесплатно добавлено дождевое омовение. Между прочим, я где-то читал, некоторые буддистские монахи практикуют такой досуг…

— Монахи… возможно, но ты сегодня вел себя совсем не по-монашески! — рассмеялась Люся.

Потоки воды скрыли тропу, бежать стало невозможно из-за встречающихся подводных камней и корней деревьев.

— Я заметила, что ты хотел побеседовать с Павлом Ивановичем, и оставила вас одних. Удалось что-нибудь выяснить?

— И да, и нет. Я задал Павлу Ивановичу вопрос, был ли застрахован альбом с марками. При этом очень внимательно наблюдал за ним. Это был скорее психологический тест, и Павел Иванович прошел его. У него действительно украли альбом. А в остальном, я пока на перепутье, версий множество, а оснований для подтверждения какой-либо из них — нет.

— А какие еще могут быть варианты? Разве не ясно, что одним из преступников является Дормидонт Нилович. Его неожиданное исчезновение, его платок, найденный в номере художника — все это указывает на его причастность к краже.

— Вот так и думают все, кроме… меня. Ну, смотри, как тебе такая версия: Дормидонт Нилович общается только с хозяевами гостевого дома. Утром он сообщает им, что собирается покинуть их гостеприимный дом, что и происходит. Неожиданно они находят платок, который Дормидонт Нилович по рассеянности выронил. Леопольд Фомич с Елизаветой Капитоновной решают воспользоваться ситуацией. Украсть альбом из номера художника для них не составляет никакого труда. Для направления полиции по ложному следу они подбрасывают платок. Возможен другой вариант — они крадут у него платок.

— Мне кажется, этот путь маловероятен.

— Почему же? Представь, Леопольд Фомич вызывает Дормидонта Ниловича на какой-нибудь разговор, выбирает тему, к которой старик неравнодушен, завязывается эмоциональный спор, во время которого Елизавета Капитоновна, незаметно приблизившись к деду со стороны спины, вытягивает из его кармана платок. Реально?

— Ну, допустим…

— Вот и все. Дед уходит, не подозревая о том, что вскоре окажется в розыске.

— А что, полиция объявила его розыск?

— Конечно. После обращения хозяев гостевого дома в полицию, они составят его фоторобот и объявят в розыск. Думаю, его быстро найдут, если только… — Глеб осекся.

— Если только, что?

— Ну… — Глеб подбирал слова, — … мало ли, что может случиться с человеком в лесу…

— Ты не учитываешь его лесного прошлого. Он может затаиться в какой-нибудь лесной глухомани. В лесу он как дома.

— Не исключено. Ну, вот мы и пришли.

Они преодолели водный поток на Лесной улице и добрались до ворот гостевого дома. Буян, очевидно, почуял их приближение, его прерывистый лай огласил округу.

— Хорошо, что есть сторожевой пес, облаивающий каждого, кроме хозяев. Это исключает проникновение незнакомцев со стороны, — заметил Глеб.

— Незнакомцев, да, — согласилась Люся. — Но не сбрасывай со счетов соседей. Например, Клавдию с Петром.

— Они не могли знать про альбом Павла Ивановича.

Не встретив никого в холле, Непрухины прошествовали в свой номер и, переодевшись в сухую одежду, спустились в столовую, где в одиночестве заняли свой привычный столик. Через открытую дверь кухни им был виден Леопольд Фомич, занятый приготовлениями к ужину. Елизавета Капитоновна принесла горячее блюдо и присела за их столик:

— Вы сегодня последние на обед. Опять попали под ливень? Я после каждого удара грома думала, неужели гроза опять застала вас на хребте?

— Наверное, тучи полюбили нас, или мы очень полюбили горы, — Люся улыбнулась и посмотрела на Глеба. — Нет новостей относительно пропавшего альбома и исчезнувшего дедушки?

— Увы, пока нет, — вздохнула Елизавета Капитоновна. — Лео специально съездил в Лесогорск, попытался там узнать про Дормидонта Ниловича, но безрезультатно. Там о нем никто ничего не слышал. Теперь настал черед полиции прояснять ситуацию.

В дверях кухни появился Леопольд Фомич. Рукава его рубашки были засучены, пояс перетянут фартуком.

— Что пожелаете, чай или кофе?

— С удовольствием кофе, — встрепенулась Люся.

— Лео, неси кофе и присоединяйся к нам.

Леопольд Фомич как будто только и ждал команды. Он тут же возник перед столиком, держа в руках поднос с чашечками дымящегося кофе.

— Леопольд Фомич, вы как сказочный джинн, по мановению волшебной палочки появляетесь с таким чудесным кофе, — улыбнулась Люся.

— По мановению моей волшебной руки, — Елизавета Капитоновна одарила мужа нежной улыбкой. — Я добавила в кофе лимон.

— Я с огромным удовольствием превратился бы в джинна, только чтобы угождать такой премилой компании, — даже в кухонной экипировке Леопольд Фомич был элегантен и сиял от удовольствия. — Горы на все накладывают свой отпечаток — превращая обычных людей в необычных, таких как я…

Было заметно, что Леопольду Фомичу нравится быть в центре внимания, ловить восхищенные взгляды.

— … здесь своя магическая прелесть. Горы… они как море, далекие острова… притягивают к себе. На первый взгляд, они выглядят сурово, даже аскетично, но это только первоначальное суждение. Посетите их раз, два… и вас будет тянуть к ним незримая сила. У нас сложилась, если можно так выразиться, постоянная гостевая клиентура. И эти люди… чем-то схожи друг с другом. Они немногословны, шумным компаниям предпочитают покой, уединение, ведут здоровый образ жизни, спортивны, подвижны. И все они попали под власть гор… добровольно позволили пленить себя… и с нетерпением жаждут новой встречи с горами.

— Теперь позвольте преподнести вам сладкий презент, наш небольшой сюрприз, — Елизавета Капитоновна слегка коснулась руки Леопольда Фомича.

— Минуточку, — Леопольд Фомич взвился над стулом и молниеносно скрылся на кухне. Вскоре он предстал вновь, неся на широкой тарелке торт. — Оп-ля.

И он грациозно преподнес его Непрухиным.

— Как необычно выглядит торт, как будто он сложен из отдельных блинчиков, — Люся с удивлением рассматривала торт.

— Признаюсь, это мой экспромт, — улыбаясь, произнесла Елизавета Капитоновна. — Люблю иногда поэкспериментировать на кухне, ну… и вот получился торт, называется «блинный». Все очень просто: слои из блинов, смазанные сгущенным молоком, а сверху — фруктовое ассорти. Сами можете побаловать им мужа.

— Как хорошо, что мы сидим здесь вместе, а ведь могли бы и не встретиться с Глебом, — грустная улыбка появилась на лице Люси.

Глеб привлек ее к себе:

— Ну, мы же теперь вместе. И, надеюсь, навсегда.

— Мы тоже не сразу нашли друг друга, — Леопольд Фомич обнял Елизавету Капитоновну. — Наш семейный стаж составляет десять лет, но, кажется, что мы всю жизнь рядом. И по этому поводу у меня есть что сказать.

Обняв жену, он продекламировал:

— «Уж десять раз промчались кони Феба вкруг моря и земли по тверди неба, и десять лет заемный блеск луны то меркнул, то светил с небесной вышины, с тех пор как сердце в нас Амур воспламенил, и руки Гименей на брак соединил…»

Его взгляд, устремленный на жену, дрогнул, глаза увлажнились, рука, в декламационном порыве, замерла в воздухе.

— Шекпир останется певцом любви на века, — в глазах Люси была легкая грусть.

Леопольд Фомич непринужденно улыбнулся:

— Вы правы, моя милая поклонница литературы. Четыре сотни лет назад этими словами Король изъяснялся в любви своей Королеве, — Леопольд Фомич нежно коснулся губами щеки Елизаветы Капитоновны, поймав ответный взгляд влюбленных глаз. — Эта сцена из «Гамлета». И там судьба их трагична. Надеюсь, она помилует нас и вас…

— Кому еще кофе? — Елизавета Капитоновна высвободилась из объятий мужа. — Может еще добавить…

Ее прервал пронзительный женский крик, шедший сверху, со стороны холла. Голос, несомненно, принадлежал Инессе Львовне, так как других женщин в этот момент не было в гостевом доме.

— Что-то случилось, — Елизавета Капитоновна встрепенулась и тревожно взглянула на мужа. Леопольд Фомич вскочил и ринулся наверх. Остальные, не раздумывая, последовали за ним.

Инесса Львовна, наваливаясь всем телом, пыталась удержать входную дверь, издавая охрипшим от крика голосом призывы о помощи:

— Помогите же! У меня уже нет сил держать! Там медведь! Он лапами наваливается на дверь и рвется сюда.

В подтверждение ее слов дверь содрогнулась от сильного толчка снаружи, послышалось рычание. Первым ей на помощь спешил Павел Иванович.

— Вот! Вы слышите?! — растрепанная, с расширенными и обезумевшими от страха глазами, Инесса Львовна пыталась удерживать дверь.

Трое мужчин одновременно оказались рядом с ней.

— Успокойтесь, мы сейчас закроем дверь, — проговорил Леопольд Фомич. — Идите, присядьте на диван. Лизи, позаботься об Инессе Львовне.

Но побледневшая Инесса Львовна не могла сдвинуться с места:

— Я только хотела выйти, чтобы посмотреть, кончился ли дождь. Начала открывать дверь, а медведь своей лапой как бахнет! — Инесса Львовна сделала резкий взмах рукой. — Чуть мне по лицу не попал. Я осталась жива только потому, что не успела выйти наружу.

Леопольд Фомич тем временем немного приоткрыл дверь. Снаружи опять послышалось рычание, но в этот раз оно перешло в повизгивание и лай.

— Буян! Так это ты, проказник! Ты что мне гостей пугаешь?!

— Так это ваша собака?! Час от часу не легче! — Инесса Львовна всхлипнула и закрыла лицо руками. Ее тело била сильная нервная дрожь. Она подошла к дивану и обессилено рухнула вниз. Леопольд Фомич повернулся к жене:

— Лизи! Принеси бананы с кухни.

— Бананы… какие бананы?! Зачем бананы?! — Инесса Львовна непонимающе уставилась на Леопольда Фомича.

— Не волнуйтесь так, — Леопольд Фомич ободряюще посмотрел на нее. — Все уже в порядке. Просто сегодня я пошел кормить Буяна, когда уже начиналась гроза. Кашу с мясом я взял, но, в спешке, забыл захватить бананы. Вот Буян и пришел их просить…

Елизавета Капитоновна вернулась с парой очищенных бананов в руке. Леопольд Фомич взял их и быстро выскользнул наружу, плотно заперев за собой дверь.

— Как такое могло случиться? У вас тут что? Гостевой дом или дом ужасов?! — Инесса Львовна истерично всхлипывала, отчаянно взмахивая руками. — Если ваша собака вырвется и нападет на человека, вы понимаете? Вас же будут судить за это! А какие у нее лапы и морда! Она вскочила на задние лапы, и я приняла ее за медведя!

Елизавета Капитоновна обняла ее за плечи:

— Милая, дорогая Инесса Львовна. Я вам обещаю, сейчас муж выяснит, почему Буян оказался вне клетки. Такое больше не повторится… Посидите тут, я принесу вам успокоительное.

Когда Елизавета Капитоновна вернулась, неся лекарство для Инессы Львовны, в холл со двора зашел Леопольд Фомич. Он присел рядом с Инессой Львовной и взял ее за руку:

— Я приношу глубочайшие извинения за случившееся. По моей вине собака выбежала из ограждения. Я вышел покормить ее, когда начиналась гроза. Поторопился и не полностью закрыл засов. А он, видимо, лапой надавил или боком прижался, дверца и открылась.

— Нет, мне надо уезжать отсюда. Начало было малоприятным, и я предчувствую, что добром это не кончится! Случай с собакой только подтверждает мои опасения.

— Инесса Львовна, — доброжелательный, успокаивающий голос Елизаветы Капитоновны немного поубавил нервное напряжение женщины. — Выпейте эту настойку, отдохните, успокойтесь, а потом Леопольд Фомич организует вам прогулку в сторону вершины хребта, откуда открываются самые замечательные виды. Вы отвлечетесь, и потрясение само собой забудется. Зато получите массу положительных эмоций и впечатлений.

— Спасибо вам за добрые слова. Поверьте, я ничего не имею против вас, вы с мужем… ну, просто замечательные люди, я восхищаюсь вами, — в глазах Инессы Львовны вновь заблестели слезы. — Я все понимаю, так получилось. Я не виню вас, поверьте.

Инесса Львовна обняла Елизавету Капитоновну и поспешила в свой номер.

Кофейная церемония была прервана инцидентом с собакой, поэтому Глеб и Люся вернулись в свой номер.

— Я чувствую некоторую неловкость. Леопольд Фомич с Елизаветой Капитоновной подготовили специально для нас такой приятный, неожиданный сюрприз, что мне кажется, нам надо как-то отблагодарить их… — Люся вопросительно посмотрела на Глеба.

— Я с тобой согласен. Теперь мне нужно обернуться джинном и вознаградить их каким-нибудь экзотическим блюдом.

— Джинном, может, и необязательно, а вот полицейским желательно. Что скажешь?

Глеб задумчиво потер рукой подбородок:

— Скажу, что ты у меня самая замечательная жена на свете.

— А если серьезно…

— А если серьезно… после сегодняшнего разговора с Павлом Ивановичем, я чувствую обиду в душе, что не могу развернуться в полную силу и применить все свои способности, чтобы помочь ему. Так… — Глеб задумчиво посмотрел на жену. — Давай поступим следующим образом, я не погрешу против истины, если побеседую с нашими милыми хозяевами, сославшись на просьбу Павла Ивановича о помощи. Ты согласна со мной?

— Конечно, Глеб. Может, что-то и прояснится.

Глеб вышел в холл. Кроме мягкого сумрака и тишины, нарушаемой лишь тиканьем настенных часов, тут никого не было. Он немного посидел в кресле, затем неторопливо спустился в биллиардную. Ему почему-то вдруг показалось, что все обитатели покинули дом. Он задумчиво постоял около биллиардного стола, потом подошел к картинам.

…Лазурная волна застыла в своем беге, рассыпавшись белоснежной пеной на блестящих от воды камнях берега. В туманной дали замерли чайки, раскинув на лету крылья. Невидимый ветер пригибал к земле кустарник, окаймляющий светло-желтую полоску песчаного берега.

…Я никогда не был на море. А ведь это не менее впечатляющее зрелище, чем горные вершины…

Скрип двери, донесшийся откуда-то сверху, из холла, заставил его очнуться от задумчивости. Он поднялся по лестнице и подошел к двери административного номера, прислушался. Глухо доносившиеся голоса Леопольда Фомича и Елизаветы Капитоновны говорили о том, что хозяева дома. Он еще постоял, в раздумье поглядывая на дверь, затем тихо постучал.

Ему открыла Елизавета Капитоновна.

— Прошу прощения за беспокойство, я по просьбе Павла Ивановича хотел бы побеседовать с вами и вашим мужем относительно кражи, когда вам будет удобно…

Ему показалось, что Елизавета Капитоновна немного смутилась, ее голос зазвучал нерешительно:

— Вообще-то… мы с мужем сейчас как раз свободы от хозяйственных дел и могли бы поговорить… Да… вы проходите, не стойте на пороге.

Она повернулась в сторону комнаты:

— Лео! С нами хочет побеседовать Глеб. Это насчет кражи.

— Конечно, конечно! — из комнаты донесся голос Леопольда Фомича. — Пусть проходит.

— Проходите в нашу гостиную, — Елизавета Капитоновна провела Глеба в просторную комнату. Леопольд Фомич поднялся с дивана, отложив книгу на небольшую этажерку:

— Прошу вас… а я грешен, люблю в свободное время почитать. Вот, решил Чехова перечитать, знаете ли… тончайший психолог, а какой язык… да… интеллигентнейший был человек… ну, да ладно, Лизи, — обратился он к застывшей у двери жене, — я полагаю, наш гость не откажется оценить скромные дары Бахуса. Располагайтесь, мы ненадолго вас покинем.

Глеб прошел по мягкому ковру, осматриваясь вокруг. Потом подошел к книжному шкафу у окна, задумчиво пробежал взглядом по корешкам книг…

Глеб любил читать, правда, на это у него почти не оставалось свободного времени. Но он оценил подборку книг, отражающую литературный вкус хозяев. Здесь были как классические, так и современные, незнакомые Глебу авторы.

Глеб осторожно открыл стеклянную дверцу и ощутил легкий запах старых книг, такой знакомый с детства, напоминающий школьную библиотеку. Осторожно вытащил одну из книг Шекспира в довольно потрепанной обложке. Бумажные закладки высовывались из толщи страниц. Он наугад открыл одну из них и заметил многочисленные карандашные пометки на полях с комментариями, восклицательными и вопросительными знаками.

За спиной раздался голос Леопольда Фомича:

— Да, молодой человек, книги — моя слабость… Без общения с ними жизнь кажется унылой, безликой… Да вы присаживайтесь на диван, чувствуйте себя гостем, а нам предоставьте право насладиться ролью хозяев, — Леопольд Фомич поставил столик между диваном и двумя креслами. — Так будет удобнее. Хочу предложить вашему вниманию бутылочку вина.

Бутылочке составили компанию бокалы и коробка конфет.

— Право, не стоило так беспокоиться, — Глеб ощущал неловкость от причиненных хлопот.

— О… не волнуйтесь, — Леопольд Фомич откупоривал бутылку вина. — Мы никак не могли найти повод, чтобы вкусить сей дар Бахуса.

— Попробуйте конфеты, это — мои любимые, — Елизавета Капитоновна улыбнулась и открыла коробку.

Они выпили. Вино оказалось крепким, у Глеба слегка закружилась голова. Леопольд Фомич, прокашлявшись, обратился к нему:

— Нам ужасно неприятно то, что произошло здесь, в гостевом доме, — он вздохнул, покачал головой. — Никогда не было ничего подобного. Мы — в шоке, в растерянности, — он посмотрел на Елизавету Капитоновну, — признаться, даже не знаем, как поступить в данной ситуации… Мы понимаем, что надо обращаться в полицию, мы так и сделали, но ощущение ответственности за произошедшее так давит на нас, ну… и потом… как на это посмотрят владельцы гостевого дома?

Он замолчал, задумчиво барабаня пальцами по полированной поверхности столика.

— Мы пока им ничего не сообщали, надеемся… — он развел руками, — … на то, что все как-то разрешится. Лизи сказала мне, что вы — следователь, и, возможно, что-то подскажете нам…

Леопольд Фомич откинулся на спинку кресла с бокалом в руке. Его взгляд застыл, выжидательно направленный на Глеба. В глазах сидящей на краешке кресла Елизаветы Капитоновны читались беспокойство и тревога.

Чтобы как-то уменьшить нависшее психологическое напряжение Глеб решил начать беседу с отвлеченных тем:

— Я помню, в детстве собирал монеты, конечно, серьезным коллекционированием это не назовешь, но помню свои детские впечатления, когда держишь монету в руке… на ней какие-то буквы, ветви растений, лица людей. Все это было так диковинно. Я их складывал в стеклянную банку и прятал в шкафу под одеждой. Конечно, родители знали о ее существовании, но мне она казалась кладом. Когда никого не было дома, я доставал свои сокровища и осторожно перебирал их… А потом, со временем, раздал, выменял…

— Я вас понимаю, — вздохнув, улыбнулся Леопольд Фомич. — Не ошибусь, если скажу, что вся детвора Советского Союза что-нибудь да собирала. Жизнь была другой… Я тоже начинал с монет, потом переключился на марки. Что-то покупал, что-то продавал. Недавно увлекся периодом Царской России. И марки Павла Ивановича представляли для меня драгоценнейшую находку.

Леопольд Фомич прокашлялся и бросил на Глеба пристальный взгляд:

— Но… строго между нами. Признаюсь вам, я не собирался покупать весь альбом, откуда у меня такие деньги?! Но несколько марок меня очень заинтересовали.

Леопольд Фомич прервался, наполнил бокалы:

— Не могу спокойно говорить, — залпом осушил бокал, вздохнул. — Представьте мое разочарование… Ну дед! — он покачал головой. — Ткнул пальцем и попал в самое золото…

Леопольд Фомич вернул пустой бокал на столик. — Давайте так: вы лучше спрашивайте, а мы постараемся как можно точнее отвечать на вопросы.

— Хорошо, — Глеб кивнул. — Расскажите мне все, что вам известно о Дормидонте Ниловиче.

Леопольд Фомич взглянул на жену и, с ее одобрительного кивка, начал:

— Моя милая Лизи не даст мне ошибиться. Впервые этот субъект появился недели три назад, назвался Дормидонтом Ниловичем. Вы согласитесь со мной, как красиво, по-старорусски это звучит… Дормидонт Нилович… Так вот, пришел он также из ниоткуда, одет был также и поведал нам душещипательную историю о размолвке со своей благоверной супругой… не помню, как он изволил звать-величать ее, да это и не важно.

— И принес рыбку, — добавила Елизавета Капитоновна.

— Да, принес рыбку и подкупил нас ею. Хороша была рыбка, я уже и не вспомню, кажется, налим?

— Нет, дорогой, я помню, в тот раз была щука, — произнесла Елизавета Капитоновна.

— Ну… как я мог забыть, конечно, щука, — Леопольд Фомич хлопнул себя по лбу и укоризненно покачал головой. — Щука, ты еще приготовила ее под паром и подала с овощным рагу.

— Ты все вспомнил правильно, милый, — лицо Елизаветы Капитоновны украсила воздушная улыбка. — Он нас так очаровал этой своей староукладностью, эдакой… древне-русской самобытностью. Мы полностью попали в плен его обаяния, и предложили порадовать нас и наших гостей своим присутствием.

— И как долго он вас почтил своим присутствием? — Глеб невольно воспроизвел тон беседы, заданный хозяевами.

Елизавета Капитоновна немного нахмурилась, напрягая память:

— Да… дня два или три. Я и не помню уже, — она посмотрела на мужа.

— Что-то около того, — поддержал он жену. — И вы знаете, также исчез по-английски, не прощаясь.

— И я сейчас вспомнила. Ключ оставил под ковриком.

— А в тот раз ничего не пропало? — спросил Глеб.

— Вроде нет… — неуверенно ответил Леопольд Фомич и вопросительно посмотрел на Елизавету Капитоновну. — А-а, я вспомнил! У одной пожилой дамы пропали очки.

— Милый, ты ошибаешься. Я все помню. Она сама положила очки не на свое место, и мы потом совместными поисками их обнаружили. Но вы не знаете самого главного, — Елизавета Капитоновна встрепенулась и, прищурив глаза, посмотрела на Глеба. — Дормидонт Нилович обладает экстрасенсорными способностями.

Она замолчала, предвкушая реакцию Глеба, которая, впрочем, не заставила себя долго ожидать:

— Интересно… и какими?

— Я вам сейчас расскажу один случай, который очень сильно поразил нас с мужем…

— Подожди, Лизи. Перед тем, как мы откроем нашему гостю сию тайну, надо испить по бокалу этого чудесного вина, — не дожидаясь ответных реплик, Леопольд Фомич наполнил бокалы. — Предлагаю тост… есть одна тайна, которая, по словам Вольтера, окутывает этот прекраснейший из миров — тайна женского сердца. Я предлагаю за нее выпить.

Глеб чувствовал, как хмель еще более затуманивает голову, мысли рассеивались, заранее подготовленные вопросы забылись. Поставив пустой бокал на столик, он расслабленно поглядывал на супругов.

— Ну, теперь я расскажу, — вкрадчивым голосом начала Елизавета Капитоновна. — Я хватилась своего паспорта. Ну… все проверила, нигде не могу найти. Помнишь, Лео, ты мне тоже помогал искать?

— Конечно, помню. Все перерыли, исчез…

— Да, все перерыли, нет паспорта. А мне нужно было оформлять бумаги, деловые бумаги, а без паспорта я ничего не могла сделать. Мы уже решили обратиться за выдачей нового, а тут у нас как раз и гостил Дормидонт Нилович. Видит, что я хожу по холлу, осматриваюсь, он и спросил, что я потеряла. Я рассказала. И вот, самое главное. Он берет меня за руку, вот так… — Елизавета Капитоновна взялась рукой за запястье Глеба. — И говорит: «Присядем-ка на мягкое», а сам пальцем указывает на диван в холле. Мы присели, он продолжает держать меня за руку и своим взглядом так пристально смотрит мне в глаза, что мне даже неловко стало, и говорит: «Поищите в книгах на второй полке». Ну, я, конечно, скептически к этому отнеслась, подумала, стар дедушка, чудит немного. А когда вернулась к себе, подошла к книжному шкафу… и там, где он указал, между книг лежит мой паспорт. Что, вы, как следователь, на это скажете?

Глеб неопределенно пожал плечами:

— Мы не работаем со сверхестественными силами, наш круг интересов ограничивается человеческими слабостями и прегрешениями, поэтому не знаю, что вам сказать… У меня к вам другой вопрос. Вспомните, в каком номере тогда останавливался Дормидонт Нилович?

Последовал обмен вопросительными взглядами между супругами.

— Я не уверена, но мне кажется, он останавливался в номере, который сейчас занимает Павел Иванович. Постойте, я взгляну на запись регистрации гостей, — Елизавета Капитоновна поднялась и прошла к небольшому секретеру в угловой части комнаты, звякнула ключами и достала толстую, потрепанную тетрадь:

— Сейчас я найду… вот… с третьего по шестое августа Дормидонт Нилович занимал номер… э-э… Павла Ивановича.

— Понятно, — коротко ответил Глеб. Он хотел задать вопрос о регистрации паспортных данных, но вспомнил, что у них с Люсей паспорта при въезде в гостевой дом никто не спрашивал. Тогда он задал следующий вопрос:

— Дормидонт Нилович не сообщил вам, где он постоянно жил, расставшись со своей… бабушкой?

— Я помню, он сказал, что пока остановился в избушке староверов, — после некоторой паузы сообщил Леопольд Фомич.

Беседу неожиданно нарушил телефонный звонок.

— Алло, да, да, Люся… — Глеб ощущал некоторую неловкость.

— Глебушка, с тобой все в порядке? Я волнуюсь, ты где? — доносилось из трубки. Глеб прикрыл ее ладонью:

— Все нормально, Люся. Я… в гостях у Леопольда Фомича и Елизаветы Капитоновны, — Глеб чувствовал, что вино сыграло свою роль, он с трудом выговорил имена и отчества хозяев гостевого дома. К тому же, при этом он заметил, как с едва уловимыми улыбками переглянулись супруги, что еще больше сконфузило его.

— Ты скоро?

— Скоро, скоро, — и он отключил телефон. — Жена волнуется, потеряла, говорит…

— Позвольте мне предложить тост по этому поводу…

— Нет, нет, — Глеб прикрыл ладонью свой бокал. — Благодарю вас, но… мне уже хватит.

— Обижаете, осталось совсем чуть-чуть, — Леопольд Фомич повернул бутылку к окну. — Буквально, на последний тост.

Глеб с большой неохотой согласился. Они выпили за будущее потомство Непрухиных.

— Вы совсем не пробуете конфеты. Возьмите вот эти, — Елизавета Капитоновна указала Глебу на замысловатые завитушки шоколада.

— Теперь давайте сменим тему и поговорим о Павле Ивановиче, — шоколад таял во рту Глеба. — Как давно вы его знаете?

— Я познакомился с ним на выставке картин, где-то… — Леопольд Фомич напряг память, — где-то с год назад. Кстати, именно в тот раз я приобрел картины, украшающие нашу биллиардную комнату. Помню, мы разговорились, и я узнал, что он коллекционирует раритетные марки Царской России. Когда он решился на продажу альбома, я предложил совершить сделку здесь, зная о его пристрастии к пейзажной живописи.

— Когда вы договорились о сделке?

— Месяца полтора назад.

— Кто-либо кроме вас двоих мог знать про сделку?

— Я никому не говорил… ну, за исключением Лизи. Полагаю, и не в интересах Павла Ивановича было разглашать эти сведения.

— Кто-либо из присутствующих сейчас в гостевом доме, я имею ввиду, Инессу Львовну и исчезнувшего Дормидонта Ниловича, мог узнать о наличии у Павла Ивановича альбома с марками?

Леопольд Фомич рассказал Глебу о появлении Инессы Львовны в мансарде во время беседы с Павлом Ивановичем.

— А что касается Дормидонта Ниловича… то у него не было возможности узнать про альбом… во всяком случае, от нас с Лизи.

— Где у вас хранятся ключи от номеров?

— В этом секретере, — показала Елизавета Капитоновна. — Он всегда заперт, а ключи от него я ношу с собой.

— Когда мы отсутствуем, то закрываем и наш номер, — добавил Леопольд Фомич.

— Инесса Львовна впервые посещает ваш гостевой дом?

— Да.

Глебу удобно было сидеть, навалившись на мягкую спинку дивана. Уютная атмосфера номера, выпитое вино, непринужденная беседа — все это вызывало у него прилив сонливости. Он на минутку прикрыл глаза, откинул назад голову. Никаких выстроенных логических гипотез не было. С трудом он заставил себя преодолеть сонливость и вернуться к беседе:

— Итак, можно подвести некоторые итоги нашего… — он оглядел столик с бутылкой и шоколадом, — … разговора. В качестве рабочей гипотезы у меня есть только одна версия… Дормидонт Нилович, останавливается в вашем гостевом доме, неким образом узнает про ценный альбом, находящийся в номере Павла Ивановича. Выбрав момент, он открывает ключом, неизвестно как у него оказавшимся, номер Павла Ивановича и крадет альбом. При этом он теряет платок, которым довольно часто пользуется у всех на виду…

— Ну… видимо… он спешил и не заметил, как платок выпал из кармана, — предположил Леопольд Фомич.

— Принимаю, но поспешность не помешала ему закрыть за собой номер. И далее… след его теряется… — Глеб вопросительно посмотрел на Леопольда Фомича, который в ответ понимающе кивнул.

— Он мог сменить одежду, побриться, — неуверенно предположила Елизавета Капитоновна. — И теперь скрывается в каком-нибудь глухом месте.

— Принимаю, но для меня остаются две загадки: как он узнал про альбом, и с помощью какого ключа он проник в закрытый номер?

— «Есть многое на свете, друг Горацио, что объяснить способны лишь немногие…» — меланхолично процитировал известного классика Леопольд Фомич.

Глеб поднялся:

— Спасибо вам за гостеприимство и приятную беседу.

— Скоро нам предстоит еще одна подобная беседа. Перед ужином мы ожидаем прибытие полиции, — сказал Леопольд Фомич.

Глеб не сразу вернулся в свой номер. Он неспешно прошелся по холлу, взял со столика журнал, положил назад. Потом зачем-то разложил журналы и газеты на аккуратные стопки. Перед глазами мелькнула шахматная доска, и сразу вспомнился дед. Он любил играть в шахматы, играл хорошо и научил Глеба некоторым началам шахматных партий.

…Первый ход я сделал, каким будет следующий?

Постоял немного около столика и направился в свой номер.

— Ну, что-нибудь прояснилось? — Люся вопросительно посмотрела на мужа. — Ты выпил?

— Меня угощали, а отказаться было неудобно.

Глеб подошел к окну. Небо начинало проясняться, лучи солнца пробивались сквозь скопления облаков над вершиной хребта.

— Все указывает на Дормидонта Ниловича, и его исчезновение только усиливает подозрение. Версий — множество, но нет ни одной весомой зацепки, чтобы остановиться на какой-нибудь из них… — Глеб прикрыл глаза.

Его размышления прервала Люся:

— Погода улучшается. Мы не пойдем прогуляться перед ужином?

— А… да, да, — Глеб вышел из задумчивого состояния и повернулся к Люсе. — Пойдем. Кстати, по пути мы можем зайти в магазин, купить что-нибудь вкусненькое к чаю…

Люся с улыбкой посмотрела на него:

— Вот, что значит быть женой следователя. Начинаешь с полуслова понимать, что у мужа на уме. Прямо бы сказал, что тебе желательно побеседовать с Клавдией и Петром.

Пообедав, Павел Иванович вернулся в свой номер. Удрученное состояние, в котором он пребывал, только усилилось после разговора с Леопольдом Фомичем. Возникшее сразу после кражи потрясение вызвало шок. Никакие логические построения не укладывались в голове. Примитивная дерзость кражи альбома, в который была вложена его душа и многолетние финансовые накопления, породила апатию ко всему окружающему. Не было желания ни рисовать, ни наслаждаться видами высокогорных лугов и каменных утесов хребта, ничего… Просто сидеть в номере и бессмысленно смотреть сквозь оконное стекло куда-то вдаль…

Но слабая надежда на возвращение альбома еще теплилась в его сердце. Шок уступил место печальному состоянию души. Апатичное бездействие невольно привело к желанию взглянуть на свою жизнь со стороны… До сих пор он пребывал в замкнутом своими личными интересами мире, полном художественных поисков и планов с ними связанных. Сейчас же сильная душевная встряска позволила разомкнуть его, посмотреть на окружающих другим взглядом. И тогда, в холле, когда Инесса Львовна, еще не отошедшая от потрясения, связанного с вырвавшейся из вольера собакой, сидела на диване, он ощутил душевный порыв — подойти, поговорить, успокоить. В тот момент, рядом с Инессой Львовной была Елизавета Капитоновна, и Павлу Ивановичу не представилась возможность поговорить с ней. Тогда он ушел в свой номер, а теперь, по прошествии нескольких часов, он снова ощутил это желание.

Павел Иванович решительно поднялся и вышел в холл, направляясь к номеру Инессы Львовны. Постучал. Дверь распахнулась. Изумление отразилось на лице женщины:

— Вы… ко мне?

Ее изумление несколько сбило душевный порыв Павла Ивановича, еще находящегося под воздействием своих переживаний:

— Я… собираюсь начать еще одну картину с видом на озеро. Подумал… вам, возможно, было бы интересно составить мне компанию. Пейзажная живопись оказывает успокаивающее действие на нервную систему, а мне это, как и вам, сейчас необходимо.

— Ой, я… с удовольствием присоединюсь к вам! — радостное удивление зазвучало в голосе Инессы Львовны. — Я планировала прогулку перед ужином. Вы правы, хочется успокоить нервы. Не могу места себе найти в номере, а ходьба успокаивает своей монотонностью, да и аппетит к ужину нагуляется.

— Тогда подождите меня в холле. Я переоденусь и захвачу этюдник.

Инесса Львовна была приятно удивлена предложением Павла Ивановича, это было так неожиданно… она, погруженная в себя, подошла и присела на краешек дивана в холле.

…Понятно, что Павел Иванович находится в сильном стрессе в связи с потерей альбома. Ему тяжело нести все в себе, хочется выговориться. Все это ясно без слов.

Открылась дверь номера Непрухиных, и Глеб с Люсей направились к выходу. Инесса Львовна окликнула их:

— Вы на прогулку?

— Да, вот решили пройтись немного. После дождя воздух так освежает, — Люся постаралась ограничиться короткими фразами.

— А я ожидаю Павла Ивановича, — Инесса Львовна слегка улыбнулась и кивнула им.

Буян отметил выход четы Непрухиных за пределы гостевого дома отчаянным лаем.

— Собака никак не может привыкнуть к гостям, — заметила Люся, когда они оказались на улице.

— Можно очень просто расположить этого грозного пса к своей персоне. Надо регулярно угощать его… бананами.

— Ты видел, какой взгляд скрывался за улыбкой Инессы Львовны? С этой женщиной сложно найти общий язык.

— Согласен. С мужчинами проще, — ответил Глеб. — Ну, куда направимся?

— Мы же собирались в магазин, — Люся с лукавой улыбкой посмотрела на мужа.

— В магазин, так в магазин. Тем более, у него обновили фасад.

Они поднялись по крошившимся цементным ступенькам крыльца и зашли в магазин. За прилавком, сплевывая кожурки семечек на маленький обрывок газеты и уткнувшись в книжку, скучала Клавдия:

— А-а, захотелось вкусненького? Проходите, выбирайте. У нас ассортимент побогаче, чем в меню гостевого дома.

— Нам… что-нибудь из выпечки и чай, — ответила Люся, оглядывая полки с продуктами.

— Вся выпечка сегодняшняя. Мои пирожки с яблоками попробуйте.

— Ты будешь? — Люся посмотрела на Глеба. В ответ тот неопределенно пожал плечами.

— Давайте пирожки и чай.

— Дед-то ваш не вернулся? — спросила Клавдия, включая электрочайник.

— Нет, — коротко ответил Глеб.

— Лизавета говорила, что альбом-то очень дорогой был. Мужик-то, поди, сильно переживает. Я ей сразу сказала: «Вызывайте полицию», а она мне в ответ: «У нас своя полиция уже проводит следствие». Это вы в полиции работаете?

Глеб утвердительно кивнул.

— А-а, я-то подумала, что она шутит. А полицию не хочет вызывать, чтобы не спугнуть отдыхающих и не подмочить себе репутацию. У нее же есть конкуренты. Вон там… дальше по улице недавно открылся еще один гостевой дом.

Клавдия налила в одноразовые стаканчики чай, принесла пирожки. Люся переглянулась с Глебом:

— Выпейте чашечку с нами за компанию, мы угощаем.

— А что?! С добрыми людьми и чаек в радость.

Они прошли к небольшому столику, уступающему в чистоте своим конкурентам из гостевого дома напротив.

— А Петр ваш где? — спросил Глеб.

— На хоздворе, в железяках копается. Все что-то мастерит, улучшает, правда… на результатах продаж это как-то не сказывается. А знаете что?! Я ведь тогда видела, как этот ваш дед-то пошел. Вышел из ворот, идет с палочкой, авоську несет. Кто же мог подумать-то, что в авоське-то альбомчик спрятан?!

— Он раньше уже останавливался у Елизаветы Капитоновны? — поинтересовался Глеб.

— Был он… где-то с месяц назад. Только ненадолго. Все рыбу ходил ловить, а Лизавета ее готовила и угощала гостей. Он и к нам тогда пришел с рыбой-то. Помню, зашел, стучит своей палкой, подходит к прилавку и просит пива да сухариков. Я еще посмеялась тогда, говорю: «Зачем Вам к пиву сухарики? Вы своей рыбкой-то и закусывайте». Забавный старик… — Клавдия покачала головой. — Представляете, что он мне учудил? Говорит: «Ты, мол, вижу, по небу судьбой своей интересуешься?» Причем, говорит так чудно, словечки всякие старые вставляет. И заявляет, что, хотя по луне и звездам водолей не подходит козерогу, но наш с Петькой союз он видит прочным и долговечным. Нет, вы представьте себе, откуда он узнал про наши знаки зодиака? — глаза Клавдии округлились от удивления. — Ему же никто из нас об этом не говорил! Петька подтвердит, что все так и было. Я потом Лизавете это рассказала, так она смеется, говорит: «Да не может такого быть». Как не может?! Петька свидетель, он рядом с ним сидел, пивком пробавлялся. Ой, заговорилась я тут с вами, давайте еще чайку добавлю.

Клавдия убежала за прилавок и вернулась с кипящим электрочайником.

— А вы с самого утра вчера магазин обновляли? — Глеб сделал маленький глоток, чай был горячий. — Можете уточнить, кто и в какое время, хотя бы приблизительно, выходил и возвращался в гостевой дом?

— А почему бы и не уточнить? Щас уточним… Я начала красить после астрологического прогноза, Петька уже утопал в лес. Слышу… Буян залаял, и вышел ваш пострадавший… художник. Мы еще с ним перекинулись парой фраз, и он направился в сторону озера.

— Время, вы, конечно, не сможете уточнить, когда вышел Павел Иванович? — спросил Глеб.

— Нет. Я торопилась. На часы смотреть было некогда. Вот, когда дед вышел, было где-то около одиннадцати. Я еще перед этим на часы посмотрела, думаю, надо поспешить, Петька вернется, а я ему сюрприз: на-те-ка стенки-то новые, золотистые. Слышу… калитка скрипнула, обернулась… идет со своей авоськой, стучит палкой. Ну… прямо вылитый паломник, как в старину ходили. И направился по тропинке в сторону озера. По ней можно и к староверам, и на хребет. После него прошло… минут тридцать-сорок, слышу… опять Буян залаял. Эта выходит, ну, знаете, об ком я?

— Инесса Львовна, — деликатно подсказала Люся.

— Она самая, — Клавдия поморщила нос. — Есть же среди… ваших, городских, такие…

Она не подобрала определения для «таких городских» и продолжила:

— Идет, голову задрала в сторону, ну, чтобы меня не видеть. А с чего собственно ей так себя вести?!

— Конечно, не с чего, — согласился Глеб. — У нее было что-нибудь в руках?

— Сумка через плечо и, кажется, все. Я же не вглядывалась в нее. Да сдалась она мне… Тоже пошла в сторону озера. Давайте еще чаю? Как пирожки?

— Спасибо, очень вкусные, — благодарно кивнула Люся.

— Сама пеку, сама продаю. Наши-то, деревенские, больше мою выпечку берут, чем городской привоз. Бизнес! — Клавдия самодовольно улыбнулась. — Петька эти пирожки о-очень обожает! Еще будете?

Люся посмотрела на Глеба, тот как-то неопределенно пожал плечами, хмыкнул, и она расценила это, как согласие мужа на добавку:

— Не откажемся, но… вы с нами.

Клавдия нырнула за прилавок и вернулась с пакетом еще горячих, ароматных пирожков:

— Так вот, потом ближе к обеду, наверное… около часу дня было, прибыл Леопольд Фомич.

— Он на машине был?

— Ну, да. Он всегда на ней в Лесогорск ездит.

— А когда он в то утро уехал в Лесогорск, вы видели? — Глеб успевал распределять внимание между пирожками, чаем и задаванием вопросов.

— Не-е, не видела. Он обычно рано уезжает. Я еще магазин не открываю. Вижу, он едет, еще махнул мне рукой, спросил, где Петька. И тут я спохватилась, думаю… ушел Петька около девяти утра, грибы собирать, сказал, что через пару часов вернется, а уже час скоро. А тут и дождь начался. Ну, я быстро свернулась, а сегодня вот встала пораньше, да закончила покраску. А… еще забыла… эта, городская, перед приездом Леопольда Фомича вернулась. Идет… гривой машет…

Они еще немного посидели, пока не допили чай.

— Вы не подскажете, где тут можно купить свежего молока? — спросила Люся, когда они уже направлялись к выходу из магазина.

— Я бы вас нашим, парным молочком угостила, приходите после девяти, я как раз свою Муську подою.

— Спасибо, мы хотим по деревне прогуляться, ну… и, заодно, молока купим.

— Ну… тогда… идите прямо по улице, справа четвертый дом будет, там увидите на заборе написано «Молоко».

Павел Иванович и Инесса Львовна вышли к озеру, на этот раз они свернули налево и преодолели небольшой подъем. Художник остановился:

— Вот вам естественная площадка обозрения, отсюда открывается великолепная панорама. Так вот, знаете ли, идешь и неожиданно видишь… вот оно! Мое! И дух захватывает, так сказать. Посмотрите на эту великолепную находку, — Павел Иванович указал на огромное, раскидистое, судя по всему, очень старое дерево с шершавой, растрескавшейся корой, согнувшееся под многолетними ветрами и дождями. — Оно превосходно подходит для переднего плана.

Художник подошел к дереву, погладил ствол, коснулся листьев. Потом он приник к нему, вдыхая исходящий от коры теплый аромат. Обернулся к Инессе Львовне:

— Понимаете, художник-пейзажист, он чувствует глубже, этот аромат, ощущения его коры, листьев… я все это впитываю как губка и переношу на холст. Нигде во всем мире нет второго такого дерева, оно уникально, неповторимо, как и, впрочем, каждый из нас. Это бесценный Божий дар.

Павел Иванович расположил этюдник и неторопливо начал работать. Инесса Львовна заворожено наблюдала за рукой художника, боясь нарушить доверительную атмосферу, сложившуюся между ними в этот вечер. Время стерлось из сознания. Если бы им задали вопрос, как долго они находятся на скалистой возвышенности, ответом могло быть: «двадцать или тридцать минут», но прошло уже больше часа. Художник, закончив дерево и берег, приступил к изображению озера.

— Вода как зеркало отражает небо, создавая светлый фон и контраст более темному противоположному берегу. И очертания того, противоположного берега, я сглаживаю и еще увеличиваю тоновый контраст. Каждый художник изображаемый пейзаж, прежде всего, пропускает через себя, свою душу. И это шершавое дерево должно вылиться на холст так, чтобы вот вы, так сказать, ощутили его шершавость. Одно и тоже дерево у двух художников будет разным, и у зрителя возникнут разные ощущения… Все это очень тонко, хрупко, зыбко, художник выражает свое видение, свое мироощущение, и у людей рождаются разные эмоции. Один и тот же пейзаж, выполненный одним художником, может согреть, осветить светом, а другим — вызвать тревогу, беспокойство. Мои начальные картины написаны тогда, когда я еще не достиг способности улавливать детали, конкретику… И все же, в них схвачено самое главное… Зрителя нельзя обмануть, он чувствует, что картина жива, она дышит… А есть у меня другие картины, написанные недавно, где, несмотря на мою зрелость, уверенность, технику, ясно, что цель не достигнута… я упустил некую тонкую нить, и картина не дышит… И ее не покупают. Это надо чувствовать, погрузиться в себя, в свое одиночество…

— Да… одиночество, — Инесса Львовна глубоко вздохнула. — Возможно, кому-то и нужно погрузиться в одиночество, но не мне… — она горько усмехнулась и подставила лицо под набежавший порыв ветра. Потом заговорила быстрым, срывающимся голосом:

— Я все время и так в нем. Я всегда одна… иду в магазин — одна, в театр — одна, прихожу домой — одна… Когда я работала, коллеги сторонились меня, считали чудачкой, а у меня сердце разрывалось при виде их выражений лиц и шепота за моей спиной. Я чувствовала потребность в общении, в дружбе… — Инесса Львовна бросила недоверчивый взгляд на Павла Ивановича, как бы проверяя, не смешно ли ему все это слышать, но художник прервал работу над пейзажем и задумчиво смотрел вдаль.

Инесса Львовна достала платок, поднесла к глазам, вытерла набежавшие слезы, высморкалась:

— Хотя… нет, и меня ждут, да, да, именно ждут, — она ненадолго замолчала. — Ждут мои цветы. Вы знаете, большинство из них были брошены, одиноки как и я, и медленно умирали…

Павел Иванович обернулся, Инесса Львовна продолжила:

— Да, не удивляйтесь… Однажды вечером я вышла на балкон, а откуда-то сверху бросили цветок, причем, видимо, вырвали его из горшка прямо с корнем и просто выкинули в окно. И они называют себя людьми! Ну как можно бросить живое растение вот так на улицу, умирать?! Да у меня просто сердце кровью облилось! Я спустилась и подняла его… И вы знаете, Павел Иванович, он выжил и превратился в пышный, цветущий куст. Вы не поверите… но между нами установилась эмоциональная связь, я чувствую его благодарность за спасенную жизнь и знаю, что он сейчас ждет моего возвращения, — она вздохнула. — Сейчас я на пенсии, а когда работала, то не могла пройти мимо брошенных, засыхающих растений и приносила их домой. Бросят семечко в землю ради забавы и забывают, или из дома принесут уже не нужное, чаще — больное растение… А цветы кричат о помощи, но люди не слышат и проходят мимо. А я не могла на это смотреть, я сама болела из-за них и забирала домой… Теперь у меня с ними одна жизнь. Я же одинокая женщина, есть дальние родственники, но они со мной даже не общаются, и… пока я живу — живут и мои цветы, а потом… их просто выбросят следом за мной… — Инесса Львовна разрыдалась.

— Ну… будет… будет, — растерявшийся Павел Иванович погладил Инессу Львовну по руке, — успокойтесь, прошу вас… вот, глотните чуток, — и он протянул ей маленькую серебряную фляжку с выгравированной надписью «Крым», — сын подарил.

Инесса Львовна подняла на него заплаканное лицо.

— Глотните, глотните коньячок, чуток совсем…

Женщина сделала пару глотков, поперхнулась, закашляла. Павел Иванович похлопал ее по спине.

— Все, все, сейчас успокоитесь. Это проверенное средство. Да… возьмите мой платок, а то ваш совсем…

Инесса Львовна вытерла глаза и, поблагодарив Павла Ивановича, вернула платок.

Взгляд художника устремился вдаль, где в сиреневом тумане клубились вершины Голубого хребта. Он раздумывал, принимая решение. Наконец, он повернулся к Инессе Львовне.

— Позвольте мне рассказать вам одну историю, много лет уже минуло… И в моей жизни был период полного одиночества. Извините, банально: я расстался с любимой девушкой, друзьям — не до меня, свои семьи. И так получилось, что очередной день рождения я встречал в полном одиночестве… Это было начало девяностых, девяносто второй год, если быть точнее…

…Дождь лил, не переставая, с самого утра. Позвонил старый друг, поздравил, извинился, что не может прийти, сказал что-то про дачу, про жену…

Время близилось к полуночи. Павел накинул куртку и вышел на улицу. Дождь нудно заливал все вокруг, продолжая превращать город в одну сплошную лужу. Уже не разбирая, где асфальт, а где вода, он направился к ближайшему подземному переходу. Только там работал круглосуточный киоск.

Павел спустился в переход, и дождь перестал заливать воду за воротник, но, в ожидании его возвращения, продолжал стучать по металлическим перилам. Среди тусклых ламп маячило окно киоска. Он подошел, постучал и угрюмо уставился на полки, где рядами расположились бутылки, банки, сигареты, рулеты, кексы и плитки шоколада.

— Никогда не выбирал водку в полночь… — глаза Павла скользили по полкам, натыкаясь на этикетки, пока вдруг не встретили еще одни глаза, вернее — глазешки какого-то несуразного, мохнатого существа.

— А ты тут чё делаешь? — Павел поморщился и продолжил путешествие среди бутылок. Никак не мог выбрать, только опять наткнулся на эту мохнатую несуразицу.

— А ты-то тут кому нужен?

Ничего путного не увидев, он попросил бутылку «Столичной». Просовывая в окошко тысячерублевку, получил в ответ короткую фразу:

— Помельче не будет, а то сдавать нечем?

Пошарил в карманах и вытряхнул на бетонный пол сухие крошки какого-то печенья…

— Мельче нет, — буркнул в ответ.

— Возьмите еще что-нибудь, — буркнуло окошко, обдав сигаретным дымом.

Павел стоял, сунув руки в карманы, тупо уставясь на стройные ряды бутылок и банок, пока его взгляд опять не споткнулся о мохнатую несуразицу.

…А что, я в свой день рождения один буду пить?

— Дайте мне вон… это, — он ткнул пальцем в мохнатый комок.

Окно выставило на прилавок сверкнувшую в тусклом свете ламп бутылку и прижавшееся к ней четверолапое мохнатое существо.

— А кто хоть это?

— Кролик, игрушка, шары-то залил уже… не видишь… — и окошко захлопнулось в ответ.

Не раздумывая, Павел забросил покупки в пакет, поднял воротник куртки и зашагал к ожидающему его дождю.

Зашел домой, хлопнул дверью и, скинув промокшие куртку и кроссовки, прошел на кухню. Бутылку поставил на стол, вынул из пакета кролика и брезгливо сморщился:

— Да… собутыльник из тебя неважнецкий, но… выбирать не приходится, брат, давай, присаживайся.

Расстелив на столе газету, положил на нее кролика. Казалось, тот затаился, принюхиваясь и присматриваясь, и, вообще, был настороже…

— Да ты расслабься, к нам никто не придет, — Павел хмыкнул, — некому… Давай знакомиться. Ты — кролик, а я — Паша, художник, свободный… так сказать… Пить будешь? Водку?

Кролик в недоумении таращился черными глазенками-бусинками.

— В общем, я тебе налью, а там, как знаешь.

Павел открыл бутылку, зачем-то понюхал, сморщился, разлил по рюмкам.

— День рожденья у меня сегодня, — он посмотрел на часы, — уже прошел, да…

Первую рюмку выпил залпом, чем-то закусил. Теперь ему казалось, что игрушечный зверек смотрит насмешливо и слегка брезгливо.

— Да… нет, ты не думай, я, вообще-то, непьющий… был. И не смотри так!

Он развернул кролика, взял его рюмку и выпил.

— Понимаешь, — пытался он объяснить спине кролика, — так не должно быть, чтобы человек был один. Вот тебе все равно, ты — игрушечный, а мне… у меня… болит, — он потер грудь, — здесь. Так не должно… понимаешь? Люди день рождения в одиночестве не отмечают… вообще-то, приглашают гостей, ну… друзей, близких, любимых девушек… — зачем-то пытался он объяснить спине и круглому хвостику. — Да что ты, чучело, вообще понимаешь?! — Павел почему-то разозлился и, схватив игрушку, швырнул в угол. — Завтра на помойку тебя вынесу, никто не поднимет, — взял бутылку и стал пить уже из горла.

Как очутился в комнате, на диване, он не помнил, только нашел себя утром именно там, с гудящей головой, прижимающим к груди грязного, серого кролика. Казалось, кролик смотрел на него сочувствующе.

— Ты как здесь оказался? — Павел недоуменно посмотрел на игрушку.

Он поднялся и пошел в ванную, по пути швырнув кролика к двери, на коврик. После душа, выйдя из ванной, наткнулся взглядом на серый, грязный комочек. Зверек сжался, уткнувшись мордочкой в грязный половик, притаился и смирился, ожидая своей участи. Его глазки теперь ничего не выражали.

И тут Павел впервые понял, что он не один. Ощущение присутствия живого существа было настолько явным, что Павел начал опасаться за свой разум. Он вспомнил, что где-то читал о разных стадиях одиночества.

— А у меня, видимо, стадия разговоров с неодушевленными предметами, — он хмыкнул, — ну… и начинающийся алкоголизм.

Смирившись с создавшимся положением вещей, он долго отмывал кролика в ванной, и потом долго глупо улыбался, видя произошедшую метаморфозу — белого кролика со счастливой улыбкой.

— Ну… ты даешь, однако…

С утра надо было идти, выполнять заказ клиента, и Павел погрузился в текущие дела. И только очутившись вечером дома, напротив телевизора, нащупал рукой на диване мягкий комочек.

— Ты еще здесь?!

И тут он отчетливо, до промокшего воротника куртки, вспомнил прошлый вечер.

— Нет… ну ты… в общем, извини, брат, если что не так, — он нашел у белого комочка переднюю лапу и пожал ее.

Кролик молчал и улыбался.

— Ладно, оставайся, места нам хватит, — Павел вздохнул, охватывая взглядом комнату, навалился на спинку дивана, а улыбчивый кролик каким-то образом опять очутился у него на груди.

Глядя в телевизор и машинально поглаживая кролика, Павел заметил маленькие искорки, вспыхивающие на его шерстке и отлетающие вниз.

— Да ты еще и светишься… — он с изумлением посмотрел на кролика. — Ну, брат, про статическое электричество я знаю, — он опять провел рукой по спинке кролика. Искорки вспыхнули вновь. — Или все-таки настаиваешь, что ты волшебный?.. А как ты тогда оказался в этом полуподвальном ларьке? Хотя, что я… меня тоже жизнь туда же бросила…

…Порыв ветра налетел на них, зашуршав листьями большого старого дерева, тянувшего в их сторону свои крючковатые ветви. Павел Иванович негромким голосом продолжал свой рассказ:

— Я боюсь показаться вам смешным, я же взрослый, зрелый человек, так сказать, но реальность такова, что эта игрушка вернула меня к жизни тогда, когда мне было особенно одиноко, — Павел Иванович бережно вынул из сумки белого игрушечного кролика размером чуть более ладони.

Инесса Львовна была потрясена, она не знала, что сказать, только смотрела то на кролика, то в глаза Павлу Ивановичу. Художник улыбался, часто моргая, пытаясь спрятать за очками появившиеся на глазах слезы.

Спускаясь с крыльца магазина, Глеб и Люся заметили полицейский уазик, стоящий около ворот гостевого дома «Приют одинокого странника».

— Вот и мои коллеги прибыли, — полушутливым голосом заметил Глеб.

— Глеб, ты же не обязан контактировать с ними, ты — в отпуске.

— Не волнуйся, в мои планы не входит рассекречивать себя. Да и они долго тут не задержатся. Опросят всех, возможно, снимут пальчики в номере деда и отправятся на его поиски. Пойдем за молоком.

Они направились вдоль улицы, высматривая вывеску «Молоко». Впереди, у небольшого, огороженного частоколом огорода, примыкающего к бревенчатой избе, стояли одна за другой три коровы. Глеб и Люся подошли ближе и увидели, что коровы выстроились в очередь перед выкрашенными в белый цвет деревянными воротами. На воротах красной краской было выведено «Молоко».

— А вот и магазин «Молоко», — отреагировал на представившуюся им картину Глеб. — Увы, мы запоздали, и придется занимать очередь. Поинтересуйся у этих милых буренок, которая из них последняя.

В этот момент белая корова, стоящая первой перед воротами, протяжно замычала. Из-за забора послышался женский возглас: «Иду, Иду!». Ворота, сопровождаемые громким скрипом ржавых петель, распахнулись, и промычавшая корова важно прошествовала во двор. Из ворот выглянула женщина в белой косынке:

— Вы за молоком? Проходите во двор.

Очередь недовольно промычала, пропуская вперед чету Непрухиных.

— Давай пройдемся еще чуть дальше и посмотрим другую окраину поселка, — предложила Люся, когда они, отведав свежего, парного молока, снова оказались на улице.

Гуляя, пошли по Лесной улице, осматривая старые, покосившиеся заборы и выглядывающие из-за них потемневшие от времени бревенчатые избы. Запах навоза смешался с медовым ароматом буйно разросшегося разнотравья. Редкие голоса людей, мычание коров, лай собак, да порывы ветра оживляли выглядевший спящим поселок.

— Какая тишина вокруг, и не видно никого из людей. У меня такое ощущение, Глеб, что жизнь здесь замерла, где-то лет сто назад…

— Согласен… — односложно ответил Глеб. — … Инесса Львовна… собака… Дормидонт Нилович…

— Ты о чем, Глеб?

— Да… кое-что выглядит странно… — Глеб шел, храня задумчивое выражение лица. — Я должен это прояснить.

— Что прояснить, Глеб?

— Да… это пока гипотеза, очень невероятная, но за нее следует уцепиться. Она такая… неопределенная, что ее трудно сформулировать. Так… на уровне штрихов, ощущений.

Павел Иванович спустился на ужин последним. Он с облегчением вздохнул, не встретив в столовой Леопольда Фомича.

— А я держу за вами место, — Инесса Львовна ободряюще улыбнулась ему.

Глеб и Люся с некоторым недоумением посматривали на соседний столик. Настроение Инессы Львовны было на редкость приподнятым:

— Салат с икрой сегодня бесподобны. Ну, и что вам пообещала полиция? — Инесса Львовна обратилась к Павлу Ивановичу.

— Больше получаса выспрашивали, кто мог знать про альбом. И это, когда дорога каждая минута! Пообещали держать в курсе расследования. С вами они тоже длительно беседовали? — спросил Павел Иванович у подошедшей к их столику Елизаветы Капитоновны.

— Стандартные вопросы: что знали, видели, слышали… — Елизавета Капитоновна расставляла на столике тарелки с горячим.

Гости увлеклись поданным блюдом. Инесса Львовна негромко обратилась к Павлу Ивановичу:

— Трудно подобрать слова, чтобы выразить все, что у меня на душе после вашего рассказа…

— Дорогая Инесса Львовна. Просто… я подал вам руку помощи, когда вам было особенно грустно… вот и все. Скоро вы почувствуете, что вам не так одиноко… Поверьте, проверено на себе… Моя рука помощи… друга всегда с вами. Мы живем в одном городе, я приглашаю вас в свою мастерскую, посмотрите, сколько у меня там работ, может, что-нибудь выберете себе.

Глеб и Люся с интересом наблюдали за шептавшимися Павлом Ивановичем и Инессой Львовной. Люся тихонько обратилась к Глебу:

— Тебе не кажется, что кража альбома как-то сблизила нашего художника с Инессой Львовной?

— Как сказал кто-то из великих людей прошлого: «Ничто не вечно в этом мире». Отчуждение сменяется притяжением и наоборот, — сухо констатировал Глеб. — Как тебе рагу? Мне кажется, здесь не хватает томатного соуса.

Поужинав, Глеб с Люсей присели в холле: сразу идти в номер не хотелось. Глеб продолжал пребывать в задумчивом состоянии. Неожиданно к ним подошла Инесса Львовна:

— Вы, наверное, фотографировали, когда поднимались на вершину хребта? — ее лицо излучало заинтересованность. Люся едва успела бросить на Глеба удивленный взгляд и коротко ответить «Да», как Инесса Львовна излила на нее поток восторженных возгласов:

— Как замечательно, что вы фотографировали, это такая память на всю жизнь, я не уверена, что смогу одолеть подъем на хребет, поэтому прошу, если вас не затруднит, показать мне эти виды. Каждый день лицезреть вершину и не иметь возможности покорить ее — все это досадно, вы меня понимаете? — Инесса Львовна коснулась руки Люси, заглядывая в ее глаза.

— Подождите минутку, я зайду в номер, — кивнула Люся и вскоре вернулась с фотоаппаратом в руках.

Глеб откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и рассеянно прислушивался к бесконечному словесному потоку, льющемуся из уст Инессы Львовны:

— Я хоть и домоседка, но люблю посетить новые места, конечно, сообразуясь со своими финансовыми возможностями. А вообще, стараюсь каждое лето хотя бы на недельку вырваться, обогатиться новыми впечатлениями…

Монолог Инессы Львовны периодически дополнялся утвердительными словами и междометиями Люси: «Да», «Конечно», «А-а». Когда просмотр фотографий подошел к завершению, Инесса Львовна воскликнула:

— Я после этого стресса с собакой приняла так много успокоительного, что сразу уснула… и, знаете ли, видела такой удивительный сон. Он, конечно, был навеян всеми этими событиями, с которыми я столкнулась здесь, в гостевом доме…

…Так вот, снится мне, будто Леопольд Фомич пригласил меня подняться на хребет… Видите, даже во сне меня не отпускает желание его посмотреть. Я по фотографиям могу судить, как там замечательно, какие виды открываются с вершины! И вот, мы выходим с ним вдвоем во двор. Я вижу собаку, этого Буяна, — на миг лицо Инессы Львовны омрачилось. — Он же всегда на меня рычит и лает, а тут он, молча, поднимает свою мохнатую лапу и машет мне.

Люся, периодически вздыхая, понимающе кивала Инессе Львовне.

— Мы выходим за ворота и встречаем корову этой… продавщицы из магазина, — Инесса Львовна скорчила гримасу недовольства. — Не хочу про нее даже говорить. Мы идем дальше, я обернулась и вижу, что корова мне улыбается, во рту у нее какие-то цветы… Мы идем дальше, Леопольд Фомич говорит мне: «Старайтесь не принимать все так близко к сердцу. Вам просто многое кажется не таким, каким оно выглядит на самом деле». Мы все идем, идем по каменистой дороге, нас обступает со всех сторон сумрачный лес. Я была раздражена словами Леопольда Фомича и резко ответила ему: «Меня никто не понимает. Вы и ваша жена очень добры ко мне, но и вы не понимаете меня. Вы думаете, что мне все кажется». И вдруг впереди на тропу выходит огромный бурый медведь. Я шла первая, оборачиваюсь, чтобы схватиться за руку Леопольда Фомича, а его уже нет. Я закричала и побежала назад. Бегу и слышу, что медведь преследует меня огромными скачками. Я уже ощущаю его смрадное дыхание и чувствую, как медвежья лапа тычет меня в бок. Я оборачиваюсь и замираю на месте: медведь стягивает с головы свою медвежью морду и предстает… Дормидонтом Ниловичем. Он снова тычет меня в бок своим пальцем и таким противным голосом спрашивает: «Пошто не выходишь за меня замуж? Буду тебя рыбкой потчевать». И тут я просыпаюсь и с облегчением понимаю, что это был всего лишь сон. Вы представляете, это как надо все пережить наяву, чтобы тебе такое приснилось ночью?!

— Да, действительно, — только и могла ответить Люся.

— Ой, ну я надоела вам своей болтовней, — Инесса Львовна с улыбкой кивнула и направилась в свой номер. Когда за ней закрылась дверь, Люся обернулась к Глебу:

— В последнем я полностью согласна с этой женщиной…

Люся прервалась, встретив неожиданную реакцию Глеба. Он обнял жену за плечи, слегка потряс ее, в его глазах читался восторг:

— Нет, дорогая, это — не болтовня, это же… все ставит на свои места…

— Что ставит, объясни понятнее, Глеб?

Но Глеб опять погрузился в задумчивое состояние:

— Я пока не могу тебе все рассказать. Мне надо кое-что выяснить… возможно, я ошибаюсь.

Получилось так, что на следующее утро, за завтраком, отдыхающие гостевого дома «Приют горного странника» одновременно оказались в столовой. Елизавета Капитоновна расставляла на столики тарелки с горячим омлетом. Леопольд Фомич появился из кухни с кофейником в руках:

— Леди и джентльмены, просим к столу. Сегодня я приготовил кофе по-восточному, оценивайте, сливки и сахар добавляйте по вкусу.

Инесса Львовна придвинулась к Павлу Ивановичу:

— У меня сегодня с утра голова разболелась. Прямо не знаю, что делать: прогуляться или остаться в номере?

— Я вам скажу почему, — Павел Иванович указал на циферблат своих наручных часов. — Вот мой переносной барометр. Сегодня он показывает повышенное давление, даже с учетом высотности над уровнем моря. Посмотрите, стрелка повернулась к отметке «к ясной погоде». Погода благоприятствует восхождению на хребет. Я предлагаю вам совместную прогулку. Это, наверняка, снимет вашу головную боль…

— Как неожиданно… — Инесса Львовна задержала взгляд на Павле Ивановиче. — ну хорошо… вам я доверяю. Я вчера видела фотографии с вершины хребта. Ой, ну это просто чудо! Слов нет, какая красота! Слушайте, — Инесса Львовна повысила голос, обращаясь к окружающим, — а почему бы нам совместно не подняться на хребет? Одному, даже двоим опасно идти, а вдруг повстречаешься с медведем!

Предложение Инессы Львовны имело успех, правда Глеб и Люся не высказали особого энтузиазма, но и они согласились присоединиться к восхождению. Глеб по-прежнему пребывал в задумчивости, Люся старалась относиться к этому терпимо, она понимала, что муж решает головоломку, связанную с кражей. Но, когда после завтрака Глеб заявил, что ему необходимо срочно отлучится минут на десять, Люся, подавив вспыхнувшее в ней раздражение, деликатно напомнила ему о его обещании.

— Я ничего не забыл дорогая, — от Глеба исходило нетерпение гончей собаки, рвущейся на преследование добычи, — но это необходимо, к тому же, как я уже сказал, займет не более десяти минут, — не дожидаясь ответа Люси, он вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Инесса Львовна была удивлена, когда на пороге ее номера возник Глеб. Он не дал женщине высказать свое удивление и с ходу начал:

— Извините, я на пару минут отвлеку вас от приготовлений к походу. Припомните, пожалуйста, день кражи альбома.

— Я помню этот день очень хорошо. Меня с утра подняла собака своим лаем. Потом я была свидетелем разговора между Павлом Ивановичем и этим Дормидонтом…

— А что вы делали после их разговора?

— Я не выспалась, настроение было… да что об этом говорить, я прилегла и уснула. Проснулась, еще посмотрела на часы, было без двадцати двенадцать. Настроения не было никакого, но я решила пройти до озера.

— Вы не слышали никаких громких звуков из холла или с улицы?

— Нет. Наконец-то дали поспать, хоть днем. Я оделась, вышла в холл. Полицейские подробно расспрашивали о моих действиях в тот день. Никого там не увидела, еще подошла к двери Павла Ивановича, прислушалась, тишина. Решила, что он уже ушел, ну и направилась к озеру. Пес опять облаял меня, да видела еще, как эта продавщица вдруг вздумала перекрасить стены в желтый цвет…

Глеб не дослушал мнение Инессы Львовны о желтом цвете стен продовольственного магазина. Быстро поблагодарив женщину, он уже стучал в дверь номера Павла Ивановича.

— Что-нибудь удалось прояснить? — Павел Иванович вопросительно взглянул на Глеба.

— Ответьте на пару вопросов и, возможно, я реально смогу вам помочь.

— Если это действительно так, спрашивайте, хоть весь день спрашивайте.

— Я вижу, теперь вы постоянно носите на руке эти часы, но в день приезда вы не надевали их?

— Как вы наблюдательны, — удивился Павел Иванович. — Действительно, я надел их утром, в день исчезновения альбома. Здесь же встроен полный комплект альпиниста…

Глеб нетерпеливо задал следующий вопрос:

— В холле вы встретились с Дормидонтом Ниловичем. Вы присели на диван, постарайтесь припомнить, вы сидели справа от него?

Павел Иванович снял очки, протер их платком, поморгал глазами:

— Не могу проследить ваши детективные ходы, но я и не Шерлок Холмс. Отвечаю на ваш вопрос. Да, мы присели на диван, и Дормидонт Нилович находился по левую руку от меня.

— Все. Больше вопросов не имею. Спасибо.

Глеб вернулся в свой номер. Люся заканчивала приготовления к походу. Она посмотрела в его сторону:

— Ты выглядишь так, как будто только что получил известие о многомиллионном выигрыше.

— Ты права, моя дорогая, — Глеб подошел и поцеловал жену. — Известие благоприятное, возможно, выигрыш получит Павел Иванович… в виде своего утерянного альбома.

Через полчаса в холле собрались все участники предстоящего восхождения на хребет Медвежий. К ним вышла Елизавета Капитоновна:

— Мужу только что позвонил следователь полиции, ведущий дело о краже и сообщил первые результаты: задержаны три человека имеющие сходство по внешним данным с Дормидонтом Ниловичем. С ними проводятся следственные мероприятия. Появилась надежда…

Солнце медленно поднималось из-за гор, и воздух еще не успел прогреться, одаривая вышедших прохладой, напоенной свежестью трав. Встав на задние лапы, а передними — навалившись на металлическую сетку ограждения, Буян проводил экспедицию на хребет затяжным, хриплым лаем.

Клавдия сидела на крыльце магазина, на коленях у нее лежала книга в сверкающей обложке. Она грызла семечки, сплевывая в заросли травы. Увидев ее, Инесса Львовна взяла под руку Павла Ивановича и оживленно стала рассказывать ему свой сон. Клавдия проводила их долгим взглядом:

— Пошла, пошла, мымра городская! А как хвостом-то метет, Тьфу ты! — она сплюнула прилипшие к губам кожурки.

Павел Иванович немного приободрился после сообщения Елизаветы Капитоновны. Он дружески перекидывался фразами с Инессой Львовной, иногда обращался к Глебу. На повороте им повстречалась корова Муська, жующая большими губами пучок травы. Случилось так, что Инесса Львовна и Павел Иванович оказались первыми на пути коровы, и Муська, громко замычав, двинулась им навстречу. Инесса Львовна замерла на месте, крепко вцепившись в рукав куртки Павла Ивановича, в ее глазах появился испуг:

— Неужели сон в руку! Слушайте, я боюсь идти дальше, а вдруг мы повстречаем медведя?!

Павел Иванович постарался успокоить ее шутливым замечанием:

— Если полностью следовать вашему сну, то тревожиться нам не о чем: мы повстречаемся с Дормидонтом Ниловичем, переодетым в медведя, и я, наконец, потребую у него объяснений по поводу платка в моем номере и пропавшего альбома. Да-а, хотел бы я его встретить, да, боюсь, это уже маловероятно…

Глеб, шедший за ними и бывший свидетелем этого диалога, усмехнулся про себя…

…Никогда не надо говорить, что что-то маловероятно, я бы побоялся таких утверждений вслух, они могут исполниться.

— Ты что там шепчешь? Что может исполниться? — обратилась к нему Люся.

Глеб обнял Люсю, прильнув губами к ее шее:

— Если о чем-то сильно мечтать, то это может исполниться. Вот, например, Павел Иванович пылает желанием повстречаться с Дормидонтом Ниловичем. Что ж… в этом нет ничего удивительного, ему хочется раскрыть тайну исчезновения альбома.

— Глеб, я догадываюсь о твоем желании, но осуществление его лучше отложить на… некоторое время, — Люся вывернулась из объятий мужа. — Ты полагаешь, что один из задержанных полицией мужчин окажется Дормидонтом Ниловичем?

— Ты удивишься, но я отвечу тебе отрицательно. Я уверен, что ни один из них не окажется Дормидонтом Ниловичем.

— И, судя по выражению твоего лица, тебя это нисколько не огорчает?

Глеб ничего не ответил Люсе. Он опять впал в задумчивое состояние. Немного помолчав, произнес:

— Надежда есть… она всегда остается у человека. Но… смотря на что надеяться…

— Ты о чем? Объясни поподробнее…

— Преступник, идя на дело, тоже надеется, но можно ли его надежду ставить в один ряд с надеждой больного человека на исцеление или с надеждой Павла Ивановича на возвращение альбома?

— Я пока не понимаю, к чему ты клонишь? Посмотри мне в глаза, Глеб, — она остановилась, задержала за рукав Глеба. — Скажи мне честно, ты уже знаешь разгадку этой кражи?

Глеб быстро отвел от нее взгляд.

— Глеб, ты не хочешь мне говорить… Но почему? Я никому ничего не скажу.

— Есть нечто, что меня смущает и… расстраивает. И потом в цепочке моей версии есть слабое звено, и мне необходимо его укрепить…

К ним приблизились Павел Иванович и Инесса Львовна.

— Послушайте, как интересно рассказывает Павел Иванович о работе над созданием пейзажа, — глаза Инессы Львовны сияли от положительных впечатлений и эмоций.

— Ну, если вам интересно, то извольте. Я буду по мере восхождения делать ремарки художника-пейзажиста.

Они преодолели пояс, состоящий из елового леса, и теперь оказались в зоне альпийских лугов. Перед их взором постоянно находилась вершина, покрытая отражающими солнце белоснежными каменными россыпями.

— Не каждый вид можно передать на холсте. Должна работать фантазия художника. Мы движемся по тропе, среди благоухающего, цветущего луга, казалось бы, вставай и рисуй. Но доминантой этого места будет не луг, нет, взгляд будет тянуться к далекому горизонту, где над лесом выделяется своей яркой белизной вершина хребта. Она сразу же привлечет к себе внимание, и пейзаж устремится вглубь и ввысь.

— Постойте. Какая красота! — не переставала восхищаться Инесса Львовна. — Нет, это все надо сфотографировать! Какая будет память.

— Раньше, до изобретения фотографии, — заметил Павел Иванович, — пейзажная живопись была единственной возможностью сохранить на времена вечные память о понравившемся уголке, и обеспеченные люди заказывали себе картины, чтобы позже, холодным, зимним вечером, сидя в мягком кресле, предаваться, так сказать, ностальгическим воспоминаниям о днях минувших… В наше время наука шагнула далеко вперед, и пейзажная живопись вытесняется фотопечатью, разными фабричными гобеленами и прочим… А художники используют фотоснимки для работы над картинами.

— Раз уж мы заговорили о фотографии, я предлагаю сделать групповой снимок на память, — предложила Инесса Львовна. — И, возможно, Павел Иванович по нашей фотографии выполнит картину…

— Нет, нет, увольте, — Павел Иванович энергично замотал головой. — Я — художник-пейзажист, а писать людей… это надо иметь совсем другой склад души, знаете ли…

Они достигли места, откуда начинался крутой подъем по каменным склонам, венчающим вершину хребта. Павел Иванович, не без легкой зависти, посматривал на Люсю, которая ловко переставляя ноги и цепляясь руками за каменные выступы, уверенно карабкалась вверх. Ее муж, несмотря на увечье, старался не отставать от нее.

— Да… здесь романтика уступает место тяжелому труду, — сокрушенно заметила Инесса Львовна, пытаясь ступать на камни, по которым только что прошли Непрухины.

— Инесса Львовна, подождите, давайте я полезу первым и буду подавать вам руку, — но предложение Павла Ивановича о помощи запоздало. Нога Инессы Львовны соскользнула с камня, и женщина, вскрикнув, неловко присела на колени.

— Так и знала, что добром это не кончится! — лицо Инессы Львовны скривилось гримасой боли.

— Вы не ушиблись, все в порядке? — Павел Иванович помог ей присесть на пологий каменный выступ.

— Пока не знаю, что у меня, чувствую только боль… чуть повыше пятки.

Инесса Львовна наклонилась:

— Здесь… — она, морщась, потерла лодыжку, — ой… не могу… больно двигать ступней.

Павел Иванович присел рядом с ней, обследуя указанное место ноги, осторожно пощупал, слегка надавил.

— Пошевелите пальцами… нормально… ничего страшного нет. Просто растяжение мышцы.

— Дальше я идти не смогу, — Инесса Львовна, сморщившись, растирала ушибленное место. — Идите, идите… я дождусь вас здесь. До вершины осталось совсем немного, — она с тоской в глазах посмотрела наверх. — Жаль, но ничего не поделаешь. Идите, надеюсь, медведей тут не будет.

— Медведей точно не будет, — заверил ее Павел Иванович. — Зачем им карабкаться по камням, им и внизу хватает земных благ. Кстати, отсюда открывается замечательный вид… — художник окинул взором панораму долины, озера и далеких горных хребтов. — Я оставлю здесь этюдник, поднимусь на вершину и позвоню жене. А потом мы с вами попробуем перенести на холст этот величественный вид.

Инесса Львовна вытерла слезы и посмотрела на него с благодарной улыбкой:

— Спасибо вам за все, я очень ценю все-все, что вы сделали для меня… Идите.

Павел Иванович продолжил восхождение, которое давалось ему с трудом, сказывался накопленный годами лишний животик. Время от времени он останавливался, чтобы глубоко вздохнуть, рубашка липла к спине.

Люся первой сделала шаг на камень, венчающий склон хребта. Она громко выдохнула и обернулась вниз. Глеб, стиснув зубы от напряжения и боли в покалеченной руке, старался не отставать от жены. Он карабкался, зная, что конец подъема уже близок…

Потом они стояли, взявшись за руки, и смотрели в безбрежную голубизну небесного океана.

— Здесь как будто другое измерение, посмотри, как близко плывут облака, — Люся потянулась вверх рукой. — Еще чуть-чуть и я смогу погладить их…

Глеб увидел Павла Ивановича, который сконцентрировав свои усилия и внимание, медленно продвигался к ним.

— Подожди, я помогу Павлу Ивановичу, — он осторожно спустился на несколько метров по склону вниз и, собрав силы, помог художнику преодолеть последний, наиболее опасный участок подъема, изобилующий острыми краями каменной россыпи.

— Спасибо за руку помощи, признаюсь, она была очень кстати, — Павел Иванович устало опустился на ближайший гладкий камень. Посидел, выравнивая дыхание, протер очки, достал телефон.

Глеб оглянулся по сторонам: Люся и Павел Иванович были заняты телефонными разговорами. Он отошел подальше в сторону, выбрал вросший в землю, покрытый мхом валун, присел на него. Перед ним раскинулась живописная панорама долины, затерянного среди лесного океана поселка и блестевшего зеркальной гладью озера. Ветер трепал волосы. Рядом светилась белым глянцем кварцитов Медвежья скала. Чувство усталости от подъема сменилось расслабленностью, поутихла боль в левой руке. Дыхание выровнялось, стало свободным, легким.

Глеб смотрел в небо, как будто искал ответ на многие вопросы, волновавшие его последнее время. Широко раскинув крылья, парила птица, ловя воздушные потоки.

…Может быть там, далеко-далеко, в этой бездонной лазури кроется разгадка их земного бытия. Их земное бытие… каким необозримым, безграничным видится с горных высот место их обитания: лесные дали, озера, луга… места хватит всем смертным, чтобы жить свободно, вне рамок тонущих в смоге и толчее городов, свободно, подобно летящей птице… как она гордо парит, купаясь в потоках ветра, ощущая свое величие и вольность…

Взгляд Глеба переместился левее, где за выступом Медвежьей скалы, еле заметным сизым облаком из пыли и дыма, угадывалось присутствие людского скопления — город Лесогорск.

Глеб вытащил из кармана телефон. Набрав номер напарника по службе в полиции и передав ему свою просьбу, он в ожидании ответа опять погрузился в созерцание и размышления…

Ответный звонок заставил Глеба вздрогнуть. Он молча выслушал своего коллегу.

…Ну, вот и все. Последняя цепочка моей версии замкнулась. Я — полицейский, и мой долг, вне зависимости нахожусь ли я на службе или нет, встать на пути преступника.

В его памяти вдруг всплыл поздний летний вечер, старые гаражи на окраине их городка, две темные тени, а потом — сильнейшая боль в левом плече. Он зажмурился, как бы заново переживая тот удар, навсегда оставивший покалеченной его левую руку.

…Тогда я был вне службы, просто выполнил свой гражданский долг. Вот и теперь… опять долг, долг перед кем? Собой?..

За его спиной раздался оклик Люси:

— Гле-еб! Идем сюда, помоги мне собрать ягоды, их так много, что одной мне не справиться.

Глеб оперся здоровой, правой рукой о камень и поднялся на ноги.

Позвонив жене, Павел Иванович еще раз огляделся по сторонам: тонущие в туманной дымке низина, озеро и далекие горные вершины, казалось, застыли в неподвижном сне. Его взгляд коснулся четы Непрухиных, увлеченных сбором ягод, он вздохнул и осторожно стал спускаться по каменным грядам.

Инесса Львовна вздрогнула при его приближении:

— Ой, вы так неожиданно появились, а я не могу оторваться от окружающих видов. Тут все как на ладони…

— Как ваша нога?

— Спасибо, боль отпустила, но я пока не решаюсь ступать на нее, — она внимательно посмотрела на Павла Ивановича. — А вы всегда путешествуете… в одиночестве?

— Чаще, да. Мы, художники — перелетные птицы, живем ощущениями нового…

— И как это новое? Всегда привлекательно?

— Мир изначально прекрасен, люди иногда делают его непривлекательным. Я не хочу говорить о жестокостях нашей жизни, телевидение предоставляет нам это в избытке… Тем более не хочется обсуждать это в таком месте, — Павел Иванович задумчиво смотрел на расстилающуюся внизу долину, — но все начинается с малого… малого… Как много на самом деле в нашей жизни зависит от мелочей, — он бросил взгляд на Инессу Львовну, — вы не замечали… какой-нибудь незначительный, так сказать, пустяк может изменить судьбу человека, — он оглянулся на вершину, — наша молодежь набрела на ягодную полянку, давайте подождем их, а я расскажу вам один случай… из жизни…

…Воскресный полдень выдался солнечным, как будто наступившему маю разрешили приоткрыть скрытый чуланчик прошлогоднего лета и выпустить наружу немного тепла. Павел посмотрел в окно, потом обернулся к начатой картине.

— Нет, не то… все не то… — вырвалось у него.

Расположившийся посреди комнаты на мольберте пейзаж тускло присматривался к распушившемуся за окном, подобно большому светящемуся одуванчику, солнцу.

— Нет жизни… — Павел прошел на кухню, открыл банку пива, подержал в руках, вернулся в комнату.

— Нет жизни… — поставил банку на диван, рядом с расположившимся на подушке белым кроликом. — А ты что скажешь, дружище?

Кролик недоверчиво посмотрел на него, но оставил свое мнение при себе.

— Ты прав. Нос вешать не надо… пойду, где-нибудь пообедаю, а вечером мы с тобой попьем пивка.

Увидев показавшегося на улице Павла, солнце радостно распахнуло ему свои объятия, но Павел в ответ прищурился и пониже натянул кепку.

Далеко идти не хотелось, и тут он увидел новую вывеску: Кафе «Пальма», появившуюся на месте прежней, съехавшей набок «Хозтовары». Не раздумывая, он шагнул внутрь и споткнулся, не заметив в полумраке ступеньку. Пустая музыка заполняла почти пустое кафе. Он подошел к стойке, взглядом пробежал по меню… Почему-то суп с клецками постоянно лез в глаза, а вторые блюда куда-то разбегались. Он взял суп с клецками, омлет по-мексикански и мороженое «а ля Гавайи». Почему-то сразу пришло на память как далекий маячок из детства старое, советское кафе «Снежок», куда они любили ходить с бабушкой, и у мороженого там были простые названия: с орехами, с ликером и его любимое — с шоколадной крошкой. Столик выбрал поближе к окну, чтобы не мозолила глаза сидящая за столиком в центре зала, слишком улыбчивая, парочка.

Прозвеневший по рельсам трамвай, всеми своими окнами запустил ему в глаза солнечных зайчиков. После супа Павел напал на омлет, но, только поглотив добрую половину порции, понял, что, видимо, это блюдо прибыло прямо из Мексики — проперченный омлет комком застрял в горле. Он сморщился и отодвинул тарелку.

…Пива что ли выпить?..

Он еще посидел, потом придвинул к себе уже подтаившее мороженое, почему-то, ядовито-зеленого цвета. Сзади донесся сдавленный женский смешок, сопровождаемый скрипом стула. Напротив окна остановилась одинокая мамаша и принялась вытирать нос ребенку, наклонившись над коляской. Женский голос сзади прошептал: «Перестань. Не здесь же!» Проглотив остаток мороженого, Павел направился к выходу, опять неудачно оступившись в темноте.

Солнце окончательно раскомандовалось, предоставляя Павлу на выбор: либо — дом, либо — городской парк. Он выбрал парк.

Тропинка петляла и пряталась среди деревьев, почки на которых раскрывались, издавая негромкое потрескивание, заглушаемое птичьим гомоном. Свежая трава ярко-зеленым ковром стелилась на лужайках, и кое-где наклоняли свои желтые и фиолетовые головки подснежники. Под хвоей парка пряталась прохлада, насыщенная ароматом прелой, прошлогодней листвы.

Шаги Павла замедлились, он пару раз глубоко зевнул, и тут, среди зелени деревьев, его взор поймал какой-то оранжевый предмет, повисший на ветке. Тропинка подвела его поближе и показала спинку мохнатого игрушечного существа, безжизненно свесившего лапки с мягкими коричневыми копытцами и хвостик-кисточку. Понять, что это за зверек, не было возможности: насаженная на сук мордочка была выдрана полностью, и оттуда клочьями вывалилась вата, словно нетающий снег покрыв прошлогоднюю листву и свежую зелень.

— Кто же тебя так? — невольно вырвалось у Павла. — Ну и хреново же тебе…

Он снял игрушку с ветки, повертел ее в руках:

— А ты, наверное, был забавный… при жизни, — он грустно улыбнулся и уже хотел бросить игрушку на землю, как заметил идущую по тропе девушку. Сам не зная почему, он вдруг обратился к ней:

— Вы не подскажете, где тут можно вызвать скорую помощь, а то у меня на руках пострадавший? — он улыбнулся и посмотрел на девушку.

…Слишком серьезная, чтобы отреагировать на мою шутку…

Он уже пожалел, что обратился к незнакомке, но было поздно. Тропинка подвела девушку к нему. Она взглянула на зверька, нахмурив лоб:

— Выглядит так, как будто его драла собака. Наверное, ребенок потерял, а родители не заметили. По этой тропе часто выгуливают собак… Похоже, кто-то специально натаскивал собаку, дразня игрушкой…

Они застыли в нерешительности: она смотрела на игрушку, а Павел почему-то смотрел на нее и уже хотел что-то сказать, но она опередила:

— Не бросать же его здесь. Давайте мне, — девушка протянула руку и взяла пострадавшего зверька. — Ему можно помочь и вернуть к жизни. У меня в детстве был подобный бычок…

— Полагаете, это — бычок?

— Скорее всего. Видите… у него желтенькие рожки, хохолок на голове и копытца на лапках…

Девушка положила зверька в пакет, взглянула на Павла. Павел молчал.

— Ну что же… пойду его лечить, — и она пошла по тропинке в одну сторону, а Павел, постояв, направился в другую, но вскоре оглянулся. Девушка уже скрылась за деревьями, на траве белели разбросанные клочки ваты. Павел повернулся и побежал вслед за ушедшей незнакомкой…

…Павел Иванович замолчал. Инесса Львовна не решалась спросить его, пока он сам не сказал:

— И, с тех пор, наш маленький бычок Борька живет с нами. Вижу ваш вопросительный взгляд. Отвечу… да, мы с той девушкой идем по жизни вместе, и у нас сын и дочь… Вот, казалось бы, мелочь, пустяк, но от того, как отреагирует человек на эту мелочь, зачастую зависит его дальнейшая судьба, — Павел Иванович вздохнул.

— Как я с вами согласна, Павел Иванович, — Инесса Львовна грустно улыбнулась. — Я в какой-то книге прочитала, что все мы — садовники своих душ. И какие семена мы посеем, такие всходы и пожнем. Вы пожалели эту несчастную игрушку, другой просто пнул бы ее, а третий — не заметил, пройдя мимо. Из этих маленьких кирпичиков люди строят свою жизнь. Казалось бы, незаметные эпизоды… на которые и внимание не обратишь. А следовало бы!

Возвращающихся с вершины хребта путешественников встречали в холле гостевого дома Леопольд Фомич и Елизавета Капитоновна.

— А мы уже вас заждались! Как все прошло? Не разочаровались? — Елизавета Капитоновна широко улыбнулась. — Что такое? Что случилось? — ее взгляд устремился на заметно прихрамывающую Инессу Львовну, которую Павел Иванович бережно поддерживал под руку.

— Не беспокойтесь! — Инесса Львовна не проявляла никаких признаков огорчения, напротив, ее переполняли радостные эмоции. — Со мной все в порядке. Так… мелочь… слегка потянула лодыжку. Но, вы знаете, горы, — она покачала головой, — они бесподобны!

Павел Иванович подвел Инессу Львовну к дивану, помог ей присесть, затем подошел к хозяевам гостевого дома:

— Есть ли новости?

— Есть, но… увы, неутешительные, — Леопольд Фомич удрученно вздохнул. — Задержанные оказались непричастными к краже. Нам остается только ждать…

— Да, вы правы, — художник сразу погрустнел, ссутулился. — Но, боюсь, время играет против нас, и чем позже будет пойман вор, тем меньше вероятность, что альбом будет в полной сохранности, да… так вот… — и он взглянул на Глеба, как бы давая понять, что был прав, утверждая, что новая встреча с Дормидонтом Ниловичем маловероятна.

— Давайте все-таки надеяться на лучшее, — нарушила нависшую паузу Елизавета Капитоновна. — Переодевайтесь и добро пожаловать на обед. Вкусные блюда гарантированы, так что занимайте ваши столики.

Люся прошла в номер, а Глеб задержался в холле.

— Как хорошо, Глеб, после подъема в горы, посидеть на берегу озера…

— Согласен… я только прикрою глаза и снова вижу камни, скалистые выступы, тропу, с которой открывается потрясающий вид вниз…

Люся, осторожно ступая по каменистому берегу, подошла к кромке воды, зачерпнула ее ладонями:

— Она такая холодная… даже летом не прогревается… Зато какая прозрачная, все дно видно до мельчайших камушков… а как колышутся потоками воды маленькие водоросли…

Она медленно пропустила струйки воды сквозь пальцы, потом набрала полные ладони, умылась и повернулась к мужу:

— Глебушка, проснись, ты где-то витаешь…

Глеб очнулся от задумчивости, в которой он пребывал после спуска с вершины хребта, улыбнулся в ответ жене и стал плескать воду на лицо:

— Если этой водой регулярно умываться, то голова будет здорово соображать.

— Я думаю, в ней много целебных свойств.

— Конечно, она целебная. Этому озеру миллионы лет, и в нем растворено множество минералов, солей…

— Смотри, Глеб, смотри сюда, маленькие рыбки, они подплывают прямо к рукам, да они совсем ручные… они клюют мои руки, — Люся неподвижно замерла, восторженно рассматривая косяк рыбок, поблескивающих серебристыми спинками. — Их даже можно погладить…

Она попыталась тихонько шевельнуть рукой, но еще раньше ее движения стайка рыбок синхронно отпрянула в сторону.

— Их как ветром сдуло, так быстро они метнулись…

Расположившийся неподалеку от них Павел Иванович заканчивал работу над пейзажем, начатым в день приезда. И теперь он стоял, то смотря на холст, то вглядываясь в прибрежные скалы дальнего берега и подступившие почти к самой воде высокие деревья… Встрепенулся, решив смешать краски, добавляя новые тона, лицо его сосредоточилось. Затем, прищурившись, начал осторожно накладывать мазки на холст.

Наконец он глубоко вздохнул и, произнеся: «Ну, похоже, все», отошел подальше от этюдника, давая краскам подсохнуть. Его взгляд остановился на Глебе и Люсе, склонившихся у береговой полосы.

…Безмятежная молодежь… Всему свое время. Казалось, еще вчера и я был таким же, как они, но… после тридцати годы полетели особенно быстро, только успевал отсчитывать очередное десятилетие. И все-то надо было успеть, каждый день загромождался планами, делами. Все куда-то бежал, боялся что-то упустить.

Павел Иванович бережно сложил этюдник и вышел на проселочную дорогу. Корова Муська отвлеклась от пощипывания травы и внимательно разглядывала его своими большими блестящими глазами.

— Да… ты никуда не торопишься, не строишь планов, тебе не нужно бежать на встречу с дирекцией дома культуры, чтобы договориться о проведении выставки картин, а потом еще заехать в сад, полить грядки…

Корова вдруг протяжно замычала и кивнула ему белой мордой с коричневым пятном на лбу.

— Вот видишь, ты со мной согласна.

Павел Иванович открыл калитку. Знакомое рычание встретило его приход. Из-под навеса выглянул Буян.

— Да… тебе брат не позавидуешь. Сидишь здесь, за решеткой, на цепи всю жизнь. Как будто отбываешь повинность…

Буян залаял ему в ответ.

— Вот-вот, и ты со мной согласен. Все сегодня одного мнения со мной, только… этот Глеб еще лелеет надежду на возвращение Дормидонта Ниловича.

Мысли об исчезнувшем старике мгновенно трансформировались в душевную боль. Тяжело вздохнув, Павел Иванович открыл дверь, прошел вовнутрь и… замер на месте.

В кресле холла, к нему спиной, сидела знакомая, сутулая фигура в старом, потертом ватнике и надвинутой на седую шевелюру кепке.

— Это… вы?! А мы вас везде ищем… — только и смог выговорить Павел Иванович. Язык не слушался его, а сердце запрыгало в груди загнанным зверем.

Фигура в ватнике обернулась и, опершись о палку, навстречу потрясенному Павлу Ивановичу из кресла поднялся Дормидонт Нилович:

— А-а… гостюшка, — знакомый, с хрипотцой, голос зазвучал в ушах Павла Ивановича. — А я тут… тово… мимо хаживал, дай, думаю, зайду. Ково повидать, да побалакать, — старик, прищурившись, смотрел на Павла Ивановича, склонив на бок голову.

Павел Иванович справился с охватившим его потрясением. К нему вернулись уверенность и даже чувство некоторого облегчения. Он подошел к старику и нетерпеливо заговорил:

— Вы заходили в мой номер? Я нашел там ваш платок! А потом вы неожиданно исчезли, а у меня пропал… э… пропала ценная вещь.

— Пошто тебе невтерпеж стало? Давай, садись, остынь маненько… а то вошел, как залетный…

Инесса Львовна, не покидавшая своего номера после обеда, услышала знакомый голос в холле и замерла от волнения.

…Это же голос старика!

Она сидела на кровати, не решаясь пошевелиться, и неотрывно смотрела на дверь, как будто ожидая, что та сейчас откроется, и старик войдет к ней. Но в итоге любопытство пересилило страх. Стараясь неслышно ступать, она приблизилась к двери. Дрожащими руками повернула ручку и выглянула в холл. Павел Иванович сидел на диване, а сбоку от него пристроился исчезнувший старик — Дормидонт Нилович.

Нисколько не раздумывая, Инесса Львовна шагнула в их сторону:

— Павел Иванович, — ее голос дрогнул, она нервно сглотнула. — Вам не нужна моя помощь?

Мужчины повернулись в ее сторону.

— Ну, шо глазенки-то выпучила от страха, того и глянь, щас припустишь за сарайку-то, — Дормидонт Нилович хрипловато рассмеялся, прикрывая ладонью рот.

— Все в порядке, ваша помощь мне не понадобится, — Павел Иванович еще окончательно не оправился от потрясения, вызванного неожиданным появлением старика. Услышав слова Дормидонта Ниловича, брошенные в ее адрес, Инесса Львовна вскипела от обиды. Она хотела бросить резкость в ответ, даже грубость, но… присутствие Павла Ивановича сдержало ее. Она обиженно фыркнула, повернулась и, хлопнув дверью, вернулась к себе.

— Иш, как пышкает… как квашня перед праздником…

Но Павел Иванович не дал ему договорить:

— Послушайте, вы были у меня в номере? Я вам еще раз говорю: у меня пропал альбом с дорогими марками, а под кроватью был найден ваш платок…

Павел Иванович так разошелся, что схватил Дормидонта Ниловича за плечи, развернул его к себе и начал трясти.

— Ты што бить меня собрался? Погоди, щас пальцы в кулак возьму, — дед резко дернулся и вырвался из цепких рук художника. — Видать, злато тебе голову-то помутило… Да погодь ты, сядь смирно, да слухай сюды…

Павел Иванович опустил руки и внимательно посмотрел на Дормидонта Ниловича. Дед тоже успокоился, поправил съехавшую набок кепку и произнес:

— Сиди смирно, щас я… — дед замер, прикрыл глаза. — Знамо што говорю, как щас вижу: лежит твой лабом, впал между стенкой кровати и матрасом. Токо говорю тебе, лишку не бери…

Павел Иванович, не дослушав его, вскочил и побежал в свой номер. Подбежав к кровати, он откинул покрывало, сдвинул подушку и приподнял матрас. Сердце замерло, дыхание перехватило — на деревянном настиле кровати лежал его альбом. Дрожащими руками он взял его, сел на сдвинутый матрас и начал листать станицы. Все марки были на месте.

Павел Иванович поднялся, кровь пульсировала в висках, он весь вспотел. Пошатываясь, он добрел до кресла и повалился в него. В глазах потемнело, и он зажмурился.

Он не отдавал себе отчета, сколько времени просидел в кресле. Потом поднялся и вышел в холл. Никого не было. Он подошел к двери административного номера, постучал. Не получив ответа, стал спускаться на кухню.

— К вам никто не заходил? — обратился он к занятой приготовлениями ужина Елизавете Капитоновне.

— Нет, никого не было, — она с удивлением посмотрела на него.

— Да… дело в том, что я только что встретился в холле с Дормидонтом Ниловичем.

— Да вы что?! Он вернулся? — Елизавета Капитоновна отложила нож и повернулась к Павлу Ивановичу.

Художник сбивчиво передал ей свой разговор с Дормидонтом Ниловичем и сказал про обнаружение пропавшего альбома.

— Может… он прав, — высказала предположение Елизавета Капитоновна. — Вы могли торопиться, чтобы порисовать или просто задумались и неосознанно припрятали его там…

— Я отказываюсь что-либо понимать, — Павел Иванович покачал головой. — Я нахожусь в таком состоянии, что поверю чему угодно. Надо сообщить Леопольду Фомичу.

— Я передам ему, он к Петру пошел.

Павел Иванович, пережив второй стресс, еще не свыкся с мыслью, что огромная неприятность, внезапно свалившаяся на него, также внезапно исчезла. Тяжело дыша, он поднялся в холл. Дверь номера Инессы Львовны приоткрылась, и женщина вышла ему навстречу.

— Пойду, прогуляюсь до магазина, куплю что-нибудь на десерт.

— Глебушка, я понимаю, что тебе необходимо отлучиться по делу о краже и нисколечко не против, — Люся не возражала, она устала за день и мечтала оказаться на мягком диване под теплым пледом.

— Ты у меня — самая умная и понимающая, — Глеб поцеловал жену и тихо затворил за собой дверь.

Когда Глеб вернулся и неторопливо вошел в номер, Люся метнулась ему навстречу:

— Ты не догадаешься, что мне сейчас рассказала Инесса Львовна! — ее глаза горели от возбуждения, ей нетерпелось все выложить Глебу.

— Почему не догадаюсь, дай попробую…

— Даже не пытайся, приходил Дормидонт Нилович!

Люся выжидательно замолчала, наблюдая за реакцией Глеба. Но, к ее разочарованию, Глеб вел себя обычным образом: прошел в номер, заперев за собой дверь, неторопливо достал из пакета пачку печенья, баночку кофе и без малейшей заинтересованности во взгляде сел в кресло.

— … и самое главное, — Люся не сдавалась, пытаясь усилить загадочность и драматизм ситуации. — Альбом с марками находится у Павла Ивановича!

— Как банально все оказалось. Наверное, Павел Иванович сам хорошо припрятал альбом и забыл где… а Дормидонт Нилович просто гуляет, где хочет и приходит, когда ему вздумается… — Глеб прикрыл глаза, всем своим видом выражая полное пренебрежение к драматическому пассажу Люси.

— Так… Глеб… посмотри мне в глаза, — тон голоса Люси изменился. Восторженные возгласы уступили место подозрительности и досаде. — Нет, нет, не уводи взгляд и не улыбайся. Я с тобой серьезно говорю. Я же вижу, что ты знаешь больше меня. Глеб! Расскажи мне все, иначе… я не буду с тобой сегодня разговаривать.

Глеб некоторое время с улыбкой смотрел, как Люся нахмурила брови и отвернулась к окну.

— Я знаю, почему Дормидонт Нилович сегодня приходил, — он, наконец, нарушил молчание. Люся упрямо смотрела в окно. Тогда Глеб продолжил:

— И я знаю, где в данный момент находится Дормидонт Нилович…

— Глеб… это не очень тактично по отношению ко мне, — Люся продолжала изучать пейзаж за окном.

— Ну… хорошо, хорошо. Я тебе расскажу, но и ты дай мне слово, что никому никогда не расскажешь то, что ты сейчас услышишь в этой комнате.

Люсе повернулась к нему и, стараясь выглядеть серьезно, произнесла:

— Я тебе обещаю и торжественно клянусь: никто никогда не узнает о том, что ты мне сейчас расскажешь. Ну… теперь открой мне эту тайну.

Глеб задумчиво молчал, собираясь с мыслями, затем неторопливо начал:

— После того, как альбом… неким чудесным образом обрел своего прежнего хозяина, я полагаю, следствие будет прекращено, и мне не придется давать показания. Иначе, это затронуло бы доброе имя и принесло бы несчастье людям, которые мне импонируют…

Люся до сих пор молчала, ловя каждое слово Глеба. Но тут она не удержалась и спросила:

— Ты сказал… людям. Значит, к исчезновению альбома был причастен не один человек?

— Давай я расскажу тебе все по порядку, но… я предлагаю сделать кофе.

— Ум-м, какой кофе. Лимончик бы туда… — Глеб мечтательно вдыхал аромат, исходящий от маленькой чашечки в его руке.

— Лимона-то у нас и нет, хотя, подожди, я спущусь вниз, возможно, у Елизаветы Капитоновны есть…

— Не стоит… их сейчас лучше не тревожить. Приготовься слушать… Во-первых, сразу отбросим идею о том, что альбом не покидал номера Павла Ивановича…

— Так… значит, кража все-таки была? — Люся вопросительно посмотрела на Глеба.

— Была. И у меня, ты помнишь, были различные версии ее осуществления, но одна… чрезвычайно необычная не давала мне покоя. Это была версия, построенная на догадках, у меня не было никаких доказательств и улик для ее обоснования до тех пор, пока одна… теоретически возможная улика не появилась на моем горизонте.

Когда мы сегодня поднялись на вершину хребта, я сделал звонок своему напарнику и попросил его проверить побочное доказательство моей гипотезы. Он это сделал. Результат оказался положительным: версия получила обоснованное подтверждение. Тогда я задумался о ловушке, но необычной ловушке: ловушке во имя спасения… Вижу твое удивление. Я же полицейский, а не какой-нибудь психолог-душеспаситель. Но, прежде всего, я такой же человек, как и все остальные. В течение жизни у меня сформировались понятия о добре и зле, о моральном долге и чести…

Кофе немного остыло, и Глеб пил его маленькими глотками.

— Я пока ничего не понимаю, но… продолжай, — Люся добавила себе в кофе кипятка.

— Когда мы вернулись с сегодняшней прогулки, ты сразу прошла в номер, а я задержался и, незаметно для окружающих, намекнул одному из присутствующих в холле о необходимости важного и срочного разговора. И вот, после обеда, когда ты, уставшая после восхитительной высокогорной прогулки, пребывала в царстве Морфея, я тихонько покинул наш номер…

…Глеб подошел к двери администраторского номера и постучал.

— Заходите, — послышался голос Леопольда Фомича, и Глеб, повернув ручку двери, оказался в уже знакомой ему комнате. — Проходите, проходите.

Глеб разместился на диване, закинув ногу на ногу.

— Чай, кофе или, может быть, коньячок… хороший, армянский… по рюмочке? — предложил Леопольд Фомич.

— Нет, спасибо.

— А я, с вашего позволения, воздам должное небольшой рюмашке. Из-за этой кражи на душе все время неспокойно.

Глеб подождал, пока Леопольд Фомич воздаст должное армянскому напитку. Он заранее подготовился к разговору, поэтому, когда хозяин вопросительно посмотрел на него, он сказал:

— Леопольд Фомич, я пришел сюда, чтобы протянуть теперь вам руку помощи…

— Мне?! — брови Леопольда Фомича от удивления поползли вверх. — Руку помощи?! Простите, не понимаю…

— Ситуация очень серьезная, поэтому я здесь. Видите ли, в чем дело… Знакомый вам Павел Иванович утром, в день пропажи альбома, надел на левую руку часы с необычным, большим циферблатом, у которого — гладкая, из твердого стекла, поверхность. После завтрака Павел Иванович беседовал с Дормидонтом Ниловичем, во время которой, этот достопочтенный старец имел неосторожность приложиться своей правой рукой к часам…

Глеб замолчал, внимательно наблюдая за реакцией Леопольда Фомича. Тот поставил рюмку на стол. В его взгляде Глеб заметил настороженность и даже тревогу, тогда он продолжил, неотрывно смотря в глаза своему собеседнику:

— Я попросил Павла Ивановича временно отдать эти часы мне. Я намереваюсь передать их полиции для снятия и сравнения отпечатков ладони Дормидонта Ниловича с отпечатками всех присутствующих, повторяю — всех присутствующих в гостевом доме людей… Вот собственно и все, что я хотел вам сообщить.

Глеб замолчал и перевел взгляд на окно. Он не хотел видеть побледневшее лицо Леопольда Фомича, его вдруг задрожавшие руки.

…Артист, сейчас ты играешь свою реальную, жизненную роль, и как разительно она отличается от всех прежних твоих постановок.

— Постойте, — Леопольд Фомич нарушил гнетущую паузу. Он достал платок и вытер испарину, проступившую на лбу. Глеб отметил про себя знакомое движение руки, так часто наблюдаемое у Дормидонта Ниловича. — Постойте… я вам сейчас все объясню.

— За этим я и здесь.

Глебу было грустно наблюдать страх и панику в глазах у человека, который еще день назад первым подал ему руку помощи и помог выбраться из оврага.

— Во-первых, успокойтесь. Я вам протягиваю руку помощи: если вы беретесь каким-либо способом вернуть альбом законному владельцу, то я постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы о вашей роли в краже никто не узнал. В противном случае… придется использовать часы художника как улику…

— Все расскажу! — вскрикнул Леопольд Фомич и закрыл ладонями лицо, потом резко поднялся. Глеб терпеливо выжидал, очень хорошо понимая состояние своего собеседника: куда делись уверенность и самолюбование, слегка прищуренный взгляд свысока… Побледневший, с испариной на лбу и дрожащими руками, он метался по комнате, бросая на Глеба затравленные, полные отчаяния, взгляды.

— Я еще выпью, не могу успокоиться, — он схватил бутылку, дрожащими руками наполнил рюмку. Залпом выпил и резко выдохнул. Постоял посреди комнаты, покачал головой.

— Вам же все надо знать, все вытащить наружу! — теперь он говорил с отчаянием и злостью, тяжело дыша и бросая на Глеба гневные взгляды. — А вот вы, страж правосудия, вы! — его голос перешел на крик, — как бы вы поступили на моем месте?! Легко сидеть, развалившись в кресле, и спрашивать: зачем, почему, мотив?! Для вас все — винтики, фамилии, номера в деле! А я — человек! Понимаете, вы?! — лицо Леопольда Фомича раскраснелось, он говорил задыхаясь. — Вы!

Он подошел к креслу, обессилено повалился и, откинувшись на спинку, закрыл глаза. Прошло пять минут, потом десять, его дыхание успокоилось, затихло. Глеб даже подумал, не обморок ли у него? Но Леопольд Фомич приоткрыл глаза, слезы покатились по щекам:

— Моя Лизи. Вы ведь любите? И знаете, что это такое… И я люблю. У нас поздний брак, — шок прошел, уступив место апатии. Леопольд Фомич говорил спокойным, тихим голосом. — Она такая хрупкая, нежная, как бутон цветка… Я и не знал, что цветочек поражен тяжелым недугом. Но… болезнь проявила себя в резкой форме. От отчаяния я думал, что вены себе вскрою, если она… — Леопольд Фомич нервно сглотнул и стер заливающие щеки слезы. — Но вместе мы победили. Болезнь отступила. Лизи болела долго, и ей пришлось уволиться… заставили. Она работала бухгалтером у нас, в театре. Немного восстановив силы, она стала упрашивать меня позволить ей найти новую работу. Я был против, но тут попалось объявление о вакансии в этом гостевом доме. Мы долго сомневались, стоит ли? Работа тяжела физически… но врачи рекомендовали сменить городскую жизнь на деревенскую, как на более спокойную и здоровую, на свежем воздухе… вы сами знаете теперь какой тут целебный климат… Мы согласились… Конечно, не информировали хозяев о причине ухода Лизи с прежней работы. Я со страхом наблюдал за ней первые недели, месяцы работы, заменял ее при малейших признаках усталости и утомления. Она никогда не жаловалась… Болезнь больше не проявляла себя, и мы успокоились…

Леопольд Фомич замолк, в номере воцарилась тишина. Было слышно капание воды где-то в ванной. Глеб ждал, когда Леопольд Фомич продолжит. На мгновение он представил себя на его месте, и если бы Люся… Он сразу же отбросил эту мысль.

— … пока Лизи не упала, споткнувшись о порог одного из номеров. В руках у нее был поднос с посудой. Видите ли, гости пожелали пообедать в номере… Я после этого убрал все пороги у номеров, заменил двери.

Леопольд Фомич достал платок, вытер глаза, высморкался.

— Потом я твердо поставил вопрос об уходе с работы. Но Лизи… она полюбила этот гостевой дом, эти горы… И она со слезами умоляла меня остаться. Тогда нам в голову пришла идея: нанять помощницу-горничную, но, увы, за свой счет…

— Но это же обязанность владельцев горного дома. Почему вы на свои средства должны нанимать горничную? — удивился Глеб.

— А где в наше время хозяева вникают в нужды своих подчиненных? — усмехнулся Леопольд Фомич. — Вопрос уперся в деньги. И тут подвернулся случай с альбомом Павла Ивановича.

— Допускаю, с этим все ясно, но… зачем вы перевоплотились в Дормидонта Ниловича три недели назад? Даже зашли в магазин, пообщаться с Клавдией и Петром?

— А вы подумайте, вы же сыщик…

Глеб, прищурившись, просверливал взглядом Леопольда Фомича, его лоб избороздили морщины. Внезапно его лицо разгладилось.

— Ну… конечно! — он хлопнул себя ладонью по лбу. — Генеральная репетиция спектакля. Вы хотели проверить: если даже Клавдия с Петром не разоблачат ваш маскарад, то его можно смело предложить гостевой публике.

— От себя добавлю, — Леопольд Фомич окончательно успокоился, его речь зазвучала ровнее. — Мне надо было попрактиковаться, еще тщательнее отработать речь, движения, жесты моего героя. Одно дело — теория, другое — практика. И эта генеральная репетиция помогла мне обратить внимание на отдельные, но важные мелочи. Ну, например… в наряде Дормидонта Ниловича мне было жарко, я потел, вот и пригодился платок.

— И как вы решились оставить на месте преступления эту улику? В настоящее время полиция владеет методом анализа вещей на предмет потожировых выделений. Они обязательно провели бы этот анализ, и кто знает, не привел ли он бы к вам?

Леопольд Фомич с усмешкой посмотрел на Глеба:

— Стало быть, вы уж совсем недооцениваете мои скромные детективные познания. Мы пожертвовали одним из полотенец, использованных нашими гостями: разрезали его пополам, получилось два идентичных платка. Одним пользовался я, а другой — которым пользовался один из гостей — я подбросил в номер Павла Ивановича после похищения альбома.

Глеб задумчиво смотрел на Леопольда Фомича. Его не покидала мысль о глубине актерского мастерства сидящего перед ним человека.

…Все было идеально продумано и исполнено или… почти все…

В памяти всплыл эпизод на лесной поляне, где были обнаружены плащ и сапоги Дормидонта Ниловича.

— Леопольд Фомич, — Глеб внимательно посмотрел на своего собеседника, — зачем вы инсценировали сцену на поляне с якобы имевшим место нападением медведя на Дормидонта Ниловича? На мой взгляд, в ней не было необходимости и, более того, опытному… — Глеб отвел взгляд, — специалисту сразу было ясно, что все там — липа!

Леопольд Фомич усмехнулся, покачал головой:

— Так делайте выводы, раз вы позиционируете себя этаким профессионалом, — в его голосе звучала издевка. Но Глеб не среагировал на нее, он опять внимательно всматривался в Леопольда Фомича, как бы пытаясь читать его мысли. Так он задумчиво просидел несколько минут. Леопольд Фомич не нарушал возникшую паузу: сцепив пальцы рук и опустив голову, он неподвижно застыл перед Глебом.

— У меня только один вывод — вы хотели представить все как инсценировку, совершенную самим Дормидонтом Ниловичем, с целью еще более скомпрометировать старика.

Леопольд Фомич промолчал. Глеб продолжил:

— Мне сразу стало ясно, что разрывы на плаще — это дело рук человеческих, а не медвежьих лап. Если бы медведь хватил по плащу, то вырвал бы целый клок ткани, да еще скорее всего прихватил бы одежду под плащом… Но… клочки шерсти на поляне, признаюсь, поставили меня в тупик. Я был озадачен, неужели там действительно хозяйничал медведь? Но потом до меня дошло: раз вы подробно рассказывали мне о повадках медведя, показывали его задиры, значит, медведи тут бывают, и у вас была возможность добыть эту шерсть.

— Они любят тереться о стволы деревьев, спинку-то почесать некому, — Леопольд Фомич с горькой усмешкой взглянул на Глеба.

— Хорошо. Я вижу, что вы мне рассказали правду. Возвращайте альбом, а я постараюсь устроить все так, чтобы ваша тайна осталось тайной. И последнее… Дормидонт Нилович должен навсегда покинуть этот мир, надеюсь, вы меня правильно поняли?

— Все, все, я вас понял! — Леопольд Фомич не дал Глебу закончить фразу. — Обещаю вам, я сейчас же… с помощью Дормидонта Ниловича… верну альбом Павлу Ивановичу, и комар носа не подточит. Только я вас прошу не раскрывать моей… вернее — нашей с Елизаветой Капитоновной тайны.

Глеб колебался, не зная как поступить, но пересилило желание высказать восхищение перед актерским талантом человека, заставившего даже его некоторое время верить в реальность происходящего.

Он подошел к Леопольду Фомичу:

— Позвольте пожать вашу руку.

…Глеб закончил свой рассказ. Люся выслушала его, замерев в кресле. Рядом, на столике, стояла чашечка остывшего кофе.

— Да уж, ничего подобного я себе даже представить не могла… — она покачала головой.

— Вот так проходят медовые месяцы с полицейскими.

— Расскажи мне, как ты пришел к разгадке этого преступления?

— Помнишь, мне не давала покоя одна мысль: первоначальному появлению Дормидонта Ниловича сопутствовало нечто необычное, что я отметил подсознательно, но не мог осмыслить. И это необычное все время подталкивало меня выяснить свою суть. Позже, когда мы беседовали с Клавдией, это необычное получило некоторую подпитку: Клавдия обмолвилась, что в утро кражи занималась покраской магазина. Она видела, как выходили из ворот гостевого дома сперва Павел Иванович, затем — Дормидонт Нилович, а после — Инесса Львовна, и, между прочим, сказала, что лай Буяна сопровождал выход только художника и Инессы Львовны. И тут меня озарило: ну, конечно, я сидел в холле, когда Дормидонт Нилович прибыл в гостевой дом, и я также не слышал лая Буяна при его появлении.

— Ну, он мог специально прикормить собаку, еще в свой первый приход три недели назад…

— А какой был в этом смысл?

— Ну, допустим, он любитель собак, и не может пройти мимо, не покормив их.

— Хорошо. Соглашусь. Следующий момент. За все время нашего пребывания в гостевом доме я ни разу не видел, чтобы Леопольд Фомич и Дормидонт Нилович появились на людях вместе.

— Подожди, ты мне сам говорил, что слышал их разговор, когда ждал меня в холле?

Глеб улыбнулся:

— Все это было красивой актерской постановкой, специально рассчитанной на мое присутствие в качестве зрителя. Я видел, как Леопольд Фомич подошел к двери номера Дормидонта Ниловича, постучал и вошел. Сквозь неплотно закрытую дверь слышал диалог Леопольда Фомича и Дормидонта Ниловича, но только — диалог. С моего места, на диване холла, не просматривался номер деда, и видеть их вместе я не мог.

— Так это была актерская игра… — подвела итог Люся.

— Да, игра одного актера, но игра на очень высоком уровне. А вспомни его цитирование классиков. Сначала я подумал, что Леопольд Фомич просто увлечен литературой. Подтверждением этого было наличие в их номере большой подборки книг, посвященной драматургии, начиная с античных мастеров и заканчивая такими мэтрами, как Шекспир, Расин. Я обратил внимание, что книги были в таком состоянии, как если бы ими постоянно пользовались: страницы истрепаны, везде карандашные пометки с мнением читателя по поводу определенных сценок и монологов героев.

Нетрудно было догадаться, что все эти пометки — наработки Леопольда Фомича. И я понял, насколько глубоко он проникся актерским искусством. Настолько, что у меня возникло предположение: а не является ли он бывшим служителем Мельпомены? К этому выводу меня еще больше подтолкнули слова Павла Ивановича о том, что у него сложилось впечатление, будто он где-то встречал Дормидонта Ниловича. Я решил обратиться за помощью к своему напарнику, и он выяснил, что моя догадка оказалась верной. Леопольд Фомич действительно подвизался на поприще этой музы древности, и в течение двадцати с лишним лет усердно служил ей в драматическом театре. Вот тогда я понял всю его игру, подтверждением которой были еще и жесты с платком Дормидонта Ниловича. Я обратил внимание, что лоб старика постоянно потный…

— Еще бы, — отозвалась Люся. — Надеть на себя весь этот маскарадный костюм, нацепить бороду, парик… тут любому станет жарко.

— Да… ему приходилось часто пользоваться платком. Я полагаю, он его использовал специально, чтобы он нам примелькался, и мы бы его опознали позже в номере Павла Ивановича. Еще хочу сказать о движении руки, которое сопровождало вытирание пота со лба. Это движение было очень похоже на жесты Леопольда Фомича, часто откидывавшего пряди волос со лба.

— Ну, на это я, конечно, не обратила внимания.

— Я тоже специально не заострял его, но… моя профессия сыщика выработала подсознательный инстинкт наблюдательности.

— Значит, Павел Иванович никогда не узнает правду об этой краже?

— Инесса Львовна также. Пойду, навещу Павла Ивановича. Возможно, и он расскажет мне что-нибудь интересное.

В номере художника Глеб застал Инессу Львовну.

— Вы слышали последние новости? — женщина метнула на Глеба быстрый, вопросительный взгляд.

— Жена мне все рассказала, — коротко ответил Глеб.

— Это невероятно! Это просто в голове не укладывается! — Инесса Львовна заговорила нервным, сбивчивым голосом. — Я и Павлу Ивановичу говорю, что это не простой старик… он — леший! Нет, не улыбайтесь, я знаю, что говорю. Он самый настоящий леший, я читала про них. Раньше их было много, а сейчас они остались вот так… по глубинкам. И они обладают способностью зачаровывать! — глаза Инессы Львовны округлились от значимости ее собственного открытия. — Он навел на Павла Ивановича чары с этим альбомом, когда взял его за руку в холле. И Павел Иванович, находясь под воздействием его чар, спрятал альбом. Он был словно в гипнозе, не отдавая себе отчета в том, что делает.

Павел Иванович недовольно поморщился и покачал головой:

— Да ерунда все это. Не верю я во всякие там чары, в леших и прочее. Я придерживаюсь своего первоначального мнения, что старик стащил альбом и в спешке потерял платок. А потом он, наверное, чего-то испугался, вернулся и сунул альбом под матрас кровати.

— А помните, что еще до кражи он вам намекал насчет наличия у вас ценной вещи? Я же своими ушами это слышала! — не отступала Инесса Львовна.

— Да, он нес какой-то бред насчет ясновидения, говорил общие фразы, которые применимы к каждому из нас, — Павел Иванович махнул рукой.

— Вы собираетесь продавать альбом? — задал волновавший его вопрос Глеб.

— Пока я решил не продавать. Я не суеверен, но… после такого случая душа не лежит к этой сделке. Неприятное начало дела не сулит успеха и в дальнейшем… Я созвонился со своим старым другом, тоже художником, он завтра заедет за нами.

— Павел Иванович был так любезен, что предложил и мне воспользоваться транспортом его знакомого. Мне кажется, все что можно, я уже здесь увидела.

Глебу показалось, что в тоне голоса Инессы Львовны сквозила некоторая загадочность, но загадок на текущий день ему было предостаточно, и он, не заостряя на этом внимания, в свою очередь сказал:

— Мы с Люсей решили не отставать от вас, и завтра также покидаем сей гостеприимный дом.

Последний ужин в «Приюте горного странника» проходил при свечах.

— Мы с мужем решили внести некий штрих, чтобы пребывание в нашем гостевом доме вам запомнилось, — взгляд Елизаветы Капитоновны быстро скользнул по лицам гостей. Глеб внимательно смотрел на нее. Он не мог не отметить изысканности манер, гордой посадки головы и улыбки, не лишенной тонкой иронии.

…Эта пара достойна друг друга. Как она прекрасно держится — изящно и открыто, и это после провала их совместного преступного плана.

Глеб перевел взгляд на Леопольда Фомича.

…А вот типичный образчик уязвленного самолюбия: держится гордо, с достоинством, даже — с излишним достоинством. Но его глаза… в них взгляд мальчишки, пойманного на дерзком, ребяческом проступке. Он избегает моего взгляда. Больно проигрывать, когда на кону полмиллиона.

— Не знаю, как остальным, — Инесса Львовна взволнованно понизила голос, — но мне на всю жизнь запомнится история с этим… лешим.

— Должно быть… этот… леший вас здорово выбил из колеи, — Леопольд Фомич пристально посмотрел на нее. — Я угадал?

— Нет, чтобы вы не говорили, — Инесса Львовна неопределенно хмыкнула, — но я останусь при своем мнении: это был настоящий леший. Вы, конечно, не верите ни в леших, ни в русалок, а вот я верю. Посмотрите, как он незаметно появлялся и исчезал!

Глеб не сводил глаз с лица Леопольда Фомича. Сейчас это было лицо актера, который видит свою преданную поклонницу.

— А вы, Павел Иванович, не поддерживаете идею насчет лешего, побывавшего в нашем гостевом доме? — Леопольд Фомич широко улыбнулся, пытаясь за улыбкой скрыть напряженный блеск глаз.

Художник посмотрел на него, вздохнул и негромко ответил:

— В детстве у меня вызывали интерес истории про всяких там леших и прочих таинственных существ. Но сейчас, с высоты моих лет, я могу сказать, что некоторые представители рода человеческого гораздо страшнее тех сказочных героев. Мне жаль этих представителей. Жизнь слишком коротка, чтобы пачкать ее такими долго несмываемыми пятнами… Ну, а в общем, я благодарен вам и вашей очаровательной спутнице жизни за прекрасный приют в этом доме… приют, который хоть и был омрачен, но не по вашей вине.

Настороженность и напряженность, с которыми Леопольд Фомич вслушивался в речь Павла Ивановича, сразу спали. Он повернулся к столику Непрухиных:

— А вы, молодежь, что скажете на прощание?

Глебу ничего не хотелось говорить «на прощание». Он с детства не любил моменты прощания и расставания, когда волна грусти приливает к сердцу. Взгляды присутствующих обратились в их с Люсей сторону, и Глеб почувствовал, как Люся подтолкнула его ногой. И он начал говорить, еще не до конца обдумав, что хочет выразить:

— Никто не отметил того, ради чего мы все здесь и собрались… я говорю про горы. Я выражу наше с Люсей впечатление, когда мы оказались на вершине хребта. Мы увидели, как красив наш мир с высоты птичьего полета, и ради этих мгновений стоило здесь побывать…

— А теперь, — Леопольд Фомич встал из-за стола, обратив на себя внимание, — я поспешу вас всех успокоить. Дело в том, что я повстречал Дормидонта Ниловича, когда он сегодня выходил из нашего гостевого дома после разговора с вами, Павел Иванович.

Тут возглас изумления сорвался с уст Инессы Львовны.

— Разумеется, я остановил его, и он мне сказал, что возвращается к своей жене, так как скучает и … — Леопольд Фомич посмотрел на Елизавету Капитоновну, — волнуется, как там она одна справляется без него. В общем, выглядит все так, что мы его больше не увидим.

Леопольд Фомич сел за стол. Елизавета Капитоновна незаметно крепко сжала его руку.

Павел Иванович сидел в кресле, у него на коленях лежал альбом. Хозяйственные постройки за окном постепенно растворялись в наступающих сумерках. Перелистывая страницы, он путешествовал во времени, сопровождаемый марками.

— А тебя я приобрел у перекупщика, тот еще долго торговался, не желая продешевить, расставаясь с тобой… Тебе уже больше сотни лет…

Он закрыл глаза.

…Сколько пережито за эти дни… Надо глянуть, что там у меня осталось во фляжке.

Павел Иванович подошел к шкафу, вытащил сумку и извлек из нее серебряную фляжку с гравировкой «Крым». Сел в кресло, отвинтил крышку.

— Опять пью в одиночестве, — он усмехнулся. Тут раздался робкий стук в дверь. Рука с фляжкой застыла у рта. Стук повторился смелее. Павел Иванович поставил фляжку на стол, поднялся и припрятал альбом на дне сумки.

Открыв дверь, он увидел Инессу Львовну. В руках она держала игрушечного белого кролика:

— Павел Иванович, извините за беспокойство, но мне… очень хотелось бы поговорить с вами… сейчас.

— Проходите, — Павел Иванович был удивлен и озадачен. Во взгляде и движениях Инессы Львовны чувствовалось нетерпение. Она присела на краешек кресла, напротив художника.

— Это невероятно! То, что произошло со мной после ужина, я могу рассказать только вам… вы меня поймете… — она поправила прическу и начала…

…В приподнятом настроении Инесса Львовна вернулась после ужина в номер, переобулась в мягкие тапочки. На журнальном столике, рядом с круглым настольным зеркалом, которое она всегда брала с собой, и на котором время оставило несколько мелких трещинок, сидел белый игрушечный кролик. Он смотрелся в зеркало, и его отражение улыбалось Инессе Львовне.

Женщина наклонилась, и за отражением кролика появилось ее вытянутое лицо с прищуренным взглядом и опущенными уголками плотно сжатых губ. Лицо покрутилось туда-сюда, нахмурилось и исчезло из зеркала.

Женщина быстро прошла к тумбочке, достала из косметички помаду и уже повернулась, чтобы вернуться к зеркалу… тут ее тапочек неловко зацепился за край ковра, ранее ушибленная нога подвернулась, и Инесса Львовна неловко опустилась на колени. Охая, она стала оглядываться в поисках тюбика помады, но тот сумел хорошо спрятаться, закатившись под кровать. Шаря рукой, Инесса Львовна начала обследование пространства под кроватью, как вдруг нащупала некий мягкий предмет. Она наклонилась пониже, заглянула под кровать и тут же отпрянула назад: на нее уставился большой глаз какого-то существа, едва различимого в темноте.

— Да что же это там может быть? — Инесса Львовна присела в раздумье на ковре. Раздумье длилось недолго.

— Ну, надеюсь, там нет ничего такого, чтобы… — она не договорила, нагнулась и решительным движением руки извлекла из-под кровати… мягкую игрушку.

— Фу ты… ерунда какая… — первой мыслью Инессы Львовны было закинуть находку обратно на место ее пребывания и сосредоточиться на поиске помады, но она зачем-то оглянулась, и ее вытянутое лицо опять отразилось в зеркале, рядом с улыбчивым кроликом. Она замерла от неожиданности:

— Это не случайная находка… — в голову сразу пришел недавний рассказ художника. Она опять взглянула в зеркало, потом в волнении поднялась, держа в руках мягкую игрушку — белую черепаху с зеленым панцирем. Она сразу поняла, что черепаха была дамой благородных кровей: на панцире красовались вышитые белые цветы, а материал, из которого была сделана черепаха, на ощупь напоминал бархат. Игрушка, наверняка, была дорогой. Она смотрела на Инессу Львовну большими, выпуклыми, зелеными глазами.

Инесса Львовна потрясла головой, словно желая избавиться от наваждения:

— Да ну… какой-то ребенок забросил ее туда и забыл, — она пыталась убедить себя поверить в случайность находки, но понимала, что не верит.

— Да что же это такое, я же взрослая, разумная женщина, в конце концов, — она положила черепаху на стол рядом с кроликом и в волнении несколько раз прошлась по комнате. Потом решительно взяла игрушку и, встретив свой испуганный взгляд в зеркале, вышла из номера.

— Сейчас все выяснится, — Инесса Львовна направилась на кухню. Пока спускалась по лестнице, слышала шум воды и негромкое бормотание радио, догадываясь, что Елизавета Капитоновна моет посуду. Остановилась на мгновение.

…Что за глупость я делаю? Что подумает Елизавета Капитоновна?

Она постояла на ступеньках в нерешительности, повернулась уже было назад, но… затем быстро спустилась вниз и зашла на кухню.

— Елизавета Капитоновна, извините, иду к вам с глупым вопросом, — Инесса Львовна чувствовала несуразность ситуации и попыталась придать голосу нотки иронии. — Вот, нашла под кроватью, вы не знаете, чья эта… игрушка? — она замерла в ожидании ответа.

— Первый раз вижу… — Елизавета Капитоновна посмотрела на черепаху. — Ну… оставьте ее в холле. Может, потом кто-нибудь из детей заберет…

— Хорошо, я ее… где-нибудь положу…

Она направилась к лестнице.

«Приходи ко мне, Глафира, ненароком, невзначай…» — лилось из радио вслед Инессе Львовне.

…Надо же, как давно я не слышала эту песню… да… тогда жизнь была другой…

«В нашем мире в одиночку не прожить, имей в виду…» — радио внизу прибавило громкость…

По холлу гостевого дома «Приют горного странника» решительным шагом направлялась в свой номер загадочно улыбающаяся женщина. Она прижимала к груди игрушечную, белую с зеленым панцирем, черепаху. Теперь она точно знала, как эту черепаху зовут…

…Инесса Львовна закончила рассказ, помолчала и продолжила, глядя в глаза Павлу Ивановичу:

— Мне не кажется это совпадением или случайностью. Это — добрый знак, и он как-то… согрел меня, — она подбирала подходящие слова, — … мою одинокую душу. Поэтому… — Инесса Львовна замялась и протянула художнику игрушечного кролика, размером чуть больше ладони.

Утро следующего дня принесло с собой мелкий, моросящий дождь. Вершина хребта укуталась одеялом из густых серых туч.

Елизавета Капитоновна вышла в холл, провожая гостей. Леопольд Фомич задержался на кухне, регулируя температуру водонагревателя, и теперь поднимался по лестнице. Он остановился, провел рукой по перилам… и тут вспомнил… его взор метнулся в верхний угол лестницы. В это дождливое утро там было почти темно. Он сделал еще пару шагов, остановился и тихонько подул. Заметил легкое колыхание паутинки.

— Сколько дней я проходил мимо и только сейчас вспомнил о тебе… Я рад, что ты здесь, — он печально вздохнул и направился в холл.

Пес Буян неохотно вылез из-под крыши сухого деревянного сарая, подставив морду под мелкое сито дождя. Мимо двигалась процессия гостей с рюкзаками, сумками и зонтами. Буян хмуро оглядел их и, не увидев хозяйских лиц, вдруг разразился затяжным, хриплым лаем.

Оказавшись за калиткой, супруги Непрухины молчаливо загружали вещами багажник машины, иногда перекидываясь репликами: «Разумеется, Глеб», «Конечно, дорогая», «Да, положила уже».

Высокий, худощавый мужчина в спортивном костюме нес большую сумку, за ним, прихрамывая, семенила Инесса Львовна в панаме с широкими полями.

— Спасибо вам огромное, Иван Федорович. Я бы и сама донесла… — Инесса Львовна прервалась на полуслове, встретившись взглядом с вышедшей на крыльцо магазина Клавдией.

— Иван Федорович, — Инесса Львовна специально повысила голос. — Я очень рада, что вы заехали за нами, очень рада!

— Иди, иди, старуха Шапокляк, — тихонько проворчала Клавдия.

Вещи супругов Непрухиных первыми оказались в машине, и Глеб сел за руль. В этот момент из ворот гостевого дома вышли Леопольд Фомич и Елизавета Капитоновна.

— Ты знаешь, Глеб, — вполголоса проговорила Люся. — Вчера вечером, за ужином, мне показалось, что Елизавета Капитоновна вела себя так, будто сбросила с плеч тяжелое бремя.

Глеб посмотрел в сторону вышедших их проводить хозяев гостевого дома:

— У меня было точно такое же ощущение. Я думаю, ее тяготило преступление, в которое ее вовлек муж. Моя интуиция полицейского подсказывает, что она была против этого дерзкого спектакля с кражей.

— Я была рядом с ней, когда вы уходили спасать Петра, и видела, что она находилась в сильном стрессе. Тогда я списала его на переживание по поводу кражи, а теперь мне понятно, что ее терзал страх разоблачения.

Павел Иванович последним выходил из ворот с перекинутым через плечо этюдником и походной сумкой в руке. Иван Федорович, уже сидевший в машине вместе с Инессой Львовной, вышел навстречу художнику:

— Давай, Павел, помогу, — приблизившись к Павлу Ивановичу, он спросил. — Слушай, а эта Инесса… не замужем?

Получив утвердительный ответ, он удовлетворенно кивнул.

— Ты посмотри, Петька, — обратилась Клавдия к вышедшему на крыльцо магазина мужу. — Вот что в этой городской мужики не видели? Глаза — льдины, лицо — таблетка таблеткой, а ведь поди ж ты!.. Муська! Зараза! Стой! Куда пошла?!

Клавдия выбежала на дорогу вслед за большой белой коровой с единственным коричневым пятном на лбу, которая неожиданно вышла на дорогу и, флегматично пережевывая траву, встала перед машиной, в которой разместились Иван Федорович, Павел Иванович и Инесса Львовна.

— Здрасьте! — прокричала Клавдия стоящим у ворот Леопольду Фомичу и Елизавете Капитоновне и, подняв с земли ветку, начала отгонять корову в сторону с дороги.

— Хорошо, что все закончилось… благополучно, — Елизавета Капитоновна с легкой грустью в глазах смотрела вслед отъезжающим машинам.

Леопольд Фомич обнял жену:

— «На что решились мы в минуту страсти, со страстью и умрет… Судьба и воля в нас всегда с собою в ссоре, все замыслы уничтожает жребий; мы думаем, а исполняет он…»

АНОНС

Уважаемые читатели, готовится к выпуску третья книга из серии «Чтение на отдыхе», где вас ожидает встреча с полюбившимися героями. Следите за новинками.

Примечания

1

Здесь и далее по тексту, если специально не оговорено, герой романа приводит цитаты из драматических произведений У. Шекспира (прим. автора).

2

Об этом подробно в романе К. Веснин «Необыкновенное лето, или женитьба полковника» (прим. автора).

Content

Приют горного странника
Константин Веснин

Пролог

Часть 1

Часть 2

Примечания