Дэвид Юн

Весь мир Фрэнка

Ники, Пенни, маме и папе – всем им вместе

Produced by Alloy Entertainment, LLC

Оригинальное название: FRANKLY IN LOVE

Text Copyright © 2019 by David Yoon

Опубликовано по согласованию с агентствами Rights People, Лондон и The Van Lear Agency LLC

Cover art Copyright © 2019 by Owen Gildersleeve

ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2020

Перед тем как мы начнем

У меня два имени. Мое первое имя – Фрэнк Ли. Мама с папой дали мне это имя из‐за количества букв в нем. Честное слово. Ф+Р+Э+Н+К+Л+И – семь букв. Число семь считается в Америке счастливым. Фрэнк – это мое американское имя. Просто имя, по которому ко мне обращаются.

Мое второе имя – Сунг-Мин Ли. Оно корейское, и его тоже выбирали с учетом астрологии и нумерологии. С+У+Н+Г+М+И+Н+Л+И – девять букв. Число девять считается в Корее счастливым. Но никто не называет меня Сунг-Мин. Даже родители. Они зовут меня Фрэнком. Так что у меня два имени.

Так вот, в моих именах есть два счастливых числа – семь и девять, и я, можно сказать, мостик между двумя культурами или что‐то типа того. Америка – это Корея. Корея – это Америка. Понятно объяснил? Можно теперь приступать к рассказу?

Осень последнего года средней школы, начальный период жизни человека

Глава 1

Озеро надежды

Настал последний год обучения.

«Настал» звучит круче, чем обычное «начался». Потому что если произнести его с правильной интонацией, то прозвучит так, будто единственный оставшийся в живых рыцарь принес плохие вести королю, войска которого терпят поражение, и тот не слушающейся его рукой проводит по искаженному от ужаса лицу. «Настал час последней битвы, ваша милость. Падение династии Ли уже не предотвратить».

Чтоб вы понимали, это я тот король, который в ужасе проводит рукой по лицу. Потому что настал последний год обучения в школе.

Иногда я вспоминаю то, что было всего месяцев шесть назад. Предыдущий учебный год! Счастливое было время! Как же мы резвились на лугу после того, как написали пробные тесты! Это была тренировка перед проходящим в два этапа схоластическим тестом, результаты которого в Плайя-Месe (это в Калифорнии, в Соединенных Штатах Америки) используются для того, чтобы оценить готовность молодого человека к получению высшего образования.

А какое же значение имеют эти пробные тесты? «Да это просто подготовка! – говорили мы тогда. – Полная фигня, ваша милость!» И мы нежились на солнышке и шутили по поводу одного из заданий на понимание прочитанного отрывка. В нем говорилось об эксперименте: что собакам легче сделать для того, чтобы получить еду, – наклонить контейнер (легко) или потянуть за веревку (это уже сложнее). Исходя из прочитанного текста и изображения на картинке № 4, надо было выбрать один из вариантов:

А. Для собак задание с веревкой легче, чем задание с контейнером.

В. Задание с веревкой расстраивает собак сильнее, чем задание с контейнером.

С. Собаки возмущены тем, что люди ставят перед ними такие абсурдные задачи. Нет, серьезно, просто дайте нам нашу еду в гребаной собачьей миске, как все нормальные люди!

Или:

D. Собаки в расстроенных чувствах проведут лапой по морде.

Правильный ответ, конечно, D.

Когда объявили результаты, то выяснилось, что я получил 1400 баллов из 1520 возможных, 96‐й процентиль. Приятели были за меня рады и со словами «Дай пять» громко лупили меня ладонью по ладони, но мне эти хлопки – шлеп, шлеп, шлеп – напоминали удары в запечатанную дверь склепа. Я‐то рассчитывал на 1500.

Когда я сообщил результаты теста маме с папой, они посмотрели на меня с жалостью, с которой смотрят на мертвого воробья в парке. И мама проговорила: «Не волноваться, мы тебя все равно любить». Серьезно. Так и сказала.

За всю мою жизнь мама сказала «я тебя любить» всего два раза. Один раз – когда я набрал 1400 баллов. Второй раз – когда звонила после похорон моей бабушки в Корее, мне тогда было десять. Мы с Ханной не ездили на похороны. Папа был в магазине, он тоже не поехал.

Вообще‐то, конечно, странно, что мы тогда не поехали на похороны. Но, если честно, я рад, что не поехал. Я видел бабушку всего лишь раз в жизни, когда мне было шесть. Она не говорила по‐английски, а я по‐корейски. Поэтому если вдуматься, то, может быть, нет ничего странного в том, что мы тогда не поехали в Корею. Папа никогда в жизни не говорил, что меня любит.

Ну так вот, вернемся к результатам пробного теста. Если верить теперь уже бесполезному словарику для подготовки к тесту, результат в 1500 баллов – это индикатор, признак, предзнаменование, предвестник (и куча других слов) того, что я сдам сам тест достаточно хорошо, для того чтобы привлечь внимание Гарварда, а это, по мнению мамы с папой, – вуз номер один, и лучше него нет ни в одном из соединенных штатов.

Результат в 1400 баллов означает, что я смогу поступить только в Калифорнийский университет в Беркли, а это, если верить маме с папой, лишь утешительный приз по сравнению с Гарвардом. И иногда, когда родители проводят захват мозга, я думаю (не дольше наносекунды), что Беркли – это реально отстой. Выражение «захват мозга» придумала моя сестра Ханна. Это как захват головы в борьбе, только тут мозг. Ханна живет в Бостоне рядом с другим Беркли – Музыкальным колледжем Беркли. На самом деле я мечтаю учиться в том самом музыкальном Беркли. Но родители против: «Музыка? Как ты зарабатывать деньги? На что ты кушать?»

У Ханны тоже два имени: американское Ханна Ли (семь букв) и корейское Джи Йонг Ли (девять букв). Папа назвал Ханну Ли в честь Хонали – страны, упоминавшейся в одной популярной в 1960‐х годах песенке «Дымок» (или «Волшебный дракон»). Она была замаскирована под детскую, но на самом деле это был гимн марихуане. В 1970‐е эту песенку пели на уроках английского в старших классах корейских школ. Папа никогда не курил марихуану. Он понятия не имел, про что поет.

Ханна – старшая. Она все делала правильно. Мама с папой хотели, чтобы она хорошо училась, и Ханна получала одни пятерки. Родители хотели, чтобы она училась в Гарварде, и Ханна окончила его с отличием. Потом она пошла в Гарвардскую школу права и так преуспела, что попала в Eastern Edge Consulting на очень хорошую должность, хотя все ее ровесники там просто ассистенты. Эта компания специализируется на разруливании нелепых патентных споров между техническими компаниями с оборотом в миллиарды долларов. Сейчас Ханна даже немного занимается управлением венчурными капиталами, работает прямо из дома, высоко на Бикон-Хилл. По будням Ханна ходит в очень дорогих брючных костюмах, а по выходным носит платья (попроще, но все равно очень дорогие). Она отлично подошла бы на обложку какого‐нибудь делового журнала. Но потом Ханна допустила одну ошибку. Она влюбилась.

Нет ничего плохого в том, что она влюбилась. Проблема только в том, что она влюбилась в черного парня, а этого достаточно для того, чтобы перечеркнуть все ее достижения. Этот парень подарил Ханне кольцо, которое мама с папой не видели и, возможно, никогда не увидят.

Если бы все это происходило на другой планете и с другой семьей, то этот темнокожий парень приехал бы к нам домой на летние каникулы, чтобы познакомиться с родителями и чтобы мы все смогли потренироваться в произношении его имени – Майлз Лейн. Но мы находимся на планете Земля, а мама с папой – все те же мама с папой, так что этим летом Ханна не приедет. Я понимаю, почему она не хочет этого делать, но мне все равно очень ее не хватает: рядом не будет человека, с которым можно посмеяться над тем, что происходит вокруг.

В прошлый раз она приезжала домой два года назад. Это было на День благодарения. Она как раз попала на Сборище. Семья Чанг тогда принимала гостей, была их очередь. Я не очень понимаю, почему Ханна тем вечером решилась на этот шаг: «Я нашла парня. Он тот самый». Она достала телефон и продемонстрировала фотку Майлза маме с папой и всем остальным.

Ханна будто наложила на всех в комнате заклятье молчания. Повисла гробовая тишина. Прошла одна долгая минута перед тем, как экран телефона автоматически погас. Мама с папой пошли к двери, обулись и взглядом показали, что нам нужно последовать за ними. Мы ушли, не сказав ни слова (всем и так все было понятно). На следующее утро Ханна исчезла – улетела к себе в Бостон на четыре дня раньше, чем планировала. Только через год, когда без Ханны прошло шесть или семь Сборищ, Элла Чанг осмелилась тихонько сказать, что от Ханны «отреклись».

А жизнь продолжалась. Мама с папой просто перестали упоминать Ханну. Они вели себя так, как будто она переехала в какую‐то страну, в которой нет современных средств связи. Когда я пытался заговорить о Ханне, они буквально – буквально – отводили глаза и замолкали до тех пор, пока я не переставал говорить о своей старшей сестре. И через некоторое время я сдался и перестал упоминать ее имя в их присутствии.

Ханна вела себя примерно так же, как родители. Она все реже отвечала на сообщения – сначала раз в день, потом через день, потом раз в неделю и так далее. Вот как происходит отречение. Это не смертный приговор, вынесенный на каком‐то семейном трибунале. Отречение – это пренебрежение, которое все время усиливается. Ханна отреклась от родителей, потому что они отреклись от нее. Я это прекрасно понимаю. Но я‐то от нее не отрекался и не собираюсь. Это страшно – смотреть, как исчезает из твоей жизни дорогой тебе человек.

Я много говорю о Ханне с Кью. Кью – мой лучший друг. Ну а я, соответственно, его лучший друг. Я очень благодарен Кью за его терпение: могу себе представить, каково ему слушать про то, как мои мама с папой отвергли парня с таким же цветом кожи, как у самого Кью. Полное имя Кью – Кью Ли. Он Ли, и я Ли, мы словно братья, только от разных матерей – кореянки и афроамериканки.

Его родители, мистер и миссис Ли, совершенно обычные люди, и они, кажется, так и не поняли, почему у них родился такой мегаботан. У Кью есть сестра-близняшка по имени Эвон. Она такая красивая, что на нее смотреть больно. Эвон Ли просто ангел.

Имя Кью ничего не означает, и это не сокращение. Просто Кью. Пару месяцев назад, на свой восемнадцатый день рождения, Кью решил сменить имя. Вообще‐то родители дали ему имя Уильям.

Вилли Ли. «Вилли Ли, Вилли Ли, а у тебя там извилистый…» – дразнили его. Короче, хорошо, что ты сменил имя, Кью.

Как и большинство ботанов, мы с Кью в свободное время смотрим малоизвестные фильмы, играем в видеоигры, занимаемся деконструкцией абсурдностей этой реальности и все в таком духе.

Мы о девчонках практически не говорим, потому что похвастаться, в общем‐то, нечем. Мы никогда ни с кем не встречались. В бурные воды отношений с девчонками я заплыл впервые, когда случайно поцеловал Джину Как-Ее-Там. Мы тогда только стали старшеклассниками и играли в бутылочку, только вместо нее использовали шариковую ручку. Нам надо было поцеловать друг друга в щечку, но мы с Джиной промахнулись и соприкоснулись губами. У-у-у-у-у-у!

Вскользь коснуться темы девчонок мы можем, только когда сидим на берегу озера Надежды. Озеро Надежды находится в торговом центре «Вестчестер». Это крупнейший ТРЦ в округе Ориндж. Вход в этот торговый центр по каким‐то непонятным мне причинам запирают только хорошо за полночь, когда все его магазины уже давно закрылись. Ночью это пустое, безмятежное апокалиптическое пространство, и, похоже, никто в Южной Калифорнии не знает об этом прекрасном месте.

Почти триста тысяч сияющих квадратных метров пустынного молла патрулируют всего два охранника. Их зовут Камилла и Оскар. Они знают нас с Кью и понимают, что у нас с ним не свидание, что мы всего лишь два парня со странным представлением о том, как убивать время.

Озеро Надежды – это фонтан в хрустальном атриуме «Вестчестера», возле флагманского магазина Nordstrom. Низкая конструкция из полированных деталей, по‐модернистски соединенных под разными углами. На бортике модная медная табличка с надписью: «Не пить – техническая вода». А над фонтаном, под высоким наборным потолком из стекла, раздаются ломаные аккорды безымянных джазовых композиций. Я называю этот фонтан озером Надежды, потому что надеюсь, что если буду достаточно часто исповедоваться у него и делать ему подношения, то из его сияющих вод явится девушка и протянет мне руку.

Мы с Кью сидим по‐турецки на бортике фонтана из камня шоколадного цвета. И наблюдаем за тем, как в верхнем восьмиугольном бассейне пузырится вода, а потом переливается через каменный гребень и стекает вниз по расположенным в шахматном порядке ступенькам в другой бассейн, дно которого усыпано блестящими монетами. Я лезу в свой рюкзак из армейского магазина, достаю милейший диктофон размером не больше пульта от телевизора и записываю низкий и густой, как сироп, гул воды с сочным звуком периодически всплывающих и лопающихся пузырей. Практически готовый гитарный риф. Я выключаю диктофон, убираю его обратно в рюкзак и поворачиваюсь к Кью.

– Какой должна быть идеальная женщина? – спрашиваю я. – Ты первый.

Кью кладет подбородок на кулаки:

– Идеальная говорит по крайней мере на двух иностранных языках.

– И?

– Практически профессионально играет на гобое, – добавляет он.

– Да ладно, Кью, – говорю я.

– Днем преподает в одном из лучших вузов страны, а по ночам танцует балет.

– Полагаю, что этот список не имеет никакого отношения к реальности, – заявляю я.

– Да ладно, мечтать не вредно, – отвечает Кью.

Мне плохо его слышно из‐за белого шума, который стоит у озера Надежды. Наверное, именно поэтому здесь так легко говорить про идеальных девушек и другие подобные вещи. Ты будто говоришь сам с собой, только вслух и перед другом.

– Твоя очередь, – говорит Кью.

Я думаю. Перед моим внутренним взором проходит сотня лиц, каждое из которых по‐своему красиво. Тысячи комбинаций и возможностей. Если внимательно присмотреться, то в каждом из этих лиц есть что‐то милое. В жизни часто такое случается. Однажды я разрезал пополам луковицу и обнаружил, что кольца внутри сложились в идеальное сердце в самой серединке. А еще один раз…

– Фрэнк, – говорит Кью, – чтобы говорить, надо открывать рот.

– Ну-у-у, – отвечаю я. – Я думаю.

Кью смотрит на меня выжидающе.

– Наверное, она должна быть доброй. Это главное качество.

Кью приподнимает брови:

– То есть не должна быть подлой. Я тебя понял.

– И она должна меня смешить, – добавляю я.

– Есть какие‐нибудь другие важные качества?

Я задумываюсь. Мне кажется, что все остальное – хобби, вкусы, предпочтения в музыке и одежде – почти не имеет значения. Поэтому я отрицательно качаю головой. Кью пожимает плечами.

– Суперромантично. В прямом смысле этого слова.

– Ну да.

Некоторое время мы смотрим на фонтан. Потом я лезу в передний карман джинсов и достаю две монетки – одну для себя, вторую для Кью. Он бросает свою в фонтан с пукающим звуком, я, на секунду сжав монетку в ладони, бросаю тоже – плюх! Мы всегда так делаем, перед тем как уйти. Это стало для нас уже своего рода традицией. Наши монетки падают на кучу других желаний, которые уже покоятся на дне, – к мечтам о хороших оценках, о продвижении по службе, о выигрыше в лотерею и, конечно же, о любви. Из искрящейся воды никто не появляется.

Я не сказал Кью о том, что у меня есть еще одно требование к идеальной женщине. Я не хочу говорить о нем вслух, хотя именно из‐за него больше всего переживаю. Моя идеальная женщина должна быть, скорее всего, американкой корейского происхождения. Не то чтобы это было обязательно. Мне не следовало бы придавать этому такое значение. Но так все было бы гораздо проще.

Я лишь дважды пробовал войти в глубинные воды отношений с девчонками, и каждый раз меня что‐то удерживало от полного погружения. Меня словно разбивал паралич. Наверное, я просто не мог решить, что хуже – встречаться с девушкой, которую мои родители возненавидят, или с девушкой, которая им понравится: в первом случае меня подвергли бы остракизму, а во втором стали бы контролировать каждый мой шаг.

К тому же надо учитывать и то, что корейцы составляют всего один процент жителей штата Калифорния, и из этого числа только двенадцать процентов – девушки моего возраста. Получается одна девушка примерно на восемь квадратных километров. Вычтите тех, которые уже заняты, и тех, с которыми я не найду общего языка, а потом – и это самое ужасное – примите во внимание требования, которые я предъявляю к идеальной женщине, и претенденток станет еще меньше. Озеро Надежды превратится в лужу. Поэтому пока лучше убрать образ идеальной девушки в долгий ящик. Вообще я уже много лет так и делаю.

– Мечтать не вредно, – говорит Кью.

– Мечтать не вредно, – соглашаюсь я.

Глава 2

Это была метафора

Точно так же как и у нас с Ханной, у магазина родителей два имени. Официально он называется Fiesta Hoy Market[1]– название настолько тупое, что я даже переводить его не буду. А второе имя – просто Магазин. Именно так мы его и называем между собой. Мама с папой работают в Магазине каждый день с утра до вечера. И в выходные, и в праздники, и 31 декабря – 365 дней в году. С тех пор как родилась Ханна, родители ни разу не брали отпуск.

Мама с папой получили этот магазин от старой корейской пары из первой волны иммигрантов, тех, что приехали в Америку еще в 1960‐х. Никаких контрактов – никакой бюрократии. Их познакомил хороший общий друг. Потом был чай, ужины и, наконец, множество глубоких поклонов, за которыми последовали теплые рукопожатия (обеими руками). Хозяева хотели, чтобы Магазин попал в хорошие руки. В хорошие корейские руки.

Магазин находится в часе езды от нашего пугающе совершенного пригородного дома в Плайя-Месе, в той выжженной солнцем части Южной Калифорнии, где живут в основном мексиканцы и афроамериканцы. Это словно другой мир.

Бедные жители того района расплачиваются за покупки в Магазине «продуктовыми марками» – талонами на питание, которые малоимущие получают от государства. Эти «продуктовые марки» потом обмениваются на деньги, которые откладываются мне на колледж. Вот вам современный вариант американской мечты. Надеюсь, в следующей итерации американской мечты не придется отбирать у людей талоны на еду.

Сейчас я в Магазине. Стою, прислонившись к прилавку. Лак в центре столешницы стерся, и это пятно, словно годичные кольца на дереве, рассказывает обо всем, что видел этот прилавок: конфетах и пиве, подгузниках, молоке и пиве, мороженом и пиве, и снова пиве.

– В аэропорту, – как‐то сказал я Кью, – всем иммигрантам дают клочок бумажки, где написано, чем они будут заниматься. Грекам достаются дайнеры, китайцам – прачечные и химчистки, а корейцам – алкомагазины.

– Так вот, значит, как в Америке все устроено, – ответил Кью и с выражением глубокой иронии на лице откусил кусок буррито.

В Магазине жарко. На мне черная майка из ткани в мелкую дырочку с надписью Hardfolor и черные шорты. Замечу, что у черного есть масса оттенков. Бывает зеленовато-черный, и с коричневым отливом, и с фиолетовым… Браслеты у меня на запястье – просто черная радуга. Вся одежда выше щиколоток должна быть черной. А вот обувь может быть любого цвета. Например, сейчас у меня ярко-желтые кроссовки.

Папа отказывается включать кондиционер, потому что от жары могут испортиться только конфеты с шоколадом, а их папа уже убрал в холодильную камеру.

Так что мне приходится потеть. Я наблюдаю за тем, как в воздухе, громко жужжа, вычерчивают прямые углы три мухи. Я делаю фотку и выкладываю с подписью: «Мухи – единственные существа, названные по своему основному способу перемещения»[2].

Мне кажется, что моя помощь в Магазине довольно бессмысленна: родители не разрешают мне работать.

– Ты учиться, ты доктор может стать, – часто говорит папа.

– Или новости вести и прославиться, – добавляет мама.

Последнее я вообще не понимаю. Так или иначе, я помогаю в Магазине лишь один день в неделю – в воскресенье. Я работаю только на кассе, не разгружаю и не сортирую товар, не убираюсь, не наклеиваю ценники и не общаюсь с поставщиками. Мама отдыхает дома после утренней смены, и мы с папой тут одни. Подозреваю, мама хочет, чтобы мы с ним больше общались, потому что через год мне уезжать в колледж. Так что отец и сын должны проводить время вместе. За душевной беседой.

Папа надевает пояс как у тяжелоатлетов и вывозит тележку, груженную ящиками с крепким пивом. Он немного похож на хоббита – коренастый, сильный, с толстыми ногами, только на ремне нож для разрезания коробок, а не бархатный мешочек с драгоценными монетами. Папе уже под пятьдесят, но его волосы не поредели. Подумать только, в Сеуле папа получил степень бакалавра – и оказался здесь. Мне интересно, много ли иммигрантов, как мой папа, занимаются физическим трудом, хотя могли бы быть белыми воротничками?

Папа с грохотом выкатывает тележку из зияющей темной пасти холодильной комнаты.

– Ты есть, – говорит он мне.

– О’кей, пап, – отвечаю я.

– Есть тако. Рядом, вот деньги. – Он протягивает мне двадцатку.

– О’кей, пап, – снова отвечаю я.

Я часто говорю папе: «О’кей, пап». Обычно все наши разговоры сводятся к этой фразе, потому что разговаривать у нас не получается. Папа плохо знает английский, а я практически не говорю по‐корейски. Я вырос на видеоиграх и инди-фильмах. А на чем вырос папа, я понятия не имею.

Раньше я расспрашивал его о детстве и разных других вещах, например о том, как он смог позволить себе такую роскошь, как колледж, ведь его семья была бедной, очень бедной. Моя мама тоже выросла в бедной семье. Это было еще до того, как в конце 1980‐х в Корее произошло экономическое чудо. Папа рассказывал, как ходил ловить речных крабов, когда дома не хватало еды. В его захолустье многие так делали.

– Маленький крабики, все внутри мой сетка ползать, – рассказывал мне он. – Все ползать, ползать, ползать, на лицо друг другу наступать, пытаться подняться наверх.

– О’кей, – ответил я ему тогда.

– Вот это Корея, – добавил он.

Когда я попросил его объяснить, что он имеет в виду, папа закончил разговор так: «В любом случае Америка лучше. Лучше тебе в колледж тут идти, английский учить. Больше возможности».

Это был его коронный ход, так папа сворачивал большинство разговоров, даже самых невинных, которые начинались с вопросов о том, почему мы дома не говорим по‐корейски или почему все корейцы постарше пьют только Chivas Regal.

Так что мы с папой почти всегда останавливаемся на фразе: «О’кей, пап».

– О’кей, пап, – говорю я, беру свой телефон и выхожу на улицу.

Снаружи жара еще невыносимее, чем внутри. Из дверей расположенной рядом с Магазином мясной лавки на пустую парковку льется оглушительный поток латиноамериканских народных баллад – корридо. Музыка вроде как должна поднимать настроение и привлекать покупателей в лавку. Но этот прием не работает.

Party Today![3]

Вж-ж-ж, вж-ж-ж. Это Кью.

«Привет, старина! Погнали в Лос-Анджелес. Сегодня ночь музеев, все бесплатно. Куча народу едет». – «Мои глубочайшие сожаления, старина, – отвечаю ему я, – у меня Сборище». – «Мне будет не хватать вашего общества, благородный сэр», – пишет Кью. «А мне вашего, мой добрый друг».

Кью знает, что я имею в виду, когда говорю «Сборище». Это регулярные встречи пяти знакомых семей. Звучит так, будто я говорю про мафиозный клан, но на самом деле речь всего лишь про ужин, который поочередно устраивают у себя дома друзья родителей.

Это событие одновременно и прозаичное, и совершенно исключительное. Прозаичное – потому что это всего лишь ужин, а исключительное – потому что все пять пар познакомились и подружились в Сеульском университете, а потом все вместе переехали в Южную Калифорнию, чтобы начать жизнь заново, и вот уже несколько десятилетий раз в месяц они встречаются за ужином.

Рабочий день подходит к концу. Папа меняет футболки: снимает ту, что подходит владельцу Магазина, и надевает серое поло, на котором будто бы написано: «Я успешен, мое дело процветает!» Она больше подходит для Сборища. Мы выключаем свет и запираем Магазин. Ехать до дома Кимов минут сорок.

На этот раз их очередь принимать Сборище, и они решили показать – их жизнь удалась. Они заказали огромный бразильский мангал, мясо на нем готовят настоящие бразильцы, которые заставляют всех гостей выучить главное слово этого вечера – «чурраскария». Плюс зона для дегустации вин. Плюс семидесятидюймовый телик с новыми шлемами виртуальной реальности, для того чтобы дети помладше могли поиграть в исследователей океанских глубин. Все это просто кричит: «Мы отлично устроились в Америке! А вы?»

А дополняем все эти атрибуты успеха мы, их старшие дети. Все мы родились приблизительно в одно и то же время. Все мы одновременно окончим школу. О нас постоянно говорят, словно мы знаменитости местного уровня: «Его избрали капитаном команды по академическому пятиборью» или «Она будет выступать с речью во время вручения дипломов».

Быть символом успеха утомительно, поэтому мы прячемся в игровой или еще где‐нибудь, пока младшие дети носятся по всему дому, а взрослые напиваются и поют корейскую попсу двадцатилетней давности (мы ни слова не понимаем). Так что нас, старших детей, можно сказать, связывает какая‐то странная дружба:

• мы встречаемся на четыре часа раз в месяц;

• во время этих встреч мы выходим из комнаты только для того, чтобы поесть;

• мы общаемся только во время Сборищ.

Эти Сборища – особый мир. Каждое из них – кусочек Кореи, навсегда застывший в янтаре, той Кореи начала девяностых, которую мои родители и их друзья привезли с собой в Штаты много лет назад. Корейцы в Корее уже живут по‐другому, там изобилие и технический прогресс; американские подростки, живущие по соседству с Кимами, играют под K-pop в танцевальные игры на огромных плазмах, а Сборища будто бы отбрасывают нас в прошлое. Ну и ладно. В конце концов, мы, дети, приходим на эти встречи ради родителей. Стали бы мы общаться друг с другом, если бы Сборищ не было? Вряд ли. Но сидеть вместе и игнорировать друг друга мы не можем – это скучно, поэтому мы болтаем и философствуем до тех пор, пока Сборище не заканчивается. И тогда нас выпускают в мир, который существует вне Сборища, где время идет своим чередом. Я называю нас лимбийцами[4].

Я с ужасом жду очередной встречи с лимбийцами, с которыми мне предстоит провести несколько часов в небытии между двумя мирами. И каждая встреча напоминает мне, что все они классные. Вот, например, Джон Лим (семь букв) разработал игру, которая неплохо продается в магазине мобильных приложений. Элла Чанг (девять букв[5]) зажигает на виолончели. Эндрю Ким (девять букв[6]) написал в соавторстве со своим партнером по YouTube-каналу довольно популярную книгу.

Я раньше думал, что подсчет букв в именах – это чисто корейская странность. Но на самом деле это не чисто корейская странность. Это просто странность. Наверное, всем, кто переехал в совершенно новую для них страну, хочется создать свои совершенно новые традиции. И так странность рождает странность. Однако при всех своих странностях наши родители обеспечили нам, своим детям, очень хорошую жизнь, и за это я им очень благодарен. Честное слово.

На этот раз во время Сборища лимбийцы засели в комнате Эндрю и играют в стрелялку.

– Привет, – говорю я.

– Привет, – отвечают они.

Джон Лим держит контроллер на вытянутых руках, как будто из‐за этого станет лучше играть. Эндрю Ким шипит от напряжения. Элла Чанг в очках с роговой оправой спокойно и непринужденно уделывает всех.

– Будешь играть? – тянет Элла.

– Ща, секунду.

Одной из лимбийцев не хватает. Я брожу по дому, пока ее не нахожу. Это Джо Сонг. Она сидит в комнате младшей сестры Эндрю Кима. Комната в пастельных тонах, и на полу куча больших деталей Lego.

Джо Сонг (семь букв), корейское имя – Ю Джин Сонг (девять букв). Когда нам с Джо было пять, и шесть, и семь лет, мы тайком таскали самые лакомые кусочки с праздничного стола до того, как всех звали ужинать. Или один из нас становился на стул, поднимал руку так высоко, как только мог, и опускал другому, оставшемуся внизу, в рот лапшу.

А еще мы засовывали друг другу в штаны травинки, и это продолжалось до тех пор, пока я однажды не увидел, что там у нее спереди. Тогда‐то я и начал бояться девчонок. И до сих пор этот страх не прошел.

Сейчас Джо Сонг, подняв верхнюю губу к носу, сидит в углу. Она бросает на меня взгляд – а, это всего лишь Фрэнк! – и тут же отводит его, даже не опустив губы. С выражением полнейшего пренебрежения на округлом лице она возвращается к тому занятию, от которого я ее отвлек: снова принимается выстраивать детали Lego в одну прямую линию.

Джо слушает музыку на телефоне. Динамик маленький, так что звуки больше похожи на попискивание жуков.

– Самый лучший способ слушать музыку, – говорю я. – Соответствует авторской задумке музыкантов.

– Привет, Фрэнк, – мрачно произносит Джо.

– Как дела?

– Не очень много, – рассеянно говорит она, словно отвечая на какой‐то другой вопрос.

Я сажусь рядом с горой деталей Lego. Такое ощущение, что мне десять лет.

– Ты что‐то строишь?

– Нет. Просто прозрачные детали сделаны из поликарбоната, а непрозрачные – из АБС-пластика.

– А-а-а-а-а, понятно, – отвечаю я.

Я вижу, что Джо сменила цвет волос. Сверху они такие же темно-каштановые, как и раньше, а нижний слой окрашен в ярко-зеленый, это заметно по отдельным выбившимся прядкам.

Она запускает руку в волосы – ярко-зеленый всполох – и замирает, склонив голову набок. Задумалась.

– Нельзя использовать для 3D-печати АБС-пластик и поликарбонат. Ну то есть я не могу. Нет нужной техники. – Она отводит руку, и зеленая прядь снова прячется.

Мы с Джо оба учимся в школе Паломино. На занятиях наши классы вообще не пересекаются. Никто, кроме лимбийцев, не знает, что мы с Джо знакомы. Когда мы встречаемся в школьном коридоре, то просто смотрим друг на друга. Мне вдруг стало интересно: почему мы, лимбийцы, никогда не общаемся вне Сборищ?

– Давай построим башню, – предлагает Джо.

И мы, как в детстве, начинаем строить башню с квадратным основанием, четыре детальки на четыре, цвета чередуются как в спектре – ROYGBIV[7]. Щелк-щелк, деталь за деталью. Мы строим башню долго и в полном молчании.

Звуки вечеринки становятся громче. Я поднимаю голову и вижу, что моя мама открыла дверь и заглянула к нам в комнату. Она ничего не сказала, просто посмотрела на нас с Джо и многозначительно улыбнулась уголком губ.

Когда она исчезла, Джо закатила глаза с протяжным стоном.

– Джо, ты выйдешь за меня замуж, чтобы дом Ли и дом Сонг наконец объединились? – спрашиваю я.

– Заткнись на хрен, – отвечает она и бросает в меня деталью Lego.

Ее смех звучит странно, словно стая белок орет.

– Боже, такая лажа, – говорит Джо наконец.

– Ты о чем?

– О Ву. Ты же знаешь Ву?

Конечно, я знаю Ву. Он китаец, уже три поколения его семьи живут в Америке. Он под метр девяносто, почти девяносто килограммов железных мускулов, это принц-воин с орлиным взглядом, непонятно как оказавшийся в дебрях американской средней школы. От одного его взгляда некоторые девчонки врезаются в ящички для хранения вещей.

С вероятностью 99 % Ву пойдет учиться в Университет Южной Калифорнии, который находится в Лос-Анджелесе. Папа Ву учился там. И мама тоже. Они до сих пор ходят на футбольные матчи студенческой команды университета, и у них на машинах рамки номеров с надписью: «Университет Южной Калифорнии».

Я однажды видел, как Джо и Ву целуются, стоя между колоннами. Ее округлый подбородок двигался вместе с его квадратной челюстью. Их вид меня отталкивал и притягивал одновременно, словно я смотрел на что‐то, что, как мне казалось, обязательно должно существовать и чего я никогда не рассчитывал увидеть своими глазами. Кью считает Джо красавицей. Кью имеет право так думать, потому что он мой друг, не посещающий Сборища. У Ву фамилия Танг. Он Ву Танг[8]. Прикиньте.

– Он такой: «Я хочу познакомиться с твоими родителями», – продолжает Джо. – Я, типа: «Ни за что на свете». Но он настаивает. Из-за этого мы и поругались.

Проблема в том, что практически все азиатские страны люто ненавидят друг друга. Корейцы ненавидят китайцев, китайцы ненавидят корейцев, и так было всегда. Еще китайцы ненавидят японцев, которые ненавидят тайцев, которые ненавидят вьетнамцев, и так далее. В разные периоды истории эти страны завоевывали друг друга. Вы в курсе, что практически все европейские страны говорят гадости про своих соседей? В Азии то же самое.

– Печалька, – говорю я, нахмурившись.

Мы с Джо уже дошли до зеленых деталей. Я беру одну и понимаю, что она такого же цвета, как волосы Джо.

– У меня не просто проблемы с парнем, – говорит она, – у меня проблемы с парнем-китайцем.

Корейцы ненавидят китайцев, которые ненавидят корейцев, которые ненавидят… Ну вы поняли.

– Расисты, – говорю я.

Джо кивает. Она знает, что я имею в виду ее родителей. Я понимаю, что сейчас самое время упомянуть Ханну. Но что про нее сказать? На самом деле сказать‐то можно многое. Но все это я уже тысячу раз говорил, поэтому повторяться совершенно бессмысленно. Я уже устал повторять одно и то же. Наши родители – расисты. Я хотел бы, чтобы все было иначе. Я скучаю по Ханне. Я хотел бы, чтобы все было иначе. Наши родители – расисты. Я скучаю по Ханне.

Щелк-щелк. Мы продолжаем строить башню и доходим до фиолетового цвета. Осталась куча деталей белого, черного и коричневого цветов.

– А с этими что будем делать? – спрашиваю я. – Они не подходят нашей радуге.

Получилась очень глупая и очевидная игра смыслов, и Джо щелкает меня по лбу, чтобы это показать.

– Это метафора, придурок, – говорит она.

Мы сидим, уставившись друг на друга.

– Чертовы родители, – говорю я.

Глава 3

Еще лучше

Домой со сборища нас везет мама. От Даймонд-Рэнч до Плайя-Месы путь неблизкий. Сначала мы проезжаем корейский район, потом мексиканский, потом идут китайский и черный, потом снова мексиканский и наконец белый. Плайя-Меса – белый.

Мы проезжаем только первый мексиканский район, когда папа тихо блюет в пустой бумажный стакан.

– Фу, – говорит мама, – папочка, ты слишком много пить.

– Я в полный порядок, – отвечает он.

– Фу, – повторяет мама и опускает все окна в автомобиле.

Папа аккуратно закрывает стаканчик пластиковой крышечкой, откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза. Из крышечки торчит трубочка. Такое ощущение, что это адский напиток, приготовленный самим Сатаной.

Свежий воздух уносит запахи.

– Ты не пить, как папа, хорошо? – говорит мама, глядя на меня в зеркало заднего вида.

– О’кей, мам, – отвечаю я.

– Однажды один человек, он пить всю ночь, пить слишком много. Он спать, он блевать, он задохнуться во сне. Он умирать.

Я уже слышал эту историю.

– Кошмар.

– Ты понимать, ты не пить, хорошо?

– Мама, тебе действительно не стоит переживать по этому поводу.

И это действительно так. За всю свою жизнь я лишь дважды пил алкоголь и ни разу не допил до конца. И мои друзья такие же – и лучший друг Кью, и его сестра Эвон, и все остальные. Все мы трезвенники, все учимся по углубленной программе – УП, поэтому нас не приглашают на вечеринки, которым сопутствует возможность выпить. Но мы бы не стали пить, даже если бы нас пригласили.

Мы УП, или упэшники. Мы не ходим на вписки. Вместо таких вечеринок мы находим пустые многоуровневые парковки и устраиваем ночные чтения пьесы «Розенкранц и Гильденстерн мертвы». Или набиваемся в мою простенькую переднеприводную Consta, где стекла опускаются вручную, и едем в пустыню на полпути между Лос-Анджелесом и Вегасом, чтобы поглядеть на метеоритный дождь или Меч Ориона в идеально черном пустынном небе. Сразу скажу: до Вегаса мы ни разу не доехали. А что происходит в Вегасе – нам плевать[9]. Мы разворачиваем машину и едем обратно, рассуждая о том, есть ли еще где‐то, кроме Земли, разумная жизнь и встретим ли мы инопланетян. Или, может, они не выйдут на контакт из‐за того, что наша цивилизация слишком примитивна. А может, Ферми со своим парадоксом[10] был прав, и мы единственные разумные существа во всей Вселенной.

Дорога свободная. Мимо нас со скоростью почти сто сорок километров в час проносятся фары других машин. Мы быстро доезжаем до китайского района. Папа сообщает нам об этом факте.

– Здесь теперь один китайцы. Раньше быть мексиканцы, но теперь один китайцы. Они все занят. Вон вывеска «Хонг Фу Сян тян-пян-мян», ха-ха-ха.

– Чанг-чонг-чинг-чонг? – отвечает мама со смехом.

– Да ладно вам… – говорю я.

– Они есть все, – объясняет папа, – ухо свинья, хвост свинья, ноги кура, все они есть.

Мне хочется сделать фейспалм, но я провожу рукой по ноге. Корейцы сами едят «странные» вещи – морские огурцы, живых осьминогов, желе из желудей, и все это очень вкусно. Белые люди, черные люди, индусы, ямайцы, мексиканцы – все люди едят разные странные штуки, и это очень вкусно.

Я хочу все это сказать, но понимаю, что не могу. Это будет бесполезный разговор. Моих родителей не переубедишь, они считают, что корейцы особенные.

– Чинг-чонг-чанг-чанг? – продолжает мама.

Папа смеется, стараясь не расплескать свое адское пойло. На мгновение я представляю себе, какими были мои родители до рождения Ханны и меня. Эдакая сладкая парочка. Воркуют друг с другом на корейском, я почти ничего не понимаю, но, к моему удивлению, я вдруг узнаю слово jjangkkae, которое в переводе с корейского означает «китаеза».

Если бы я был обычным подростком, я бы уткнулся в свое обезьянье зеркало (так Кью называет смартфоны) и лайкал бы чьи‐то тупые посты. Или, может, записал бы пару битов, если бы почувствовал прилив вдохновения. Но тогда меня бы точно укачало. Так что мне приходится наслаждаться настоящим, всей прелестью этого расистского мгновения.

– Расисты вы, вот вы кто, – говорю я.

Я настолько привык к расизму родителей, что даже не спорю с ними больше. Это все равно что пытаться заставить ветер дуть в другую сторону. «Вы же в курсе, что до того, как вы сюда приехали, здесь жили некорейцы? – говорил я раньше. – Вы понимаете, что Корея – маленькая страна и в мире живет куча людей, о которых вы ничего не знаете?»

Спорить с мамой и папой бесполезно, потому что ветер дует туда, куда ему вздумается, руководствуясь лишь своей дебильной ветряной логикой. Какой смысл пытаться переубедить их, если они всегда говорят в свое оправдание: «Мы просто пошутить»? Вот и сейчас то же самое.

– Не расисты, – говорит мама обиженным тоном, – мы просто пошутить.

«У Джо Сонг есть бойфренд, и он китаец, третье поколение иммигрантов», – говорю я. То есть, конечно, не говорю. Если скажу, то жизнь Джо сразу же превратится в ад, потому что моя мама позвонит ее маме. Моя мама обязательно позвонит. И тогда Джо соберет у себя в гараже дрон, который изрубит меня на кусочки лазерными лучами, пока я сплю.

Хотя мне, конечно, очень хочется это сказать. Ведь мы же живем в Америке, и я не люблю расизм. «А вы знаете, – сказал бы я, – что американцы корейского происхождения составляют всего полпроцента населения страны? Вы об этом подумали, перед тем как переехать сюда? Вы надеялись на то, что сможете спокойно игнорировать оставшиеся девяносто девять с половиной процентов населения?» Но я этого не говорю. Вместо этого я задаю вопрос про Кью:

– А если бы Кью был китайцем? Вы бы тоже кривлялись – чинг-чонг – перед ним?

– Нет, – отвечает мама обиженно.

– Значит, смеялись бы над ним у него спиной.

– Нет, Фрэнк.

– Вы ведь зовете его между собой geomdungi?

– Фрэнк, айгу! – Мама бросает на меня недовольный взгляд в зеркало заднего вида.

По-корейски geomdungi – это «ниггер».

– Кью – нормальный парень, – произносит папа, не открывая глаз.

Кажется, что он говорит во сне. Его голос звучит спокойно и уверенно, несмотря на то что папа пьян. – Кью как семья. Мне нравиться Кью.

И хотя папа так говорит, можно по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз Кью был у нас дома за все те годы, что мы дружим. И каждый раз, когда он приходит, родители кое‐что прячут.

Они прячут это за улыбками. Мама с папой улыбаются, Кью улыбается – все улыбаются и делают вид, что никто не видит призрак Ханны. Просто по логике родителей Кью хороший, потому что он всего лишь друг, потому что он парень и доброе имя нашей семьи не стоит на кону.

Но я все равно боюсь, что мама с папой могут случайно сказать или сделать что‐нибудь, что заденет моего лучшего друга. Поэтому, когда он заходил в гости, я старался все делать быстро и аккуратно: здороваемся с мамой и папой и с улыбочкой, с улыбочкой, с улыбочкой поднимаемся прямо ко мне в комнату, где играем в дурацкие старые игры на моем древнем компе. В конце концов я стал постоянно зависать у Кью. Лучше уж так, чем все эти улыбки.

В салоне автомобиля тихо. Слышен только свист ветра. На секунду мне даже показалось, что я доказал свою точку зрения, задавил родителей аргументами, взорвал мозг. Все мы одной крови, это Америка! Когда‐нибудь все униженные будут возвышены!

Но папа вдруг продолжил. Он снова заговорил во сне:

– Кью – почетный белый. Ты знаешь, что такое «почетный белый»?

– Вовсе нет, – возражаю я.

– Папочка, ты спать, – говорит мама.

Но папа не хочет спать.

– Черный люди денег никогда нет. Всегда преступления и банды. Детей рожать много. Вот черный люди.

– Боже мой, папа, – говорю я и качаю головой.

Вся эта пьяная болтовня мне не в новинку. Я нахожу взглядом белую линию дорожной разметки и начинаю за ней следить. Она опускается и поднимается, а потом разделяется на две. Мы перестраиваемся в другой ряд, и шины отбивают короткую барабанную дробь на ребристом покрытии, которое должно предупреждать зазевавшегося водителя.

И тут мама садится прямее.

– Все так, – говорит она. – Не понимать. Почему черный люди так себя вести? Наши покупатели? Очень много так себя вести.

– Значит, все они такие же, – с сарказмом бормочу я в окно, – все одинаковые, все до последнего на этой планете.

– Девяносто восемь проценты, – заявляет мама.

Она любит выдумывать несуществующие статистические данные. И папа тоже. Меня это просто бесит.

– А бедность и десятилетия расистской государственной политики к этому не имеют никакого отношения.

– 1992, – говорит мама. – Мы приехать в Соединенные Штаты, у нас триста долларов. И все. Мы два года жить дома у друзей. Доктор и миссис Чой. Есть только рис, кимчи и рамен два год.

Дальше я ее не слушаю.

Мама с папой словно окружили себя высокой ледяной стеной и не желают знать, что происходит за ней. А я будто одинокий воин с мечом. И я сдаюсь. Я ужасно скучаю по Ханне. В свое время она постоянно спорила с родителями о справедливости, как настоящий юрист, которым она в конце концов и стала. Ханна не отступала ни на миллиметр, ни за что. Она спорила до победного и никогда не изменяла себе. Она ничего не боялась.

Что значит быть корейцем?

Как быть с детьми, рожденными от оккупантов, китайцев и японцев? Как быть с кореянками со «станций утешения»?[11] Им нужно запретить быть кореянками?

Вы не находите, что надо жить в Корее, для того чтобы быть настоящим корейцем?

Вы не считаете, что надо свободно говорить на корейском, для того чтобы считаться корейцем?

Зачем вы приехали в Америку, если вы все такие из себя корейцы?

И как в этой ситуации быть нам с Фрэнком?

Раньше я думал, что Ханна очень смелая, но потом решил, что оно того не стоит. Смелые первыми идут в бой. И первыми погибают.

Я жду, пока родители замолчат, и потом задаю вопрос:

– А если я буду встречаться с чернокожей? – Я хочу напомнить им про Ханну, но не делаю этого.

– Фрэнк, перестать. Это не смешно, – отвечает мама с серьезным выражением на лице.

Она бросает взгляд на папу. Тот спит. Бумажный стаканчик в его руке опасно наклонился. Мама берет стаканчик и ставит его в подстаканник между передними сиденьями. Теперь все это выглядит еще более омерзительно.

– Ну а если с белой? – не унимаюсь я.

– Нет, – отвечает мама.

– Значит, только кореянка.

Мама вздыхает:

– У тебя белый девушка?

– Нет.

– И не надо, о’кей? – просит она. – Большой глаза лучше. Красивый глаза.

У мамы пунктик по поводу девушек с большими глазами. И мама Джо повернута на том, что у девушек должны быть большие глаза. И все родители лимбийцев тоже. Однажды мы во время Сборища пытались понять, почему так. Кто‐то сказал, что это, возможно, объясняется тем, что от гражданской войны жителей Южной Кореи спасли большеглазые американские солдаты. Это переросло в изучение размера глаз у генерала Макартура[12]. Потом мы стали обсуждать большие глаза персонажей японского аниме, и закончилось все спором о том, что лучше – японская манга или корейская манхва. Мы даже бросались Lego.

– Ты жениться на кореянка, – советует мама. – Так все проще.

Я прижимаю основания ладоней к глазам:

– Это вам будет проще.

Еще хочется добавить: «Да мне совершенно все равно, какой она будет национальности», но я ничего не говорю. Мы уже не раз обсуждали этот вопрос, и наши мнения по‐прежнему расходятся.

– Не только мы, – говорит мама. Она возмущена. – Всем удобнее. Корейский девушка, мы собираться с ее родители, мы говорить по‐корейски. Удобнее, лучше. Мы вместе есть корейский еда, вместе ходить в корейский церковь. Еще лучше.

– Это вам лучше.

– Нет. – Мама начинает говорить громче: – Ты понимать, когда у тебя свой ребенок. О’кей, представлять – у меня ребенок от смешанный брак. Люди спрашивать: «О, какой национальность этот ребенок?» Проблема для ребенок. Проблема для тебя! Что это за жизнь? Ты думать о ребенок.

И я думаю о ребенке. Не о своем ребенке, а о будущем ребенке Ханны и Майлза. Я много раз видел детей от смешанных браков, и эти детишки, как и все остальные, очень милые. Каким же жестоким надо быть, чтобы иметь что‐то против детей от смешанных браков!

Слушайте, да о чем я здесь вообще говорю?! Я ненавижу слово «смешанный». Всего пару поколений назад люди называли «смешанными» детей от браков французов и русских. Сейчас таких детей называют просто «белыми». Слово «смешанный» провело захват моего мозга и выбило меня из колеи.

Я сдаюсь:

– О’кей, мам.

– Не переживать, – успокаивает меня мама. – Я знаю много хороший девушка.

Я массирую себе виски. Разговор зашел в тупик, я могу сказать лишь: «О’кей, мам». И я говорю:

– О’кей, мам.

Глава 4

Хуже некуда

Я не люблю алгебру. Но вот сами уроки алгебры – совсем другое дело.

Алгебра начинается безбожно рано – в семь утра, еще до того, как все нормальные люди приходят в сознание. Глупо было составлять такое расписание. Наш учитель мистер Софт[13] это прекрасно понимает, поэтому на каждый урок приносит нам кофе и дюжину пончиков – по два каждому.

Мистер Софт приглушил свет. Мистер Софт включил джаз на прикольном винтажном бумбоксе. Мистер Софт – один из самых деликатных людей из всех, кого я знаю. Его полное имя – Берри Софт.

– Не хочешь чего‐нибудь особенного этим утром, Фрэнк? – мягко спрашивает мистер Софт. – Я привез свою кофемашину и с удовольствием сделаю тебе капучино.

Наши парты составлены в круг, мистер Софт сидит на стуле по‐турецки. Лицо мистера Софта подсвечено старым проектором 1969 года (реально таким старым). Мистер Софт пишет на прозрачном экране фломастерами на водной основе. Никаких тебе ноутбуков и смартфонов. Только формулы, принципы и написанные от руки задачи.

– Смотрите, что общего есть у знаменателя и числителя, – говорит мистер Софт, рисуя от руки на экране проектора. – Смотрите, что можно сократить. Хоп-хоп, этих ребят вычеркиваем, хоп, и у нас получается ответ.

– И какой же ответ? – спрашивает сидящая рядом со мной Брит Минз.

– Тринадцать пятых, – отвечает мистер Софт, – но на самом деле это уже не так важно. Важен процесс.

Брит Минз просто сияет, озаренная его мудростью.

– Процесс, – повторяет она.

Тут я замечаю, что она, сощурившись, кивает мне. Я тоже начинаю кивать, не очень хорошо понимая, зачем мы это делаем.

Как и остальным парням-упэшникам, мне Брит Минз кажется немного странной и довольно напористой, она умеет произвести впечатление, я должен это признать. Брит ходит по школьным коридорам с видом путешественника во времени, наблюдающего едва заметные изменения, вызванные минимальными сдвигами в квантовом хаосе. Порой она похожа на школьницу, приехавшую по обмену из прекрасной страны, о которой никто не знает.

Однажды после школы я стоял рядом с ней в тени дерева. Я ждал Кью, она – кого‐то, кто должен был отвезти ее домой после уроков.

– Многие человеческие сооружения – из древесины, – сказала Брит дереву. – Древесина – это дерево, то есть растение. Человеческая одежда – из хлопка, и это тоже растение. Вокруг нас всегда живая природа, хоть мы и не всегда это осознаем. Мы живем внутри растений.

– Хм, – сказал я и удивился тому, что у меня вдруг появилось необъяснимое желание ее поцеловать.

Но вернемся на урок алгебры. Кью пустил по кругу коробку с пончиками. Брит наклоняется над ней, чтобы выбрать один для себя, и оказывается так близко, что я чувствую запах шампуня от ее волос. За Брит сидят Амели Шим, Найма Гупта и Пол Олмо – всегда именно в таком порядке.

– Начальство хочет, чтобы вы написали тест, – говорит мистер Софт. – Какие вопросы вы хотите увидеть в нем?

Мы пытаемся сообразить, но время еще слишком раннее.

– Короче, сбросьте мне на почту, хорошо? – говорит мистер Софт. Его голос звучит успокаивающе. – Все вы в любом случае получите пятерки. Я ненавижу всю эту хрень с обязательным выставлением оценок. – Даже его ругательства успокаивают.

– Спасибо, мистер Софт, – благодарит его Кью.

– Мы же с вами знаем, что делом занимаемся, верно?

Он дает нам задание рассчитать объем фигур, образованных в результате вращения других фигур вокруг различных осей. Ничего слишком сложного. Но мистер Софт хочет сделать это задание чуть интереснее и просит нас набросать образованные за счет вращения фигуры на бумаге – углем или как‐то еще.

– Это для того, чтобы вы почувствовали объем, – объясняет мистер Софт.

Это задание для работы в парах. Пол Олмо наклоняется к Кью и что‐то ему шепчет. Кью кивает.

– Мы с Полом выполним это задание в глине, – заявляет Кью.

– Ботаны, – говорю я.

Кью бросает на меня вопросительный взгляд, словно хочет сказать: «Ну и что?» Сейчас очередь Пола работать с Кью, потому что в прошлый раз в паре с ним был я. Мы втроем чередуемся, чтобы у всех была возможность пообщаться друг с другом. Я даже не успеваю подумать о том, с кем мне работать, как Брит Минз спрашивает:

– Фрэнк, будешь со мной в паре?

– Спасибки, – отвечаю я.

«Спасибки»?!

Звенит звонок. Я вижу, что Кью удивлен не меньше меня – Брит всегда работает в паре с Амели, – и так, чтобы никто не видел, подставляет мне кулак, чтобы я ударил по нему своим кулаком. Но мне почему‐то кажется, что Кью хочет дать мне пять, и все это превращается в странную пантомиму: мы будто пытаемся переключить скорость, дергая рычаг коробки передач. Эдакое неловкое ботанское приветствие.

* * *

Плайя-Меса – это треугольный полуостров в Тихом океане. Дом Брит Минз находится на одной стороне этого треугольника, а мой на другой.

Мы уселись за массивный обеденный стол у нее дома, чтобы выполнить наше задание. Дизайн этого стола разработала ее мать, а ее отец сделал его из дерева. На столе стоит деревянная миска с чипсами из питы с чесноком. Эту миску отец Брит вырезал сам. Стол стоит в изгибе кухонного гарнитура, разработанного ее мамой и построенного папой. Родители Брит – архитекторы. Они легко разрабатывают и изготавливают разные вещи, большие, богато декорированные, причем неизменно высокого качества.

На кухне появляются ее родители. На них одинаковые худи, одинаковые тапочки из овечьей шкуры, а в руках у них одинаковые кружки с чаем. Оба они хрупкого телосложения и напоминают добрых друидов из видеоигры, в которую я раньше играл. Мне кажется, что много веков назад их отважные предки вместе приехали сюда откуда‐то из Европы.

– Мы будем наверху, – говорит мама Брит и многозначительно улыбается. Точно так же моя мама улыбнулась нам с Джо на прошлом Сборище.

Что вообще происходит?

– Рад с тобой познакомиться, Фрэнк, – произносит отец Брит.

И они синхронно поднимаются на второй этаж. Мы с Брит остаемся на кухне одни. Она некоторое время смотрит на меня так, как смотрят на любимую картину в музее, а потом вдруг говорит:

– Ты бери нечетные, а я четные.

Это она о задании. Брит заправляет за ухо прядь волос и берет свой механический карандаш Zeichner Profi 0,5 мм, которым так легко можно выводить разные графики функций и геометрические фигуры. Я жую нижнюю губу, но потом вспоминаю Первое Правило Человека: никакого аутоканнибализма. Поэтому я съедаю чипс из питы с чесноком. Брит делает то же самое. Мы снова и снова берем добавку и снова и снова жуем. В конце концов наши пальцы соприкасаются в миске, и мы отдергиваем руки, словно чипсы наэлектризованы.

– Извини, – говорит она.

– И ты меня, – отвечаю я.

– За что? – спрашивает она.

– Не знаю, – отвечаю я.

Она почему‐то улыбается, причем так, что ее улыбка будто бы говорит: «А я знаю за что».

– Давай поскорее покончим с этим? – спрашивает она.

– Давай, – говорю я.

Задачки легкие. А вот над зарисовками приходится потрудиться. Брит включает музыку на своем смартфоне, но потом переключает звук на нормальную беспроводную колонку.

– Ненавижу слушать музыку через маленькие динамики, – признается Брит.

Я как раз хотел сказать то же самое, но она меня опередила, и мое сердце начинает биться чаще.

Когда мне удается прийти в себя, я начинаю рисовать. Мой рисунок маленький – так проще, поэтому я заканчиваю его быстро. Брит, следуя моему примеру, тоже рисует небольшую фигуру. Наши грифели скрипят. Брит толкает меня локтем.

– Ну ты и читер, – говорит она.

– Я же выполнил задание, – отвечаю я, – просто подошел к нему с умом.

– Готово, – произносит Брит.

Мы убираем грифели и кладем карандаши.

– Неплохо, – говорю я, глядя на ее рисунок.

– И у тебя тоже нормально вышло, – отвечает она, глядя на мой.

Милостивый летающий макаронный монстр на пастафарианских небесах! Да Брит, кажется, со мной флиртует!

– Чем ты теперь хочешь заняться? – спрашиваю я.

– Не знаю. А ты чем бы занялся?

Она подсаживается ко мне поближе. Настал момент, когда в фильмах для подростков герой смахивает домашнюю работу на пол и целует героиню. Но, как я уже говорил, в моем списке поцелуев лишь один пункт, да и он был случайностью.

Мне почему‐то кажется, что у Брит список поцелуев не длиннее моего. Тем не менее она, видимо, готова. Да? Иначе зачем ей придвигаться ко мне, верно? Значит, так оно все происходит?

На самом деле я понятия не имею, как все это происходит. Я вообще не понимаю, что сейчас происходит. Я смотрю в ее бездонные серые глаза, в которых отражается вечность, а она смотрит на меня, и ее глаза такие бездонные, серые и с отражением вечности, что я ничего не могу в них прочитать. Может, я ошибся. Может, Брит просто любит подсаживаться к парням поближе, смотреть им в глаза и ничего не говорить.

– Забыл очки, – раздается голос ее папы.

Мы поднимаем глаза и видим, как папино худи скрывается за углом.

– Пойдем на улицу, – говорит Брит, вставая, – я тебе хочу кое‐что показать.

* * *

Мы выходим в ночь под поставленную на повтор мелодию сверчков. Как и везде в Плайя-Месе, тут один фонарь на километр. И вне этого одинокого ледяного конуса света – непроглядная тьма безлунного неба, видны лишь звезды и бледные блики на припаркованных машинах. – А чего так много машин? – спрашиваю я.

– Кто‐то устроил вечеринку. Мне кажется, сегодня День независимости Армении.

Брит перебежками, пригнувшись, начинает обходить автомобили. Она похожа на длинноволосого чертенка. – О! Гляди! – Она открывает одну из машин. – Брит! – усмехаюсь я в ответ.

– Их никогда не закрывают, – отвечает Брит, открывая дверь шире. – Прекрасная иллюстрация на тему предрассудков. Одни районы люди считают безопасными, а к другим относятся с предубеждением. На Делгадо-Бич открытую машину никто не бросил бы.

– Ну, Плайя-Меса все‐таки довольно безопасный район.

– Если бы мы провели исследование, то точно нашли бы корреляцию между количеством незапертых машин и уровнем доходов жителей района. Готова поспорить на миллион баксов.

– Ха-ха! – Я начинаю смеяться, но тут же замолкаю.

К моему ужасу, Брит заглядывает в машину и достает жестянку с мятными леденцами, кладет один себе в рот и мне тоже бросает конфетку.

– Попробуй.

– Ты с ума сошла, – отвечаю я, смеясь, и оглядываюсь. Но леденец все же беру.

Брит аккуратно прикрывает дверь и захлопывает ее движением бедра.

– Люди оставляют в машинах свидетельства собственной жизни. Я чувствую себя археологом. Автоархеологом.

– Слушай, это может плохо кончиться.

– Не паникуй, Фрэнк Ли, – отвечает Брит с наигранной дерзостью. – Да даже если нас поймают – ну и что? Я просто скажу: «Божечки, я такая пьяная! А машины вообще‐то надо запирать. Пока!»

Эти слова она произнесла как обычная отвязная калифорнийская девчонка, так что я даже невольно улыбнулся. Если бы мы были на уроке английского, то мисс Чит назвала бы это сменой кодов. Это как смена акцентов, только немного на другом уровне.

Дело в том, что с приятелями мы говорим не так, как с учителями (для друзей – калифорнийский разговорный английский, для учителей – калифорнийский официальный английский), и не так, как с девушками (тут нужен калифорнийский распевный), и не так, как с родителями-иммигрантами (у них калифорнийский «ты-вывел-меня-из‐себя»). Мы адаптируем свою речь под нашего собеседника. И не только адаптируем, как говорит мисс Чит. Люди меняют коды для того, чтобы кого‐то смутить, чтобы показать, кто тут главный, или чтобы прикинуться кем‐то другим.

Я всегда считал, что хорошо умею менять коды, но Брит в этом просто мастер. Она будто становится совершенно другим человеком. Интересно, какие еще коды она умеет использовать?

– Эта… Нет, здесь лампочка сигнализации мигает… – замечает Брит. – Может, эту?

Она открывает дверь.

– Ага!

– Я вскрываю машины с Брит Минз, – говорю я.

– Разве вскрываешь? Она же не заперта, – возражает мне Брит.

– И давно ты так развлекаешься?

– Всего пару месяцев. Я находила алкоголь и деньги, которые просто так лежали в машине. Однажды нашла старый полароид.

– Подожди, ты что, забираешь вещи себе?

Брит откапывает что‐то в салоне.

– Смотри! Компакт-диски. Кто в наше время их слушает?

Она бросает мне один диск, словно это фрисби. Я ловлю его и вижу, что все на нем написано по‐армянски.

– Слышишь, положи все это на место, – говорю я и стираю свои отпечатки с диска. Вдруг ФБР будет расследовать его исчезновение? Я бросаю диск Брит, но та нажимает на кнопку замка и захлопывает дверцу.

– Слишком поздно, – смеется Брит. – Тебе придется оставить его себе.

– Я тебе уже говорил, что ты с ума сошла? – спрашиваю я и засовываю диск в задний карман.

– Отвечу на твой вопрос. Нет, я себе ничего не беру. Просто перекладываю вещи в другие машины.

– Обалдеть. Это просто какая‐то метафора.

– Метафора?

Я на секунду задумываюсь. Метафора не идет в голову. Брит поступает плохо? Ну да, не совсем хорошо. Но, с другой стороны, это такая мелочь по сравнению с тем, что творят остальные. Их исключают из школ и арестовывают, они беременеют… А Декланд Айэрс, например, однажды напился, сел за руль новенького спортивного купе Q2S и разбился, въехав в столб. Это было самое трагичное и самое быстрое самоисключение из школы. Однако, с точки зрения упэшников, Брит ведет себя хуже некуда. И мне это очень нравится.

– Смотри, минивэн! – говорю я. – Просто сокровищница!

Такой же минивэн у мамы Кью. Я знаю, что у этой модели с обеих сторон раздвижные двери. Я завожу Брит в тень от микроавтобуса, двумя ладонями сжимаю ее щеки, чтобы заглушить ее хихиканье, и потом с видом знатока дергаю ручку. Щелк. Шурх. В салоне детские автокресла и мягкие игрушки, везде валяются воздушные крекеры и всякое такое. Я подталкиваю Брит внутрь, положив ладонь ей на спину чуть ниже пояса. Рукой я чувствую все ее изгибы. Мы медленно закрываем за собой дверь. В салоне звенящая тишина. Слышен каждый вдох и выдох. Я даже слышу, как она задела пальцами мои шорты.

– Здесь приятно пахнет, – говорит Брит.

Пахнет действительно неплохо. У нас под коленками хрустят рассыпанные кукурузные хлопья, и воздух наполняет их запах. Мы оказались в укромном местечке, и никто в мире про него не знает, потому что тут только мы вдвоем.

Брит ждет. Она нервничает. Я тоже нервничаю. Мы оба нервничаем, и это меня почему‐то успокаивает. Что‐то в голове отпускает, и я неожиданно чувствую себя свободным. Я притягиваю Брит к себе, и наши губы соединяются. Так хорошо, будто мы были созданы друг для друга.

Неужели все это происходит со мной? Я целую Брит Минз! Неужели все это происходит с Брит Минз? Да. Так, значит, она все это спланировала? Интересно, давно я ей нравлюсь? Подумать только, мы уже несколько лет дружим, и этот поцелуй наверняка уже давно ждал меня, но случился он только сейчас.

– Привет, – говорю я.

– Привет, – отвечает она.

Зрачки ее серых глаз расширились в темноте. Мы снова начинаем целоваться, на этот раз глубже. Мне совершенно наплевать, что она чувствует привкус питы с чесноком у меня во рту, потому что я чувствую этот привкус у нее. Тишина становится напряженной. От каждого нашего движения хрустят хлопья. Дышим через нос, наши ноздри широко раздуваются. И я не сразу понимаю, что в салоне включается свет.

В минивэне включился свет. Кто‐то дистанционно включил свет. И этот кто‐то уже близко. Он все ближе с каждой секундой. Мы отпрыгиваем друг от друга и пригибаемся.

– Блин, – произносит Брит. Она щурится.

Я ловлю ртом воздух:

– Так. Хм. Мне кажется, нам пора идти.

Где‐то вдалеке раздаются голоса.

– Думаю, ты прав, – говорит Брит и фыркает.

Брит Минз фыркает!

Я тяну за ручку и медленно открываю дверь. Мы выскальзываем на улицу. Стараясь не шуметь, я закрываю дверь, но чтобы она окончательно захлопнулась, приходится с силой ее подтолкнуть. Обычно я практически бесшумно закрываю минивэн мамы Кью. Но на этот раз не то сердце билось слишком громко, не то руки меня не слушались, но мне не удалось избежать резкого, хорошо различимого щелчка.

– Эй, – раздается голос, – инч джогх йек анум?

– Давай, давай, давай, – шепчу я.

– Извините, я вас не понимаю! – кричит Брит.

Мы бросаемся в темноту, хихикая на ходу. Хуже некуда. Но как же хорошо!

Глава 5

Столкновение пластов реальности

На следующий день в школе мне было непросто заставить себя смотреть вперед. Наверняка и Брит тоже. Я это прямо чувствую. Мы как две статуи лошадей, которые смотрят в одном направлении. Статуи лошадей?

Кью переводит взгляд с меня на Брит и обратно. Я ухмыляюсь ему в ответ. Он понял: что‐то происходит. «А чего это у тебя такое дурацкое выражение лица?» – будто спрашивают меня его брови.

– Фрэнк и Брит, отличная визуализация объема, – говорит мистер Софт. – В следующий раз можете еще мельче нарисовать?

Я его почти не слушаю. Мне понравилось, как он легко произнес: «Фрэнк и Брит». Будто мы официально стали Фрэнк и Брит. Фрэнкенбрит. Брит улыбается. Она смотрит на меня и кусает себя за большой палец, нарушая первое правило человека.

– Кью и Пол, ребята, вы готовы? – спрашивает мистер Софт.

Кью многозначительно закатывает глаза, потом входит в образ и встает.

– Да.

Они с Полом подходят к столу, на котором куском ткани накрыто что‐то объемное. Ткань снимают, и мы видим шесть глиняных геометрических фигур, каждая размером с грейпфрут.

– Узрите, – начинает Кью, – наши геометрические фигуры!

Впервые в жизни я хочу, чтобы это занятие никогда не кончалось. Но оно заканчивается, и, выйдя из класса, я делаю то, чего никогда в жизни не делал, – я пишу сообщение на ходу: «Встретимся за теплицей в обед?» Телефон вибрирует – пришел ответ. «О’кей», – написала Брит и добавила маленькое фиолетовое сердечко.

День идет своим чередом. Углубленная биология, углубленная английская литература, а потом наконец мой любимый урок электронной музыки, на котором я на Dotpad микширую сэмплы, записанные около озера Надежды. Я думаю о монетах, лежащих на дне фонтана. Спасибо тебе, озеро Надежды.

Мне кажется, что будущее танцевальной электроники – это живое выступление. У меня хорошее чувство ритма, но я все же человек и могу периодически сбиваться на миллисекунду, и именно поэтому в живой музыке всегда будет тепло и интуиция. Идеально настроенным компьютерам это никогда не воспроизвести. И еще я хочу записывать электронную танцевальную музыку с ансамблем акустических инструментов. Назову этот стиль музыки «камерный степ».

Все в классе кивают в такт. И даже мисс Нобоюки. Пока я проигрывал всем мой трек, мне все время казалось, что мой телефон вибрирует. Мне пришлось приложить немало усилий, для того чтобы не утратить концентрацию. Но вот урок заканчивается. Наконец‐то, наконец‐то, наконец‐то обед. Надо пересечься с Кью перед уходом.

Кью ждет меня около слоновьего дерева, похожего на оплавившуюся биомассу, которая выплеснула свои острые листья и ветки из четырехугольника земли, окруженного бетоном. На самом деле это не дерево, а гигантская юкка, эволюция которой пошла по уникальному тупиковому пути.

Кью уже достал свои фигурки героев – волшебника, эльфа и паладина – и расставил их треугольником на столе. Рядом с фигурками лежат игральные кости – пирамида с квадратным основанием, куб, октаэдр, додекаэдр и, наконец, двадцатигранный икосаэдр. Рядом с Кью сидит Пол Олмо, готовый наносить на линованную бумагу чертежи подземелий и местонахождение драконов.

– Привет, – говорю я, – просто пришел сказать, что мне надо кое с кем встретиться. Как‐то так.

Кью прищуривается:

– Обалдеть.

– Вы о чем? – переспрашивает Пол. Он как две капли воды похож на свою фигурку мага.

– Сыграем завтра. – Это я об игре «Подземелья и драконы». – Извините.

– Ничего себе, – отвечает Кью.

Я киваю ему. Да, Кью, да. Он встает и обнимает меня, как отец, отправляющий своего сына в колледж.

– До скорого, – прощаюсь я.

– Охренеть! – кричит мне вслед Кью.

– Да в чем дело?! – кричит Пол.

Я ухожу.

Я иду по вымытым до блеска коридорам, словно путешественник, открывший хрустальную пещеру. Прохожу мимо учительской, из которой пахнет кофе и разогретой в микроволновке едой. Выхожу через заднюю дверь, которой редко пользуются, на учительскую парковку, где бываю нечасто. За парковкой и расположена теплица, туда практически никто не ходит.

Дойдя до середины парковки, я понимаю, что оставил обед в своем шкафчике. Ну и ладно. Потому что за теплицей, среди мотыг, тачек и мешков с грунтом, на огромном, перевернутом вверх дном горшке сидит она, словно какое‐то магическое существо, и улыбается мне. Ее волосы развеваются на ветру, как ленты в воде. Я оглядываюсь – никого нет. Тогда я сворачиваю в сторону. Теперь теплица загораживает нас от всего света.

– Привет, – говорю я.

– Привет, – отвечает Брит.

– Привет.

– Привет.

Она встает и делает шаг в мою сторону. И мы целуемся.

Все замирает. Птицы замолкают. Ветер стихает. Травинки выпрямляются и застывают в неподвижном воздухе. Даже кусок гофрированного железа из вежливости перестает скрипеть на ветру. Мне очень хочется ощутить под рукой изгиб талии Брит, и я кладу ладонь именно туда. Просто невероятно, что мне это позволено. И что еще более невероятно, Брит делает то же самое. Словно ей тоже давно хотелось ко мне прикоснуться.

Мы отрываемся друг от друга, чтобы отдышаться, и снова появляется легкий ветерок и трава начинает покачиваться.

– Ты уверен, что нас здесь никто не увидит? – шепчет она.

– Да если и увидят, то мы просто официально станем парой.

– А то, что было вчера, нас не делает парой?

– Наверное, делает, – соглашаюсь я.

– Так что теперь официально мы пара.

– Ты сказала «мы».

– Да, сказала.

И мы снова начинаем целоваться. Солнце, утратив наше внимание, стремительно делает оборот вокруг Земли и возвращается на прежнее место просто для того, чтобы проверить, заметили мы эту вольность или нет.

Мы ничего не заметили. Меня разрывает – я хочу и целовать Брит, и любоваться ее лицом. Я выбираю второе. В ее глазах я вижу свое собственное отражение, двух маленьких выпуклых Фрэнков Ли. Я перевожу взгляд с одного миниатюрного Фрэнка на другого. В глазах каждого из них – микроскопические отраженные в моих глазах Брит Минз, и так далее и так далее до бесконечности.

– Ого, – раздается женский голос.

Мы замираем, словно, замерев, можем стать невидимыми. Брит решается повернуть голову.

– А, Джо.

Я тоже поворачиваюсь и вижу Джо Сонг. У нее лицо как у лемура. Она держит за руку мускулистого, одетого в спортивный костюм Ву Танга. Он ухмыляется, словно хочет сказать мне: «Молодец, братишка».

Нам с Брит надо бы отпустить друг друга, но я с удивлением обнаруживаю, что она ни на миллиметр не сдвинулась. Наши руки переплетены, мы стоим как два танцора, которым помешали.

– Привет, – говорю я Джо.

– Неудобненько вышло, – отвечает Джо, и все мы смеемся.

– Мы заняли ваше место? – интересуюсь я.

– Не парься, все в порядке, – отвечает Ву Танг. Каждое свое слово он сопровождает движением, будто пританцовывает. – У нас есть другие места. Например, на крыше. – Он показывает и едва заметно делает что‐то вроде танцевального па.

– Серьезно? – спрашиваю я.

– Ага. – Опять па. – Но Джо боялась испачкать новую юбку, – добавляет Ву. Он тянет «испа-а-а-а-ачкать», это звучит довольно глупо.

Ву Танг такой глупый, что возводит глупость в абсолют, и получается довольно прикольно.

– А-а, – отвечаю я.

– Ну ладненько, – говорит Джо и поворачивается, чтобы уйти.

Ладони Брит потеют в моих ладонях. Меня бросает в холод. Я чувствую, как между мною и Брит проскальзывает порыв ветра. Момент упущен. Джо бормочет себе под нос:

– Похоже, проблемы не только у меня.

– Ладно, пока, – громко говорю я.

Я хочу, чтобы Джо ушла, хоть и понимаю, что она права.

Брит Минз – белая.

– Проблемы? – переспрашивает Брит.

Она задета, в этом нет ничего удивительного. Но как я могу ей объяснить, что это за проблемы? С чего мне начать? С парня-китайца? Мой разговор с Джо на прошлом Сборище – да и вообще все разговоры во время Сборищ – будто из другой реальности. Там мы будто говорим на другом языке, и его нельзя перевести на язык этого измерения. Поэтому я лишь говорю:

– Ничего особенного, я тебе потом объясню.

– Ну хоть глаза большие, – бормочет Джо и снова хмурится.

– Что? – переспрашивает Брит.

– Блин, да заткнись же ты, – говорю я Джо, как говорил ей в пять, в шесть и даже в семь лет.

– Хорошо, заткнусь, – отвечает она.

Атмосфера изменилась. Больше никаких сомнений в этом. Теперь уже не кажется, что я здесь с Брит, а Джо – с Ву. Теперь, как ни странно, кажется, что я пришел сюда с Джо и мы привели с собой наши проблемы.

Такое ощущение, что столкнулось несколько пластов реальности. У меня есть своя реальность, к которой Джо не имеет никакого отношения. У Джо есть ее собственная реальность, которую я видел только иногда, мельком, сквозь приоткрытую дверь ее комнаты в доме Сонгов, когда приходил их черед принимать Сборище. А Сборища – это тоже отдельная реальность, и сейчас она, как армада ледоколов, крушит другие пласты.

Джо с грустью смотрит на меня. «Ты знаешь, что я права, Фрэнк», – говорит ее взгляд. Я опускаю глаза, мой взгляд отвечает: «Ты права, Джо».

Звенит звонок. Это будто сигнал: за руки больше не держаться! Мы все опускаем руки. Теперь вместо двух пар стоят четыре одиноких человека.

Глава 6

Почти всё

Пятница. сегодня Брит нет на занятиях. Она уехала на виноградники вместе с родителями. По их проекту там строится какой‐то крутой дом, и они решили совместить работу с семейным отдыхом. Брит даже разрешат попробовать какое‐нибудь дорогое вино типа каберне-мерло-пино-чего‐то-там урожая 1984 года.

Я попытался представить, как пью вино с родителями, и фыркнул так громко, что Кью оторвался от своей игры.

– Ты чего? – спрашивает он.

– Ничего.

– Брит Минз прикольная?

– Что? Нет. То есть да.

Мы сидим на улице у школы и ждем, когда нас заберет мама Кью. Он тычет пальцем в экран – строит огромную фабрику с конвейерами и роботами на какой‐то далекой планете.

– Мама сказала, на ужин итальянская кухня, – сообщает мне Кью.

– Люблю итальянскую кухню.

– Так почему бы тебе не жениться на итальянке?

Мой телефон вибрирует. Я всегда держу его в беззвучом режиме: мы с Кью находим рингтоны угнетающими и считаем, что писк телефона – это одинокий крик отчаявшегося, который ищет признания в нашем несчастном шумном мире.

– Посмеюсь через секунду, – говорю я и смотрю на экран.

«Остановились отдохнуть, – пишет Брит, – уже ужасно по тебе скучаю». – «Я тоже, – отвечаю ей я. – В смысле, тоже ужасно скучаю, а не тоже остановился отдохнуть». – «LOL. Мой смешной мальчик». – «Напиши это еще раз». – «Мой смешной мальчик». – «Я тоже по тебе скучаю», – пишу я. «А я скучаю сильнее». – «Нет, я скучаю сильнее». – «Нет, я скучаю сильнее». – «Ха! Вот мы с тобой глупенькие!»

– Так, значит, вот как оно все заканчивается, – говорит Кью.

Я отрываюсь от своего обезьяньего зеркала:

– Что заканчивается?

Кью с грустью показывает на мой экран:

– Наша дружба.

– Заткнись! – говорю я, смеясь, и Кью тоже начинает хохотать.

И чтобы показать серьезность своих слов, я выключаю телефон и демонстративно засовываю его глубоко в рюкзак.

* * *

– Налево, – говорит Кью, передавая мисочку с оливковым маслом.

– Направо, – говорю я, передавая корзинку с хлебом.

– А теперь макаем! – произносим мы хором.

Мама Кью прищелкивает пальцами в такт музыке. Играет облегченный, «детский» вариант композиции в стиле гетто-хаус. Это, можно сказать, классика. По легенде, ее в свое время запретили на радио. Мама Кью всегда выглядит так, будто она чем‐то приятно удивлена, даже когда ее лицо расслаблено. Папа Кью встает, чтобы принести воды, и по пути на кухню и обратно пританцовывает. В доме моего друга всегда играет музыка, и папа часто танцует. И его мама с папой даже иногда целуются. В сравнении с этим обычный ужин у меня дома больше похож на чертовы поминки.

В комнату входит изящная, как лесная лань, сестра Кью, Эвон. На ее голове розово-золотые наушники. Она оглядывается в некоторой растерянности: «Ужин? Ну ничего себе». В семье Ли перед ужином принято молиться. Но они произносят молитву быстро и не закрывают при этом глаза. Они даже музыку тише не делают. По воскресеньям они ходят в церковь, но только в те дни, когда по телику нет интересного футбольного матча. Кью говорит, что они фанаты Христовы, но только не во время футбольного сезона.

– Господь милостивый на небесах, благослови эту еду, и благослови эту семью, и благослови Фрэнка за то, что он благословил этот дом и этот стол своим благословенным присутствием, – скороговоркой бормочет папа Кью, будто ругается у раковины, полной грязной посуды.

– Аминь, – говорит Кью.

– Аминь, – повторяют его родители.

Эвон слишком крута для того, чтобы сказать «аминь», поэтому она молчит.

– Аминь, – говорю я.

Я американец корейского происхождения, следовательно, чисто технически являюсь пресвитерианцем. Правда, что это значит и кто такие пресвитерианцы, я понятия не имею.

Начинается следующая песня, это тоже детский вариант, без мата. Мило, что родители моего друга все еще ставят нам такую музыку, даже несмотря на то, что мы уже фактически взрослые.

– Кью сказал, у тебя появилась девушка, – говорит мне мама Кью.

– Боже святый, всемогущий, воспаривший на небесах!.. – говорю я Кью.

– Ты разве будешь это отрицать? – спрашивает он.

– Нет, не буду, – вздыхаю я.

– Ну так чего тогда это скрывать?

– Очень за тебя рад, – говорит папа Кью, он жует пугающе быстро. Его очки сползают на кончик носа, он поправляет их, снова начинает жевать, и очки снова сползают. – Ну и как она? Огонь?

Мы с Кью давимся от смеха. Из носа Кью от смеха выползает макаронина.

– Ну вы меня рассмешили, мистер Ли, – говорю я.

– Да ладно тебе, Фрэнк, – отвечает он, – зови меня Дэвидом.

– Хорошо, мистер Дэвид.

– Слушай, пап, – говорит Кью, – мне надо, чтобы ты написал учителям насчет следующей недели.

На следующей неделе у Кью гиковская поездка на север, в Стэнфорд, который называют Гарвардом западного побережья. В Стэнфордском университете дядя-гик Кью пишет диссертацию. Кью хочет поступить в Стэнфорд, чтобы стрелять в мозг обезьян лазером и наблюдать за тем, как они будут на это реагировать. Это называется оптогенетикой.

– Готов поспорить, ты с ума сходишь перед поездкой? – спрашивает папа Кью.

– Да вообще с катушек съехал, – отвечает Кью.

– Поездка будет кайф?

– Однозначно кайф.

Я хмыкаю в свои макароны.

– Все, – говорит мама Кью, – теперь вы и меня рассмешили.

Папа Кью сидит, жует и делает вид, что ничего такого не было. Он преуспел в изучении молодежного сленга и очень этим гордится.

– Твоим родителям нравится эта Брит? – спрашивает он меня.

– Дорогой… – начинает мама Кью.

– Мы еще пока не выбрали день свадьбы, – отвечаю я.

Все смеются. Все, кроме Эвон, которая все еще блуждает в своем музыкальном мире. Мама Кью машет рукой у нее перед лицом.

Эвон снимает наушники и начинает есть. Кью к этому времени уже заканчивает.

– Йе-е-е-е‐с‐с‐с, – говорит он, – я выиграл!

– Что ты выиграл? – интересуется Эвон.

– Да я тоже не знал, что у нас тут соревнование, – говорю я и бросаю быстрый взгляд на Эвон.

– Кью просто ребенок, – говорит она.

– Мы с тобой ровесники! – напоминает Кью.

– Тело подростка, ум младенца, – отвечает Эвон.

– Впрочем, технически, – продолжает Кью, – я старше, потому что вылез из вагины на три секунды раньше тебя.

– Боже, умоляю, сжалься надо мной! – говорит их мама.

– Пошли, – зовет меня Кью, – я покажу тебе мою игру.

– О’кей, – отвечаю я.

Мы вскакиваем со стульев и собираемся убежать, но нас останавливает громкое «Гхм!». Это папа Кью. Он показывает глазами на наши грязные тарелки.

– Фрэнк, прошло десять лет, а мне все еще надо тебе напоминать?

– Ого! Чего, действительно десять? – спрашиваю я.

– Точно говорю тебе, десять, – отвечает папа Кью. Он смотрит на нас и, кажется, видит маленьких мальчишек, которые бросали велики на лужайке перед домом.

Мы с Кью смотрим друг на друга и одновременно хмыкаем: «Ха!»

По дороге на кухню на стене я замечаю фотографию, на которой мы с Кью стоим с моими родителями. Снимок сделали на выпускном после окончания средних классов. Я показываю подбородком на фотографию.

– Ты все еще хранишь это фото?

– Да, – отвечает он, ставя тарелку в раковину. – А ты?

– Да, – отвечаю я.

На самом деле это неправда. Я не знаю, где моя копия этой фотографии. У меня дома вообще нет ни одной фотографии с Кью. Последний раз Кью был у меня дома много месяцев назад, да и то тогда просто занес какую‐то вещь, которую я забыл у него дома, и поэтому дальше прихожей никуда не ходил. Я уже даже и не помню, когда он последний раз был у меня в комнате.

– Игра начинается.

* * *

Маленький гомункул бегает по двухмерному ландшафту, а я наблюдаю за этим сверху. Кью управляет персонажем с ловкостью карточного фокусника. Все происходит очень быстро, но, в общем‐то, понятно. Он добывает ресурсы и строит продуманную систему фабрик, чтобы его герой гомункул прошел каменный век, потом бронзовый и так далее.

Мы сидим в комнате Кью. Она довольно маленькая, в ней только маленький стол, две узкие книжные полки и диван (Кью предпочитает спать на диване, потому что это многофункциональный предмет мебели). На деле же практически вся его комната – это экран. Крошечный проектор, стоящий на карнизе из искусственного мрамора, выводит нашу игру во всю стену (ее Кью покрасил специальной краской, чтобы качество изображения было идеальным).

– История следующая, – рассказывает Кью. – Твой космический корабль терпит крушение на неизвестной планете, и тебе надо построить с нуля новую ракету из материала, который у тебя есть под рукой.

– Прикольно.

У меня вибрирует карман, и я украдкой бросаю взгляд на телефон. Мне пришла фотография, на ней крупным планом глаз Брит, она смотрит сквозь винный бокал, будто это лупа. Я набираю одним пальцем ей в ответ три сердечка и прячу телефон.

– Но инопланетяне меня совсем не любят, – объясняет Кью, – потому что я вырубаю их леса и загрязняю окружающую среду. Нужно еще создавать оружие, чтобы с ними бороться.

– Очень аморальная история.

– Согласен. Это недостаток. А игра называется Craft Exploit.

– Послушай, а раз ты прилетел на эту планету, то это тебя надо называть пришельцем, а не их. Разве нет?

– Ну да, нестыковочка. Игру точно сделал чувак.

Кью замечает, что к нему приближается шесть военных кораблей, и уничтожает их залпом крошечных ракет.

– И скорее всего, белый чувак, – говорю я.

– Это объясняет колониальную направленность игры, – добавляет Кью.

Телефон снова вибрирует – Брит прислала еще одно фото. Это упаковка бумажных салфеток с названием «Салфетки а la Maison de Beaujolais». А внизу комментарий Брит: «J’adore, когда бездумно используют французский в брендинге».

Я сдерживаю смешок и убираю обезьянье зеркало, пока Кью не заметил.

– Все равно прикольная игра, – замечаю я.

– Ага, – отвечает Кью. – А еще здесь открытый исходный код. Я добавил вон те подъемные сортировщики.

– Ты крут, – говорю я.

Телефон снова вибрирует. Я очень хочу посмотреть, что прислала мне Брит. Мне ее не хватает.

Кью ставит игру на паузу.

– У тебя телефон просто разрывается. – Он смотрит на меня. – Ладно, – наконец говорит он и закатывает глаза. – Ответь.

– Последний раз, – говорю я, – обещаю.

– Последний? Или самый-самый последний?

«Мы возвращаемся вечером в воскресенье, – пишет Брит. – Фрэнк Ли, мне надо тебя увидеть». Внутри все переворачивается. Уши краснеют. Гравитация ослабевает, соединяющие Вселенную гвоздики, болтики и винтики ослабевают, и частицы мироздания медленно поднимаются в космос, где светит лишь белый квадратный прямоугольник моего телефона. Мне написала моя девушка: «Фрэнк Ли, мне надо тебя увидеть. Можно к тебе в гости?»

«Невозможно», – думаю я. Даже не представляю, как смогу сказать: «Мама, папа, это Брит, и сейчас мы запремся в моей комнате на несколько часов, как в фильмах для подростков». Я лихорадочно думаю о том, где я могу с ней встретиться, но потом мысленно бью себя по лбу. В воскресенье вечером я занят.

«Черт, – пишу я ей, – в воскресенье вечером я помогаю папе на работе». И для пущей убедительности добавляю грустный смайлик. Она не должна подумать, что я ее отшиваю.

Игра Кью все еще на паузе. Приподняв брови, он смотрит то на меня, то на мое обезьянье зеркало, то снова на меня.

– Почти всё, – говорю я.

– Конечно.

– Нет, правда почти всё.

– И дружба наша почти всё.

Он снова начинает играть. На него неожиданно напали пришельцы (то есть коренное население), и Кью лихорадочно щелкает кнопками, чтобы отбить атаку (то есть проводит политику геноцида).

«Увидимся в понедельник», – наконец пишу я Брит. «Не знаю, смогу ли так долго ждать», – отвечает она.

– Я умираю, – говорит Кью.

Я убираю телефон. Я могу переписываться с Брит весь вечер, но пришло время остановиться.

– Я умер, – заявляет Кью.

– Дай я сыграю.

– Это ты говоришь, потому что чувствуешь себя виноватым.

– Если я замочу аборигенов, ты успокоишься и снова станешь счастливым колонистом?

– Это всего лишь игра, не я придумал правила.

– Я знаю, – отвечаю я. – Знаю.

Глава 7

Планета Фрэнк

Я снова в магазине. В воздухе жужжат три мухи. Сегодня не очень жарко, поэтому шоколад можно не убирать в холодильную комнату.

Тихо. Я глазею по сторонам, рассматривая все подряд. Камера наблюдения направлена прямо на прилавок и кассовый аппарат. Под прилавком есть небольшая белая кнопка. Нажми на нее – и полицейские появятся в течение нескольких минут. По крайней мере, в теории. Чуть ниже – выдвижной ящичек, в котором лежит заряженный револьвер калибра 9,1 мм. Папа стрелял из этого револьвера всего дважды: один раз на стрельбище, другой раз в небо в канун Нового года.

Я фотографирую заключенный в плексигласовый футляр рулончик лотерейных билетов, где надо соскрести защитный слой, для того чтобы узнать, выиграл ты или нет. Я выкладываю фото с текстом: «Налог на глупость?»

Папа моет пол шваброй. Он останавливается, три раза бьет себя кулаком по ноющей пояснице и снова принимается за уборку.

– Пап, – говорю я, – давай помогу.

– Ты знать, как это делать?

– Это всего лишь швабра, я справлюсь.

Тем не менее он все равно показывает мне, как надо это делать. Он легко держит ручку швабры пальцами и управляется с ней, словно гондольер с веслом. Потом тщательно промывает швабру в ведре на колесиках, отжимает ее и продолжает мыть пол. Он орудует шваброй довольно странно и когда наконец отдает ее мне, я чувствую напряжение в пояснице уже после нескольких движений.

Папа уходит за кассу и садится на высокий стул. Из винтажных часов с радио родом из 1982 года доносятся звуки корейской церковной музыки и слова проповеди. Я не понимаю ни слова. А мытье полов успокаивает!

Динь-дон! Входит белый мужчина с безумной прической. Он одет во все черное, к каждой его руке прикреплены пакеты. Мама с папой рассказывали про него, это единственный белый покупатель в Магазине. Не говоря ни слова, папа хватает две упаковки пива по шесть банок – Porky, самая дешевая марка, – и кладет их в пластиковый пакет, потом в бумажный, потом снова в пластиковый. Покупатель еще не дошел до прилавка, а уже все готово.

– Привет, Фрэнки, – говорит мужчина.

Мне кажется, что он бездомный. Во всяком случае, он выглядит и пахнет как бездомный.

Как и у меня, у моего отца есть английское имя. Он тоже Фрэнк. Фрэнк-старший.

– Чарльз! – приветствует папа покупателя.

Чарльз смотрит на меня полным безумия взглядом.

– Мой сын, – объясняет папа.

– Я тебя видел, – говорит мне этот сумасшедший Чарльз. – Ты в колледже учишься?

– Пока еще нет, – отвечаю я.

Стараюсь говорить нормально, чтобы этому чудику не за что было зацепиться.

– В колледже учат мыть полы?

– Угу, – говорю я.

Чарльз поворачивается к папе:

– Только сотка, извини.

– Нет проблема, – отвечает папа и отсчитывает сдачу.

Чарльз снова смотрит на меня своими сине-белыми глазами.

– Уверен, твои родители на тебе не экономят, – говорит он и, перед тем как выйти за дверь, протягивает мне холодной как лед рукой скрученный в трубочку клочок бумаги.

– Это тебе, раз ты у нас такой умный, – говорит Чарльз и уходит. Динь-дон.

Папа снова отправляет меня за прилавок. Будто боится, что всякие там Чарльзы могут сделать мне какую‐нибудь гадость, если я буду стоять у всех на виду между полками с товаром.

– Очень уникальный человек, – говорит папа. – Миллион долларов иметь, свой дом иметь.

– Что, правда? – спрашиваю я.

Мне хочется посмотреть, что написано на листке, который дал мне Чарльз, мне хочется еще послушать про него, но – динь-дон – входит молодой мужчина, а с ним его жена с маленьким ребенком на руках.

– Пако! – кричит мужчина и машет папе.

Пако – это сокращение от имени Франциско. А Франциско – это Фрэнк по‐испански.

– Луис! – восклицает папа. – Ты уже выйти? Когда тебя выпустить afuera?[14]

– Вчера, патрон. У меня условно-досрочное.

– Мой поздравления, – говорит папа. – Красивый ребенок, а? Эй, consentida![15] ¿Qué es nombre?[16]

– Вероника, – отвечает женщина.

– В общем, felicitaciones[17], – говорит папа и принимается щекотать малышку. Женщина поднимает ее повыше, чтобы папе было удобнее.

Мужчина, Луис, кладет на прилавок пиво и подгузники.

– Дай мне сигаретку, братишка.

– Конечно, – говорю я, достаю сигарету из открытой пачки, которая лежит под прилавком, и незаметно передаю ее Луису.

Тот делает вид, что у него зачесался затылок, и закладывает сигарету за ухо. На его плече я вижу плохо набитую татуировку F People. Это название местной банды.

– Это твой сын? – спрашивает Луис.

– Фрэнк, поздороваться, – говорит мне папа.

– Здрасьте, – говорю я, – приятно познакомиться.

– Твой папа – чувак чокнутый, но он твоя семья, – произносит Луис.

Он хочет меня подбодрить, но говорит совершенно ровно. Он рассматривает меня: в каком состоянии моя кожа и мои волосы, какого качества моя одежда, сколько стоят мои часы. Мы с ним из разных миров. Я это чувствую. Его жена сжимает в потной ладони комок купюр и «продуктовых марок». Для семьи Луиса это серьезные деньги, я думаю. Все на свете упирается в деньги. Это я тоже чувствую.

Не самое приятное чувство, кстати.

Я начинаю пробивать покупки, но папа меня останавливает. Он быстро складывает товар в пакет и сует Луису в руки.

– Мой поздравления, – говорит папа.

– Спасибо, Пако. Ты же знаешь, что я тебе все верну.

– Конечно-конечно.

Пара с ребенком уходит. Динь-дон – и в Магазине снова становится тихо. Практически рефлекторно я прикасаюсь к своему лежащему в кармане телефону – Брит, скорее всего, уже вернулась из своей поездки. Мне хочется написать ей: «Когда мы с тобой завтра увидимся?» Но где мы можем встретиться? Наши многообещающие отношения не могут состоять исключительно из тайных встреч в минивэнах и за теплицами.

– Луис вчера выйти, приговор одиннадцать месяцев, – объясняет папа.

– За что?

Папа вытирает лицо тряпкой:

– О, угон автомобиля и непреднамеренный убийство.

– Ого!

– Он выбрасывать белый женщина с водительское сиденье, машина на нее наезжать, она умирать.

– Ничего себе!

– Луис был очень хороший, когда маленький.

– Серьезно? Это когда было?

– Может, когда ему шесть, семь лет. Его папа убежать, может, Аризона, так люди говорить. Нет папа – нет денег. Он идти банда. Мексиканский парень, они только банда и знать.

– Пап, ну не каждый мексиканский подросток идет в банду.

Но папа уже снова в своем собственном мире и бредит наяву:

– Все они только и знать, что банда.

Иногда разговоры с папой заканчиваются вот так. Мне начинает казаться, что я не участвую в диалоге, а присутствую при внутреннем монологе, который произносят вслух. В такие моменты я мысленно пожимаю плечами, замолкаю и жду, когда включится и начнет работать jeong.

Трудно объяснить, что такое jeong. Ну то есть я не большой эксперт по вопросам, связанным с Кореей, но мне кажется, что это слово можно перевести примерно так – «быть близкими людьми» или «относиться с любовью и заботой». Правда, лично я понимаю под этим «просто заткнуться и побыть вместе».

Этот самый jeong, конечно, не такой приятный, как обнимашки, поцелуи и все эти «я тебя люблю», которые другие дети получают от своих родителей, но, эй, у меня кроме jeong ничего нет. Так что я просто наслаждаюсь имеющимся.

Мы с папой некоторое время смотрим на дверь. Усиливается ли jeong? Я думаю, да. Скоро опустятся сумерки, а пока мир состоит из черных силуэтов на фоне огненного неба. Я размышляю над тем, что мама с папой знают имена всех своих покупателей и их детей. Знают, кто с кем встречается, у кого свадьба, кто забеременел. Они знают, в кого стреляли, кого арестовали и кого посадили в тюрьму. Иногда они узнают об этом даже раньше, чем члены семьи этих людей.

Мама с папой собирают все новости, все сплетни и все драмы, которые происходят по ту сторону деревянного прилавка. Можно сказать, мама с папой из уст в уста передают историю маленького мирка, историю, которая без них осталась бы незамеченной.

– Ты хорошо учиться, о’кей? – просит папа. Он снова начинает мыть пол, хотя и так уже чисто. Я не помню, чтобы он сидел в Магазине без дела. – Ты приносить книга сюда, ты читать. Сейчас затишье, все есть ужин.

Я вспоминаю, как мама настаивала на том, чтобы я каждое воскресенье проводил с папой время в Магазине. Я просто не могу взять с собой книгу и игнорировать своего отца.

– У меня все о’кей, – говорю я.

– Ты читать поэзию. Ты знать Джон Донн? Так называемый метафизика?

Мы проходили этого поэта на углубленном английском.

О, стань возлюбленной моей —

И поспешим с тобой скорей

На золотистый бережок —

Ловить удачу на крючок[18].

Ну и все такое. Если честно, звучит так, будто написал чувак, которому просто хотелось переспать с кем‐нибудь.

– Да, знаю, – отвечаю я. – Мы изучали Джона Донна.

Я даже не знаю, зачем это говорю. Он пытался завязать со мной разговор, а я все зарубил: ага, плавали, знаем. Я по лицу вижу, что мой ответ расстроил папу. У меня краснеют уши, это происходит каждый раз, когда я понимаю, что сморозил глупость. Мы с папой как два ребристых, неровных камня, которые кто‐то пытается склеить вместе. Выступов, которыми мы можем соприкасаться, не так уж и много. К тому же я понятия не имел, что мой папа знает поэзию.

Поэтому я спрашиваю:

– Так что там насчет Джона Донна?

И папино лицо мгновенно светлеет.

– Он написать стихотворение, название – «Блоха».

Взгляни и рассуди: вот блошка

Куснула, крови выпила немножко…

Мне, кстати, очень нравится это стихотворение. Оно странное, но интересное. Сосущая кровь блоха – это метафора, которую парень использует для того, чтобы уложить в постель девушку. Он заигрывает с ней (пусть и по странным понятиям шестнадцатого века).

– Сперва – моей, потом – твоей, – отвечаю я.

– И наша кровь перемешалась в ней, – продолжает папа.

Папа повторяет фразу, словно обращаясь к ряду больших свечей в стеклянных стаканах:

– И наша кровь перемешалась в ней.

Динь-дон. Новый покупатель. Но что‐то не так. Я вижу, как папа замирает от удивления. В Магазин вошла белая девушка. И это Брит Минз.

– Привет, – говорит она, заходит за прилавок – за прилавок! – и обнимает меня.

Я не могу пошевелиться, только смотрю на папу. А папа смотрит на меня, широко раскрыв глаза. Потом он прищуривается, и его взгляд становится холодным.

– Приве-е-е-ет! – отвечаю я.

– Ага, – говорит Брит, – вот они, лотерейные билеты.

Значит, она видела фото, которое я запостил. Ого! И геолокацию. Она прикасается к небольшому холодильнику с мороженым и с удивлением приподнимает брови.

– У вас есть даже Chocolate Bobaccinos.

Вообще‐то надо быть счастливым. Человек что‐то постит, пытаясь привлечь к себе внимание, и красавица обнимает его в ответ. Но сегодня ситуация особая. Брит наконец замечает моего папу, который стоит со шваброй. Я буквально вижу, как Брит переключается между кодами. Потом она расправляет плечи и хлопает в ладоши.

– Здравствуйте! – говорит она. – Меня зовут Брит.

Папа смотрит на нее, потом переводит взгляд на меня:

– Твой друг?

«Фрэнк, пора что‐то сказать», – думаю я.

– Да, мы вместе ходим на алгебру. Недавно вместе выполняли одно задание.

– Ты в один с ней класс?

– Да, – медленно отвечает Брит Минз. – Мы в одном классе. Вместе учимся. И вместе ходим на алгебру.

Мои ноги отрываются от земли. Буквально на пару сантиметров. Подошвы теряют сцепление с полом. Брит говорит с моим папой так, как общаются со студентами, приехавшими по обмену, или с теми, кто плохо слышит. Я пытаюсь вернуться на землю и говорю себе, что не стоит зацикливаться на том, как Брит говорит с папой. С родителями мы общаемся не так, как со сверстниками. Даже несмотря на то, что все говорим на одном языке.

Мне немного стыдно за папу. И этот стыд не дает мне крепко стоять на земле. «Как было бы здорово, если бы он мог хорошо говорить по‐английски», – будто шепчет мне кто‐то, и этот шепот гудит фоном, как белый шум. Судя по всему, папа остался доволен характеристикой Брит.

– Приятно знакомиться, – говорит он.

– И мне очень приятно с вами познакомиться, мистер Ли, – отвечает Брит.

Я бросаю на Брит полный беспомощности взгляд, и она все понимает. Брит совсем не глупая. Она понимает, что я еще не рассказал о ней родителям. Она понимает, что мой папа в отличие от ее папы-друида более консервативен во всем, что касается юношеских отношений. И Брит тут же подстраивается. Она, похоже, догадалась, что в моей семье обнимашки не приняты. Поэтому она складывает руки на груди и скрещивает ноги.

Наконец папа опускает глаза и снова принимается мыть пол. Он поворачивается к нам спиной и делает вид, что занят. Брит немного наклоняется ко мне:

– Привет.

– Слушай, он отлично понимает по‐английски, – объясняю я, – просто очень плохо говорит. Не обязательно с ним тянуть слова и все такое.

– А я так говорила? Блин, даже не заметила, – слегка испуганно оправдывается она.

– Ты хорошая, – говорю я.

– Да, я такая.

– Нет, правда, ты хорошая, – повторяю я.

Краем глаза я вижу, что папа со шваброй в руках намывает полы в дальнем углу Магазина. Я смотрю в глаза Брит и улыбаюсь ей.

– Знаешь, я очень рад тебя видеть.

Она сияет. Мне ужасно хочется к ней прикоснуться. Готов поспорить, она хочет того же самого. Обалдеть!

– А ты не можешь взять перерыв? – спрашивает она. – Прогулялись бы.

Я отрицательно мотаю головой. Пожалуй, даже быстрее, чем следовало бы.

– Не уверен, что стоит это делать. Ну то есть тут тот еще райончик.

Это ужасно прозвучало? Черт, ужасно. Но на самом деле я сказал правду. На Брит все будут пялиться. И на меня тоже. Правда, все уже знают, что я сын Фрэнка-старшего, но мне от этого не по себе, я‐то ведь никого из них не знаю, потому что редко бываю в Магазине.

– Вот как? – удивленно произносит она, словно вспомнив о том, что на свете, кроме Плайя-Месы, существуют еще и другие места.

– Эй, – говорю я.

– Все в порядке, – отвечает Брит. – Ты занят, а меня все равно ждут.

Она бросает взгляд на улицу. Ее кто‐то ждет? Видимо, она имеет в виду своих родителей. Значит, они ждут ее в машине. Должно быть, заехали к нам по пути домой. Ну да. Как еще они могли оказаться здесь, в часе езды от Плайя-Месы?

Щелкает замок. Папа зашел в холодильную комнату. Я быстро целую Брит в щеку.

– Увидимся завтра в школе, хорошо? – спрашиваю я. – Хорошо?

– Хорошо, – отвечает Брит и проводит кончиками пальцев по тыльной стороне моего мизинца.

Динь-дон – и она исчезла. Мои ноги снова опускаются на землю. В моей голове слишком много миров – школа Паломино, Магазин, Сборище. И у каждого из них свои законы природы, своя сила притяжения и своя скорость света. Мне хочется лишь разогнаться до второй космической, вырваться на свободу и создать свою собственную планету – такую, какую я сам вижу. Планета Фрэнк. Вход только по приглашениям.

Я вынимаю телефон и пишу: «Уже скучаю». Брит начинает писать ответ. Она пишет его долго, но в конце концов отправляет мне лишь: «Я тоже».

Глава 8

Я делаю Джо предложение

Проходит несколько дней, и настает время очередного ежемесячного Сборища. Туда нас везет папа, это что‐то вроде компенсации за то, что обратно, скорее всего, его пьяную задницу повезет мама. Я сижу на заднем сиденье. В кармане нахожу свернутый в трубочку клочок бумаги, который в воскресенье дал мне в Магазине сумасшедший Чарльз.

Я разворачиваю листочек. Это ксерокопия какого‐то рисунка. Написанные от руки слова спиралью вьются вокруг расположенного в центре композиции изображения: голые мужчина, женщина и зародыш расположены в треугольнике, вписанном сначала в круг, потом в квадрат, а потом в пятиугольник. В этом есть что‐то астрологическое. И немного сатанизма. Текст очень странный:

«Дом МуЩИины вписан в дом ЖенЩИны и Ребенка в трехплоскостной тетрамиде Мебиуса, покоящейся на плоскости Настоящего. Четвертая плоскость – это Страх, пятая – Надежда, шестая – Абсолютное Одиночество. Седьмое измерение заключает в себе все остальные измерения и потому называется Бесконечным Королевством Вагинального Уробороса». Ну и так далее в том же духе. Просто взрыв мозга, только в самом плохом смысле этого выражения.

– Мам, – спрашиваю я, – ты когда‐нибудь читала бумажки Чарльза?

Она отрывает взгляд от экрана своего телефона:

– Никогда не читать. Чарльз – он сумасшедший.

– Ты сохранить бумажка, – советует папа, – может, он писать что‐то важное.

– Хорошо, – отвечаю я.

Мама с папой замолкают и погружаются в свои мысли. Мне хотелось бы сфотографировать этот листок и отправить фото Брит, но тогда надо будет включать вспышку, и родители начнут задавать вопросы… Короче, я отказываюсь от этой затеи.

Я скручиваю листок, кладу в карман и говорю себе, что надо будет не забыть потом показать это Брит. Если бы это было кино, то сейчас я открылся бы родителям и рассказал им о моих отношениях с Брит. Потом была бы шумная ссора, которая закончилась бы групповыми обнимашками и слезами, а после мама с папой признали бы, что Америка – настоящий плавильный котел, в нем вся суть американской мечты. Вот именно поэтому я больше люблю ужастики. В ужастиках не бывает групповых обнимашек.

Мы доезжаем до дома Сонгов. Это модный бункер с видом на тихую бухту. Можно словить архитектурный оргазм. На шестиугольной бетонной площадке у дома припаркованы сразу два Audi QL7.

Дела у папы Джо в Америке идут хорошо. Лучше, чем у моего, хотя они и начинали одинаково. По крайней мере, я думаю, что одинаково.

Мы входим в дом, снимаем обувь, кланяемся – все как положено. Мама с папой заставляют меня приветствовать хозяев по‐корейски, я это делаю, все очень довольны и громко меня обсуждают. Потом мама Джо, наблюдательная, как хищная птица, заставляет дочь сделать то же самое.

– Insa jyeom hyae, – говорит она, толкая Джо в спину.

– Annyong haseyo, – бормочет Джо едва слышно.

Все родители в восторге.

– О’кей! Идите и веселитесь, – наконец говорит моя мама с глупой улыбкой.

Все остальные – папа, мама, мистер Сонг и миссис Сонг – тоже улыбаются нам с Джо, и все – так же глупо.

– Е-е-е-е-е! – говорю я и вскидываю руки вверх.

Родители удаляются, чтобы полюбоваться накрытым столом. Похоже, миссис Сонг экспериментировала – приготовила мясо по французскому рецепту и французские соусы. Мы с Джо остались одни.

– Привет, – говорю я.

– Привет.

– А где остальные лимбийцы? – интересуюсь я.

– Их сегодня не будет.

Я удивленно смотрю на Джо:

– Да ладно? Ты серьезно?

– Ты сам подумай, – отвечает она, – мы когда‐нибудь встречались в будни? Тебя это не насторожило?

– Хм, – говорю я.

– Моего младшего брата отправили на пижамную вечеринку. На пижамную вечеринку, Фрэнк! Все это чистой воды подстава.

– Хм.

Она смотрит на меня с делано серьезным выражением лица, словно мы в каком‐нибудь научно-фантастическом фильме.

– Фрэнк, они хотят свести нас, как каких‐нибудь долбаных панд в зоопарке.

Я делаю вид, что поперхнулся от смеха. Это действительно смешно. Нет, и правда смешно, только если смешное может быть одновременно и раздражающим. Я знаю, нашим родителям всегда хотелось, чтобы мы с Джо влюбились друг в друга, но теперь, кажется, они решили серьезно заняться этим вопросом. Они действуют по какому‐то четкому плану. И я вдруг понимаю почему.

Потому что Брит пришла в Магазин. Потому что папа рассказал об этом маме, а мама рассказала родителям Джо. Это, так сказать, сводничество обходными, извилистыми, окольными тропами.

Если бы Брит могла предугадать, к какой драме приведет ее визит в Магазин! Если бы только знала, что сегодняшнее Сборище состоялось фактически из‐за нее!

– Опа! Тогда нам, наверное, остается только подняться на второй этаж и консумировать наш союз, – говорю я.

Джо бьет меня по голове.

– Блин, больно! – кричу я.

Но звук хороший. Сильный и звонкий, как от удара тремя напряженными пальцами по барабану бата.

– Пойдем в видеоигры поиграем. Ну или еще чем‐то таким займемся, – предлагает она, поднимаясь вверх по лестнице. – Твои родители тупые.

– Это твои родители тупые.

– Это просто офигенная аргументация в споре.

– Это твои родители тупые, – повторяю я.

Мы начинаем смеяться, потому что все это смешно, но быстро перестаем, потому что смешного все‐таки мало.

Поднимаясь за Джо по ступеням, я замечаю, что у нее на лодыжке набита маленькая татуировка.

Мы входим в комнату Джо. Я ожидал увидеть совсем не это. Вернее, я не знал, чего ждать, но однозначно не ожидал увидеть домашнюю техническую лабораторию. На стенах висят инструменты, мотки проводов, припоя и проволоки. Шесть больших мониторов стоят на столе, который сделан, кажется, из двери и обрезков каких‐то толстых труб. 3D-принтер что‐то печатает, мерно гудя. Повсюду ящики с деталями для роботов и какие‐то компьютерные платы.

Это даже не уровень упэшников. Это что‐то на порядок выше.

– Вот черт! – удивляюсь я.

– Ты же бывал у меня в комнате? – Джо копается в памяти. – Наверное, это было давно.

На фоне кучи техники выделяется плакат с любимой фразой американских феминисток: «Несмотря ни на что, она не сдавалась»[19]. Написано красиво, с росчерками и завитками. А еще ковер, ярко-оранжевый, с канареечным желтым и ярким салатовым, пушистый и чистый. В воздухе пахнет сандалом. На потолке, над кроватью, заваленной детскими плюшевыми игрушками, висит хрустальная люстра. На кровати лежит одинокий бюстгальтер, от которого я почему‐то не могу отвести взгляд.

Джо засовывает бюстгальтер под подушку. Я сажусь на ковер. Она с удивлением на меня смотрит:

– Фрэнк Ли, ты начал курить?

– Что?

Тут я замечаю, что она уставилась на свернутый в трубочку клочок бумаги, выпавший у меня из кармана. По длине и толщине он напоминает сигарету.

– Нет, – отвечаю я и разворачиваю листок. – Это мне один чувак дал, когда я был в Магазине.

Через мгновение Джо уже сидит рядом со мной на полу и с любопытством смотрит на бумажку.

– Посмотри, если хочешь, – не очень уверенно говорю я, а ведь хотел, чтобы Брит увидела это первой.

– Боже! – восклицает Джо, прочитав текст, – «Вагинальный Уроборос»? Посмотри, какая у этого парня малюсенькая пипка!

– Микровагина, кстати, здесь тоже присутствует.

– Это какой‐то бредовый вариант пластины с посланием для инопланетян, которую отправили в космос в корабле NASA Pioneer 10.

– Точняк!

– Тебе надо эту штуку в рамку вставить. А еще лучше выжечь это на железной пластине и отправить в космос. Типа послание от человечества.

– Чтобы потроллить инопланетян?

Мы смеемся и шевелим пальцами ног в носках.

– Ты уже показывал это Ханне? – спрашивает она. – Ее это точно сильно повеселит.

– Нет, еще не успел.

Ханна всегда нравилась Джо. Мне кажется, она хочет быть на нее похожей, только выберет вместо патентного права индустриальный дизайн. Я, во всяком случае, точно хотел бы быть таким, как Ханна.

– Кстати, как она?

– Все в порядке, все так же в Бостоне. Все еще с Майлзом. – Мой голос срывается.

Я чувствую в своем сердце такую лютую злость, что готов взять красный маркер и расписать стены матерными словами, но какой смысл? Я могу рвать и метать, но мама с папой останутся такими же молчаливыми и безучастными, как огромные каменные головы на острове Пасхи. Джо и сама прекрасно об этом знает, ей не нужно все это объяснять. Поэтому я просто спрашиваю:

– Ты знаешь, что они с Майлзом поженились?

Джо затихает, просто делает большие глаза.

– Пошли в мэрию, – объясняю я. – Все заняло десять минут и стоило двадцать пять баксов.

Потом мы какое‐то время сидим в тишине.

– Вот такие дела, – говорю я.

– Вот такие дела, – отвечает Джо. – Расскажи мне про Брит.

– Ну, – говорю я и засовываю большие пальцы рук под мышки, словно гордый фермер, вырастивший достойный урожай кукурузы, – она суперклевая. А как у вас с Ву?

– Ты же не стал на радостях родителям про нее рассказывать?

– Не смеши меня. У вас с Ву все нормально?

Она плюхается на кровать, и все мягкие игрушки подпрыгивают.

– Ну, мы снова поссорились.

В ворсе ковра шербетового цвета я замечаю маленький болтик. Гайки там тоже нашлись. Я пытаюсь подобрать одну к болту.

– И из‐за чего на этот раз?

– Из-за того самого. Он хочет вывести отношения на новый уровень, но ничего не понимает.

– Что, анала захотел?

Она смеется. Мне в висок прилетает игрушка. Она мягкая, но все равно больно.

– Он не понимает, что я не могу бесконечно придумывать для родителей отмазки с такой скоростью, а ему хочется встречаться почти каждый вечер. Это невозможно! Я не могу, когда меня загоняют в такие рамки!

– Понимаю, – отвечаю я, – сейчас я в той же лодке.

– Добро пожаловать на борт, – говорит Джо, глядя в потолок.

Я пробую еще одну гайку, а потом еще одну, но они не подходят к болту. Оказывается, что гаек в ворсе много. Вдруг внутри меня что‐то щелкает, я запускаю пальцы глубже в ворс и начинаю тянуть ковер вверх.

– Это просто какой‐то абсурд, – говорю я.

Джо согласно мычит в ответ. Подняв ковер, я отпускаю его.

– Подумать только! Что они хотят с нами сделать!

– Свести, как гребаных панд в зоопарке.

– Да нет, я про другое. Однажды они уехали из Кореи. Приехали сюда. Родили детей.

– М-м-м-м.

– Они выбрали из американской культуры только то, что им больше всего понравилось, а потом создали вокруг себя пузырь, этакую маленькую Корею. Они смотрят только корейское ТВ, ведут дела только с корейцами, общаются только с корейскими друзьями…

– Строят свои корейские районы.

– И в этом нет ничего плохого. Я их вполне могу понять. Если бы я уехал, например, в Непал, то стопудово с ума бы сходил без американского кино, двойных-тройных чизбургеров и англоговорящих друзей.

– Думаю, в Непале есть макдак.

Я смеюсь:

– Понимаешь, что они сейчас делают? Что они с нами делают? Они хотят, чтобы и мы остались в этом же корейском пузыре.

Джо садится и смотрит на меня, склонив голову набок.

– Они мечтают о том, чтобы мы поженились и чтобы у нас были дети. И чтобы наши дети женились и выходили замуж только за корейцев и тоже рожали детей. Они хотят, чтобы даже после их смерти этот пузырь продолжал существовать. Они хотят, чтобы этот пузырь продолжал существовать вечно.

Джо зажмуривается. Как и я, она чувствует, что мы застряли. Мы попались, но мы хотим вырваться на свободу. Она говорит совершенно спокойно:

– Будто мы не замечаем, что девяносто восемь процентов учеников в нашей школе не корейцы. Это все равно что пытаться обмануть себя, повторяя, что ты не в Америке. Это же невозможно.

– М-м-м.

Джо глубоко вздыхает:

– Иногда я сомневаюсь в том, что Ву стоит всех этих ссор. Наверное, нехорошо так думать, да?

– Проклятье, – отвечаю я, – бедный Ву.

– Нет, блин. Беру свои слова обратно. Я люблю Ву. Честное слово.

– Расскажи мне, что тебе в нем нравится.

– Ну, во‐первых, он красавчик.

– Бла-бла-бла, – говорю я.

– И он добрый. Он любит свою семью. Ты бы видел его с мамой, с папой и с сестрой… И с другой сестрой, она та еще сучка, но сейчас не об этом. Ву такой милый.

– Вот это реально круто.

– Правда? А еще у него мозги под бизнес заточены. Не в смысле, каким бизнесом заниматься, а в смысле как им заниматься. Понимаешь?

– Ага.

– Ты думаешь, что корпоративный менеджмент – тоска зеленая.

– Нет, вовсе нет.

– Думаешь-думаешь.

– Не, не, совсем нет, – отвечаю я. – Я просто не очень хорошо понимаю, что это. И к тому же меня это мало волнует. Потому что это тоска зеленая.

– Придурок! – говорит Джо, но в ее тоне нет раздражения или недовольства. – Ладно, твоя очередь. Что прикольного в Брит Минз?

Я нахожу очередную гайку и накручиваю ее на болт. Она идеально подходит. Это не просто так. И Брит не просто так. Я удовлетворенно вздыхаю и начинаю:

– Ну, во‐первых, она просто красотка.

– Бла-бла-бла, – отвечает Джо.

– Она умная, ее волнуют вопросы экологии, она интересуется биологией и все такое. А если чуть глубже…

– Это ты про анал?

Я фыркаю, а потом продолжаю:

– Я ей очень нравлюсь, и она мне очень нравится. Ничего особенного, да?

– Но ты не можешь рассказать о ваших отношениях своим родителям?

– Бли-и-ин, ну вот зачем ты об этом?

– Извини. Просто устала разрываться между тем, чего хотят родители, и тем, чего хочу я.

– Да ладно.

Джо садится, чтобы видеть меня.

– Нет, правда извини.

Мы смотрим друг на друга. У нее проблемы с китайским бойфрендом, у меня – с белой девушкой.

Я думаю о Ханне. Стоил ли Майзл проблем с родителями? Может, она каждую ночь рыдает в его объятьях из‐за того, что мама с папой вычеркнули ее из своей жизни? А может, Ханна смирилась с этой ситуацией. Может, она вышла из пузыря и, перед тем как уйти, пнула его с такой силой, что он лопнул. Я пытаюсь представить себе будущее Ханны. Приедут ли родители на новоселье, когда она купит свой первый дом? Приедут ли они в роддом, когда она родит первенца? А Майлз, этот бедняга, что он будет чувствовать через несколько лет?

Вряд ли Ханну ждет что‐то хорошее. Крайне маловероятно. Она навсегда застряла между двумя мирами, в лимбе, который гораздо глубже моего. Я чувствую, что глаза жгут наворачивающиеся слезы. Я начинаю быстро моргать. Мне хочется подняться в воздух, и я хватаюсь за ворс ковра, чтобы не улететь.

Что думает Ханна о наших родителях? Они ее любят, и она любит их и ничего не может с этим поделать, но мама с папой не хотят ее видеть. Наши родители сделали свой выбор и выбрали янтарный пузырь. Господи, Ханна, правильное ли решение ты приняла? Неужели мне тоже предстоит выбирать?

Оттого что в нашем мире существует необходимость выбирать в такой ситуации, мне хочется раскатать его в лепешку. Есть только я и Ханна. Род Ли заканчивается на нас с ней.

Я делаю глубокий вдох. Джо не заметила моих слез. Пока она смотрит в другую строну, я быстро вытираю глаза большими пальцами. Я знаю, что эту проблему создали не мы, лимбийцы. Эту проблему создали наши родители. Наши родители делают вид, что они живут где‐то еще, но не в Америке. И тут у меня появляется одна идея.

– Хм, – только и говорю я. – Хм…

– Что?

– Слушай, – делаю я глубокий вдох, – у меня появилась одна мысль…

– Какая? – интересуется Джо.

– Она очень странная.

– Это меня не пугает.

– Ну хорошо, – говорю я, глядя ей в глаза. – Я хочу сделать тебе предложение.

– Хм? – она вопросительно мычит.

Я выстукиваю дробь пальцами на коленке.

– У тебя проблемы с китайским бойфрендом. У меня проблемы с белой девушкой. А у наших родителей в мировоззрении есть чудовищного размера слабое место. Расистское слабое место. Что, если мы извлечем из этого выгоду?

Джо поднимает брови.

– Что ты имеешь в виду? – Она произносит эту фразу не как вопрос, а как утверждение.

– Я предлагаю следующее. – Я делаю глубокий вздох и задерживаю дыхание. – Давай сделаем вид, что мы встречаемся.

Она смотрит на меня с недоумением. Я ерзаю на месте.

– Мы сделаем вид, что мы вместе. И начнем ходить на свидания. Наши родители будут этому бесконечно рады, и они позволят нам видеться так часто, как мы захотим. Школьные праздники, каникулы – когда угодно. Только во время этих свиданий…

Джо округляет глаза:

– …мы будем встречаться с тем человеком, в которого влюблены.

Я повторяю жест Ву:

– Точняк.

На губах Джо появляется улыбка, она становится все шире и шире, и вот наконец Джо начинает хохотать, как целая армия белок. Она смеется и не может остановиться. Когда Джо успокаивается, я замечаю, что на первом этаже все притихли. Наши родители прислушиваются к тому, что происходит у нас.

– Ты просто сумасшедший, – говорит Джо.

Я складываю на груди руки и довольно ухмыляюсь.

– Но ты чертов гений.

Глава 9

Полный контроль над разумом

Мы с Джо сидим рядом, склонившись над телефонами.

– Значит, я должна тебе написать, когда Ву хочет со мной встретиться? – спрашивает она.

– Ну да. И я постараюсь на то же время назначить свидание с Брит.

– Но им об этом говорить нельзя.

– В смысле Брит и Ву?

– Привет, Брит Минз, – отвечает мне Джо делано мужским голосом, – я делаю вид, что хожу на свидания с Джо, только для того, чтобы у меня было алиби для моих родителей-расистов, которые ненавидят девяносто восемь процентов населения страны.

– Ну, если так все объяснять, то точно ничего хорошего из этого не выйдет, – говорю я.

– Но твой план сделает нашу жизнь гораздо проще, – отвечает Джо.

Я улыбаюсь ей. Конечно!

– Я потом ты пишешь мне, удалось ли синхронизировать свидание? – спрашивает Джо.

– Чего‐то слишком много сообщений получается, – говорю я. – О, придумал. Будем вести общий календарь.

– Ну ты и гик, – говорит Джо.

Я с вызовом смотрю на нее: «Ну и что?»

– На самом деле идея с общим календарем отличная, – признает она наконец.

Я отправляю ей приглашение. Она его принимает. Я создаю на своем телефоне тестовое мероприятие и называю его «Фрэнк и Джо начинают официально встречаться». Ее телефон тренькает, она видит событие в календаре и начинает смеяться.

– Тогда договорились.

– Договорились.

– Фрэнк! – кричит мама с первого этажа. – Ужин готов!

Я киваю Джо:

– Ну что, ты готова?

Она кивает мне в ответ, и на долю секунды мне кажется, что мы с ней десантники, которые должны выпрыгнуть с парашютом из самолета. И тогда мы делаем вот что: мы беремся за руки и спускаемся вниз. Я и до этого не раз держал ее за руку, когда мы боролись на больших пальцах, когда вызывали духов во время ненастоящих спиритических сеансов на Хеллоуин и во время бесконечно длинных молитв перед праздничными ужинами… И всегда рядом были другие люди. А сейчас есть только я и Джо.

– У тебя ладонь вспотела, – жалуется она, когда мы спускаемся вниз по лестнице.

– Это твоя.

– Нет, твоя.

– Нет, твоя.

Спустившись, мы завершаем наше представление: поворачиваемся, убеждаемся в том, что родители нас заметили, и через полсекунды опускаем руки. Смысл этой уловки простой: мы сделали вид, что чудесным образом влюбились друг в друга после того, как полтора часа провели в комнате Джо, и забыли о том, что держимся за руки.

Наш план работает.

– О-о-о-о! – восклицают родители.

– Что? – с невинным видом спрашиваю я.

– Есть пора, – отвечает мама.

– Ешь, ешь, – говорит мама Джо, возясь с горелками под богато украшенными серебряными блюдами.

– Вы хотеть вина? – спрашивает мой папа.

Я сразу понимаю: наш план сработал. Серьезно? Вино?

Мы накладываем себе еду. Французский ужин подан в корейском стиле – это буфет, и еды слишком много. Я накладываю себе еду в тарелку, Джо накладывает в свою. В конце буфета нас ждет папа. Он провожает нас к детскому столу и отодвигает нам стулья, как какой‐нибудь смуглый метрдотель из Средиземья. Мы садимся. Обычно за детским столом сидит гораздо больше людей, но на этот раз здесь только мы с Джо. Мы сидим лицом к взрослым, а они – лицом к нам. Просто какой‐то стол жениха и невесты во время свадьбы.

Некоторое время царит полное молчание. Потом миссис Сонг, покопавшись в своем огромном телефоне-планшете (конечно же, он корейский), включает какую‐то современную рок-композицию – просто унылая череда заезженных клише. Папа в это время наливает нам вино. Он наполняет бокалы до краев, словно это апельсиновый сок и нам с Джо по шесть лет.

I never knew I could feel this way.

The clouds are breaking, it’s a brand new day…[20]

Джо дергается. Такое чувство, что она сейчас перевернет наш стол.

– Блин, блин. Я не смогу.

– Держись, – шепчу я ей.

Мы начинаем хихикать. Родители замирают и смотрят на нас огромными глазами, и взгляд у них глупый, как у счастливых осликов. Потом они понимают, что повисло неловкое молчание, и снова принимаются разговаривать. Со стороны они похожи на пьяных, которые старательно притворяются трезвыми. Нам с Джо играть на публику тяжело, но план работает.

– Давай выпьем, – предлагаю я. – Говорят, алкоголь помогает.

Мы не можем поднять бокалы, потому что они полны до краев, поэтому наклоняемся и отпиваем. Я тут же об этом пожалел. Нет, серьезно, как вообще можно пить вино просто так, не смешивая со спрайтом или с чем‐то типа того? Алкоголь, я тебя не понимаю.

– Эй, – шепчет Джо, – зацени.

– Что?

– Три секунды смотри мне в глаза.

Я делаю то, что она попросила, и правым ухом слышу, что за столом взрослых воцарилось молчание.

– А теперь посмотри на стол взрослых.

Я смотрю на родителей, и Джо делает то же самое, и взрослые снова начинают оживленную беседу.

– А теперь опять посмотри на меня.

Я смотрю на нее. Мне всегда почему‐то казалось, что у нее черные глаза. Оказывается, они не черные. Они темно-коричневые. Я ловлю себя на мысли о том, соответствуют ли они нелепым требованиям, которые моя мама предъявляет к размеру. На верхних веках у Джо есть двойная складка, ssangkkeopul. Корейцы считают, что это очень красиво, и даже готовы на пластическую операцию ради нее. У меня нет ssangkkeopul. Должен ли я завидовать Джо?

Нет складки – да и ладно. Мне нравятся мои глаза. Они, кстати, совершенно черные, как душа ультраредкого хаотичного и злого антипаладина двенадцатого уровня.

– Слушай, – говорю я ей, – а я никогда раньше не замечал, что у тебя есть ssangkkeopul.

Джо пытается посмотреть на свои веки, это выглядит забавно.

– Они почему‐то появились после пубертата. Мама говорит, из‐за них у меня усталый вид.

Она закрывает глаза и пальцами оттягивает веки в стороны, чтобы распрямить складки.

– Перестань, ты чего? Это как та фигня – «японцы, китайцы, покажите яйца».

– Блин, это было дерьмово.

– Прости, что напомнил.

«Японцы, китайцы, покажите яйца» – эту расистскую дразнилку мы в детстве часто слышали от белых детей. При этом они оттягивали пальцами уголки глаз, чтобы точно быть «как китаеза».

– Да ладно, – говорю я. – У тебя красивые глаза, и не надо с ними ничего делать.

Тут Джо начинает смеяться, как она это обычно делает – ики-и-кик-хок-ик-ик-ик, – потому что одновременно происходят две вещи: за взрослым столом все замолкают и замирают, как сурикаты, а в песне поют буквально вот что:

You’re beautiful just the way you are.

Girl, you know you’re a shining star[21].

– Вот черт! – говорю я и тоже начинаю смеяться.

– На счет «три» поворачиваемся к взрослым, – говорит Джо. – Раз, два, три!

Мы поворачиваемся к столу взрослых, и те снова начинают разговаривать. Я чувствую возможности, которые открывает безграничная власть. Я заполучил полный контроль над разумом родителей. Папа подходит к нам, щелкает каблуками и становится по стойке смирно. Клянусь, что он даже раздумывал о том, не отвесить ли поклон, но в конечном счете решил, что это уже лишнее. Он видит, что вина в моем бокале практически не убавилось.

– Ты не пить вино?

– Папа, я так объелся, что сейчас блевану.

– Фу, – говорит мама.

– Не желаешь ли посетить блеванториум, чтобы мы могли еще поесть? – спрашиваю я у Джо.

– Это отвратительно, – отвечает она и, хихикая, толкает меня в плечо.

И родители снова замолкают, словно кто‐то щелкнул выключателем.

Наконец нам пора уходить. Мы с Джо наносим родителям последний, решающий удар, чтобы подтвердить серьезность начавшихся сегодня отношений.

– Пойду разогрею машину, – говорю я.

По южнокалифорнийским стандартам стоит ужасный холод – на улице всего 15 градусов по Цельсию, а мама любит, чтобы в салоне было тепло, хоть так и выше вероятность того, что папу вырвет в одноразовый стаканчик. Я выхожу на улицу, и Джо следует за мной. Мы делаем все так, как запланировали: я завожу мотор, включаю печку и вылезаю из машины, а потом прямо перед открытой дверью дома Сонгов я наклоняюсь к Джо и делаю вид, что целую ее в щеку.

– Мы с тобой пара долбаных панд в зоопарке, – шепчу я Джо на ухо.

Она смеется.

Дайте я вам кое‐что расскажу. Я живу для того, чтобы смешить людей. Родителей, родственников, любимых – всех. Умение рассмешить – важная штука. Если вы этого по какой‐то причине не умеете, то научитесь. Учитесь так, словно готовитесь к экзаменам. Если вам не повезло и вы не встретили в жизни человека, который может вас рассмешить, то бросьте все и найдите такого. Пересеките пустыню для этого, если понадобится. Смех – это не просто реакция на что‐то смешное. Смех – это музыка глубокого космоса, соединяющая всех людей. Смех выражает то, что нельзя выразить словами.

Джо смеется и отстраняется от меня. На фоне освещенного дверного проема теперь толпятся силуэты.

Это будет охренительно!

Фрэнк Ли влюбился

Глава 10

Старая новая любовь

Следующие пару дней мы с Джо доводим до ума нашу систему. Сначала я создаю в нашем календаре мероприятие под названием «"Старая новая любовь", кино с Брит». Джо немедленно его удаляет.

«Идиот, – пишет она, – никаких имен!» «Ага! – пишу я ей в ответ и создаю новое мероприятие под названием: «Суббота: Ф, "Старая новая любовь", кино». «Ф» – это «Фрэнк», понятное дело.

На следующий день на алгебре мы обсуждаем результаты теста. Кью получил 100 баллов из 100 возможных, просто потому, что он Кью. Пробные схоластические тесты Кью тоже сдал на 1520 баллов из 1520 возможных. Теперь кажется, что это было вечность назад. Я получил 97. Брит ровно столько же. Она наклоняется ко мне и рисует вокруг цифры 97 на моем листке жирное сердечко. Прямо как в начальной школе, но меня это нисколько не волнует.

Мой телефон вибрирует, и я украдкой бросаю взгляд на экран: «Суббота: "Титановый кулак – 3. Возвращение", кино». «Титановый кулак» – чисто пацанское кино. Я представляю себе, как Ву потрясает кулаком перед экраном, а Джо вжимается в кресло, и мне с трудом удается сдержать смех.

– Мистер Фрэнк, неужели вы действительно смотрите на экран телефона в этом храме знаний? – спрашивает мистер Берри Софт.

– Простите, – извиняюсь я и убираю телефон.

Я бросаю взгляд на Брит. Она лукаво морщит нос, на ее лице будто написано: «Что ты там придумал?» Я чувствую, что по телу проходит волна. Только вот чего? Озорства? Нервной дрожи? Дерзости? Мистер Софт продолжает на меня смотреть. На его лице нет ни недовольства, ни раздражения, он просто терпеливо ждет.

– Ты хочешь чем‐нибудь с нами поделиться?

Да, я хотел бы поделиться. Я хотел бы встать на парту и громко объявить: «У меня будет первое настоящее свидание с Брит!» Но я лишь виновато улыбаюсь и отрицательно качаю головой.

– На следующей неделе начинаем подготовку к тестам, – объявляет мистер Софт, – поэтому дайте своим мозгам немного отдохнуть. На выходные никакой домашней работы.

– Ну вот, – говорит Кью, он искренне разочарован.

– Просто счастье иметь такого ученика, как вы, мистер Кью, – отвечает мистер Софт. – Хештег «счастье».

* * *

Чуть позже я пошел забрать из своего шкафчика вещи на выходные. Открыл его и изучаю свое искаженное отражение в приклеенном на дверцу дешевом зеркале. Я никогда не считал себя красивым, но Брит я, должно быть, нравлюсь. Могу ли я теперь официально считать себя симпатичным? Захлопываю дверцу ящичка и вижу в нескольких сантиметрах от себя лицо Кью.

– Черт! – говорю я. – Я чуть кирпичей не отложил.

– Вечером мы штурмуем Кровавый замок в «Подземельях и драконах», – заявляет Кью. – Я, Олмо, ты и братья Пател по веб-камере. Приноси наушники с гарнитурой. Будем сражаться с чертовым полубогом.

– Кью, Кью, Кью, – отвечаю я, – послушай…

По лицу видно, что он расстроился.

– О нет!

– У меня свидание.

– Че-е-ерт!

– Соберись, старина, выше голову. – Я стараюсь говорить как аристократ.

Он закрывает глаза.

– Глубокий вдох, взгляд расслаблен. – Он снова открывает глаза. – Все с тобой понятно. Фрэнк, мой мальчик, я очень за тебя рад… И какие конкретно планы?

– Ужин и фильм «Старая новая любовь».

– Чудесно.

Он пристально на меня смотрит, словно выражение моего лица неожиданно изменилось. Может быть, и правда изменилось.

– И твои родители нормально к ней отнеслись? – спрашивает Кью.

Я делаю резкий вдох и дергаю за лямки рюкзака.

– М-г-м… – Вот все, что я смог из себя выдавить.

Я пока не хочу рассказывать ему про наш план с маскировкой, потому что со стороны может показаться, что он абсурден. Но какие времена, как говорится, такие и нравы.

– Ого! Как‐то все слишком просто, – говорит Кью. – Как это они так быстро изменили свое мнение? Какие‐то хорошие новости от Ханны?

– С чего ты взял?

– В смысле?

Мы некоторое время с непониманием пялимся друг на друга. Мой телефон вибрирует.

– Это она, мне пора, – говорю я.

Под «она» я имею в виду Джо, которая написала: «Заезжай за мной через полчаса». Но Кью сейчас об этом знать не обязательно.

– Ну я тогда займусь Кровавым замком, – говорит он.

* * *

Я несусь домой в моей совершенно не вызывающей вау-эффекта Consta с максимальной разрешенной скоростью, потом взлетаю по ступеням к себе наверх, чтобы собраться. У меня времени как раз на то, чтобы на пять минут заскочить в душ, слегка смазать волосы гелем и переодеть футболку. Я выбираю свою любимую, на ней изображена пьющая чай в аду собака. И надпись: «Все в порядке».

Я поднимаю подбородок, чтобы, глядя в зеркало, подрезать волосы в носу, и тут слышу за своей спиной мягкий голос:

– Ты куда вечером собираться?

Это мама. Стоит, прислонившись к дверному косяку.

– Ужин, – отвечаю я, – потом кино.

– Хорошо, хорошо, – с облегчением говорит она. – Какое кино? – Такое ощущение, что название фильма может что‐то рассказать о моем будущем.

– Фильм называется «Старая новая любовь».

– А про что это?

– Мамочка, не беспокоить Фрэнка! – кричит папа из другой комнаты. – Он должен идти собраться.

– Похоже, это фильм про любовь, – говорит мама, – думаю, что Джо нравится. Девочкам нравится про любовь.

– Мам, – говорю я, – мне пора.

Рядом с мамой в коридоре появляется папа с ключами от автомобиля в руках.

– Ты брать мой машина.

Я смотрю на него с удивлением. Я никогда не ездил на его машине. Он держит ключи, как шеф-повар – большую щепотку соли.

– Спасибо, пап.

– М-м-м, – отвечает он.

Мама с папой, улыбаясь, стоят в коридоре и не дают мне пройти.

– Можно? – спрашиваю я.

Они наконец отходят.

– О’кей, ты идти, – говорит мама.

Я несусь вниз и запрыгиваю в папину Audi QL5. Когда я сдаю задом, чтобы выехать, мама с папой стоят в дверях и машут мне, как моряку, который отправляется в дальнее плавание.

* * *

Я добираюсь до роскошного дома Сонгов на обрыве и пишу Джо из машины: «Я на месте». – «Вас понял», – отвечает Джо.

Джо выбегает из‐за роскошной дизайнерской двери вишневого цвета и поворачивается, чтобы помахать рукой родителям. В этот момент ее волосы вспыхивают зеленым на фоне голубых сумерек. Она запрыгивает в машину.

– У моего папы была когда‐то такая же, – говорит Джо, разглядывая побитый временем салон. От нее пахнет как от розы – честное слово, как от настоящей розы.

Мое сердце громко стучит. По тому, как пульсирует венка на ее шее, я понимаю, что и Джо волнуется.

– Погнали, – говорю я с ухмылкой.

Мы отъезжаем. Родители Джо машут нам до тех пор, пока не исчезают из вида.

– Ты знаешь, что мне только что сказали родители? – спрашивает меня она.

– Что?

Я вхожу в поворот на слишком большой скорости. Когда волнение от этого дурачества отступает, на смену ему приходит предвкушение того, что мне сейчас предстоит: мы с Брит будем сидеть близко друг к другу и вместе смотреть фильм о большой любви на большом экране.

– Они сказали: «Не буди нас, когда вернешься». Нет, ну ты представляешь?! То есть фактически они разрешили мне вернуться во сколько я захочу!

Я многократно киваю со счастливой улыбкой:

– Мой папа дал мне свою чертову «ауди»!

– Мне кажется, мы можем так каждый вечер типа встречаться, и никто нам слова не скажет, – задумчиво произносит Джо.

– Круто! – говорю я. – Дай пять!

– Стой-стой-стой! – кричит Джо. – Вижу цель!

Мы приближаемся к кинотеатру, в который она пойдет. Я уже издалека замечаю Ву, вышеупомянутую цель, он стоит у афиши «Титанового кулака», стараясь скопировать боевую стойку изображенного там робота высотой с двадцатиэтажный дом. Результат Ву не нравится, он встряхивает руками и пробует снова.

– Давай, – говорю, – иди.

Джо отстегивает ремень безопасности:

– До дома меня Ву довезет, так что не переживай, хорошо? Он будет настаивать.

Я представляю себе недоумение на лицах родителей Джо, когда ее домой привезет Ву.

– Но…

Она не дает мне договорить:

– Я всегда прошу высадить меня за несколько домов до нашего. Пока все отлично работало.

– Вот черт, – говорю я, – бедный Ву.

– Пожалеешь Ву, если он внезапно столкнется с моими родителями, – уточняет Джо и захлопывает дверцу. Потом кричит мне уже через стекло: – Давай уже! Пока!

– Пока!

Я отъезжаю. Я один в машине. Делаю глубокий вдох, на секунду задерживаю дыхание и чувствую, как мысли в голове успокаиваются. Высадка Джо прошла успешно, теперь остается только забрать Брит. И можно наслаждаться вечером. Я устраиваюсь поудобнее на потрескавшемся кожаном сиденье. Открываю все окна, высовываю руку наружу и ловлю ладонью влажный воздух. Мне кажется, что моя рука стала рулем лодки, рассекающей водную гладь.

В свете дня дом Брит выглядит иначе. Яркие суккуленты, похожие на маленькие скульптуры, растут вокруг засыпанного гравием дворика, я не заметил их, когда приходил делать задание по алгебре. Над входной дверью висит русалка, вырезанная из выброшенного на берег куска дерева. Кажется, что это старый дом, который очень-очень любят. А на двери, которая, как оказалось, красного цвета (в прошлый раз мне почудилось, что она коричневая), вместо звонка висит серебристая колотушка в виде собачьей попы.

Не удержавшись, я сравниваю этот дом с моим – типичным домом в фермерском стиле, приземистым, длинным, с простой зеленой лужайкой. Все обычно и практично. Мои родители слишком много работают, для того чтобы вырезать русалок для входной двери. Но они же, наверное, к этому стремятся, да? К тому периоду в жизни, когда темп замедляется, тело расслабляется, а разум витает в поисках идеальной колотушки для входной двери. Иначе какой смысл во всей этой работе?

Собачья задница звякает, дверь открывается, и я вижу Брит.

– Собачья задница, – говорю я, показывая на дверную колотушку.

– Я знала, что тебе понравится.

Она тоже переоделась. Теперь на ней топ с изображением военного корабля, на котором нарисован штрих-код, а под ним надпись: «Будем как скандинавы».

– Офигенная майка, – говорю я.

Джо проводит ладонью по моей футболке и говорит:

– И мне твоя очень нравится, – а через секунду добавляет: – Ой, я забыла свитер. В кино всегда холодно. Зайди пока, поздоровайся с родителями.

Она поднимается на второй этаж, а я, вдруг снова оказавшись в ее доме, остаюсь совершено один. Я рассматриваю детали интерьера. В винтажном молочном бидоне стоит букет из свернутых в трубочку чертежей, в рамке на стене висят огромный, размером с простыню, постер какого‐то французского фильма и фото маленькой Брит.

Она с родителями играет в бассейне с разноцветными шариками. Все вещи в комнате несут какой‐то смысл, все они подбирались с душой и находятся на своем месте не просто так.

Я снова вспоминаю о том, как сильно отличается наш дом. Мама собирает керамических курочек, просто потому что они дешевые. Папа коллекционирует сувенирные крючки (тоже чем дешевле, тем лучше) из самых разных мест – Хермоза-Бич, аэропорт Лос-Анджелеса, замок Скотти…

По дому моих родителей можно подумать, что они все еще на пути к большой мечте. А в доме родителей Брит кажется, что они уже давно достигли намеченной цели.

– Вот мы и снова встретились, – раздается голос отца Брит, потом он сам появляется, снова одетый в серое худи.

– Здрасьте, – говорю я.

Он неожиданно меня обнимает:

– Я так и знал, что опять тебя увижу, приятель. Хочешь пива?

– А-а-а-а, – говорю я, – мне восемнадцать?

– А, точно, – отвечает он. – Может, травки тогда, а? – Он скрещивает руки на груди и начинает смеяться. – Шутка.

– Рада снова тебя видеть, Фрэнк, – раздается мягкий женский голос, и появляется мама Брит, тоже в сером худи. За ней приходит Брит с тонким свитером в руках.

Я представляю себе, как мы выглядим со стороны: родители в одинаковых худи, дети в модных майках, – и внутренне смеюсь над всей этой милотой. Ощущение милоты проходит по комнате, как порыв теплого воздуха.

– Нам пора, – говорит Брит.

– Да, не хочется пропустить трейлеры перед фильмом, – добавляю я.

– Именно это я и хотела сказать, – замечает Брит с улыбкой. Видно, что это совпадение произвело на нее впечатление.

– Подождите, не уходите, – говорит папа Брит. – Я хотел тебе кое‐что дать. Брит говорит, что тебя интересует аудиоассамбляж.

Слово «аудиоассамбляж» скачет у меня в голове, как мячик для пинг-понга. Так вот, значит, как это называется. И папа Брит знает, что это такое. По коже бегут мурашки. Я чувствую себя так, словно мою фамилию объявили в микрофон и мне надо выйти на сцену, чтобы у всех на виду получить награду.

Папа Брит передает мне небольшую круглую жестянку:

– Когда я только начинал ухаживать за мамой Брит, я записывал звуки в метро. Мы тогда жили в Бруклине. Эти записи могут тебе понравиться.

– Ого, – говорю я, принимая из его рук жестянку, – а вы уверены, что хотите мне их отдать?

– Может, это тебя на что‐нибудь вдохновит, – отвечает папа Брит и подмигивает своей дочери.

Брит не закатывает глаза и вообще не делает ничего из того, что обычно делают подростки. Она просто смотрит на меня, и в этом взгляде читается уверенность в том, что эта маленькая жестяная коробочка поможет мне сделать что‐то великое. И от такого взгляда мне действительно хочется сделать что‐то великое.

* * *

Самым лучшим в походе на «Старую новую любовь» оказался не сам фильм (хотя он был отличным – идеальное сочетание романтики и комедии, моих самых любимых на свете вещей). Больше всего мне понравилось стоять вместе с Брит перед сеансом в очереди за едой и напитками. В очереди были пары помоложе и постарше, парни с девушками, державшими тонкие свитера, мужчины с женщинами, державшими тонкие свитера, и иногда попадались пары парней или пары девушек, и все они тоже держали тонкие свитера.

Мне кажется, я присоединился к клубу. К клубу тех, у кого есть пара.

– А можно нам на начос дополнительных халапеньо? – спрашивает Брит у работника кафе.

– Ничего себе! Именно это я и хотел заказать! – говорю я, опьяненный удивлением.

Мы внимательно смотрим трейлеры перед сеансом и шепотом обмениваемся критическими замечаниями, потому что оказывается, что нам обоим это нравится. Сам фильм мы тоже смотрим очень внимательно. К концу по моей щеке сползает одинокая слеза, а Брит вытирает сначала свои заплаканные глаза, а потом и мои.

Мы целуемся только тогда, когда на экране появляются титры. Я чувствую в ее рту привкус перца и сыра, и она тоже, видимо, его чувствует, поэтому перед тем, как снова поцеловаться, мы пьем колу.

– Вот так гораздо лучше, – говорю я.

После фильма, отъехав немного от кинотеатра, мы останавливаемся у небольшого дурацкого кафе на Кресент-Бич. На стенах висят старые автомобильные номера и весла, играет старая музыка, и посетители уже давно не молоды. Раньше я вообще не понимал, зачем ходить в такие места, правда. Нет, я серьезно. Оно даже называется «Старперцы».

Но сейчас мы с Брит сидим рядышком в кабинке, пьем какао, и места лучше этого кафе и быть не может.

– Мне тут нравится, – говорю я. Вынимаю диктофон и записываю окружающий нас гул – позвякивание посуды, разговоры и звуки отодвигаемых высоких стульев, похожие на песни китов. Потом я убираю диктофон.

– Да, по‐своему неплохое, – соглашается она, рассматривая интерьер. – И никакого китча. Ненавижу китч. Китч – это когда ты видишь вещь не такой, какая она есть, а такой, какой тебе хотелось бы, чтобы она была.

– Китч – это когда смеешься над чьим‐то вкусом.

– Это просто подло, – соглашается Брит.

Я думаю о маминых курицах и папиных крючках. Это китч? Или, может, я просто слишком жесток к родителям?

Скорее всего, именно последнее. Может, в восьмидесятые в Корее было круто собирать куриц и настенные крючки.

– Да, подло, – соглашаюсь я и мысленно обещаю себе исправиться.

На стене висят прозрачные часы в форме пивной кружки, в них пузырится жидкость янтарного цвета. Этим часам, наверное, уже лет пятьдесят.

– Смотри, какие часы, – говорю я. – Это не китч, это же просто прекрасно.

– Кстати, а как у тебя со временем? – спрашивает Брит.

– Никуда не тороплюсь, – заверяю ее я. – Времени навалом.

– Кру-у-у-ть, – отвечает Брит, как ребенок.

«У нас масса времени, потому что мы с Джо заключили договор», – думаю я. Но Брит тут же отвлекает меня от размышлений. Она поворачивает голову, и прядь ее волос попадает в какао. Я тут же отодвигаю ее чашку.

– У тебя волосы в чашку попали, – говорю я.

Она берет мокрую прядь и подносит к моему лицу.

– Не хочешь попробовать?

– Ну-у-у, – с сомнением мямлю я, но беру кончик пряди в рот.

– Фрэнк Ли, ты просто сумасшедший.

На мгновение мы оба становимся серьезными. Мы здесь, мы в моменте. Действительно, высасывать какао из волос девушки – это дичь. Кто вообще так делает? И кто позволяет это делать? Но Брит сама меня об этом попросила. Она хотела, чтобы я так сделал. И я ужасно горд тем, что являюсь единственным человеком на земле, который сосал волосы Брит Минз.

Мы заказываем еще по какао и картофелю фри. Мы вообще не смотрим на телефоны. Я знаю, что до оговоренного с Джо времени возвращения домой у меня есть по меньшей мере час. Мы с Джо решили, что на всякий случай, чтобы не спалиться, возвращаться домой будем приблизительно в одно и то же время. Вскоре работники кафе начинают ставить перевернутые ножками вверх стулья на столы. По пути домой мы с Брит высовываем руки, будто крылья, из окон машины и ловим ладонями воздух.

– Если будем держать руку под правильным углом, то машина взлетит, – шучу я.

– Я стараюсь, как могу, – отвечает она со странным смехом, который слегка напоминает плач.

– Взлетаем, взлетаем, – кричу я.

Перед красной дверью (теперь я точно вижу, что она красная, а не коричневая), прямо у металлического собачьего зада, мы целуемся в последний раз. Потом я сбегаю по ступенькам, не поскользнувшись и не упав.

Я приезжаю домой и оставляю машину на улице. Я не хочу громыхать дверью гаража и будить родителей. В коридоре я снимаю обувь и аккуратно ставлю ее параллельно обуви мамы с папой на блестящем полу из коричневой плитки. Зайдя в свою комнату, я замечаю, что кто‐то заботливо оставил включенным ночник, чтобы я не плутал в темноте, и подготовил для меня кровать. Я падаю в постель и уже начинаю засыпать, но вдруг вспоминаю, что надо отправить одно короткое сообщение.

«Подтверждаю. Вернулся на базу». – «Я тоже на базе. И уже в кровати», – отвечает Джо. «Как вечер?» – «Очень круто, – отвечает Джо. – Чувствовала себя Золушкой, которая осталась на балу после двенадцатого удара». – «И ты не превратилась в тыкву!» – «Ха! Как там Б?» – «Бомбически, – отвечаю я. – Идеальный вечер». – «Тогда ура!» – «Ура!»

Джо отправляет мне гифку, где два футболиста пытаются дать друг другу пять, но промахиваются и вместо этого одновременно лупят друг друга по лицу.

– Спокойной ночи, Джо, – бормочу я и засыпаю безмятежно и глубоко.

Глава 11

Подмена драгоценностей

На следующий день в Магазине я совершенно бесполезен. Я забываю положить покупки в пакеты, неправильно отсчитываю сдачу и смотрю мимо покупателей.

– Кошмар, – говорит папа, радостно посмеиваясь. – Ты находиться в состоянии так называемый постоянный отвлечение.

Но он на меня не злится, ничего такого. Он все смеется и смеется, потому что считает, что я встречаюсь с Джо Сонг.

Ночью мы с Брит переписываемся, но совсем недолго, и заканчиваем раньше, чем можно было бы предположить. Такое чувство, что мы откладываем разговоры на понедельник, чтобы пообщаться в школе лично. Так что я желаю Брит спокойной ночи и достаю из жестяной коробочки подарок ее отца. Это небольшая бобина со старой пленкой. Я аккуратно вставляю ее в мой старый переносной двухкатушечный Sony (у меня целая коллекция звукозаписывающего оборудования) и начинаю оцифровывать понравившиеся мне фрагменты записи. В какой‐то момент я слышу голос мамы Брит и визг тормозов поезда метро.

– Посмотри на этих двоих, – говорит мама Брит.

– Снимете номер, – отвечает мужской голос.

Это папа Брит.

– Интересно, а мы такие же? – спрашивает она.

– Ну, я очень надеюсь, что да, – отвечает папа Брит.

Мама и папа Брит говорят почти так же, как мы с ней сейчас. Интересно, думаю я, а как разговаривали мои мама с папой, когда папа только начал ухаживать (как выразился папа Брит) за ней? Такой записи нет, а если бы она и существовала, то была бы на корейском. При желании можно было бы перевести. Но тогда она звучала бы совсем иначе.

Начинается понедельник. На алгебре Брит роняет свой ластик, и я быстро его поднимаю.

– Спасибо, – говорит она. Ее глаза горят.

– Пожалуйста, – отвечаю я.

– Какие вы милые друг с другом, – замечает мистер Софт с таким удивленным выражением лица, словно кто‐то пукнул, но запахло почему‐то розами. – Ну ладно, теперь краткая история того фарса, который называют схоластическими тестами.

Урок оканчивается. Я с нежностью смотрю на Брит, и она смотрит на меня до тех пор, пока не исчезает за углом.

– Amore, – говорит Кью и хлопает в ладоши. – Ну так вот. В Кровавом замке все закончилось плохо. Маг Пола Олмо погиб.

Я смотрю на Кью. Смерть персонажа – это серьезно и в отличие от компьютерных игр навсегда.

– Да ладно! Что случилось?

Кью пожимает плечами:

– Стал слишком жадным. Он нас обманывал, подменял наши драгоценные камни фальшивками и думал, что никто не заметит. Но это все‐таки заметили.

– Неужели Пол так делал?

Пол относил потерянные бумажники в бюро находок. Пол не воровал.

– Мы поставили ему ультиматум: сражайся с нами или покончи жизнь самоубийством, чтобы сохранить остатки чести.

– Божечки!

– Нам только кажется, что мы знаем человека. – Кью дышит на очки, чтобы протереть стекла.

Я уже придумал дюжину прекрасных, как драгоценные камни, метафор, но в ответ просто смеюсь. Вдруг от толпы отделяется Джо Сонг. Она ест из пакета гигантский виноград. Я знаю этот сорт. По-корейски он называется wang-podo. Wang – это «большой», а podo – это просто «виноград». Корейцы почему‐то очень любят гигантский виноград. Джо показывает мне язык и запускает в меня виноградиной. Шмяк! – виноград попадает прямо в шею.

– Блин! – говорю я со смехом.

– Ха-ха-ха-ха-ха! – смеется Джо.

Я поднимаю виноградину и бросаю в нее. Она отбегает с криком «А-а-а-а-а-а!». Но потом оборачивается, чтобы улыбнуться мне. Кью вопросительно смотрит на меня:

– И что это было?

– Ну… – начинаю я, подбирая слова. – Она друг семьи, понимаешь? Мы общаемся на Сборищах. А тут как‐то разговорились, и выяснилось, что она суперклевая.

– Ага-а-а, – отвечает Кью, не меняя выражения лица.

– Рот закрой, – говорю я ему. – Мозги простудишь.

Чуть позже мы едем к нему домой. Я за рулем. На ужин обещают курицу тетраззини, только есть мы ее будем с острым луизианским соусом, потому что без приправы эту гадость есть могут только младенцы.

– Так, значит, тебе нравится Брит, – задумчиво замечает Кью.

Легким движением руля я заставляю машину чуть петлять из стороны в сторону на дороге.

– Да, мне нравится Брит, – отвечаю я.

– А чего там у тебя с Джо происходит?

– Мы с Джо близкие друзья, – говорю я. – Просто до недавнего времени я не осознавал, насколько близкие.

– То есть вы недавно подружились и теперь очень близкие друзья.

– Типа, да.

Его телефон вибрирует, но Кью не обращает на это внимания.

– Так почему ты не сказал раньше?

Слова Кью начинают скакать у меня в голове, как мячики для пинг-понга. «Почему ты не сказал раньше? Почему ты не сказал? Почему?»

Надо все рассказать Кью. Я не должен обманывать его насчет моего… обмана.

– Слушай, – говорю я. – Мне нужно кое‐что рассказать тебе про нас с Джо. Скажем так: у нас особые отношения. С бонусами.

Кью делает большие глаза.

Я взмахиваю руками.

– Стоп-стоп-стоп! Совсем не те бонусы, о которых ты подумал.

Обезьянье зеркало Кью снова вибрирует. Это его мама. Кью включает громкую связь.

– Уилл, – говорит мама. Она по‐прежнему называет своего сына так. – Не надо включать громкую связь.

– Слишком поздно, мам.

– Ты можешь по пути домой забрать из додзе свою сестру?

– Мам, у меня здесь очень важный разговор.

– Миссис Ли, мы с радостью ее заберем, – громко говорю я.

Кью бьет меня, но мне совсем не больно.

– Спасибо, Фрэнки.

Кью заканчивает разговор и показывает на меня пальцем.

– Продолжай.

– Продолжу, – отвечаю я. – Только давай сначала заедем за твоей сестрой.

* * *

Мы героически закидываем в себя ужин, потея от острого соуса. Эвон, видимо, слишком крута для того, чтобы потеть. Даже после добавки у нее на лбу ни капельки пота. Она дает мне салфетку.

– Итак, Брит.

Я поворачиваюсь к ней, но ее красота настолько блистательна, что мне приходится отвести глаза.

– Я за вас рада, – продолжает Эвон. – Но она ведь тебя намного младше?

– Буквально на три месяца младше.

– В любом случае все это очень мило.

– Постой, – говорю я, – ты же в курсе, что я на месяц тебя старше?

– А я на три секунды старше, потому что… – начинает Кью.

– Перестань, – перебивает его мама.

Мы забываем отнести на кухню наши тарелки, и нам об этом напоминают. Потом мы кидаемся на второй этаж в комнату Кью и начинаем готовиться к тестам. Я вижу, что Кью не терпится расспросить меня о Джо, да мне и самому хочется ему все рассказать, но так уж мы устроены, что нам надо сперва закончить работу. Да и тест будет всего через пару дней.

Он вообще довольно странный. Такое ощущение, что рассчитан на инопланетян, которые впервые попали на нашу планету.

«День святого Валентина – это важный праздник. Он посвящен любви и близкой дружбе. В этот день люди по традиции отправляют друг другу валентинки. Известно, что внутри группы будет отправлено 110 валентинок, причем каждый член группы отправит по одной валентинке всем остальным ее членам. Сколько всего людей в этой группе?»

– Одиннадцать человек, – говорю я. – Каждый отправит десять валентинок, потому что самому себе валентинки не посылают. Одиннадцать на десять – сто десять.

– Уау! Логично, и не поспоришь, – говорит Кью, и мы закрываем учебники. – А теперь расскажи мне о своих особенных отношениях с Джо. Ты ухаживаешь одновременно за двумя девушками?

– Да это же ужасно! Нет!

– Или ты, типа, игрок? Решил использовать Брит для того, чтобы Джо начала тебя ревновать, бросила Ву и стала твоей девушкой?

– Нет, но сложность этой схемы восхищает.

– Тогда выкладывай, а то начну выбивать из тебя информацию.

– Короче…

– Да давай уже!

– Мы встречаемся, но это не по‐настоящему.

Кью замирает. На его лице появляется удивленное выражение.

– Чего?

Я делаю глубокий вздох и продолжаю:

– Для наших родителей мы делаем вид, что встречаемся. И поэтому Джо может сколько ей угодно общаться с Ву, а я – с Брит.

– Это потому, что Брит…

– Угу.

– А Ву…

– Точно.

– И твои родители не…

– Вот именно.

– А-а-а-а… – Кью кивает, признавая гениальность нашей схемы, но потом выражение его лица меняется. – Ты занимаешься подменой драгоценностей.

Я представляю себе Пола Олмо, подменившего драгоценности на стеклянные безделушки, пока его союзники спали.

– Нет, я ничего не подменяю.

– Нет, это именно подмена.

Вдруг раздается голос:

– Это ты взял мою зарядку?

Это Эвон. Она в чем‐то блестящем, собралась не то спать, не то на тренировку, не то на вечеринку.

– Ты очень невежливо прерываешь невероятно важный разговор, – возмущенно кричит Кью.

Я бросаю Эвон свою зарядку.

– Возьми мою.

Она ловит ее на лету, не глядя, – впечатляет! – и указывает на меня пальцем.

– Хоть кто‐то ведет себя, как джентльмен. – И она захлопывает за собой дверь.

– Закрой за собой дверь! – кричит Кью, но он уже опоздал.

– Короче, – говорю я Кью, возвращаясь к нашему разговору, – все в выигрыше.

Я вижу, что Кью тщательно обдумывает нашу схему, оценивая ее с моральной точки зрения, и его глаза быстро бегают туда-сюда. Вдруг у него возникает вопрос.

– Но долго ли вы протянете? – интересуется он.

– Сколько получится, чем дольше, тем лучше, – пожимаю я плечами. – До лета? До выпускного?

– Ну а потом что? – спрашивает Кью.

– Ну а потом мы уедем в колледж, и тогда действительно сможем делать все, что захотим.

Кью вопросительно приподнимает бровь:

– А потом?

– Больше никаких «а потом», – отвечаю я, цитируя наш с ним любимый фильм.

– Мне все‐таки кажется, что тебе лучше признаться во всем родителям. Пусть даже придется их несколько месяцев готовить.

– Я не хочу, чтобы у меня все было как у Ханны.

– Ханна сделала все слишком резко, не подготовила почву, – говорит Кью. – Тебе надо действовать осторожно, плавненько. – Он ладонями показывает, как именно.

Но я не хочу делать так, как он предложил.

– Ты правда думаешь, что я должен разработать долгосрочную дипломатическую стратегию только для того, чтобы встречаться с девушкой? Тебе вот точно не придется этого делать.

Кью обдумывает мои слова.

– В теории – нет. А на практике – не все так просто. Разве что… – Он не договаривает.

Неужели имеет в виду кого‐то конкретного? Я пытаюсь надавить:

– Разве что? Или кто?

Я внимательно изучаю его лицо. Ничего себе! Кью смутился.

– Да ладно! – говорю я. – Кто тебе нравится?

Как я уже говорил, мы с ним обычно не обсуждаем девушек. Но кто‐то же ему наверняка нравится! Конечно, он ботан, и у него проблемы с социализацией, но ведь он все равно парень, такой же парень, как и все остальные. Правда, немного странно и непривычно говорить о том, что в кого‐то влюбился, с другом, которого знаешь много лет. Кью в средних классах нравилась одна девчонка, Кара Трам. Но мы с ним о ней практически не говорили. А потом она переехала, и на этом история закончилась.

Кью, раскрыв рот, долго думает, перед тем как снова заговорить.

– Эта информация предназначена только для ушей королевы, старина.

– Амели Шим.

Он плотно сжимает губы и качает головой:

– М-м-м-м.

– Найма Гупта.

Кью вздыхает:

– Нет. Да и какая разница? Объект моей страсти встречается сейчас с другим человеком.

– Отстой.

– Полный отстой.

– И что ты собираешься делать?

– Буду сохнуть, – отвечает Кью. – Я могу только сохнуть, как дерево в засуху.

Я наклоняюсь к нему и шепчу:

– А все‐таки кто это?

– Так, значит, мы уедем в колледж, а что потом? – спрашивает Кью, игнорируя мой вопрос. – Твои родители все равно будут тебе звонить, будут тебя навещать. И что будет после колледжа? Так и будешь заниматься подменой драгоценностей? Однажды мы окончим колледж. А что потом?

Это как раз то, о чем я не хочу говорить. Я просто хотел рассказать про то, как классно мы с Джо все придумали и как охренительно волшебно прошел вечер с Брит. Никакой болтовни о будущем.

– Ханна и есть это «а потом»! – выпаливаю я. – Ты же знаешь, что она вышла замуж за Майзла в мэрии? Она знала, что мама с папой не приедут на ее свадьбу. Вот оно, твое «а потом». У них с Майлзом будут дети, они вырастут, а мама с папой постареют… Вот и все! Вот оно, гребаное «а потом»!

– Эй, эй! – перебивает Кью.

– Она вышла за черного чувака. Ты сам все прекрасно знаешь… как глубоко въедается эта расистская зараза.

Он кладет мне руку на плечо и дружески сжимает его.

– Я тебя понимаю. Правда.

– Я не знаю, что там будет «потом». Никто не знает. Я просто… Я просто провел чудесный вечер с Брит. Один из лучших в моей жизни. И сейчас я хочу говорить только об этом. Сейчас я не в состоянии думать о чем‐то другом.

– Все, все, все, – говорит Кью, успокаивая меня, – я тебя понял.

– Прости.

– Да все в порядке, – уверяет меня он.

– Что‐то психанул.

– Было бы странно, если бы ты не психанул, старина.

Я улыбаюсь ему:

– Ты настолько великий, что по сравнению с тобой Великая Китайская стена – это просто забор из проволочной сетки.

Кью улыбается мне в ответ:

– Ты такой горячий, что можешь ускорить глобальное потепление.

– Ты просто бомбический, хоть эвакуируй всех из здания.

Ну и так далее. Мы играем в свой собственный вариант «Дюжины»[22]: тут нужно не оскорблять соперника и его маму, а делать ему комплименты. Эту игру мы называем «Чертовой дюжиной». В ней нет проигравших, все в выигрыше.

– Я рад тому, что ты счастлив, к черту все, – говорит Кью, прищурившись: он делает вид, что смотрит на меня в несуществующий монокль, и поднимает воображаемый бокал. – За это мгновение.

– За это мгновение.

И мы делаем вид, что чокаемся.

Глава 12

Блестящая идея

– Фрэнки-младший, ты хотеть пива или чего? – спрашивает папа. – Привет, Джо, рад тебя видеть.

Папа заносит в комнату упаковку из шести бутылок – индийский светлый эль или что‐то типа того, говорят, хорошая штука, – ставит все это на пол, словно еду в клетке для странных животных, а потом уходит. На этот раз Сборище происходит у Кимов.

– Папочка, – слышится мамин голос, – не давать алкоголь.

– Они сдать тест, можно расслабляться, – отвечает папа.

Да, это правда. Сегодня утром я разделался с тестом. Хотя такое ощущение, что это тест разделался со мной.

Сначала я чихнул в свою брошюру с вопросами (занимательная книженция), правда, у меня не было ничего, чем можно было бы вытереть нос, разве что самой этой брошюрой. Потом у какой‐то девчонки зазвонил телефон. Ее так и выгнали бы с экзамена, если бы не пылкая трехминутная речь о том, что она мечтает стать педиатром. Это представление было занимательным, но очень меня отвлекло. Упэшники собрались на улице у флагштоков. По тому, как все пинали засохшую траву, я понял, что они, как и я, собой недовольны.

– Нет, ребят, до конца еще далеко, – сказал Пол Олмо. – Мы еще сотрем себе задницы во время подготовки ко второму тесту.

– Сотрем себе задницы? – переспросила Найма Гупта.

– Ты понимаешь, о чем я, – отвечает Пол. – Ладно, давайте isang bagsak.

Isang bagsak – это такая филиппинская фишка, когда все начинают одновременно хлопать и хлопают все чаще и чаще, чтобы потом закончить одним общим хлопком. Пол еще называет это «хлопком единения». Наш хлопок единения вышел каким‐то кислым и саркастичным. Сейчас, глядя на лица лимбийцев, я понимаю, что у всех них в голове одна и та же мысль: «Я мог бы написать лучше».

Я бросаю взгляд на пиво:

– Пап, да я вообще‐то не пью.

– И все равно спасибо вам большое, – говорит Джо, с улыбкой глядя на папу.

А она молодец. Папа некоторое время смотрит на нее, потом снова переводит взгляд на меня. Потом словно вспоминает, что в комнате есть и другие люди.

– Все сегодня хорошо поработать. Когда следующий тест?

Комната погружается в уныние. Папа только что вслух сказал, что до конца еще далеко.

Мама с папой уходят вниз играть с остальными родителями в ют-нори на большом пушистом норковом одеяле. Оно называется норковым не потому, что сшито из шкурок убитых норок, а потому, что оно мягкое и пушистое, как мех норки. Ют-нори – древняя игра, ей, наверное, миллион лет. Там надо кидать кости (только вместо привычных кубиков здесь толстые палочки, выточенные из березы) и двигать фишки по игровому полю. Мне кажется, это одна из самых первых настольных игр, когда‐либо существовавших в мире, но я не уверен. Надо будет потом проверить.

Даже наверху я слышу, как бьются друг о друга березовые палочки. Их стук, звонкий и древний, кажется совершенно неуместным в современном пригороде. После каждого броска палочек я слышу снизу крики «У-у-у-у!» и «А-а-а-а!», стоны или взрывы смеха. Мне хочется спуститься вниз с диктофоном и записать этот прекрасный, почти хрустальный стук березовых палочек, но боюсь, если сделаю это, все будут смотреть на меня как на идиота и начнут задавать вопросы. Поэтому я просто сижу и смотрю в потолок, а Джо смотрит на меня.

– Идиотский тест, – говорит она. – Когда же этот детский сад закончится?

Это школу она называет детским садом.

Джо хочет поступить в Университет Карнеги-Меллон в далеком Питсбурге, чтобы научиться делать роботов с искусственным интеллектом, которые в конечном счете уничтожат все человечество. Элла Чанг вяжет тонким крючком демона-зайца в технике амигуруми. Джон Лим тоже пришел, он играет на планшете в Craft Exploit. Здесь и Эндрю Ким – в конце концов, это его комната. Эндрю качает бицепсы и не отрываясь смотрит на пиво.

– К черту все. Я выпью, – говорит он и с нетерпением откупоривает бутылку.

Эндрю на низкоуглеводной диете, он хочет сбросить пять кило, которые обычно прибавляет камера всем, кто в кадре. У Эндрю есть мечта: он хочет стать первым американским актером азиатского происхождения, который – цитата – «поимеет белую тетку в блокбастере, и при этом она будет совсем голая, никаких меркинов». Конец цитаты. Мне пришлось выяснять, что такое «меркин»[23].

– Пацаны, будете? – спрашивает Эндрю, протягивая нам бутылки. – Бухло снимает стресс.

– Я пас, – отвечаю я.

– Мне не надо, – отвечает Джо Сонг.

– Притупляет остроту ума, – заявляет Джон Лим.

– Дай‐ка мне одну, – говорит Элла Чанг и смотрит на Джона с вызовом.

Они чокаются бутылками и надолго присасываются к горлышку. Я знаю, что Эндрю отжигал на вечеринках, но понятия не имел, что и Элла такая же. Как она смогла найти время на алкоголь в перерывах между школой и виолончелью?

Джо сказала «Мне не надо» так, будто хотела сказать «Мне не надо пить». Поэтому я спрашиваю у нее:

– Стой, а что будет, если ты выпьешь?

Джо не успевает ответить, потому что Эндрю громко рыгает.

– Она начинает болтать, – отвечает он, – вообще не затыкается. Я однажды был на вечеринке вместе с Ву.

– Эндрю на вечеринке. Неожиданно, – говорит Джон, не отрывая взгляда от экрана.

– Джо тогда была такая бла-ди-бла-ди-бла, – добавляет Энди.

– Да заткнись ты! – кричит Джо со смехом.

– Стоп, ты все еще с Ву? – спрашивает Элла, она взяла уже вторую бутылку. Первая была открыта секунд сорок назад.

Джо замирает.

– Э… мгм… ну да. А что?

Элла моргает.

– Да? – удивляется она. – Да нет, ничего. Неважно.

Я замираю. Мы с Джо продумали наш план до мелочей во всем, что касается родителей, но не учли лимбийцев. Их тоже будем обманывать? Или все‐таки рассказать им? Рассказать – это дополнительный риск, потенциальная дыра в корпусе нашей лодки.

Однако факт остается фактом – все мы ходим в одну школу. Киваем, увидев друг друга в коридоре. Они точно заподозрят неладное, это вопрос времени. Так что, скорее всего, наш единственный вариант – рассказать им обо всем.

– Мне надо отлить, – говорю я и в носках выхожу в коридор, нахожу пустую темную спальню и сразу же пишу Джо: «Главная спальня».

Через тридцать секунд в проеме двери появляется силуэт Джо.

– Слушай…

– Что?

– Мне кажется, мы должны им рассказать.

Раздается стук березовых палочек для ют-нори, и родители радостно галдят.

– Я тебя не слышу. – Джо подходит ко мне и садится рядом со мной на кровать.

– Я говорю, нам надо им все рассказать, – шепчу я Джо в ухо.

– Что? Почему? – спрашивает Джо. Но потом она смотрит на меня, и в ее взгляде я читаю: «Ты прав».

– Если они узнают, то решат, что мы с ума сошли, – говорю я. – Но готов поспорить, что они сохранят все в секрете, если мы их попросим. Уверен, все нас поймут. Ну, может, за исключением Джона.

– Ну да, этому чуваку просто не терпится увидеть весь мир в огне, – соглашается Джо.

– Я в курсе.

– А ты в курсе, что Джон тайно влюблен в Эллу?

– Нет.

– Ну ты затупил! Джон лайкает все посты Эллы. И постоянно их комментирует. Каждый ее пост. Ты разве не заметил, что на Сборищах он все время ее игнорирует? – Джо приподнимает брови.

Я начинаю смеяться, стараясь делать это тихо.

– Да Элла вырежет его сердце, высушит на солнце и нарежет себе ломтиками для салата с пастой.

– О боже, Фрэнк, это отвратительно.

Секунду мы сидим, улыбаясь друг другу в темноте, но потом вспоминаем, о чем хотели поговорить.

– Я что хотела сказать, – говорит Джо. – Думаю, Джону можно доверять, потому что у мальчика есть собственный маленький секретик, capiche?[24]

Представив себе, как Джо, словно гангстер, шантажирует Джона, чтобы тот держал рот закрытым, я ухмыляюсь.

– Мне кажется, что он нормальный парень, – говорю я. – Да они все нормальные ребята. Если кто‐то и в состоянии понять, почему мы с тобой творим такую дичь, так это лимбийцы.

– Это точно, – отвечает она и делает глубокий вдох. – Ладно. Давай им расскажем.

Я встаю, протягиваю ей руку и помогаю встать с кровати. Мы возвращаемся в комнату Эндрю. Джон как раз выступает перед благодарной публикой:

– И потом я увидел, как он с ней исчез!

– С этой самой Брит Минз, – уточняет Элла.

– Я все сейчас объясню, – ко всеобщему удивлению, говорю я.

Все лимбийцы вопросительно на меня смотрят.

– Дело вот в чем… – начинаю я.

– У вас с Джо открытые полигамные отношения, – заявляет Эндрю.

– Именно так. Как ты угадал? – совершенно ровно спрашивает Джо.

– Да дайте ему договорить, – возмущается Элла.

– Короче, – начинаю я. – Мы с Джо пришли к соглашению. На случай возникновения определенных ситуаций, касающихся актов социализации романтического характера между мной и определенной представительницей женского пола, могущих повлечь усиление напряжения в отношениях с конкретными традиционалистски настроенными представителями нашей с вами национальности…

– Короче, мы просто делаем вид, что встречаемся, – объясняет Джо.

– А-а-а-а! – хором тянут лимбийцы.

– Значит, ты можешь спокойно встречаться с Ву и – как бонус – не выслушивать нотаций из‐за национальности и чести семьи, – говорит Элла.

– В точку, Элла, – отвечает Джо.

– А ты, значит, с Брит Минз? – уточняет Джон.

Я киваю и смотрю на Джо. Мы пожимаем плечами и разводим руками.

– Так вы сохраните наш секрет? – неуверенно спрашиваю я.

Элла прижимает ладони к вискам. На ее лице выражение радостного недоумения. Потом она нарушает повисшее в комнате молчание:

– А мне нравится! Крутая задумка! – говорит она.

Эндрю бьет кулаком воздух:

– Просто! Самая! Охренительная!

Элла глупо улыбается мне:

– Фрэнк, любовь тебе к лицу!

Джон вздрагивает от ее слов. Он хочет что‐то сказать, но просто двигает губами, не издавая ни звука, словно выброшенная на берег рыба.

Мне больно смотреть на то, как он страдает, я хочу сделать фейспалм, но вместо лица бью ладонью по дверному косяку.

– Мне надо отлить.

– По-настоящему, – спрашивает Элла, все еще держась за голову, – или понарошку?

* * *

Я отливаю совершенно по‐настоящему, а не понарошку. Шлепаю по дозатору с жидким мылом, мою руки и вытираю их полотенцем в цветочек, повешенным специально для гостей Сборища. Замечаю, что мои руки слегка дрожат. Мы с Джо раскрыли свой план. Это большой риск. Можно ли доверять лимбийцам? Они обещали молчать, но кто‐нибудь может проболтаться по неосторожности. Почему все должно быть таким сложным?

Да пошло оно все к черту! На мгновение я даже задумываюсь о том, чтобы порвать с Брит. Провести последний год в школе, как монах. Отложить все свидания до колледжа. В колледже жизнь будет, бесспорно, проще. Так зачем сейчас заморачиваться со всеми этими тайнами?

Я выхожу в коридор, и тут мой телефон вибрирует – точка-точка-точка, тире-тире-тире, точка-точка-точка, SOS азбукой Морзе. Это Брит, это ее сигнал. И все эти «Да пошло оно к черту» тут же улетучиваются, словно их никогда и не было. Я не смогу взять и забыть Брит. Она книга, которую я только начал читать. И я хочу знать, как будет дальше развиваться сюжет.

– Привет, – говорю я.

– Привет, Фрэнкли![25] – отвечает Брит.

Она где‐то в тихой комнате и микрофон держит так близко к губам, что кажется, будто ее голос раздается прямо у меня в голове.

– Я теперь буду тебя звать Фрэнкли, – говорит Брит. – Правда удобно, когда имя и прозвище звучат одинаково?

– А я тогда буду звать тебя Бритминз, – отвечаю я. – Или Бринз. Бинз? Привет, Бинз![26]

Она тихо смеется в ответ:

– Это мы еще обсудим.

Вокруг шумит вечеринка, и мне приходится прикрывать рукой телефон, чтобы Брит было хорошо меня слышно.

– Ты сейчас где? – интересуется она.

– На Сборище, – отвечаю я. – И здесь очень шумно. Можно я тебе попозже перезвоню?

– А что такое Сборище? – с искренним любопытством спрашивает Брит.

От этих слов у меня на душе становится теплее. До этого я чувствовал, что хмурюсь, но тут морщины на лбу разглаживаются. Я понимаю, что для Брит я тоже новая книга.

– Понимаешь, – отвечаю я, – мои родители и их друзья обещали, что будут общаться и после переезда в Америку, поэтому мы каждый месяц собираемся все вместе. Я хожу на Сборища столько, сколько себя помню, а родители ходили на них и до моего рождения.

– Потрясающе!

– Ну, в общем, да, – отвечаю я, потому что Брит совершенно права.

Если вдуматься, то это действительно потрясающе. И я теперь совершенно иначе воспринимаю ют-нори, в которую играют на первом этаже. Мне кажется, что это не просто игра, а своего рода какое‐то периодически повторяющееся торжество, с помощью которого родители как бы говорят: «Мы приехали издалека. И посмотрите на нас теперь. Посмотрите, что мы привезли с собой».

И лимбийцы, собравшиеся в комнате наверху, вдруг кажутся мне самым важным достижением в жизни наших родителей. Мы никогда ни в чем не будем нуждаться. Английский для нас – родной, и мы будем учиться в лучших колледжах мира. Нам никогда не придется сдавать в аренду офисную мебель (как родителям Джо), управлять химчисткой (как родителям Эллы), торговать косметикой (как родителям Эндрю), сувенирами для туристов (как родителям Джона) или продуктами (как моим родителям).

И теперь эти дети – живое доказательство того, что наши родители тяжело трудились и многим жертвовали ради успеха в чужой стране, – эти дети вываливаются в коридор из комнаты Эндрю и видят, что я стою, прикрывая ладонью микрофон телефона. Как парень, который разговаривает со своей девушкой.

– С кем это ты там разговариваешь? – спрашивает Эндрю. – Случайно, не с Брит?

– Узрите, – торжественным голосом возвещает Джон, будто стал свидетелем разгадки великой тайны, – влюбленный Фрэнк Ли!

Элла подбегает ко мне, смотрит на экран моего телефона и наклоняется поближе к микрофону: «Привет, Брит!»

– Привет, Брит! – повторяют за Эллой Эндрю и Джон.

– Эй, оставьте его в покое! – говорит Джо. Но потом, забавно скосив глаза, она тоже кричит в мой телефон: – Брит сказала, чтобы все от него отстали, придурки!

Мама Эндрю кричит с первого этажа:

– Ужин готов!

Лимбийцы начинают спускаться вниз. Проходя мимо меня, они корчат рожи. Джо напоследок мне подмигивает, потом задевает рукой за дверную ручку и бормочет: «Блин!» Видимо, все‐таки выпила бутылку пива.

– Кто все эти люди? – со смехом спрашивает Брит.

– Друзья, – отвечаю я. – Наши родители дружат. Ребят унесло с одного лишь пива.

– Прикольно. Жаль, что я не с вами.

– На самом деле все довольно скучно, – отвечаю я. – Ну не то чтобы совсем скучно, но и не огонь.

– В общем, семейное торжество.

– Точно.

– Понятненько, – говорит Брит. – Но все равно жаль, что я не с вами. Мне очень хочется увидеть тебя в твоей естественной среде обитания.

От слов «хочется увидеть тебя» у меня слегка подкашиваются колени, и мне приходится прислониться к стене.

– Было бы очень мило увидеть, как Фрэнкли ведет себя в обществе мамы, папы и сестры. Как он говорит, как двигается? – продолжает Брит.

От упоминания Ханны у меня сжимается сердце.

Я знаю, что не смогу скрывать Брит от родителей, если буду встречаться с ней. Встреча с родителями – это не неизбежность, это совершенно нормальное явление. Все нормальные люди сначала встречаются, а потом, когда отношения переходят на новую стадию, начинают общаться и с самыми важными людьми человека, в которого они влюблены. Так обычно происходит со всеми. Я уже дважды виделся с родителями Брит, и мне они очень понравились. И мне понравилось наблюдать за тем, как Брит ведет себя при родителях. Поэтому я понимаю, что она имеет в виду, говоря о «естественной среде обитания».

Я понимаю, что не смогу окончательно и бесповоротно отделить мир Фрэнка и Брит от мира мамы с папой. Это так же невозможно, как – ну я не знаю – отделить Корею от Америки здесь, в Плайя-Месе. Долго жить двойной жизнью не удастся.

Еще до того как Брит начала говорить, я понял, что она сейчас скажет.

– Может, ты пустишь меня в эти выходные в твою среду обитания? – спрашивает Брит. – Я бы хотела увидеть тебя в естественном окружении.

– Да, конечно, это было бы здорово, ага, – моментально отвечаю я, а на самом деле это означает: «Думай, черт возьми, думай!»

Мне кажется, что пальцы ног начинают отрываться от пола. Я не могу ей отказать. Это было бы крайне странно. Но что же делать?

– Это было бы потрясающе, – говорит она. – Прости.

– За что?

– Я пообещала себе не использовать слово «потрясающий». Оно слишком заезженное.

– Это потрясающе, – говорю я лишь для того, чтобы у моего мозга было больше времени на разработку плана.

– Перестань, – отвечает она, в ее голосе слышится улыбка.

Наконец я придумываю решение: чем больше, тем лучше. Меня спасет количество.

– Есть идея. Я попрошу маму устроить корейское барбекю. Мы пригласим упэшников, и у нас будет свое собственное Сборище.

– Хм… – отвечает Брит.

Я хмурюсь, потому что понимаю: она точно представляла себе не шумное барбекю. Она мечтала о семейном ужине со мной и моими родителями. Ей хотелось, чтобы все было как в кино про белых подростков. Она хотела, чтобы ее представили. Брит молчит. Я буквально чувствую, как она отгоняет образ ужина. Наконец Брит радостно говорит:

– Отличная идея! Просто потрясающая. То есть не потрясающая, а…

– Может, блестящая? – предлагаю я.

На самом деле она может произносить слово «потрясающе» сколько угодно, мне совершенно все равно. Я с облегчением выдыхаю. Брит познакомится с мамой и папой (все будет как у всех нормальных пар), а я сохраню в тайне наше соглашение с Джо. Я убью двух зайцев одним камнем, пусть эта метафора и необоснованно агрессивная.

– Блестящая идея, – говорит Брит, и я чувствую, что она улыбается.

Я вдруг понимаю, что схватился за дверной косяк и внимательно вслушиваюсь в интонации ее голоса.

– Фрэнки-младший! – раздается снизу мамин голос. – Ужин готов!

– Мне надо идти.

– Я по тебе скучаю.

– Я скучаю сильнее.

– О боже, – стонет она, – до чего мы дошли!

Мы заканчиваем разговор. Я смотрю на небольшую сияющую люстру над лестничной площадкой.

– Блестяще, – говорю я люстре.

* * *

Ужин получился, так сказать, интернациональным: китайско-американская говядина с брокколи и жареным рисом, японские сашими и мисо, корейские чапче и даегу джорим и итало-американская лазанья. Папа приносит на наш «детский» стол еще пива. Мама опять протестует, но настроение у всех праздничное, и она сдается.

– Это хороший, – говорит папа, – называться бельгийский траппистский эль.

– Так ты его покупаешь по оптовой цене? – интересуется папа Джо.

Его английский на много световых лет опережает папин, хоть акцент никуда не исчез.

– Это самый дорогой из то, что мы продавать, – отвечает папа.

– Тогда, мистер Ли, я возьму три, – говорит папа Джо, доставая из бумажника стодолларовую купюру. Мне хочется закатить глаза и сказать: «Ну да, мы понимаем, что вы самый богатый, самый умный и самый трудолюбивый иммигрант за всю историю Америки».

– Айгу, сейчас же убирать деньги, – возмущается папа.

Они смеются, а потом папа Джо вежливо, двумя руками, берет одну бутылку со словами: «Спасибо большое, мой сонбэ».

– Пожалуйста, хубэ.

Папа Джо называет моего отца «сонбэ», то есть «старший, наставник», потому что тот приехал в Америку раньше. Мой папа называет его «хубэ», то есть «младший, ученик» – короче, нуб. Они уже несколько десятилетий так друг друга называют, превратив все это в комедию, которая им очень нравится. Мне кажется, это действительно забавно, потому что они на самом деле ровесники. Или, может, потому что папа Джо по всем параметрам перегнал своего «наставника»?

Джо наливает себе пива в бокал. Я испытующе смотрю на нее: «Может, тебе уже хватит?» В Джо вдруг что‐то меняется, она, можно сказать, начинает кокетничать. Она двумя руками берет бутылку и поднимает горлышко над моим пустым стаканом.

– Давай и тебе налью, юбс.

Все в комнате на мгновение замолкают, а потом издают дружное «А-а-а-ах!». «Юбс» – слово на конглише (то есть на разговорном корейско-американском английском), сокращение от йобо, что в переводе с корейского означает «дорогой». Но «дорогой» не как товар в магазине, а как обращение в паре – дорогой и дорогая.

Джо, конечно, молодец. Я наклоняю голову, давая ей понять, что принимаю ее предложение, и пододвигаю к ней свой стакан, словно игрок в покер, поднимающий ставку. Потом я беру стакан и делаю глоток. Вкус ужасный. Вообще не понимаю, зачем пить воду, в которой бродили хмель, солод и прочая дрянь.

Взрослые возвращаются к своим разговорам, а мы, лимбийцы, склоняемся над столом.

– Блин, Джо! – говорит Эндрю. – Тебе надо быть актрисой!

Джо невинно хлопает ресницами. Она разрумянилась от выпитого и стала еще красивее.

– Только если мне не придется все время изображать китайскую фарфоровую куклу, – отвечает Джо, расслабив лицо и снова став самой собой. Она улыбается уголком рта.

– Все работает! – восклицает Джон. – А собственно говоря, почему бы всему этому и не работать? Все ведь логично.

– Может, нам всем надо начать встречаться понарошку? – предлагает Элла. – Джон, будешь понарошку моим парнем?

– Зачем? Кто тебе на самом деле нравится? – спрашивает Джон.

– Сначала ты на мой вопрос ответь, – говорит она.

– Зачетно отбилась.

Мы с Джо переглядываемся, вопросительно подняв брови. Они что, флиртуют? Я машу руками, чтобы привлечь внимание лимбийцев.

– Послушайте, не хочу повторяться, но надо расставить все точки над «и». Пообещайте, что вы…

Рядом с нашим «детским» столом появляется моя мама:

– Вы все хорошо веселиться?

При этом ее внимательный взгляд мечется между мной и Джо в ритме ча-ча-ча. Мне нужно, чтобы мама поскорее отошла, и поэтому я говорю:

– Дайте слово.

– Как это – дать слово? – Мама понимает все буквально.

Джо внимательно смотрит на меня. Она все поняла.

– У нас происходит акт коммуникации, включающий всех собравшихся здесь.

– Что? – переспрашивает мама, чуть отклонившись назад.

Сленг нас выручает. Мы с Ханной часто разговаривали на нем, и я знаю, что и остальные лимбийцы пользуются им. Если тебе надо скрыть от мамы с папой суть деликатного разговора, то надо перейти на калифорнийский подростковый сленг. Он прячет смысл на виду у всех.

Мы с Ханной вообще много чего делали. Но она уехала, и вот теперь полюбуйтесь на меня – я властелин вселенной моих родителей. С точки зрения мамы с папой, я идеальный сын, хотя хитростью добился их расположения. А Ханна сейчас живет в ссылке. Как же это все‐таки называется? Комплекс вины выжившего?

Я поворачиваюсь к лимбийцам:

– Пока мы все не раздулись от этой жрачки, мне нужно, чтобы все члены команды устно подтвердили готовность хранить нашу тайну. Никаких постов в топе. Въезжаете?

Мама с непонимающим видом переводит взгляд с одного человека на другого.

– Конечно, въезжаем, бро, – отвечает Эндрю.

– Без вопросов, – добавляет Элла.

– Пасиб! Для нас это важно, – говорит Джо. – Хештег «пасиб».

– Что такое «пасиб»? – Мама хмурит лоб и уходит.

Нас оставили в покое.

– Хештег, на сто проц живем только раз, листай вправо! – говорит Джон.

Он сленга вообще не знает.

Мы все смотрим на него, пока он не понимает, что ему лучше помолчать. Эндрю протягивает руки и кладет ладони нам с Джо на плечи.

– Мы даем слово. Вы просто безумцы!

– Разве? – спрашивает Элла. – Мы просто хотим любить тех, кого любим.

Слова Эллы заставляют всех за нашим столом замолчать. Я задумался. И остальные тоже, ведь у всех нас глубоко в сердце есть свои секреты. И даже не важно, какие они. Гораздо важнее то, что они есть и их много. Мы сидим и молча киваем, обдумывая сказанное.

Мы просто хотим любить тех, кого любим.

Глава 13

Спасибо, Булит

На следующий день я звоню маме в Магазин и спрашиваю, не хочет ли она, ну, знаете, устроить небольшое барбекю в субботу. Даже не сказав «да», мама тут же переходит к практическим вопросам: ей надо будет пораньше уехать из Магазина, чтобы купить мяса, потом накануне вечером лечь попозже, чтобы успеть его замариновать и подготовить остальную еду, попросить папу почистить гриль и так далее. Она настолько увлеклась перечислением всего того, что нужно сделать, что буквально на полуслове кладет трубку.

Она ведет себя так, словно барбекю – это куча проблем. Но на самом деле мама рада тому, что к нам придут мои друзья. Она знает, что: 1) они не будут судить ее строго; 2) они американские подростки и потому обязательно будут хвалить еду; 3) она может открыто гордиться своими кулинарными способностями, а не принижать их, как это нужно делать с гостями-корейцами.

Я на мгновение задумываюсь, а потом начинаю набирать сообщение в телефоне.

«Привет! – пишу я. – У меня будет барбекю, но тебя я специально не приглашаю, потому что там будет объект». – «Ага, – пишет Джо, – объект». – «Просто хотел, чтобы ты узнала об этом от меня, а не от кого‐нибудь другого». – «Принято. Вас понял, – отвечает она. – Конец связи».

Наступает суббота. Я просыпаюсь позднее, чем обычно, – около полудня. Спускаюсь вниз на кухню, ищу хлопья и молоко. Открываю холодильник и вижу огромную миску с мясом в маринаде.

Брит начинает забрасывать меня сообщениями: «В 5 часов, верно? Да?», «Что мне надеть?», «Уверен, что мне не нужно принести к столу десерт или еще что‐нибудь?». Каждое сообщение бьет по моему тяжелому, глупому черепу, словно камень, выпущенный из пращи каким‐нибудь маленьким волшебным чертенком, которого я никак не могу прогнать. Мои нервы на пределе. Рискуешь, Фрэнкли.

– Не надо мне тут этих Фрэнкли! – кричу я, ни к кому не обращаясь.

Мама возвращается с дневной смены в Магазине раньше, чем обычно. Папа остается в Магазине, потому что он – вы, наверное, уже догадались – ни разу не пропустил ни одного дня на работе с тех пор, как родились мы с Ханной. Мама надевает фартук. Это подарок от дистрибьютора пива. Рисунок на фартуке совершенно безумный: девушка в бикини и в меховой шляпе обнимает огромную бутылку. И надпись: «Grizzly Geer – пейте охлажденным».

– Умоляю, сними этот фартук, – говорю я маме.

Она смотрит на девушку в бикини:

– Почему? Он совсем новый. Мне его Мигель дать совершенно бесплатно.

– Можешь надеть его картинкой внутрь?

Мама развязывает завязки, переворачивает фартук на другую сторону и снова его завязывает.

– Что с тобой?

– Ничего.

– Твой учитель прийти сегодня?

– Нет.

– Только друзья?

– Только друзья, – отвечаю.

Эти два слова звучат ужасно.

Только друзья, только друзья, толькодрузьятолькодрузьятолькодрузья…

– Помоги мне, – просит мама.

Я вынимаю из холодильника тяжелую железную миску с маринованным мясом. В голове мелькает мысль: что бы сегодня ни случилось, отвечать за это буду я.

Потом я помогаю маме выставить на стол миски с панчханом – корейскими закусками: кимчи, корень лотоса, кимчи с огурцом, желудевое желе, шпинат, пророщенная соя, картофельный салат, жареные анчоусы. В общем, разная вкуснятина. Просто калейдоскоп блюд, пир, ожидающий своих гостей. Пока мама режет салаты, я закрываю каждую мисочку с панчханом пищевой пленкой. Смотрю на часы – уже почти три. Ничего себе! Уже почти три часа!

– А я еще душ не принимал, – говорю я вслух.

– Айгу, вонючий мальчик, – говорит мама, – ты вонять.

Мама шутит, поэтому я улыбаюсь ей, как примерный сын. Но на самом деле я просто начинаю потихоньку паниковать. Скоро придут гости. Скоро появится Брит.

– Я скоро вернусь, – говорю я и взбегаю вверх по лестнице.

Ванная комната наполняется паром. Я не моюсь, просто стою под струями горячей воды. На запотевшем от пара стекле кабинки я пишу: «Б-Р-И-Т, Б-Р-И-Т».

Потом я смываю буквы водой. Но когда стекло запотевает снова, они снова проступают, пусть и едва заметно, потому что на стекле осталось кожное сало.

Это, наверное, должно что‐то значить. Брит Минз что‐то значит. И это значит, что, когда я выйду из густого пара, все изменится. Мама увидит Брит – по‐настоящему познакомится с ней, и Брит будет прекрасна, и они будут вместе смеяться. Вечером, лежа в кровати, мама скажет папе: «Брит такой хороший, такой большой глаза, как у Джо. Даже больше, чем у Джо». Папа сперва немного поворчит, но потом увидит во взгляде мамы принятие и смирится: «Американский девушки – они о’кей».

Когда мама с папой говорят «американские», они имеют в виду белых. Когда они говорят о себе или обо мне, то называют себя hanguksaram, то есть корейцами. Я никогда не называю себя просто корейцем, я всегда говорю, что я кореец американского происхождения. Азиат или кореец – это всегда на первом месте. И только потом – американское происхождение. Я никогда не называю себя просто американцем.

Белые называют себя просто американцами. Они рассказывают о своем этническом происхождении, только если их специально об этом спрашивают. Это, конечно, не очень честно. Мне постоянно приходится объяснять, откуда мои родители, а вот белым людям это делать совершенно не обязательно. Все сложно. Но при этом просто. Брит Минз не говорит, что она белая. Она называет себя американкой европейского происхождения, потому что Брит умная и деликатная.

Б-Р-И-Т.

Я выключаю воду и слышу голоса. Голоса! Быстро вытираюсь, приглаживаю мокрые волосы и одеваюсь. Бегу вниз. Мне все еще жарко после горячего душа. Слышу, как мама говорит на вежливом английском, на котором она обычно общается с гостями, не имеющими отношения к Сборищам.

– Зачем ты принести такой дорогой? Не надо это делать.

– Но это для всех.

– Что это?

– Это французский фруктовый тарт с… как его… crème pâtissière[27].

– Ты из Франция?

– Ха-ха, нет.

– Хорошо, очень-очень красивый. Спасибо, о’кей.

– Не за что. И вам спасибо за…

– Надо ставить холодильник.

Я вбегаю:

– Сейчас поставлю.

Мама кивает в сторону Брит:

– Булит? Блит? Простите.

– Да, Брит, совершенно верно, – говорит Брит.

– Сложный произносить, – заявляет мама и выходит с подносом на задний двор.

– Привет, – говорю я Брит.

– Привет.

Мы обнимаемся. Это чисто дружеские обнимашки. Худшие обнимашки в жизни. Я чувствую, что Брит напряжена. Я чувствую, что она осторожничает, потому что мама может повернуться и увидеть нас через раздвигающиеся двери. Потом мой мозг наконец немного успокаивается. И я наконец замечаю, в чем Брит. Она не в привычных джинсах и футболке с ироничным текстом. Она в… платье! Клянусь, она в платье. Простое хлопковое платье, ничего особенного, но для меня она прекрасна, я вот-вот растаю. Она надела платье как для ужина со взрослыми.

– Потрясающе выглядишь, – говорю я.

– А-а-а! – Она укоризненно качает пальчиком из‐за слова «потрясающий».

Мне ужасно хочется ее поцеловать и едва хватает сил противиться этому желанию. Я мысленно немного отступаю назад, чтобы насладиться этой сценой: благоухающая каким‐то экзотическим запахом Брит Минз на моей кухне.

– Ты выглядишь… обворожительно, – говорю я.

Брит с улыбкой смотрит на бронзовую статуэтку. Это удивленный маленький ковбой верхом на вздыбившемся необъезженном жеребце.

– У твоих родителей очень странный вкус, – замечает Брит.

– Я этого уже не замечаю.

– Способность привыкать к самому невероятному – величайший дар, доставшийся человечеству. А также причина его неизбежного падения.

– Браво, Брит Минз.

Она делает глубокий вдох для храбрости:

– А где твой папа?

– Он в Магазине. Он всегда в Магазине. Но ты познакомилась с мамой, и это уже хорошее начало.

Я прикасаюсь к ее плечу, потом чувствую на себе взгляд мамы из сада и принимаю более нейтральную позу. Мы просто друзья, только и всего. Брит мотает головой, словно прогоняя ненужные мысли, и широко улыбается.

– Я рада, что я здесь. С тобой. И с этим ребенком-ковбоем. Он и правда совсем ребенок.

Мне очень хочется ее обнять. Я словно мальчик, который считает, что одно объятье может изменить весь мир. Брит продолжает улыбаться.

– Очень хочу попробовать барбекю.

Раздается звонок в дверь. Это упэшники – Кью, Пол Олмо, Амели Шим и Найма Гупта. Приехала даже красавица сестра Кью, Эвон. Она внимательно осматривается вокруг, словно наемный убийца. Кью тоже осматривается. Возможно, он пытается понять, изменилось ли что‐то в моем доме с тех пор, как он был тут в последний раз. Странно видеть Кью у нас. Жаль, что странно. Я бы хотел, чтобы сейчас все было так, как оно обычно бывает, когда я прихожу к нему домой.

– Привет, Брит! Привет, Фрэнк! – кричит Найма Гупта.

Амели Шим показывает на почти полутораметровую бронзовую статую жирафа с пробковым шлемом на голове и говорит:

– Он одет как для сафари. На что он собирается смотреть на этом сафари? Видимо, на людей, потому что было бы странно, если бы жираф поехал на сафари для того, чтобы посмотреть на других жирафов.

– Ты прямо как Томас Уайетт[28], – говорит Кью.

– Точно нет, – отвечаю я.

– Заткнись, – говорит он, все еще глядя на Амели.

Стеклянная дверь на задний двор отъезжает в сторону, и появляется голова мамы.

– Ужин еще не готовый. Вы пока играть.

– Мы пока играть, – шепчет Амели и тихо смеется.

Но меня это не задевает, потому что ее родители говорят на английском еще хуже моих.

Мы перебираемся на задний двор. Все, кроме Эвон. Она взяла у меня зарядку, чтобы можно было игнорировать весь мир, сидя с телефоном на диване. Во дворе Кью разворачивает сверток. В нем все, что надо для бадминтона.

Бадминтон – это спорт ботанов. Какое‐то время мы готовим площадку для игры. Еще какоето время мы готовимся играть. Я периодически бросаю взгляды на Брит. Она ловит эти «подачи» и незаметно бросает мне назад. В нас обоих проснулась нежность. И эта нежность сияет, несмотря на то что вокруг носятся упэшники. Мама просит ей помочь с раскаленной решеткой для гриля, которая сделана в виде колпака для колеса, чтобы лишний жир стекал во время готовки.

– Я помогу, – говорит Брит.

– Не надо, платье заляпаешь, – возражаю я.

– Ерунда.

– Какой ты внимательный, Фрэнк, – кричит нам Найма Гупта.

Сегодня она что‐то слишком много кричит.

– Брит, – говорит Кью, – бери ракетку и давай в нашу команду.

Брит бросает на меня взгляд: «Ничего, если я поиграю?» Я киваю: «Иди играй». Я подхожу к маме и помогаю ей перевернуть мясо.

– Ей надо надеть не платье, а футболка, – тихо говорит мама.

– Наверное, она хотела приодеться, это ее первое KBBQ, – тихо отвечаю я. Буква К значит «корейский», как в словах K-поп, K-мода или K-драмы.

Как вы сами понимаете, никто не говорит ABBQ, A-поп, A-мода или A-драмы, если хочет подчеркнуть, что это американское.

– В любой случай, – говорит мама, – красивый платье.

Я бросаю взгляд на Брит. Мне хочется крикнуть: «Мама сказала, что у тебя красивое платье!» Маме понравилось, а это что‐то да значит, да? Это не может вообще не иметь значения.

Кью подает, и воланчик взлетает белой молнией. Брит справляется со сложной подачей от Амели, Кью взмахивает ракеткой и тоже отбивает. Пол берет низко летящий волан, и Амели забивает очко.

– Это за Тотека, – кричит Пол Олмо.

Он хочет дать пять Амели, но не попадает по ее ладони. Тотек – это имя его мага в игре. Пол и Амели выигрывают игру. Кью подныривает под сетку и крепко обнимает Пола.

– Отличная игра, – говорит Кью.

– Я был не прав, не надо было мне подменять драгоценности, – тихо говорит Пол ему в плечо. – Теперь я понял.

– Все в порядке, – заверяет его Кью.

– Ужин готовый! – кричит мама и потом тихонько добавляет: – Почему она еще не здесь?

Я бросаю на маму вопросительный взгляд: «Кто?» Но я знаю, что она имеет в виду Джо.

– А-а-а! Она не смогла приехать. Ее очередь проводить вебинар по технологиям 3D-печати с использованием гибких биоморфных материалов.

Я как‐то читал, что чем больше подробностей, тем правдоподобнее ложь. Похоже, так оно и есть.

– Вот как, – нахмурившись, говорит мама.

Она внимательно смотрит на меня. Наверное, решила, что мы с Джо поругались. Потом мама пожимает плечами, улыбается и снова кричит:

– Ужин готовый!

Через несколько секунд мы все уже едим. Я в ужасе оттого, что мама предложила вилки только Полу Олмо, Найме Гупте и Брит (мама знает, что Кью и Эвон, которая пришла, когда всех позвали за стол, умеют есть палочками, несмотря на то что они афромериканцы). Все вежливо улыбаются, давая понять, что они, как бы невероятно это ни звучало, умеют есть палочками. Я знаю, что это прикрытое вежливостью презрение не заденет Пола Олмо и Найму Гупту, у них есть немало своих неловких историй из‐за того, что их родители – иммигранты.

Но перед Брит мне неудобно. Да, ее предки тоже когда‐то были иммигрантами, но время уже смыло эту историю, как вода смывает надписи на песке. Брит, конечно, может называть себя американской европейского происхождения, но для большинства людей в этом мире она просто белая. Она часть этого большинства и потому везде своя. И в то же время – везде чужая, потому что она дитя цивилизации, построенной за счет слияния многих культур.

Сейчас она хочет, чтобы за моим столом ее считали своей. Она берет палочками рис, типа: «Видите, я умею есть палочками», но потом роняет рис в тарелку. Наверное, немного нервничает. Складка ложится меж ее бровей. Чтобы поддержать Брит, я тоже беру палочками рис и тут же роняю его.

– Блин, – говорю я, собирая рис.

Я ловлю на себе взгляд Кью. Он как бы говорит: «Ты настоящий джентльмен». Брит встает:

– Кому‐нибудь налить еще?

– Я сейчас, – говорит мама.

– Нет, пожалуйста, сидите, – отвечает Брит. – Вы приготовили потряса… Грандиозный ужин. Настоящий пир!

Она подмигивает мне, и я чувствую себя на седьмом небе от счастья.

– Точно-точно, – говорит Пол Олмо.

– Да, спасибо вам большое, миссис Ли, – говорит Эвон.

В этот момент она само очарование, что ей обычно совершенно не свойственно.

Брит наполняет все стаканы холодным ячменным чаем из графина.

– Спасибо, Булит, – говорит мама.

– Не за что, миссис Ли, – отвечает Брит. – Можно называть вас по имени? Если вы, конечно, не возражаете.

Я замираю. Вот оно, ее воспитание. Большинство ребят, тем более корейского происхождения, никогда не интересуются именами родителей своих друзей.

– Юн Хи, – отвечает мама, – а английское имя – Диана.

– У вас очень красивые имена, – говорит Брит, и мама – обалдеть! – даже немного краснеет.

Благодаря Брит мама открылась для меня с неожиданной стороны.

Раздается звонок в дверь, и у меня внутри все обрывается. Я знаю, кто это.

– Здравствуйте, – говорит Джо Сонг.

– Айгу, – отвечает мама, подходя к ней. – Ты поздно.

– Знаю. Извините, миссис Ли, – отвечает Джо.

– Обувь снимать, – требует мама.

Джо понимает, что прошла в дом не разувшись и теперь ей надо вернуться ко входной двери.

– Блин, – бормочет Джо.

– Фрэнки-младший, Джо здесь, – громко кричит мама, а потом говорит Джо: – Садись рядом с Фрэнки.

Я прекрасно слышу их разговор. И все остальные тоже. Мама из‐за появления Джо перешла с официального вежливого английского на семейный разговорный. Брит смотрит на дверь, потом на меня. Она не понимает, что происходит. Клянусь моей неотросшей хипстерской бородой, я не понимаю, что сейчас в нашем доме делает Джо Сонг. Я закрываю глаза и молюсь о том, чтобы земля разверзлась и поглотила меня.

Но земля не разверзается, и Джо садится рядом со мной. Все двигают стулья, чтобы ей хватило места.

– Всем привет! – говорит Джо. Она дрожит, словно ей в рукав заполз жук.

– Все знают Джо? – спрашиваю я, уставившись на стеклянные перечницу и солонку.

Они выполняют исключительно декоративную функцию, ими никто никогда не пользуется. Солонка и перечница молчат.

– Я знаю Джо, – отвечает Кью.

Я смотрю на него, он глядит на меня, и в его глазах я вижу страх.

– И я знаю Джо, – говорит Брит.

Мне кажется, что весь мир наклонился: стол и стулья скатываются в дальний конец комнаты, а растущие на улице деревья скрипят, опасно накренившись. Когда Брит появилась в Магазине, мне показалось, что столкнулись два мира. Сейчас она у меня дома вместе с Джо – и к тем двум планетам будто добавилась третья.

Мама восстанавливает равновесие вселенной, громко поставив перед Джо тарелку.

– Ты есть.

Я украдкой бросаю взгляд на Джо: «Что за хрень?» Вид у нее совершенно беспомощный: «Я тут ни при чем». Не заметили ли наших взглядов упэшники? Нет, они снова радостно принялись за еду. Эвон заканчивает первой, благодарит и пересаживается в поставленный спинкой ко всем нам шезлонг.

– Слушай, – обращается Брит к Джо, сопоставив факты, – ты что, тоже ходишь на Сборища?

– Ага, – отвечает та, – я этого парня с детства знаю.

– «Брит сказала, чтобы все от него отстали, придурки!» – говорит Брит с улыбкой.

Джо улыбается ей в ответ:

– Точно! Это была я.

– Здорово, что вы так давно дружите, – говорит Брит.

– Ну не то чтобы мы прямо дружили… – начинает Джо.

Лучше бы она этого не говорила, но слова уже вылетели у нее изо рта. И она продолжает, потому что видит, что моя мама внимательно ее слушает:

– Мы дружим семьями, мы почти что одна семья. Короче, можно сказать, что мы очень близки.

Кажется, мама осталась довольна таким ответом. Она улыбается и выходит из комнаты с двумя пакетами мусора.

Джо напустила такого густого тумана, что Брит не может его не заметить. Мне хочется стукнуть по столу, чтобы увидеть, насколько высоко подпрыгнут стоящие на нем тарелки, но вместо этого я наступаю Джо на ногу.

– Вау! – кричит Джо, ни к кому не обращаясь, потом она пытается наступить на ногу мне, но не попадает. – Вау, потрясающе вкусно!

Тупость ситуации зашкаливает. Я чувствую, что пора вставать из‐за стола.

– Кажется, сейчас самое время, – говорю я Кью.

Тот вскакивает и, покопавшись в рюкзаке, достает небольшую игровую приставку.

– А теперь пришло время Let’s Heart Dancing! – говорит он.

Все начинают стонать, но как только Кью подключает приставку и начинает танцевать в своей странной, но заразительной манере, как слепой шаман, народ выходит на танцпол. Брит берет в руки контроллер и начинает лупить локтями воздух. Она бросает на меня взгляд. Мне ужасно хочется стать ее партнером в этом нарисованном видеомире. Но тычок под ребра выбивает меня из мира фантазий и возвращает в реальность.

– Твоя мама позвонила моей, – шипит Джо. – Типа: «Фрэнки же пригласить тебя тоже?» Ну что я, черт побери, должна была делать?

– Могла бы больной прикинуться или что‐то типа того! – шепчу я в ответ.

– Ага! У меня не было гребаного выбора!

– Давай, Брит, жги! – орет Найма Гупта, перекрикивая громкую музыку.

– Ты должна свалить через пять минут. Я тут кое‐что пытаюсь сделать, – шепчу я.

– И что я, блин, скажу? Я же не могу просто поесть и свалить.

– Скажи, что тебе надо к тесту готовиться. Давай.

Я встаю, беру контроллер и начинаю танцевать с Брит. Мы стоим лицом к экрану и синхронно двигаемся. Краем глаза замечаю, что Джо, положив руки на переднюю сторону бедра, кланяется моей матери – жест глубокого, искреннего сожаления. Джо делает то, что должна: извиняется за то, что ей приходится уйти раньше других, вежливо, но твердо отказывается от пакета с оставшейся едой, убеждает мою маму в том, что не может заставлять ждать подругу, с которой договорилась сегодня позаниматься, а также сетует на свою невежливость и неорганизованность.

Джо прекрасно играет.

– Фрэнки-младший, – говорит мама, – прощаться с Джо.

– Пока, Джо, – говорю я, не сбиваясь с ритма танца.

– Айгу, Фрэнки, ты перестать играть и прощаться.

– Все в порядке, – уверяет ее Джо. – Какой он глупышка!

Она жестом показывает: «Позвони потом» и уходит.

Наш с Брит танец доходит до того момента, когда мы должны танцевать, прикасаясь друг к другу. Наши ладони соединяются. Это, можно сказать, пуританская по невинности поза, но мне кажется, что мы взялись за руки и идем под венец. Мы с Брит при свидетелях дурачимся, выставляя себя полными идиотами. Мама смотрит на нас и качает головой.

Танец заканчивается. Мы с Брит, тяжело дыша, смотрим на заработанные нами очки.

– Фрэнк – девяносто два, Брит – сто! – кричит Найма Гупта. – Прекра-а-а-асно!

Я так рад за Брит, что вскидываю вверх руки и ударяюсь о здоровую деревянную полку над камином. Брит хватает меня за руку.

– Осторожнее. Не ушибся?

– У меня все прекра-а-а-асно! – со смехом отвечаю я ей.

Я содрал кожу на костяшке среднего пальца, но разве это важно?

У меня такое чувство, словно я избежал удара огромного раскачивающегося маятника с острыми как бритва краями. Сегодня он просвистел совсем близко. Но оно того стоило. Мы сидим с ней рядом на диване, зажатые между остальными. Она положила свою потную ладонь на мою, и у меня даже получается помечтать о будущем, представить все таким, каким я хочу это видеть. Не другие, а я. Я, я, я.

Однажды я, сидя на этом самом диване, поцелую Брит как ни в чем не бывало. Брит вдруг вскакивает.

– Я помогу, – говорит она кому‐то.

Моей маме. Она увидела, что мама убирает со стола, и решила помочь, но мама ей в этом вежливо отказывает. Но Брит не сдается, ей всегда говорили, что нужно помогать. Занимательная вежливая перепалка начинается и тут же заканчивается тем, что мама дает Брит фартук и освобождает место у раковины. Брит молодец, просто молодец.

Я тоже пытаюсь помочь, но мама прогоняет меня.

– Ты идти играть, – говорит она.

– Да, иди играть, – повторяет Брит и рисует мыльной пеной на моей руке длинную линию. Во взгляде Брит можно прочитать: «Поверить не могу! Я мою посуду вместе с твоей мамой!»

Ненастоящие свидания и ненастоящее барбекю – я обманываю Брит, иначе не скажешь.

Я плохо обращаюсь с моей милой, умной и доброй девочкой, иначе опять же не скажешь. Но сейчас мне легко делать вид, что это совсем не так и что я ничего не замечаю. Легко, потому что я смотрю на маму и Брит, которые стоят рядом и вместе моют посуду. Ведь это, наверное, тоже что‐то да значит. Верно?

* * *

Все гости уходят одновременно. Я выхожу с ними на улицу. Мама в фартуке стоит на крыльце и машет им рукой.

– Спасибо, миссис Ли! – говорит Кью.

– Пожалуйста, Кью, – отвечает мама.

– Мясо было идеально замариновано, и на все эти закуски вы наверняка потратили массу времени, но результат того стоил! – говорит Амели Шин и вместе с другим упэшниками садится в машину Кью.

– , – неожиданно говорит Брит.

Именно так в Корее принято благодарить хозяина за прием. Chal mogosumnida, «я хорошо поел, спасибо».

– Обалдеть! – говорю я.

– О! – удивляется мама. – Ты говорить по‐корейски?

– Ну не я, – уточняет Брит, краснея, – интернет говорит.

– , – отвечает мама.

Cheonmanaeyo, «пожалуйста».

Брит мне лукаво улыбается. Я хмурюсь и поднимаю одну бровь. Ничего себе, кто‐то готов учить фразы на другом языке в ночь перед свиданием? Только ботан, удивительно красивый ботан.

Кью сигналит на прощание и выезжает задом на дорогу. И тут же к дому подъезжает папа. Он выходит из машины как раз вовремя, для того чтобы помахать рукой упэшникам, сидящим в машине Кью. Потом папа поворачивается к дому и видит нас с Брит.

– Привет, папа, – говорю я. – Как там в Магазине?

– А то же, то же, – отвечает папа. Это его вариант фразы «все то же самое». Папа улыбается Брит. – Приятно снова видеть. – Потом он заходит в дом.

Мы с Брит переглядываемся. На этот раз встреча с папой прошла лучше, чем тогда в Магазине.

– Доведу Брит до машины, – говорю я.

– Будь осторожен, – предупреждает мама.

– Да тут пятнадцать метров! – возмущаюсь я.

Мы доходим до машины. Мне страшно хочется обнять Брит. Я сейчас, кажется, упаду на землю и буду биться в истерике – вот как сильно мне хочется ее обнять. Она улыбается и молчит. Я украдкой бросаю взгляд на крыльцо – мама ушла, прямоугольник, залитый оранжевым светом, пуст. Указательным пальцем я беру Брит под подбородок и поворачиваю ее голову в мою сторону.

– Эй, – говорю я, – ты же знаешь, что ты мне всех важнее?

Она берет меня за руку. Я встаю так, чтобы с крыльца это нельзя было увидеть.

– Я понимаю, с чем мне предстоит столкнуться, – неожиданно говорит Брит.

Брит Минз совсем не глупая, но я все равно делаю вид, что не понял, о чем она.

– Это ты о чем?

– Твоя мама хочет, чтобы ты был с Джо.

– Она тебе что‐то сказала?

– А ей и не надо было, – отвечает Брит, теребя кожу между моим большим и указательным пальцами. – Честное слово, она этого очень хочет. Она знает, что Джо с Ву?

Не знает, потому что я делаю вид, что хожу на свидания с Джо, для того чтобы обмануть маму с папой. Конечно же, я этого не говорю, хотя где‐то в глубине души мне очень хочется. Но я знаю, что раню Брит этими словами, поэтому говорю совершенно другое:

– Прости за маму. Все это полная ерунда.

– Все в порядке, – отвечает Брит. – Просто… Ты же видел мою семью. Я не привыкла, чтобы меня держали на безопасном расстоянии. Ты сам знаешь, что от меня не может быть никаких проблем. Безопаснее меня и быть не может.

– Ты совершенно беспроблемный человек, и я очень хочу тебя поцеловать.

– И я тебя тоже, Фрэнкли.

– И вот мы стоим, хотим целоваться и не можем. Прости.

Мы смотрим друг на друга пять секунд, пять неземных секунд. Я будто провел их на Венере.

– Пожалуйста, прошу тебя, попытайся все это выдержать, – говорю я. – Обещаю, я того стою.

Мысленно я добавляю: «Вся эта подмена драгоценностей, весь этот обман – в конечном счете все это будет не зря».

– Пока мы сами честно признаем, с чем имеем дело, все будет нормально, – отвечает Брит (она само очарование), улыбается и садится в машину.

Слово «честно» колет меня острыми зубьями стыда. Ее машина отъезжает и исчезает за поворотом, а я все стою на том же месте, и все громче становятся ночные звуки.

Мой телефон вибрирует. Это Джо: «Все в порядке?» – «Я выжил», – отвечаю я. «Извини». – «Ты не виновата. Физики родительских сил не избежать».

Джо долго набирает ответ. Наконец она пишет:

«Все было бы гораздо проще, если бы мы на самом деле нравились друг другу, lol». – «Эх, если бы», – отвечаю я.

Глава 14

Убедить самого себя

17:00. ДЖ. + Ф: дебрифинг.

18:00. ДЖ.: УЖИН (место уточняется).

Ф: Выставка «Замороженные мороженым» в галерее HENRY.

22:00. ДЖ.: ЧЕМПИОНАТ по скиболу в GAMEDOME.

Ф: Пляж.

23:00. ВОЗВРАЩЕНИЕ НА БАЗУ.

Высадка объекта на этот раз проходит как‐то муторно. Ву, как выяснилось, решил сводить Джо в Cheese Barrel Grille. Ресторан прямо за галереей, куда пойдем мы с Брит. Мы собираемся на выставку в стиле поп-арт «Замороженные мороженым».

– Давай уже! – кричу я в окно машины Джо, повторяя ее собственные слова.

– И ты давай, – отвечает она.

Потом я еду к Брит. Я понимаюсь на крыльцо, стучу в красную дверь, и тут же появляется Брит. Словно ждала меня в прихожей. Некоторое время мы стоим, рассматривая друг друга. На ней футболка с текстом: «В чем три буквы». Я не сразу понимаю шутку. Брит меня целует и виснет у меня на шее. И не отпускает меня, когда появляется ее папа. Просто удивительно, как спокойно в ее семье относятся к открытому появлению чувств.

– Привет, Фрэнки, – говорит папа Брит.

Он в сером тренировочном костюме и со стаканом чая в руке.

– Здрасте, мистер Минз.

– Я читал в газете про эту выставку мороженого. Пишут, что это искусство для поколения Snapstory.

Snapstory – это приложение, где можно делиться фотками. Все им пользуются, все его любят, все его ненавидят. По сути, это ужасная машина для коллективной слежки, которая в качестве бонуса без перерыва вырабатывает душераздирающую зависть.

– Я взял паузу и даже не захожу в Snapstory, – отвечаю я.

И это чистая правда. Я больше не одержим лайками, которые надо раздавать и зарабатывать, и теперь чувствую себя гораздо счастливее.

– Да? – говорит мистер Минз. – А я вот только подумал, что надо почаще пользоваться Snapstory.

– Это слишком эгоцентричное место, там все друг друга осуждают. Просто невозможно быть самим собой.

– Значит, все там лгут? – спрашивает мистер Минз и делает глоток чая.

Я киваю и многозначительно поднимаю брови. Типа: «Какие же они все жалкие, да?» Жму ему руку, и мы с его дочерью сбегаем по ступенькам, садимся в QL5 и уезжаем. Брит кладет ладонь на мою руку, лежащую на рычаге переключения передач. И так мы сидим в полном молчании, словно юные король с королевой, держащие скипетр.

Галерея современного искусства расположена в той части Плайя-Месы, где раньше были фабрики. Теперь бывшие цеха и склады переоборудованы под хипстерские рестораны и бары. Мои сверстники ходят туда для того, чтобы притвориться взрослыми. Раньше сюда меня часто водила Ханна. До того как от нее отреклись.

Я паркуюсь возле галереи. Это ангар из гофрированного железа, который закидали разноцветными шариками мороженого. Я фотографирую здание, но не выкладываю это в Snapstory, а отправляю Ханне с текстом: «Угадай, где я». – «Да ты теперь прямо хипстер!» – сразу же пишет она. В последнее время она редко отвечает сразу. Интересно, где она сейчас? Дома, рядом с Майлзом? Или в метро домой с работы едет?

«Я по тебе скучаю», – хочется мне написать. И добавить: «Я встречаюсь с Брит, а делаю вид, что встречаюсь с Джо». Но мы с Ханной так не разговариваем. Мы используем слова, как стенку для игры в сквош. «Вот возьму и специально отращу бороду и волосы начну в пучок на макушке забирать, чтобы тебя позлить», – пишу я. На самом деле это значит: «Жаль, что тебя здесь нет». – «Тогда я приеду и сама тебе все это отрежу!» – отвечает Ханна. Это значит: «Мне тоже тебя не хватает, братишка». Я пишу: «Только попробуй», что на самом деле означает: «Мне бы очень хотелось, чтобы ты вернулась и все снова стало так же просто, как было раньше».

Я жду ответа, но он все не приходит. И я сдаюсь. Когда Ханна замолкает, она может выйти на связь и через десять минут, и через десять дней.

– Кто это? – интересуется Брит.

– Ханна.

Брит знает, что у меня есть сестра Ханна. Знает, что я ее люблю. Знает, что она клевая. Знает, потому что я ей все это рассказал. Но про ситуацию с Майлзом Брит не знает ничего.

– Напиши, что я передаю ей привет, – говорит Брит.

– Хорошо, – отвечаю я, но не пишу.

На выставке нас сразу обступает лес вафельных рожков. А эскимо из фруктового льда лежат то там, то тут, как поваленные деревья. Брит с восхищением крутит головой:

– Вау! Я словно в фильме «Брит и кондитерская фабрика».

– А я – как в фильме «Фрэнк и замороженный йогурт».

В зале есть качели из лакрицы и скалодром с камнями из мармелада, каждый размером с дыню. Чуть вдалеке бассейн с разноцветной кондитерской обсыпкой, в котором плавают люди. Все делают селфи для Snapstory – поднимают смартфон и начинают позировать, это похоже на особый танец. А потом, как мартышки, тычут в экран, подбирая эмоджи, фильтры и стикеры.

– Это место начинает управлять моим мозгом, – говорит Брит. – Надо. Достать. Телефон.

– Проклятье! Держись! – кричу я и начинаю трясти ее за плечи. Какие у нее красивые плечи!

– Должна. Постить. Snapstory.

Она вынимает из заднего кармана телефон, поднимает его и прижимается щекой к моей щеке.

– Да ладо тебе! Всего лишь одно селфи, – смеется Брит. – Давай похвастаемся нашими отношениями! Пусть все почувствуют себя полными лузерами.

На секунду паника, как лихорадка, охватывает меня. Я представляю себе, как наше селфи увидит кто‐то из лимбийцев, а потом, заглянув через его плечо, это фото увидит кто‐то из родителей… После этого точно начнутся звонки нашим с Джо мамам. И тогда подозрения и вопросы, как грозовые тучи, заволокут небо… Но даже пастафарианский ад не заставит меня отказать Брит в селфи. Это будет неловко. Я же испорчу весь вечер!

И мы делаем селфи. В последнюю секуду Брит целует меня в щеку. И поцелуй попадает в кадр. Она ставит тэги, добавляет стикеры и фильтры (попробовав все девять), и наконец фото превращается в идеальный медиавинегрет. И Брит нажимает на кнопку «Поделиться». По селфи очевидно: мы с ней не просто одноклассники и не просто друзья. Мы с ней вместе. А под селфи подпись: «Любовь заставляет делать глупости вроде таких вот дурацких селфи. Но я ради любви готова дурачиться весь день. Мы с @frankofhouseli на замороженныемороженым».

Секундочку. Неужели Брит призналась мне в любви?! Я смотрю сначала на фото, а потом на Брит. Я пытаюсь представить, каково это – сказать «люблю». Но я ужасно боюсь того, во что все это может вылиться. Я боюсь, потому что признание в любви поднимет ставки. Меня буквально парализовал страх, потому что, кажется, мы с Брит поднимаемся на следующий уровень.

– Давай поднимемся на следующий уровень, там продолжение выставки, – говорит она и тянет меня вверх по лестнице, сделанной в виде вафель. На самом верху дают попробовать мороженое со странными вкусами – например, с жасмином или с карамелизованным беконом.

– Я попробую халапеньо с фисташками, – говорит Брит.

– Обалдеть! – отвечаю я, целуя ее в щеку. – А я – корицу с чуррос.

– Фрэнкенбрит! – раздается громкий голос.

Кто‐то говорит с сильным калифорнийским серферским акцентом.

Это Ву.

– Я увидел ваш пост и подумал… – продолжает он, пританцовывая. – И мы решили заглянуть, убить время.

Из-за мармеладного медведя (он размером с настоящего) появляется Джо.

– В Cheese Barrel Grille очередь на полтора часа, – объясняет она.

Я с трудом сдерживаю улыбку. Я знаю, что Джо презирает Cheese Barrel Grille, потому что этот ресторанчик одним своим видом разрушает образ хипстерского места, сложившийся у этого района.

А еще она просто ненавидит Barrel Grille за букву «e», на французский манер приписанную в конце второго слова.

Обычно это Брит ругается из‐за французского, который используют не к месту. И вот Брит здесь. И Джо здесь. И Ву. И мы все стоим совсем близко друг к другу. И из‐за этого мне кажется, что мой обман скрыт лишь тончайшим занавесом, который может унести даже едва заметный ветерок. Голова у меня начинает кружиться, а пятки на пару миллиметров приподнимаются над полом.

Ву начинает снимать видеоселфи. Он берет под руку Джо, и они дурачатся, высовывая языки, строя рожи и смеясь. Сняв видео, он становится совершенно серьезным, начинает придумывать теги и сочинять подпись. Брит подходит к Ву, чтобы помочь ему написать теги без ошибок. Пока они оба заняты обезьяньим зеркалом, я шепчу Джо:

– Когда мы все вместе, у меня начинается паника.

Но Джо будто не слышит меня, она погружена в свои мысли.

– Мы опять поругались.

Поругались? Но секунду назад они вместе дурачились на камеру! Мне приходится напомнить самому себе, что соцсети – это сплошная ложь.

– Из-за чего? – спрашиваю я.

– Да все из‐за того же, – отвечает Джо. – Ему кажется, что я держу его на расстоянии. Потому что именно так я и делаю.

– Подожди, так это называется «хештег»? – спрашивает Ву у Брит. – Не «собака»?

– «Хештег», – отвечает Брит. – А потом жми кнопку «Поделиться».

– Круто, спасибо, – отвечает Ву, изображая лунную походку. Потом он замечает надпись на майке Брит: «В ЧЕМ ТРИ БУКВЫ».

Ву задумывается.

– Я не знаю, – говорит он. – И в чем же три буквы?

– Да это шутка, – отвечает Брит, – в чем три буквы.

Ву тупо на нее смотрит.

– В ЧЕМ, – продолжает Брит, загибая пальцы на руке, – три буквы.

– А-а-а! Это слово «ЧЕМ»! – радостно кричит Ву, хлопая своими огромными ладонями. – И в нем три буквы! Обалдеть! Брит Минз, это круто! Но мозговыносительно.

Он оглядывается вокруг, будто хочет сказать: «Нет, ну вы видели эту футболку?» Многие девушки засматриваются на Ву. Он поднимает руку, приглаживает волосы и пронзает каждую из них взглядом – пиу-пиу-пиу. Парни уводят своих девушек, как санитары.

– Как же мне хочется, чтобы мы могли быть самими собой у всех на виду, – говорит Джо.

В ее взгляде я замечаю усталость. Джо выглядит измученной.

– Мне бы тоже этого хотелось, – отвечаю я.

Карман ее джинсов начинает вибрировать. Джо достает злобно мигающий красным огоньком ресторанный пейджер.

– Малыш, – говорит она, – наш столик готов.

– Ну наконец‐то! – отвечает Ву. – Пока, Брит. Пока, братишка-азиат!

Он сгребает меня в охапку. Ву такой, какой есть. У него даже «братишка-азиат» звучит вполне естественно. Когда он так меня называет, я думаю о том, что я, во‐первых, азиат, а во‐вторых, его братишка. Хотя, если честно, через минуту я уже забываю все его слова.

Я провожаю их взглядом, все слежу и слежу и только потом понимаю, почему я это делаю: я хочу, чтобы Джо обернулась напоследок.

И Джо действительно оборачивается. Она улыбается мне и пожимает плечами. Типа: «Пожелай мне удачи, Фрэнк».

– Ву такой… – говорит Брит, подыскивая слово.

– Тупой?

Брит в шоке.

– Не-ет!

– Да ладно! Ты можешь называть его тупым. Он же тупой. Но мне он все равно нравится.

– Просто Джо такая…

– Умная? – говорю я не без гордости. Джо – моя близкая подруга. Возможно, мы с ней даже ближе, чем я думал. В общем, я горжусь нашей дружбой.

Брит утыкается мне в шею носом:

– Ты умный.

– Не такой уж я и умный, – отвечаю я. – Скорее тоже тупачок.

Брит смеется. Но на самом деле я сказал чистую правду. Только тупой будет скрывать отношения с такой девушкой, как Брит. И только тупой будет думать, что в этом есть смысл. И что это справедливо по отношению к девушке.

* * *

– Сейчас пик свечения, – говорит Брит. – Хочешь посмотреть?

Я понятия не имею, о чем она говорит, но это не имеет никакого значения. Я держу ее за руку. Мы надеваем куртки и выходим на пустой пляж. В свете луны все вокруг кажется синим и холодным как лед. На пляже ни души. Мир принадлежит нам.

Я затягиваю капюшон Брит, а она затягивает мой. И словно персонажи из мультика, мы бредем к линии прибоя. Просто ради смеха мы пытаемся поцеловаться. Нам неудобно, словно мы пытаемся включить свет в комнате носом. Но мне нравится.

– Никогда не был на этом пляже, – говорю я.

– Чисто технически его не существует, – отвечает Брит. – Этому городу, – она показывает пальцем, – он не нужен. И тому тоже. О, а вот и свечение.

Сперва мне кажется, что это просто лунный свет отражается от пены, но потом глаза привыкают к темноте и я вижу то, о чем говорила Брит, – инопланетное синее сияние, то вспыхивающее, то угасающее в плеске волн. Пик свечения.

– Мой брат изучает морскую биологию, – говорит Брит. – Он мне это так объяснял: сияние вызвано водорослями динофлагеллятами, свечение – их защитная реакция, она включается тогда, когда их слишком сильно бьет волной. Так что на самом деле за красотой скрывается нечто иное – эти организмы переживают стресс.

– Очень сожалею, динофлагелляты, – говорю я.

Моя рука пробирается под куртку Брит и ложится ей на талию. Брит цепляет пальцами мой ремень. И мы стоим, уютно обнявшись. Кажется, мы знаем друг друга уже целую вечность. Может, именно поэтому люди женятся? Потому что им вдвоем так комфортно и хорошо? Я бы вот хотел наслаждаться этим приятным чувством как можно дольше.

Наверное, со стороны мы выглядим смешно. Полная луна висит низко, словно лампа. Поверхность океана переливается, будто бы она из ртути. Я засовываю руку в карман куртки, в наш маленький уютный мирок, и достаю две пары наушников – для меня и для Брит. И включаю музыку на телефоне. А потом просто наблюдаю за тем, как меняется ее лицо, пока она слушает композицию, которую я назвал «Песней Брит». Брит молчит. В ее глазах серебром и золотом мелькают отражения воспоминаний, я словно смотрю музыкальный клип.

Трек склеен из кусочков записей, сделанных мною во время наших с Брит встреч. Там есть звон посуды из «Старперцев», обработанное слово «прекра-а-а-асно», произнесенное во время игры в Let’s Heart Dancing, и просто фоновый шум, записанный в доме Брит во время нашей совместной работы над заданием по алгебре. А поверх всего этого я наложил шум воды в озере Надежды. В одном треке – вся наша история, короткая, но прекрасная.

Декорации вокруг нас идеальные, и мы стоим с наушниками, будто слушаем саундтрек к фильму, и сами словно превращаемся в звезд первой величины из всем известного и всеми обожаемого фильма о любви. Я знаю, что должно сейчас произойти в фильме. Все знают. Мы целуемся. Долго, очень долго. А потом она говорит это.

– Я тебя люблю.

Она произносит эти слова так, словно они – информация, которую срочно надо было сообщить. Как будто она хотела, чтобы я об этом узнал немедленно. И едва она это произносит, в ее взгляде появляется беспокойство. Я чувствую, что она ждала от меня ответного признания. Ждала, что я тоже скажу: «Я тебя люблю». А теперь она, наверное, думает: а что, если нет? Что тогда ей делать со всем этим белым песком на пляже? И со свечением в океане? И с этой чертовой луной?

Что делать? И тогда Брит повторяет: «Я люблю тебя, Фрэнк Ли». В нашем фильме ночь сразу же становится ненастоящей, а картинка – черно-белой. Песня заканчивается. Мы вынимаем наушники, теперь вместо саундтрека океанский прибой и ветер.

Люблю ли я Брит? Люблю. Думаю, что люблю. Однако есть что‐то, что меня смущает. Что‐то не совсем так. Что‐то не то. Могу ли я это изменить? Не знаю. Смогу ли я с этим свыкнуться? Смогу ли я с этим жить дальше? Я понимаю, что проблема во мне. У Брит никакой проблемы нет. Для нее любовь – это просто. Моя же любовь к ней как бы немного деформирована. Какая‐то нестандартная любовь. Любовь, идущая обходными путями. Но это же все равно любовь, разве нет? Так какая тогда разница? Я понятия не имею. Я никогда раньше не любил.

Из этой ситуации есть два выхода. Я могу сказать: «Черт с ним, я ничего не знаю о любви, поэтому подожду и попытаюсь с этим вопросом разобраться». Или могу сказать: «Черт с ним, я ничего не знаю о любви, так что я идеальный кандидат на роль подопытного кролика и готов попробовать».

Я точно знаю, что хочу любить Брит. И это что‐то да значит. Да, меня от Брит отделяет нечто ускользающее, несовершенное. Но я заклею эту дырку жвачкой – вдруг все склеится? Такой вот обходной маневр. И я говорю это: «Я тоже тебя люблю».

Лицо Брит озаряется радостью. Значит, зря она волновалась. Мы стоим на холодном берегу, но нам тепло, мы как престарелая пара, которая смотрит на горизонт времени. У Брит мудрая душа. Я это чувствую. Она обладает завидным терпением, несвойственным юному возрасту. Наши сверстники – большинство из них – в такой момент посрывали бы друг с друга одежду и занялись бы любовью прямо на пляже. Но Брит не принадлежит к большинству.

Мы оба чувствуем, что опять настало время поцелуев, и мы целуемся. Она пахнет зашедшим за горизонт солнцем, мускусом и мороженым. Я расстегиваю молнию своей куртки, Брит – своей. Молнии у нас одинаковые, так что мы соединяем наши куртки в один теплый кокон. Она прячет руки в кокон и обнимает меня, чтобы прикоснуться подушечками пальцев к моему торсу.

– Я люблю тебя, – шепчет она, словно засыпая. – Как приятно наконец это сказать. Я тебя люблю.

Мой телефон в кармане вибрирует. Время возвращаться на базу.

– Я тоже тебя люблю, – говорю я.

Я говорю это для того, чтобы убедить самого себя. Мне кажется, чем чаще я буду повторять эти слова, тем легче мне будет поверить в их искренность. И в конце концов эта созданная мною самим правда постепенно переплетется с нитями моей реальности, перестанет сковывать движения и превратится в любимую рубашку, которую хочется носить каждый день.

Глава 15

Одиночество вдвоем

Мы возвращаемся. Я смотрю вперед, на светлый треугольник дороги, выхваченный из тьмы фарами. Мы придвинулись ближе друг к другу и сидим, соприкасаясь плечами. Я крепко сжимаю руль.

Между нами произошло что‐то необратимо официальное. Мы сказали друг другу три слова, которые далеко не все говорят друг другу. Мне довольно сложно точно выразить то, что именно означают эти три драгоценных слова. Это пакт, декларация – мы чего‐то достигли. И в то же время от чего‐то отказались. Слова «Я тебя люблю» стали для меня своего рода криком о помощи. Ты произносишь их, и остается только надеяться на то, что судьба смилостивится.

ЯлюблютебяБритялюблютебяБрит.

– Подвинься поближе, – прошу я ее, и Брит это делает.

Вести машину так не очень безопасно – я не вижу зеркал и держу руль только одной рукой, но мне на это наплевать, потому что дорога прямая и мне пока надо просто ехать вперед. Мы доезжаем до дома Брит, она выходит из машины и шепчет мне в открытое окно:

– Я люблю тебя. Я люблю говорить, что люблю тебя. Я сегодня словно выучила новое слово.

Я тянусь к окну, она перегибается через дверь и, наклонившись, один раз быстро целует меня, словно игрушка-птичка, которая клюнула зернышко. Я смотрю ей вслед, пока она поднимается по ступенькам крыльца. Когда она доходит до красной входной двери, мой телефон вибрирует. Дурацкие уведомления календаря. Я достаю телефон, чтобы отключить сигнал, и понимаю, что это не календарь.

– Все в порядке? – спрашивает меня Брит. Она видит, что мое лицо подсвечено в темноте экраном.

– Какой‐то спам, – отвечаю я.

Она посылает мне воздушный поцелуй и исчезает за дверью. Я снова перевожу взгляд на экран: «Привет, я все еще в этом хипстерском районе… Можешь подвезти, если еще домой не уехал?», «Ужасный вечер», «Мы опять, блин, поссорились», «Эй! Ты тут?».

Это Джо. Почему она до сих пор там? Где Ву? Почему он ее не подвез? «Уже еду», – пишу я ей ответ. Я включаю передачу и разворачиваюсь.

* * *

Когда я подъезжаю к галерее, Джо сидит на скамейке в виде сэндвича из мороженого и курит сигарету. Реально курит, глубоко затягиваясь. Я подхожу к ней, выдергиваю у нее изо рта сигарету и бросаю в лужу.

– Ты, блин, почему куришь?

– Теперь мне придется стрельнуть еще одну сигарету, – отвечает Джо.

Позади нас, на залитой светом аллее, хипстеры убирают гигантские вафельные рожки и вафельные брикеты размером с матрас. Ладно хоть Джо сидела тут в темноте не совсем одна.

– Пошли, – говорю я, – уже очень поздно. Нам надо вернуться домой, пока родители не начали беспокоиться.

Джо хватает меня за руку и заставляет сесть рядом с собой на скамейку. Потом достает телефон и поднимает его, чтобы сделать пару селфи вместе со мной.

– Это еще зачем? – спрашиваю я.

– Сделай счастливое лицо и заткнись.

Я кисло улыбаюсь. А вот Джо уверенно наклоняет голову, делает губки уточкой и показывает пальцами знак V. А потом отправляет фото маме.

– Моя мама это увидит, отправит твоей, они будут визжать от радости, как поросята. А мы с тобой получим еще пару часов, – говорит Джо и с отвращением зашвыривает телефон в сумку.

Я все еще перевариваю то, как она быстро преобразилась для селфи – от грусти до радости и обратно всего за несколько секунд.

– У тебя серьезные проблемы с психикой, – говорю я.

– Нет, это у тебя проблемы, – отвечает Джо.

– Очень остроумно.

Она с недовольным видом причмокивает.

– У тебя есть жвачка или конфетка? Вкус во рту омерзительный.

– Курить – это все равно что пососать большой палец на ноге Сатаны, после того как тот пробежался утром по девятому кругу ада, – говорю я.

– Сатаны не существует.

– Ты здесь всю ночь вот так собираешься сидеть?

Джо пытается что‐нибудь придумать, но у нее не выходит. Я вдруг замечаю, что она очень грустная. Просто ужасно грустная.

Я придвигаюсь к ней и спрашиваю:

– Эй, что у тебя стряслось?

Она начинает моргать. Она все моргает и моргает, и вдруг по ее щекам сбегают две идеальные слезинки. Джо моргает еще раз – и теперь по ее щекам бегут переливающиеся в свете огней реки. Она плачет и злится. Злится из‐за того, что плачет. Или, может, из‐за того, что я вижу, как она плачет. Что бы там ни было, она вдруг хватает меня за плечи и утыкается лицом мне в грудь.

– Мне кажется, Ву меня бросит, – бормочет она и несколько раз громко всхлипывает. – И мне кажется, что я этого заслуживаю.

Я чувствую тепло ее разгоряченного лица. Мне прекрасно видно ее макушку. Можно даже разглядеть зеленые прядки в волосах. Джо пахнет усталостью. В верхней части левого уха у нее пустые дырочки из‐под пирсинга. Их целых три. Модная шалость.

– Он тебя не бросит, – успокаиваю я ее, – вы вместе уже вечность.

Она только крепче прижимается лицом к моей груди.

– Он меня ненавидит. Я сама заставила его меня возненавидеть. Фрэнк, я ужасный человек.

Я заставляю ее поднять голову, чтобы посмотреть ей в лицо.

– Да что, черт возьми, произошло?

Она начинает нервно шевелить пальцами, словно плетет невидимую нить.

– Короче, мы едим отстойную еду в этом отстойном ресторане, – говорит Джо, – и он, типа: «Фрэнкенбрит вместе всего несколько недель, но кажется, что они скоро поженятся, будут жить долго и счастливо и все такое». – Она изображает Ву с его неформальным калифорнийским подростковым акцентом.

– Он сильно преувеличивает, – осторожно говорю я.

– А он дальше: «Брит уже познакомилась с родителями Фрэнка на барбекю и все такое, и я точно знаю, что Фрэнк встречался с ее родителями».

– Да, но…

– Типа: «Почему у нас все не как у Фрэнкенбрит? Мы с тобой вместе уже вечность, бла-бла-бла, но почему‐то у нас все не как у Фрэнкенбрит».

Она снова начинает часто моргать и опять прижимается лицом к моей груди, чтобы скрыть слезы.

– И на самом деле он совершенно прав, – продолжает Джо, – потому что я ужасный человек.

Я трясу ее за плечи:

– Перестань. Ты вовсе не ужасный человек.

Глаза у нее теперь красные и припухшие, будто Джо от всего этого устала. Она бьет кулаком по своей ладони:

– Мне надоело прятаться и делать вид, что у нас с тобой роман. Я просто не хотела больше притворяться, не хотела больше врать.

Я киваю, как болванчик:

– Эй, эй, стоп!

Она снова бьет себя кулаком по ладони:

– И все это время Ву даже понятия не имел, что мои родители настоящие расисты и плохо к нему относятся… И я…

– Джо, что ты натворила?

– Сказала ему все как есть.

Я замираю. Даже хипстеры позади нас затихли. Свет за нами, там, где они возились, выключается. Джо как будто вся сжимается.

– Не может быть.

– Мы вместе уже почти два года, и все это время я ему ничего про это не говорила, потому что боялась его обидеть. Ну кому будет приятно услышать такое?

– Подожди-подожди, – говорю я. – Так что именно ты ему сказала?

– А он такой: «Ты мне врала» и «Ты меня стесняешься». А я ему: «Нет. Что ты такое говоришь?» Но это было так себе оправдание. Какая девушка будет прятать парня от родителей почти два года?

Она снова ударяет себя по раскрытой ладони кулаком, а потом бьет себя в виски:

– Я ужасная. Хуже некуда.

– Джо, – осторожно спрашиваю я, – а ты рассказала Ву о нашем с тобой договоре?

Она переводит взгляд на меня:

– Конечно, нет. Ты дурак, что ли?

– Слава тебе Господи, миленький Боженька! – отвечаю я.

– Я просто сказала ему, что почти два года прятала его от своих родителей, – говорит она с грустью. – Врала всем, по сути.

Мы оба смотрим вперед, на дорогу, где лежит странный предмет, похожий на чернику размером с футбольный мяч.

– Мы оба лжем, – говорю я. – Значит, мы оба с тобой ужасные. Оба хуже некуда.

– Послушай, мне от этого не легче.

– Я к тому, что ты не одна, – говорю я, хватаюсь руками за край сэндвича-скамейки и начинаю болтать ногами.

– Что, одиночество вдвоем? – спрашивает Джо. – Нет такого мира, где мы с тобой могли бы жить так, как нам хочется.

– Да ладно тебе, – говорю я.

Хотя, может, она и права. Хотя, может, стоит сохранять оптимизм? Хотя, может, только дурак в моем положении сохранил бы оптимизм? Ведь сколько бы мне ни было лет и как бы далеко я ни уехал от дома, я все равно не смогу любить того, кого хочу.

Что же получается – чтобы любить того, кто мне нравится, мне придется ждать смерти мамы с папой? Чего‐то тебя занесло, Фрэнк.

– Так, значит, Ву тебя здесь просто бросил? – спрашиваю я.

– Нет, я от него сама ушла, – отвечает Джо, морщась от неприятных воспоминаний. – Я реально хуже некуда.

– Не понял.

– Я сказала ему, что мне сложно жить с родителями-расистами, поэтому он должен с пониманием относиться к моей ситуации. А потом я встала и ушла, а он остался сидеть за столом.

Идиотизм ее поступка поражает.

– Вау.

– Хуже некуда – это про меня.

– Это точно.

– Заткнись.

Я копаюсь в воспоминаниях:

– Да, действительно, не знаю никого хуже тебя.

– Заткнись, – тянет Джо с улыбкой, но через секунду снова становится грустной. – Он не отвечает на сообщения. Я обидела парня, который мне небезразличен. Это совсем не смешно.

– Конечно, не смешно, – соглашаюсь я. – Но ты вовсе не ужасный человек.

Я обнимаю ее. Она кладет голову мне на плечо, и мне нравится это ощущение. Я держу ее за острые плечи, они совсем не такие мягкие, как у Брит, и думаю: а вдруг Джо занимается спортом – бегает или прыгает, отталкиваясь сильными ногами, а я и не знаю? Я прижимаюсь щекой к ее макушке и вдыхаю запах ее волос. Она пахнет послеобеденным сном на солнце. Я прижимаюсь губами к ее волосам.

«Хм, – думаю я, – одно движение губ – и будет поцелуй».

– Может, все это только к лучшему? – бормочу я. – Я о том, что вы поругались…

– Ты предлагаешь окончательно с ним порвать?

– Это уже слишком тяжелый разговор, – отвечаю я. – Забудь. Ты любишь Ву. Ву любит тебя.

И я незаметно целую ее волосы. Просто потому, что не хочу, чтобы она грустила. Один поцелуй может поднять настроение.

– Я люблю Ву, Ву любит меня, мы счастливая семья, – тихонько напевает Джо. Потом она поднимает голову. – А я люблю Ву?

Мой телефон вибрирует. Это мама. Я отвечаю сообщением: «Скоро буду».

– Я так понимаю, вы уже признались друг другу в любви?

– Не один раз, – отвечает Джо, кивнув.

– И каждый раз ты действительно чувствовала, что любишь его?

– Думаю, что да. Впрочем, не знаю. Ничего не знаю.

– Подожди, что ты хочешь этим сказать? Ты, может, и не любишь Ву?

– Нет! – восклицает Джо. Она отчаянно пытается найти подходящие слова, но не находит. – Просто сегодня я поняла, что всегда держала его на расстоянии вытянутой руки, вот так. – Она протягивает руку, упираясь в меня ладонью. – И так было всегда. Поэтому я подумала: «Можно ли говорить, что любишь человека, если всегда держишь его на расстоянии?»

Я держу ее ладонь двумя руками, наслаждаясь изяществом тонких линий. Она обхватывает мое запястье. Вопрос Джо был риторическим, но я понимаю, что ответ – если быть до конца честным – будет отрицательным. Мой телефон снова вибрирует. Это опять мама. «Уже выезжаю, скоро буду, обещаю», – пишу я в ответ. Я все никак не разберусь с фразой «Я тебя люблю».

– Что конкретно ты имеешь в виду, когда говоришь: «Я тебя люблю»?

Джо роняет руки на колени:

– Не знаю, Фрэнк. У меня такое чувство, что это просто слова, которые принято произносить в такой ситуации. Типа ритуала или привычки. Пара повторяет эти слова, чтобы дать всем понять: «Эй, посмотрите на нас, мы вместе».

Это очень похоже на правду. Жвачка, на которой держится моя любовь к Брит, все еще на месте. Но надолго ли?

– Черт, – бормочу я.

– Что? У вас сегодня с Брит что‐то случилось? – спрашивает Джо.

– Да. Нет. Может быть, – отвечаю я и смущенно улыбаюсь.

Она тут же садится ровнее, будто не хочет больше грустить.

– Давай рассказывай.

Я вижу нас с Брит на пляже. Луна, песок и все такое. Мое сердце пропускает один удар. Что это?

Я дрожу или содрогаюсь? От радости или от страха? Или это две стороны одной и той же медали?

– Ну… – начинаю я. – Мы сегодня вечером были на пляже. Только мы вдвоем. Совершенно одни.

Она наклоняется ближе:

– И-и-и?

– Мы бредем по песку…

– Вы сделали это? – спрашивает она, как маленький чертенок.

– Нет, не сделали.

– Я держу за вас кулачки, ребята. Даже если мы с Ву расстанемся, я готова просто сидеть в кафе одна хоть всю ночь, чтобы вы могли побыть вместе.

– Ну до этого, может, еще и не дойдет.

– Вы просто созданы друг для друга, – говорит она, а потом берет меня двумя пальцами за мочку уха и три раза трет подушечками пальцев, словно мое ухо – это талисман, дарующий удачу.

Потом она убирает руку и спрашивает:

– А потом что было?

Я долго думаю, подбирая слова.

– Мы стоим на пляже. Я знаю, что она сейчас скажет. Я чувствую это. Такое чувство, что сейчас будет припев песни, которую ты знаешь, хотя и слышишь ее впервые.

Она не отрывает от меня взгляда:

– Я не очень понимаю вас, меломанов, но я тебе верю.

– Такое чувство, что она все это спланировала. И когда она это говорит, меня будто накрывает волной, хотя именно этого я и ожидал. Странно?

– Блин, да что она сказала?

– Она сказала: «Я тебя люблю».

– Я тебя люблю, – задумчиво повторяет Джо.

Я киваю.

– Да, «Я тебя люблю».

Мой телефон снова вибрирует. Это опять мама. Я вздыхаю – ну сколько можно! – и отправляю ей автоответ: «Скоро буду дома».

Но едва сообщение улетает, мой телефон снова начинает вибрировать. Опять мама.

– Го-о-о-споди, – бормочу и отвечаю на звонок.

– Фрэнки-младший, – говорит мама, – Фрэнки-младший, где ты? Ты приезжать прямо сейчас.

– Мам, я уже в машине сижу.

– Ты приезжай прямо сейчас. Пожалуйста, – повторяет мама.

Что‐то явно не так. Ее голос дрожит. И еще – она никогда не говорит «пожалуйста».

– Мам, – говорю я, – все в порядке?

– Папа, – отвечает она, – мы сейчас в больница. Они стрелять.

Джо смотрит на меня и вдруг накрывает своей ладонью мою. Джо тоже поняла: что‐то случилось.

– Один человек с пистолет, – плачет мама, – он стрелять папа. Он стрелять папа!

Встряхни мир, переверни его и посмотри, что вышло

Глава 16

В режиме «Поживем – увидим»

Больница серовато-зеленая. Я заполняю специальную форму, для того чтобы меня пропустили, и просовываю бумагу в окошечко.

– Вы вместе? – спрашивает женщина, сидящая за толстым стеклом.

Я утратил способность понимать английский, поэтому за меня отвечает Джо:

– Нет, мы просто… – она оглядывается, – мы просто друзья.

– Я не спрашивала, женаты ли вы, – отвечает женщина.

Мы садимся на жесткие пластиковые стулья. «Мы приехали», – пишу я маме. «Здесь доктор, секунда, ок, я скоро выйти, пока». – «Как папа?» – «Папа ок, стабильно, ты не волноваться». – «Что значит стабильно?» Она не отвечает. Видимо, разговаривает с врачом.

Практически все иногда втайне мечтают освободиться от родительских правил и ограничений. Все иногда представляют себе, что живут, вырвавшись из‐под гнета семьи. Но, черт подери, я только что ощутил, как силы, которые мне неподвластны, дернули за нить, связывающую меня с папой, и сейчас я очень рад тому, что она не разорвалась. Я не знаю, что именно связывает меня с папой. Но я точно знаю, что эта связь мне нужна, хочу я того или нет.

Однажды, когда я был маленьким, я спросил Ханну: «Ты любишь маму с папой?» И она прошептала в ответ: «Мы должны их любить, разве нет?»

Мы с Джо ждем. Она обнимает меня за плечи, притягивает к себе и шепчет:

– С твоим папой все будет хорошо. – И она вытирает слезу, которую я даже не заметил.

Потом Джо кладет мою голову себе на плечо. Совсем недавно все было наоборот. Мое сердце будто стало свинцовым, мне тяжело его тащить в одиночку, поэтому Джо мне помогает. Она довезла нас до больницы. Она оформляла нам пропуска сюда. Я поднимаю глаза и вижу маленького мальчика. Он сидит напротив нас, выглядывает из‐за спинки стула. Наверное, ждет, что я поцелую Джо. Он решил, что мы пара.

Вж-ж, вж-ж. Это Кью. Я снимаю блокировку с телефона и отдаю его Джо.

– Прочитай вслух, – прошу я. Не уверен, что вообще сейчас смогу сформулировать связное длинное предложение.

– Ты хочешь, чтобы я прочитала сообщение в твоем телефоне?

– Я человек, которому нечего скрывать, Джо Сонг.

– Ну да, – бормочет Джо и начинает читать сообщение: – «Полагаю, что сегодня романтический маскарад прошел превосходно. Верно, старина?»

Она опускает телефон:

– Вы реально так общаетесь?

Я провожу онемевшей ладонью по лицу, как уставший король.

– Просто напиши ему, что происходит.

Джо пишет Кью. Кью, тут же забыв про высокопарный старомодный тон, сообщает, что немедленно приедет в больницу.

– Блин, – говорю я. – Напиши ему, что больница далеко. И уже очень поздно.

– Он уже в машине, – отвечает Джо. – Настоящие друзья иногда невыносимы, да?

Я улыбаюсь ей, она улыбается мне. Напротив нас маленький мальчик громко хихикает, глядя на нас.

Вж-ж, вж-ж.

– Это Брит, – говорит Джо, протягивая мне телефон.

– Читай, – отвечаю я.

Джо смотрит на меня: «Ты серьезно?»

– «Я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю». Эмодзи с глазами-сердечками, эмодзи с глазами-сердечками, эмодзи с воздушным поцелуем, два розовых сердечка.

Я сажусь прямее и смотрю на экран.

– Так ты не наврал про «Я тебя люблю», – говорит Джо.

– Тоже напиши ей: «Я тебя люблю», только никаких смайликов.

Она прищуривается:

– Тебе стоит рассказать ей про папу.

– Ни за что! – отвечаю я и тут же начинаю себя за это ненавидеть. – Она тут же приедет, и тогда…

– …и тогда – ба-дум-тсс! Понятно, – говорит Джо, кивая.

Она пишет: «И я тебя тоже люблю!» – и выключает телефон. Я рад тому, что Джо понимает меня и мне не надо ничего ей объяснять. Если Брит приедет, то мне придется делать вид, что мы с ней не встречаемся, и вообще ее приезд вызовет кучу проблем, а это последнее, что нам сейчас нужно. Джо это понимает, и я этому рад.

Кью периодически сообщает, сколько ему еще осталось ехать, и Джо каждый раз прикладывает мой палец к телефону, чтобы разблокировать его, а потом читает мне сообщения Кью. Джо Сонг обо мне заботится, и мне это нравится.

– Ли? – спрашивает кто‐то.

Мы оборачиваемся и видим худощавого медбрата корейско-американского происхождения. Когда мы с Джо к нему подходим, он морщит лицо, отчего оно становится хмурым.

– Извините, согласно правилам безопасности, навещать пациентов могут только родственники, – говорит медбрат.

– Да ладно тебе, парень, – отвечаю я. – В моего папу только что стреляли.

Он, раздумывая, стучит маркером по планшету с бумагами:

– Хорошо. Пойдемте.

Мы входим в палату – это настоящая палата с дверью, а не кровать, отгороженная ширмами, и медбрат говорит что‐то по‐корейски, я не понимаю, что именно. Потом я замечаю папу, он лежит в кровати и смотрит на меня поверх прозрачной кислородной маски. Мама, склонившись над ним, ловит каждый его вздох.

Я благодарю медбрата и подхожу ближе к папе. Из-под одеяла торчат какие‐то трубочки, подключенные к огромному шприцу, к капельнице и еще к чему‐то. Мама поднимает на нас глаза:

– Айгу, Джо, ты не надо приходить.

– Мам, как папа? – спрашиваю я.

Мама начинает снимать вещи со стула, чтобы Джо могла присесть.

– Слишком далеко. Ты за руль?

В папу стреляли, я только что вошел, а мама ведет себя как хозяйка, которая принимает гостей.

– Мам, что, черт побери, произошло?! – рявкаю я.

– Почему ты кричать, Фрэнк?

– Прости! – рявкаю я.

– Фрэнк, Фрэнк, может, присядешь? – предлагает Джо.

– Я уже насиделся.

Джо нежно обхватывает мое запястье холодными пальцами, и я расслабляюсь.

– Они стрелять три раза, – говорит мама. – Один попасть в легкое и сломать ребро. Делать дырка. Доктор сделать перевязка. Хороший доктор. Как ты – кореец, но не говорить по‐корейски.

Мне хочется огрызнуться: «Ну извини, что вырос не в той стране». Настроение у меня плохое. Я хочу знать, что произошло.

– Мам. – Я не могу говорить спокойно. – Кто стрелял в папу? Когда? Насколько серьезно ранение?

– Американец. Белый, он войти, – отвечает мама с ненавистью. – Я его никогда не видеть. Белый покупатель только Чарли, да? Этот человек войти, спросить папа, сколько стоить лотерейный билет. Он такой глупый.

– Рядом с лотерейными билетами приклеен ценник, – говорю я. Я это точно знаю.

– Потом он достать старинный пистолет и стрелять.

– Бмф-бмф, – произносит папа из‐под кислородной маски.

– Что? – переспрашиваю я.

– Маленький пулька, калибр 22. Белый человек, он убегать. – Мама вдруг начинает смеяться. – Сначала папа чувствовать себя нормально, не много боли. Он звонить полиция. А потом – ох! Сложно дышать. Потому что маленький-маленький дырка в легкое.

– Йа укей, – бормочет папа. «Я о’кей».

– Так, значит, этот парень даже денег не взял? – уточняет Джо.

– Не взял, – отвечает мама. – Он идти еще в три магазин: в магазин пожарная сигнализация, магазин фильтры для очистка вода, в dambae-jip, стрелять всех, нигде денег не брать.

Dambae-jip значит «табачный магазин».

– Полиция его поймать. Сумасшедший белый человек.

– Подожди, его уже поймали? – спрашиваю я.

– Они поймать. Он стрелять еще три человека. Никто не умереть. Все о’кей. Доктор говорить, папа будет о’кей.

Я начинаю оседать на стул. Джо ловит меня на полпути и помогает опуститься, чтобы я не промахнулся мимо стула.

– Безумие какое‐то, – говорит Джо.

– Я купить большой пакет Nachitos, – говорит мама. – Хотите Nachitos? Слишком острый. Папа такой любить.

– Нет, спасибо, миссис Ли, – вежливо отвечает Джо. – Не могу есть еду, которая слишком maewo.

– Ты не любить maewo? – переспрашивает мама.

Maewo значит «острый». Мама улыбается, потому что она тоже терпеть не может острую еду. Я видел, как она однажды посыпала чипсы Nachitos на рис, чтобы они были не такими острыми. Это нелепо. Так же нелепо, как моя привычка есть Nachitos палочками, чтобы кончики пальцев не стали яркооранжевыми.

Пока мама с Джо обсуждают острую еду, я позволяю себе отключиться. В папу стреляли. Пуля оказалась маленькой, а рана относительно неопасной. А если бы пуля была чуть‐чуть побольше? А если бы она попала не в правую сторону, а в левую? Если бы прошла сквозь сердце? Мне хотелось бы, чтобы этот момент был… каким‐то более торжественным и запоминающимся, что ли. Вместо этого мама продолжает болтать об острой еде с Джо, которая сидит как примерная корейская дочь. Она даже держит колени вместе и положила на них руки.

Папа из‐под маски смотрит на меня. Выглядит он неважно. Я еще никогда не видел его таким слабым, и на мгновение я представляю себе, каким беспомощным он может стать в старости. Но папа улыбается. Папа счастлив. И я понимаю, почему он счастлив. Мама заботится о нем. Джо заботится обо мне. Мы все вместе. Его сын выбрал себе правильную девушку. Все мы прекрасно понимаем, что над нами на крыльях пролетела смерть и все мы живы. И в этой комнате с изумрудными стенами нам даже уютно.

Я бросаю взгляд на экран своего телефона. Кью должен подъехать через двадцать минут. От Брит ничего нет. Да и с чего бы ей мне писать? Уже поздно, и она наверняка спит и видит сны. И в этих снах мы представляемся ей настоящей парой.

– У тебя все в порядке? – спрашивает Джо.

Дышу все быстрее и быстрее.

– Давай… выйдем… на улицу?

– Да, конечно, – отвечает она, помогая мне встать, а потом замечает мой пустой взгляд. – Пошли. Миссис Ли, мы скоро вернемся.

Джо ведет меня по запутанным коридорам больницы, словно секретный агент, который выводит в безопасное место президента. Наконец мы выходим на улицу, в холод ночи, и останавливаемся в столбе яркого синевато-зеленого света, прямо под фонарем. Поставив ладони на колени, я пытаюсь отдышаться.

– Дыши помедленнее, у тебя паническая атака, – говорит Джо. – Глубокий вдох через нос, медленный выдох через рот. Вот так. И тяни звук «ш».

– Ш-ш-ш-ш-ш, – шиплю я, – ш-ш-шиза, охренеть просто!

Джо давится смехом, но потом ее лицо снова становится серьезным.

– Вдох через нос, выдох через рот, и «ш-ш-ш-ш-шиза, охренеть просто».

– Блин, – говорю я, – я чуть папу не потерял. Ох!

Мне сложно сфокусировать взгляд. В груди сдавило. Я замолкаю.

– Чем тебе помочь? – спрашивает она. – Чем? Может, тебя обнять?

Я киваю. И Джо обнимает меня, и все мои мысли сначала испаряются, а потом кристаллизуются и превращаются во что‐то иное. Мои руки сами обхватывают Джо. Я и раньше много раз ее обнимал, но не так, не прикасаясь к ней всем телом. Так я не обнимал ее еще никогда. И мне кажется, что я утопающий, схватившийся за спасательную шлюпку.

– А если бы в него попали все три выстрела? – спрашиваю я. – Если бы он истек кровью? А если бы у того парня был пистолет более крупного калибра? Мой папа мог запросто сегодня умереть, но по какой‐то причине все обошлось. А мы тут передаем по кругу пакетик Nachitos, будто просто собрались приятно провести время!

Я продолжаю бормотать.

– Ш-ш-ш-ш, – успокаивает Джо.

– Нет, серьезно, а если бы он умер? Его бы просто не стало, а жизнь просто пошла бы дальше. А он так мало обо мне знает, и я так мало знаю о нем! И если бы он умер сегодня, то, блин, это был бы конец, просто приехал в Америку, где у него родился сын Фрэнк, работал в Магазине, а потом взял и умер. Я говорил тебе, что папа почти ничего не рассказывал мне о своем детстве? Почти ничего! Он и так для меня загадка, а если бы он сегодня умер, то я бы даже не узнал, кого потерял!

– У тебя еще будет достаточно времени для того, чтобы узнать его получше, – говорит Джо. – Он тебя еще достанет, обещаю.

– Но он же мог умереть, Джо.

– Он поправится.

– И тогда это был бы он, конец. Все!

– Он обязательно поправится.

Она отстраняется, чтобы посмотреть мне в лицо, и принимается утирать мне слезы рукавами, то одним, то другим – левым, правым, потом снова левым и опять правым.

Я провожу рукой по ее волосам, вижу зеленую полоску и улыбаюсь. Слезы вдруг отступают. Лицо распухло и горит, словно в него только что попали футбольным мячом.

– Спасибо, – говорю я.

– У тебя карие глаза, – говорит Джо.

– Нет, черные, – отвечаю я.

– Нет, карие. – Она поворачивает мое лицо к свету и внимательно вглядывается в радужку. – Ага. Точно карие.

«Всю жизнь, – думаю я, – я заблуждался по поводу цвета своих собственных глаз».

– Оп-па! – раздается чей‐то голос.

Это Кью. Мы с Джо отстраняемся друг от друга.

– Привет, – говорю я.

Кью изучает мое лицо.

– Ты плакал.

– Так и было, друг мой.

– А я всегда говорю: поплачь, не держи в себе. Как папа?

– Он поправится. Мы только что разговаривали с врачом.

– Мои холодные руки помогут снять отек с твоего лица. У меня вечно проблемы с циркуляцией крови, – говорит Кью и прикладывает ладонь к моей левой щеке.

– О, у меня тоже плохая циркуляция, – заявляет Джо и протягивает руку Кью, чтобы тот в этом убедился.

Кью поражен. Джо прикладывает ладонь к моей правой щеке.

Наверняка с стороны мы смотримся довольно нелепо. Странное трио, озаренное светом фонаря. Я вынимаю телефон и начинаю писать сообщение.

– Ты пишешь Брит? – спрашивает Кью.

– Нет, – отвечает за меня Джо. – А то она приедет…

– …и тогда – ба-дум-тсс! – говорит, кивая, Кью.

«Привет! В папу стреляли в Магазине. Мы сейчас в больнице. Пробито легкое, но опасности для жизни вроде как нет. Врачи перешли в режим "Поживем – увидим"». Я жду ответа. Две минуты тянутся вечность. Только Ханна может так долго не отвечать. И дело вовсе не в часовых поясах.

«Так что говорят врачи? Он пойдет на поправку?» – наконец пишет она. «Да, он обязательно поправится. Мама даже не волнуется». – «Такое не часто бывает. ЛОЛ». – «Просто подумал, что ты должна знать». – «Вообще‐то… мама мне уже написала на почту (!), но все равно спасибо, Фрэнк».

Ого! Мама не писала Ханне целую вечность.

«А всего‐то надо было, чтобы папу подстрелили». – «Ты уверен, что с папой все будет нормально?» – «Уверен». – «Абсолютно уверен?» – «Да, моя старшая сестра Ханна». – «Тогда скажи ему, что я окончательно почернела», – пишет она. Я так хохочу, что Джо и Кью с трудом удерживают ладони на моих щеках. Они читают сообщение Ханны и тоже начинают смеяться.

«Расистка», – пишу я. «Просто смех сквозь слезы, мой хороший». Мои пальцы замирают над экраном. Я никогда раньше не писал ей того, что хочу написать сейчас. «Я люблю тебя, сестренка». И тут же, моментально – Ханна еще никогда так быстро не отвечала – она пишет: «Я тоже тебя люблю, братишка. Надеюсь, что скоро увидимся», – добавляет она. «Ты собираешься приехать домой?» Я долго жду ответа, но Ханна не пишет.

– Это было мило, – говорит Джо, ущипнув меня за щеку.

Теперь я точно знаю, что значат слова «Я тебя люблю». С Брит сегодня вечером они звучали совершенно иначе, и значение их было мне непонятно. Теперь же я говорю их, потому что мы с Ханной оба знаем: однажды мамы с папой не станет и дом Ли больше не будет таким, каким его знал мир.

Останемся только мы с Ханной. И мы будем вспоминать наших безумных родителей, пытаясь собрать всю картину о них целиком. Но мозаика никогда не сложится. И будет сильно отличаться от реальности. Мы облажаемся, а потом мы оба состаримся и умрем. И на этом все закончится.

Глава 17

Все совсем по‐другому

Я открываю глаза. Мне холодно. Левая нога полностью онемела. Что‐то касается моего лица, и я не сразу понимаю, что это моя собственная онемевшая рука. Я оглядываю себя. Мое тело, свернувшееся калачиком, втиснуто в жесткое пластиковое сиденье в комнате для посетителей.

На улице начинает светать. Во рту застоялся привкус Nachitos.

– Который час? – бормочу я.

В поле зрения попадают Кью и Джо. Они смотрят на меня, еле сдерживая смех. В конце концов они сдаются и начинают хохотать. Вот так:

– Бха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Я приподнимаюсь. Все тело будто пронзают тысячи иголок.

– Что?

Теперь уже смеются и сотрудники больницы.

– Доброе утро, спящий красавец, – приветствует меня медбрат, который провел нас с Джо в папину палату. Судя по всему, его смена уже закончилась. – Твоего папу выписывают.

Я вскакиваю, но тут же снова падаю на стул.

– Долго я спал?

Джо с Кью все еще хохочут.

– Долго.

Потом Джо несмело показывает мне пальцем на зеркало. Я подхожу к нему и разглядываю свое отражение. Все лицо покрыто какими‐то цветными каракулями. Нет, не каракулями. Подписями.

– Я попросила всех сотрудников отделения неотложной помощи расписаться на твоем лице, – сообщает Джо. – А пока они это делали, ты храпел. Ты проспал четыре часа.

– Мы любим тебя, Фрэнк, – говорит девушка, сидящая за стеклом.

– Твой папа поправится, – добавляет кто‐то другой.

– Он в эфире, сюжет про него! – говорит администратор и жмет на кнопку пульта, чтобы сделать новости погромче.

– Начинаем утренний выпуск «Проснись, Лос-Анджелес!» с репортажа из Хэнкока, – говорит ведущий. – Прошедшая ночь стала ужасной для этого района. По сообщениям полиции, этой ночью белый мужчина в возрасте приблизительно тридцати пяти лет устроил в четырех торговых точках стрельбу и ранил пять человек.

– Ого! – говорю я.

На экране ненадолго появляется Fiesta Hoy, а потом фото белого мужчины с потухшим взглядом.

– С подозреваемым уже работают детективы и психологи, – продолжает диктор.

– Если бы подозреваемый оказался черным, то его бы застрелили на месте преступления вместо допроса, – говорит Кью.

– Да ладно? – фыркаю я.

– Именно так обычно и бывает, – отвечает Кью.

– Пойду умоюсь.

– Постой, – просит Джо, – дай я тебя сначала сфотографирую.

Она делает кадр.

– Только, пожалуйста, не надо…

– Я не буду, – говорит Джо и прячет телефон в задний карман. Это значит, что она не запостит эту фотку в Snapstory.

* * *

Когда мама вывозит в инвалидном кресле папу, я бросаюсь к ним, чтобы их поскорее обнять.

– О’кей, о’кей, о’кей, – говорит папа, отстраняя меня рукой, как щенка, который хочет его облизать.

– О’кей, о’кей, о’кей, – повторяет за ним мама.

В семье Ли не принято обниматься. Должно быть, объятия для мамы с папой – это проявление животных инстинктов.

– Они писать все твое лицо, – сообщает мне мама, скрывая улыбку, – я расписаться за папу.

– Мам!

– Это Джо начала, – продолжает мама. – Она такой смешной. Особенно для девочка.

– Для девочки? – смеется Джо.

Мы оба закатываем глаза, но вовсе не сердимся.

– Девочка должен быть умный, тихий и спокойный, – говорит мама, – но Джо сумасшедший.

«Именно поэтому она такая крутая», – думаю я. Да к черту все! Это же правда! И я говорю это вслух:

– Именно поэтому она такая крутая.

Папа роняет пакет с вещами, и Кью его тут же поднимает.

– Спасибо, Кью, – благодарит его папа.

– Не за что, мистер Ли.

– Смешное имя – Кью[29], – говорит папа.

– Я рад, мистер Ли, что вам оно нравится так же, как и мне.

Мы вывозим папу на парковку, залитую утренним солнцем. Мама держит меня за руку совсем как в детстве. Рядом со мной Джо. Кью положил мне ладонь на плечо. Как это ни странно, мне кажется, что сегодня самый счастливый день в моей жизни. Удивительное чувство. Мы сегодня многое пережили, все вместе, впятером. Мой телефон вибрирует: «Ты где? Кью с тобой?» Это Брит. Сегодня понедельник, сейчас у нас алгебра.

– Точно, – говорю я. – Сегодня же учебный день.

– А завтра следующий тест, – напоминает Джо. – Я сегодня не пойду в школу. Надо отоспаться. И тебе советую. Сон перед экзаменом так же важен, как и подготовка.

Кстати, за первый тест я получил 1310 баллов. Неплохо, но для Гарварда этого недостаточно. Джо тогда набрала очень мало – 1280 баллов. А Кью – 1590. До идеального результата ему не хватило всего 10 баллов, и это его очень расстраивает.

– Нельзя просто взять и не пойти в школу из‐за подготовки к тесту, – говорит Кью.

– Именно так я и поступлю, – отвечает Джо.

– Ты действительно сумасшедшая, – заявляет Кью.

Мы смеемся. Но я быстро замолкаю, потому что представляю себе, как Брит сидит в классе и смотрит на мой пустой стул. Она даже не представляет, что я пережил сегодня ночью. И все это из‐за меня. Все из‐за того, что я не пускаю Брит в свою жизнь.

Но разве это не мои родители не дают мне ее впустить?

Я как бы смотрю на нас со стороны: мы впятером идем, у нас все хорошо. Раннее утро, воздух свежий и влажный. Кажется, что все мы счастливы, веселы и открыты для всего, что готов преподнести нам мир. Так почему же мама с папой видят в Брит только белую девушку и ничего больше? Как такое может быть сейчас, когда судьба только что напомнила нам, что все мы равны перед смертью и наша жизнь может оборваться в любой момент?

Родители считают, что Джо – идеальная девушка, хотя на самом деле она далеко не такая. Они считают, что Кью – просто школьный приятель, хотя он мне как брат. Интересно, как тогда они воспринимают меня самого? И кто на самом деле мои мама с папой? Какие они? Того, что я знаю о них (а я знаю не много), явно недостаточно для того, чтобы их понять. В них есть глубины, которые я еще не открыл и, наверное, никогда не открою.

Я понимаю, что на самом деле хорошо знаю всего несколько человек и всего несколько человек хорошо знают меня. Один из них Кью. После всего, что случилось прошлой ночью, в их число официально вошла Джо. Я знаю Брит, но Брит не знает меня таким, каким я был этой ночью. И в этом виноват я сам. Утро неожиданно становится сухим и жарким, а солнце слепящим.

– Пожалуй, поеду в школу, – говорю я. – Только сначала отвезу домой маму с папой.

– Нет, мы ехать в Магазин, – говорит папа.

– Это просто безумие!

– Покупатель ждет, – говорит мама. – И сегодня приехать полиция. Они фотографировать и брать показания.

– Послушайте, можно же взять выходной, – предлагаю я. – Ничего не случится с Магазином за пару дней! В папу же стреляли!

Кью кладет ладонь на мою руку:

– Эй, позволь им быть собой. И сам тоже будь собой.

– Вот и я всегда так говорю! – восклицает Джо.

Они с Кью дают друг другу пять. Удар Джо оказался настолько сильным, что Кью потом еще долго поглаживает свою руку.

* * *

К моему удивлению, мама действительно отвозит папу в Магазин. Кью садится за руль папиной QL5, сначала мы забрасываем Джо домой, а потом едем в среднюю школу Паломино, базу команды «Конкистадоры».

Мы приезжаем в школу к обеду. Я не голоден (я даже не знаю точно, сколько сейчас времени), но все равно отправляюсь в кафетерий.

– Нам надо разделиться, – говорю я Кью.

Он на мгновение задумывается, а потом отвечает:

– Хорошая идея.

Он понимает: если Брит увидит нас вместе, она догадается, что этой ночью что‐то произошло, а я не хочу, чтобы она вот так об этом узнала. Я приехал в школу не потому, что не хотел портить свою безупречную посещаемость, а потому, что хотел рассказать Брит о случившемся ночью. Лично. Сохранив достоинство. Но уже слишком поздно – Брит замечает нас вдвоем в коридоре.

– Где вы пропадали? – спрашивает она.

– Э-э-э… – тяну я.

– Мне надо в туалет, – произносит Кью и исчезает, как самый неуклюжий в мире ниндзя.

– У тебя вид, словно ты всю ночь не спал, – говорит Брит, рассматривая мое лицо. – Ты чего, машину чинил? Это смазка у тебя?

Мне казалось, я смыл все каракули с лица, но, видимо, что‐то осталось. Объяснить, что у меня с лицом, в двух словах сложно. Можно только пошутить, сказав что‐нибудь типа: «Жаль, что ты этого сама не видела». И я совершенно непроизвольно начинаю смеяться.

– Это подписи.

– Подписи, – повторяет за мной Брит. – У тебя на лице.

– Ночь была просто сумасшедшей. Пойдем за теплицу.

– Хорошо, – смутившись, отвечает она. – Пойдем за теплицу.

Мы идем, и я прижимаю ее ближе к себе, чтобы чувствовать, как ее бедра при каждом шаге двигаются вместе с моими. Я улыбаюсь. Зеваю, потом зеваю еще раз. А потом вспоминаю, что обычно начинаю зевать, когда нервничаю. Брит смотрит на меня, я это чувствую.

– Так что стряслось? – шепотом спрашивает она.

– Сейчас расскажу.

Мы поворачиваем за угол, проходим по пустому коридору, выходим на улицу и заходим за теплицу. Брит засовывает ладонь мне под рубашку и целует меня.

– У тебя изо рта ужасно пахнет!

– Это чипсы, – говорю я. – Прости.

– Да нет, ничего страшного. – И она снова меня целует.

– Привет, – говорю я.

– Расскажи, что стряслось этой ночью, а то я начну волноваться.

Я делаю глубокий вдох:

– Так. Короче. В папу стреляли… Нет-нет, дослушай, он в полном порядке. Эту ночь я провел в больнице.

Она чуть отстраняется от меня и смотрит на меня с недоверием. Я продолжаю:

– В больнице все были такие классные. Они расписались у меня на лице, пока я спал.

Я не рассказываю о том, что расписать мое лицо предложила Джо. Про Кью я тоже не упоминаю. Меня от самого себя тошнит из‐за этого, но что еще я мог сделать? Она сидит молча, переваривает полученную информацию. Я сглатываю горькую слюну.

– Мне очень жаль, что я тебе вчера не позвонил. Ночь была просто сумасшедшая. Было очень поздно. Я до смерти перепугался.

Мы сидим на шаткой скамейке. Брит чуть отворачивается от меня. Чувствую, что мои уши начинают краснеть. Я понимаю ее без слов. Я вижу это в ее глазах – ее взгляд становится все более грустным. Я ей не позвонил.

– Я люблю тебя, – говорит она, обращаясь к мелким цветам, перед которыми мы сидим. – А ты меня любишь?

Я вздрагиваю от этого вопроса.

– Конечно.

– Тогда скажи это, пожалуйста.

– Я люблю тебя, Брит Минз.

Едва эти слова слетают с моих губ, она хватает меня за руку.

– Помоги мне с этим разобраться. Я все рассказываю своим родителям, у меня нет от них секретов. И они тоже всем со мной делятся. Папа может мне написать во время уроков, что открыл для себя новый сэндвич. – Вспоминая об этом, Брит смеется. – Наверное, у вас в семье все совсем по‐другому, – добавляет она.

«Черт побери, как же ты права! – хочется мне сказать. – Да мы фактически говорим на разных языках. Это реально так! Ты даже не представляешь, насколько тебе повезло: ты со своими родителями говоришь на одном языке!» Но вместо этого я говорю совсем другое:

– Прости. Я должен был тебе позвонить.

Такое ощущение, что она меня не слышит.

– Когда ты любишь человека, ты хочешь делиться с ним всем.

Брит прекрасно говорит на языке открытости, а я, как оказалось, нет. Мне надо бы ей все это объяснить, но это сложно и утомительно, а у меня мозг завис от усталости. Поэтому я просто снова и снова повторяю: «Я тебя люблю». Я понимаю, что эти слова – лишь временная мера, но гораздо проще любить Брит за теплицей, там, где нас никто не видит.

Глава 18

Белая ворона

– Если печь печенье в форме квадрата, круга и треугольника и использовать шесть разных видов глазури, то сколько разных комбинаций форм и…

– Восемнадцать, – отвечает Кью.

– Господи, ну ты хоть дай дочитать вопрос.

Мы сидим в его комнате после школы. Кью зевает:

– Мне кажется, мы готовы.

Он имеет в виду завтрашний тест. После теста занятий не будет. Поэтому после экзамена мы либо отправимся праздновать, либо попрячемся под одеяла на две недели – до тех пор, пока не объявят результаты.

– Эй, интернет, приглуши‐ка свет, – громко говорит Кью.

– Приглушаю свет, – отвечает умная колонка.

Свет лампы на потолке тускнеет. Кью берет в руки контроллер и снова зевает.

– У меня даже на игры сил нет, – жалуется он, бросает контроллер и ложится на спину, прикрывая рукой глаза.

– Жизнь – боль, – говорю я.

Кью пропускает мимо ушей мою остроту.

– Как прошел разговор с Брит?

– Хорошо.

– Но?..

– Никаких «но».

– «Но» как задница у человека, без него не обойтись.

Это наша старая шутка. Я вздыхаю. Ложусь на спину и тоже прикрываю рукой глаза. Так мы оба и лежим, прикрыв глаза.

– Ей, конечно же, было очень обидно, я, конечно же, извинился и пообещал, что больше не буду от нее закрываться.

– И ты намерен сдержать обещание?

– Да. Что‐нибудь придумаю.

– Превратишь ее в кореянку?

– Отдает расизмом. Ты что, расист?

– Это твои родители расисты. И они в ближайшем будущем не изменятся.

Я все это и без него прекрасно знаю. Мне нечего ему ответить, поэтому я просто давлю рукой на глаза до тех пор, пока перед ними не начинают кружиться черно-зеленые квадраты.

– Слушай, – говорит Кью, теперь его тон стал мягче, – ты, конечно, можешь злиться, но тебе, скорее всего, придется рассказать Брит ужасную правду про все то, что ты наворотил. Готовься.

– Спасибо за поддержку.

– А я тебя поддерживаю. Я всегда тебя поддерживаю.

– Вот сейчас я твоей поддержки не чувствую.

– Послушай…

Кью пытается отодрать руку от моего лица, но я сопротивляюсь, поэтому, когда он ее отпускает, я сам себя бью. Кью проворачивает это несколько раз подряд.

– Неужели тебе нравится самому себя бить? – спрашивает он.

– Ки-йа! – говорю я, вскакивая и пытаясь ударить Кью, но попадаю в воздух. – Почему я не могу встречаться с Брит и наслаждаться нашими отношениями, как самый обычный подросток? Почему меня никак не оставят в покое?

Кью делает в воздухе несколько резких рубящих движений.

– Вот почему: чем дольше ты будешь с ней встречаться, тем больнее в конечном счете ей сделаешь. Ты накапливаешь долг из эмоциональной боли, за которую тебе в конечном счете придется ответить. Поэтому тебе надо как можно скорее во всем признаться Брит.

Я обхватываю руками коленки. Он прав. Иди ты к черту, Кью, со своей правотой! Я не знаю, как сказать Брит о том, что ее вот-вот ждет столкновение с неприступной стеной предубеждений моих мамы с папой. Эта мысль меня пугает. И мысль о том, что произойдет потом, пугает меня еще больше.

– Но она же мне нравится, – говорю я.

– Тогда ты должен решить, готов ли ты биться за нее со своими родителями.

– Я не хочу ни с кем биться.

Кью разводит руками. Вот такая головоломка. Мне не надо напоминать ему о Ханне, он о ней и так все прекрасно знает.

– А твои родители хотят, чтобы ты встречался только с черными девушками? – спрашиваю я.

– Чтобы я остался чисто черным?

Я смеюсь. Мы с ним уже неоднократно высмеивали представления людей о том, какими должны быть настоящие черные люди. На самом деле оттенков черного огромное количество. Есть черные ботаны, черные хипстеры, олдскульные черные и суперчерные (см. также суперкорейцы). В общем, за «черным» может скрываться что угодно.

– Вообще забавно, что ты называешь себя черным, – говорю я.

– Тем не менее я черный, – спокойно отвечает Кью.

– Мне казалось, ты ненавидишь весь этот бред про противопоставление черных и белых.

– Это ложная дихотомия. «Белые» – это искусственно созданный конструкт.

– Аминь.

– И «черные» – это искусственно созданный конструкт.

– Да будет так!

– Но на самом деле, пока эти белые придурки называют себя «белыми», мне приходится называть себя «черным». У меня нет выбора: хочу я того или нет, они все равно будут называть меня «черным». А тебя они будут называть азиатом, хочешь ты того или нет. Так что смирись.

Мы ступили на неисследованную местность, двигаться дальше надо осторожно. Мы с Кью миллион раз говорили про расы, но чаще просто для того, чтобы высмеять это как абстрактный интеллектуальный концепт. Никогда еще мы не обсуждали его влияние на нашу жизнь.

– Так, значит, ты не ненавидишь называть себя «черным»? – осторожно спрашиваю я.

– Черный может быть тем, кем он захочет. Так мне с детства говорят родители.

Я представляю, как маленький Кью вел задушевные разговоры о расе со своими родителями. Я никогда не говорил о расе с моими родителями.

– То есть твоим родителям все равно, какой цвет кожи у твоей девушки?

– Ага.

– Значит, это не Амели.

– Не угадал.

– И не Найма.

– Я же тебе говорил, – отвечает Кью, не открывая глаз. – Объект моей страсти влюблен в другого. Все очень непросто.

– Но я могу тебе помочь. Могу до окончания школы сыграть роль Сирано де Бержерака.

Он убирает руку с лица, чтобы посмотреть на меня.

– Мне кажется, сначала нам нужно решить твою проблему, а уж потом займемся моей.

Это затыкает мне рот. Я вдруг понял, почему сменил тему. Я ушел от разговора, потому что хочу быть беззаботным, как те подростки в фильмах (я имею в виду белых подростков), которые играют в угадайку, разбираются с проблемами в отношениях и валяются на залитых лунным светом лужайках, глядя на звезды. Я хочу быть как те подростки, которые рассуждают о возвышенном – о Вселенной, о судьбе и о прочих отвлеченных понятиях, а не о гребаном родительском расизме.

– Я бы тоже хотел, чтобы каждый кореец мог стать тем, кем захочет, – говорю я. – Но с корейцами все не так. Корейцы – это корейцы. Корейцы – и ничего больше.

– Суперкорейцы, – замечает Кью.

– Бинго, – отвечаю я. – Знаешь, есть корейцы, которые искренне верят в то, что они особая раса, отдельная. Забудь о противопоставлении богатых и бедных, сильных и слабых, эти идиоты противопоставляют корейцев всем остальным жителям планеты.

Кью устраивается на диване напротив меня и засовывает пальцы ног мне под мышку.

– Корея – одна из самых гомогенных по составу населения стран в мире, старина. Мне очень жаль, но такие карты сдала тебе судьба.

– Я могу создать музыкальный ресурс с миллиардным оборотом, но для этих придурков я все равно буду в первую очередь корейцем.

– Человек может стать президентом США, но для таких вот идиотов он все равно в первую очередь будет черным. Все остальное для них не имеет никакого значения.

– Если честно, то мне даже немного захотелось быть белым, но только чтобы цвет кожи не менять.

– Белый может стать тем, кем пожелает, и при этом быть в первую очередь кем‐то другим, а не просто белым.

– Правда, белые совершили слишком много военных преступлений.

– Это точно, – соглашается Кью.

– Я просто точно знаю, что никогда не смогу стать правильным корейцем. Понимаешь, о чем я?

– Вот меня и мою семью, – бормочет Кью, – постоянно обвиняют в том, что мы такие, какие есть. Наши родственники в Вашингтоне считают нас недостаточно черными. Нам ставили в вину то, что мы из‐за папиной работы переехали из черного Болдвин-Хиллз в белую Плайя-Месе. На нашем прошлом семейном Сборище мой дядя смеялся над моим, как он выразился, «мажорным» акцентом и сказал, что я потеряю право на свою «карточку черного», потому что не знаю, что значит выражение «перепрыгнуть через метлу»![30]

Каждый раз, цитируя дядю, Кью пальцами показывает кавычки, только делает он это не указательным и безымянным, а средним пальцем. Он говорит, что это не кавычки, а знак «Отвали». Значит, Кью тоже ходит на семейные Сборища? И они у него такие же ужасные, как и у меня? Ничего себе!

– Мы, Ли с западного побережья, всегда были для родственников белыми воронами, – объясняет Кью. – Черными белыми воронами, прикинь. Так что я знаю, что ты имеешь в виду.

– Эй, интернет, кто такие черные? – громко говорю я.

– Ха-ха, – отвечает Кью.

Я чувствую, что что‐то сжимает пальцы моей ноги один за другим.

– Это ты там сжимаешь мои пальцы? – спрашиваю я.

– Угумс, – отвечает он.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Закончив пересчитывать мои пальцы, Кью продолжает:

– А ты корейская белая ворона. И твои мама с папой тоже. Они же все‐таки уехали из Кореи. Мы все в какой‐то степени лимбийцы.

– Наверное, – говорю я. – Но только не Кунг Хе.

– Что за Кунг Хе?

– Это сестра Эллы Чанг. Она в эти выходные выходит замуж.

– Погоди, – говорит Кью, – твой папа же не поедет на свадьбу в таком состоянии?

Я вздыхаю:

– Поедет, хотя ему и не следовало бы. И все эта дурацкая гордость.

– Похоже на поведение суперкорейца.

– Вот уж кто точно суперкореец, так это жених. Он кореец, прямо корейский кореец. Кунг Хе тоже практически настоящая кореянка. Она свободно говорит по‐корейски и живет в корейском районе. Она даже уже не представляется своим английским именем.

Кью сонно вздыхает:

– Значит, она выбрала племя.

– Ну да, так и есть.

– Ну и молодец. Эй, интернет, кто такие корейцы?

– У нее теперь, наверное, все очень просто. Она сама решила стать кореянкой. Больше никаких оговорок про происхождение. «Эй, Кунг Хе, откуда ты?» – «Я кореянка, Фрэнк!» И точка. И я ее понимаю. Но сам почему‐то сторону выбрать не могу. Понимаешь?

В ответ я слышу лишь его ровное дыхание.

– Ты что, заснул сейчас на мне?

– Нет, – сонным голосом вскрикивает Кью, словно ему показалось, что его за ногу схватили канализационные монстры.

– Эй, Уильям Ли, не смей засыпать на мне! – говорю я.

Кью не отвечает. Он громко дышит, его дыхание похоже на белый шум. Вскоре и мои глаза начинают слипаться. Вчера в больнице мы мало спали. И мы засыпаем, как двое мальчишек в плывущем по течению каноэ.

Мне снится странный сон, очень реалистичный и совершенно безумный. Я иду по лесу, деревья там черные, влажные, обмотанные красными электрическими гирляндами. Со мной идет Брит. На ней футуристическое желтое платье, светящееся в темноте, и я боюсь, что она испачкает его, если заденет дерево. Я знаю, что эти деревья находятся внутри папиных легких, а пористая земля, по которой мы идем, – это его вздымающаяся диафрагма.

Это немного страшный, но по‐своему красивый сон. Мы с Брит не понимаем, что происходит. Ее рука в моей руке, и этого достаточно для того, чтобы Брит могла прочитать мои мысли: «Зацени, что там наверху». Мы поднимаем головы и наслаждаемся светом полной луны, желтой, как лимон. На самом деле это не луна. Это круглое отверстие от пули двадцать второго калибра, сквозь которое льется снаружи солнечный свет.

Потом луна исчезает, потому что отверстие закрыл огромный глаз, заглядывающий внутрь папы через дырочку. Я отпускаю ладонь Брит и машу этому глазу руками. Вокруг меня гроздьями свисают с ветвей звезды кроваво-красного цвета. Я знаю, что снаружи на нас смотрит глаз Джо, и готов поспорить, что она нас видит.

Я машу руками и кричу: «Джо! Джо!»

Глава 19

О’кей, интернет, кто такие…

– О’кей, интернет, кто такие черные?

– Вот что я нашел: в разных странах слово «черный» трактуют по‐разному. В США «черными» называют людей, предки которых жили в Африке, к югу от Сахары. В целом «черными» называют людей с темным цветом кожи. У понятия «черный» существует множество значений и коннотаций, большинство из которых противоречиво и до сих пор остается предметом дискуссий. Полный текст статьи содержит 13 881 слово. Хотите, чтобы я продолжил чтение?

– О’кей, интернет, кто такие белые?

– Вот что я нашел: в разных странах слово «белый» трактуют по‐разному. В США значение слова «белый» постоянно меняется. Когда‐то под словом «белый» подразумевали выходцев из Англии и Скандинавских стран. Позже этим термином стали называть также и тех, кто ранее не считался белым, а именно выходцев из Германии, Греции, Ирана, Ирландии, Италии, а также евреев, испанцев и латиноамериканцев со светлой кожей. Полный текст статьи содержит 13 752 слова. Хотите, чтобы я продолжил чтение?

– О’кей, интернет, кто такие азиаты?

– Вот что я нашел: в разных странах слово «азиат» трактуют по‐разному. В США «азиатами» называют выходцев из южноазиатских стран – Камбоджи, Китая, Японии, Кореи, Малайзии, Таиланда, Вьетнама и так далее. До 1980 года выходцы из Индии и Пакистана не считались азиатами. Несмотря на то что такие страны, как Армения, Грузия и Турция, географически находятся в Азии, выходцы из этих стран не считаются азиатами. Полный текст статьи содержит 6390 слов. Хотите, чтобы я продолжил чтение?

– О’кей, интернет, кто такие корейцы?

– Вот что я нашел: корейцами называют жителей Северной и Южной Кореи, а также 7,4 миллиона экспатов, которые живут преимущественно в США, Китае, Японии, на Филиппинах, во Вьетнаме, в России, Узбекистане, Австралии и Канаде. Физиологически предки современных корейцев были больше похожи на казахов и монголов, а не на китайцев и японцев. Большинство корейцев считает, что все они происходят от одного общего предка, однако результаты современных исследований свидетельствуют о том, что это миф, объясняющийся подделкой генеалогических записей. Полный текст статьи содержит 7016 слов. Хотите, чтобы я продолжил чтение?

Глава 20

Родился – и попал

9. Все поколения сталкиваются с одними и теми же трудностями, однако каждое пытается преодолеть их самостоятельно. Поэтому можно сказать, что человечество __________ совершать одни и те же ошибки, двигаясь вперед.

А. Благословлено.

B. Не будет.

C. Ненавидит.

D. Будет.

E. Обречено.

20. Эволюция – это скорее не_________, а ___________.

А. Прямая линия – кривая.

B. Состязание – борьба.

C. Факт – предположение.

D. Быстрое движение вперед – медленное.

E. Осознанное решение – реакция на происходящее.

Я выхожу из кабинета, в котором проходил тест (это был кабинет химии), и иду к слоновьему дереву, где собрались упэшники. Похоже, что все они в приподнятом настроении, как и я сам.

– Ну что, как прошло? Все супер? – кричу я.

– Супер! – кричит в ответ Кью.

Мы все пытаемся дать друг другу пять, но частенько промахиваемся, и приветствие превращается в рукопашный бой. Ничего удивительного, впрочем. Мы же ботаны.

– Все, мы это сделали! – говорю я.

– Да, мы сдали этот гребаный тест, и пусть горят в аду его обдолбавшиеся создатели! – добавляет Кью.

Мы недоуменно моргаем, услышав все эти ругательства.

Кью скрещивает руки на груди.

– Я хотел сказать, что на этот раз было очень легко, – уточняет Кью.

– Легче легкого, – слышу я женский голос.

К нам подошла Брит. На ней футболка с надписью: «Мы моемся мочалкой. А чем моется мочалка?» Классно. Мне нравится.

Я ее обнимаю и, поддавшись духу открытости, целую прямо у всех на глазах.

– Уединитесь где‐нибудь, – предлагает Найма.

– Да, снимите номер, – добавляет Пол.

Брит виснет у меня на плече. Ох, святой Киану Ривз из фильма «Маленький Будда» 1993 года, Брит Минз нравятся мускулы на моих плечах!

– Я только до сих пор сомневаюсь насчет вопроса об эволюции, – говорит Брит. – «Эволюция – это скорее не прямая линия, а кривая».

– А я выбрал быстрое движение и медленное, – заявляет Кью.

– А я – решение и реакцию, – говорит Амели.

– А я думаю, вопрос был с подвохом, – вставляю я.

– И что ты выбрал? – интересуется у меня Брит.

Она мне подмигивает. Видимо, довольна тем, как написала тест. Да мы все довольны тем, как написали его. Каждый из нас уверен в том, что получит более 1400 баллов, а это девяносто пятый процентиль. Все мы компенсировали посредственные результаты первого теста.

– Я выбрал «состязание и борьбу», – отвечаю я. – Потому что слово «состязание» предполагает спортивное соревнование на равных условиях. Но эволюция проходит не на равных условиях. Каждое существо может рассчитывать лишь на то, что дано ему от рождения. Некоторые существа рождаются большими, сильными и быстрыми. Некоторые – маленькими, медлительными или с мутациями. Невозможно изменить карты, которые сдала тебе судьба при рождении. Ты родился – и сразу попал. Стадо бросает таких животных. Хищники съедают их первыми. Эволюция – это не соревнование, это русская рулетка.

Упэшники уставились на меня, открыв рты. Я хлопаю в ладоши, чтобы как‐то разрядить обстановку, потому что своими словами нагнал серьезности.

– Так как вы собираетесь отмечать это событие? Пол, отвечай первым, а потом по часовой стрелке.

Пол:

– Буду играть в Pax Eterna!

Кью:

– Pax Eterna, малыш! До встречи в игре!

Они с Полом дают друг другу пять. Pax Eterna – это новая онлайн-игра, в которой… Да какая разница, что там.

Амели:

– А я, может, поеду в Замок Боба.

Пол:

– Круто. Можем все вместе поехать на моей машине.

Найма:

– А меня с собой возьмете? Я не умею водить. Ха-ха-ха!

Брит:

– А я буду тусить с моим парнем.

Я:

– Чем займемся?

– Да не важно, мне все равно, – нараспев отвечает Брит.

– Первый тест жестко подставил нас, – говорит Пол Олмо, – но мы отыгрались на втором круге. Давайте‐ка все сделаем хлопок единения!

Мы начинаем хлопать в ладоши. Сначала медленно, будто падают тяжелые первые дождевые капли, а потом все быстрее и быстрее, и вот уже это похоже на тропический тайфун.

– Isang bagsak! – восклицает Пол Олмо, и мы громко и одновременно ударяем в ладоши в последний раз.

Тропический ливень заканчивается раскатом грома.

* * *

«Ну что? – пишу я. – Как тест? Что подсказывает тебе интуиция?» – «Думаю, все супер, – отвечает Джо. – Пронесло. Что у тебя?» – «Тоже все ок. Только перенервничал. Но сегодня с тестом покончено, и жизнь продолжается».

«Здравствуй, колледж!» – пишет она.

Я усмехаюсь и откладываю телефон, потому что вижу, что ко мне подходит Брит. Она запрыгивает на низкую каменную стену, на которой я сижу, и трижды целует меня в шею.

– Чего смеешься? – спрашивает Брит.

– Просто щекотно, – отвечаю я.

Но на самом деле я до сих пор смеюсь от сообщения Джо. Мы с Брит ждем, пока ее заберет отец. Она просила его не беспокоиться, писала, что мы проведем остаток дня вместе, но ее папа был уже в машине, и он, видимо, единственный дисциплинированный человек на Земле, который не читает сообщения за рулем.

Я чувствую, что проголодался, и достаю из рюкзака круглое пирожное, завернутое в вощеную бумагу. Второе такое же я предлагаю Брит.

– Что это? – спрашивает она.

– Домашний марципан. Вчера кто‐то принес папе в Магазин целую кучу таких.

Я откусываю кусочек. Брит внимательно наблюдает за мной.

– А из чего он сделан?

– Понятия не имею. Просто ешь, не задавай лишних вопросов.

Я разворачиваю ее марципан, она откусывает кусочек, потом еще один и еще, и через пару секунд марципана как не бывало. Помолчав секунду, Брит спрашивает:

– Как твой папа?

Я чувствую укол совести, заглушить его удается не сразу. Брит, конечно же, видит, что я напрягся. Она прижимает бедро к моему бедру, давая мне этим понять: «Все нормально, я тебя уже давно простила». Я расслабляюсь. Язык тела – это круто.

– У него все хорошо, – отвечаю я и лезу за очередным марципаном. У меня их с дюжину. – Прикинь, он уже вернулся в Магазин. Правда, купил себе мягкий стул, чтобы не стоять за прилавком. Хоть так. Юху!

– Да, он любит себя побаловать, – смеется Брит.

Мы смеемся и болтаем ногами. Потом я чувствую, что моя улыбка становится какой‐то грустной. Я думаю: «Почему папа не занимается тем, что любит? Почему всю жизнь без отдыха работает в Магазине?» Но потом мне в голову приходит другая мысль: «А что папа вообще любит? У него нет хобби. Нет друзей. Может быть, все это ему заменяет Магазин?»

– Он странный человек. – Вот все, что я могу сказать в ответ.

– Просто вы с ним говорите на разных языках, – произносит Брит, разворачивая еще один марципан.

Брит Минз нравится марципан, надо запомнить.

– И я сейчас не про корейский и английский.

– А ты? Ты говоришь с родителями на одном языке? – спрашиваю я.

– Мне кажется, что все говорят на разных языках, – улыбается она. – За исключением нас.

– Мы понимаем друг друга без…

– Словаря, – говорит Брит.

– Иди сюда. – И я ее целую.

– Стой, я еще жую! – Брит проглатывает марципан и тоже меня целует.

Мы перестаем болтать ногами. Кажется, что вокруг все замерло. Ради этого ощущения стоит жить. Когда я открываю глаза, то вижу, что из‐за угла кто‐то за нами наблюдает. Это Джо. Она сводит глаза к переносице и целует воздух, а потом исчезает. Я фыркаю от смеха.

– Что такое? – спрашивает Брит.

– Ничего, – отвечаю я. – У тебя смешная футболка.

– Я тебя люблю, – шепчет Брит.

– Тоже тебя люблю, – отвечаю я и тут же понимаю, что пропустил слово «я» в этом предложении, но исправлять себя было бы странно, поэтому я молчу.

– У меня было такое ощущение, что ты хотел еще что‐то сказать про тот вопрос об эволюции в тесте, – говорит Брит. Голос у нее хрипловатый и тихий, так говорит только она. – Ты явно не договорил. Почему? Мне интересно, что творится у тебя в голове.

О’кей.

– Понимаешь, – пытаюсь объяснить я, – это будто про меня самого. Про мою корейско-американскую идентичность.

Она слегка сжимает мою ладонь и ждет, пока я продолжу. Сперва я не понимаю, почему мне так тяжело об этом говорить. Но на самом деле я просто лгу самому себе. Я прекрасно понимаю, почему мне тяжело: в конце этого разговора мне придется признать, что между мной и Брит существует одно принципиальное различие, различие в самой нашей сущности, а я не готов признать, что это различие существует. Брит, мудрая, чуткая, нежная Брит, хочет она того или нет, принадлежит к белому большинству, что дает ей определенные привилегии (опять же, хочет она того или нет).

– У меня такое чувство, что я не могу прибиться ни к одному из берегов и живу словно на какой‐то странной далекой планете в ссылке, – скороговоркой выпаливаю я. Об этом очень сложно говорить, но я делаю над собой усилие. – Я не являюсь в достаточной степени корейцем. И при этом я недостаточно белый, для того чтобы в полной мере чувствовать себя американцем.

Пока я думаю, что еще сказать, Брит начинает говорить:

– Мой папа назвал тебя самым что ни на есть настоящим чистокровным американским подростком. Он сказал, что понял это, еще когда в первый раз тебя увидел. Ты ему очень нравишься.

Прямо так и понял? Да неужели? Потому что для большинства людей чистокровный американец – это…

– Для большинства людей чистокровный американец – это белый, – говорит Брит.

Я внимательно смотрю ей в глаза и вижу в них бесконечно повторяющееся отражение нас двоих. Совершенно неожиданно мы оказались на новой для нас территории. Мы с Брит начали говорить на трудные темы. Это шаг к тому, чтобы открыть ей неприглядную правду: мои родители – расисты.

– Я люблю своего папу, – продолжает она, – но иногда он несет левацкий бред. У меня нет никаких сомнений в том, что он действительно считает тебя чистокровным американцем. Но если бы я не видела в тебе тебя настоящего, то ему, скорее всего, и в голову не пришло бы называть тебя чистокровным американцем. И точно ему бы в голову не пришло воспринимать себя в первую очередь как личность, а не просто как белого.

Услышав «воспринимать себя как личность», я задумываюсь о том, кто же я на самом деле, но быстро отгоняю от себя эти мысли, потому что Брит видит меня таким, какой я есть на самом деле. Она понимает меня. И это большая редкость.

Появляется машина.

– А вот и он, – говорит Брит.

– С твоей мамой, – замечаю я, прищурившись.

Машина, видимо, изначально была военной, но сейчас она выкрашена в небесно-голубой цвет и украшена белыми облачками. Родители Брит сидят на переднем сиденье, они одеты так, будто собрались на сафари.

– Запрыгивайте, – говорит мама Брит.

– Вообще‐то, – начинает Брит, – мы с Фрэнком собирались…

– Это значит быть спонтанным, – говорит папа Брит. – Мы приглашаем вас на ланч, чтобы отметить сдачу экзамена.

– Не могу отказаться от бесплатной еды, – отвечаю я.

Мы открываем дверь, больше похожую на люк, и Брит заталкивает меня в машину, придерживая за бедра.

* * *

Спонтанно запланированный обед должен был пройти в Mocha-Dick на пляжном пирсе Playa Embarcadero, однако, приехав туда, мы понимаем, что этого заведения больше нет.

– Mocha-Dick раньше был прямо здесь, – удивленно говорит папа Брит.

Mocha-Dick был назван в честь статьи, которая вдохновила Германа Мелвилла на его роман «Моби Дик». Ресторан открылся одновременно с самим пирсом Playa Embarcadero. А теперь вместо деревянной вывески, где был изображен кит между двух гигантских волн, висит другой знак – «Yong Dong. Морепродукты и корейское BBQ».

– Тогда отведаем прелестей Yong Dong[31], – говорит мама Брит, совершенно не замечая того, что вышло двусмысленно. Она даже произносит раскатистое «р» в слове «прелестей».

– О боже, – бормочет Брит. У нее начинается паника.

– Глубокий вдох через нос и – ш-ш-ш – медленный выдох через рот, – говорю я.

Неожиданно у меня появляется непреодолимое желание показать Джо эту прекрасную вывеску, поэтому я делаю фото, чтобы потом ей отправить.

Мы входим в ресторан, и нас приветствуют оглушающим Eoseo osipsio, что значит «Добро пожаловать». Мы выбираем обалденный столик у огромного, от пола до потолка, окна с видом на док, в котором нежатся на солнцепеке тюлени, на гавань с сияющими кораблями и на открытый океан.

– Как твой папа? – спрашивает мама Брит.

– Работает в Магазине как ни в чем не бывало, – улыбаюсь я. – Видимо, он быстро восстанавливается.

– Отношение твоих родителей к труду достойно уважения, – говорит папа Брит.

Я пожимаю плечами. Я не вижу ничего исключительного в том, как мои родители относятся к своей работе. Вполне возможно, что за это меня можно назвать зажравшимся представителем второго поколения иммигрантов, который даже и не подозревает, как ему повезло в этой жизни. Но разве не этого мама с папой для меня хотели?

– Странно, – говорю я, ни к кому не обращаясь, – но папа выглядит более счастливым, после того как в него стреляли.

Мама Брит одобрительно кивает:

– Странно, но вполне логично. Когда твой мир переворачивается с ног на голову, ты начинаешь больше ценить то, что имеешь. Может быть, ранение помогло твоему отцу взглянуть на свою жизнь со стороны.

Мне кажется, что хобби мамы Брит – психология. Они с мужем достаточно умны для любого хобби. Я даже на секунду позволяю себе представить, как мама Брит работает с моим папой. Кто знает, может быть, ей удастся разгадать его загадку. Папа Брит открывает меню и, полистав немного, кладет на стол. Потом поворачивается ко мне. Я мог бы догадаться, чем все это кончится.

– Фрэнк, может быть, ты просто выберешь за нас?

Я улыбаюсь, но, если честно, меня это слегка задело. Несмотря на свою чисто англосаксонскую фамилию Минз, папа Брит никогда не сможет подробно рассказать о, скажем, ирландской кухне. Но что гораздо важнее, его никогда об этом и не попросят. Папа Брит везде и всегда для всех просто самый что ни на есть настоящий американец.

Я ни в чем не обвиняю папу Брит, я просто немного ему завидую. Ведь все ждут, что я окажусь экспертом по всему корейскому, и никто не спросит, знаю ли я вообще что‐то или нет. Я все равно в первую очередь кореец и только потом уже обычный американец. Это дурацкое двойное корейско-американское происхождение всю жизнь преследует меня. Но все это я не могу сказать, потому что я обедаю с родителями Брит и хочу, чтобы все было мило и легко. Поэтому… Здрасьте, я Фрэнк Ли, сегодня я ваш гид по корейской кухне.

Наш официант приносит маленькие стаканчики, но не с водой, а с холодным ячменным чаем. Папа Брит достает из кармана очки для чтения.

– А что это нам такое налили?

– Э-э-э, – начинаю я. – Это холодный чай. Называется борича.

– Борича, – повторяют удивленные родители Брит.

– О, у этого чая чудесное послевкусие, – говорит мама Брит.

Я отдаю тяжелые меню официанту:

– Для начала три кальби, мне – муль нэнмён, и, пожалуй, панджан из кальмара.

Официант орет:

– Kalbi segeh mul naengmyeon hana haemul pajun hana!

– Йес! – громко отвечают ему из кухни.

Заказанные блюда появляются с молниеносной скоростью. Сначала все банчаны – маленькие тарелочки со шпинатом, жареными анчоусами, картофельным салатом, острым желе и со всем прочим.

– Бог ты мой! – восклицает мама Брит. – Фрэнк, тебе придется объяснить, что это все такое. Боюсь, что мы слишком…

– Слишком белые, – заканчивает за нее папа Брит.

– Папа, – говорит Брит тоном, которым я разговариваю с мамой и папой. Я буквально слышу не произнесенные Брит слова: «Надо говорить "американцы европейского происхождения"».

Я мысленно повторяю про себя, что все должно быть мило и легко.

– Ну что ж, в общем… – говорю я. – Это шпинат. Это кимчи. Вы наверняка знаете, что такое кимчи. Это тоже кимчи, только с огурцом. И здесь то же самое, только с редисом.

– А что это такое? – говорит мама Брит, показывая на желе.

– Мам, – просит Брит, – давай просто поедим.

Я смотрю на желе так, как будто оно само про себя сейчас расскажет. Мне это желе очень нравится. Но я понятия не имею, из чего оно сделано.

– Ну-у-у…. – бормочу я, – наверное, что‐то ореховое.

– О! Нам еще что‐то интересное принесли! – говорит мама Брит.

Это муль нэнмён – ледяной суп с лапшой. Его подают в стальной миске вместе с бутылочками уксуса и горчицы. В супе плавает колотый лед, все именно так, как мне нравится. Официант ножницами быстро кромсает длинную лапшу, чтобы ее было удобнее есть.

– Обалдеть! – говорит папа Брит. – А из чего эта лапша?

Я лихорадочно пытаюсь вспомнить. Наконец мне это удается.

– Из гречки!

– А бульон? Он из чего? – спрашивает мама Брит.

Я снова напрягаюсь, пытаясь вспомнить.

– Не знаю, – честно говорю я, чувствуя, что гид по корейской кухне из меня не вышел.

Я бросаю взгляд на Брит. Она с укоризненной улыбкой смотрит на родителей.

– Задавайте меньше вопросов и больше ешьте, – просит Брит.

Ее папа замирает. Он вдруг понял, что мог меня обидеть.

– Понимаешь, для нас все это в новинку, а мы очень любопытные, – говорит он.

– Может, даже слишком любопытные, – смеется мама Брит. – Прости, что забросали тебя вопросами.

Все так и есть: им это в новинку, мне давно знакомо. Но я не могу не задать себе вопрос: вот если бы я, например, ел вместе с Полом Олмо филиппинскую еду, о которой я ничего не знаю, стал бы я тогда забрасывать его вопросами? Нет, серьезно, стал бы?

– Пап, тебе же нравится сыр, да? – спрашивает Брит.

– Да, нравится, – соглашается тот.

– И ты ведь на четверть француз, верно?

– Так, по крайней мере, мне говорили.

– А ты знаешь, как делают хороший chèvre?

– То есть ты хочешь сказать, что Фрэнк не обязан знать все тонкости приготовления блюд корейской кухни? – отвечает ее папа. – Я тебя понял. Очень правильное замечание.

И он пожимает Брит руку. А потом, к моему полному удивлению, и мне тоже. И кивает с многозначительным видом. Типа: «Я сегодня узнал что‐то новое». Люди, которые постоянно учатся, – это самые лучшие люди на свете.

– Брит права, – соглашается ее мама. – Наш папа не умеет варить сыр. Он умеет только есть его. – И она начинает звонко смеяться.

Это разряжает обстановку. Я тоже решаю кое в чем признаться:

– Я даже не знаю, как выглядит гречка. И тем более не представляю себе, как из нее делают лапшу. Я просто знаю, что получается очень вкусно.

Едва сказав это, я тут же кое‐что понимаю. Неважно, какой из меня гид. Неважно, стал бы я забрасывать Пола Олмо вопросами или нет. Важно научиться говорить: «Я понятия не имею». Не извиняясь, а уверенно. С такой же уверенностью, с какой папа Брит сказал бы «Я не знаю» в ответ на вопросы о немаркированной головке сыра.

И я вдруг понимаю, что фраза «Я понятия не имею» – важная часть моей жизни.

Мы едим, едим много, потом едим еще и наконец откидываемся на спинки стульев. Папа Брит оплачивает чек.

– И пусть результаты теста будут отличными, а предложения от колледжей – щедрыми, – говорит он.

Выходя из ресторана, я замечаю на себе взгляды работников кухни. Они слышали наш разговор за столом? Они тоже ожидали, что я отвечу на все вопросы? «Да какая разница?» – думаю я.

На улице мы с Брит находим место, где можно посидеть спокойно, пока ее мама с папой покупают старинные стеклянные поплавки для сетей, резные маяки, рукавицы для разделывания лобстеров и прочую ерунду.

– Прости за все эти вопросы, – говорит Брит. – Иногда мои родители такие невнимательные. Я должна была тебя спасти.

Я касаюсь ее подбородка:

– Все в порядке, мне и раньше задавали вопросы. Тебе не нужно было меня спасать.

– Пожалуйста, не говори мне, что я не должна спасать мальчика, которого люблю. Ты бы на моем месте точно так же поступил.

Это сразу меня останавливает.

– Да, я бы так и сделал. Правда.

Например, если бы к ней прицепился какой‐нибудь сексист, я бы точно за нее заступился. Так почему же я ни разу не постоял за Кью?

Эта мысль меня не радует. Мои родители столько раз несли расистский бред про черных и подкрепляли его своей выдуманной статистикой, так почему я ни разу не назвал их лжецами? Потому что мои родители – это сданные мне судьбой карты, от которых мне никуда не деться. Но все равно жаль, что я ни разу им не возразил. Ради Кью и ради себя самого. Ведь мама с папой никогда не узнают настоящего меня, если я буду скрывать от них свои мысли. Но если честно, я боюсь говорить с ними откровенно, потому что у человека должен быть дом, место, где его любят и ждут. А что, если я открыто выступлю против родителей, а они в ответ просто захлопнут передо мной дверь?

– Чем старше я становлюсь, – говорит Брит, – тем сильнее меня бесит весь этот бред.

– Понятное дело, – говорю я, хотя на самом деле думаю совсем по‐другому.

Я хочу кое‐что добавить, но чувствую, что сейчас не самый подходящий для этого момент. И этот подходящий момент, скорее всего, вообще никогда не наступит.

Вот мысль, для которой не нашлось подходящего момента: Брит все сильнее бесит этот бред, а меня почти не задевает. Потому что для меня в отличие от Брит весь этот родительский бред – неотъемлемая часть жизни. И этот бред влияет на каждую минуту моей жизни. И даже на мое будущее.

А вот бред родителей Брит тут же рассеивается. Она может встречаться с тем, с кем хочет, изучать то, что хочет, и вообще заниматься тем, что нравится именно ей. Бред ее родителей – это просто болтовня за обедом, не более того. Я ни в чем не обвиняю Брит, я просто немного ей завидую.

– Можно доверить тебе секрет? – спрашивает она.

Я жду. Она кладет щеку мне на плечо:

– Я стесняюсь своих родителей.

– Ну, это не тянет на секрет, – говорю я. – Вот если бы ты считала их реально крутыми, то это стоило бы держать в тайне. Мои родители постоянно ставят меня в неловкое положение, будто это их работа. Но, знаешь, я всегда буду их любить.

Мы наблюдаем за огромным пеликаном, который кружит над водой в поисках добычи.

– Ты слышал все эти истории про то, как в безоружных подростков стреляли полицейские?

Я перевожу на нее взгляд:

– И что?

– Мне теперь регулярно попадаются статьи о том, как провести с детьми разговор. Имеются в виду черные родители и черные дети. У них нет выбора, им не избежать разговора.

– С Кью отец поговорил, когда тому было семь.

– А мои родители даже не знают, что кому‐то нужен разговор. И когда убивают очередного подростка, родители просто качают головами и кричат о систематическом расизме в политике, о том, что тюрьма превратилась в настоящий индустриальный комплекс, о равноправии… Но заканчивается все всегда одинаково: «Ты должна радоваться тому, что тебе такое не грозит».

Я не стал рассказывать ей про то, что мои мама с папой говорят о стрельбе по безоружным черным. Обычно это просто «Если делать проблемы, то полиция стрелять, вот и все». Ханна как‐то, еще до Майлза, попыталась открыть папе глаза, но у нее ничего не вышло. Она словно спорила с большим ребенком. Мне хочется сказать Брит: «Твои родители хотя бы признают, что к чернокожим детям относятся с предубеждением. Это уже повод для радости». От моих мамы с папой я даже этого не дождусь.

– Они не понимают, что находятся в привилегированном положении, и меня это просто бесит, – говорит Брит и снова кладет щеку мне на плечо. – Я где‐то читала, что надо ненавидеть своих родителей, чтобы от них уехать.

– Потому что если ты их будешь любить, то никогда не сможешь их оставить?

Я чувствую, что она кивает.

– Да, наверное, что‐то типа того.

Пеликан взлетает, а потом ныряет с высоты, словно якорь, упавший с неба.

– Я тебя люблю, – говорит Брит.

– Я тебя люблю, – быстро отвечаю я, на этот раз не забыв про «я».

Глава 21

Ярко-зеленая туманность

Остаток недели пролетает незаметно. Теперь я вижу Брит совсем иначе. Словно в ее сердце, как в доме, оказалось больше комнат, чем я думал, и не все они чистые и аккуратные. Следующая «Песня Брит» будет в миноре, совершенно точно.

Мама сама отвозит папу в Магазин, чтобы у папы не съехала повязка. И они весь день работают вместе, а не в две смены, как обычно. За исключением этого, в жизни мамы с папой ничего не изменилось. В папу стреляли, но он продолжает жить прежней жизнью. Я даже и не знаю, как ко всему этому относиться. Да и какая разница, что я чувствую? Мои чувства все равно никак не влияют на жизнь родителей.

Наш учитель алгебры, мистер Софт, в виде награды за то, что мы сдали тест, ничего не задает на дом и разрешает весь урок играть в Bird Slingshot. А если кто‐то спросит, чем мы занимались на уроке, то нам надо отвечать, что мы изучали параболы. Я тайком отправляю Джо фото с неприличным названием ресторана Yong Dong.

«Это мое первое фото с членом, – отвечает Джо. – Спасибо».

Я отправил фото тайком, чтобы Брит не подумала, что мне нравится Джо.

Джо в ответ присылает мне смайлик, который задумчиво чешет подбородок, и фотографию картины Джорджии О’Кифф с изображением черного ириса. Эту картину Джо видела на уроке истории изобразительного искусства. Черный ирис похож на снятую крупным планом монументальную вагину.

«Это мое первое фото с вагиной, – пишу я Джо. – Спасибо».

Весь день я вспоминаю эту переписку и время от времени тихонько фыркаю от смеха как ненормальный.

В эти выходные я не смогу встретиться с Брит, потому что мы приглашены на свадьбу Кунг Хе Чанг. Для информации: Кунг Хе – старшая сестра Эллы Чанг. Кунг Хе и Ханна – ровесницы. Элла рассказывала, что ее появление стало неожиданностью для родителей, они думали, что ее сестра будет единственным ребенком в семье. Свое появление на свет Элла объясняет исключительно безудержной родительской похотью.

– Они занимались любовью так жестко, что стерся презерватив, – утверждает Элла. И все лимбийцы всегда отвечают на это дружным «Фу-у-у!».

Единственная возможность провести время с Брит – взять ее с собой, когда я поеду в салон брать напрокат костюм для свадьбы. Поэтому после школы мы с Брит на моей громыхающей неуклюжей Consta едем в салон «Просто формальность».

Там мы бродим меж рядов с одинаковыми костюмами.

Мама выдала мне чек, в котором не вписана сумма, и теперь пишет мне: «Брать костюм любой, но не черный цвет, пожалуйста, Фрэнк. О’кей. И еще галстук, чтобы подходить под платье Джо».

Мама присылает фото: на кровати лежит модное коктейльное платье цвета индиго, такого же цвета шелковые туфли и массивное колье из аметистов. Родители наряжают нас, словно мы их куклы. Я бы закатил глаза, но они прикованы к экрану телефона с фото вещей Джо. Будет забавно взглянуть на нее в таком виде. Нет. Не забавно. Странно. Нет, не странно. Интересно. В общем, даже не знаю.

Я закрываю фото, пока Брит не успела чего‐нибудь себе придумать.

– Я бы с удовольствием сходила с тобой на такой пышный праздник, – говорит она.

– Э-э-э… он будет этнически гомогенным, тебе не понравится, – отвечаю я.

– Нет, это было бы интересно, – говорит Брит, – хотя бы на один день в жизни стать не такой, как все.

Я внутренне морщусь. «Попробуй стать не такой, как все, на два или на три дня. Или навсегда. Радуйся тому, что в любой момент можешь снова стать такой, как все». Но я ничего такого не говорю. Я с Брит в салоне, где можно взять напрокат костюм. И я намерен выжать из этой поездки максимум.

Я прошу Брит примерить мужской жилет (выглядит сексуально), потом шляпу федору (тоже очень сексуально), потом вельветовый мужской пиджак (не особо сексуально). Себе я выбираю приталенный костюм темно-серого цвета, коричневые кожаные туфли, коричневый кожаный ремень и галстук цвета индиго. Отдаю Брит свой телефон и иду в примерочную. С галстуком я мучаюсь целую вечность. Закрываю глаза и представляю себе видеоинструкцию, но это тоже не особо помогает.

Выхожу я из кабинки совершенно другим человеком. Брит от удивления роняет мой телефон.

– Возьми меня в жены, – непроизвольно вырывается у нее, и она тут же закрывает ладонью рот.

Потом Брит заталкивает меня снова в кабинку, где начинает страстно целовать, прижимаясь ко мне всем телом. И только громкое «Гхм!» от кассира заставляет нас остановиться. Я распрямляю спину и принимаю комичную позу – я будто пират, стоящий на горе сокровищ. Брит меня фотографирует. Я забираю у нее свой телефон и отправляю фото маме.

«О’кей выглядеть хорошо, – отвечает она. – Ты брать аренда». Я закрываюсь в кабинке, чтобы переодеться в свою обычную одежду, и вдруг, оставшись наедине с самим собой, решаю отправить это фото Джо. «Я бы сняла с тебя все это, – отвечает Джо. – А потом надела бы обратно только для того, чтобы снять снова». Я фыркаю от смеха. Тут я замечаю, что засохшая болячка отвалилась с костяшек на руке. Кожа под болячкой свежая и светлая. Рана исчезла, будто ее и не было.

Тук-тук.

– Ты там передернуть решил? – спрашивает Брит через дверь.

– Как ты догадалась? – отвечаю я. Потом пишу «ха-ха» Джо и удаляю все сообщения.

* * *

Свадьба проходит на большом корабле, который никуда не плывет. Это старый круизный пароход, построенный для какого‐то белого богатея, который жил в тот век, когда еще не было подоходного налога и HR-департаментов. «Он занимался самообразованием и всего добился сам, откладывая каждый заработанный цент», – говорится в туристической брошюре.

Я складываю брошюру и кладу ее в карман, чтобы показать потом Кью во время очередной нашей беседы об американской мифологии. Во время последнего нашего разговора мы как раз обсуждали вариации историй на тему «День, когда я разбогател».

Торжество проходит на открытой площадке в передней части корабля (интернет утверждает, что эта часть судна называется носом). Здесь все украшено атласными лентами, кружевом и композициями из белых гиацинтов, которые наполняют воздух запахом меда и ванили. Мы сидим, освещенные галогеновым солнцем. Вокруг океан звуков – скрипят металлические части парохода, плещется вода за бортом, с высоты доносится остинатокр-р! кр-р! кр-р! – сотен тупых чаек.

Звуки прекрасные – глубокие и неожиданные. Я включаю диктофон. Надеюсь, удастся поймать на запись все. Не я один сижу сейчас с девайсом. Все триста гостей снимают на фото и видео все, что видят. Свадьба Кунг Хе станет самым хорошо задокументированным событием за всю историю этого судна.

Мама сквозь очки для чтения смотрит на телефон – фотографирует папу, который фотографирует меня. Единственное, что выдает папино ранение, – это едва заметная под одеждой повязка. В остальном он ничем не отличается от других нарядно и торжественно одетых гостей.

На свадьбу приехали мамы с папами, древние halmeoni (бабушки) и harabeoji (дедушки), одетые в традиционный ханбок. Есть и спящие младенцы. И маленькие собачки в роскошных колясочках. И маленькие дети, бегающие кругом в дорогой кожаной обуви с блестками. Здесь есть и подростки вроде меня, а также девушки возраста Джо, если, конечно, она уже приехала.

Церемония бракосочетания происходит на корейском, поэтому я понимаю не более пяти процентов сказанного. Я наклоняюсь к папе, и он тихо переводит мне на своем безумном английском:

– Он говорить: «Тело женщины – как церковь, собор. Мужчина – голова, женщина – тело. Внутренность церковь делать ребенок, так называемое непорочное зачатие, Иисус Христос Всемогущий. Он родиться, он умереть, хлынуть кровь, всех осквернять грех».

– Спасибо, пап, – шепчу я и снова сажусь прямо.

Кровь, смерть, грех?! И это свадьба?

Струнный квартет неожиданно начинает играть старый добрый Канон Пахельбеля, и появляются родственники жениха с невестой. Увидев Эллу Чанг, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Джона Лима. Тот снимает Эллу на телефон, положив руку на сердце, как влюбленный англичанин времен королевы Виктории.

Вот и жених. У него точеное лицо, как у актера из популярной К-драмы. Он делает карьеру в североамериканском отделении корпорации Samsung, перепрыгивает должности через одну. Жених подмигивает своим приятелям и что‐то говорит по‐корейски, те хором ему что‐то отвечают, и все начинают хихикать. Я наклоняюсь к папе.

– Жених, он съесть слишком много маленький осьминоги, но он говорить не волноваться, потому что soju убивать их в желудке. Его друзья говорить: «Пей, пей, пей!» Ха-ха!

Обхохочешься.

Струнный квартет начинает играть «Свадебный хор» Вагнера (ничего удивительного), и тут появляется Кунг Хе. Гости начинают кричать по‐корейски: «Брак – это работа!», «Соединим семьи!» и все в том же духе, если верить папе, который мне шепотом переводит. Мы садимся. Мы встаем. Снова садимся. Снова встаем.

Кунг Хе и жених обмениваются быстрым сухим поцелуем. Динь-дон, все! Квартет начинает играть банальный марш Мендельсона. Все гости толпой переходят в большой прохладный зал внутри корабля.

– Как вам свадьба? – спрашиваю я маму с папой.

– Они все хорошо делать, – отвечает мама.

– Красивый свадьба, – добавляет папа.

– Очень скоро ты, – говорит мама.

– Мам!

Мама одергивает вниз края моего пиджака, потом бросает взгляд через мое плечо, и на ее лице появляется выражение крайнего удивления.

– Omona, какой красивый.

Omona означает «боже мой».

Мама совершенно права. Я ловлю взгляд Джо. Ее губы накрашены фиолетовой помадой, глаза подведены черным – Джо просто изысканный гот! Она стоит передо мной в том самом платье.

Джо не просто хорошо выглядит.

Она _________.

A. Сияет.

B. Ослепительна.

C. Сверкает.

D. Блистательна.

E. Просто охрененная.

Мой IQ мгновенно падает до десяти баллов.

– Какого хрена, – шепчу я.

Мама подталкивает меня в сторону Джо:

– Иди.

– Повеселиться вам, – желает папа.

Папа улыбается. Мама улыбается. Я уже не вижу их. Все присутствующие в зале превратились в мутные силуэты вокруг одного столба фиолетового света, и этот свет окружает девуш…

– Фрэнк, – говорит Джо.

– Йо, – отвечаю я.

Она складывает на груди руки и начинает внимательно меня рассматривать.

– Костюм – огонь!

– А ты выглядишь… – Я стараюсь найти правильное слово, но не могу, поэтому к черту все. – Потрясающе.

– Но не чувствую себя потрясающе, – признается она, оглядываясь по сторонам, ее искусно подведенные глаза сияют. – Чувствую себя голой. Это платье… Оно будто кричит: «Си-и-и-иськи!»

– Ха-ха-ха-ха-ха, – говорю я. – Ха-ха-ха! Ха! Ха! Ха-ха! Ха!

Лес силуэтов вокруг озаряется звездами глаз. Все смотрят на нас. То тут, то там появляются улыбки, как у Чеширского Кота. На нас смотрят. Я замечаю родителей Джо. Их одежда, похоже, раз в десять дороже, чем у моих мамы с папой.

– Так, нам пора войти в роль. Все серьезно, это не учения, – говорю я. – Бери меня за руку.

– Вас понял, – отвечает она.

Мы беремся за руки. Ее ладонь холодна как лед. Прямо как тогда, в больнице. Я чувствую, как этот холод поднимается вверх по моей руке.

В зале стоит столик с цветами и гостевой книгой. Рядом высится пирамида бокалов для шампанского. За футуристическим диджейским пультом стоит здоровый парень в спортивном костюме. На высоких стойках выстроились, как на параде, пышные цветочные венки – подарки от друзей и местных бизнесменов. Возле венков высится накренившаяся гора подарочных конвертов с деньгами. Там наверняка лежат десятки тысяч долларов. Наличкой. Есть почти трехметровая ледяная скульптура…

– А что это за скульптура‐то? – Я, прищурившись, разглядываю глыбу льда.

– Это тигр, – отвечает Джо.

– На которого напал орел.

– Оригинальный сюжет, ничего не скажешь.

– А мне нравится, – говорю я.

– А мне нет, – отвечает Джо. – Но она настолько ужасная, что даже классная.

– Я понимаю, о чем ты.

Ее ладонь в моей руке теперь теплая и влажная. Я беру Джо за другую руку.

Я замечаю еще один стол, назначения которого не понимаю. Он блестящий, металлический, на нем полно шутих и каких‐то цилиндров. Есть даже что‐то похожее на мертвые цветы. Стол стоит около закрытых черных дверей. Что это такое? Может, что‐то корейское, о чем я не знаю?

– Стол для пыток, – предлагает Джо.

– Кровавая игра, – говорю я.

– Традиционное корейское мясное бинго.

– Стол для самоиглоукалывания, – продолжаю я.

Ну и так далее. Мы перебираем варианты до тех пор, пока наши лица не начинают ныть от смеха. В конце концов нас сажают за детский стол. Эндрю Ким, Джон Лим и Элла Чанг уже там. Стол большой, за ним много свободных стульев. Мы с Джо тоже садимся. За столом собрались лимбийцы, поэтому мы называем его в нашу честь.

– Чуваки, здесь нет вообще ни одного некорейца, – говорит Эндрю Ким.

На нем бордовый смокинг. На каждой свадьбе есть такой парень. Эндрю кладет руку на спинку одного из свободных стульев и осматривает зал.

– Эта классная. И эта классная.

– Пожалуйста, объясни, что ты делаешь, – просит Джо.

Эндрю наклоняется к ней, чтобы ответить:

– Сейчас я вживаюсь в персонаж. Я участвую в одном независимом проекте в Лос-Анджелесе. Исполняю роль крайне поверхностного типа, но он на самом деле супершпион.

– Но? – переспрашивает Джо.

– Действительно, при чем здесь «но»? – интересуюсь я.

Эндрю тупо смотрит на нас. Джо объясняет:

– Своим «но» ты как бы говоришь, что поверхностный тип – прямая противоположность супершпиона.

– Да, именно так, – говорю я.

Эндрю долго думает, а потом произносит реплику, которая ставит всем нам шах и мат:

– Я получил восемьсот очков за сочинение.

Это совершенно идиотская болтовня. Ханне бы это очень понравилось. Я вдруг остро ощущаю, что мне очень не хватает моей старшей сестры. Я делаю селфи в костюме и отправляю ей с текстом: «Я по тебе скучаю». Ханна, скорее всего, ответит мне только завтра. Или на следующей неделе. Или еще позже.

– Ты похожа на принцессу, – говорит Джон Лим Элле Чанг.

Та улыбается, а потом мило морщит нос:

– А ты на волшебника.

– Хочешь, потанцуем?

– Джон, сейчас музыка не играет.

– В смысле, тогда, когда она заиграет, – уточняет Джон Лим.

Я больше не могу все это слушать, поэтому наклоняюсь к Джо:

– Хочешь свалить отсюда? Сделаем вид, что отошли покурить.

– Да, черт возьми! – восклицает она. – Только одно условие: о нем не говорить.

Видимо, она имеет в виду Ву.

– Конечно, не будем.

– Я не должна плакать. Косметика. – Она промакивает глаза уголком салфетки.

Я уже собираюсь спросить ее о том, что произошло, как вдруг раздается громкий голос.

– Дамы и господа, вы готовы повеселиться? – спрашивает он.

Это диджей. Он говорит с акцентом. Если у тебя акцент, а все кругом корейцы, так почему бы не перейти на корейский?

Я так и не успеваю задать этот вопрос: меня перебивает громкое шипение из спрятанной дымной машины. От басов дрожат столетние заклепки в корпусе судна. Стробоскопы режут пространство разноцветными лучами.

– Дамы и господа! Гости свадьбы Канг и Чанг 2019 года, которая проходит на борту прекрасного исторического круизного парохода. Поприветствуем мистера и миссис Канг!

Музыка замирает и снова обрушивается на судно десятимегатонным треком в стиле 4‐beat, даже фарфор начинает дрожать. Прожектор высвечивает огромное блестящее сердце. И сквозь это сердце, разорвав его, проходят Кунг Хе с мужем. Мишура кометами падает вниз откуда‐то сверху. Невеста одета в черное платье в стиле 1930‐х годов, жених в костюме канареечного цвета: брюки мешковатые, зауженные книзу, а пиджак длинный, с узкой талией и подбитыми плечами.

– А это еще что? «Великий Гэтсби»? – кричу я.

– Что? – кричит Джо.

– Всем людям на радость, на счастье себе. И чтобы желания исполнились все. Чтоб свили гнездо и большим, и уютным. И чтоб уважали всегда вы друг друга, – читает рэп диджей.

После этого музыка становится тише, и женщина, похожая на белку с телефонной гарнитурой на голове, ведет молодых от одного стола к другому. Молодые кланяются и благодарят гостей. Армия официантов с каменными лицами выносит на подносах еду. Ровно через пятнадцать минут они возвращаются, чтобы забрать пустые тарелки.

Молодые подходят к нашему столу.

– Э-э-э-э-эй! – кричат лимбийцы.

– Здорово выглядите, ребята! – говорит Кунг Хе. – Только посмотрите на мою сестренку!

Элла Чанг радостно морщит нос – ура! – и снова ее лицо принимает нейтральное выражение. Жених долго что‐то говорит по‐корейски.

– Мы плохо понимаем по‐корейски, – замечает Эндрю.

– Я сказал, что вон там есть алкоголь и никто не спросит, сколько вам лет, – повторяет жених по‐английски.

Его подбородок очерчен настолько четко, что об него можно точить мечи. Жених показывает на меня с Джо, как автоинспектор, и говорит что‐то по‐корейски Кунг Хе. Она что‐то отвечает ему, тоже на корейском, и они оба начинают смеяться, с умилением глядя на нас. И даже не нужно спрашивать о том, что они про нас сказали. Молодожены переходят к следующему столу. Это тоже детский стол, за ним сидят три мальчика и две девочки, словно наши двойники в параллельном измерении. Они все суперкорейцы.

При приближении жениха и невесты они, словно очнувшись от летаргического сна, встают и низко кланяются. Они делают это легко и непринужденно, их поклоны просто совершенны. Движением головы они откидывают назад идеальные челки и скороговоркой бормочут что‐то по‐корейски.

Они одеты так, слово собирались в спешке, но на самом деле у всех тщательно продуманные образы. Я вдруг понимаю, что все они в белых костюмах с черными гвоздиками в петлице.

Они выглядят как единое целое. Я и сам мог бы быть единым целым, если бы «выбрал племя», как выразился Кью. Я вдруг чувствую себя жалким. Я не часть целого. Я один.

– А чего это все суперкорейцы одеты в траурный белый цвет? – шепчу я Джо.

– Может, это корейская поп-группа? – шепчет она в ответ.

– Действительно. Почему бы и нет?

В большинстве стран Азии цвет скорби и забвения – белый, а не черный, как в Америке. Фильмы там заканчиваются белым экраном. А белые машины – это верх крутизны. У меня есть белый винтажный плеер для мини-дисков, выпущенный специально для японского рынка, и я считаю, что это очень крутая штука.

Молодожены исчезают. Роботоподобные официанты приносят следующее блюдо. Из ниоткуда раздается барабанная дробь. Это тимпаны.

– А сейчас, дамы и господа, приветствие из морских глубин, – объявляет диджей.

В свете прожектора появляется Кунг Хе. На ней обтягивающее зеленое платье, расшитое пайетками, и огненно-рыжий парик. Жених одет как пиратский принц. Зал аплодирует. Я поднимаю руку, и Джо несколько раз хлопает мне по ладони. Мы будто снова и снова даем друг другу пять.

– «Русалочка», – говорю я.

– А почему бы и нет? – отвечает Джо.

– А теперь давайте тепло поприветствуем друзей жениха, которые исполнят специальный номер, – объявляет диджей.

Свет слегка приглушают. Суперкорейцы вскакивают со своих мест. Я замечаю, что у них на головах появились белые гарнитуры с микрофонами – когда это они успели их надеть? Одна из девушек в свете прожектора произносит пламенную речь под проникновенный аккомпанемент электрического пианино.

– Что она говорит? – спрашивает меня Джо.

– Что‐то про глубокое море. Я сам далеко не все понимаю.

Я говорю по‐корейски немногим лучше Джо, а она говорит совсем плохо.

Бит меняется. Теперь это классический хип-хоп конца 90‐х. Суперкорейцы выстраиваются на танцполе, и начинается настоящее представление.

– Блин, да я же прикалывалась, когда сказала, что это поп-группа! – говорит Джо.

Суперкорейцы хлопают в ладоши в такт музыке, и за ними начинают хлопать все гости в зале. У меня появляется знакомое всем лимбийцам чувство, оно всегда появляется, когда вокруг меня все насквозь пропитано Кореей: мне кажется, что кореец из меня не получился, да и американец тоже, поэтому единственное, что мне остается, – это сбежать и спрятаться на планете Фрэнк.

Суперкорейцы хлопают в ладоши и смотрят на наш стол. Типа, хлопайте с нами.

– Я на этот бред не подписывался, – говорю я.

– На хрен, – стонет Джо, – на хрен все это.

– Пошли.

Мы незаметно сбегаем, оставив за столом лимбийцев, которые, как зомби, хлопают в такт музыке. Мы с Джо выходим в сумерки. Сквозь иллюминаторы слышна приглушенная музыка. Она сливается с розовым шумом океана. Чайки к вечеру затихли. Огромное оранжевое солнце склонилось над горизонтом.

Мы находим укромное местечко и, облокотившись о перила, смотрим на закат. Я передаю Джо невидимую сигарету, Джо делает вид, что затягивается, выдыхает и возвращает ее мне.

– Кажется, именно это мне и было нужно, – говорит Джо. – Мне нужно было отвлечься от своих мыслей.

– У тебя все в порядке?

Она бьет меня плечом в плечо:

– Мне холодно.

– И правда похолодало, – отвечаю я.

– Дурачок, это значит, что ты должен предложить мне свой пиджак.

Да, точно. Снимаю пиджак и набрасываю ей на плечи. Просто обидно прятать такие замечательные плечи. Она закутывается в пиджак и, многозначительно посмотрев на меня, говорит:

– Спасибо, юбс.

Я ничего не говорю, просто смотрю на нее. За нашими спинами приглушенно бухтит музыка. В голове вдруг начинает крутиться одно слово.

Если бы.

Если бы, если бы, если бы, если бы…

Еслибыеслибыеслибыеслибыеслибыеслибыеслибыеслибыеслибыеслибыеслибыеслибыеслибыеслибы…

Наконец слово престает быть словом, его значение стирается, и оно превращается в какую‐то чепуху, как это часто бывает, когда повторяешь одно и то же.

Если бы не было Брит. Стоп. Что я несу? Брит есть. Мы пара. Медленно проговариваю про себя: «Я. Люблю. Брит». – «Но если бы Брит не было, – упорствует внутренний голос, – то я бы влюбился в Джо». Так и есть. Влюбился бы. Это становится для меня неожиданностью. Я сворачиваю эту мысль и убираю куда подальше.

– Ну так вот, – начинает Джо, она явно хочет со мной чем‐то поделиться, – про нас с Ву.

– Я думал, мы не будем про это говорить.

– Мы официально расстались.

Она запрокидывает голову, чтобы сдержать слезы.

– Сейчас точно расплачусь.

И действительно, слеза, размывая тушь, сползает по ее щеке.

– Понимаешь, Ву – он милый, он добрый… Но он ни разу не смог меня рассмешить. Ну то есть по‐настоящему, когда смеешься, сам не зная почему.

Когда смеешься так долго, что потом приходится останавливаться, чтобы передохнуть. Ты этого не замечал, потому что ты глупый. Кто может рассмешить меня вот так? Скажи мне, Фрэнк.

Я сглатываю. Я чувствую, что земля уходит из‐под ног.

– Ты сейчас скажешь, что это я.

– Конечно, я скажу, что это ты.

Я смотрю на нее и замечаю, что у нее тоже земля уходит из-под ног. Такого еще никогда не было. Раньше только я терял почву под ногами и никогда – другие.

– А я бы сказал, что ты тоже, – говорю я.

– Что я тоже?

– Ты тоже можешь меня рассмешить, – отвечаю я. – Никто не смешит меня так, как ты.

– В том‐то и дело, Фрэнк. – Она дотрагивается пальцами до уголков глаз.

– И ты просто сумасшедшая, – продолжаю я. – Просто с ума сойти, какая ты сумасшедшая.

– Это из‐за тебя.

– Я свожу тебя с ума? – спрашиваю я.

– Я от тебя без ума! – восклицает она. А потом тихонько спрашивает: – А ты от меня без ума?

Она внимательно на меня смотрит, и я не могу отвести взгляда от ее глаз. В них полыхают два крошечных заката.

– Так ты от меня без ума? – повторяет она свой вопрос.

– Да, – наконец отвечаю я ей. – Ты сводишь меня с ума.

Она сжимает в ладони мой мизинец:

– Послушай меня, Фрэнк, и не смейся. Сегодня я вырядилась вот так. Я очень нервничала. Я дико нервничала. Я думала только о том, что вот разоденусь… А если все это только ради тебя? А если я тебе не нравлюсь?

Весь мир сжимается до размера песчинки. И мы парим в невесомости до тех пор, пока не попадаем в ярко-зеленую туманность, состоящую из ароматного воздуха, пригодного для дыхания. Звезды здесь – как елочные украшения: чуть коснешься – и они начинают покачиваться в этой новой для меня атмосфере.

Я представляю себе те самые слова. На этот раз все легко и просто. Я люблю тебя, Джо. Я не забываю о местоимении «я». Мне не нужно тренироваться. Мне вообще не нужно напрягаться для того, чтобы сказать: «Я люблю тебя, Джо».

Джо Сонг, семь букв.

– Не бойся, – шепчу я. – Не плачь.

Я очень аккуратно смахиваю слезинку с лица Джо и большим пальцем вытираю серую дорожку от потекшей туши. Мне приходится наклониться к Джо. Мы еще никогда не были так близки.

Наш поцелуй вытягивает туманность в тонкий зеленый лазерный луч, он пронзает всю Вселенную насквозь. Я так крепко сжимаю ее в объятиях, что наши тела почти сливаются в одно, и я начинаю переживать – не сделал ли я ей больно. Она приподнимает овальное лицо, типа: «Все в порядке, Фрэнк, все в порядке и даже лучше». И мы снова целуемся. Я вдыхаю ароматы нового мира – мыло, ванильное молочко для тела, горячие щипцы, скользившие по ее волосам перед этим торжеством. В поцелуе Джо – свадебный ужин, воск губной помады и соленые слезы. Это вкус радости.

Мы даже не сразу замечаем, что стена, перед которой мы стоим, вовсе не стена, а двойная дверь, которая в какой‐то момент открылась, и на палубу хлынула музыка. Мы не замечаем, что диджей говорит: «Дамы и господа! В честь свадьбы Канг и Чанг позвольте представить вашему вниманию сверкающие огни!»

Мы не видим стоящий на палубе странный железный стол (для корейского мясного бинго), весь в металлических трубках и других конструкциях, они воспламеняются и начинают вращаться. Это фейерверк, и все ракеты взрываются одновременно, шипя и ослепительно ярко сверкая.

Только когда нас накрывает облако порохового дыма, мы понимаем, что происходит. Мы стоим на виду у всех гостей, в белых искрах фейерверка. Люди начали хлопать еще до того, как нас увидели, но теперь хлопают еще громче. Нас видят и суперкорейцы. Они только что закончили свой номер и теперь тяжело дышат. Глядя в нашу сторону, они начинают хлопать, очень широко разводя руки.

На нас направляют огромный прожектор, и мы стоим в белом круге света.

Глава 22

Пожар

Наступает понедельник. Слово «понедельник» произошло от древнеанглийского monandæg, что означает «лунный день». К вечеру этого лунного дня у меня под глазом появится фингал. Но обо всем по порядку.

Свадьба. Ох эта свадьба! Мы танцевали. Мы сидели за столом и ели. Жених и невеста еще два раза переодевались – сначала в традиционные корейские наряды, а потом в костюмы для бальных танцев. Лимбийцы весь вечер нас подкалывали.

– Значит, вы делали вид, что делаете вид? – спросила Элла Чанг.

– Ну вы даете! – удивился Эндрю Ким.

– Похоже, все изменилось, – отвечали мы с Джо.

Джон Лим решил напиться для храбрости, но перебрал, и все пошло не так, как ему хотелось: под конец вечера он рыдал, положив голову на колени Эллы Чанг, которая сидела, не шевелясь и выпрямив спину, со стоическим выражением на лице. Amore. Потом Элла заставила Джона поднять голову и отшлепала по щекам, чтобы привести его в чувство. Элла с Джоном – они делают все правильно. Они скрывают свои отношения от родителей, потому что если те обо всем узнают, то сразу начнут планировать следующую свадьбу.

Мы отлично провели время с суперкорейцами. Они оказались очень милыми и классными. Они такие же, как и мы, лимбийцы, только свободно говорят и на корейском, и на английском и непринужденно переключаются между двумя культурами. А еще эти ребята точно знают, что они в первую очередь корейцы и только потом уже американцы. Короче, они во всем круче меня, так что к черту их.

Мы с Джо несколько раз убегали от всех, словно курильщики, которым нужна еще затяжка. Ладони Джо холодили кожу моих рук, моей груди, моей спины. Я знал, что поступаю неправильно и в большой книге любви все это называется изменой.

В тот вечер звучал один трек, под который все скакали, и мы с Джо тоже, но ровно до тех пор, пока не услышали слова: «Это та самая ночь, когда все неправильное кажется правильным». Тогда мы с Джо остановились и уставились друг на друга – тихий островок вины в бушующем океане.

В самом конце вечера взрослые пели noraebang, то есть караоке, перед утомленной аудиторией. Мама с папой исполнили дуэтом старую балладу – что‐то о ребенке в лодке и о заснеженном дереве, и я вдруг увидел в них не своих родителей, а влюбленную пару. В самом конце папа так долго тянул одну ноту, что мне даже стало страшно: я испугался, что папино простреленное легкое взорвется от напряжения. Но все закончилось хорошо.

Все громко аплодировали папиному вокальному героизму. Папа спел не просто хорошо, а отлично. Я хлопал что было сил, а Джо поцеловала меня в щеку.

Я чувствовал себя очень странно. Я чувствовал себя маленьким мальчиком, у которого есть все, что он хочет. Папа был здоров. Я был без памяти влюблен. Обнимал Джо у всех на виду. Суперкорейцы смотрели на нас и одобрительно кивали. Но когда гости начали расходиться, я подошел к своему пиджаку, который одиноко висел на спинке стула, и проверил телефон. Я уже знал, что увижу.

«Как там вечеринка?», «Пришли фотку. Умираю, как хочу увидеть тебя в костюме», «Жду не дождусь, когда ты мне обо всем расскажешь», «Я тебя люблю, спокойной ночи».

Брит. Я представил себе, как Брит тихим субботним вечером сидит одна у себя в комнате и поглядывает на обезьянье зеркало – не прислал ли я ей сообщение? Ей не скучно, она считает, что мир слишком интересный, чтобы скучать. И она не расстроена, потому что знает, что такое свадебная вечеринка. Но Брит даже не представляет, что произошло на этой свадебной вечеринке.

Торжество окончилось. Наши с Джо родители долго раскланивались, прощаясь. Я напоследок сжал ладонь Джо, как бы сказав: «Прощай, мир, где все перевернулось с ног на голову. Пора привести тебя в порядок». Я сел за руль и повез родителей домой. Мама дремала, папа сидел со своим адским пластиковым стаканчиком. А я, стиснув зубы, убеждал себя в том, что лишусь права называться хорошим человеком, если не расскажу обо всем Брит в школе в понедельник.

И вот настал понедельник. На алгебре Брит, глядя на меня, беззвучно, одними губам говорит: «Я тебя люблю». Фингала у меня пока нет. Я рассеянно улыбаюсь, а потом делаю вид, что внимательно слушаю мистера Софта. Брит ничего странного не замечает. И Кью с другими упэшниками тоже ничего не замечают. Мне кажется, что я подменил один большой секрет другим – того же размера, только другой формы.

У нас с Брит – у нас, у Фрэнкенбрит, – общих уроков сегодня больше нет, мы обнимаемся и расходимся по разным классам. Углубленная биология, углубленная английская литература, углубленная музыка – все, как обычно, проходит хорошо. Только вот на сердце тяжело. Я вздрагиваю при звуке звонка, а потом еще раз вздрагиваю, потому что мой телефон начинает вибрировать.

«За теплицей, – пишет Брит. – Прямо сейчас!» С тяжелым сердцем я иду по пустому коридору. На улице свет какого‐то странного оранжевого оттенка, неприятно пахнет гарью. Я слышал, что где‐то поблизости начались лесные пожары. Но лесные пожары меня волнуют сейчас меньше всего на свете. Я сворачиваю за угол, и тут на меня набрасывается Брит.

– Наконец‐то! – говорит она и дарит мне такой долгий и страстный поцелуй, что мне приходится прислониться спиной к стене теплицы. – Ты по мне скучал? – спрашивает Брит.

Теперь я воспринимаю ее совершенно иначе. Я бросаю ее. И поэтому себя я тоже воспринимаю по‐другому. Я чувствую себя обманщиком. Я уже довольно долго ее обманываю, и выйти из этой ситуации можно, только взяв и рассказав все как есть.

– Брит, послушай… – начинаю я.

– Расскажи мне об этой сумасшедшей корейской свадьбе, – просит она с искренним любопытством.

Зеленая туманность. Поцелуй. Фейерверк. Холодные пальцы Джо.

– Свадьба прошла… занимательно, – бормочу я.

– Кто‐нибудь упал на танцполе?

– Нет.

– Кто‐нибудь выступил с какой‐нибудь незапланированной и сумбурной речью?

– Нет.

– И никаких незваных гостей? – с удивлением спрашивает Брит.

– Отмечали на корабле, так что нет.

Она прикасается к моему лицу, словно хочет убедиться в том, что у меня нет жара.

– У тебя все в порядке?

Жара у меня нет. Мне вообще кажется, что я окаменел. Фрэнк, давай не тяни.

– Послушай, Брит, – говорю я. – Мне нужно тебе кое‐что рассказать.

Она продолжает держать ладонь у меня на щеке, но выражение ее лица становится тревожным. Серый пепел садится Брит на ресницы, она начинает моргать. Потом с выражением ужаса на лице отстраняется, словно мое лицо неожиданно исчезло. Брит убирает руку с моего лица и обнимает себя, словно готовится встретить пепельную бурю.

Выражение на лице у Брит болезненное. Должно быть, она все поняла, глядя на меня.

– О боже…

– Прости, – говорю и замолкаю. Все, что приходит мне в голову, звучит ужасно.

Она делает шаг назад и сжимает кулаки. Ее дыхание теперь тяжелое и прерывистое. Ветер становится резким, как острый нож. Такое ощущение, что невидимый голос что‐то шепчет Брит в ухо, и она смотрит на меня, словно только что узнала, что проблему, которую она давно игнорировала, можно решить только каким‐то ужасным способом.

– Это Джо, да? – спрашивает Брит.

Мудрая, чуткая Брит, у тебя есть прекрасный дар – ты замечаешь то, что скрыто от других, даже если предпочла бы не замечать. Я надеялся на то, что этот разговор пройдет легче. Я не очень представлял себе, как именно сгладить углы, но тем не менее надеялся, что у меня получится сделать это. Теперь у меня не осталось вариантов – я должен рассказать всю правду.

– Брит, – говорю я, – выслушай меня.

– Мы совсем недавно были на выставке мороженого, – отвечает она, вспоминая, – Джо и Ву были вместе. Мы их видели. Мы тогда были вместе.

Усилием воли я заставляю себя говорить:

– Я не могу это объяснить. Наверное, она давно мне нравилась, но я этого не замечал.

Я пытаюсь объяснить все не Брит, а самому себе.

– Но это нечестно. Ты любишь меня. Ты же меня любишь, – умоляющим тоном говорит Брит.

– Прости меня. – Я так нервничаю, что, кажется, меня вот-вот вырвет. Я должен найти слова, которые Брит сможет понять. – Я должен честно рассказать тебе о том, что у меня на сердце. К чему бы это ни привело. Я ничего не могу с собой поделать. Прости меня, я не хотел сделать тебе больно.

Она опускает голову.

– Все это потому, что тебе проще быть с кореянкой? Поэтому ты меня… ты меня… ты меня сейчас бросаешь?

Глаза Брит блестят от слез.

– Это не имеет никакого отношения к национальности, – отвечаю я. – Никакого.

– А я смогла добиться расположения твоей мамы, – говорит Брит с грустью. – Я так старалась! И мне это удалось.

Оранжевое небо становится все темнее и темнее, вскоре уже кажется, что оно коричневое. Наверное, нам лучше вернуться в школу.

– Она ничего не знала, – говорю я и тут же начинаю жалеть об этом.

Само сорвалось с языка. Я просто хотел объяснить Брит, что она ни в чем не виновата, что на самом деле она мне очень нравилась и что она исключительный человек. Но с языка случайно сорвались четыре слова, и это сейчас обрушит лавину.

– Постой… Что? – спрашивает Брит.

– Ничего, – отвечаю я.

Ничего?! Да ладно, перестань, Фрэнк.

– Как это она не знала?

Брит теперь совсем другая. Она покраснела. От нее пахнет по‐другому. Такую Брит я не знаю. Она сжимает кулаки.

– Фрэнк, что значит «она не знала»? – Брит повышает голос. – Посмотри на меня, посмотри мне в глаза и объясни все четко и понятно.

Я не могу даже просто посмотреть на нее. Слова сами слетают с губ:

– Я делал вид, что встречаюсь с Джо, для того чтобы можно было тайно встречаться с тобой.

Ее отрывистый смех похож на лай. Она вырывает из земли несколько цветов на длинных стеблях и сжимает их в ладони.

– Значит, ты не говорил родителям, что встречаешься со мной? – спрашивает Брит. – Как будто ты этого стеснялся?

– Брит, ты понятия не имеешь, каково оказаться меж двух…

– Да вы оба обманщики! – говорит Брит.

Слезы бегут по ее щекам, она внимательно смотрит на меня, на ее лице смесь отвращения и разочарования. Отврачарование.

– Я и не знала, что ты такой. Вы друг друга стоите.

Она разрывает стебли бедных цветов, которые сжимала в кулаке, и бросает их мне в лицо. Бить меня она не стала. Свой фингал я пока не получил. Всхлипывая, Брит убегает. Вдали, на вершинах холмов, показалась неровная красная линия пожара.

* * *

«Вследствие загрязнения воздуха учащимся настоятельно рекомендуется пораньше отправиться домой и потом не выходить на улицу, – говорит динамик в школе. – Половина площади возгорания уже потушена, ночью ожидается дождь. О развитии событий мы сообщим по электронной почте».

Звенит звонок, и ученики вываливают в коридоры. Ко мне подходит Кью.

– Пожар! – радостно говорит он и тянет ладонь, чтобы дать мне пять. – Так что сегодня рубимся в Pax Eterna у меня!

Я молча смотрю на Кью. Он опускает руку:

– У тебя все в порядке?

– Нет.

– Что случилось?

– Только что сделал одному человеку очень больно.

– Да? И кому?

– Давай я тебе все в машине расскажу.

Он осматривает меня с ног до головы, словно ожидая увидеть на теле рану.

– А сейчас не можешь сказать?

– Кью, – говорю я. – Мы живем в Южной Калифорнии. У нас принято все важные разговоры вести в автомобилях.

Он кладет мне руку на плечо, и мы медленно – медленнее, чем обычно, словно пациенты в больнице, – идем к выходу. Наконец мы у крыльца. Вдруг из‐за колонны выходит высокий и мускулистый принц с орлиным взглядом и преграждает нам дорогу. Это Ву.

– Это тебе за Джо, – говорит Ву Танг и бьет меня кулаком в лицо.

«Что за бред?» – хочется сказать мне, но меня останавливает звук удара моего затылка об пол. Звук резкий, как удар по барабану. С неба мне в глаз падает песчинка серого пепла. Возможно, фраза «Это тебе за Джо» действительно дурацкая, но вот в его ударе смысл есть.

Я начинаю смеяться.

– Какого хрена! – кричит Кью. – Помогите!

Я поворачиваю голову и вижу, что Ву не дает Кью подойти.

– Не лезь, бро, я должен это сделать, – говорит Ву и поворачивается по мне.

– Ты, блин, увел мою девчонку? – спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я. – Да. Не знаю.

– Ты, блин, девчонку мою увел! – орет Ву.

– Да это она меня увела. Мы друг друга увели. Прости.

– Что здесь, блин, происходит? – спрашивает Кью.

– Я думал, ты мне друг, Фрэнк Ли, – говорит Ву, – но Брит мне все рассказала.

Я смотрю на Ву и вижу, что это я сделал ему больно, а не он мне. Вот черт!

– Прости, – говорю я. – Мне очень, очень жаль. Честное слово.

Ву отгоняет какую‐то мрачную мысль кивком головы. Волосы у него лежат так, будто его корова лизнула. Потом он выпрямляется и протягивает мне руку. Он делает это с таким видом, будто вдруг вспомнил правила поведения из какого‐нибудь «Справочника джентльмена»: «Если человек упал, протяните ему руку и помогите подняться».

Я хватаюсь за его ладонь и поднимаюсь. Глаз уже пульсирует от боли. Он делает шаг назад и осматривает меня.

– Бро, ты очень меня расстроил.

– Извини.

– Кабинет медсестры вниз по коридору, – говорит Ву Кью. – Отведи туда своего друга, пусть приложат лед.

– Хм, – отвечает Кью.

– Словами не передать, как мне жаль, – говорю я.

– Иди уже, – рявкает Ву, разворачивается и уходит.

Он идет, подняв кулак, и по пути ударами одну за другой захлопывает дверцы семи шкафчиков для хранения вещей.

Глава 23

Вы есть дыня

На дорогах ад – все подъезды к холмам перекрыты из‐за лесных пожаров, но мы с Кью все это практически не замечаем. Мы закрываем окна старенькой Consta, отключаем забор воздуха с улицы и врубаем кондиционер. Мимо нас проносятся три пожарных автомобиля с сиренами – уи-и-уи-и-уи-и.

Мы ни на что не обращаем внимания, потому что я рассказываю Кью обо всем, что со мной произошло:

• о том, что обращенная к Брит фраза «Я тебя люблю» всегда встречала сопротивление воздуха;

• о том, как я, проснувшись утром, ловил себя на том, что первым делом вспоминаю Джо;

• о том, что теперь, оглядываясь назад, я понимаю значение этих мелочей;

• о том, что вечер, проведенный на борту дурацкого туристического корабля, стал для меня самым романтичным в жизни;

• о том, что этот фингал на моем лице на самом деле печать в паспорте, которая позволила мне вырваться из отстойника на таможне любви и пройти к прекрасному гейту Д в зале прилета (Д – первая буква имени Джо).

– От твоих метафор хочется блевать, – говорит Кью. – Умоляю, даже не пытайся стать писателем.

– Мне многое пришлось пережить.

Кью мне улыбается:

– Теперь, когда я все знаю, я могу с уверенностью заявить, что фингал ты заслужил. Но то, что ты с Джо, по‐моему, правильно. Я за тебя рад.

Кью ставит машину на ручник, чтобы меня приобнять. Стоящий сзади нас в пробке водитель нетерпеливо сигналит.

– Поцелуй меня в ж… – кричит Кью в зеркало заднего вида.

Мы доезжаем до дома Кью и, шурша гравием, доходим до входных дверей. Они двойные, в византийском стиле. Мама Кью встречает нас встревоженными возгласами.

– Получил во время игры в тизербол, – объясняю я.

– Может, тебе стоит бросить этот вид спорта? – предлагает она.

– Тизербол – это не спорт, – поправляет ее папа Кью. Одна пара очков у него на носу, вторая на лбу, третья болтается на шнуре вокруг шеи. – Но это не значит, что он нетравмоопасен.

Мы едим вкуснейшее оссобуко и, как обычно, забыв отнести свои пустые тарелки на кухню, бросаемся на второй этаж в комнату Кью, чтобы он показал мне Pax Eterna, о которой все говорят.

– Ты разбил сердце бедной Брит, – говорит Кью, пока игра загружается. – Но сердцу не прикажешь.

– Я сам себя ненавижу за то, что сделал ей больно, – отвечаю я. – Но с самим собой надо быть честным.

– Старина, я очень-очень, просто невероятно рад за тебя, – говорит Кью.

– Если бы я и дальше обманывал Брит, то было бы еще хуже, да?

Игра загрузилась, но Кью, похоже, хочет о чем‐то спросить.

– Ты же не выбрал племя?

– Справедливый вопрос. Нет, не выбрал, – отвечаю я и меняю руку, которой держу под глазом пакет со льдом. Но теперь меня терзает мысль: а не влюбился ли я в Джо лишь потому, что у нас с ней много общего?

В моей любимой книге «Автостопом по галактике» написано, что полет – это просто падение вниз без удара о землю. Чтобы лететь, надо забыть о том, что ты падаешь.

Я люблю Джо потому, что она умная и амбициозная. Потому что она увлеченная и по‐ботански восхищается строением окружающего ее мира. Я люблю ее потому, что мы знакомы с детства, и это, оказывается, значит гораздо больше, чем я предполагал. Я люблю Джо, потому что она прекрасна.

Но все это внешнее. На самом деле я люблю Джо за то, что она меня смешит. Девушка, которая может тебя рассмешить, стоит того, чтобы смеяться с ней всю жизнь. И знаете что? Еще Джо нравится мне потому, что и я могу ее рассмешить. Когда я с ней, я забываю про все свои проблемы. Я не думаю о том, кто я, где я и который час. Я просто существую рядом с ней, я забываю о земле и взлетаю.

– Я выбрал Джо. И племя тут ни при чем.

На лице Кью появляется одобрительное выражение, и он кивает.

– Джо – вот мое племя.

Он снова кивает.

– И ты, – добавляю я.

Кью как будто ждал этого ответа, потому что тут же расплывается в широкой смущенной улыбке. Мы оба долго улыбаемся. Последний год обучения в школе перевалил за середину. Потом будет выпускной, потом колледж. В оставшееся время я постараюсь как можно чаще видеться с Джо. И конечно, про Кью забывать не буду.

В комнату входит сестра Кью Эвон и, как сексуальный киборг, сканирует взглядом мое лицо.

– Тизербол, говоришь.

Я пожимаю плечами.

– Можешь одолжить мне зарядку? – спрашивает Эвон.

– У тебя, наверное, уже штук семь моих зарядок, – отвечаю я.

Она вытаскивает из моего рюкзака зарядку и мгновенно исчезает в своем заколдованном оленьем лесу.

– Ты только посмотри на это, – говорит Кью, возвращая мое внимание к огромному экрану. Он пролистывает списки маленьких карт, на каждой из которых красный крестик со словами: «Миссия провалена».

– Еще никто не выигрывал в Pax Eterna, – говорит Кью. – Ни Пол Олмо, ни я – никто.

Я наклоняюсь вперед.

– Да ладно!

– В Pax Eterna каждая новая игра начинается на девственном тропическом острове, где есть все необходимое для жизни, – объясняет Кью, двигая курсором в виде божественной длани. – Есть вода, плодородные земли, руда и все остальное.

Я, прищурившись, разглядываю десятки мелких иконок в виде черных черепов.

– Это трупы?

Кью поглаживает воображаемую бороду:

– Ну вот, опять начинается.

– А как можно выиграть? – спрашиваю я.

– Выиграть в Pax Eterna можно, если построишь стабильное общество, которое просуществует как минимум месяц. Победитель получит двадцать четыре тысячи долларов. Пока это еще никому не удавалось.

Я внимательно осматриваю панель данных в углу экрана.

– То есть они превратили в игру величайшую проблему человечества. Нужно построить мир во всем мире.

– Понимаешь, в чем дело… – говорит Кью. – По правилам Pax Eterna ты можешь присоединяться к любой миссии в любой момент. Смотри, вот наш с Полом остров, здесь только два поселения, и они уже воюют друг с другом. А с начала миссии прошло всего несколько часов.

– Ничего себе! Да здесь точно никто не сорвет джекпот, потому что никто еще не знает, как установить мир во всем мире.

– Это загадках многих веков, – соглашается Кью, внимательно глядя на экран.

– Пожалуй, единственный способ выиграть – это не играть, – говорю я, цитируя один из моих любимых фильмов.

Я понятия не имею, к месту ли цитата, и произношу ее лишь для того, чтобы увидеть реакцию Кью.

Тот хватается за голову, словно он сейчас взорвется.

– Не играть! – восклицает он. – Надо позвонить Полу. Спасибо, Фрэнк Ли!

* * *

Дома я повторяю маме свою легенду – тизербол пошел не по плану – и наотрез отказываюсь от ее предложения заварить мне какой‐то китайской травы (hanyak, произносится хаунияк), для того чтобы фингал быстрее прошел. Я уже знаю, что это за лекарство – адский красно-коричневый настой со вкусом рассола, кофе, ила и чистого страха. Просто самоубийство.

К счастью, в этот самый момент звонит мой телефон – видеозвонок от Джо. И мне удается сбежать.

– Привет, – говорю я.

– Боже, что этот долбаный Ву с тобой сделал! Я задавлю его и еще три раза по нему проедусь, чтобы он наверняка сдох! – кричит Джо.

Это же видеозвонок, поэтому она видит мое лицо. Ага.

– Не надо, – отвечаю я. – Не надо его давить.

– Нет, – грозится Джо, – я его убью, а потом еще раз для верности убью.

– Просто… Просто… – говорю я, и тут мне в голову приходит идея. – Просто приезжай ко мне.

Она тут же меняется в лице. Она все поняла. Просто приезжай. Потому что она наконец‐то может спокойно приехать в дом своего официального парня как его официальная девушка. И когда она появляется на пороге моего дома в трениках, огромной толстовке с надписью Carnegie Mellon University и с волосами, собранными в неряшливый пучок, из которого в разные стороны торчат пряди, мое сердце начинает биться быстрее.

Джо кланяется моей маме и с сильным акцентом говорит «Annyong haseyo». Потом берет меня за голову, целует в фингал. И все на глазах у моей мамы.

– Ой! – удивленно говорю я, словно мальчик, который ударился головой в расписной потолок рая.

– Айгу, – произносит мама при виде того, как Джо меня целует. – Это бактерии распространять.

Но мама широко улыбается. И после этого мы поднимаемся наверх, в мою комнату. Совершенно одни. Как в кино.

– Я резать дыня, – сообщает мама.

«Я резать дыня» означает «Я, конечно, дам вам побыть несколько минут наедине, но, так как я твоя мать и это, черт подери, мой дом, я принесу вам перекус, чтобы убедиться, что вы там не занимаетесь сексом». Мы входим в мою комнату, но дверь за собой не закрываем (не совсем как в кино, но почти), находим местечко, где нас не видно от двери, и начинаем целоваться.

– Поцелуй меня, пока есть возможность, – шепчет Джо.

– Украденные мгновения, – шепчу я в ответ.

На задней стороне ее идеальной шеи есть крошечная коричневая родинка, которая мне просто до смерти нравится.

– Дыня! – кричит моя мама.

Когда она входит в комнату, мы с Джо сидим каждый на своем стуле, словно все время просто ждали маминого появления. Мама ставит поднос с дольками дыни и извиняется за то, что дыня не очень сладкая: дыни были, увы, не по распродаже, а по полной цене и так далее. Так положено вести себя перед гостем. Однако к дыне мама принесла очень милые коктейльные вилочки, на ручке которых изображены два маленьких голубка, цветок персика и написано: «Справедливость». Я поднимаю вилочку повыше, показывая этим жестом маме, что оценил ее заботу.

Джо, распрямив спину, говорит: «Jal meokgesseumnida», что буквально переводится как «Сейчас я хорошо поем», но на самом деле означает просто «спасибо», которое используется только во время еды. Но мама довольна. Мне хочется толкнуть Джо локтем в бок и сказать: «Слушай, мы уже можем не притворяться». Но потом я понимаю, что Джо совсем не притворяется. Она ведет себя вежливо, вот и все. Она просто благодарит мою маму.

Мама выходит. Впрочем, она вскоре вернется, для того чтобы забрать поднос. Но пока мы с Джо в полном одиночестве. Я ем дыню. Джо ест дыню. Мы смотрим друг на друга.

– Как ты думаешь, с Брит все в порядке? – спрашивает Джо.

Я немного наклоняю голову:

– Думаю, что нет.

– А у тебя все нормально?

– Лучше, – отвечаю я, – потому что больше не надо ничего скрывать. Как ты думаешь, как там Ву?

– Это на твоем лице написано, – отвечает она.

Мы некоторое время молча смотрим друг на друга.

– Жизнь – смешная штука, – говорю я.

Джо придвигается ко мне поближе:

– В смысле?

– Мне кажется, что ты уже давно мне нравилась, но я этого не осознавал, – отвечаю я. – Я сразу вычеркнул тебя из списка кандидатур, даже не отдавая себе в этом отчета. Я думал, что наши родители хотят нас свести, у меня была просто паранойя из‐за этого. Именно так и делают олдскульные корейцы, когда хотят объединить семьи.

– Ты думаешь, что если бы не родители, то мы бы начали встречаться раньше?

– Возможно, – отвечаю я и придвигаюсь поближе к Джо. – Но какая разница? Главное, что сейчас мы вместе.

Джо улыбается:

– Такое чувство, что мы с тобой прошли какой‐то странный тест.

– Пожалуй, так и есть, – отвечаю я.

И действительно, чувствую то же самое – облегчение, просто невесомость, которая прорвалась сквозь свинцовые тучи вины.

Я провожу рукой по ее волосам и засматриваюсь на скрытую под ними зеленую полосу. Мне всегда хотелось это сделать. И теперь у меня есть такая возможность.

– Знаешь, – говорит Джо, – а ты мне с детства нравился.

Я в шоке от такого признания.

– А ты вообще красавица, – говорю я.

– Заткнись, – отвечает она и подсаживается еще ближе. Одной рукой она хватает мою руку, а другой ощупывает мой бицепс. – А ну‐ка, напряги мышцы!

Я напрягаю бицепс. Рука Джо забирается ко мне под футболку и начинает скользить по моей груди и спине. Холодная ладонь Джо замирает у меня на шее, и от этого у меня по коже бегут мурашки.

– Не расслабляйся, – говорит Джо и целует меня. На ее губах вкус дыни.

Нет, я больше не могу напрягать бицепс. Моя рука ныряет под толстовку Джо. Моя ладонь горячая и слегка прилипает к ее коже. Эта толстовка слишком ей велика. Я нахожу застежку лифчика. Но тут я слышу, как на первом этаже открывается входная дверь. Мы с Джо замираем.

– Фрэнки-младший! – кричит мама. – Папа вернуться!

Папа вернулся? Но всего семь часов. Папа должен был приехать только через два часа. Мы с Джо выходим на лестницу и громко говорим папе:

– Привет!

– О, – говорит удивленный папа.

Вид у него усталый. Кажется, что папа только что прошел много километров пешком.

– Джо здесь? Привет, Джо.

– Здрасте, мистер Ли.

– Ты сегодня рано, – говорю я.

– Сегодня мало покупатель, – отвечает папа. – От пожар небо дымное. Все остаться дома.

Я в недоумении. Мама с папой работают в Магазине каждый день с утра до вечера, в выходные, в праздники, в Новый год – 365 дней в году, они ни разу не брали отпуск с тех пор, как родились мы с Ханной. Они работают даже в те дни, когда покупателей мало.

Папа с трудом улыбается:

– Рад тебе видеть, Джо.

– Я вас тоже рада видеть, – отвечает она.

Она волнуется, хоть и не подает виду. Неужели и я волнуюсь? Потому что мы вместе у меня дома. Мы нашли друг друга не сразу, но все‐таки нашли.

– Вы есть дыню, – говорит папа и звонко смеется, хотя видно, что он очень усталый.

Он смотрит на нас, на своего сына и его девушку, которые принадлежат к его племени. Он смотрит недолго, но я замечаю, что он горд. Говорите что хотите, но многое в моей жизни уже стало проще. Я рад этому, но к моей радости примешивается чувство вины. Я будто использовал читкод. Я выбрал девушку из своего племени.

Мама с папой уходят в другую комнату. Если молчать и не двигаться, то можно разобрать, о чем они говорят. Вначале корейский достаточно простой, и я все понимаю.

Мама:

– Много времени потребовалось?

Папа:

– Нет.

Мама:

– Было больно?

Папа:

– Немного, но сейчас все в порядке.

Но потом корейский становится слишком сложным, и вскоре родители закрывают дверь.

– Почему было больно? – шепчу я.

– Может быть, он имел в виду рану в груди, – предполагает Джо.

– Я до сих пор не могу поверить в то, что в папу стреляли, – говорю я.

– Но сейчас все в порядке, – говорит мне Джо.

Она обнимает меня, я обнимаю ее. Мы оба как бы поддерживаем друг друга, и наши объятья, преодолев гравитацию, отрывают нас от земли.

Глава 24

Старая добрая школа

Следующие несколько дней до начала зимних каникул полны онтологических перемен. Как будто кто‐то сбил настройки реальности, попробовал все исправить, но сделал только хуже. Верх стал низом, свет – тьмой, и даже вода в унитазе во время спуска теперь крутится в другую сторону. По часовой стрелке? Или против? Я забыл.

На алгебре я теперь чувствую себя ужасно неловко, потому что Брит демонстративно меня игнорирует. Мистер Софт продолжает рассказывать про числители и знаменатели. Упэшники чувствуют, что мы с Брит расстались, и – что значительно хуже – подозревают, что это произошло по моей инициативе.

Несколько дней Брит ходила в длинной, мешковатой одежде, потом только в обтягивающей, потом полностью в черной, потом в белой. Она коротко подстриглась – каре, почти что боб, и, как оказалось, ей такая стрижка очень идет. Она меняет образы, будто пытается найти себя. Мне хочется ее обнять, сказать, что она прекрасна, и что она обязательно встретит того самого, и что я просто не тот самый. Она совсем рядом, но я не могу к ней прикоснуться: я бы никогда не осмелился вторгнуться в ее личное пространство.

Мы с Джо не афишируем наши отношения. Мы не хотим причинять боль Брит и Ву. Не хотим отвечать на вопросы друзей. Они знают, что мы теперь Фрэнкенджо, но мы стараемся не попадаться им на глаза, чтобы не давать поводов для обсуждения.

Мы не можем встречаться ни на крыше, ни около парника – слишком много воспоминаний. Зато находим прекрасный в своем уродстве уголок между старым кирпичным зданием школы, ее новым бетонным крылом и школьной системой вентиляции, которая производит столько шума, вытягивая из школы жару, что заглушает все наши разговоры. Это место – сущий рай на земле.

В выходные мы ходим в кино и покупаем тако с фудтраков (Джо сказала, что больше никогда не пойдет в Cheese Barrel Grille) или зависаем у Джо дома, любуемся закатом над полуостровом Плайя-Меса, сидя в обнимку у столика с камином возле бассейна. Совершенно открыто при ее родителях.

Я нравлюсь ее родителям. По крайней мере, мне так кажется. Точно сказать трудно – они ведут себя со мной очень официально. Никто так и не выиграл в Pax Eterna. Джекпот по‐прежнему ждет победителя. Кью по‐прежнему один. Кто предмет его страсти – все еще загадка.

Когда я встречаюсь с Брит в коридоре, она рассыпает все листы из своей папки. Когда я встречаюсь взглядом с Ву, тот не попадает мячом в корзину, хотя заходил на бросок удачно. Я чувствую себя полтергейстом, который сеет хаос на своем пути.

Заявления в колледж уже или отправлены, или готовы к отправке. Я с ужасом жду марта и апреля. Именно тогда приходит большая часть ответов. Я уже слышал душещипательные истории про то, как в ленте появлялись радостные посты с новостями о зачислении. Друзья, друзья друзей и совсем незнакомые люди пишут про то, что поступили в колледж твоей мечты. Они поступили, а ты – нет! Поставь им лайк, чего же ты?

К черту все это! Я попытался уговорить упэшников и лимбийцев отказаться от соцсетей на всю весну, но на меня посмотрели как на путешественника во времени, который прилетел из 1800‐х. Тогда я нашел решение даже лучше этого: я уговорил отказаться от соцсетей самых важных для меня людей – Кью и Джо. И мы решили ждать, пока ответы из колледжей доставят обычной почтой, и попросили родителей прятать от нас всю почту.

И чтобы все точно получилось так, как мы задумали, мы включили специальные фильтры в электронной почте, чтобы случайно не наткнуться на письмо из колледжа. Почту мы настраивали вместе в кафе «Адажио». Мы сидели в этом кафе, сдвинув наши ноутбуки так, что получился треугольник. Такой ботанский вариант клятвы на крови: типа, про колледж узнаем одновременно.

Наша договоренность распространялась и на результаты тестов, которые должны были прислать по электронной почте. С письмом вроде такого:

Дорогой ученик!

Благодарим за то, что 1 декабря 2019 года вы ответили на вопросы теста. Рады сообщить, что ваши ответы проверены. Для того чтобы узнать свой результат, перейдите по ссылке ниже и следуйте дальнейшим инструкциям… и бла-бла-бла-бла-бла-бла.

Дальше я не читаю. Я достаю свое обезьянье зеркало. «Не кликайте на ссылку», – пишу я Джо и Кью. «Что за ссылка?» – спрашивает Джо. «OMK, эту ссылку!» – пишет она через минуту. ОМК – это «О мой Ктулху!». «Встречаемся у Consta. Чем раньше, тем лучше, – пишу я. – Кликнем одновременно». – «Но еще куча уроков», – возражает Кью. «Подождем», – пишу я. «Ну ладно», – отвечает Кью.

После звонка с последнего урока все мы, каждый из своего класса, быстрым шагом идем на парковку к Consta. Выехав на улицу, я газую. Кью закрывает глаза и бормочет: «Шестнадцать, шестнадцать, шестнадцать». Он надеется на максимальные 1600 баллов.

Кафе «Адажио» находится рядом с колледжем Пенинсула. Тут круто. Бариста никуда не торопятся, и сидеть тут можно хоть целый день, никто и слова не скажет. Все стены увешаны плакатами и флаерами. За столиками сидят студенты с обклеенными наклейками ноутбуками, наверняка заняты чем‐то прекрасным – пишут стихи, моделируют эксперименты по физике, сочиняют симфонии… Я смотрю на этих ребят, и тут до меня доходит: очень скоро я сам стану одним из них и буду пробивать свою собственную тропу в мире знаний. Одни студенты с головой ушли в то, чем занимаются, другие расстроены, третьи витают в облаках… Эти ребята знают, ради чего сейчас работают, и я их за это очень уважаю.

Сегодня пароль для входа в интернет здесь: АНуЗаДело. Я беру у бариста – хипстер и просто красавец – чай для меня и Кью и кофе для Джо. Кофе – омерзительный напиток, сколько бы сахара и молока вы туда ни добавили. Я даже не успеваю сесть, Джо хватает мою ладонь, чтобы отпечатком пальца разблокировать ноут.

– Готовы? – спрашивает Кью. – Открываем на счет «три».

– Один, – говорю я.

– 1560! – кричит Джо. – Бог ты мой, я получила 1560 баллов!

Пока страница на моем ноуте загружается, я быстро целую Джо.

– 1540! – кричу я.

Мы смотрим на Кью, который застыл, как зомби. Я поворачиваю его ноут экраном к себе.

– Шестнадцать! – говорю я. – Старина, у тебя шестнадцать!

Я встаю.

– Господа студенты! Этот добропорядочный молодой человек, сидящий рядом со мной, получил максимально возможное количество баллов за тест!

Студенты аплодируют – ладушки, ладушки, – потом снова надевают наушники и возвращаются к своим делам.

– Я это сделал, – тихо говорит Кью.

– Мы это сделали! – громко говорю я, даю пять Джо и Кью, Кью – мне и Джо, Джо – Кью и мне. Под конец мы используем для этого уже обе руки.

– Мы можем поступать куда угодно! – говорит Кью, завороженно глядя на экран.

– Меня, может, даже в Стэнфорд возьмут, – мечтательно говорю я, а потом перевожу взгляд на Кью. – Мы все можем учиться в одном колледже.

– Питсбург, жди меня, я еду! – говорит Джо.

Я замираю. Джо и я, Фрэнкенджо – этому придет конец.

– А в Университете Карнеги-Меллон есть курс электронной музыки? – спрашиваю я, положив ладонь на ее руку.

– Фрэнк, – говорит она и кладет ладонь поверх моей ладони.

– Да я просто спросил, – говорю я и кладу свою вторую руку поверх ее руки, теперь у нас сэндвич из четырех ладоней.

– Иди туда, куда зовет тебя твоя душа, – говорит Джо. – Нам всем следует так делать.

– Я только сейчас это понял, – отвечаю я. – Но на осознание потребуется какое‐то время.

– Все в этом мире изменилось, – говорит Кью. – Прощай, чашка. Прощайте, салфетки.

– У нас еще есть время, – говорит Джо и сжимает мочку моего уха.

У нашего столика появляется бариста и ставит перед Кью тарелку с куском кекса.

– Поздравления от заведения, мистер Максимальный Балл, – говорит бариста, движением головы отбрасывает назад идеальную черную челку и уходит.

Мой телефон вибрирует – уведомление о событии из календаря.

– Слушайте, сегодня ночь музеев в Лос-Анджелесе. Я хочу сходить на выставку «Съедобная кунсткамера: неожиданные и странные снэки из тридцати стран». Съездим?

Джо закрывает крышку монитора на своем ноуте и встает.

– Если выдвинемся прямо сейчас, то успеем до пробок.

Я тоже встаю, но Кью остается сидеть.

– Езжайте без меня, – говорит он.

– Почему? – спрашиваю я.

– Устройте себе свидание, – отвечает он, – просто идеальное свидание.

Я прижимаю к себе его голову.

– А ты что будешь делать? – спрашиваю я.

– Съем свой бесплатный кекс, – отвечает Кью, – но для начала просто посижу.

– Просто посидишь, – повторяю я за ним, кивая.

– Я это сделал, Фрэнк, – говорит Кью, – я это сделал.

* * *

Мы садимся в машину. Сообщения прилетают одно за другим. Пол Олмо набрал 1480 баллов.

Амели Шим столько же. Найма Гупта получила неплохие 1390 баллов, но будет еще один тест, и я уверен, что она наберет 1400, как и хотела. Лимбийцы – Джон Лим, Элла Чанг и Эндрю Ким – набрали кто под 1500, кто чуть больше. У всех отличный результат. Я чувствую, что Земля стала быстрее вращаться вокруг своей оси.

Я знаю, что Брит набрала 1540 баллов, то есть ровно столько же, сколько и я. Написать ей и поздравить? Мне очень хочется это сделать, но, наверное, не стоит. Плевать! «1540, как и у меня. Поздравляю!» – пишу я. Через некоторое время от нее приходит ответ: «И я тебя поздравляю. Потрясающе». Я хочу написать что‐нибудь про слово «потрясающе», но останавливаю себя.

Я вывожу свою жуткую Consta на шоссе, оно несет нас на север. Поскольку я за рулем, Джо отправляет с наших телефонов сообщения родителям: «Едем в Лос-Анджелес», «Возможно, вернусь поздно» и прочее бла-бла-бла. Мои мама с папой отвечают: «Имей веселье». Родители Джо по‐английски говорят лучше, поэтому они пишут: «Желаем хорошо провести время».

Странно все это. Для наших родителей ничего не изменилось. Трагедия с Брит и Ву прошла незамеченной для них. Для них мы с Джо начали встречаться на Сборище и с тех пор не расставались. Мы подменили драгоценности, а потом вернули их на место. И никто этого даже не заметил.

– Можно я еще раз скажу, что это здорово – встречаться по‐настоящему? – спрашиваю я.

Джо наклоняется ко мне и начинает меня целовать – щека, ухо, шея… И это самое эротическое переживание из всех, что были у меня в моей Consta, да и вообще в жизни.

Мы быстрее обычного доезжаем до Лос-Анджелеса. Но дальше начинаются пробки – то одна дорога перекрыта, то другая. Джо смотрит на навигатор и видит, что все дороги агрессивно-красного цвета.

– Черт, – говорит она. – Там какой‐то фестиваль. Показывает, что на объезд уйдет час.

У меня слишком хорошее настроение, мне не хочется его портить.

– Ну и ладно, – говорю я. – Давай тогда на фестиваль?

– Давай тогда на фестиваль, – повторяет за мной Джо, как бы говоря: «А почему бы и нет?»

Мы паркуемся. Как идиоты, плетемся по тротуару с полкилометра и наконец доходим до пышно украшенного входа на фестивальную площадку, где громко играет музыка.

46‐й ежегодный Лос-Анджелесский корейский фестиваль на Винтер-стрит.

Организатор – североамериканское отделение Aju Electronics.

Мы с любопытством разглядываем толпы людей. Из поставленных друг на друга огромных колонок гремит К-pop. Над улицей висят растяжки. На подсвеченной всеми цветами радуги сцене одетые в добок маленькие дети разминаются, чтобы продемонстрировать супермилое хапкидо. В толпе ходят одетые в традиционную народную одежду танцоры, к шляпам которых привязаны длинные перекрученные ленты.

И повсюду еда. Есть барбекю (ну конечно!), и кимчи (куда же без этого!), и куча других блюд, которые большинство людей никогда не увидит и не попробует, – ярко-красные рисовые пирожки токпокки, идеальные пирамиды из кимбап-роллов, завернутых в листы высушенной морской капусты, патбингсу из мелкого колотого льда и сладкой фасоли и даже горы свежеобжаренных беондеги.

Джо показывает на прилавок с беондеги и спрашивает:

– Слабо?

– Это тебе слабо, – отвечаю я.

Беондеги – это куколки тутового шелкопряда. Продавец за прилавком обращается ко мне по‐корейски, и я по‐английски спрашиваю его, можно ли мне попробовать. На вкус неплохо – что‐то орехово-грибное – и хрустит просто потрясающе. Я тут же целую Джо, чтобы она тоже почувствовала этот вкус.

– О-о-о-о! – говорит она, задумчиво облизывает зубы и заказывает небольшой бумажный кулечек.

Мы бродим и бродим и натыкаемся на перкуссионный квартет, который исполняет самульнори. Бит просто сумасшедший. Перед музыкантами танцует какой‐то чудной старик, а две маленькие девочки-близняшки стоят, заткнув уши. Я записываю ритм на диктофон. Если потом сыграть его на электронных инструментах, будет очень круто. Мы начинаем подпрыгивать в ритм музыке. Волосы Джо развеваются: черное – зеленое, черное – зеленое. Над нами в прохладном бархатном небе зажигаются фонарики. Видимо, солнце село, не предупредив нас.

Чуть дальше, на небольшой сцене, оформленной еще богаче, ансамбль исполняет самго-му, у каждого танцора как бы своя кабинка с традиционными барабанами. На сцене одни женщины, все они одеты в безупречные сияющие ханбоки. Все женщины синхронно бьют в барабаны – сначала в левый, потом в правый, потом в тот, что перед ними. Потом они сильно прогибаются назад и выбивают дробь из восьмых доль сначала по обтянутой кожей поверхности барабана, потом по его краю, а потом снова по коже.

– Стальной пресс! – кричит Джо.

Она целует меня. Барабаны звучат все громче и громче, и вот музыкальный номер заканчивается. Раздаются аплодисменты. Я чувствую, что внутри меня что‐то изменилось. Смотрю на Джо и понимаю, что она чувствует то же самое. Свет, музыка и торжество культуры – нашей культуры вроде как. Вокруг нас люди, похожие на нас самих. Знакомая еда, бой барабанов, дети в белых добоках. Один маленький мальчик очень похож на меня самого в детстве.

Мы с Джо росли среди всего этого. Нам все это знакомо, пусть мы и не всегда знаем, как это называется на корейском. Для нас в этом всем нет ничего странного и экзотического. Мы здесь как дома. Если бы не силуэт Лос-Анджелеса на горизонте, я мог бы думать, что оказался в Корее. Я даже поверил бы в то, что я кореец.

Мы с Джо идем дальше, подпрыгивая как идиоты. Она неожиданно останавливается и медленно поднимает руку, чтобы указать мне на стенд, украшенный сотнями дрожащих на ветру маленьких бело-розовых подушечек, каждая размером с детскую щечку.

– Это же те самые сладкие рисовые пирожки! – стонет Джо.

Такие пирожки бывают и без начинки, и с начинкой – из сладкой бобовой пасты или из тертого кунжута. Есть и более экзотический вариант – с глазурью из манго или из шоколада. Я пытаюсь вспомнить, как называются эти пирожки. Кажется, chalttok. Да, точно chalttok.

За прилавком с пирожками стоит милая старушка в простом деревенском ханбоке. Кажется, она сошла с какого‐то старинного рисунка.

– Я хочу пирожок с кунжутом, – просит Джо, глядя на пирожки, как ребенок – на сладости.

Я вдруг понимаю, что хочу заказать своей девушке пирожок на корейском языке. Я собираюсь с духом.

Еда, барабаны, дети в белых добоках…

Я показываю на пирожки:

– I chalttok dugae jeom juseyo.

То есть «Два вот этих chalttok, пожалуйста».

Улыбка старой женщины сначала превращается в прямую линию, а потом в ухмылку. Из черного полумесяца ее рта вырываются слова. Я понимаю практически все то, что она мне говорит.

– Chalttok? – передразнивает меня старушка. – Я не знаю, что такое chalttok. Ты бы научился говорить нормально по‐корейски.

Еда исчезает, барабаны замолкают, белые добоки падают на землю, словно дети, на которых они были надеты, неожиданно исчезли. Я ошибся с названием. На самом деле пирожки называются не chalttok, а chaltteok. Разница небольшая – как «сыр» и «сэр». Но никто не попросит в пиццерии еще «сэра» на пиццу. Эта женщина – настоящая кореянка.

– Вы, kyopo, все тупые как пробка, – говорит старушка. Она специально подбирает корейские слова попроще, чтобы я ее понял.

Kyopo – так называют корейцев, которые живут за границей. А кто называет – я понятия не имею. Я сейчас, кажется, вообще ничего не знаю, кроме того, что земля уходит из‐под ног. Вы уже знаете, что у меня частенько такое случается в ситуациях вроде этой. Чувство тревожное, но довольно приятное и успокаивающее. Понимаю, это звучит странно.

– В чем дело? – спрашивает Джо. – Что она сказала?

Я оглядываюсь по сторонам. Из колонок гремит К-pop? Не могу разобрать ни слова. А все эти вывески вокруг? Тарабарщина. Люди? Они вроде похожи на меня, но я знаю, что это просто обман зрения. Такое ощущение, что я могу проткнуть их рукой, потому что все они привидения. Я обманывал себя, говоря, что я часть всего этого. Это был просто обман, заблуждение и ничего больше.

– Пошли отсюда, – говорю я.

Я тяну Джо к выходу с фестивальной площадки, туда, где начинается обычный серый мир. Мне хочется раствориться в воздухе и сделать вид, что мы с Джо никогда не были на этом фестивале.

– Эй! – раздается мужской голос. – Постойте!

На мое плечо ложится рука, и я оборачиваюсь. Передо мной стоит молодой парень, может, чуть постарше меня. Он даже похож на меня – хмурится, как я, сводит брови, как я. Только одет он в отличие от меня по‐другому: на нем синяя бейсболка с буквами «Л» и «А» и майка, а на его мускулистых руках геометричные татуировки.

Парень протягивает мне прозрачный пакетик, в котором лежат четыре рисовых пирожка с кунжутом. У меня язык не поворачивается назвать их chaltteok. Это просто «рисовые пирожки».

– Чувак, – говорит парень, – мне дико стыдно за мою бабушку. Она себя просто по‐свински вела с тобой. Она, блин, иногда такое отмачивает, карга старая.

Эти искренние ругательства озаряют мою душу теплым оранжевым светом. Я начинаю улыбаться. Мой взгляд падает на Джо. Она прикрыла рот рукой и тихонько хихикает.

– Так это твоя бабушка? – спрашивает Джо.

– Она меня самого постоянно называет тупым, потому что мой корейский оставляет желать лучшего.

Я моргаю. У моих родителей, конечно, есть свои недостатки, но, по крайней мере, они никогда не называли меня тупым из‐за того, что я плохо знаю корейский. Парень встряхивает пакет:

– Бери. Это в качестве извинения.

Я вижу, что парень простой и искренний, он правда хочет, чтобы я взял эти пирожки. И я беру их.

– Съедим потом на десерт, – говорю, пожимая плечами. – Спасибо.

Он внимательно смотрит мне в глаза:

– Постой, вы еще не ужинали?

– Нет, – отвечает Джо.

– Тогда пошли, – говорит парень. Заметив, что мы колеблемся, он топает ногой и взмахивает рукой, словно приглашает нас выйти на танцпол. – Пошли, babo saekkidul, – добавляет он и весело подмигивает.

– Он назвал нас тупыми козлами! – говорит Джо.

– Он мне нравится, – отвечаю я. – Пошли.

Он лавирует между прилавками и людьми, мы с Джо топаем за ним гуськом, едва поспевая за его белыми кроссовками на толстой подошве. Мы проходим мимо квартета, исполняющего samulnori, потом мимо сцены, на которой танцуют под К-pop, и оказываемся в самом дальнем углу фестивальной площадки.

Здесь почти нет украшений, кругом стоят фудтраки, около них расставлены складные столы и стулья, повсюду едят люди. Воздух вибрирует от сумасшедшей музыкальной смеси – там и что‐то мексиканское, и рэп на английском и корейском. В жизни такого дерьма не слышал. Это грандиозно. Я достаю диктофон и начинаю записывать.

Имя парня тоже попадает на запись.

– Меня зовут Рой Чанг, – говорит Рой Чанг, – и это мой фудтрак.

Он показывает на красный грузовик, на котором написано: All dae every day. По-корейски dae значит «большой», и рядом нарисован почти двухметровый иероглиф . Следовательно, фраза переводится как «Большие порции каждый день».

Рой замечает мой диктофон.

– Ты музыкант? – спрашивает он.

Я скромно киваю.

– Энрике тоже на музыке повернут, – говорит Рой. – Я вас познакомлю.

Рой стучит кулаком в борт грузовика:

– Эй, йо, два ВИП-заказа, экспресс: кесадилья с кимчи, курица чидори кочхуджан, вафли и tres cervezas, por favor![32]

– Al gesseo, – отвечает Энрике, то есть «вас понял».

Рой сажает нас за столик, и через мгновение перед нами появляется еда.

– А что это такое? – с любопытством спрашиваю я.

– Да ты не задавай вопросы, а ешь, – отвечает Рой.

И мы едим. И как только я откусываю первый кусок, то понимаю, что не остановлюсь, пока все не съем. Эта еда – идеальное сочетание всех моих любимых вкусов: кимчи – вкус дома, сыр, тортилья и маринованный кактус – вкус Калифорнии, откуда я родом, ну и вафли. Потому что вафли – это вафли.

– Ом-ном-ном, – урчим мы с Джо.

– Им нравится, – сообщает Рой Энрике, который вышел и фудтрака, чтобы посмотреть, как мы едим.

Энрике показывает пальцем на Роя:

– Говорят, что этот парень – будущее американской кухни, ха!

– Как, блин, я могу быть будущим, если я уже здесь и если я и так американец? – спрашивает Рой.

Энрике просит включить мои треки, и я включаю, в том числе и «Песню Брит». Ему все так понравилось, что он дает мне свой электронный адрес, чтобы мы могли поддерживать связь. И я без колебаний оставляю свой адрес ему и Рою. У меня такое чувство, как будто мы с ними уже встречались, словно мы учились в одной школе.

Мы доедаем, допиваем пиво и встаем.

– Вы уже уходите? Можно мы здесь сядем? – спрашивает голос.

Я оборачиваюсь. И снова вижу очень похожего на меня человека. Только на этот раз гораздо старше меня: вокруг глаз у него морщинки и волосы заметно поредели. Он с женой, и она черная. Между ними стоит их дочь, ей, наверное, лет семь, она одета в костюм эльфа.

– Конечно, – отвечаю я.

– У вас необыкновенно красивая дочь, – говорит Джо.

– Скажи спасибо, дорогая, – говорит женщина девочке.

Судя по всему, они часто слышат подобные комплименты.

– Спасибо, дорогая, – нараспев произносит девочка.

Мне хочется и им дать свою почту, но это выглядело бы странно, поэтому мы с Джо прощаемся с Роем и Энрике и не спеша уходим. Я вынимаю телефон и начинаю писать сообщение.

– Кому пишешь? – интересуется Джо.

Я показываю ей экран с текстом: «Очень скучаю по тебе, сестренка Ханна». Джо улыбается и нажимает на кнопку «Отправить». И тут же на экране высвечивается ответ Ханны: «И я очень скучаю, Фрэнки».

Глава 25

Громкий пук

Уже поздно. Пустое шоссе лентой расстилается перед нами. Оранжевые фонари мелькают над головами, как солнце, которое то садится, то встает раз за разом. Мы молчим, переваривая случившееся сегодня. Когда мы уже подъезжаем к Плайя-Месе, Джо касается моей руки:

– Я пока не хочу ехать домой.

– О’кей, – тут же отвечаю я.

Сейчас половина двенадцатого. Я хочу встретить рассвет вместе с Джо. Я хочу встретить закат вместе с Джо. И не один раз, а много-много.

Она берет мой телефон и начинает переписываться с нашими родителями. Когда приходит сообщение: «Хорошо веселиться», я направляю строптивую Consta туда, где нам точно никто не будет мешать. В самый большой в Южной Калифорнии торговый центр «Вестчестер».

Парковка вымерла, будто по ней прошел поток лавы. Перед нами десятки квадратных метров пустоты, я еду прямо по разметке и останавливаюсь перед входом. Мы поднимаемся по величественной лестнице и заходим. Внутри пусто. Все брендовые магазины закрыты. Из-под купола льется самая тихая в мире соната, словно это пыль оседает на нас. Мне нравится сюда приходить. Тут мне кажется, что я последний человек на планете, а я с детства мечтал о том, что когда‐нибудь останусь последним человеком на Земле. Я шепотом рассказываю про это Джо. Для меня это место сейчас почти священное, и поэтому мне кажется, что говорить здесь лучше тихо.

Джо берет меня за руку и подстраивается под мой шаг.

– Звучит ужасно, – говорит она.

– Да нет, это было бы всего на год, – отвечаю я. – Как будто все поставили на паузу.

– А потом что?

– А потом однажды утром я проснусь, снова нажму на паузу, и все продолжится с того места, на котором остановилось.

– Ну на год, может, и прикольно, – говорит Джо, кусая губу. – Поставить всю планету на паузу! Правда, мне кажется, что я бы успела за это время сойти с ума.

Мы проходим мимо огромной деревянной воронки с двумя отверстиями для монет. На табличке написано: «Пожертвуйте на нужды в сфере образования в нашем районе. Посмотрите, как крутятся ваши монеты!»

– Кажется, сегодня я понял, почему у меня была такая странная мечта, – говорю я.

Джо делает то, что мне очень нравится: она отпускает мою ладонь, проводит вверх по моей руке, легонько сжимает ее, а потом роняет руку обратно мне в ладонь.

– И почему же, маленький мальчик Фрэнки? – спрашивает Джо.

Я думаю о той вредной старой кореянке, о Рое и о фудтраках.

– Потому что тогда я мог бы стать таким, каким хочу, и никто бы меня за это не осуждал.

Джо улыбается, глядя на наши движущиеся ноги:

– Та старушенция просто чокнутая, согласен?

Мы проходим фудкорт: вот Pretzel Wrestle, откуда по‐прежнему пахнет дрожжами и маслом, вот отстойная итальянская забегаловка, вот гадкая кафешка с паназиатской кухней, отстойное мексиканское местечко, а потом сразу три бургерных. Все это вместе – микрокосмос американской ширпотребной кухни для белых.

– Когда мы вместе, я чувствую себя самим собой, – говорю я. – Наверное, именно поэтому я и захотел сюда приехать.

– Чтобы увидеть нас обоих вне контекста? – спрашивает Джо.

Я улыбаюсь. Джо понимает. Джо все понимает.

– Иди сюда, – говорю я.

Мы целуемся. К моему удивлению, она обеими руками хватает меня за задницу.

– Просто не верится, что я могу сделать так, никого не стесняясь, – говорит Джо. – Здорово, что ты решил приехать сюда, Фрэнк Ли.

Я слышу, что в отдалении кто‐то говорит по рации. Джо напрягается.

– Что это?

– Наверное, Камилла или Оскар, – отвечаю я, имея в виду охранников ТЦ.

– Нам надо валить? – спрашивает Джо.

– Нет. Они ходят очень медленно и постоянно болтают друг с другом по рации. Так что нет смысла особо торопиться.

Я увожу Джо за угол и веду по длинному, резко поворачивающему коридору в сторону магазина Nordstrom. Как только мы оказываемся там, откуда нас не видно, я снова замедляю шаг.

Мы целуемся. Мы целуемся на ходу. Вокруг нас никого нет. Мы словно поставили планету на паузу и оказались в нашем собственном безлюдном раю. Я веду Джо к фонтану в хрустальном атриуме. Это низкая конструкция из полированных деталей, очень по‐модернистски соединенных под разными углами. Окружает ее низкий парапет из полированного камня цвета шоколада.

– Вот тебе и озеро Надежды, – бормочу я.

– Что за озеро Надежды? – переспрашивает Джо.

«Фонтан закрыт на ремонт. За ограждение не заходить!» Воду из фонтана слили, теперь видно пыльное дно в известковых отложениях, трубы, шланги и грязные фонари. И много-много монет. Глаза Джо загорелись.

– Блин, там, наверное, баксов сто!

– Наверное, – отвечаю я.

И тут мне в голову приходит странная идея. Я запрыгиваю в фонтан и, присев на корточки, начинаю собирать монеты в оттянутый подол майки.

– Иди помоги мне! – говорю я.

– Ты с ума сошел, – отвечает Джо.

Но потом тоже залезает в фонтан и начинает собирать монеты вместе со мной. Я толкаю ее, и она чуть было не рассыпает собранные монеты. Она толкает меня в ответ. Через пару минут мы встаем, в подолах маек у нас сотни монет. Со стороны мы, наверное, похожи на двух ухмыляющихся сумчатых мутантов. Вдалеке пиликает рация, а потом раздается крик: «Эй!»

– Сюда, – говорю.

Мы с Джо вылезаем из фонтана и на полусогнутых ногах, как два хоббита, бросаемся назад по изогнутому коридору. Джо вдруг оборачивается ко мне. По ее лицу видно, что ей в голову пришла идея.

– Я знаю, что мы сделаем с этими деньгами! – кричит Джо.

Она первой добегает до огромной деревянной воронки для пожертвований. В диаметре она, наверное, около двух метров. Джо встает у одной прорези для монет, а я у другой. Мы вываливаем деньги на пол и берем в руку по монетке.

– На счет «три», – говорю я.

– Один, – произносит Джо.

– Два, – продолжаю я.

– Три!

Мы отпускаем монетки, и они начинают спускаться вниз, выписывая идеальные дуги. Они все ускоряются и наконец, подгоняемые центростремительной силой, бросают вызов земному притяжению и начинают чертить круги по уже практически вертикальным стенкам у самого дна воронки. А потом – дзынь-дзынь! – падают в бездну к другим монеткам.

– Эти две монетки – мы с тобой, – говорю я.

– Ты любишь эффектные банальности! – произносит Джо, но по тону ее голоса я понимаю, что ей понравилось. – Давай еще, – предлагает она.

– Только побыстрее, – отвечаю я.

Мы начинаем забрасывать в воронку одну монетку за другой, и вскоре дерево начинает гудеть от металлического вихря. Я останавливаюсь, чтобы записать этот звук. Гул стоит такой, словно над головой летят эскадрильи реактивных истребителей.

Мы умудряемся избавиться от всех монет за десять минут. Некоторые монетки спокойно докатывались до самого жерла воронки, некоторые сталкивались и падали, обрушивая звонкие лавины. Зрелище одновременно волнующее и медитативное. Мы не пытались подстроить столкновения или задать ритм, запуская монетки одновременно или подбирая их по достоинству. Мы просто бросали монетки в воронку, стараясь делать это как можно быстрее. И это была живая метафора.

Наконец последние монетки – дынь-дзынь! – исчезают в темной бездне. Нас оглушает тишина, и кажется, что в этом тоже есть свой смысл.

– Это было круто! – произносит женский голос.

Мы с Джо отрываемся от воронки, оборачиваемся и видим, что метрах в шести от нас стоят Камилла и Оскар в своей мешковатой униформе.

– Никогда бы не подумал, что привычные вещи могут быть такими прекрасными, – говорит Оскар.

– И давно вы там стоите? – спрашиваю я.

– Да практически все время, что вы этим занимались! – отвечает Камилла. Она всегда говорит так, как будто на что‐то жалуется, даже когда с тобой соглашается или когда желает тебе самого лучшего. – Фрэнк, а ты знал, что эти монеты были собственностью ТРЦ «Вестчестер»?

Я показываю на табличку у воронки: «Пожертвуйте на нужды в сфере образования в нашем районе».

– Подумайте о детях, – говорю я.

– Группа компаний «Вестчестер» благодарит вас за щедрое пожертвование от ее имени, – отвечает Оскар.

– Фрэнк, ты нас разве не представишь? – интересуется Камилла.

– А, да, это Джо, – говорю я.

Джо жмет руки Камилле и Оскару, которые после этого с одобрением переглядываются между собой.

– Фрэнк, – говорит Оскар, – сегодня мы патрулируем всю площадь «Вестчестера» за исключением последнего этажа парковки «Европа» в северо-восточной части ТРЦ. Туда мы не пойдем, там все время темно, потому что фонарь не работает.

Это тебе к сведению.

Я улыбаюсь. Оскар цепляет рацию к креплению.

– Идите, голубки.

* * *

Мы едем молча. ТРЦ огромный, и найти парковку «Европа» не так‐то просто. Я за рулем. Мы с Джо явно почему‐то начинаем волноваться. Я замечаю, что она периодически искоса на меня поглядывает. Она замечает, что я поглядываю на нее.

Мы выезжаем на последний этаж пустой парковки. Зачем? Я и сам не знаю зачем. Я просто чувствую, что должен это сделать. Джо, похоже, испытывает то же самое. Она сидит, сложив руки на коленях, как будто с нетерпением чего‐то ждет.

Оскар ошибся, сказав, что не работает один фонарь. Как выяснилось, здесь не работает ни один фонарь. Площадка залита лунным светом. Я паркуюсь в самом дальнем углу. Ночное небо кристально чистое, и мы видим, как светится изгибающийся дугой залив у Плайя-Месы. Цепочка огней уходит дальше – Сан-Марко, Палома, Карлстон и так далее… По правую сторону от нас расстилается черная гладь Тихого океана с крошечными сигнальными огнями нефтяных платформ, замерших на ночь.

– Который час? – спрашиваю я.

– Уже поздно, – отвечает Джо.

– Наверное, пора домой.

Вместо ответа Джо немного опускает стекло со своей стороны. Я делаю то же самое.

– Я стесняюсь, – признается она со смехом.

– Знаешь, люди смеются для того, чтобы избавиться от эмоционального напряжения, – говорю я и тоже начинаю смеяться.

Мы какое‐то время сидим молча. Каждый раз, когда я чуть изменяю положение тела, кожа сиденья громко скрипит.

– У тебя вся футболка грязная, – говорю я Джо.

– И у тебя, – отвечает она, касаясь моего живота.

Я притягиваю ее к себе и целую. Один поцелуй перетекает во второй. И еще в дюжину поцелуев. Джо вдруг надоедает сидеть в пассажирском кресле. Она начинает возиться на своем месте, пытаясь перелезть через консоль с дурацким стояночным тормозом и дебильным рычагом передач. Ну кто догадался расположить ее в таком идиотском месте – между передними сиденьями?

Наконец Джо устраивается у меня на коленях и поправляет волосы. Типа: «Вот и я. Привет». Мы долго смотрим друг на друга, залитые лунным светом. Окна начинают запотевать, хоть они и приоткрыты. Мы с Джо превратились в звезд любимого всеми романтического фильма. Мы чувствуем, что скоро начнется следующая сцена.

Мы целуемся долго и страстно, потом останавливаемся для того, чтобы перевести дыхание.

– Я хочу тебя, – говорит Джо. – Давай?

Я вижу, что ей ужасно страшно было в этом признаться. Я вижу это в ее глазах. Я чувствую это в аромате ее кожи. Потому что любовь – это самое страшное, что есть на этом свете. Любовь – это всемогущая синяя рука, спускающаяся к тебе с неба. Тебе остается только сдаться ей на милость и молиться о том, чтобы не упасть с высоты и не разбиться.

Я хочу ей ответить, но в горле пересохло. Я откашливаюсь.

– Давай, – говорю я.

Мы снова целуемся. Сильная синяя рука куда‐то нас тащит. Мы не знаем куда, это пугает, но мы не сопротивляемся. Моя рука ныряет под футболку Джо. Я уже прикасался к этому месту раньше, но теперь, когда под моей ладонью лишь обнаженная кожа, все совершенно иначе. Джо воспринимает мое прикосновение как приглашение к действию и прикасается ко мне, и через секунду ее руки уже скользят по моему торсу, изучая меня жадно, но нежно.

Я вдруг возненавидел футболку Джо. А Джо – мою. И футболки летят прочь. Я уже знаю, где застежка на лифчике Джо, и быстро его расстегиваю. Она случайно задевает локтем кнопку на руле – би-и-и-ип! – и мы смеемся.

– Оно откидывается? – спрашивает Джо, имея в виду кресло.

– Да, – отвечаю я, протягиваю руку и нажимаю на кнопку.

Спинка кожаного сиденья медленно – просто целую вечность! – опускается и под конец издает нелепый звук, похожий на громкий пук. Это разряжает обстановку, мы смеемся, прикрывая рты. А потом оба замираем: неужели мы это сделаем?

Да, сделаем.

И мы это делаем.

Глава 26

Плохая шутка

Динь-дон, динь-дон. Это папа моет шваброй пол у входной двери.

Динь-дон. Надо мной танцуют в воздухе три мухи. Жарко. В Южной Калифорнии после зимы сразу наступает лето. Шоколад уже в холодильной камере. На мне одежда в теплых оттенках черного – черно-оранжевые штаны и черно-коричневая футболка с надписью Kraftwerk. Все браслеты тоже в теплых оттенках черного.

Кажется, что все по‐прежнему. Я Фрэнк, в Магазине жарко, папа, как обычно, моет пол. Но на самом деле все сильно изменилось. Жарой мир будто хочет напомнить мне о том, что скоро наступит лето, школа закончится и все мы отправимся в колледж: я, Кью, Джо. Но об этом я пока не хочу думать. У папы под рабочей футболкой теперь есть небольшой круглый шрам, гладкий и блестящий, как капля краски. Хотя, увидев папу, вы бы и не догадались, что в него стреляли. А что нового у меня?

Однажды я читал комикс, где главный герой потерял девственность и на следующий день очень расстроился из‐за того, что чувствовал себя так же, как и раньше. Мальчики, решил герой, устроены совсем не так, как девочки. У мальчиков нет девственной плевы, которую можно было бы разорвать. Поэтому по мальчикам нельзя понять, лишились они девственности или нет. Короче, на следующий день после события у героя было паршивое настроение. Это был очень тупой комикс. На самом деле все совсем не так, как в нем написано.

Если бы прямо сейчас меня взяли и разрезали, то оказалось бы, что мои внутренности переливаются всеми цветами радуги, как жеод[33]. А присмотревшись, можно было бы даже увидеть целые кристальные города, населенные крошечными существами, которые, переливаясь как радуга – КОЖЗГСФ, развозят по моим конечностям novae. Novae, nova – это от латинского «новый», то есть новая звезда.

Облокачиваюсь на прилавок, улыбаясь, как последний идиот. Внутри меня все изменилось. Достаю свое обезьянье зеркало и отправляю сообщение Кью: «Я кое‐что потерял, старина». – «Ты про рассудок?» – пишет он. «Я про прошлую ночь», – отвечаю я. Молчание. А потом шквал удивленных смайликов с открытым ртом. «Как себя чувствуешь? – спрашивает Кью. – Летать научился?» – «Ща попробую, – отвечаю я. – Нет, пока не научился».

– Айгу, – говорит папа и бьет себя кулаком по пояснице.

– Дайвай я помою, – предлагаю я.

– Я в порядке, – отвечает папа.

Я смотрю на кассовый аппарат и вижу, что на ленте появилась розовая полоса. Это значит, что кассовая лента скоро закончится.

– Пап, а ты можешь поменять ленту для чеков? – спрашиваю я. – Я не умею это делать.

– О’кей, – отвечает он. – Я делать.

Пока он вставляет новый рулон ленты в кассовый аппарат, я быстренько хватаюсь за швабру. Когда папа поднимает глаза, пол уже блестит.

– Фрэнки-младший, – говорит папа со смешком. – Не надо мыть.

Но уже слишком поздно. Я уже отжал швабру и собираюсь унести ведро, чтобы вылить из него грязную воду. Папа осматривает плиточный пол, все углы и все выступы, а потом переводит взгляд на меня.

– Хороший работа, – говорит он.

На папином языке это означает «спасибо».

– Пожалуйста, – отвечаю я.

Покупатели идут потоком. Точнее, волнами. Они всегда появляются волнами. Приходит и Чарльз, он дает мне еще один свернутый в трубочку клочок бумаги. Я разворачиваю его. Там пенис, сперма, яйцеклетка и эмбрион в амниотическом мешке. И текст:

ИЗ ВОДЫ В ВОДУ, И В ВОДУ, И СНОВА В ВОДУ.

Почему парни постоянно рисуют пенисы? Ребят, хватит пенисы рисовать! Но вообще, к моему удивлению, я вижу в этом клочке бумаги смысл. Ну, может быть, вижу. По крайней мере, мне так кажется. Люди состоят в основном из воды. То есть из жидкостей – из крови, желчи, слюны и тому подобного. Эти жидкости смешиваются между собой, и из этого появляется жизнь. Это величайшее чудо. И таинство.

Вода – это жизнь, а недостаток воды – смерть. Это наталкивает меня на мысль о подветренных и наветренных склонах гор. Наветренный склон всегда получает драгоценную влагу, на подветренном ее всегда не хватает, поэтому с наветренной стороны всегда буйство зелени, а с подветренной лишь бесплодная серость, и разделяет их только узкий гребень горы. Насекомые, рожденные на подветренном склоне, знают только лишения, а те, что родились на наветренном, – изобилие.

Я вдруг вспоминаю про иммигрантов. Допустим, вы родились в стране, раздираемой войной. Вы переходите через границу (она может быть даже невидимой, не обязательно это острый гребень) и оказываетесь на наветренной стороне – в комфортном и безопасном современном обществе. Как после этого жить? Не знаю. Первая сложная задача – пересечь гребень. Она же по‐своему и самая легкая.

Вторая сложная задача – научиться жить на зеленом наветренном склоне. Вот это уже гораздо труднее. Молодец, Чарльз. На этот раз хороший рисунок.

– Пап, – говорю, – тебе было страшно, когда ты приехал в Штаты?

– Мне? – переспрашивает он. – Нет.

– Правда?

– Мама страшно. Я, может, чуть‐чуть. Но вообще страшно.

– Так, значит, тебе было страшно.

– Да. Я бояться долго. Мы, когда приехать, ничего не иметь. Английский? Только чуть‐чуть. Мы мочь получить только физический работа. Деньги? Айгу. Мы иметь только триста долларов. Два годы мы жить у…

– Да, вы два года жили у доктора и миссис Чой и ели только рис, кимчи и рамен. Ага.

Папа смотрит в пол и улыбается. Он знает, что я слышал эту историю миллион раз.

– Пап, мне вот просто интересно. Чего вы боялись, когда только приехали сюда? Чего боялись больше всего?

Он задумывается. Он все еще улыбается, но это вовсе не означает, что он счастлив. У него просто такая привычка – он улыбается, когда оказывается в затруднительной ситуации. Правда, это больше похоже на гримасу боли, чем на улыбку.

– Мы бояться, – говорит он. – Мы приехать издалека в Соединенные Штаты, ничего не иметь, мы занять деньги у друзей, мы занять деньги у семья. А может, это зря? А может, нет успех в бизнес, дети ходить в плохой школа, может, дом не иметь? Время терять. Вернуться назад в Корея, айгу. Все родня недовольный. У семьи большой финансовый проблема. Все говорить: «Ты неудачник, не надо вообще уезжать из Корея».

– То есть вы боялись позора.

Папа мрачно кивает:

– Семья Паек, ты их не знать, они пробовать заниматься бизнес автомойка. Вообще все деньги потерять. И что? Вернуться назад в Корея. Ох, мальчик мой. Вся их семья деньги потерять, в долги влезть. Мистер Паек – инсульт. Он умирать.

Папа рубит воздух ребром ладони:

– Не я. Никогда.

– А сейчас ты уже ничего не боишься?

Папа смеется:

– Нет.

– Ты добился всего, чего хотел?

– Мы есть в порядок, Фрэнки. Ты собираться в колледж? Ты встречать хороший девушка? Ты рожать красивый ребенок? Вот и все. Я умирать, Фрэнки-младший, ты все в порядке, я улыбатьсяулыбаться. Я последний вздох и потом «Когда мы сбросим этот бренный шум?»[34].

Папа отрывисто смеется. Я тоже смеюсь.

– Черт подери, папа, зачем ты сразу про смерть?

Я хочу спросить его о Ханне. Сейчас, кажется, самый подходящий момент. А может быть, и нет: папа неожиданно перестает смеяться. На его лице появляется потерянное, я бы даже сказал, испуганное выражение. Может быть, он и сам о ней сейчас думает? Думает о том, увидит ли свою дочь перед смертью?

Папа будто бы не знает, куда спрятать взгляд, поэтому смотрит на часы.

– Эй, а ты уже разобраться в комната-холодильник? – говорит он.

– Еще нет.

– Ты сделать это сейчас. Мы скоро ехать на Сборище.

– Хорошо, хорошо, уже иду.

– Быстрей! – рявкает папа.

– Да все, пап! Ладно тебе!

Я беру худи и закрываюсь в холодильной камере. С папой всегда так. Мы разговариваем, все прекрасно, но потом его вдруг переклинивает, и он меня куда‐нибудь отправляет. Я чувствую себя луноходом, который должен приземлиться на Луне, но вместо этого попадает на окололунную орбиту.

Я передвигаю ящики пива и сока. Перекладываю банки, чтобы сделать из неполных упаковок полные, по шесть штук. Заменяю прокисшее молоко свежим. Я так рассердился на папу, что работаю в два раза быстрее обычного, поэтому, когда я снова возвращаюсь в жару торгового зала, у папы виноватый вид, будто я застукал его за чем‐то нехорошим.

В руках у него прозрачный пластиковый контейнер оранжевого цвета. Там таблетки.

– Что это? – спрашиваю я.

– Просто витамин, – отвечает папа. Он уже в поло – переоделся к Сборищу. – В12, кальций, клетчатка. Ты тоже надо принимать витамин.

– Подросткам не нужны дополнительные витамины, пап.

– Мы надо идти. Pali kaja!

То есть: «Поторопись, нам пора».

– Дай‐ка я взгляну на эти витамины.

– Pali kaja, – повторяет папа, пряча контейнер в карман. – Ты за руль, о’кей?

Мы садимся в его старую QL5. Я вижу, что кожа водительского сиденья сильно потрескалась и в одном месте даже порвалась.

– Хорошо, тогда дай и мне твою витаминку, – прошу я. Я говорю громко, словно хочу поссориться, но я просто знаю, что это не витамины.

– Этот витамин специально для старый человек, – отвечает папа. – Я завтра обычный витамин купить, ты принимать.

Всю оставшуюся дорогу папа молчит. Обычно он комментирует национальный состав районов, которые мы проезжаем, и рассказывает про то, что везде малый бизнес в упадке и только наш Магазин процветает благодаря их с мамой трудолюбию и смекалке. Но в этот раз папа ничего не говорит. Я хочу понять, что с ним происходит. Мне хочется задать кучу вопросов.

Что это за таблетки?

Ты злишься за то, что я вчера очень поздно вернулся домой?

Винишь ли ты себя в том, что Ханна ушла из дома?

Переживаешь ли ты из‐за того, что я скоро уеду учиться в колледж?

И даже такой: видно ли по мне, что я вчера потерял девственность? Не чувствуешь ли ты себя неловко, заметив во мне эту перемену?

Мне очень хочется обо всем этом спросить, но я молчу, потому что понимаю: честного ответа мне не получить. В общем, мы полчаса едем в неловком молчании.

Мы приезжаем к дому Сонгов и выходим из машины. Воздух соленый и сладкий – к запаху океана примешивается аромат шести плюмерий, у каждой из которых индивидуальная подсветка. И у кого только есть время и деньги для того, чтобы устанавливать под каждым деревом подсветку? Только у богатых.

Я автоматически поворачиваюсь к папе, он отрывает длинную нитку от пассажирского кресла. Значит, и на том обивка протерлась. Я снова задумываюсь о том, счастлив ли мой папа. Может, он завидует папе Джо, который в Америке добился гораздо больших успехов, несмотря на то, что начинали они оба одинаково. Завидует, потому что сам долго копил на QL5, а папа Джо, который приехал в США чуть позже, купил сначала новенькую QL6, а потом пару QL7.

Я надеюсь, что мой папа не завидует. Я надеюсь, что он уже пересек линию финиша и ему больше никуда не надо бежать. Это ведь тоже своего рода счастье. Просто я представляю себе богачей, вроде папы Джо, примерно так: они все время бегут к линии финиша, которая на самом деле никакая не линия финиша, а линия горизонта, и добежать до нее нельзя. Разве это можно назвать счастьем?

Мы еще не успели нажать на звонок, а на экране системы безопасности появляется лицо папы Джо.

– Yi-sunbae osyeotseumnida! – кричит он.

То есть: «А вот и учитель Ли!».

В доме тепло. Приятно пахнет чесноком и шалфеем. Я бормочу «Annyong haseyo», кланяюсь и обнимаю маму, которая приехала раньше нас. Она впервые в жизни вызвала такси с помощью приложения на своем обезьяньем зеркале, и ей это очень понравилось. Потом я поднимаюсь по лестнице на второй этаж в комнату Джо, где уже собрались лимбийцы.

– Всем привет! – говорю я.

– Привет, Фрэнк! – отвечают лимбийцы.

Я замечаю, что Джон Лим и Элла Чанг сидят рядышком, но не прикасаются друг к другу. Вот это дисциплина и выдержка! Эндрю Ким лежит на спине и кривляется перед обезьяньим зеркалом. Он утверждает, что актеры обычно так отрабатывают мимику и жесты, только они, как правило, делают это перед обычным зеркалом.

Джо сегодня вся в черном. Она берет меня за руку, и я замечаю, что мы с ней подобрали одежду одного оттенка черного.

– Вот ты где, – говорит Джо. – Пойдем, поможешь мне кое с чем. Это быстро.

– А что такое?

– Это в другой комнате.

Она отводит меня в мерцающую тьму огромной родительской спальни, там резко разворачивает лицом к себе и дарит мне самый длинный за всю историю человечества поцелуй.

– Я скучала, – говорит она шепотом.

– Я тоже, – тихо отвечаю я.

– Будем сегодня вечером время от времени сюда заглядывать.

– Вас понял.

– О-о-о-о! – тянут хором два тоненьких голоска.

Мы с Джо оборачиваемся. В темном углу за растением в кадке притаились два маленьких человечка.

– Бен, а ну‐ка идите отсюда, – рявкает Джо.

Ее младший брат Бен, громко хихикая, убегает из комнаты. За ним несется Анна Ким, младшая сестра Эндрю Кима. Мы синхронно закатываем глаза, а потом, сделав вид, что ничего такого не было, возвращаемся в спальню Джо, где сидят лимбийцы.

– Если опять пробки выбьет, надо просто щелкнуть автоматом, – говорю я. – Только сначала все выключи из розеток.

– Буду знать, – отвечает Джо. – Спасибо.

Лимбийцы внимательно смотрят на нас. По выражению их лиц видно, что нам не удалось их обмануть. Кого вообще могли сбить с толку пробки?

– Зачем притворяться? – спрашивает Элла. – Просто сказали бы, что вам надо потискаться.

– Потискаться! – повторяет Джон Лим так, будто на самом деле хотел сказать: «Отличная идея, Элла!»

– Эй! – громко кричат нам снизу. – Ужин!

Мы все встаем, только Джон с Эллой не торопятся. Я смотрю на Джо. Типа: «Как мило! Пойдем, пусть сидят». Столовая превратилась в гастропаб: крафтовое пиво, виски, сильно зажаренная курица, бургеры с говядиной и сладкий картофель фри. Даже детям, то есть нам, предлагают дегустационный алкогольный сет – эль, индийский пэйл-эль, лагер и что‐то еще, все в маленьких стаканчиках на деревянном подносе, на котором выжжена надпись: «Бар Сонгов». Довольно оригинально.

Взрослые сидят за столом для взрослых. Большие дети – за столом для больших детей. Двое самых маленьких – Бен Сонг и Анна Ким – устроились на диване и играют на планшете в Karate Fruit Chop. Я делаю глоток того, что называется шотландским элем, чувствую, что сразу начал пьянеть, и отставляю стаканчик. Эндрю Ким пьет эту гадость, словно это энергетик.

– Мои дорогие друзья, – говорит Эндрю. – Небо меняется, менялось и будет меняться.

– Э-э-э? – удивляюсь я. Эндрю пытается подражать Шекспиру, но выходит так себе. Он не Шекспир. Он Лжешекспир.

Джон Лим делает маленький глоток пива:

– Кажется, он пытается философствовать.

Эндрю торжественно кивает, как будто мы в церкви.

– Наверное, Эндрю имеет в виду ветер перемен – выпускной, а потом это лето… – говорит Элла. – Ну и то, что потом будет со всеми нами.

– Мы скоро узнаем, кто куда поступил, – говорит Джо. – Учебный год почти закончился. Осталось только повеселиться в то время, что у нас будет между выпускным и зачислением в колледж.

– Это точно, – соглашается Элла. – Надо быть открытым ко всему тому, что ждет нас в колледже, чтобы иметь возможность расти и развиваться.

Джо бросает взгляд на меня, я бросаю взгляд на нее, и мы сжимаем друг другу ладони под столом. Скоро, очень-очень скоро настанет день, когда я в последний раз поцелую Джо и она уедет далеко-далеко.

– Если честно, то последнее время я стараюсь об этом не думать, – признается Джо.

– Мы с Эллой будем вместе учиться в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, – радостно заявляет Джон. Они с Эллой выбрали ближайший к дому универ и, без сомнения, в него попадут.

– Джон, – произносит Элла, недовольно глядя на него.

Джон открывает рот, чтобы ответить, но тут за взрослым столом кто‐то повышает голос. Это мой папа.

– Я никогда не брать ни один кредит, – кричит он. – Ни доллар, ни цент.

Джо, сжав под столом мою ладонь, шепчет:

– Он что, напился?

– Наверное, – отвечаю я. Но потом приглядываюсь к папе повнимательнее. – Хотя нет. Он даже не притронулся к пиву.

В комнате становится тихо.

– Мистер Ли, – мягко говорит отец Джо на прекрасном английском. – Вы должны понять, что мой бизнес использует левередж, потому что у нас большие начальные расходы. Такова сфера профессиональных услуг.

– Мне плевать на левередж и тому подобный, – отвечает мой папа на повышенных тонах. – Кредит – это долг. Ты не зарабатывать настоящие деньги. Это не твой дом. Банк владеть дом.

– Что, блин, происходит? – шепотом спрашиваю я.

– Понятия не имею, – отвечает Джо.

Вижу, что мама взяла папу за плечо.

– Папочка, перестать.

Но папа стряхивает с себя ее руку. Он тычет пальцем в отца Джо:

– Не критиковать меня. Я полностью оплатить мой дом. Нет долг. Вообще нет. Я много работать каждый день. Ты говорить, что мой бизнес небезопасно, кто‐то меня стрелять и я глупый? Да?

– Я не это имел в виду, мистер Ли, – отвечает папа Джо, – Я просто неудачно пошутил.

– 씨발 이거 완전히 병신같은 새끼네, – говорит мой папа, его голос становится все громче и громче. – Кто‐нибудь подать в суд, и ты банкрот. Никто на меня в суд не подавать. Я зарабатывать только наличные. Никто меня не судить. У меня все о’кей.

Я вижу, что лицо папы Джо темнеет. Мой папа только что по‐корейски назвал его тупым мудаком. Перед всеми гостями. В его же собственном доме.

– 오~ 그렇게 다 아는 사람이 사는게 겨우 그 정도야? – отвечает папа Джо. Я не понял его ответа. – Никто не потащит тебя в суд, потому что с тебя нечего взять. Никому не нужен твой жалкий старый домишко. Никому не нужна твоя старая разваливающаяся машина. Да за нее дадут меньше, чем я каждый месяц плачу по ипотеке. Все это 이 새끼야.

Они оба встают. Дальше я уже ничего не понимаю. Если честно, я даже не слышу, что они говорят, потому что у меня начинает кружиться голова.

– 너는 지금 선배한테 그딴 식으로 말해? – спрашивает папа. – 그것도 내 마 누라랑 식구들 앞에서?

– 여긴 내 집이야. 내 가족이고. 내가 당신을 여기 초대 한거야. 당신 이 예의에 맞게 굴어야지, – отвечает папа Джо.

– 내가 니 선배야. 나한테 예의를 지켜야 하는건 너야.

– 그냥 실없는 농담이었고 아차 싶어서 사과했잖아. 그런데 당신 열 등감때문에 그걸 가지고 계속 물고 늘어지는 거잖아. 그건 당신 문제지 내 문제가 아니야.

– 제발 그만, – говорит моя мама.

– 상종할 가치도 없어, – говорит мама Джо.

– 그게 무슨 뜻이에요? – с сомнением спрашивает моя мама.

– 알지 모르겠는데, 씨발 지금 여기는 미국이야, – говорит папа Джо. – 당신이 말하는 선배니 후배니 하는거 여기서는 상관없다고.

– 니가 나보다 잘난거 같냐?

– 암 당연히 내가 낫지. 너보다 집도 좋아. 차도 좋아. 심지어 차도 두대야!

– 우리 딸은 대학다녀. 그거 한두푼 드는거 아니다. 우리 아들도 곧 스탠포드 대학에 갈꺼야. 나는 중요한데다 내 돈 쓰지 누구처럼 집이니 차니 쓸데 없는데 안써, – говорит папа.

– 학비 못대줘서 당신 아들 스탠포드 못갈꺼잖아. 뭐 어

차피 갈 실력도 안되지만, – говорит папа Джо.

Я вижу, что мой папа изменяется в лице, словно в нем что‐то умерло.

– 그래 당신이 나보다 미국엔 먼저 왔어, – говорит папа Джо. – 그래서 뭐. 한국에서도 가난했고 여기서도 깜 둥이나 멕시칸 같은 못사는 애들 상대로 술이나 팔잖아. 아들 도 당신이랑 똑같이 끝날꺼야. 우리 딸은 안그럴 꺼지만.

– Папа? – говорит Джо.

Тот не обращает на нее внимания.

– 그리고 말이야, 우린 서울출신이야. 미국에 오지만 않 았어도 당신 같은 시골 무지랭이랑은 상종도 안했어. 미국만 아니었어도 당신 아들 같은 놈이 어딜 감히 우리 딸을 만나. 아 뭐 그래. 지금은 지들끼리 잘 지내라 그래. 그래도 우리 딸 은 더 낳은 사람 찾아갈꺼야. 당신 아들? 방탄조끼나 사 입혀.

Мой папа делает несколько глубоких вдохов и выдохов.

– Мы уходить, – говорит он.

Глава 27

Мы о’кей

Я держу обе руки на руле. Кручу руль против часовой стрелки – и мое тело наклоняется вправо. Кручу по часовой – и мое тело кренится влево. Моя правая ступня лежит на чем‐то, на что можно давить. И когда я давлю, меня самого вдавливает в сиденье. Передо мной черно-серо-оранжевое шоссе, испещренное парами красных огоньков.

Я веду автомобиль. Широкий ремень плотно прижат к моей груди и к моим бедрам. Две яркие лампы разгоняют передо мной тьму. Сегодня, должно быть, новолуние, потому что я не вижу привычного белого диска на небе. Я веду в темноте, держась линий. Мой отец, которого я называю папой, сидит рядом со мной. Моя мать, которую я зову мамой, сидит прямо позади него. Она вставляет пустой одноразовый стакан в цилиндрическое углубление в консоли между передними креслами. Папа вынимает его и отдает ей обратно.

– Я ничего не пить, – с возмущением говорит он, – нет интоксикация.

Это первые слова после нескольких минут молчания.

– Пап, – говорю я.

Он повышает голос:

– Сейчас я иметь очень ясный умственный настрой.

– Пап, что за…

– Я не принимать ничего в дом этот человек, – продолжает он. – Ни еда, ни алкоголь – ничего.

– Пап, – резко говорю я. Мой тон возвращает его к реальности. – Что там, черт возьми, случилось?

Сказав «Мы уходим», папа схватил свою куртку, жену (которую я называю мамой) и сына (то есть меня). Пальцем показал на нашу обувь в коридоре: обуваться немедленно.

– Фрэнк… – Больше Джо не смогла выдавить из себя ни слова.

Вид у нее был испуганный. В ее взгляде я увидел ту шестилетнюю девочку, которую когда‐то знал, и понял, что она увидела меня таким же. Это был какой‐то тектонический сдвиг. Плиты поехали и начали раскалываться на куски.

Я был в панике. Я просто пожал плечами.

– Ничего не понимаю, – сказал я. – Я тебе напишу.

В полной тишине мы собрались и вышли на улицу, как семья отбросов, убегающая с места бескровного преступления. И вот я за рулем. Наша машина несется вперед, а следом за ней со скоростью молнии бежит разлом, раскалывая асфальт на огромные куски.

– Пап, – говорю я.

Он молчит. Я смотрю в зеркало заднего вида на маму. Она аккуратно раскручивает краешек бумажного стакана и начинает разделять его на части. Через некоторое время он уже разобран на составные элементы – плоский бумажный бортик из плотного картона и круглое, как луна, донышко, его мама сжимает в ладони.

– Пап? – повторяю я.

– Он сукин сын, – отвечает наконец папа.

– Папочка, перестать, – говорит сидящая сзади мама.

– Ты должен рассказать мне, что произошло, – говорю я.

– Ты верить никому, – говорит папа, ни к кому не обращаясь. – Ты верить только семья. Друг? Нет. Ничего.

Я смотрю на маму в зеркало заднего вида.

– Мам. Ну скажи же что‐нибудь!

– Папа, мистер Сонг делать плохой шутка, – говорит мама папе, не обращая на меня внимания. – Почему ты разозлиться?

– Он показать свой настоящий лицо, скинуть кожу, как змея, – отвечает папа. – Библия говорить: «Горе тем, кто замышляет беззаконие».

– Библия говорить, что надо прощать, – отвечает мама.

– Пусть его Бог прощать, вперед! – говорит папа. – Не моя проблема.

Я замечаю впереди клин из черно-желтых бочек. Мне ужасно хочется в них врезаться. Почему, черт побери, мне так ничего и не сказали?!

– Мам, – цежу сквозь зубы, – что произошло?

– Айгу, – говорит мама.

Она вздыхает, будто спрашивает: «С чего бы начать?»

– Мистер Сонг, – начинает она, – он смеяться над папа. Он сказать: в тебя стрелять там, где ты ничего не заработать. Стоит ли оно того? Он обещать подарить папа на Рождество хороший пуленепробиваемый жилет от Gucci.

Папа фыркает себе под нос.

– Ну шутка действительно дерьмовая, – соглашаюсь я.

– Не говорить плохой слово, – говорит папа. Это сработал родительский рефлекс.

– Папа говорить: не шутить, я хорошо и много работать, – продолжает мама. – Мистер Сонг, он извиняться! Но папа не остановиться. Папа говорить, что бизнес мистер Сонг – ненастоящий, нехороший бизнес, он только долги заработать.

– Да? – удивляюсь я.

– Почему ты все время злиться, папа? – спрашивает мама.

– Мистер Сонг, – отвечает папа с напускным спокойствием, – он брать кредит, о’кей? Много кредит. Он каждый день работать, заниматься бизнес офисная мебель, каждый день он должен платить долг разный люди. А вдруг он однажды не заплатить? Ой-ой-ой. Весь бизнес рушиться. Так называемый карточный домик. Ты знать это выражение – «карточный домик»?

– Я знаю, что такое «карточный домик».

Но это не объясняет того, почему папа с мистером Сонгом поругались. Я осторожно, будто обращаясь с бомбой, спрашиваю у папы:

– То есть ты рассердился на мистера Сонга из‐за того, что он… злоупотребляет левереджем?

– Нет, – отвечает папа. – Мистер Сонг делать вид, что он лучше, чем мы. Но мой ситуация? Я долг не иметь. Я свободный человек. Я не быть должен денег. Мистер Сонг, он навсегда в финансовой кабала. И он шутить над мой семья.

– Потому что он завидует нашей стабильности? – уточняю я.

– Нет, – отвечает мама с заднего сиденья. – Мистер Сонг смотреть свысока, потому что мы из сельская местность около Кванджу. Мистер и миссис Сонг из Сеул. Ты знать район Гангнам в Сеул? Богатый район. Мы учиться в один группа в университет, и они всегда считать нас провинциалы, смотреть сверху вниз.

– Подождите! Выходит, они уже давно над вами смеются?

– Айгу, они всегда говорить-говорить-говорить, смеяться над мой акцент. И над папин акцент тоже. – Мама начинает смеяться.

Если бы вы не знали мою маму, то решили бы, что она смеется, потому что совершенно бесчувственная, но я знаю, что смеется она потому, что нервничает.

Мои мысли улетают куда‐то далеко. Я начинаю вспоминать все Сборища, на которых был. Взрослые внизу всегда веселились так, будто это лучшая вечеринка в мире, а мы, лимбийцы, в это время расслаблялись наверху. Но на самом деле над мамой с папой все время смеялись? Постоянно отпускали шуточки, гаденькие, но недостаточно оскорбительные для того, чтобы испортить вечер? А родители, значит, терпели все это?

Я и не догадывался. И лимбийцы тоже. Я всегда считал, что для наших родителей это было общее Великое американское приключение и что все они считают друг друга одной большой семьей просто потому, что все они корейцы. Подумать только! А какие еще родительские драмы разыгрывались прямо у нас под носом?

Понятное дело, нам об этом точно не рассказали бы. Мы должны были учиться, они должны были нас обеспечивать. Никто из наших родителей не хотел отвлекать нас своей ерундой. Я это могу понять. И понимаю. Но теперь мне нужна эта ерунда. Благодаря этой ерунде я взглянул на родителей и на все эти Сборища с другой стороны. Мне вдруг ужасно захотелось узнать, что же за люди наши родители. Ведь дети должны знать своих родителей, да? Как же иначе? Дети смотрят на своих родителей и учатся. И познают себя.

И сейчас, сидя в машине, над которой мелькают – восходзакатвосходзакат – оранжевые фонари, я совершенно иначе воспринимаю маму с папой. Они теперь для меня будто герои какой‐то истории. Я вижу их в сельской школе, они просто одеты и просто говорят. Я вижу их в Сеульском университете, влюбленных в большом городе. Вижу их в новой стране, прекрасную молодую пару, мужа и жену.

– Так ты перед ним извинишься, да? – спрашиваю я папу не без надежды.

Но он непреклонен.

– Я не делать ничего плохо. Мистер Сонг пусть первый извинится.

– Папа, Библия говорить… – начинает мама.

– Он и тебе плохой вещь сказать, – перебивает ее папа.

– Обо мне? – удивляюсь я. – Что он сказал обо мне?

– Айгу. Не важно, – отвечает мама.

– Он сказать, что ты тоже лучше купить пуленепробиваемый жилет, – говорит папа.

Я поднимаю брови от удивления. Папа Джо и про меня гадостей наговорил?!

– Я больше не общаться семья Сонг, – заявляет папа. – Все знать, что они плохо поступать. Миссис Сонг знать. И Джо знать.

Я просто в шоке.

– Постой, пап.

Он молчит. Я включаю поворотник – тик-тик-тик – и съезжаю с шоссе.

– То есть ты не хочешь, чтобы я общался с Джо?

– Я свободный человек, – отвечает папа. – Ты тоже свободный. Иди свой путь.

– Ты хочешь, чтобы я не виделся с Джо из‐за этой твоей хрени с мистером Сонгом?

– Фрэнки-младший, спокойно, – просит мама.

– Ты свой собственный путь идти, – отвечает папа. – Я не есть тебя остановить. Ты делать свой собственный решение, брать свой ответственность за последствия, о’кей? Ты меня понимать?

– Нет, я не понимаю, что ты говоришь.

– Фрэнки, спокойно, – убеждает меня мама.

– Я не понимаю, что сейчас происходит, – отвечаю я. – Вы против того, чтобы я встречался с Джо, или нет?

– Ты должен твой путь идти, – тихо говорит папа.

От всего этого у меня начинает пухнуть голова.

– Я просто своим ушам не верю, – говорю я. – Вы хотели, чтобы я встречался с кореянкой. Я начал встречаться с кореянкой. Я сделал именно так, как вы хотели. А сейчас вы хотите сказать, что я, черт побери, встречался не с той кореянкой?

– Фрэнки, не использовать такой плохой слово, – говорит мама.

– Спокойно, – говорит папа.

– Нет, серьезно, – продолжаю я, – с кем мне встречаться? Просто скажите. О’кей? Скажите, какого цвета у нее должны быть волосы, насколько большими должны быть глаза – все вот это. Давайте!

– Зачем такой крик? – спрашивает мама.

– Фрэнки, – говорит папа.

– Если я сделаю один неверный шаг, одно неверное движение, то вы и от меня отречетесь? – спрашиваю я. – Я попал в ситуацию, в которой невозможно принять верное решение.

– Фрэнки, не надо, – просит мама.

– Нет, вы мне ответьте, – настаиваю я. – Вы что, приехали в другую страну, вырастили двоих детей только для того, чтобы потом с ними, блин, больше никогда не разговаривать?

Мы попадаем в выбоину. Мне хочется собрать все ямы, чтобы эта гребаная машина развалилась. Папа издает странный звук, будто рыгает. Я поворачиваюсь к нему, он морщится.

– Фрэнки, веди аккуратный, – просит он. – Пожалуйста.

Мой гнев отступает, как только папа говорит «пожалуйста». Он никогда не использует это слово.

– Мамочка, – просит папа, – мне стакан, стакан, стакан.

Мама смотрит на бумажную полоску и смятое донышко.

– Больше нет стакан, папа, – отвечает мама и хватается за наши с папой спинки кресел.

– Фрэнки, стоп! – кричит она. – Стоп, стоп, стоп!

Я торможу. К счастью, дорога пустая и темная. Папа открывает дверь, и его рвет на землю. Машин на дороге нет, и никто этого не видит.

– Ты пьян? – спрашиваю я, хотя и так знаю, что он не пил.

Я спросил просто потому, что смутился.

Смотрю на маму, но та молчит. Папа тоже ничего не говорит. Он захлопывает дверь.

– Я в порядке, – сообщает он. – Фрэнки, теперь ехать домой.

Мы подъезжаем к дому. Он примыкает к стене из шлакобетонных блоков, она отделяет дом от проходящего рядом шоссе. Я паркуюсь. Подъездная дорожка вся в пятнах машинного масла. Трава на нашем газоне короткая и сухая. Говорят, что иммигранты привозят на свою новую родину старую эстетику. Теперь я с этим согласен. Для провинциальных корейцев в восьмидесятых наш дом, наверное, был дворцом.

Я выхожу из машины и помогаю маме с папой войти в дом.

– Ты что‐то не то съел? – спрашиваю я папу.

– Я о’кей, – твердит он.

Мне хочется его ударить, но папа сейчас выглядит так, что, кажется, один удар его убьет.

Мы входим в дом.

– Я пойти прилечь, – говорит папа и медленно поднимается на второй этаж.

Я слышу, как он устраивается в кровати поудобнее, потом в доме наступает тишина. Мы с мамой стоим в прихожей, заставленной нашей обувью.

– Мама, что происходит? – тихо, почти шепотом спрашиваю я.

– Он о’кей, – отвечает мама и начинает моргать, на ресницах висит слеза.

– Мам, папа в порядке?

– Пора спать, – отвечает мама. – Говорить потом.

– Мам…

– Ты не надо волноваться, – говорит мама. – Мы есть потом говорить. Мы о’кей.

– Кто – мы?

– Фрэнки, пора спать. – Больше мама ничего не говорит.

Она уходит на второй этаж, и я остаюсь один.

* * *

Когда я наконец начинаю засыпать, мне снится, что на лбу у меня чья‐то прохладная ладонь. Может, это Джо? Я открываю глаза. Это не сон. У меня на лбу действительно лежит холодная ладонь. Это мама. Она в пижаме, сидит в темноте на моей кровати, положив руку мне на лоб. Не для того, чтобы проверить, есть ли у меня температура. Просто так.

Мое сердце вдруг наполняет нежность. Бесчисленное количество раз, когда я засыпал, приходила мама вот так посидеть, положив ладонь мне на лоб. Я, ее сын, рос (особенно во сне), становился выше и сильнее, взрослел, и теперь я улечу из родительского гнезда, хотя маме, возможно, этого и не хотелось бы. Я вижу, что на ее щеках блестят в темноте две дорожки – два ручейка слез.

– Мама, – говорю я не двигаясь.

– Папа очень грустный, – отвечает мама.

– Прости, что я сорвался, – бормочу я. – Я не должен был так кричать.

– Все о’кей. Папа тебя очень любить.

Нежность внутри меня превращается в страх. В нашей семье не принято произносить эти слова.

– С папой все в порядке?

– Они проверять папа после огнестрельный рана. Сканировать весь грудь. И КТ, и ПЭТ, и еще что‐то…

Она моргает, и слезы катятся у нее из глаз. За всю жизнь я всего несколько раз видел, как мама плачет. Я боюсь того, как она плачет. Никаких всхлипов и рыданий. Просто беззвучные слезы, как неиссякаемый водопад.

– Доктор говорить, что легкое о’кей, рана о’кей, но в торс нашли небольшой уплотнение, – говорит мама. – Очень много маленький уплотнение. Доктор сказать, как рождественский елка. Доктор, как ты, кореец yisei, второй поколение, говорит только английский.

– О чем ты, мама? – говорю я, голос у меня тихий и испуганный.

– Я спрашивать доктор, что это за много маленький-маленький уплотнения. Доктор говорить, что это мелкоклеточный карцинома. Я спрашивать его, что такое этот карцинома.

Я не могу заставить себя произнести это слово.

– Доктор сказать, чтобы папа немедленно начинать химиотерапия, и папа начинать.

Это рак.

– В первый раз папа все о’кей, без симптомы.

Рак.

– Но после второй раз папа плохо, и хуже-хуже-хуже. Нет аппетит.

Рак.

– Я делаю овощной сок и китайский лекарство hanyak. Может, это помогать. Я надеяться, так надеяться!

Больше маме сказать нечего. Ее ладонь нагрелась от моего лба, стала влажной и горячей, поэтому мама меняет руку.

– Почему вы мне не сказали? – спрашиваю я.

– Он не хотеть, чтобы ты волноваться.

– Да вы чего?! Я должен знать такие вещи!

– Ты волноваться – у тебя стресс.

– И когда вы об этом узнали?

– Если ты волноваться, то плохой результат тест.

– То есть вы об этом уже давно знаете? Боже, мам.

– Фрэнки, мы защищать твое будущее. Ты меня понимать, да?

Я ее понимаю и не понимаю одновременно. Как им удалось так долго держать все это в тайне? Они ведь скрывали это от меня несколько недель!

– А об этом знает кто‐нибудь из тех, кто ходит на Сборища?

– О нет, – мрачно отвечает мама. – Если мы что‐то сказать, все волноваться. Слишком много разговоры-разговоры, много стресс. Мы ждать, пока папа стать лучше, тогда всем сказать. Я надеяться. Очень надеяться.

Мама говорит все тише и тише и наконец замолкает. Я долго и внимательно на нее смотрю. А она смотрит в сторону. Она смотрит на ночник, он у меня с детства. Ночник в виде двух близнецов-ангелочков, которые уютно улеглись спать на облачке. Я всегда думал, что два эти ангела – мы с Ханной. Но сейчас мне кажется, что это мама с папой.

– Он поправится? – спрашиваю я через некоторое время.

– Доктор говорить, шесть месяц, – отвечает мама, рассеянно кивая себе в темноте. – Шесть.

Может, двенадцать месяц, вот так. От шесть до двенадцать месяц.

Все мысли исчезают из моей головы. Я вижу, как в темноте блестят мамины зубы.

– Почему рак? Он есть хороший еда. Не курить, нет наркотики. Пить немного. Может, слишком много работать? Но он спать хорошо. Почему он заболеть рак?

Я тоже начинаю плакать. Мама большими пальцами промакивает мои слезы, а потом вытирает пальцы о рукава своей пижамы.

– Ты каждый день Богу молиться, – говорит мама. – Я каждый день молиться.

– О’кей, – говорю, хотя сомневаюсь в том, что молитва может помочь. Я говорю «о’кей» ради мамы. «О’кей» и есть моя молитва.

Теперь я понимаю, почему папа сорвался во время Сборища. В папиной жизни уже нет места для гадостей, которые говорят другие. Он уже не может думать о ерунде, теперь все его мысли только об одном. И это затмевает все.

Мама уходит. Я лежу в кровати, чувствуя, как воздух заполняет пустоту, которая образовалась после маминого ухода. Я будто тону. Что‐то давит на меня. У меня паника. Близится конец. В один прекрасный день родился папа. Много чего произошло за то время, пока он рос и взрослел. Но я ничего про это не знаю. Он женился на маме, переехал в эту страну, начал работать в Магазине. Работал каждый день без выходных. И вот сейчас приближается конец.

Знаю ли я своего папу? Он никогда не рассказывал мне ни о своем детстве, ни о том, что было после. Я знаю только основное: дату и место его рождения, любимые блюда, любимых английских поэтов и тому подобное. И теперь я понимаю, что это совсем немного. Но, с другой стороны, сколько один человек должен знать о другом? Папа взял на себя роль добытчика, обеспечивающего семью, а я – роль прилежного ученика. Каждый из нас занимался своим делом, не обращая внимания на то, что происходит вокруг.

Зато у нас есть jeong – время, которое мы молча проводили вместе. Я начинаю считать, сколько примерно часов у нас было: по паре минут каждый вечер, все летние воскресенья в Магазине в последние пару лет… Я подвожу итог. Получается примерно триста часов. Чуть больше двенадцати дней. Так каким был мой папа?

Стоп, Фрэнк, почему был? Он же еще не умер. Но скоро умрет. Меня снова охватывает паника. Дыхание учащается. Я вдавливаю лицо в подушку, чтобы заглушить рыдания. Я размышляю о том, что жизнь холодна и загадочна, как забытая всеми разрушившаяся статуя в лунном свете. Мы с папой – с человеком, в чьем доме я живу, – тесно связаны. Мои слова, мои поступки, мои успехи – возможно, за всем этим стоит папа, но я никогда уже не узнаю, за чем именно.

Я паникую, потому что понимаю: всю свою жизнь я пытался узнать папу получше. Но еще много лет назад стало ясно, что все попытки узнать его тщетны: папа непостижим и непроницаем, как та разрушающаяся статуя. И я сдался. Более того, я делал вид, что мне совершенно все равно, узнаю ли я папу или нет. Я делал вид, что меня вполне устраивает жизнь лимбийца, человека без прошлого и без корней, жизнь сына, которого ничего не связывает с человеком, воспитавшим его как отец. Но, как выяснилось, мне вовсе не все равно. Все это время я хотел узнать папу. И теперь, когда конец близок, я понимаю, что папа так и останется для меня загадкой.

Может, мне надо было чаще помогать ему в Магазине? Может, надо было прилежнее учить корейский? Может, не надо было сдаваться? И наконец, самое важное. Сделал ли я папу счастливым?

Несколько часов я не могу уснуть. И когда наконец засыпаю, мне снится очень яркий и очень странный сон. Я в густом лесу, деревья черные, влажные, с пульсирующими стволами. Они все обмотаны красными электрическими гирляндами. Луна, видимо, молодая, потому что я не вижу в небе белого диска, той дырочки от пули 22-го калибра, не то солнца, не то луны. Земля под ногами как мягкая губка, она то вздымается, то опускается.

Этот лес не ограничивается папиными легкими, он бесконечный, и я брожу там в поисках выхода часами, днями, неделями. Я стараюсь не трогать стволы деревьев, чтобы не испачкаться их мокрой чернотой. И все равно спустя часы, дни, недели поисков я весь в черных полосах, а выход так и не найден. На этот раз я в лесу один. Со мной нет Брит в футуристическом желтом платье, а Джо не следит за мной через дырочку в небесах. Я один.

Наконец я кое‐что понимаю. Этот лес такой, потому что в нем нет любви. Кто захочет жить в таком отвратительном месте? Отсутствие любви – главная проблема. Я в этом уверен. Чтобы проверить свою догадку, я подхожу к дереву и, сделав глубокий вдох, обнимаю ствол. Кора дерева теплая, склизкая и неприятная, как какое‐нибудь лекарство. Я закрываю глаза и еще крепче обнимаю ствол. Чувствую, что вокруг меня зашевелились ветки. Они тянутся ко мне со всех сторон, опутывают и сжимают меня. А я сильнее сжимаю ствол. Вскоре все мое тело укрыто черными ветвями, и они душат меня своим омерзительным теплом.

Но тут неожиданно ветки отпускают меня. Я не могу вытянуть из земли ноги, я пустил корни в мягкую, как губка, землю. С головы до пят я измазан черной липкой слизью. На моей груди появляется красная точка. Это мое сердце, и оно стало самым ярким фонариком во всем лесу. Я превратился в черное дерево в самом центре черного леса. Я моргаю, и вдруг вся черная слизь исчезает. Стволы деревьев теперь сухие, серые, чистые. Осматриваю свое тело – я тоже стал чистым.

Я еще раз моргаю, и начинает всходить солнце. Моргаю, и деревья обрели цвет, на них появились ярко-зеленые листья. Моргаю – и деревья расступились, открыв дорогу к выходу. Лес отпускает меня. Я выхожу на луг, там полно людей, пикники, бегают и играют дети. И теплая земля вздрагивает от каждого их веселого шага. Моргаю – и в моей спальне наступило утро. Я проснулся.

Ты идти свой путь

Глава 28

Ирония судьбы

Я проснулся.

Глупое солнце стреляет лучами сквозь крону дерева, растущего под моим окном, облезлого и старого. Похоже, уже довольно поздно. Как долго я спал? Я смотрю на будильник – винтажный, аналоговый, складной, очень маленький (не люблю класть обезьянье зеркало на тумбочку у кровати) – и вижу, что уже почти половина двенадцатого. Я подросток, а подростки всегда подолгу валяются в кровати. Но половина двенадцатого – это даже для меня перебор.

Я встаю. Иду в душ и торчу там до тех пор, пока кожа не покраснела. Надо постричься. Я расчесываю мокрые волосы. Они уже достаточно длинные, я собираю их в хвост и завязываю его одной из старых резинок Ханны. Так и оставляю. Потом надеваю летнюю одежду – шорты с накладными карманами по бокам, майку с надписью Front 242, эластичные браслеты разных оттенков черного.

Летний прикид. Лето уже не за горами. На улице почти 30 градусов, в Южной Калифорнии такая температура продержится до начала нового учебного года. Впрочем, когда начнется новый учебный год, меня здесь не будет. И никого из моих друзей тоже.

Все мы уедем, а кто – куда, зависит от того, насколько благосклонными будут боги приема в колледж.

Вж-ж, вж-ж.

«Как твои дела?» – спрашивает Джо. «Только что проснулся, – отвечаю я. – Жуткая ночь». – «Что, блин, произошло? – спрашивает Джо. – Наши семьи теперь друг друга ненавидят?» И да. И нет. «Юбс?» – пишет она. Я сажусь. «Все очень запутанно, – отвечаю я. – Расскажу при встрече». – «Они сказали, что не хотят, чтобы я с тобой встречалась, – пишет она. – Я не понимаю, что происходит». – «Мне сказали то же самое, – отвечаю я. – Надо поговорить». – «Извини, потом напишу, – пишет Джо. – Сейчас занята, покупаю всякую хрень для общаги». Общага. Колледж. Ого! «А не рано ли?» – спрашиваю. «Ненавижу шопинг, – отвечает Джо, – но еще больше ненавижу длинные очереди».

Я жду в надежде на то, что она мне еще что‐нибудь напишет, но она, видимо, сейчас занята. Я спускаюсь вниз и нахожу на кухонном столе розовую коробку и немного денег. Я открываю коробку – пончики и записка: «Ты сегодня не работать в Магазин, о’кей? Фрэнки, не волноваться, папа в порядке. Я ему помогать, ты расслабляться, может ехать в гости к Кью играть в видеоигры вместе, о’кей? Не волноваться, я тебя люблю. Мама».

Я цепляюсь взглядом за фразу «я тебя люблю».

– Я тебя тоже люблю, мама, – говорю вслух просто для того, чтобы понять, как это звучит. Мне смешно и немного неловко, эта фраза будто на иностранном языке: «Je t’aime, Maman», но мне плевать.

Просто не верится, что папа поехал в Магазин, хотя знает, что смертельно болен. Но, с другой стороны, он уже несколько недель так работает. Он несколько недель знает о болезни. Как бы я вел себя на его месте? Что бы я делал, если бы узнал, что мне осталось жить от шести месяцев до года? Я, наверное, бросил бы все, начал бы прыгать с парашютом, ездить на гоночных автомобилях, ходить на музыкальные фестивали. В общем, делал бы все что угодно, но не сидел в Магазине. Но все это исключительно потому, что я ничего о жизни не знаю и, следовательно, просто лох.

Папа все делал в Магазине своими руками. Ему помогала мама. Папа знает всех, кто входит в его двери. Каждый день мама с папой работают с утра до вечера, а по ночам они раскладывают счета на журнальном столике и занимаются бухгалтерией. Наверное, как бы странно это для меня ни звучало, Магазин дарит папе чувство комфорта. И ни гоночные машины, ни прыжки с парашютом, ни музыкальные фестивали на это не способны. В чем бы я искал этот комфорт, если бы узнал, что мне осталось жить от шести месяцев до года?

Я снова бросаю взгляд на телефон. «Я хочу тебя увидеть», – пишу я. В то же мгновение приходит сообщение от Джо: «Я хочу тебя увидеть». – «Джинкс!»[35] – отвечаю я. «Где?» – спрашивает Джо. «Если честно, мне все равно, – пишу я. – Сама решай». – «Кафе "Адажио"?» – спрашивает она. «Не. Я не готов сегодня общаться с людьми». – «Пляж? Или просто побродим?» – «Слушай, – отвечаю я, – а приезжай ко мне?» – «После того, что было вчера? Разве твоя мама не дома?» – «Сегодня она до трех в Магазине». – «Почему?» – «Непредвиденные обстоятельства». – «Ты уверен, юбс?» – «Просто приезжай».

Кладу телефон в карман. В доме тихо, слышен только гул машин на шоссе за домом. Я вдруг понимаю, что никогда еще не записывал этот шум. Надо бы записать. Но сейчас мне не до этого. Я поднимаюсь наверх, в комнату Ханны.

Здесь все выглядит так, будто Ханна ненадолго вышла. После ее отъезда ничего не изменилось – постеры на стенах, полки завалены старыми дисками, винилом и книгами. Вещи словно ждут, когда Ханна вернется и наведет порядок. Может быть, мама с папой надеются, что она когда‐нибудь вернется? Может быть, поэтому они ничего не трогали в ее комнате?

Я ложусь на кровать. Телефон оттягивает карман. Она уже знает, как у папы со здоровьем? Я представил себе, как Ханна получает от мамы очередное сумасшедшее письмо, в котором написано про папу. После такого письма, должно быть, испытываешь смесь ужаса, беспомощности и злости. Я задумываюсь над тем, как было бы лучше для Ханны узнать про папу – из маминого письма (по телефону они уже давно не говорят) или от меня.

Я звоню Ханне. «Привет, это Ханна. Оставьте сообщение». Я бросаю трубку. Мне нравится ее комната. Она клевая. И не важно, что Ханна уже, скорее всего, все это переросла. Я очень скучаю по старшей сестре. «Я в твоей комнате роюсь в твоих вещах», – пишу я ей. Она не отвечает.

Я перехожу в гостевую комнату, но, так как гостей у нас практически никогда не бывает, она называется кладовкой. В дальнем углу комнаты есть небольшой чулан, в самом-самом дальнем углу этого чулана стоит черный шпионский чемоданчик от компании Legionite, популярной в семидесятые, а теперь уже давно закрывшейся.

Большими пальцами я кручу колесики на медных кодовых замках, выставляя нужные цифры: 777 на левом замке, 999 – на правом. Внутри чемоданчика хранятся артефакты из другой жизни. Там лежат:

• бейджик из давно закрывшегося ресторана «Чашка с блюдцем»; на бейджике весело танцуют мультяшные чашка и блюдце и напечатано имя «Диана» – это английское имя моей мамы: Д+И+А+Н+А+Л+И – семь букв;

• десять шариковых ручек в запечатанной упаковке, на которых напечатан адрес «Сэндвичи "Хрустящая корочка"», – это первая компания, которую мама с папой открыли в Америке; ручки такие старые, что перед телефонным номером даже нет кода района;

• небольшие деревянные счеты;

• рассыпающаяся книга на корейском о викторианской литературе; на страницах много пометок; на форзаце папиным нервным почерком написано:

«Собственность Фрэнка Ли»; Фрэнк – английское имя моего папы;

• тяжелый школьный выпускной фотоальбом – мамин (я легко нахожу мамин портрет – я загнул уголок на нужной странице, – где маме столько же лет, сколько мне сейчас; она симпатичная; одета в школьную форму; все на фотографиях в форме, все надписи на корейском; автографов от других учеников нет – видимо, тогда в корейской провинции никому и в голову не приходило что‐то писать в такой дорогой книге);

• три мраморные печати с подписью и лакированная черная коробочка, внутри которой подушечка, пропитанная алыми чернилами.

От вида вещей в этом шпионском чемоданчике мне хочется плакать, и я знаю почему. Потому что в этом маленьком и легком чемоданчике (в те времена все сумки были меньше, чем сейчас) уместилась вся прошлая жизнь родителей. Скоро папы не станет. И мама когда‐нибудь тоже умрет.

Может быть, у меня будут дети и они будут спрашивать меня о моей жизни. Мне будет очень легко им ответить. Мы будем говорить на одинаковом английском. Мы сможем посмотреть все, что я выкладывал в интернете, если тогда он по‐прежнему будет так называться. Мы будем говорить о моих надеждах, о мечтах и страхах, мы сравним их с надеждами, мечтами и страхами моих детей, а потом мы скажем друг другу: «Я тебя люблю» – и обнимемся, потому что американцы, черт возьми, любят обниматься.

Потом мои дети спросят меня о вещах, которые лежат в этом чемоданчике, и хорошо, если я смогу рассказать хотя бы про половину этих предметов. На самом деле я про большую часть из них ничего не знаю. И мои дети будут видеть этот маленький, легкий чемоданчик так же, как и я. Для нас он будет кунсткамерой.

Вж-ж, вж-ж.

«Припарковалась так, что машины от твоего дома не видно. Горизонт чист?» Я вытираю глаза рукой и встаю. «Жду тебя у входной двери», – отвечаю я. Когда я открываю дверь, Джо уже стоит на пороге. На улице жарко, и она в сногсшибательном летнем платье.

– Привет, – говорю я.

Она хватает меня за затылок и целует. И какое‐то время только этот звук нарушает тишину дома.

– Что‐то не так? – озабоченно спрашивает Джо, потому что чувствует, что целует статую.

Я хочу ей все рассказать, но только не здесь. Иначе я точно начну плакать. От этого мне станет плохо, я упаду и ударюсь головой о бронзового жеребца, который встал на дыбы под мальчиком-ковбоем. Точно будет сотрясение. Поэтому я говорю просто:

– Хочешь, покажу кое‐что? Это очень старое. – И я веду Джо к шпионскому чемоданчику.

– У тебя все в порядке? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю я на ходу. – Нет.

– Вчера все хреново прошло.

Я сажусь вместе с ней на мягкий ковер возле чемоданчика.

– Ого! – говорит Джо. – Это старые вещи твоих родителей?.

Я киваю. Маленький такой чемоданчик, и все. Слезы подступают. Я ложусь на спину, чтобы они не побежали вниз по щекам.

– Эй, – говорит Джо. Склонившись надо мной, она гладит мою щеку. – Не надо. Все хорошо.

Я всхлипываю. Мне ужасно хочется рассказать ей, что ее отец говорил про меня гадости, но я сдерживаю себя.

– Что твои родители сказали про вчерашнее? – спрашиваю я.

Она встряхивает волосами:

– Что‐то типа того, что у твоего папы нет чувства юмора. Мой папа сказал: это потому, что твои родители из провинции. Это правда?

Я моргаю, чтобы прогнать слезы.

– Судя по всему, да.

– Значит, из провинции.

– И судя по всему, твои мама с папой всю жизнь из‐за этого над моими смеялись, – говорю я.

Джо даже вздрагивает от удивления.

– Значит, мои мама с папой вели себя как королевские поцы?

«Королевские поцы» – это наша с ней любимая шутка. По-корейски wang – это «король», при этом на разговорном английском wang – это «член». На идише то же самое значит слово «поц». Так что при желании можно говорить wang wang. Или «королевский поц». Даже в моем подавленном состоянии я не могу сдержать улыбки.

Да, Джо умеет поднять настроение.

– Или так, или мой папа псих с комплексом неполноценности, – отвечаю я.

– Блин, – говорит она.

– А может быть, и то и другое, – заканчиваю я.

– И это наши родители… – говорит Джо.

– Ага, – говорю я, защелкиваю замки на шпионском чемоданчике, заталкиваю его обратно в чулан и закрываю дверь.

Она смотрит на ковер. На нем в том месте, где лежал чемоданчик, примялся ворс и остался прямоугольный след.

– Вот сейчас я их просто ненавижу.

– Кто‐то когда‐то мне сказал, что надо ненавидеть своих родителей, для того чтобы от них уехать, – говорю я.

– Бред какой‐то, – отвечает Джо. – Я к тому, что я их ненавижу в данный конкретный момент, а не всегда. Я надеюсь на то, что они одумаются и перестанут быть wang wang.

Она возмущена, это видно по ее лицу. Но она просто не знает всей истории. Мне бы и самому хотелось сейчас испытывать возмущение. Так было бы проще.

– Мой папа, он… – Я не в состоянии продолжать, потому что меня опять душат слезы.

Джо берет меня за плечи:

– Послушай. Их отношения – это их отношения. Нас это не касается, понимаешь?

Она права, но проблема совсем не в этом. Вообще не в этом. Но Джо еще этого не знает, а я об этом сейчас не хочу говорить. От одной мысли о разговоре мне становится тошно. Так что я просто целую Джо. Этот поцелуй для нас обоих стал неожиданностью, и нам пришлось еще раз поцеловаться, чтобы убедиться в том, что мы оба испытываем одно и то же. А потом мы поцеловались еще раз. И еще. Каждый новый поцелуй – как теплая волна, эти волны успокаивают меня.

Я не сопротивляюсь Джо, когда она начинает укладывать меня на пол. Я не сопротивляюсь тому, что должно сейчас произойти, и не тороплю события. Мне некуда спешить. Я ничего не жду. Я просто плыву от одного чувства к другому.

Потом мы лежим в параллелограмме света, в луче танцуют пылинки. Я держусь за Джо. Как выяснилось, сейчас это именно то, что мне нужно. Сейчас мне нужно лежать голым и уязвимым в ее объятьях, потому что там я в полной безопасности. Мы глубоко дышим. Прямо у меня перед глазами радужка ее глаза, легкий пушок у нее на виске и маленькая родинка на груди. Кажется, что воздух в комнате из‐за нашего дыхания теперь разреженный.

– Ну так вот, – говорю я наконец. – У моего отца рак.

– Что?!

– Доктор говорит, что ему осталось от шести месяцев до года.

– Что?!

Я молчу.

– О нет, – бормочет Джо. – Нет, нет, нет.

Она спрашивает меня, какой именно вид рака, когда диагностировали и все такое. Я рассказываю. Она говорит, что теперь понимает, почему мой папа вчера вечером психанул. Любой человек сломается от такого стресса. Она сразу все понимает, потому что она – Джо.

– Я должна рассказать об этом маме с папой, – говорит она.

– Нет, не надо, – отвечаю я.

– Но тогда они поймут, почему твой папа психанул.

– Мама не хочет об этом никому рассказывать. Она говорит, что у всех будет стресс.

– Но… если бы у меня был рак, я бы первым делом рассказала об этом родным и близким.

– Она не хочет грузить людей плохими новостями, – отвечаю я. – Она говорит, что расскажет все, когда папе станет лучше.

Джо хмурится.

– Но, юбс…

– Я знаю.

– …твоему папе не станет лучше.

– Я знаю. – Расплакавшись, я утыкаюсь лицом ей в шею.

– Ш-ш-ш-ш-ш, – успокаивает меня Джо, потому что в этой ситуации больше нечего сказать. Джо прижимает к себе мою голову и начинает раскачиваться. Мне даже кажется, что я засыпаю. А Джо все повторяет «ш-ш-ш» и «ш-ш-ш», и я не хочу, чтобы она останавливалась и замолкала.

Джо вдруг глубоко вздыхает, будто что‐то поняла.

– Наверное, нам надо на время залечь на дно.

Она права. Папе не очень понравится, если он вернется домой и застанет у нас дочь одного из своих бывших лучших друзей. Папа, конечно, не станет кричать, не вышвырнет Джо за дверь и не обвинит меня в предательстве. Ничего такого не будет.

Папа просто расстроится. А рак любит грусть. Очень подлое заболевание.

– Да, пожалуй, – отвечаю я.

– А мы только начали по‐настоящему встречаться… – замечает Джо.

– Ирония судьбы, – говорю я.

– Опять начнем вести календарь?

– Не, не стоит, – отвечаю я. – Мы уже профессионалы.

Она усмехается, но потом ее лицо снова становится грустным. Грустная шутка. Очень грустная.

– Будем действовать по обстановке, – говорю я. – У нас еще осталось время до конца учебного года.

– До конца учебного года, – повторяет Джо.

Голос в моей голове шепчет: «Было бы здорово все это забыть». Я не понял эту фразу, но все же не решаюсь повторить ее вслух. По крайней мере сейчас, когда мы с Джо лежим в теплом солнечном луче. «Было бы здорово все это забыть» звучит так, будто Джо – часть проблемы. «Было бы здорово все это забыть» звучит так, будто я хочу расстаться с ней, но это неправда. «Но это сделает жизнь проще, разве нет, а?» – шепчет мне этот внутренний голос. «Конечно, – отвечаю я. – А еще проще было бы жить в полном одиночестве в бункере в пустыне».

Да, Джо – часть проблемы, но и я часть проблемы, и мама с папой тоже… Все мы часть проблемы, хотим мы того или нет. Все мы часть проблемы, и все мы часть решения, и это больше всего бесит. Наверное, на самом деле я хотел сказать: «Вот бы жизнь была проще». Но я, кажется, в последнее время слишком часто это повторяю. И с каждым разом произносить это все больнее.

Лето начнется и закончится. Папа, скорее всего, умрет. По-корейски «умереть» значит doragada, что буквально означает «вернуться». Боже, но куда?

Джо уходит. Буквально через десять минут приходит мама, но ничего не замечает. Мы с Джо научились скрывать отношения. Ирония судьбы.

Обычно после возвращения домой мама много суетится: «Ты есть чего‐нибудь», «Ты ехать в гости к Кью», «Ты готовиться тест» и так далее. Но на этот раз она просто садится за пустой обеденный стол, за которым мы никогда не едим, и слушает звуки проносящихся по шоссе машин – ш-ш-ш, ш-ш-ш.

– В Магазин сегодня очень жарко, – говорит мама.

– А папа разве не включал кондиционер?

– Нет! – воскликнула мама. – Он экономить!

Мне хочется спросить: «А чего он ждет? Ради чего экономит?» – но это желание быстро проходит.

– Айгу, сегодня очень устать, – говорит мама.

Она уходит в гостиную и устраивается там на диване.

Она делает глубокий вдох, задерживает дыхание, а потом с шумом выдыхает и закрывает глаза рукой.

– Мамочка очень устать, – повторяет она.

Я вижу, что она начинает засыпать.

– Как жарко, – жалуется мама, хотя в комнате совсем не жарко. – Фрэнки-младший, ты открыть окно, а?

Я открываю окно и впускаю легкий ветерок.

– Так лучше? – спрашиваю я.

Но мама не отвечает. Она лежит без движения.

Белые занавески беззвучно колышутся у открытого окна. Они то надуваются, то сдуваются от дыхания теплого, нагретого солнцем ветра.

Глава 29

Толстые и тонкие

Эра средней школы близится к концу, этому предшествует предапокалиптическая оргия буйного непослушания. Все забивают на школу и уезжают обедать в город. Звенит звонок на урок, но все продолжают валяться на траве и все такое. Объявляют, что будет обязательное для всех собрание, где школьный совет самоуправления отчитается о своей работе, но практически никто не приходит. Отсутствует даже президент этого самого школьного совета. Спустя пять минут после начала презентации откуда‐то из зала на сцену кидают несколько кукурузных лепешек, после чего заместитель директора школы беспомощно разводит руками и уходит со сцены.

Мистер Софт предвидел эту кукурузную бурю, которая потом стала частью школьного фольклора.

Мистер Софт был к этому готов. Он притащил из дома огромный проектор, который выводит изображение в 8К (как оказалось, в свободное от работы время наш учитель тестирует дома оборудование для домашних кинотеатров и пишет в блог рецензии), и разрешил нам приносить из дома диски с фильмами и смотреть их прямо на уроках. Он даже поставил в классе небольшой автомат для попкорна.

Забудьте алгебру! В семь утра у нас кино и попкорн!

– Я вами ужасно горжусь, – говорит мистер Софт. – В последние два месяца учебного года мы будем отмечать ваши приглашения в колледжи!

А письма с приглашениями в колледжи уже начали приходить. Найму Гупту приняли в Гарвард. Об этом она узнала на уроке и от неожиданности уронила свой ноутбук на пол. Ей дали дополнительную порцию попкорна. Получил ли я приглашение в Гарвард? Я отключил уведомления о новых письмах в электронной почте, так что ответ таит в себе бумажный конверт, который лежит в Большом Мешке. Интересно, моим родителям по‐прежнему важно, чтобы я поступил в Гарвард?

Амели Шим приняли в Чикагский университет. Пола Олмо – в Калифорнийский университет в Санта-Крузе. Брит Минз поступила в Калифорнийский университет в Дейвисе, как и планировала. Я за нее рад. Я никогда не приеду к ней в гости, никогда не увижу ее комнату в общаге, никогда не узнаю, где ее любимое место в студенческом городке. Очень странные ощущения. Ведь совсем недавно я мечтал об этом.

Эндрю Ким поступил в Йель, там его мечты о карьере актера точно исполнятся. Джона Лима и Эллу Чанг приняли в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. Они еще не открылись своим родителям. Ву Танг попал в Университет Южной Калифорнии, теперь этот парень с волевой челюстью тоже станет частью семейного пантеона выпускников этого универа.

Я уговорил Кью пропустить пару последних уроков и теперь рассказываю ему о том, что произошло на Сборище, что у папы теперь тысячи крошечных бомбочек, которые могут рвануть в любой момент, и что в наших с Джо отношениях из‐за этого все перевернулось с ног на голову. Кью слушает нахмурившись, глядя в землю, точнее, в Землю – самое несправедливое, суматошное и несчастное место в этой Вселенной. Потом Кью начинает плакать. И плачет до тех пор, пока линзы его очков не становятся мокрыми. Я снимаю с него очки и вытираю их подолом своей футболки.

– Извини, что рыдаю, как гигантский ребенок в обкаканном памперсе, – говорит он.

– Не переживай, ненормальный ребенок-переросток, – отвечаю я и беру его за руку.

Проходящие мимо ученики смотрят на нас. Наверное, думают, что мы – пара, которая решила расстаться перед окончанием школы. Сейчас подобные сцены можно увидеть в школе чуть ли не каждый день. Просто конец света.

– Да нет, – говорит Кью. – Прости за то, что скинул на тебя еще одну проблему. У тебя и без меня достаточно поводов для слез. Новые проблемы – последнее, что тебе сейчас нужно.

– Да ладно, старина, – отвечаю я, – скидывай, не стесняйся. На все проблемы места хватит.

– Просто… – говорит Кью, шумно всхлипывая. – Просто я не понимаю, что все это, блин, значит. Живешь, работаешь, умираешь… Ругаешься со старыми друзьями, и на следующий день вы будто снова друг другу чужие… Что Вселенная хочет этим нам сказать?

– Понимаю тебя.

Он делает вид, что поправляет очки, хотя на самом деле я вижу, что он закрывает глаза ладонью.

– И нас ждет то же самое?

– Эй! – резко говорю я. – Ни за что! Даже не думай!

Кью моргает, глядя на ряды личных ящичков, на блестящий линолеум, на двери.

– Я буду скучать по этому адскому дурдому, – говорит Кью. – Моя мама сказала, что сегодня пришел последний конверт.

– У меня тоже последний пришел. Мама сложила все конверты в Большой Мешок.

Кью бросает на меня взгляд:

– Она правда так сделала?

– Конечно.

– И мама Джо тоже так делает?

Я киваю:

– Ну да. Все письма уже в мешке.

– И ты даже не заглядывал.

– Блин, никто ничего не знает!

Кью роняет голову на мое плечо:

– Я люблю тебя, чувак.

– И я тебя люблю, дружище.

– Мне так жаль твоего отца…

Я поднимаю руку, чтобы жестом остановить его.

– Что сказал один пирожок другому, когда гнался за ним?

– Чего?

– Я – с яйцами!

– Что-что?

Я смотрю Кью прямо в глаза:

– Что сказал один пирожок другому, когда гнался за ним?

Он смотрит мне в глаза. Его радужная оболочка такая темная, что сливается со зрачком.

– Я – с яйцами, – повторяю я.

– Пха-ха-ха-ха-ха! – взрывается он. – Опхи-хи-хи-хи!

– Ну ты и ржешь! – говорю я.

* * *

За час до окончания занятий мы с Джо тайком убегаем в древнюю Consta, чтобы выяснить, сколько раз мы успеем поцеловаться до тех пор, пока придет Кью.

– Пойдем в субботу в парк развлечений? – неожиданно предлагаю я. Джо улыбается, но ее ответ не радует. – Не могу. У меня Сборище. Мои брови ползут вверх от удивления. – Да ладно? Она пожимает плечами: – Только Кимы и Чанги.

– Так это правда, – говорю я. – Все выбрали себе сторону. Теперь Джо поднимает брови. – У меня Сборище в воскресенье, – объясняю я. – Будут только Лимы.

– Ого! – с грустью говорит Джо.

– Да к черту их всех, – говорю я и целую мою прекрасную девушку Джо. Но такое чувство, что я поцеловал кусок окорока.

– Что‐то не так? – спрашиваю я.

– Не знаю, – отвечает она.

Я смотрю на нее. Она пальцем рисует на своем бедре круг.

– Вот это мы. И у нас все супер, а за пределами этого круга одно дерьмо. Там все полный отстой. И из‐за этого я чувствую себя грязной и липкой.

– Словно деревья, покрытые липкой смолой, – бормочу я.

– Что?

– Я сказал: «Я тоже».

Я накрываю ладонью нарисованный ею круг, а потом кладу ее ладонь поверх моей.

– Давай с тобой договоримся: это дерьмо нас не касается, – предлагаю я.

– Давай с тобой договоримся: иногда нам придется иметь с ним дело, – отвечает Джо. – Понимаешь, у меня в голове не укладывается, что мой отец самый настоящий wang wang. Мне ужасно стыдно. Его гордыня ломает нам жизнь.

Я поднимаю подлокотник и притягиваю Джо к себе. В открытое окно влетает коричневый лист и падает мне на колени. Его клетки высохли, и он превратился в кружево. Интересно, долго наши родители будут управлять нашими жизнями? Может, до тех пор, пока мы им это не запретим?

Словно услышав мои мысли, Ханна вдруг присылает сообщение на мое обезьянье зеркало. «Можешь взять себе из моей комнаты все что хочешь, – пишет она. – Ты, случайно, мою одежду не начал носить? Шутка так себе, но если хочешь разобраться с гендером, то знай, я тебя во всем поддержу».

А может, наши родители будут вечно управлять нашими жизнями. Даже после смерти. Я мысленно обещаю себе, что в ближайшее время позвоню Ханне.

– Оправьте ваше платье, – раздается голос, – ибо приближается к вам сейчас ваш покорный слуга Кью, и поступь его так легка, что ему завидуют даже невесомые снежинки…

– Спроси его, кто ему нравится, – предлагаю я Джо. – Вдруг застанем врасплох.

Джо высовывается в окно.

– Кто тебе нравится?! – кричит она.

– О, и ответ на эту загадку я прошепчу лишь на смертном одре, – отвечает Кью, не выходя из роли, – с последним вздохом, и ни секундой раньше, придурки.

– Ар-р-р-р, – рычит Джо.

Она перелезает на заднее сиденье, чтобы освободить место для Кью. Мы рассаживаемся таким образом для того, чтобы создать определенную видимость. Мы отправляемся забирать наши Большие Мешки. Сперва мы заезжаем ко мне. Я паркуюсь перед домом. Из окна выглядывает мама, она хмурится, увидев Джо в моей верной Consta, но потом замечает Кью на переднем сиденье, снова начинает улыбаться и машет ему рукой как ни в чем не бывало.

Я вбегаю в дом, хватаю свой Большой Мешок, и мы уезжаем. Потом мы останавливаемся у дома Джо. Ущипнув меня за мочку уха, она вылезает из машины, на долгое мгновенье исчезает в доме, не закрыв за собой входную дверь, а потом снова появляется на крыльце. Дверь уже начинает закрываться за ее спиной, но потом неожиданно останавливается. И снова открывается. На пороге стоит папа Джо. Безукоризненно одетый. Умный. Проницательный. Я вижу, что он что‐то говорит Джо. Та ему отвечает. Он поднимает палец и, глядя прямо на меня, еще что‐то говорит своей дочери. Потом он бросает взгляд на Кью и неестественно радостно машет рукой. Боже, что бы он сделал, если бы в машине были только мы с Джо?

Что‐то промычав в ответ, Джо резко разворачивается – ее волосы разлетаются, и появляется зеленое сияние – и бежит к машине.

– Валим отсюда, – со вздохом говорит Джо.

Мы отъезжаем. Я чувствую на себе взгляд ее отца.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Да, но не совсем, – отвечает она.

– Понимаю.

– Наши родители сначала хотели, чтобы мы встречались, а потом резко расхотели, – говорит она Кью. – Вот такое дерьмо. Представляешь?

– Ты знаешь, – отвечает он, – представляю.

Мы подъезжаем к дому Кью. Пока он бежит по длинной дорожке, ведущей к двери его дома, я наклоняюсь назад, чтобы поцеловать Джо. В окне появляется сестра-двойняшка Кью, Эвон. Заметив нас, она закатывает глаза и исчезает.

– Эта сумасшедшая забрала все мои зарядки, – сообщаю я Джо.

– Я ее урою, – отвечает она.

Наконец мы приезжаем в кафе «Адажио», там почти никого нет, все студенты с ноутбуками куда‐то подевались.

– Похоже, студенты тоже уже забили на учебу, – замечаю я.

– Да, с мотивацией тут полный провал, – соглашается Джо.

Мы заказываем напитки и занимаем самый большой стол. По команде Кью мы поднимаем наши Мешки над столом.

Из колледжей приходит два вида конвертов – толстые и тонкие. Толстый конверт – это хорошо. Все хотят получить толстый конверт. Толстый конверт означает, что нам есть о чем поговорить, поэтому нам нужно много места, для того чтобы уместить все слова. Тонкий конверт соответственно означает, что колледжу нечего тебе сказать.

– Время пришло, – говорит Кью. – Вываливаем содержимое на счет «три». Джо, не торопись на этот раз.

– Хорошо, – отвечает она.

– Я серьезно, – предупреждает Кью.

– Да ладно тебе, я поняла, – говорит Джо.

– Раз, – начинаю я.

– Поступила, поступила! – кричит Джо.

Перед ней на столе лежат шесть конвертов – два тонких и четыре толстых. Она берет толстый конверт с логотипом Университета Карнеги-Меллона.

Мы с Кью все еще стоим с нашими Мешками в руках, а она уже прыгает от радости.

– Я знал, что ты его получишь, – с гордостью говорю я. – Я знал! Ты просто рок-звезда.

– Спасибо, Фрэнки, – отвечает Джо и целует меня. Она смотрит на меня так же, как я смотрю на нее. На наших лицах написано: «Это все происходит на самом деле».

– Короче, Фрэнк, раз-два-три, вываливаем, – вздохнув, говорит Кью.

– Раз-два-три, поехали, – считаю я.

Мы вываливаем все из наших Мешков. Конверты валятся на стол, как рыба на палубу. Я перебираю свою кучку. Беркли. Я принят! Ура! Дело сделано! Я резко выбрасываю вверх руку со сжатым кулаком. Цель достигнута. Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе – тоже «да». Слишком близко к дому, но как запасной вариант сойдет. Принстон – «нет», да и ладно; Гарвард – тоже отказ. И тоже «да и ладно». От этих универов я ничего другого и не ожидал. Да и, если честно, мне сейчас на эти отказы совершенно плевать.

Плевать, потому что я вижу заглавную красную букву S и дерево. Пожалуй, один из самых дурацких логотипов за всю историю человечества, но для меня конверт с ним кажется бесценным произведением искусства. Это толстый конверт. И он из Стэнфорда. Это Гарвард западного побережья. Хотя пошли все на фиг, это чертов Гарвард – Стэнфорд восточного побережья.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! – вопит Джо и запрыгивает мне на спину.

Я едва не падаю. Я в шоке, словно мне в лицо прилетел пакет маршмеллоу. Я медленно поворачиваюсь к Кью.

– Будем с тобой жить в одной комнате в общаге, – говорю я.

– Красава! – вопит он и кидается мне на шею.

Теперь на мне висят два человека. Это мои друзья, лучшие на всей этой жестокой, нечестной и полной трагизма планете под названием Земля.

– Ох! – выдыхаю я.

Кью меня отпускает, из‐за этого я теряю равновесие, немного отклоняюсь назад, Джо соскальзывает и падает прямо попой на пол.

– Покажи твой, – говорю я. – Где этот конверт?

Мы начинаем копаться в ворохе его конвертов. Кью подавал заявки в пятнадцать универов. Мы в шесть рук раскладываем конверты по столу.

– Где он, где он, – бормочу я, ища взглядом конверт с большой красной S и деревом. Ховард, Технологический институт Джорджии, Калифорнийский технологический институт, Корнуэлл, колледж Спелмана… А вот наконец и Стэнфорд.

И этот конверт тонкий. Повисла тишина. Даже бариста притихли. Они нервно посматривают на нас из‐за своих огромных кофемашин.

– Кью, – говорю я.

У него подгибаются колени, и он хватается за край стола.

– Я не понимаю, – говорит Кью.

Он аккуратно поднимает конверт и тянет его за противоположные углы, будто он мог сесть, как белье при стирке. Потом Кью роняет его на стол.

– Но у меня дядя занимается там исследовательской работой, – говорит Кью, ни к кому не обращаясь. – Даже моя тупая сестра попала в Стэнфорд. Это полный абсурд.

– Ох, Кью, – говорит Джо.

Теперь уже мы виснем на Кью. Он не справляется с навалившимся весом и падает на стул.

– Стэнфорд был единственным универом на западном побережье, в который я подал документы, – говорит Кью. – Я только что это понял.

– А в Беркли ты разве не подавал?

Кью отрицательно качает головой:

– Нет.

– А запасной вариант?

Кью пожимает плечами и подталкивает в нашу сторону один из толстых конвертов.

– Ну я, кажется, прошел в Массачусетский технологический, но…

Мой взгляд ничего не выражает.

– Ты прошел туда, – говорю я.

Кью, глядя на конверт, снова пожимает плечами. Конверт точно толстый. И это самый толстый из всех толстых конвертов Кью.

– Точно прошел, – говорю я.

– Мы будем так далеко друг от друга, – отвечает Кью.

Я решаю, что Кью – самый глупый умник из всех, кого я знаю. Я поднимаю конверт и, держа его за один край, широко размахиваюсь.

– Не надо! – говорит Джо.

– Я должен это сделать, – отвечаю я и с размаху бью Кью конвертом по виску.

– Тебя приняли в Массачусетский технологический, – говорю я, продолжая избивать Кью, и с каждым ударом повторяю: – Приняли. Приняли.

– Наверное, я должен этим гордиться, – неуверенно отвечает он наконец.

Раздаются звуки жидких аплодисментов. Это красивые бариста за стойкой хлопают своими изящными руками.

– Вы, ребят, типа, умные… – говорит парень.

– Ага, – поддакивает, жуя жвачку, девушка.

Мы с Джо и Кью обнимаемся, уткнувшись друг в друга лбами.

– У нас все получилось, – говорю я. – Мне радостно и грустно одновременно.

– Радустно, – говорит Кью.

– Грастно, – отвечает ему Джо.

* * *

Вернувшись домой, я небрежно бросаю на кухонный стол толстый конверт из Стэнфорда. Мама улыбается с видом «Я так и знала». Конечно, она знала, ведь это она аккуратно собирала в Большой Мешок ответы из универов. Она берет тонкий конверт из Гарварда и с улыбкой разрывает его пополам.

Папа в Магазине. Я звоню ему, чтобы сообщить новости.

– Ты молодец, – хвалит меня он.

«Ты молодец» означает: «Мы с мамой оченьочень гордимся тобой, твоей прилежностью и той работой, что ты проделал. Не переживай из‐за Гарварда. Мы тебя любим».

– Спасибо, папа, – отвечаю я.

Потом поднимаюсь на второй этаж, бросаюсь на кровать, но так и не приземляюсь на нее, потому что я легкий, как воздушный шарик. Я будто бы парю в паре сантиметров над покрывалом. Я космонавт, и это моя первая ночь на Международной космической станции, где, конечно же, у всех совершенно обычные кровати, точно такие же, как у меня в спальне.

Школа окончена. Универ выбран. Все отлично. У всех остальных – у лимбийцев и у упэшников – тоже все норм. Мы все молодцы. Я вижу зеленый луг, там полно людей, все едят и отдыхают, дети бегают… Эй, и Джо тоже тут. Остается только провести с ней как можно больше времени до тех пор, пока солнце не сядет и не включат фонари.

Глава 30

Страна под названием Ханна Ли

– Это Фрэнки! Приве-е-ет!

– Привет!

– Твое мобильное устройство для отправки текстовых сообщений не работает в Бостоне?

– Заткнись.

– Я решил, что если позвоню тебе, то ты ответишь, потому что ты старая.

– Согласись, что слышать голос гораздо приятнее, чем обмениваться сообщениями.

– Как там Бостон?

– Так создается эффект присутствия. И не надо идти, уткнувшись в телефон, как все тут ходят. Так и хочется сказать: «Выше голову, ребятки, мир вокруг вас такой интересный!»

– У тебя голос изменился. Ты, случаем, не болеешь?

– Ты сейчас кто – Фрэнк или мама?

– Как там Майлз?

– Отлично. Передает тебе привет. Да, кстати, он хочет встретиться с тобой в Сан-Франциско, когда ты будешь в Стэнфорде. Да, и, конечно, мои поздравления, братишка!

– Эй! Я хотел сам тебе об этом рассказать!

– Мама мне уже написала.

– Это уже второе письмо за этот год.

– Ну я ее дочь или как?

– Боже.

– Прости.

– Ну, э-э-э… Слушай, а мама… Мама тебе больше ничего не писала?

– Послушай, Фрэнкенштейн, давай мы как следует за тебя порадуемся, а? Ты просто рок-звезда.

– Спасибо.

– Рок-звезда! Это ты!

– Спасибо, спасибо, спасибо.

– И да, мама написала мне и про другое. Про папу.

– Я как раз собирался тебе об этом рассказать.

– …

– Алло? Ты здесь?

– Папа очень болен.

– Это просто… Ох…

– Понимаю.

– Полная лажа.

– Моя подруга-врач помогла мне прочитать кучу всякой хрени про карциному. Подруга думает, что прогноз врачей верный.

– Полная лажа.

– Я даже не представляю, что сказать.

– Понимаю. Или не понимаю. Просто хотел сказать, что был бы рад, если бы ты приехала домой, в Калифорнию.

– Я бы тоже этого хотела.

– В твоей комнате все по‐прежнему.

– …

– Алло?

– Сменим тему. Как там дела у Кью? Он ведь тоже поступил?

– Стэнфорд ему отказал.

– Да ладно! Как он?

– Пойдет в Массачусетский технологический.

– Тоже неплохо. Скажи ему, чтобы приезжал к нам с Майлзом, когда сюда переберется. А что там Джо?

– Университет Карнеги-Меллона.

– Значит, лето любви – и все.

– Сменим тему.

– Папа Джо больше тебя дерьмом не поливал?

– Нет.

– Меня бы не удивило, если бы он это сделал.

– В смысле?

– Он уже давно издевается над папой.

– Да?

– Он зажравшийся придурок.

– Так ты все это время об этом знала?

– Кунг Хе мне давным-давно об этом рассказала. Городские против деревенских, ты же понимаешь.

– А почему ты мне об этом не говорила?

– А ты знаешь, что еще говорила мне эта одноногая портовая подстилка?

– Ханна!

– Кунг Хе вся такая: «Ты выбрала сложный путь, связалась с человеком другой расы» и «Ты должна быть готова к тому, что твой выбор повлияет не только на тебя», а еще «Подумай о других»! Гребаная суперкореянка!

– Ханна!

– Что?

– Нам надо больше общаться!

– Знаю, знаю, знаю.

– Мне нравится с тобой разговаривать.

– И мне тоже нравится с тобой разговаривать.

– И ты к тому же моя сестра. Ты моя сестра, и нам при этом нравится общаться – это редкое сочетание.

– О, Фрэнк.

– Просто сейчас такое происходит с папой…

– Не надо.

– А я просто думаю о том, что будет, когда мы станем старше…

– Перестань, иначе заплачу.

– Ладно-ладно. Хочешь, расскажу тебе шутку?

– Ты – мой самый любимый в этом поганом мире человек. Я тебя люблю.

– …

– Фрэнк?

– Я хотел сказать, что тоже тебя очень люблю. Ты же это знаешь?

– …

– Ты что, плачешь?

– Нет.

– Что один пирожок сказал другому, когда за ним гнался?

– Я беременна.

– Нет, не это.

– Я сказала, что беременна.

– Так, стоп.

– …

– Ты серьезно?

– Срок всего месяц, поэтому ты пока об этом никому не рассказывай. Всякое может случиться, тут никогда не знаешь… Но мне просто надо было кому‐то рассказать. Да и, с другой стороны, срок не такой уж и маленький, и мы вообще никогда не знаем, что будет дальше… Так что вот я тебе все рассказала.

– Боже, Ханна!

– Когда будет месяца три, узнаем пол. Я хочу девочку.

– Блин, мои поздравления!

– Ты будешь дядей, Фрэнк Синатра.

– А мама с папой уже знают?

– Конечно, нет.

– Хочешь, чтобы я им рассказал?

– Конечно, нет.

– Но ты разве не собираешься к нам?

– Собираюсь. Надо набраться смелости.

– А ты наберешься?

– А у меня есть выбор? Папе ведь осталось от шести месяцев до года?

– Черт…

– Знаю.

– В твоей комнате все по‐старому.

– Ты мне это уже говорил.

– Может, ты приедешь с Майлзом и вы остановитесь в отеле? Как‐нибудь так. Нет?

– Может быть. Мне бы очень хотелось. Майлз считает, что мы должны это сделать.

– Тогда ты могла бы встретиться с мамой и папой на нейтральной территории, в Магазине или где‐нибудь еще.

– Знаешь, что меня бесит, Фрэнкенштейн?

– Что?

– Что я скучаю по дому и по маме с папой. Я просто ненавижу себя за это.

– Ну тогда приезжай.

– Не все так просто.

– Я очень по тебе скучаю. Это разве не делает ситуацию немного проще?

– Ты не понимаешь. Ты пока еще в радужном школьном пузыре, а за пределами этого пузыря любовь может нагрянуть неожиданно.

– Вот именно. Любовь нас выбирает.

– В смысле?

– Слушай, Ханна, приезжай сюда, скажи маме с папой все, что считаешь нужным, пусть они это переваривают. Чем скорее приедешь, тем больше у них будет времени примириться с ситуацией до того, как… сама понимаешь…

– Опять же все не так просто.

– Ты мне говоришь про трудности? Нам с Джо сейчас приходится скрывать свои отношения.

– Почему это?

– Наши родители разругались.

– А, точно-точно.

– Радости, как ты сама понимаешь, от этого никакой.

– Вот бы в этом поганом мире все было по‐другому…

– Знаешь, иногда, когда я с Джо, мне кажется, что я обманываю родителей. Понимаешь?

– К сожалению, да.

– Скажи, ты нас навестишь до того, как я уеду в колледж?

– Попробую, но не буду обещать. Надо набраться смелости.

– Хорошо.

– Хорошо.

– Вы уже выбрали имя?

– Черт, мне пора.

– Что случилось?

– Поезд подходит. Сейчас, наверное, связь пропадет. Люблю тебя, Фрэнки.

– Алло?

– …

– Ханна?

– …

Глава 31

Ооблек

Когда мы были маленькими, мы делали ооблек. Ну вы знаете – одна часть воды, две части кукурузного крахмала и немного зеленого красителя, чтобы было интереснее. И получается неньютоновская жидкость. Ее называют ооблеком, потому что она похожа на героя из детской книжки доктора Сьюза. Ооблек – это огромный липкий шар. Он неожиданно появляется и уничтожает почти все, после того как король, которому стало скучно в своем идеальном королевстве, пожелал, чтобы появилось что‐то новое. Что угодно, но новое.

Это история о том, что надо быть аккуратным со своими желаниями. И о том, что мы начинаем ценить то, что у нас есть, только когда это уже потеряли. Исаак Ньютон был выдающимся ученым, он жил в XVIII веке. А еще он очень увлекался оккультизмом и много писал о креационизме и о том, что должен быть способ превращать свинец в золото. Доктор Сьюз был популярным детским писателем, известным своими антифашистскими, гуманистическими взглядами. Однако в начале своей карьеры он рисовал расистские комиксы, в которых черных изображал дикарями и смеялся над интернированными во время войны американцами японского происхождения. Потом он всю свою жизнь сожалел об ошибках молодости. В жизни нет ничего простого и однозначного. Очень часто мы видим одно, а потом оказывается, что все совсем иначе.

Если крепко сжать ооблек, то он поведет себя как твердое тело. И если по нему ударить, то он тоже будет твердым. А целый бассейн с ооблеком можно просто перебежать по поверхности, если, конечно, у вас есть: 1) подходящий бассейн, 2) достаточно ооблека, для того чтобы его заполнить. Но у ооблека есть одно очень интересное свойство – если мягко надавить на него пальцами, он поведет себя как жидкость.

Так вот…

Если стена из ооблека преграждает твой путь,

Не надо щипать, пинать и бить ее.

Просто задержи дыхание, закрой глаза

И осторожно войди в него.

Медленно иди в темноте, не бойся,

Потому что в один прекрасный день

Ты окажешься очень далеко.

Когда ооблек у тебя на пути,

Его не пинай, страх скорей отпусти.

Зажмурься покрепче, поглубже вдохни

И смело в тягучую массу шагни.

Во тьме не спеши, и будет легко,

И скоро окажешься ты далеко[36].

* * *

Папе становится хуже.

Я часто думал о том, каким будет последний день его работы в Магазине, но этот день начался и закончился еще до того, как я успел это понять. Папа на своем все еще новом стуле сидел за кассой, а в следующую секунду у него так сильно закружилась голова, что ему пришлось лечь на пол.

В приемном покое нам сказали, что от химиотерапии количество белых кровяных телец стало опасно низким, а это значит, что иммунная система ослабла и папа больше не может работать и вообще находиться в местах скопления людей. Таковы условия сделки: химиотерапия продлевает папе жизнь, но качество этой жизни снижается.

Теперь я даже рад, что в школе Паломино все замерло из‐за раздолбайства учеников. Благодаря этому у меня есть время на то, чтобы помогать маме – возить папу в больницу и обратно, учить Луиса (это тот, который отмотал срок за угон автомобиля) работать в Магазине, да и просто на то, чтобы сидеть с папой дома и наслаждаться jeong, пока это еще возможно. Пока папа спит (в последнее время он спит много), я делаю с ним селфи и отправляю его Ханне. Я вижу, что она начинает что‐то писать в ответ, но так ничего и не отправляет.

Я много времени провожу в Магазине с Луисом. Мама сидит за кассой. Мне нравится Луис. Мы с ним надеваем худи и переставляем товары в комнате-холодильнике. Луис сожалеет о том, что угнал машину только для того, чтобы произвести впечатление на своих приятелей из банды. Ему, как и многим другим, просто хотелось, чтобы его понимали и ценили. Сейчас он получает свою ежедневную порцию одобрения от жены и дочери. Он молится перед каждым приемом пищи, перед сном и каждый раз, когда садится за руль, отправляясь домой. Он молится о прощении.

Я занят, постоянно что‐то делаю, поэтому подолгу не проверяю свое обезьянье зеркало. А Джо все пишет и пишет мне, спрашивает, как я и как папа.

– Чувак, – говорит мне Луис, – у тебя телефон разрывается. У тебя что, есть девушка?

Мне нравится Луис, но я не могу вот так просто рассказать про Джо в присутствии мамы, поэтому я говорю, что у меня нет девушки, это просто друзья пишут, чтобы договориться насчет вечеринки в честь окончания школы.

Четыре недели я практически не появляюсь в школе, потому что почти без перерывов работаю в Магазине. Моя активность – это полная противоположность лени, в которую погрузились мои сверстники. Я не вижусь с Джо. Я почти не снимаю пояс для поднятия тяжестей. Кью как‐то приехал в Магазин навестить меня и даже попытался помыть полы. Из сострадания мама отправила его за тако.

За четыре недели Луис прекрасно освоился в Магазине. И даже привел себе помощника – своего кузена, застенчивого и при этом очень улыбчивого подростка. И вот однажды, закрывая вечером Магазин, я понимаю, что за весь день мы с мамой пальцем о палец не ударили.

«Привет, юбс! – пишет мне Джо. – Как там дела в Магазине? Хочу тебя увидеть, хочу тебя увидеть». Я тоже ужасно хочу ее увидеть. Я хочу, чтобы уже наконец началось мое лето любви.

– У меня идея, – говорю я маме. – Скоро вернусь.

– Луис все очень хорошо делать, – отвечает мама. – Только ты не говорить про это папа.

– Я придумал кое‐что специально для папы.

Я БЕРУ МАМИНУ БАНКОВСКУЮ карту, еду в Tweeters More и покупаю двенадцать маленьких камер наблюдения. Возвращаюсь в Магазин и перед тем, как их поставить, объясняю ситуацию Луису.

– Слушай, я полностью доверяю тебе и твоему кузену, – говорю я. – Камеры не из‐за тебя, а из‐за папы.

Луис с опаской смотрит на камеры, но все‐таки соглашается с тем, что идея хорошая. Но потом, после того как я их установил, он все же немного сдвигает каждую, чтобы изменить угол обзора.

– Мне нужна мертвая зона, чтобы я мог спокойно отдохнуть, – объясняет он.

– Не вопрос, Луис, – отвечаю я.

И мы выставляем камеры так, чтобы отдел с салфетками и туалетной бумагой не просматривался.

– Ты, главное, не забывай иногда звонить и спрашивать, как что‐то лучше сделать, – говорю я ему.

– Эх, ладно, – отвечает он.

– Ты уже знаешь, как все надо делать, но все равно периодически звони.

Он понимающе поднимает бровь:

– А-а-а, ясно.

Моя идея просто гениальна. Я знаю, что папа ни за что не позволит никому работать в Магазине без него. Он очень переживает за свое детище, очень гордится им. Но без папы в Магазине может работать только мама, а я не могу допустить, чтобы она одна работала весь день. Поэтому, когда мы с мамой подходим к папиной кровати, чтобы сообщить, что Луис и его кузен будут сами работать в Магазине, я уже держу наготове новенький, специально для папы настроенный планшет.

– Нет, – твердо говорит папа. – Я никогда не позволять другие сотрудники на весь день без меня.

Тогда я показываю ему планшет:

– Смотри, вот так можно переключаться между камерами. Вот на одном экране все двенадцать. Все в цвете, HD.

– Фрэнки, нет, – говорит он. – Вот, Луис это неправильно поставить товар. Он…

На экране молодой и сильный Луис меньше чем за минуту переставляет триста банок пива так, как хочет папа.

– О, он молодец, – говорит папа, завороженно глядя на экран.

– Я же говорить тебе, – заявляет мама, – вот он какой, Луис.

– Дать мне воды со льдом, – просит папа, не отрывая взгляда от экрана.

– Уже несу, папа, – отвечаю я.

Дзынь-дзынь. Это Луис.

– Ты хорошо работать, – говорит ему папа.

– Спасибо, босс, – отвечает тот. – Я быстро. Напомните еще раз, когда доставляют лед?

– По четверги, в десять утро, – говорит папа. – Ты записать, чтобы запоминать.

– Обязательно, – отвечает Луис. – Спасибо, босс.

Я приношу папе стакан воды со льдом, и папа берет его, не глядя на меня. Я сдавливаю мамино плечо, та кивает: «Можешь идти». Я иду в ванную, запираю дверь и включаю душ. Пока там все прогревается, я наконец разрешаю себе проверить обезьянье зеркало. «Новая экспозиция в галерее Henry, – пишет Джо. – Ты свободен?» Я улыбаюсь. «Свободен», – отвечаю я ей. «Правда?» – уточняет она. «Да». На экране появляются улыбающиеся смайлики.

Из душа уже течет горячая вода, но перед тем как под него встать, я отправляю короткое сообщение Кью. Давненько я не устраивал тайных свиданий. Самое время. «Мой дражайший друг, – пишу я Кью. – Твое содействие жизненно необходимо сегодня, вечером у меня назначено рандеву». – «Как жаль! – пишет он в ответ. – Дражайшие родственники прибыли навестить нас, прикрываясь соблюдением ненавистных мне формальностей, связанных с выпускным». – «Чего?» – «Понаехали родственники из Вашингтона. Воспользовались нашим с Эвон выпускным, чтобы провести отпуск в Калифорнии, не платя за проживание». – «Хреново, – пишу я ему в ответ. – Значит, ты занят?» – «Для тебя, приятель, всегда найдется время. Погоди чуток».

К тому времени, когда я вылезаю из душа, Кью уже успел мне отписаться. «Полный вперед, мальчик мой. Сегодня мы втроем "смотрим" картину "Война карликов: песнь мучений"». Я выбрасываю в воздух сжатый кулак. Теперь у меня в машине будет «прикрытие» на тот случай, если папа Джо решит заглянуть в автомобиль, в который сядет его дочь. Спасибо тебе, Кью.

Я одеваюсь, сбегаю вниз и, зацепившись за дверную ручку, заглядываю в комнату, чтобы сказать, что я ухожу, маме с папой, которые уютно устроились с планшетом.

– Я еду с Кью в кино, – говорю я. Имя Джо упоминать нельзя. Как нельзя отнимать мороженое у ребенка.

– О! Кузен Луиса так хорошо мыть пол, – бормочет себе под нос папа, не отрываясь от экрана.

– Раньше надо нанимать человек. Зачем мы ждать? – говорит мама.

– Тогда мы делать меньше деньги, – отвечает ей папа.

– Но мы иметь больше время, ты только подумать!

– Ты прав, – говорит папа. – Мы иметь больше время.

– Эй, – говорю я.

Мама поднимает голову. Она выглядит точь‐в-точь как девочка с фотографии из школьного альбома.

– Хорошо проводить время, – говорит она и вздыхает, а потом снова прижимается к папе и переводит взгляд на планшет.

Я так горд собой, что вот-вот начну блевать радугой.

– Девяносто процентов мексиканцев – они воровать, – глядя на экран, пересказывает папа свою фейковую статистику, – но Луис ничего не воровать.

– Не девяносто процентов, – возражает мама, у которой есть своя фейковая статистика, – примерно семьдесят пять.

– Кузен Луиса тоже ничего не воровать, – констатирует удивленный папа.

Я так закатываю глаза, что мне даже становится больно, и ухожу.

* * *

Как приятно возвращаться к тому, что, я надеюсь, станет частью моей ежедневной рутины:

• забирать Кью;

• заехать к Джо, отправить Кью позвонить в дверь ее дома;

• усадить всех в Consta, тронуться;

• на всякий случай прочитать в сети сюжет фильма «Война карликов»;

• припарковаться, обнять Кью и сказать ему, как сильно мы его любим за то, что он для нас делает;

• смутиться, когда он скажет: «Действительно, зачем еще нужны одинокие друзья?»;

• расстаться на два-три часа.

– Что собираешься делать? – спрашиваю я.

– Наверное, посижу в кафе, спланирую следующую битву для «Подземелий и драконов», – отвечает Кью, поправляя тяжелый рюкзак. – Пол хочет еще раз сыграть, пока лето не закончилось.

– Ну и ботаны, – говорит Джо.

Мы смотрим на нее с выражением: «Ну и что?»

Сегодня в районе бывших складов везде толпы народа: и у фудтраков, и в дурацком Burger Mac, и в новом местечке Sixth Taste – везде, короче. Мама с дочкой жарят на парковке обернутые в бекон вкуснейшие хот-доги. У них нет лицензии, и готовят они на немного переделанной тележке из супермаркета, но даже к ним стоит длинная очередь. Наверное, все забито выпускниками. Как еще это объяснить? Попасть можно только в один ресторан. Cheese Barrel Grille.

– Выстрелите мне в голову и заткните дырку носком, – говорит Джо.

– Фу, ну и мерзость! – отвечаю я.

– Ладно, идем, – отвечает Джо.

Нам выдают светодиодный пейджер, при виде которого Джо начинает шипеть. Мы выходим на улицу, чтобы посмотреть, не получится ли пока купить билеты в галерею, но и перед ней тоже длиннющая очередь.

– Может, народу будет поменьше, когда мы поужинаем, – говорю я.

– Гр-р-р, – рычит Джо. – Я уже голодная и злая.

– Спокойно, дикий зверь, – успокаиваю ее я, – они же сказали, через полчаса.

Нам остается только взять себе по коле и встать около столика в виде бочонка, на котором выжжен кусок сыра. Джо пьет быстро. Я приобнимаю ее, вставляю свою трубочку в ее стакан и делаю вид, что мы олдскульная пара в олдскульном кафетерии, и Джо немного расслабляется. Мы даже начинаем целоваться, но потом замечаем, что на нас пялится семья из четырех человек, и перестаем.

– Нг, четыре человека! – зовет хостес-евроамериканка с мертвым взглядом.

Папа Нг отдает официантке пейджер и торжественно ведет свою семью в сияющий неоном Cheese Barrel Grille.

– Мы пришли раньше, – замечает Джо.

– Правда? – спрашиваю я.

Она тычет трубочкой в лед в стакане:

– Совершенно точно.

– Я не заметил, – отвечаю я.

– Я в этом уверена. Мы пришли раньше. – Джо уже начинает огрызаться.

Я глажу ее по спине:

– Послушай, нам осталось где‐то минут десять. Хочешь еще колы?

Она выставляет вперед ногу и поворачивается к подиуму, где стоит хостес.

– Сейчас я ей все выскажу.

– Джо, перестань.

– Нет, я не буду молча стоять и смотреть на это издевательство.

Хостес идет к подиуму, но тут ее перехватывает Джо:

– Послушайте, мы пришли раньше, чем семья Нг, мисс… Беки.

– Эй, Джо, – шиплю я ей и большим пальцем провожу под подбородком.

Джо меня игнорирует.

– Почему они вошли раньше нас?

Официантка смотрит на Джо отсутствующим взглядом:

– У нас освободился столик на четверых. Их было четверо, а вас всего двое.

– А раздвинуть столы никак нельзя?

– К сожалению, мы не пилим наши столики на четверых на две части, – отвечает хостес и начинает тыкать пальцем в свой планшет.

– Мы следующие? – уточняет Джо.

– Да, вы пойдете приблизительно через десять минут, – отвечает хостес. – Хотите еще колы?

– Нет, Беки, я не хочу еще колы, – говорит Джо.

Беки замирает с поднятым над планшетом пальцем и смотрит на Джо. Может, думает, не выставить ли нас? Тогда этот вечер станет еще фееричнее. Я подхожу и беру Джо за руку.

– Десять минут – это вообще не проблема, – говорю я.

Мы отходим назад к бочонку. Джо надулась.

– Спасибо за то, что поддержал меня, Фрэнк.

– Ты просила останавливать тебя, если вдруг занесет. Тебя занесло. И я об этом сказал, – объясняю я. – Лучше посмотри вот на тех ребят. Они ведут себя как взрослые, спокойно ждут и не жалуются. Так давай и мы будем вести себя как взрослые.

Я киваю в сторону коляски, в которой двое карапузов сидят и пялятся в обезьянье зеркало, и Джо понимает, что не стоит так сильно напрягаться из‐за пустяков. Она смотрит на меня смущенным взглядом.

– Понимаю, ты голодная и злая, – говорю я.

– Ли, столик на двоих, – вызывает Беки.

– Спасибо, Беки, – говорю я.

– У нас отменили бронь, – объясняет Беки, выразительно глядя на Джо.

Мы жуем хлеб, голод проходит, и настроение улучшается. После долгого ожидания нам наконец приносят наш заказ: не-помню-что для Джо и неимеет-значения-что для меня. Это не еда, а кошмар. Что‐то жаренное на плове цвета воска, а рядом какие‐то маленькие зеленые колбаски в луже соленого молока. Похоже на еду из дома престарелых, которую не надо жевать. Мы даже не стали заказывать сладкое, потому что все десерты тут невероятно огромные, просто мечта обжоры. Мы просим счет, его приходится долго ждать.

– I’m a wreck without my little China girl[37], – в зале кто‐то пьяными голосами затягивает песню Дэвида Боуи.

Это трое здоровенных евроамериканцев – к черту все, давайте называть их белыми – пялятся на Джо.

Она закрывает лицо руками.

– Да вы шутите.

Но ребята не шутят. У меня от ярости темнеет в глазах. Весь мир превращается в темное расплывчатое пятно. Я встаю:

– Эй, вы, завязывайте.

– О, смотрите‐ка, попрыгунчик разозлился, – смеется один.

– Ого! – отвечает другой.

– Ки-я! – кричит третий, рассекая ребром ладони воздух.

– Я вам члены отрежу, а потом заставлю их сожрать! – кричу я.

Посетители заведения в шоке.

Трое парней сразу трезвеют.

– Этот козел нарывается, – говорит один из них.

– Сэр, – слышу я женский голос. Это Беки.

– Эти трое… уродов оскорбляют нас, – жалуюсь я.

– Прошу прощения, но я вынуждена попросить вас покинуть зал, – заявляет Беки. – Ужин за счет заведения, комплимент от нашего ресторана.

– А почему выгоняют нас, а не их?! – кричу я.

– Уйти придется обеим сторонам конфликта, – отвечает Беки. – Вы первые.

– Это не мы должны уходить первыми, – возмущаюсь я. – Они первые начали.

– Фрэнк, – стонет Джо, – не спорь, оно того не стоит.

Мы выходим под пристальными взглядами удивленных гостей ресторана. Это выглядело как путь позора, хотя нам стыдиться было совершенно нечего. Выйдя на улицу, мы прислоняемся к стене, чтобы немного прийти в себя.

– Такое ощущение, что Вселенная решила испортить нам этот вечер, – говорит Джо.

– Мне кажется, это немного эгоистично, – отвечаю я. – Вселенной на нас плевать.

– Господи, Фрэнк, а ты не можешь просто со мной согласиться?

– Я просто пошутил, – отвечаю я.

– Нет, ты не шутил, – говорит Джо.

Она права. Я просто психанул.

– Да ладно тебе! Вряд ли силы судьбы сговорились против нас, – отвечаю я, отходя от стены. Потом беру Джо за руку и веду в сторону художественной галереи. Почему бы не сходить туда?

Но дойдя до галереи, мы обнаруживаем на закрытых дверях написанное от руки объявление: «В залах находится максимально разрешенное правилами пожарной безопасности количество человек. Вход закрыт. Примите наши извинения».

– Ого! – говорю я. – Может, я и ошибся насчет заговора сил судьбы.

Я смотрю на Джо. Она выглядит так, будто вот-вот расплачется.

– Эй, да ладно тебе, – говорю я. – Сегодня просто неудачный вечер.

– И сколько их таких еще будет?

– Не надо об этом думать.

– А как мне еще думать? – спрашивает Джо. – Я тебя целый месяц не видела. Я тебя в этом нисколько не виню, потому что ты должен был делать то, что делал. Но я ждала этой встречи целый месяц и получила вот это?

– Это просто неудачный вечер. У нас с тобой впереди еще много прекрасных вечеров.

– Ты не можешь бросить папу ради меня, – говорит Джо. – Я этого не допущу. Ты должен общаться с ним как можно больше, пока есть такая возможность.

– У меня хватит времени и на тебя, и на папу.

Джо взмахивает руками:

– Будь реалистом! До конца лета у нас с тобой осталось не так много вечеров. Именно поэтому я сейчас и реву, как ребенок. Я это только сейчас поняла. У нас с тобой осталось совсем мало вечеров, и это на меня давит.

– Давай переиграем это свидание?

– Когда, Фрэнк? Через пару недель? Через месяц? И это только в том случае, если мы оба найдем время, а Кью сможет нас сопровождать.

Я подхожу к ней ближе, кладу руки ей на плечи и притягиваю к себе, чтобы обнять.

– Да, это все давит, ты права. Но я обещаю, что в следующий раз будет веселее. Это же от нас зависит.

– Лето любви должно быть беззаботным, чтобы можно было бегать по лужайке, взявшись за руки, и все такое. Я не хочу прятаться от родителей, которые могут объявить войну. – Джо утирает слезы. – Я, наверное, выгляжу так, будто у меня кто‐то умер.

– Пока еще нет, – успокаиваю я ее.

Видимо, я впал в состояние полного ступора, потому что Джо начинает нежно целовать мое лицо.

– Прости, юбс, – бормочет она, – прости, прости меня.

Вж-ж. Вж-ж. Когда я наконец достаю телефон, там уже куча сообщений от Кью: «Я у Consta», «Готов ехать домой. Вы где?», «Эй, приятель, жду вас уже 45 минут», «Блин, да где вы там?».

– Черт, – говорю я.

Мы быстрым шагом идем по улице к тому месту, где припарковались. Мы уходим от влюбленных парочек и от яркого света все дальше и дальше, туда, где стоит моя машина в грустном свете одинокого фонаря, висящего на телефонном столбе.

– Кью, – зову я. – Ты тут?

Он появляется из‐за автомобиля.

– Ты что, прятался? – спрашивает его Джо.

– Знаете, копы частенько стреляют в парней вроде меня на улицах вроде этой, – отвечает он.

– Блин, – говорю, обнимая его за плечи. – Прости, просто потерял счет времени.

Он отворачивается. На его лице смешались раздражение, страх и облегчение.

– Пора по домам, – говорит Кью. – Уже поздно.

И мы едем по домам:

• сначала отвезти домой Джо. Кью посадить впереди, чтобы создать нужный эффект (Джо на прощанье грустно машет мне рукой);

• потом отвезти Кью (он сначала трусит в сторону дома спиной вперед, чтобы помахать мне рукой, а потом разворачивается и уносится прочь);

• доехать до дома.

Когда я вхожу в дом, родители уже спят. Я падаю на кровать и принимаюсь рассматривать фактурный потолок. Он весь в пятнах. Я закрываю глаза и вижу лицо Джо. У меня перед глазами проносятся воспоминания. Лицо Джо сияет от радости, блестит от слез, искажается злостью, мрачнеет, как сегодня, когда она махнула мне рукой на прощанье…

– Не свидание, а катастрофа, – говорю я потолку. Вынимаю телефон, и пальцы сами начинают летать по клавиатуре.

«Не свидание, а катастрофа, – пишу я. – Прости меня». – «В следующий раз как следует повеселимся». – «И в следующий раз. А потом еще. И еще…» – «Судьба над нами не властна». – «Пусть начнется лето любви!» Мои пальцы замирают. Довольный собой, я кладу телефон на живот и краем глаза наблюдаю за тем, как он поднимается и опускается в такт моему дыханию. Минуты идут, но Джо не отвечает. Может, заснула?

Вж-ж. Вж-ж. Вот и она. Я проверяю телефон. «Все будет так, как ты скажешь, юбс», – пишет Джо. Я вижу, что она печатает что‐то еще. На экране начинает плясать значок типа «Минутку, пожалуйста». Наконец приходит сообщение – мультяшный зевающий персонаж в пижаме. Это, видимо, сама Джо. И текст: «Спокойной ночи».

Мне нравится, что она написала: «Все будет, как ты скажешь». Как я скажу, так и будет. Стоит мне только захотеть, и желание исполнится. Если ты очень хочешь что‐то сделать, если ты стараешься, если не сдаешься, то ты всего добьешься. А в мире нет желаний сильнее, чем желание любить того, кого ты выбрал. Поэтому я еще раз пишу: «Пусть начнется лето любви!»

Я смотрю на экран. Зеваю. Джо не отвечает. Наверное, заснула. Я не хочу ее будить, поэтому пишу: «Я тебя люблю», но не отправляю это сообщение. Я знаю, на ее экране видно, что я начал писать ответ, и там тоже танцует специальный значок типа «Минутку, пожалуйста».

Глава 32

Альфа и омега

С А БО Т Б К ФЕ

Считается, что выпускной – это праздник. Но почему? Что праздновать? Расставание с близкими друзьями? Прощание с храмом знаний, в который ходил последние несколько лет? Или прощание с родительским домом (там, конечно, свои правила, но зато там все твои вещи и бесплатная еда)?

Большинство выпускников на самом деле только изображают радость, улыбаясь и подбрасывая шапочки. А что насчет нас с упэшниками? Мы все делаем правильно. Вот Амели Шим. Она подняла вверх телефон, чтобы сфоткать и выложить в Snapstory трогательные кадры. Пол Олмо сидит, положа тяжелую руку на плечи Кью. Сам Кью завис. Он тупо смотрит на свои кроссовки, выглядывающие из‐под его пурпурной мантии. Наверное, сожалеет о том, что так и не признался в любви той загадочной девчонке. А теперь уже официально слишком поздно.

Джона Лима нигде не видно. Скорее всего, он где‐нибудь в кустах тискается с Эллой Чанг. Джон – буква П, а Элла – буква Е. Брит Минз сидит в полном одиночестве и своими мудрыми бездонными серыми глазами смотрит на школу. В этом взгляде бесконечная тоска прощания. На секунду Брит поворачивается в мою сторону. Она изучает меня. Потом, изучив, снова отворачивается. Брит – буква И.

Вот Джо, а вот и я. Мы сидим в противоположных концах ряда, мы сели так совершенно осознанно. Я посматриваю на нее и вижу, что она посматривает на меня, но мы не можем задержать друг на друге взгляд: ее родители и моя мама сидят среди других зрителей неподалеку от нас. Мне очень хочется затащить Джо к кондиционерам ради грустного и отчаянного поцелуя на прощание, но сегодня об этом не может быть и речи. Я – буква С, а Джо – далекая О.

Радуется среди нас только Найма Гупта. Она уже давно встала со своего места и теперь танцует вокруг, раздавая всем кислых мармеладных червяков. Мне кажется, что Найма взрослела до того, как ей исполнилась тринадцать лет, а потом решила, что этого достаточно, и остановилась. Если честно, я ей даже завидую. Сейчас она, наверное, услышала, как кто‐то сказал: «Зажигаем!», и пошла веселиться.

Найма – вторая буква Е. Из наших шапочек должна была сложиться невероятно остроумная шутка: СПАСИБО ТЕБЕ, КОФЕ. Но ничего не вышло. Когда торжественная речь заканчивается, мы с Кью встаем, просто бросаем шапочки через плечо и уходим.

– Эй, нам выдали ненастоящие дипломы! – кричит кто‐то.

Это Ву. Он стоит в окружении стайки девушек, они хохочут, глядя на него поверх поднятых телефонов.

– Мы все еще школьники! – орет Ву. – Школа не закончилась!

Меня так и подмывает крикнуть: «Мы получим дипломы по почте!» – но я решаю позволить Ву насладиться моментом. Одна из девиц, не сдержавшись, проводит ладонью по его груди, словно завороженный ребенок, который гладит огромного красивого лабрадора. Я встречаюсь с Ву взглядом, он коротко мне кивает. Я киваю в ответ. Мы с Кью подходим к его родителям, они нас обнимают.

– Мы вами так гордимся! – говорит его мама.

– Диплом – это круто, – скороговоркой выдает папа Кью.

Эвон отрывается от сообщений и крупным планом снимает меня, Кью и золотую кисточку на своей шляпе, а потом снова возвращается к своим сообщениям. За Эвон стоит человек пятнадцать родственников с восточного побережья, они довольно нелепо выглядят в своих пиджаках и ботинках. Родственники фотографируют все, что видят: пальмы, холмы, траву, чайку, доедающую половинку хот-дога. Я на все это уже давно перестал обращать внимание.

Кью представляет меня всем своим родственникам. Я жму им руки и тут замечаю среди них парня буквально на пару лет старше меня. На нем все разных оттенков черного, на руках черные эластичные браслеты, а майка – Ken Ishii. Он внимательно смотрит на меня, а я на него. Парня зовут Фрэнсис.

– Говорят, если пожмешь руку своему близнецу, мир перестанет существовать, – говорит Фрэнсис Ли, кузен Кью Ли.

– Тогда не будем касаться друг друга, – отвечаю я, массируя воздух около его ладони.

Покончив с формальностями, мы с Кью подходим к моей маме. Она стоит совсем одна. Она стримила все мероприятие оставшемуся дома папе с помощью своего телефона на гигантской телескопической палке. Она поворачивает палку, задевает мое лицо, потом отходит и наводит телефон на нас с Кью.

– Поздравления, – говорит мама и машет в воздухе свободной рукой. – Ты обнимать Кью. Обнимашки-обнимашки.

Мы с Кью обнимаемся.

– Поздравления, – раздается из динамика телефона приглушенный писк папы.

– Спасибо, папа, – говорю я.

– Спасибо, мистер Ли, – отвечает Кью.

Я бросаю взгляд в ту сторону, где стоят родители Джо. Они смотрят на нас. Наверное, подумали, что мой папа слишком занят в Магазине, для того чтобы приехать на выпускной сына. Они, скорее всего, его за это осуждают. Ну и пусть осуждают. Для меня папа здесь, вместе со мной. Мама замечает, что я смотрю в сторону родителей Джо. Она взмахивает рукой, типа, не думай о них – и смеется.

– Вы делать вид, что вы обнимать папа, – просит она нас.

Мы с Кью с недоумением смотрим друг на друга, а потом решаем обнять невидимые воздушные колонны, слово мы с ним самые плохие танцоры в мире.

– Ха-ха, – смеется тихим голосом папа. – Я вас тоже обнимать.

Ханна тоже на церемонии – она мне пишет: «Поздравляю, братишка! Дай знать, когда до тебя дойдет мой подарок». Мама начинает разворачиваться со своей телескопической палкой и ударяет кого‐то по затылку. Потом у папы начинается приступ кашля, мама снимает телефон с палки и принимается что‐то шептать в экран.

– Идти веселиться, – говорит она нам. – Вы отмечать.

Выпускной считается праздником, поэтому мы с Кью подходим к группе одноклассников и становимся рядом с ними.

– Вот и все, – говорит Кью.

– Я – альфа и омега, начало и конец всего, – говорю я.

– Библейский подгруз, – слышу я голос.

Это Джо. Даже в дурацкой мантии – все мантии дурацкие – она выглядит сексуально. Она сначала по‐дружески обнимает Кью, а потом меня. Меня тоже по‐дружески. Ее прикосновение – как последняя капля воды для умирающего от жажды в пустыне. Как же мне мало одного этого прикосновения! Но я не жалуюсь и не пытаюсь еще раз ее обнять, потому что чувствую: на нас смотрят.

Папа Джо следит за мной из‐за своих солнечных очков-авиаторов, которые так любят копы.

– Ужин? Ужин? – спрашиваю я всех по очереди, указывая на каждого пальцем. – Все решили, куда пойдут на пафосный семейный ужин?

– Да, – отвечает Кью. – Мы едем в Remington Resort.

– Ого! – удивляется Джо. – А мы в Capital Steak house.

– Шикуете, – говорю я им. – Ну ладно, тогда увидимся позже.

Сам я в это время думаю о том, сколько еще раз смогу так спокойно сказать что‐то подобное.

– А ты куда собираешься? – спрашивает Джо.

– Э-э-э… скорее всего, просто домой что‐нибудь закажем, – отвечаю я, стараясь говорить спокойно, хотя вопрос очень неудобный и Джо уже сама это поняла.

– Ну да, конечно, – говорит она. – Что‐то не подумала.

Я сдерживаю желание ее поцеловать и сказать, что все хорошо и не надо волноваться из‐за этого дурацкого вопроса. Мы еще раз дружески обнимаемся с ней, а потом я обнимаю Кью, чтобы никто ничего не подумал. Надеюсь, он не заметил, что я сделал это только для отвода глаз.

Потом все расходятся. И через пятнадцать минут на лужайке, где проходило торжество, уже никого нет. Вот и все.

Глава 33

Чертов свет

– Отдыхайте, я все уберу, – говорю я маме с папой.

Убираю в холодильник пластиковые контейнеры с остатками еды, загружаю посудомойку, выдавливаю моющее средство и включаю. Разворачиваю свою мантию и вешаю ее в шкаф, к зимним пальто, которые уже никто не носит. Потом я поднимаюсь в свою комнату, переодеваюсь во все черное красного оттенка, надеваю красные кроссовки и долго ищу надевающийся на голову фонарик. На цыпочках я спускаюсь вниз и проверяю маму с папой. Они заснули в папином кресле. Я пишу им записку: «Ушел на вечеринку в честь окончания школы».

Выйдя из дома, я ставлю Consta на нейтралку и выталкиваю машину с подъездной дорожки. За мной, склонив голову набок, наблюдает сосед, с которым я не знаком. Я машу ему рукой: «Привет!» Откатив машину от дома, я завожу мотор. Надеюсь, что я еще не разучился лазать.

К Кресэнт-Коув я подъезжаю уже ночью. На этом маленьком пляжике нет официальной парковки, только заросли высокой травы на бровке дороги, что вообще‐то очень хорошо, потому что там можно спрятать машину. Напротив зарослей есть хлипкая калитка, через которую легко перепрыгнуть, за ней вьется вверх грунтовка. Джо, наверное, уже вернулась с праздничного ужина и легла спать. Она, наверное, сейчас одна в своей комнате. В рюкзаке у меня стеклянный террариум в форме слезы, а в нем мох и лишайник. Я приготовил это для Джо. Я знаю, ее такой подарок порадует больше, чем букет цветов. И пусть уже поздно, но скоро начнется мое лето любви. Потому что я так решил. Все это вопрос воли.

Я прекрасно знаю эту дорогу. Когда Сборища проходили у Сонгов, мы с лимбийцами часто спрыгивали с балкона и спускались к воде, подсвечивая себе путь фонариками. Мы с лимбийцами. Мы с Джо. С тех пор прошло много лет. И сейчас на тропе только один лимбиец – я. Мой фонарь надежно закреплен на голове. Я иду не вниз, а вверх. Дорога то ныряет вниз, то взбирается выше, и мне попадаются то теплые воздушные реки, то холодные. Дойдя до огромных бетонных свай, на которых стоит дом Сонгов, я выключаю фонарик.

Спускаться вниз гораздо проще, чем подниматься вверх, и все из‐за одного места. Но я помню, точнее, мое тело помнит, что надо зацепиться за балку, подтянуться, забраться на крест, образованный пересечением балок, а потом дойти, держась руками для страховки за головки квадратных заклепок, до самого страшного места, где надо подтянуться и залезть на другую балку, которая расположена примерно в пяти метрах над землей.

«Ничего себе, – думаю я. – И мы в детстве здесь лазили?» Но оказалось, что я все еще умею подтягиваться. Я перекидываю ногу через перила и оказываюсь на огромной деревянной террасе. Свет в доме не горит. Я прислушиваюсь. Сквозь шум бриза и далекого океанского прибоя доносится бормотание телевизора. Значит, Сонги дома.

Включаю фонарик и иду на цыпочках к дому. Пытаюсь спрятаться за каким‐то подстриженным растением (Сонги всегда уделяли большое внимание декору, предпочитая минималистичный дизайн), для того чтобы успокоиться. Постепенно сердце начинает стучать не так быстро – его ритм падает с одной шестнадцатой до одной восьмой, а потом становится обычным. Вроде никто меня не заметил.

Пригибаюсь и обхожу место, где расположены сенсоры движения. Стою, прислонившись спиной к задней стене дома, и жду, пока выключится свет. Осталось где‐то метров восемь. Наконец я добираюсь до нужного окна. В темноте светится лицо. Это Джо читает книгу с ночником. Тихонько стучу по стеклу буквально в нескольких сантиметрах от ее головы. Джо вздрагивает от испуга.

– Это я, это я, – шепчу я и включаю фонарик, чтобы подсветить свое лицо.

Джо уже замахнулась, для того чтобы бросить книгу в окно, но замерла на полпути. Она закладывает страницу, закрывает книгу, открывает окно и лупит меня этой книгой по лицу.

– Я из‐за тебя чуть кровать не обделала, – говорит Джо.

– Как в счастливые детские годы, – отвечаю я.

Глаза у Джо становятся огромными.

– Ты что, сюда снизу забрался?

Я киваю.

– По нашей старой дорожке?

Я киваю.

– О, Фрэнк! – Вид у нее такой, как будто она сейчас заплачет.

– У тебя все в порядке? – спрашиваю я.

– Нам надо поговорить, – отвечает она.

Джо подпирает дверь креслом-мешком – вроде и заблокировала, но при этом не заперла – и садится на подоконник. Потом вынимает из рамы сенсор величиной с таблетку, приклеивает его к другому сенсору и выпрыгивает наружу.

– Не хочу, чтоб сигнализация сработала, – объясняет она.

Я поражен ее хакерскими способностями, поэтому тут же обнимаю ее за талию, притягиваю к себе и целую. Но ее губы не отвечают на поцелуй, а все тело наряжено.

– Пойдем, – шепчет она.

Джо ведет меня за руку на залитую лунным светом полянку между стволов трех калифорнийских кипарисов. Их крона – надежное укрытие: нас не видно из дома, а нам при этом открывается вид на океан.

Мы ныряем под ветви и садимся. Если бы я витал в облаках, то решил бы, что Джо вытащила меня сюда, чтобы заняться любовью с видом на океан. Но я уверен, что она задумала другое. Она садится по‐турецки и ждет, пока я тоже сяду. Она кладет ладонь на мою руку. Я вижу, что Джо накрасила ногти. В темноте я не могу разобрать, в какой именно цвет. «Я должен поцеловать ее до того, как она заговорит», – думаю я, но Джо меня опережает.

– Мы не должны больше видеться, – говорит она.

– Нет! – говорю я тоном упрямого ребенка.

– Фрэнк, – отвечает Джо.

– Ты не сказала «юбс», – с удивлением бормочу я. – Я чувствовал, что что‐то не так.

– Послушай меня, Фрэнк.

– Ты меня бросаешь, да?

– Как долго мы с тобой сможем скрывать наши отношения?

– Боже, ты действительно меня бросаешь.

Я изо всех сил давлю основаниями ладоней на глаза. Звук океанского прибоя становится оглушающим.

– Я не верю своим ушам, – говорю я. – Наши отцы поругались, и ты решила сдаться и уйти.

Я не знаю, какое у меня в сейчас выражение лица, но Джо выглядит немного испуганной. Может, она увидела на моем лице злобу и желание отомстить за предательство?

– Мы только что окончили школу, – говорю я. – Впереди три летних месяца. Если мы будем делать все осторожно, тщательно спланировав, рассчитав время, то у нас все получится.

Она прикасается ко мне, чтобы меня остановить.

– Ты бы сам себя со стороны послушал.

– Все может быть просто изумительно, – продолжаю я.

– Вот такая сложилась ситуация, – отвечает она, хватается за голову и встряхивает волосами; я уверен, что сейчас в них сверкнула зеленая полоса, хотя в темноте ничего не видел. – Родители вмешались в мою жизнь. И в твою тоже.

– Так не обращай на них внимания! – говорю я. – К черту всех! Будем сами по себе.

– От всего этого так просто не уйти.

– Мы можем делать все, что хотим, – отвечаю я. – А все остальные пусть катятся куда подальше.

– Ты действительно хочешь именно этого? – спрашивает Джо. – Собираешься просто послать всех к черту? А ты хоть понимаешь, что за этим последует? Это касается не только нас самих. Я не хочу, чтоб наши семьи враждовали. Я не хочу портить отношения с отцом. И для тебя я тоже этого не хочу.

Я смеюсь:

– Значит, ты считаешь, что оно того не стоит?

– Что чего не стоит?

Я смотрю на Джо:

– Любовь.

На ее лице появляется обиженное выражение.

– Я этого не говорила.

Я не отрываю от нее взгляда.

– Я этого не говорила, – повторяет она.

Хотя на самом деле именно это она и сказала.

– Я просто считаю, что нам надо думать о других, более важных вещах, – добавляет она.

– Нет ничего важнее любви, – говорю я и прижимаю руки к глазам с такой силой, что скоро перед глазами появляются черно-зеленые круги.

«Давай просто любить друг друга», – хочется мне сказать. А в ответ услышать: «Как скажешь, Фрэнк». И вернуть все, что между нами было, одним долгим поцелуем. Но Джо смотрит на волны, которые плещутся далеко внизу, и подбирает слова для меня.

– Перед твоим папой стоял выбор – жить недолго, но лучше или пройти химиотерапию и жить дольше, но хуже, – говорит она.

Я проглатываю подступивший к горлу комок.

– Мы не будем принимать химиотерапию, – продолжает Джо.

Я не очень понимаю, что она этим хочет сказать. Она что, сравнивает наши отношения с раком? Впрочем, все это не имеет никакого значения, я чувствую, что она меня бросает.

– Но я люблю тебя, – говорю я. – И ты любишь меня.

– И мы счастливая семья, – грустно добавляет она.

– Так давай, как раньше, любить друг друга, – пытаюсь убедить ее я.

– Фрэнк, я просто не могу, мы… – Джо, не договорив, закрывает ладонью рот. Она не знает, что еще сказать? Или не хочет больше ничего говорить?

– Я тебя люблю, – говорю я. – Ты любишь меня. Что может быть проще?

Она закрывает лицо ладонями, а я обнимаю ее, сначала одной рукой, а потом обеими. Но Джо уже стала для меня чужой. Между нами все теперь иначе. Словно костер затухает у меня на глазах, а я не знаю, что делать, когда затухает костер. Джо смотрит на океан.

– Смотри, океан светится, – говорит она.

Я смотрю на океан. Действительно, бьющие о берег волны светятся синим.

– Сейчас пиковое свечение.

– Мне всегда было интересно, почему волны светятся, – говорит Джо.

– Это динофлагелляты.

Она поворачивается в мою сторону и смотрит на меня из‐под упавших на глаза волос.

– Откуда ты все это знаешь?

– Не важно, – отвечаю я, чувствуя, как догорают последние угольки костра.

Но я не хочу, чтобы костер погас, и начинаю яростно топтаться на углях ногами, потому что мой внутренний идиот считает, что это лучший способ вернуть костер к жизни.

– Ты можешь начать ходить в походы, – говорю я, пытаясь притвориться веселым. – Мы бы с тобой встречались в Кресент-Коув…

– Я так не могу.

– Это идеальное место, потому что от твоего дома левую часть пляжа вообще не видно.

– А что бы Ханна сказала про твой план?

– У нас все совсем не так.

– Спокойной ночи, Фрэнк.

Она встает и уходит. Я даже не провожаю ее взглядом. Гораздо проще смотреть на океан. Там, внизу, светятся синим динофлагелляты, которые злятся на волны, швыряющие их о берег, а волны даже не обращают на это внимания.

Чертовы волны! Чертов океан! Я смотрю на океан и представляю себе, что Джо все еще сидит рядом со мной. Но ее там нет. Место, где она сидела, уже давно остыло, и трава там поднялась. Я достаю из рюкзака террариум в виде слезы и вешаю его на ветку. Ветер тут же начинает с ним играть. Мох с лишайником долго не протянут.

Наконец я встаю и выбираюсь из‐под кипарисов. Потом тайной тропинкой возвращаюсь на террасу вокруг дома Сонгов. Окно Джо закрыто, жалюзи опущены. Я не обращаю внимания на сенсоры, прохожу мимо, и зажигается свет. Чертов свет. Держась руками за настил площадки, я спускаюсь на расположенную ниже балку. На секунду я замираю в воздухе, пытаясь нащупать балку ногами, но потом ладони соскальзывают с настила. И я оказываюсь в воздухе. «Просто супер, – думаю я. – Я падаю».

Так думать, конечно, неправильно. Если я планирую научиться летать, то мне надо думать о чем‐то другом, о чем‐то, не связанном с падением. Тогда я не упаду на землю, я взмою ввысь.

Глава 34

Как скажешь

СООБЩЕНИЯ

ДЖО СОНГ

РЕДАКТИРОВАТЬ

УДАЛИТЬ ЧАТ

ВЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ХОТИТЕ УДАЛИТЬ ЧАТ?

ЧАТ УДАЛЕН

Доктор входит в палату, поворачивает монитор в мою сторону и показывает мне рентгеновский снимок моей лодыжки.

– Ничего не сломано, ничего не пострадало, – говорит она, – ну разве что твоя гордость, ха-ха!

– Ха-ха-ха! – смеюсь я.

– Шучу. Но шутки у меня так себе. В общем, у тебя просто растяжение. Все не так плохо, как кажется.

– Ничего не сломать, – с облегчением говорит мама и легонько ударяет меня по плечу. – Айгу, глупенький.

– В это время года среди определенной части молодого населения часто происходят подобные травмы, – говорит доктор.

– Он идти на вечеринку после выпускной в школа очень поздно, – объясняет мама. – Он даже не пить!

– Не забывай про ПЛОВ, – говорит доктор.

«Расистка!» – хочется мне крикнуть, хоть корейцы и называют это блюдо иначе. Но для нее, наверное, все азиаты на одно лицо.

– Покой. Лед. Обмотать, то есть наложить давящую повязку. И вытянуть – поднять вверх. Все вместе – ПЛОВ, – продолжает доктор.

– То есть не расистка, – говорю я вслух. – Упс!

– А он у вас обидчивый, – говорит доктор и оценивающе осматривает меня с головы до ног.

Неужели эта взрослая женщина флиртует со мной прямо на глазах у моей мамы?

– Спасибо, доктор, – отвечает мама, не обращая внимания на мое замечание. – Он поступить в Стэнфорд.

– О, ну вообще красавец, – говорит доктор.

* * *

Перед тем как принять душ, я надеваю на ногу пластиковый пакет. Я слишком ленивый, для того чтобы снимать и снова надевать лонгет. Потом я сплю до двух часов дня. Если бы захотел, то мог бы спать и до ужина. Вообще мог бы уйти в спячку до сентября и проснуться прямо перед началом учебного года. Потому что сейчас лето.

Лето.

– Вот вам и лето любви, – бормочу я в подушку.

Я ковыляю вниз по лестнице. Мне нужен Покой, поэтому я устраиваюсь рядом с папой. На моей лодыжке Лед, она Обмотана давящей повязкой и Вытянута вверх. У папы ноги тоже лежат на подушке. Я снимаю короткое видео для Snapstory. Это моя жалкая попытка вызвать сострадание и привлечь к себе внимание. Через несколько минут Кью пишет: «Сейчас приеду». Я замечаю, что видео посмотрела и Джо. Я захожу в ее профиль и немного листаю ее ленту – вверх и вниз. Судя по всему, вот так выглядит наше с ней общее будущее.

Возникли трудности – и Джо испугалась. Она решила поставить крест на нашей любви. Из этого я могу сделать философский вывод: любовь – это убеждение, разделяемое двумя партнерами. Как только один из партнеров перестает разделять это убеждение, тогда – бах! – второй падает плашмя, будто проиграл в перетягивании каната. Я роняю свое обезьянье зеркало на пол и снова засыпаю.

Динь-дон. Я просыпаюсь. Папы нет рядом. Я один.

– Фрэнки-младший, – говорит мама. – Кью приехал.

– Не вставай, – говорит Кью, бросает свой тяжелый рюкзак на пол и садится рядом с моей поднятой ногой. – Что ты отмочил? Все пальцы на месте?

– Ну ты что, не помнишь? Когда мы с тобой были на той сумасшедшей вечеринке в районе бывших складов, я поскользнулся в луже той дряни, – говорю я и делаю огромные глаза.

– А-а-а-а, у-у-у-у, точно, – отвечает Кью. – Крутая была вечеринка!

– Я проверять папочка, – говорит мама.

Мы ждем, пока она выйдет, а потом начинаем тихонько разговаривать.

– Я вчера ходил к Джо, – шепчу я и опускаю взгляд.

– Да ладно!

Я киваю.

– Но ведь… ты… она… – бормочет Кью.

– Между нами все кончено. Любовь прошла, завяли помидоры.

– Завяли помидоры?

– Типа того.

– Давай куплю тебе помидоров. Все, что хочешь, все привезу.

– Я Джо хочу, – говорю я и закрываю глаза непослушной рукой.

– Ох, чувак, иди сюда. Дай обниму, – отвечает Кью. – Сейчас папа Кью тебя обнимет, и все пройдет.

– Да я ничего вообще не хочу, – всхлипываю я. – Вокруг все полный отстой. Я хочу, чтобы все было как раньше. Я не хочу просто смотреть на Джо в Snapstory. Не хочу, чтобы ты уезжал за тысячу километров. Не хочу, чтобы папа…

– Э-э-э, – останавливает меня Кью. – Давай‐ка встряхнись, дай я тебя обниму.

Когда мы заканчиваем с обнимашками, у него вся футболка мокрая от моих слез.

– Извини, – говорю я.

Кью не без гордости смотрит на пятна слез на своей футболке.

– Не стоит извинений, – говорит он. – Ты счастливчик.

– Ага! – отвечаю я. – Счастливчик, как же! Ты только посмотри на меня.

– Ты любишь до слез, – заявляет Кью. – Меня это восхищает.

Я не могу удержаться от смеха, и Кью тоже начинает хохотать.

– Ты бы себя со стороны послушал, – говорю я ему.

– Да? Это ж ты сидишь в памперсе и думаешь об увядших помидорах.

Я улыбаюсь своему другу. Своему лучшему другу.

– Может, куда‐нибудь съездим? – спрашиваю я.

– С такой лодыжкой ты никуда не поедешь, – отвечает он. – Ты, кстати, должен еще рассказать, что произошло. И самое главное – у меня с собой есть подробный план последней битвы. Все готово к игре.

– Ты все‐таки его закончил! – восхищенно говорю я.

Он поправляет очки:

– Да, вчера вечером.

Из рюкзака он вытаскивает толстую тетрадь на пружине. Туда он записал новую кампанию для «Подземелий и драконов», она называется «Неуловимая месть Пикьюатлалтейака: возвращение Тотека». На обложке черепа, пентаграммы и все такое. Сложно превзойти полубогов и подмену драгоценностей из нашей прошлой кампании, и мне очень любопытно, что Кью придумал.

– Ты решил воскресить мага Тотека? – спрашиваю я. – Что, Пол тоже играет?

Кью кивает:

– Он должен был приехать сюда еще десять минут назад. Я специально для этого придурка воскресил Тотека.

Мы ждем Пола, но потом решаем, что время, которое нам отведено этим летом, ограничено, так что пора начинать игру. Я играю одновременно за своего паладина и за мага Пола, отвешивая за обоих комментарии на вымышленном среднеанглийском диалекте. Для всех окружающих мы с Кью самые настоящие лузеры, двое парней, которые начинают каникулы с «Подземелий и драконов». Но нам наплевать на то, что о нас думают. Уже через пару минут мы смеемся, строим планы, радуемся и стонем. Спасибо тебе, Кью.

– Вы есть дыня, – громко говорит мама.

Мы вздрагиваем от неожиданности. Мама вносит в комнату тарелку с медово-сладкими дольками.

Спасибо тебе, мама.

Мы играем несколько недель. Я выкладываю в соцсети фотки наших персонажей, сошедшихся в жестокой схватке. Фото моей лодыжки (уже просто в бинтах, без лонгета) я тоже выкладываю. Мама приносит дыню. Кью смотрит напряженно, он хозяин подземелья. Папа наконец‐то смог съесть кое‐что посерьезнее куска тоста. Из моих двух дюжин подписчиков несколько человек из сострадания ставят мне лайки. Но мне на это наплевать, я слишком занят, чтобы об этом думать. Потом три жуткие валькирии атаковали моего персонажа, когда он в одиночку разведывал какой‐то заброшенный замок. Времени на контратаку не было. Я умираю в полном одиночестве в безымянных руинах.

Я кладу свою фигурку на бок. Кью поднимает ее. Он импровизирует.

– Э-э-э, гхм… Узрите! Я единственная оставшаяся в живых защитница духов, обитающая в этом древнем замке, – нараспев тянет он. – И имя мое – Барбара Добрая и Справедливая. Да снизойдет на твою душу справедливость.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Я тебя воскрешаю, – отвечает он.

– Разве ты можешь это сделать?

– Я – хозяин подземелья, могу делать все, что хочу, – говорит Кью. – И я решил тебя оживить.

Он широко улыбается мне, и я улыбаюсь ему в ответ.

– Барбара, значит?

Кью складывается пополам от хохота.

– Барбара Добрая и Справедливая.

– Как скажешь, – отвечаю я.

Глава 35

Шампанское из Шампани

Ночь. Я лежу в кровати и думаю о Париже.

Сонги неожиданно на две недели уехали во Францию, посмотреть Париж и его окрестности, потому что: 1) они богатые; 2) так Джо будет от меня очень далеко. Наверное, это звучит эгоистично и немного безумно.

Я видел фотографии щурящейся от солнца Джо и ее младшего брата Бена на фоне всех обязательных достопримечательностей – Эйфелевой башни, базилики Сакре-Кёр и прочих. С гребаными кругами сыра и с гребаными багетами, торчащими из велосипедных корзинок. Джо выглядит чудесно, будь прокляты все эти фотофильтры. И немного потерянно. А еще покорно. Лайк, лайк, лайк, лайк – почему бы и нет? Я могу сделать вид, что это поцелуи, которые она не почувствует.

Как‐то ночью я выкладываю в соцсетях фото того клочка бумажки, который сумасшедший Чарльз подарил мне в Магазине несколько месяцев назад и который я до сих пор не выкинул. Я снимаю крупным планом голых мужчину с женщиной и Вагинальный Уроборос. Джо оставляет в комментариях маленькое синее сердечко. Думаю, это уже немало.

Идут дни. Как‐то раз у нас с Кью была еще одна захватывающая игровая кампания, мы просидели целый день. Буквально через пару минут после его ухода раздается звонок в дверь. В комнату пришаркивает сонный папа.

– Кто это? – удивленно спрашивает он.

– Может, Кью что‐то забыть, – предполагает мама.

Я окидываю взглядом комнату:

– Черт, он забыл свои кости.

Беру бархатный мешочек, в котором он хранит свои игральные кости из опалита. Это ручная работа, Кью за них семьдесят долларов отдал. Получается десятка за одну косточку. Кью обожает свои дурацкие опалиты. Я хватаю мешочек и передаю его маме.

– Какой тяжелый, – говорит она.

Но когда мама открывает входную дверь, я слышу корейский. Корейский? Папа выходит в прихожую. Разговор становится громче, теперь он звучит очень официально. Я тоже встаю, чтобы посмотреть, что там происходит. На это уходит пара секунд – нога еще побаливает, но когда я выхожу в нашу заставленную обувью прихожую, то вижу их.

Это Сонги.

– Ого! – вырывается у меня при виде папы Джо.

Его свитер небрежно наброшен на плечи. Мистер Сонг выглядит как американец, который только что вернулся из‐за границы и рад тому, что дома все по‐прежнему чисто по‐американски. Мама Джо и ее младший брат Бен жмутся друг к другу возле нашего маленького ковбоя с жеребцом. А вот и Джо. На ней поло с надписью Cheese Barrel Grille. Где, черт возьми, она раздобыла этот артефакт?

Я принимаюсь громко смеяться, но едва я это делаю, мне тут же хочется заплакать. В глубине моей невыносимо сентиментальной души я верю в то, что Джо надела это поло исключительно для меня, чтобы сказать: «Я всегда буду любить тебя». И знаете что? Да насрать! Буду считать, что она надела поло именно поэтому. Все, я так решил. А зачем иначе ей было надевать эту футболку?

– Привет, – говорю я ей.

– Привет, – отвечает она.

Ее папа пальцем подает ее маме знак, и она тут же послушно презентует моей маме большой красивый пакет.

– Мы решили кое‐что привезти вам из поездки, – объясняет папа Джо. – Так, по мелочи.

В пакете три шелковых платка, хрустальная брошь, банка дижонской горчицы из Дижона и бутылка шампанского из Шампани.

– Простите нас за то, что мы не приехали раньше. Мы совсем недавно узнали, что у вас происходит, – говорит мама Джо медленно и без ошибок. – Приносим наши глубочайшие извинения.

– Все о’кей, – отвечает папа. Он немного смущен тем, что встречает гостей в трениках, которые не снимал уже несколько недель, и в его дрожащих руках одноразовый бумажный стаканчик на тот случай, если будет тошнить. – Большой спасибо.

– Если вам что‐нибудь нужно, – говорит папа Джо, – все что угодно, – дайте знать.

Я не могу отвести взгляда от Джо, она периодически посматривает на меня. Видимо, это она во время поездки рассказала родителям о том, что мой папа заболел. Поза Джо и выражение ее лица – все ее тело как бы говорит: «Ситуация неловкая и странная».

– Фрэнк, – говорит мой папа, – ты отнести пакет наверх и положить это в шкаф мама.

Я протягиваю руку к пакету. Снова смотрю на Джо. Она оттянула назад один из пальцев так, что тот, кажется, вот-вот сломается. Я вижу, что она все еще меня любит и сейчас не знает, как себя вести. Я тоже не знаю, но немного по другим причинам.

– Спасибо за подарки, – бросаю я через плечо и поднимаюсь на второй этаж.

В спальне я захожу в мамину гардеробную, закрываю за собой дверь и вдыхаю в себя тьму, наблюдая за тем, как постепенно тускнеет полоска света под дверью.

Этим вечером, после того как все заснули, я вышел на задний двор посидеть в полном одиночестве. На мне футболка и шорты с логотипом Стэнфорда, все это прислала в подарок Ханна. Я выкладываю нечеткую фотографию луны с подписью «Спокойной ночи, лето на заднем дворе». Несколько человек, в том числе и Джо, ставят мне лайки.

Примерно час я сижу на улице, слушая шум проносящихся по шоссе машин, и думаю о том, каким меня теперь видят мои родители и родители Джо. Вот если бы мы с Джо родились в Корее… Мы были бы тогда настоящими корейцами. Принадлежали бы к одному племени. Но это вовсе не означает, что мы с ней были бы вместе, потому что в каждом племени есть другие подплемена и все их что‐то разделяет.

Разные часовые пояса, разный возраст… И разный уровень доходов. Городские и деревенские. Если на свете так много разных микроплемен, то что вообще это значит – быть корейцем? Что означают все эти навешанные на нас ярлыки? Мои мысли прерывает шорох, он доносится из кустов, которые растут в дальнем конце двора. Вскакиваю на ноги и включаю фонарик на телефоне. Я давно хотел сфотографировать енота или опоссума.

Этот опоссум просто огромный. И в его шерсти есть что‐то зеленое. Это не опоссум.

– Что за?.. – спрашиваю я.

– Ты часто это говоришь, когда мы с тобой вместе, – говорит Джо.

Она вываливается из кустов и разглаживает ладонями футболку.

– Но как?.. – спрашиваю я.

– За три дома от твоего ограждение шоссе разбито, а у вас в заборе дыра, – отвечает она. – Слушай, у меня всего пара минут. Моя машина стоит на обочине с включенной аварийкой.

– Ты с ума сошла.

– Я… я завтра уезжаю.

Черт! Действительно, в Карнеги учебный год начинается раньше, чем в Стэнфорде. Она идет ко мне так, словно у нее под ногами тонкий весенний лед.

– Я просто хотела извиниться, – говорит Джо.

Она делает еще один шаг. Я смотрю на нее. Он так прекрасна, что мне хочется схватить ее и закружить, но внутренний голос говорит мне «нет». Поэтому я молчу.

– Прости меня, – продолжает Джо.

Я стою не двигаясь, сложив руки на груди.

– Я бы хотела быть более смелой, – говорит Джо. Она делает шаг вперед, а потом шаг назад. – Я бы хотела быть такой смелой, как ты. Иногда я чувствую себя полной идиоткой. Мне уже восемнадцать. Я уже взрослая.

Она поднимает голову к небу и вздыхает. А потом снова переводит взгляд на меня.

– Но к черту все это, – продолжает она. – Я просто хотела извиниться. Мне ужасно, ужасно стыдно, и я очень хочу, чтобы ты меня простил. Я понимаю, что звучит это так себе, но я просто хотела сказать, что ты мой лучший друг и я не хочу тебя потерять.

Концовка последней фразы – «я не хочу тебя потерять» – оказывается смазанной, потому что я целую Джо. Проходит гораздо больше двух минут. Ее машину могут оттащить. Ну и пусть. Пусть делают все что угодно. Потому что насрать. Я не хочу всю свою жизнь винить во всем Джо. Я не собираюсь всю свою жизнь в полном одиночестве раздувать в темноте тлеющие угли сожаления.

– Я люблю тебя, юбс, – говорит Джо. – Я всегда буду тебя любить. Ты согласен с тем, что мы всегда будем любить друг друга вне зависимости от обстоятельств?

– Согласен.

– И я согласна.

– Объявляю вас мужем и женой, – говорю я. – Теперь можете… э-э-э… ехать в колледж. Увидимся на каникулах.

– Р-р-р! Опять твои дурацкие шуточки!

Джо приходится перекрикивать шум машин, несущихся по шоссе. Потом она дает мне пять. Так сильно она еще никогда не била.

– Я буду любить тебя всегда, Джо Сонг.

– Мне так хотелось, чтобы ты это сказал.

– Я не могу тебя не любить, Джо Сонг.

– Я это запомню.

– И я тоже, – отвечаю я.

Мне кажется, что шоссе пытается о чем‐то напомнить нам шумом машин. Я представляю себе, как удивленный коп осматривает пустую машину Джо.

– Твоя машина, – говорю я.

– Я помню.

– Давай уже! – кричу я, и она поворачивается к кустам.

Потом оглядывается через плечо – ее улыбка сверкает в темноте.

– Ведь нет ничего важнее, да?

Глава 36

Жизнь – это всего лишь сон

Две последние недели до отъезда в колледж проносятся, как кошки, спасающиеся от землетрясения. Мама с папой, почувствовав мое меланхоличное настроение, ходят вокруг меня на цыпочках и постоянно спрашивают, не нужно ли мне чего, и режут дыню за дыней.

Моя нога больше не болит. Я чувствую себя выше, будто восстановление прибавило мне несколько сантиметров роста. Никому не говоря, я ухожу на пробежки, возвращаюсь домой когда вздумается, сам готовлю себе. Я изучаю музыкальную тусовку в Пало-Альто и рядом с ним. Я уже вижу себя на местной сцене.

Я рассказываю про это маме с папой, они замечают, что мне это интересно, а я замечаю, что они «грустливые» (то есть грустные и счастливые одновременно). Мама с папой считали, что я уже вырос, но вот я опять меняюсь у них на глазах. Я теперь совсем другой. Кью тоже замечает, что я изменился. Мы заканчиваем кровавую и безжалостную кампанию «Возвращение Тотека» под моим далеко не самым мудрым руководством. Я не умею командовать. Я ничего не продумываю.

– Обалдеть, чувак! Я тебя обожаю! – кричит Кью.

Но ни Кью, ни мама с папой не знают о маленькой потайной комнатке в кунсткамере моего сердца и о том, что там спрятано.

Но вернемся к бесшабашно-кровавой кампании. К тому времени, когда Пол наконец доехал до нас, мы уже уничтожили верховного блейдлинга в замке Пикьюатлалтейака, разделили награбленную добычу и вернулись каждый в свои владения. Раньше после этого мы копили ресурсы, залечивали раны и готовились к следующей большой кампании. Но больше кампаний не будет. Кью просто закрывает тетрадь со своими записями, убирает картонные экраны, застегивает свой огромный рюкзак и с облегчением выдыхает.

Пол, посмотрев на свою фигурку Тотека, убирает ее в специальный мешочек.

– Ну вот и все, – говорит Пол потом. – Isang bagsak?

Мы хлопаем.

– Так во сколько вы завтра уезжаете? – спрашивает Кью.

Я смотрю на Олмо:

– Мистер Олмо, во сколько?

Мы с Полом вместе едем на север. Я высажу его в Санта-Круз, а потом поеду в Стэнфорд.

– Не знаю, – отвечает Пол. – В девять? В десять? Может, в одиннадцать? Или после обеда?

– В воскресенье машин будет немного, – говорю я. – Сбор первокурсников в понедельник. В любом случае успеем.

– Просто не верится, что это последний раз, когда мы… – От нахлынувших чувств Пол не в силах закончить предложение.

Мы втроем обнимаемся, чуть‐чуть не столкнувшись лбами. Потом Пол с Кью уходят. Буквально через несколько секунд после того, как они ушли, появляется мама.

– Они уже уйти?

– Да.

– О, – говорит она, поникнув. – Я хотеть говорить «до свидания».

– Ты их увидишь на День благодарения.

Она открывает рот, чтобы что‐то сказать, но передумывает. Я думаю о том же, о чем и она. «Но папы тогда с нами уже не будет».

– У тебя все в порядке? – спрашиваю я.

– Я о’кей.

– Мама, говори, в чем дело. Что такое? Что ты хотела сказать?

– Я о’кей, – повторяет она и делает вид, что страшно занята подготовкой к стирке.

Мы с Джо снова начинаем переписываться. Отправляем друг другу идиотские картинки, стикеры и анимашки. Она присылает фото своей комнаты в общежитии и снятый украдкой портрет соседки по комнате. Соседка выглядит как афроамериканский вариант Брит Минз, и это немного пугает.

Сначала Джо пишет часто, но потом сообщений становится все меньше и меньше. Это понятно – она исследует новый для нее мир. Было бы странно, если бы это было не так. Поэтому я не парюсь. В тот вечер на ужин мама готовит мою любимую еду – блинчики с морепродуктами и холодный суп нэнмен с лапшой. Мы с опаской наблюдаем за героическими попытками папы изобразить аппетит. Через некоторое время его рвет в одноразовый бумажный стаканчик.

– Прости, мамочка, – говорит папа.

– Айгу, – отвечает она, что значит: «Не переживай. Ты ни в чем не виноват».

Она дает ему стакан с водой. Папа отодвигает стакан в сторону.

– Принести два пива, пожалуйста, Фрэнки-умма, – просит он.

Папа сказал «пожалуйста»? Видимо, он что‐то задумал.

– Ты не пить, не надо, – протестует мама. – Ты болеть.

– Доктор сказать, я пить пиво сколько хотеть. Это не иметь значение, – отвечает папа.

Мама замолкает. Она видит его рядом со своим сыном, который утром уедет в колледж. Она понимает, что в следующий раз я, возможно, увижу его поздно ночью в больничной палате, примчавшись из Стэнфорда после телефонного звонка.

Мама приносит две бутылки пива. Она открывает их и уходит.

– По-моему, пиво гадкое, – говорю я. – Почему ты его пьешь?

– Это естественный продукт на основе вода и ячмень, – отвечает папа, и мы чокаемся.

Я не знаю, что сказать, и делаю глоток. Потом еще один. Ужасный вкус. Но компании лучше у меня еще не было.

– Так вот, – говорит папа. – Я тут читать, выучить новый слово.

Он хочет, чтобы я клюнул на наживку, и я это делаю.

– Что за слово, папа?

– Неогуманистический.

Загадочный какой‐то разговор.

– Папа, а что значит «неогуманистический»? – послушно спрашиваю я.

Папа делает глоток пива:

– Я кореец. Ты тоже кореец. Но еще ты американский подросток, на сто процентов. Ты – неогуманистический. Ты понимать, что такой «неогуманистический»?

– Вроде бы да, – отвечаю я, уставившись на свое пиво.

– Духовная суть – это так называемый ядро душа, как частица, как физический частица. Ты знать, что такой кварк? То же самый. Атом? То же самый, все один и то же.

– О’кей, пап, – отвечаю я.

А папа готовится к новому раунду мистической абракадабры. Я не возражаю. Сегодня последний вечер, который мы проведем вместе, поэтому я должен держаться.

– А вообще… – говорит папа. – А вообще… – Он замолкает.

– Что «вообще», пап?

– Я очень гордиться, – отвечает он. – Очень, очень гордиться. Я тебя любить, сын, о’кей?

Он кладет свою ладонь на мою. Его кожа стала тонкой. На запястье у него катетер. И его уже никогда не вынут. Я с трудом выдавливаю из себя слова, которые словно обледенели:

– Я тоже люблю тебя, папа.

У меня снова появляется знакомое странное чувство. Правда, на этот раз парю́ не я. И не папа. А вещи вокруг нас. Стулья и тостер, горшки и сковородки, тысячи безделушек с книжных полок – все это теперь парит в воздухе. Вещи складываются в причудливые созвездия, эфемерные и прекрасные.

– В общем, – говорит вдруг папа, и от звука его голоса все вещи возвращаются на места, – жизнь – это всего лишь сон.

Он убирает свою ладонь с моей под предлогом того, что ему надо стереть капли с «запотевшей» бутылки пива. Продолжительный физический контакт всегда давался папе трудно. Он не привык таким образом выражать свои чувства, но я не жалуюсь.

– Папа, перестань. Не будь таким мрачным.

– Я не мрачный, – отвечает он. – Жизнь – это всего лишь сон. Мой сон? Весь мой жизнь – прекрасный сон. Бог мне это давать. Я прекрасный жена иметь. Успех в Магазин иметь. Прекрасный сын в Стэнфорд учиться. Моя дочь, прекрасный женщина стать. Ты скажи Ханна, что у меня был лучший сон.

– Скажи ей об этом сам, – отвечаю я.

Он смеется. По-корейски это означает: «Мне очень стыдно за мое поведение».

– Пап, – настаиваю я, – скажи ей об этом сам. О’кей?

– О’кей, Фрэнк.

– Ты обязательно должен поговорить с Ханной. У нее для тебя есть очень важные новости. Ты меня понимаешь?

– О’кей, Фрэнк, о’кей.

Делаю глоток горько-кислого пива. Не понимаю, кому оно вообще нравится? Тем не менее я делаю еще глоток. А потом еще.

Спасибо тебе, пиво.

– Я идти спать, – объявляет папа. – Завтра важный день.

– Ага.

– Если я спать, когда ты уезжать, то ты разбудить меня перед уходом, о’кей?

– О’кей, пап.

– И об изучать музыку. Музыка денег не давать, – говорит папа. – Ты специализация бизнес. Так лучше.

Я внутренне смеюсь. Знаете почему? Потому что я поступлю так, как сам решил. Мне это нужно. Ведь и папа, в конце концов, сделал то, что сам захотел.

– О’кей, пап, – отвечаю я.

Глава 37

Вероятность пожара низкая

Перед тем как уехать с Полом из города, я должен заскочить домой к Кью. Ведь он же забыл у меня дома свой мешочек с игральным костями.

– Подожди меня здесь, – говорю я Полу и бросаюсь бежать по трехсоткилометровой дорожке, ведущей к дому.

Дверь мне открывает Кью. Он дома один.

– А куда все подевались? – спрашиваю я.

– Мама с папой и Эвон в Сан-Франциско, покупают все необходимое к началу учебного года, – отвечает он. – Кстати, сестра сказала, что тебе они могут пригодиться.

Он передает мне целую связку зарядок: зеленую, фиолетовую, оранжевую и остальные. Все зарядки аккуратно разложены по цветам, получается настоящая радуга.

– Спасибо, – говорю я. – А где все твои родственники?

– В парке развлечений, – отвечает Кью.

– О боже!

– Я сказал им, что у меня ленточный червь.

– Отличная отмаза, – говорю я и с одобрением легонько бью его кулаком в кулак. – Ты забыл свои офигенные кости.

Я протягиваю мешочек, и тут Кью целует меня в губы.

– Какого?.. – недоуменно начинаю я, но он тут же целует меня снова.

Странно, но его губы мягче, чем у Джо. Чувственнее. Он пахнет колой и чипсами Blazing Hot Nachitos.

Когда он чуть отстраняется, я вижу слезы в его глазах.

– Пожалуйста, никому не говори, – просит он.

«Какое лицо!» – думаю я. Я никогда не замечал, какие изящные у Кью черты, какие приятные линии. Я никогда не замечал его веснушки. Я вдруг понимаю, что красота его лица видна только тогда, когда долго на него смотришь. В это лицо кто‐нибудь когда‐нибудь обязательно влюбится. И я говорю об этом Кью.

– В один прекрасный день ты сделаешь счастливым какого‐нибудь мальчика.

– Я буду по тебе скучать, – отвечает Кью.

– И я тоже буду скучать, – говорю я.

* * *

Добравшись до сгоревших лесов, мы понимаем, что выехали за пределы цивилизации. Пламя гудело здесь миллион лет назад, еще тогда, когда я разбил сердце Брит.

– Ничего себе, как далеко зашел пожар! – удивляется Пол Олмо.

– Д-а-а-а, – тяну я.

Мы едем уже полтора часа, и я все еще не могу оправиться от шока.

Неожиданно у меня возникает желание выйти из машины.

– Слушай, мне надо отлить, – говорю я.

– Не торопись, – отвечает Пол. – Мы никуда не спешим.

– О’кей, – отвечаю я.

Он с грустной улыбкой начинает листать в телефоне наши фотографии. Когда я заканчиваю пи́сать и последняя капля падает на землю, меня оглушает тишина. Полная, безысходная тишина. Через некоторое время я понимаю, почему так тихо: листья сгорели, и лес теперь стоит безмолвный. Я замечаю новый знак (наверное, поставили взамен сгоревшего): «Низкая вероятность пожара».

И тем не менее есть что‐то в этом мертвом лесу, что‐то в его масштабах, в его форме, в его виде… Я чувствую это. Лес будто дышит. Это всего лишь мгновение в жизни колоссального организма. Деревья снова вырастут, и все позабудут о том, что когда‐то здесь бушевал пожар и пламя было таким высоким и горячим, что могло плавить дома.

Я стою на дороге, ведущей от моего дома. Это странное чувство. Я не должен быть здесь. Ведь дома лежит папа, держа в руке одноразовый бумажный стаканчик. Мама исполняет все его просьбы, а их с каждым днем становится все меньше и меньше. Он уже несколько дней не проверял на планшете камеры, установленные в Магазине. Это теперь не имеет значения. Многие решат, что было странно уезжать в такой момент.

Вскоре мне позвонят. Я выйду из лекционного зала, или попрошу друзей в комнате говорить тише, или замру во время тренировки. А потом помчусь домой, выжимая из машины все, чтобы сказать слова прощания. Сейчас мама с папой гордятся мной, гордятся тем, что я стою на этой дороге. Они сами отправили меня по ней. Так что я здесь не только ради себя, но и ради них. И я тоже горжусь.

«Мы о’кей, – сказал мне папа перед моим отъездом. – Хорошо тебе веселиться». Я достаю диктофон и нажимаю на кнопку «Запись». Ставлю его в изгиб толстой ветки. Гигабайты памяти стоят недорого, ее много, и устройство будет записывать еще долго, даже несмотря на то, что на нем уже есть плеск воды в озере Надежды, океанский прибой, ужин в «Старперцах», квартет samulnori и еще куча всего. Может быть, кто‐нибудь найдет мой диктофон и эти звуки его порадуют.

Я оставляю диктофон на дереве, возвращаюсь в мою верную Consta, и мы едем дальше на север.

Благодарение

После того как мы закончили

У меня только одно имя. Фрэнк.

Раньше я думал, что у меня два имени: Фрэнк, мое кавычки-английское-кавычки имя, и Сунг Мин, мое кавычки-корейское-кавычки имя. Но теперь я говорю, что я Фрэнк Сунг Мин. И у меня на это несколько причин.

Фрэнк + Ли звучит как странная шутка. Раньше я ненавидел это совпадение, но теперь оно мне даже нравится.

Когда у человека два имени, то кажется, что он пытается находиться одновременно в двух разных местах. Кому такое надо?

Никто, даже мама, не зовет меня Сунг Мином. И папа меня так никогда не называл.

Папа протянул еще два месяца. Потом раздался тот самый телефонный звонок. «Ты приезжать домой», – сказала мама. Когда я приехал, в комнате с папой была Ханна. Она дала ему потрогать свой живот. Папа взял Майлза за обе руки и сказал: «Ты лучший в мире папа для Санни». У Майлза и Ханны родится девочка, они решили назвать ее Санни Лейн (девять букв).

Я жил в своей комнате. Ханна с Майлзом жили в ее комнате. Мама жила в комнате с папой. Мы провели вместе три дня: вместе просыпались, вместе готовили еду, вместе смотрели телевизор. Вместе скучали. Вместе наслаждались jeong. Мама пыталась предугадывать все желания Майлза и исполнять их в двойном объеме, и это означало: «Я очень стыжусь того, как мы с тобой обошлись. Нашей глупости я никогда не забуду».

В День благодарения мы ели самую простую корейскую еду навынос – жаренную по‐корейски курицу, белый рис и маринованный редис. Папе даже удалось немного поесть и удержать съеденное в себе. Было весело, но у радости был привкус горечи. Я вдруг почему‐то снова почувствовал себя маленьким.

А потом пришло время прощаться с папой. В день похорон все собрались на зеленом холме – упэшники и лимбийцы, Кью и его офигенно красивая сестра Эвон, Брит и даже Ву. Все были в черном, все не знали, куда спрятать взгляд. Все старались не пялиться на меня, маму и Ханну. Служба была на корейском, а папа Джо переводил все на прекрасный английский.

Там была и Джо. Когда она меня обняла, я почувствовал, что она незаметно поцеловала меня в шею.

– Хорошо выглядишь, – сказала Джо.

– Ты тоже, – ответил я и расплакался.

Она меня обнимала. Не знаю, почему я так долго плакал. То есть не могу объяснить словами почему. Тогда я чувствовал лишь, что в моем мозгу взрывается миллион мельчайших темных звезд. Когда я открыл глаза, на зеленом склоне, кроме нас с Джо, никого не было. Все уехали на поминки.

Мы сидели вместе в странной комнате и ели странную еду. Это была фантомная вечеринка во сне. Никто не изменился, никто ни с кем не сошелся и не разошелся, все выглядели точно так же, как и раньше, но я чувствовал, что все мы стали другими. В какой‐то момент темы для разговоров закончились, и мы просто смотрели на папину фотографию в черной рамке, освещенную танцующим пламенем свечей.

Ханна первой решилась попрощаться. Глядя на нее, все тоже стали обниматься. Кью подошел ко мне последним и как‐то неловко, вроде по‐братански, меня обнял. Я прекрасно понимал, почему он обнял меня именно так – вокруг была куча народу. Но к черту братанские объятия – я обнял его крепко, изо всех сил, чтобы он понял, что я его люблю.

И я остался один.

– Прощай, папа, – сказал я и почувствовал, что в мою ладонь легла чья‐то рука.

– Он сейчас может делать все что пожелает, – сказала Джо.

– Может, откроет в загробном мире магазин, – пошутил я.

Мы посмеялись. Потом Джо бросила на меня взгляд, который я узнал. Так она смотрела на меня, когда пробралась к нам на задний двор, чтобы поцеловать меня на прощание. И теперь в зале прощания она стояла и смотрела то на мои глаза, то на мои губы. Она ждала. Но в том‐то и штука с последними поцелуями – они последние. И у нас с Джо уже был последний поцелуй. Все.

Я сжимаю ее ладонь, чтобы она все это почувствовала.

– Был очень рад тебя видеть, – говорю я.

– Ну тогда, наверное, увидимся на Рождество? – спросила она.

– Тогда увидимся на Рождество, – ответил я.

* * *

Прошло три дня, и я собираюсь обратно на север. Мама настояла. Ханна и Майлз останутся еще на несколько дней якобы для того, чтобы мама купила им целую тонну детской одежды.

– Я не позволю ей покупать только розовое, – говорит Ханна. – Да ладно тебе, – отвечаю я.

– Но она же будет покупать то, что нравится ей, верно?

– И ты не будешь ей мешать, – говорю я. – И насладишься каждой минутой.

Она обнимает меня так долго, как никогда еще в жизни не обнимала. Это значит: «Ты прав». И вот я снова в пути. Рядом со мной на переднем сиденье Пол Олмо, сзади – Эвон Ли. Мы едем и едем. Мы передаем друг другу телефон и по очереди включаем музыку. Мы проезжаем через выгоревший лес, и когда я замечаю знак «Угроза пожара», то сбавляю скорость и высовываюсь из окна, чтобы посмотреть, на месте ли мой диктофон. Но его там уже нет.

Я так рад этому, что начинаю плакать. Я благодарен судьбе за то, что кто‐то другой сейчас его слушает. Я благодарен за все: за эту дорогу, за то, что лес снова оживет, и за жизнь, которая нас ждет впереди.

Пола Олмо я высаживаю в Санта-Круз. И в машине остаемся только мы с Эвон.

– Твоя очередь диджеить, – бормочу я и не глядя протягиваю ей телефон.

– Мой брат сказал тебе, что он… это?.. – спрашивает Эвон.

Я смотрю на нее. Она смотрит на меня поверх моего телефона.

– Да, – говорю я. – Сказал.

Эвон кивает:

– Хорошо. Он говорил, что хочет это сделать.

– А ты давно знаешь?

– С марта.

– Ого!

– Он долго собирался с духом, – говорит Эвон.

Мы проезжаем еще где‐то восемь километров, мимо проносятся бурые холмы и нефтеперерабатывающие заводы. Я еще несколько раз бросаю взгляд на Эвон. Она ничего не знает о том поцелуе.

– А папе с мамой он уже рассказал?

Она отрицательно качает головой:

– Да он мне‐то с трудом решился рассказать, так что о родителях пока не может быть и речи.

– И ты все это время хранишь его секрет.

Эвон пожимает плечами, что означает «конечно».

– Ты за эти три секунды стала самой лучшей в мире младшей сестрой, – говорю я ей.

Божественная Эвон Ли улыбается одной из своих лучших улыбок.

Мы доезжаем до Стэнфорда, и я высаживаю Эвон около ее общежития. Потом доезжаю до своего, паркуюсь и выхожу размять ноги. Я не знаю, чем заняться, поэтому решаю просто прогуляться по кампусу. Перехожу через парковку, за ней открывается уходящее вниз поле, по полю змеей вьется каменная стена. Судя по всему, этот известный арт-объект напоминает об извилистом пути перемен и несгибаемой силе постоянства.

Спустившись по склону, я иду вдоль стены. Моя рука скользит по ее скругленному верхнему краю, и я повторяю все ее изгибы – влево, вправо, влево, вправо, влево, вправо, влево, вправо. Потом стена кончается, и я просто продолжаю идти.

Благодарность

Спасибо, мама. Я тебя люблю.

Спасибо, старший брат. Тебя я тоже люблю.

Спасибо, Джен Лойя, за потраченное на меня время, за искренность и заботу. Спасибо всей твоей команде.

Спасибо, Джен Клонски, ты мой любимый человек в издательстве Penguin. Мне несказанно повезло, потому что в меня поверил такой умный и бесстрашный человек.

Также спасибо:

Шанте Ньюлин и ее упорной PR-команде – Элиз Маршалл и Марисе Рассел;

Эмили Ромеро и ее вдохновляющей маркетинговой команде – Эрин Бергер, Кристине Коланджело, Алексу Гарберу и Фелисити Валленс;

Фелисии Фразиер и ее неутомимой команде продавцов;

Лорел Робинсон, Терезе Евангелисте, Кейтлин Тьютероу и Келли Херст – спасибо отправляется на другой берег большой лужи.

Более добрых, терпеливых и трудолюбивых людей и представить себе нельзя! Вы просто ниндзя издательского мира.

Благодарю также людей, которые мне стали как семья. Джош Бэнк, Сара Шандлер, Джоэль Хобейка, а также Лез Моргенштейн и Элиса Даттон с западного побережья – все вы верили в меня даже тогда, когда все было не слишком радужно. От этого у меня на глаза наворачиваются слезы.

Огромное спасибо Юн Бай и Гемме Баек, которые исправляли мой корявый корейский. Благодарю вас за помощь с переводом.

Снимаю шляпу перед Оуэном Гилдерсливом за обложку. О такой мечтают все авторы.

Спасибо Джиллиан Вандалл за то, что она Джиллиан Вандалл.

Я ничего бы не смог добиться без своей жены, Николы Юн. Ты – моя любовь, мой друг, самый лучший и самый странный. Ты мой надежный соавтор и строгий бизнес-руководитель. Я и сейчас с трудом верю в то, что нам посчастливилось вместе совершить это творческое путешествие. Рука об руку. Шаг за шагом. Иногда утром я просыпаюсь и думаю: «Мы женаты, и мы оба – писатели!»

Спасибо вам, Натан Черносек, Венди Вундер, Грег Розенблюм, Анна Кери, Адам Сильвера, Сабаа Тахир, Рэнсом Риггс, Тахере Мафи, Мэри Лу и Примо Галланоса, за поддержку. Только писатель поймет писателя.

Спасибо вам, Эндрю Додж, Мишель Хлубинка, Сью Джунг, Кристина Ма, Джей Чэд Иванс, и всем остальным членам моей команды упэшников.

Привет, Пенни! Уверен, что в один прекрасный день и тебе придется писать благодарность.

Еще спасибо Билли Ламбуфонде.

И наконец, спасибо тебе, папа. Думаю, ни одному из нас не под силу осознать, сколькому я у тебя научился. Я знаю, что ты только подержал в руках эту книгу, да и то недолго, потому что был уставшим, но я знаю, что ты прочел ее, только не глазами, а сердцем. Теперь ты официально можешь хвастаться мной перед твоими новыми таинственными друзьями. Мне тебя очень не хватает.

Примечания

1

Магазин «Праздник сегодня» (исп.).

2

Fly (англ.) – «муха» и «летать».

3

Так звучит на английском название магазина, принадлежащего родителям Фрэнка.

4

От слова «лимб» – в Средние века католики-богословы использовали его для обозначения места, где пребывают души, не попавшие ни в ад, ни в рай, ни в чистилище.

5

Ella Chang.

6

Andrew Kim.

7

ROYGBIV – акроним в английском языке, используется для запоминания основных цветов видимого спектра светового излучения. Состоит из начальных букв следующих цветов: red (красный), orange (оранжевый), yellow (желтый), green (зеленый), blue (голубой), indigo (индиго), violet (фиолетовый).

8

Имя героя звучит как название популярной американской хардкор-рэп-группы Wu-Tang Clan. Все участники группы – афроамериканцы.

9

Отсылка к фразе «Что происходит в Вегасе – остается в Вегасе».

10

Физик Энрико Ферми подверг сомнению возможность существования внеземных цивилизаций.

11

Военные бордели, функционировавшие в 1932–1945 годах на оккупированных японцами территориях Восточной и Юго-Восточной Азии. Женщины в борделях были в сексуальном рабстве.

12

Генерал армии Макартур командовал американскими войсками во время войны в Корее.

13

Мягкий (англ. soft).

14

На волю (исп.).

15

Избалованная (исп.).

16

Как ее зовут? (исп.)

17

Поздравляю (исп.).

18

Здесь и далее Джон Донн в переводе Г. М. Кружкова.

19

Nevertheless, she persisted.

20

Не знал, что такое бывает. Облака ушли, наступил новый день… (англ.)

21

Ты прекрасна такой, какая ты есть. Малышка, ты же знаешь: ты сияешь, как звезда (англ.).

22

«Дюжина» (англ. Dozens) – игра, распространенная в афроамериканских кварталах: два участника по очереди вербально оскорбляют друг друга, поощряемые толпой. Побеждает тот, чье оскорбление изощреннее.

23

Парик для интимных частей тела, используется актерами в откровенных сценах.

24

Понимаешь (ит.).

25

Игра слов. Фрэнк Ли (англ. Frank Li) – имя героя, фрэнкли (англ. frankly) – «честно говоря».

26

Игра слов. Брит Минз (англ. Brit Means) – имя героини, бритминз (англ. Brit means) – «Брит имеет в виду», бинз (англ. beans) – «фасолька».

27

Заварной крем (фр.).

28

Британский поэт и государственный деятель XVI века.

29

Игра слов. В английском «Спасибо, Кью» (Thanks, Q) звучит почти так же, как «Спасибо тебе» (Thank you).

30

Свадебная традиция афроамериканцев. Жених и невеста должны перепрыгнуть через метлу. Появилась во времена рабства, когда рабам было запрещено вступать в брак, и служила заменой официальной свадебной церемонии.

31

Dong (англ.) – «пенис».

32

Три пива, пожалуйста! (Исп.)

33

Жеод – геологическое образование, замкнутая полость в осадочных или некоторых вулканических породах.

34

Шекспир У. Гамлет. Перевод М. Лозинского.

35

Игра. Когда двое случайно говорят одно и то же одновременно, надо сказать «Джинкс!». Кто скажет первым, тот выиграл. Второго же будут преследовать неудачи.

36

Перевод Д. Козловой.

37

Мне плохо без моей маленькой китаянки (англ.).

Content

Дэвид Юн
Весь мир Фрэнка

Перед тем как мы начнем

Осень последнего года средней школы, начальный период жизни человека

Глава 1 Озеро надежды

Глава 2 Это была метафора

Глава 3 Еще лучше

Глава 4 Хуже некуда

Глава 5 Столкновение пластов реальности

Глава 6 Почти всё

Глава 7 Планета Фрэнк

Глава 8 Я делаю Джо предложение

Глава 9 Полный контроль над разумом

Фрэнк Ли влюбился

Глава 10 Старая новая любовь

Глава 11 Подмена драгоценностей

Глава 12 Блестящая идея

Глава 13 Спасибо, Булит

Глава 14 Убедить самого себя

Глава 15 Одиночество вдвоем

Встряхни мир, переверни его и посмотри, что вышло

Глава 16 В режиме «Поживем – увидим»

Глава 17 Все совсем по‐другому

Глава 18 Белая ворона

Глава 19 О’кей, интернет, кто такие…

Глава 20 Родился – и попал

Глава 21 Ярко-зеленая туманность

Глава 22 Пожар

Глава 23 Вы есть дыня

Глава 24 Старая добрая школа

Глава 25 Громкий пук

Глава 26 Плохая шутка

Глава 27 Мы о’кей

Ты идти свой путь

Глава 28 Ирония судьбы

Глава 29 Толстые и тонкие

Глава 30 Страна под названием Ханна Ли

Глава 31 Ооблек

Глава 32 Альфа и омега

Глава 33 Чертов свет

Глава 34 Как скажешь

Глава 35 Шампанское из Шампани

Глава 36 Жизнь – это всего лишь сон

Глава 37 Вероятность пожара низкая

Благодарение

После того как мы закончили

Благодарность

Примечания